Юрий Гаврюченков

Кладоискатель и сокровище ас-Сабаха

Часть 1

ПОЖИРАТЕЛИ ГАШИША

1

Когда находишь сокровище, мысли возникают самые не соответствующие моменту.

«Археология — скотское дело, — думал я, глядя на согбенные тела в раскопе. — Всякий тяжелый труд оскотинивает, а землекопство — одна из самых тяжких работ. Тягостный же труд без перспективы и отдачи оскотинивает втройне. Поэтому археологи в неудачный сезон — это те еще скоты».

Благодаря удивительному стечению обстоятельств я занимался археологией как истинно белый джентльмен, впервые предоставив каторжный труд низшему сословию.

— Навалились, навалились, мужики!

— Э-ах...

— Пошла-пошла!

— Давай налегай!

Мужики навалились, налегли на ломы. Плита сдвинулась с належанного за многие века места и поползла, открывая проход в могильник. Я наблюдал за работой, устроившись на брезентовом раскладном стуле и подправляя фонарь так, чтобы свет падал в раскоп, а не на спины трудящихся. Мужики копошились в яме, отбрасывая длинные двойные тени. Вторым фонарем заведовал охранник Женя, прилежно светя прямо в разинутую пасть древней могилы. Другой охранник, Валера, прогуливался неподалеку, держа наготове автомат. Землекопы, которых мы набрали по дороге сюда, потрудились в общем-то неплохо, подгоняемые зуботычинами Жени и Валеры. Их число сокращалось день ото дня. Еще вчера рабочих было восемь, но один умер от солнечного удара. Солнце ударило его ночью при попытке к бегству. Хорошо, что Валера спал вполглаза и сумел взять точный прицел... Так что мужики работали за страх, довольствуясь трехразовой кормежкой и чифиром, без которого на этой жаре немудрено было отбросить копыта.

Мы проводили самостоятельные археологические раскопки в районе Газли и восхищались тонким интуитивным нюхом Петровича, безошибочно наметившего на старом кладбище именно эту богатую могилу, огороженную жалкими остатками заборчика-мазара. Неподалеку находилось занесенное песком городище XIII века. Когда-то здесь жили люди...

С Петровичем, вернее, с Афанасьевым Василием Петровичем я познакомился на зоне в «Металлострое». Туда я угорел за надругательство над могилой. Больше ничего мне пришить не смогли, несмотря крайне пристрастное отношение к моей особе следователя УБЭП[1] Ласточкина. Да и эту статью смогли доказать лишь из-за моего подельника Леши Есикова, который сам глупо попался, да еще и меня сдал, поспешив воспользоваться великодушно предложенным операми шансом накропать явку с повинной. Леша им был не нужен, охотились-то за мной. Поэтому подельничек отделался годом условно, а я получил три — больше по 244-й статье не дают. Суд отнесся ко мне без снисхождения. Все три года я провел за забором. Совесть не позволяла прогибаться перед ментами за УДО[2]. В «Металлке» я и познакомился с Афанасьевым. На воле бы мы вряд ли сошлись — круг общения не тот. Василий Петрович занимался черной археологией с серьезными людьми, на уровне Академии наук, я был ему не чета, и свести нас могла только зона. Статья у меня была экзотическая, и Петрович сразу все понял. Действительно, зачем человеку с высшим образованием осквернять могилу, если только он не фашист, забредший на еврейское кладбище, или полный извращенец? Но на фашиста я похож не был, на извращенца — тем более. Мы быстро нашли общий язык. С Афанасьевым меня роднили универ, исторический факультет которого мы оба заканчивали, правда, с разницей в двадцать лет, профессия и схожие взгляды на мир. Петровича тоже запер УБЭП, подведя под 164-ю статью о хищении предметов, имеющих особую историческую ценность. Мы были в одном отряде и жили в одной секции. Он тянул шестерик с 1997 года, так что и освобождаться пришлось почти одновременно. Афанасьев вышел на пару месяцев раньше, чем я.

Зона связывает крепко, порой на всю жизнь. Освобождаясь, Петрович оставил мне телефон. По нему я и позвонил, став вольным человеком. Трубку сняла жена Афанасьева. Моему звонку она не удивилась и позвала супруга. За те два месяца, что я досиживал в казенном доме, Петрович успел посетить древний город Москву и, не поладив с местными копателями, готовился к экспедиции в Узбекистан. Он и втянул меня в эту авантюру.

В путь-дорогу собрались быстро. Я только и успел купить себе квартиру (уж спрятать от ментов деньги и ценности любой кладоискатель сумеет!), как рог протрубил, и мы двинулись в солнечные края. С нами поехали двое быковатых громил, оказавшихся в общении полными дебилами, — Женя и Валера, которых Петрович знал еще с «Крестов».

Поначалу я сомневался, что в мусульманской стране нам позволят раскапывать старое кладбище. В Азии отношение к предкам, не важно к чьим, я слышал, весьма трепетное. Однако авантюризм прожженного гробокопателя Афанасьева на порядок превосходил мой скромный мародерский опыт. Петрович давно все продумал, и теперь мы действовали по разработанному еще на зоне плану, не отклоняясь от него ни на йоту.

В Бухаре, не отходя далеко от вокзала, набрали землекопов. Черни из числа туземцев и полукровок, одичавших от нищеты и безработицы, там обитало огромное количество. Сколотили бригаду из десяти человек «дом строить большому начальнику». Здесь мне было чему удивиться и поучиться. Обычно я вставал на лопату сам. Чужой рабочей силой довелось распоряжаться впервые, тем более столь жестоко и категорично. Но это Азия, здесь к человеческой жизни относятся грубее и проще, чем к этому привыкли в Европе или даже в нашей расхлябанной, но цивилизованной России.

В городе приготовления прошли мирно. Закупили на всю братию продуктов и наняли «КамАЗ». Афанасьев готовился к экспедиции серьезно: в багаже, кроме палаток и походной мебели, имелась пара АКМС — для охраны. Охранять требовалось рабочих, чтобы не разбежались, а также нас самих, если наедет местная братва. Оружие пришлось испытать вскоре по прибытии на место. Узнав, что вкалывать придется долго, тяжело и бесплатно, мужики заартачились, а один и вовсе решил проявить характер, тут не помогли ни кулаки, ни приклады. Кормить лентяя мы не стали, отпускать тоже. Пришлось Валере его расстрелять в назидание остальным. Дал очередь, мужик упал. Петрович цинично приказал считать это смертью от солнечного удара. Меня, еще не fкклиматизировавшегося и вялого от жары, сцена казни оставила безучастным. «Помер Максим, и черт с ним». Однако рабочие испугались. Той же ночью один сдуру попытался бежать, но Валера спал чутко, и таким образом бригада сократилась до восьми человек. Трупы зарыли в песок рядом с лагерем. На следующий вечер, после захода солнца, мы приступили к раскопкам. Архивные изыскания Петровича, основанные на энциклопедическом знании предмета и великолепном научном чутье, дали результат.

Когда-то давным-давно правила в этих краях могущественная династия саманидов. С 875-го по 999 год, если быть точным. За тысячу лет произошло многое, и захоронения шейхов, о которых узнал Петрович, могли быть разграблены задолго до нас, но все же надежда оставалась. Мы работали по ночам, когда воздух и песок остывали. Каждый делал свое дело: Афанасьев руководил, я помогал, так сказать, в тактическом плане — на самом раскопе, а Валера с Женей стерегли бомжей, буквально не смыкая глаз и отдыхая по очереди. По их поводу меня постоянно терзало сомнение: будут ли они столь же добросовестными, когда увидят золото? С Афанасьевым этот вопрос мы не обсуждали, но я видел, что он и сам побаивается быков. На всякий случай я держал при себе ТТ, а Петрович не расставался с испанской «Астрой». Кто знает, что у этих отморозков на уме? Они ведь полные психопаты, нервные и опасные, как старый порох! И короткий, в две пули, «солнечный удар», скосивший на вчерашней дневке еще одного беглеца, наглядно это доказывал. Зря он решил удрать, не увидев самого интересного, потому что сегодня ночью мы раскопали могильник.

— И еще раз!

— Навались!

— Осторожно! — Я спрыгнул на дно траншеи. Плиту отодвинули настолько, что в могилу мог пролезть человек. На месте удаленной плиты зиял черный провал, он казался бездонным.

— Жека, подай фонарь!

Еще никогда такой яркий свет не осквернял праха саманидов. В белом конусе плавала густая пыль. Погребение малость присыпало песочком, но в нем что-то поблескивало. Да, черт возьми, я знал, что там поблескивало! Я ждал его, чуял запах золота под толщей земли. Мы с Афанасьевым чуяли его задолго до того, как разрыли захоронение, а сам Петрович, наверное, обонял его еще в архиве, где вынюхивал по старым экспедиционным отчетам место будущих раскопок.

— Значит, так: плиту убрать, в могильник ни ногой — там трупные яды остались! Без масок передохнете, как археологи в египетских пирамидах! — нагнав жути, я поспешил к палатке.

Золото здесь было, я это чувствовал, и беспокоился за его сохранность. Мудрый Афанасьев предусмотрительно пугал наших дебилов историями о гробокопателях, присоединившихся к усопшим, чей прах они хотели потревожить. Всю дорогу он рассказывал быкам об отравлении путресцином и кадаверином, образующимися при разложении тканей человеческого тела. Эти токсины могут сохраняться столетиями, а потому соваться в непроветренный склеп без средств защиты — чистое самоубийство. Участь экспедиции лорда Карнарвона, потревожившего прах фараонов, должна была надавить на мозги тупых и невежественных, а потому суеверных «торпед».

— Шабаш, нах! — скомандовал рабочим Валера за моей спиной. — Закуривайте-ка, бичи.

— А кто не курит — чи-чи-чи, — глумливо закончил Женя.

Я раздернул клапан четырехместной командирской палатки, где жили мы с Петровичем. Афанасьев сидел за походным столиком и строчил в толстой тетради. Вероятно, писал очередную монографию. У него уже было несколько работ, посвященных истории арабских халифатов, каким-то малоизученным закавыкам крестовых походов и периоду правления Салах ад-Дина, последняя даже была в моей библиотеке. Очень тягомотное чтиво для узких специалистов, вроде супруги Петровича, увлеченной медиевистикой. Для больших тиражей научно-популярных книг гладко излагать свои мысли Петрович не умел, а потому печатал монографии либо в типографии Академии наук по 300 экземпляров, либо за свой счет, и собственноручно распространял по библиотекам и среди коллег. Не исключено, что теперь создавалась еще одна, о саманидах.

— Закончили, — выдохнул я, дрожа от нетерпения. — Петрович, похоже, там что-то есть...

Афанасьев обратил ко мне лицо, изрезанное глубокими морщинами на выдубленной непогодой коже, красной от постоянного пребывания на открытом воздухе. С таким лицом, носящим неистребимое арестантское клеймо, налагаемое неволей, и грубыми от извечного общения с лопатой руками он смахивал на пожилого рабочего, но никак не на кабинетного книжного червя, которым мог представляться по научным трудам и каким должен был стать к защите докторской диссертации. Но стал он археологом-авантюристом, реликтовым представителем ученых энтузиастов первой половины девятнадцатого века, когда профессорам древней истории приходилось месяцами жить в палатке, днем копать, а ночью отстреливаться от диких туземцев. Недавно ему исполнилось сорок девять, но волосы совсем побелели — то ли выгорели на солнце, то ли поседели от переживаний. Работа такая.

— Отлично, — он встал и положил в карман пистолет. — Пойдем глянем, что у нас там.

Я схватил рюкзак с инструментом, и мы пошагали к раскопу. Мужики отодвинули плиту и теперь покуривали на краю траншеи, обмениваясь короткими репликами. Валера с Женей осветили фонарями склеп и высматривали таящиеся в нем сокровища.

— Отлично, — повторил Афанасьев, также заглянув вниз. Он посмотрел на часы. — Пять сорок две. До восьми время есть.

За два с половиной часа, пока солнце не прогреет воздух до уровня приличной сауны, мы могли нормально работать. Чтобы поддержать легенду о трупных ядах и не набраться пыли, надели респираторы, перчатки и чулки из комплекта химической защиты. Под уважительными взглядами «торпед» и рабочих мы спустились в могильник и стали просеивать прах, выбирая из него твердые частицы, почти всегда оказывающиеся золотыми. Захоронение было довольно примитивным, однокамерным. Останки, скорченный костяк, а вокруг — довольно богатые украшения: кольцо, бляшки, нагрудная пластина, поясные накладки, серебряная рукоять плети и две уздечные пронизки — все как полагается знатному воину. На груди — следы пергаментного свитка, вероятно Коран, в изножье — серебряный сосуд. В изголовье Афанасьев нашел ларец.

— В мешок, — скомандовал он. — Потом разберемся.

Поначалу я кожей чувствовал, как нас пожирают взглядом охранники, но потом увлекся, и мир сузился до размеров раскопа. Мы вылизывали могилу до половины восьмого. Уже рассвело и фонари были потушены. Наконец, Петрович поднялся с колен, обвел периметр цепким и порядком отрешенным, будто в себя смотрел, взглядом и вздохнул:

— Больше здесь искать нечего. Пойдем считать черепки.

Черепков у нас, конечно, не было, но малопри ятные воспоминания о камеральной обработке кусочков обожженной глины остаются на всю жизнь. Не знаю, когда последний раз Афанасьев видел таз с фрагментами гончарной керамики, лично я — на пятом курсе универа. За время учебы я наковырялся с ними до тошноты и больше такой возни не хотел. Поэтому и стал копать исключительно для себя, а не для науки. Мышиная карьера музейного работника с ростом от младшего научного сотрудника до старшего перестала меня прельщать уже в десятом классе, а практика на истфаке выработала к ней резко отрицательное отношение.

В палатке мы содрали химзащиту и разложили на столе найденные сокровища. Охранники согнали мужиков к их тенту и стали готовить завтрак. Часам к десяти должен был подъехать «КамАЗ», привезти воду. Словом, начиналась дневка.

— Итак, что у нас тут? — деловито произнес Петрович, очистив от пыли массивный ларец.

Он поднял крышку. В палатке тягуче и приторно запахло восточными благовониями. Мы вдохнули древний воздух и с пониманием переглянулись. В ларце лежали золотой перстень, наручный браслет, также из золота, с мелкими рубинами, и кривой кинжал в почерневших серебряных ножнах, с серебряной рукоятью, инкрустированной золотой нитью. В перстне находился большой, плоский, чистейшей воды изумруд. Осмотрев другие находки, мы пришли к выводу, что вещи из ларца были старше других украшений, которые Афанасьев датировал по орнаменту тринадцатым веком.

— Определенно, не саманиды, — заявил Петрович, изучая внутреннюю поверхность браслета. — Да неужели? — пробормотал он. — Шейх аль-джа-баль... Или шейх уль-джабали... огласовок нет... Будем считать шейх аль-джабаль. Тут идафа... Значит, горы, наверное. Совсем забыл арабский. — Он впился взглядом в перстень, затем протянул мне оба предмета. — Посмотри.

Я посмотрел. Изнутри браслет покрывала арабская вязь.

— Там написано «шейх аль-джабаль», — перевел Афанасьев, — Старец Горы. Ты знаешь, кого так называли?

Я мотнул головой. Невозможно было тягаться познаниями со специалистом по арабскому миру, который был в курсе разных титулов всех мелких князей, населявших Среднюю Азию.

— Старцем Горы называли Хасана ас-Сабаха за то, что он не вылезал из горной крепости Аламут, — наставительно пояснил Петрович.

Когда до меня дошло, что я держу в руках, во рту пересохло. Кажется, мы совершили важное открытие и стали обладателями бесценных реликвий.

Многие коллекционеры готовы за них платить столько, что и представить тяжело. Я затруднялся назвать сумму, догадывался лишь, насколько она будет высока. Очень высока. Если находку грамотно продать, то можно всю жизнь не работать и заниматься раскопками для собственного удовольствия.

Хасан ас-Сабах, харизматический религиозный лидер исмаилитов, безжалостно правил с 1090-го по 1124 год на севере Ирана. Он создал орден фанатичных убийц-смертников, оставивший в европейских языках слово «ассассин», обозначающее злого душегуба. Основанная им исмаилитская секта слепо подчинялась исполненному святости господину. Искусными помощниками шейха в особых условиях воспитывались фидаины — жертвующие своей жизнью, готовые без оглядки голову сложить за свои великие идеалы. Фидаины исмаилитов, или, как их еще называли, хашишины, были вездесущи, а вынесенный Старцем Горы приговор — неотвратим. На ножах фанатиков-убийц держалось маленькое теократическое государство исмаилитов, просуществовавшее полтора века. Талантливо сочетая подкуп, проповедь и террор, шейх аль-джабаль подчинил себе обширные районы Ирана и Сирии, которые еще долго находились под властью секты после его смерти. Конец исмаилитскому правлению положили монголы в середине XIII века, но святыни секты не достались врагу. Каким-то образом человек, сохранивший личные вещи Хасана ас-Сабаха, перебрался на территорию нынешнего Узбекистана и завещал похоронить с собой драгоценные Реликвии. За это мудрое указание я был ему признателен.

Афанасьев достал из ларца кинжал и осторожно, скорее даже ласково, подул на него.

— Ханджар, — с благоговением произнес Петрович. — Еще он называется джамбия. Этот кинжал был для хашишинов священным символом их смертоносных клинков, подобно тому, как небесный Коран отражается в земных рукотворных книгах. Кинжал ас-Сабаха почти никогда не доставали из ножен, потому что тогда должна была начаться война. Считалось, что он волшебный. На лезвии его было написано слово «джихад» — священная война против неверных.

— Значит, надпись должна быть и сейчас, — сказал я, не скрывая иронии. Увлеченные историки любят рассказывать сказки. Мне это казалось смешным. Я был прагматичным историком, пиратом с лопатой. А сказки хороши для посиделок у костра.

Мои слова привели Петровича в чувство. До того момента он словно был заворожен древней легендой о всемогущем Старце Горы, представлявшейся чем-то красивым, но бесплотным. Теперь кинжал был перед ним, он реально существовал, и, значит, реальной была легенда. Афанасьев бережно обхватил рукоятку.

— Страшно как-то, — по-детски улыбнулся он. — А тебе?

— Не знаю, — пожал я плечами. — Теперь страшно.

Покопавшись как следует в могилах, на местах боев и на заброшенных городищах в дремучих лесах, начинаешь понимать, что мистика и народные поверья возникли не на пустом месте. Несомненно, потусторонний мир тесно связан с реальностью. Но что может воспоследовать от обнажения реликвии давно распавшейся секты? Все фидаины уже несколько столетий наслаждаются в райском саду, так что опасаться нечего. Разве что кусок стали пробудит их к жизни?

Проснешься ль ты опять, осмеянный пророк?

Иль никогда на голос мщенья

Из золотых ножон не вырвешь свой клинок,

Покрытый ржавчиной презренья?

В палатке повисла гробовая тишина. Я смотрел на Петровича, Петрович смотрел на меня.

— Это Михаил Юрьевич Лермонтов, — наконец промолвил я. — Само как-то на ум пришло.

— Может быть, ты и прав, — вздохнул Петрович и бережно вытянул кинжал из ножен.

За девять веков лезвие изрядно потемнело. Ржавчины я не заметил. Умели ковать ножи на Востоке! Впрочем, стоит ведь железная колонна в центре Дели, и ничего ей не делается.

— «Джихад», — удостоверился Афанасьев и показал гравировку арабской вязи, идущую по клинку справа налево. Меня начал бить озноб. Сказка, превратившись в быль, перестала казаться смешной. Не знаю почему, но мне очень захотелось, чтобы лезвие исчезло. Перенервничал сегодня, должно быть. У Петровича тоже затряслись руки, он быстро вложил кинжал в ножны и опустил обратно в ларец.

— Не попить ли нам чайку?! — сказал он.

Я взял чайник и пошел греть воду. Афанасьев пристрастился к крепкому чаю задолго до зоны — у него был большой опыт полевых работ. Иногда я тоже чаевничал с ним, хотя, как правило, останавливал выбор на кофе. Наша кухня, ящики с консервами и примус под тентом, помещалась слева от входа.

Выйдя из палатки, я постоял недвижно, закрыв глаза и обратив лицо к солнцу. Через пару минут дрожь отпустила и стало припекать. Тогда я забрался в тень, подкачал примус и разжег огонь.

Пока кипятилась вода, я опустился на ящики и предался сладким грезам. Сегодня было, о чем помечтать. Занимаясь раскопками, не мелким кладоискательством, а могильниками вроде нынешнего, всегда надеешься откопать сокровища древних царей. Или просто личные вещи исторических знаменитостей. Все копатели в меру честолюбивы и желают увековечить свое имя. Хотя бы в виде таблички или надписи на экспозиции областного краеведческого музея, что иногда и делают, отдавая в дар не представляющую интереса мелочевку. Но сокровенной мечтой остается найти нечто по-настоящему ценное. В детстве моим кумиром был Генрих Шлиман, одержимый археологической страстью романтик, отыскавший Трою по гомеровской «Илиаде». Да что там говорить, оставался до сего дня. Но теперь все изменилось. Я держал в руках вещи, принадлежавшие реальному человеку, который вписал в анналы мировой истории выразительные кровавые строки. Находка личного оружия и украшений Хасана ас-Сабаха — очень важное открытие, специалисты его оценят. Но, самое главное, что открытие это — мое...

От удовольствия я даже зажмурился. Сейчас я готов был выставить содержимое ларца на стенде любого музея только за право опубликовать статью в «Нэшнл джиогрэфик», «Вокруг света» или любом другом популярном журнале. До ломоты в зубах хотелось прославиться. Шипение закипающего чайника вернуло с небес на землю. Я открыл глаза и понял, что нахожусь не в кресле с журналом в руках, а в узбекской степи. И являюсь «черным археологом», который продает честь и славу за деньги. Мое открытие не описано, не сфотографировано, не нанесено на план, да и плана никакого нет, ибо мы с Афанасьевым не разбивали сетку квадратов и вообще не особо затруднялись с формальностями, потому что проводили нелегальные раскопки, о которых в присутствии настоящих ученых лучше не говорить вслух. Мы — грабители, и, вторгаясь в культурный слой, уничтожаем все, сколько-нибудь ценное для науки. Именно поэтому о моей находке мир никогда не узнает. Да и не моя она, а на самом деле афанасьевская. Древние реликвии уйдут в руки неизвестного богача через длинную цепь посредников. Нам хорошо заплатят, но находку сделают безымянной. В подпольном мире торговли историческими ценностями умеют соблюдать конспирацию. Сколько крупных археологических открытий сгинуло в этой паутине... Так что на известность рассчитывать не приходилось. Разве помечтать иногда.

Я снял с огня чайник, выбрался из-под тента и увидел идущего к палатке Валеру. Автомат болтался на плече стволом вниз. От охранника с каждым днем все сильнее пахло смертью. Неприятная такая аура. Заметив меня, Валера изменил курс.

— Василий спит? — поинтересовался он, приблизившись. Его солнцезащитные очки сияли двумя озерами расплавленного металла и слепили глаза. Дурацкие очки, Валера явно насмотрелся полицейских сериалов и завел овальные стекла в блестящей оправе, как у крутого копа. Впрочем, благодаря зеркалкам не было возможности видеть глаза нашего экспедиционного палача, чего мне меньше всего хотелось бы.

— Нет, — сдержанно, но без страха в голосе ответил я.

— Поговорить хочешь?

— Ну! Побазарить надо.

Я откинул клапан палатки, мы вошли. Афанасьев сидел у стола и чистил нагрудную пластину. Валера снял очки и заморгал: после белого солнца пустыни в палатке казалось темно. Я насыпал в пиалу Петровича горсть чая, залил кипятком и накрыл перевернутым блюдцем. В свою положил две ложки растворимого кофе и три ложки сахара.

— Василий, это... — Валера замялся. — Мы с Жекой знать хотим, чего нашли. Чтоб без балды всякой было. Ну, ты сам понимаешь.

Испытующий взгляд Афанасьева стал жестким. Валера молчал, ждал ответа. Афанасьев тоже молчал, ответить сразу такому человеку было несолидно. «Oderint, dum metuant»[3], как говорили в Древнем Риме. Удивляясь внезапному нахальству наших дебилов-«торпед», я взял свою пиалу, присел на складной стульчик и незаметно поправил под одеждой ТТ.

— А ты не бойся, все будет по чесноку, — отрезал Петрович, выдержав паузу, как будто очень тщательно обдумывал ответ. — Дело сделаем, и каждый свое получит.

Я отхлебнул кофе и увидел на лице Валеры странное зачарованное выражение. Он алчно уставился на золото, раскиданное по столу. На секунду мне показалось, что его взгляд прикован к кинжалу Хасана ас-Сабаха, но потом Валера моргнул и отвел глаза. — Рабочих покормили? — спросил Афанасьев.

— Сейчас накормим. — Валера снова стал прежним исполнительным охранником.

— Ну иди тогда, — скупо напутствовал его Петрович и вернулся к прежнему занятию.

Валера напоследок окинул взглядом стол, зыркнул на меня, нацепил свои дурацкие очки и покинул палатку. — Не нравится мне все это, — сказал я. Петрович помахивал кисточкой: ших-ших-ших-ших. Нагрудник давно был чистый. Афанасьев думал. Наконец он сдул несуществующую пыль и соизволил повернуться ко мне.

— Распустились, — резюмировал он. — Нам ухо надо держать востро. Дай-ка чашку.

Я протянул пиалу. Петрович рассеянно глотнул свой чифир, даже не озаботившись совершить обязательный ритуал подъема нифелей и прочие заварочные премудрости. Было видно, что он озадачен и даже слегка напуган. Исходящая от Валеры угроза проморозила даже задубевшую шкуру Петровича.

— Пистолет с собой? — спросил он. Я кивнул. — Приглядывать надо за ними. Особенно за этим, — Петрович указал на вход, где только что скрылся Валера. — Странный он какой-то сегодня. Не нравятся мне его глазки. Золото, что ли, в башку ударило?

Он отвернул край салфетки, прикрывавшей, как я думал, поднос со шпателями. Под салфеткой лежал пистолет. Афанасьев взял его, встал и засунул под рубашку.

— Пойду коня привяжу, — успокоил меня Петрович. — Побудь тут.

Я снова кивнул в знак согласия. Золото всегда было сильным искушением, а иногда чересчур сильным, чтобы удержаться от опрометчивых поступков, особенно для дебилов, никогда настоящего богатства не видевших. «Не искушай ближнего своего», как сказано в одной очень умной книге. Интересно, читали ли ее наши «торпеды», а если читали, то что из нее вынесли? У входа Василий Петрович обернулся.

— И еще, — сказал он. — По-настоящему ценными здесь являются только эти предметы... — Вещи ас-Сабаха, я понял.

— Если что, — Афанасьев махнул рукой, — спасай их в первую очередь.

— Будет сделано, — заверил я.

— А насчет осмеянного пророка ты хорошо сказал. Бедный ас-Сабах... — Петрович почему-то грустно вздохнул и вышел.

Я проводил его взглядом. Посмотрел на разложенные находки. Покосился на входной клапан. В жару Афанасьев по нужде далеко не пойдет, так что я вполне могу на него рассчитывать в случае чего.

А в случае чего, собственно? Разве что Валера с ножом в зубах прокрадется в палатку? Ерунда. Никто никуда не полезет. Однако что-то меня насторожило в его поведении. Был Валера какой-то странный, словно одурманенный. Анаши обкурился или вид золота так подействовал? Кто его, дебила, поймет... Наших бойцов я называл дебилами, потому что они действительно были дебилы. К тому же Валера всегда мне импонировал меньше, чем Женя, который, впрочем, тоже был не подарок. Опасный пацан этот Валера: три судимости, и все за грабеж. Согласно теории Ломброзо, которую современная медицина отвергает, а спецслужбы охотно применяют на практике, сочетание тяжелого подбородка, скошенного лба и вывернутых ушей свидетельствует о наличии у человека склонности к насилию. Я бы также затруднился определить национальную принадлежность Валеры по внешним признакам. В нем было намешано кровей не одного народа. С виду — морда рязанская, но присутствовали семитские черты, кавказские, да и от среднеазиатов имелось порядком. Получился такой вот гибрид с измененной в местах лишения свободы психикой и природной склонностью к насилию.

Подозрительный щелчок нарушил знойную тишь, заставив меня встрепенуться. Неоткуда было ему взяться без других сопутствующих звуков — шума мотора и голосов. Это сделал кто-то из наших, а потому звук был знаком беды, видимо, неизбежной.

Первая сигнальная система — великая штука. Сколько раз она выручала меня в детстве, на раскопках, в неволе. «Слушай сердце», — учил иногда Афанасьев, а мой зоновский друган Слава-афганец говорил: «Выключай мозги, включай соображение». Что я и сделал, упав на пол, и, памятуя наказ Петровича, лапнул со стола кинжал с ножнами и лежащий рядом браслет. Действовал чисто интуитивно, потому что на душе вдруг стало пусто, тягостно и тоскливо.

Стенки палатки колыхнулись и замерли, засияв пулевыми пробоинами. Протрещал «Калашников». Строчили вроде бы справа. Снова ударил АКМ. Пять выстрелов. Снова. Лупили, не жалея патронов, но уже не по мне. В палатке восемь дырок и оставалось, по четыре в каждой стене. Сухо хлопнул пистолетный выстрел.

Ответили две длинные очереди. Поливали от души, не задумываясь о расходе боезапаса. Так стреляют только испуганные «бакланы», никогда не имевшие дела с оружием. Пистолет больше не стрелял. Лежать и ждать, когда тебя изрешетят сквозь тонкий брезент, было слишком мучительно. Я вытащил ТТ, отвел назад курок и осторожно заглянул в щель клапана. Естественно, что я никого не увидел. Пустыня как пустыня, только вдалеке поднималась пыль, словно столб дыма.

«Лучший способ защиты — нападение». Я выскочил, пригнувшись, ожидая увидеть дебилов, нацеливших на меня стволы, но их не было. Я обошел тент, под которым стояли непотревоженные ящики с едой и примус. Отсюда открывался обзор на палатки охраны и рабочих. Мужики драпали. Валеры с Сеней видно не было. Я растерянно огляделся.

Что творится? Кто стрелял? Валера? Нет, не он один: две длинные очереди били слитно. Значит, действовал вместе с Женей или против него? Что, собственно, произошло? И где Афанасьев?

Тревога за коллегу перевела мои размышления в качественно иное русло. Я вновь согнулся и побежал к остаткам крепостной стены — невысокому валу, куда дувший в последние дни ветер намел огромную кучу песка, — самый настоящий бархан. Там я и спрятался. Залег, упав на живот и тяжело дыша. Только сейчас я обнаружил, что в левой руке у меня зажаты кинжал и браслет шейха аль-джабаль — Старца Горы.

2

Все-таки Советский Союз был страной поистине необъятной. Сколько разных, не похожих друг на друга городов! Выросший в Ленинграде, я обалдел от азиатских диковинок Бухары. И если страх от толпы туземцев, болтающих на своем тарабарском языке, как-то скрадывался в микрорайонах новой застройки, то в старом городе я чувствовал себя полностью неприспособленным к жизни. Узкие улочки, местами сбрызнутые от пыли водой, ограждались высокими заборами и глухими стенами глиняных домов. Чужаков здесь не любили, да и к соседям относились с заметным подозрениям. Город варваров! Однако именно здесь обитал единственный в Бухаре человек, к которому я мог обратиться.

Почтенный Алмазбек Юсупович был хозяином лавки драгоценностей, при советской власти — директором ювелирного магазина. Его мы с Афанасьевым навестили сразу по приезде в Бухару. Надо было налаживать отношения с мафией, руководствуясь мудрым правилом «Куй железо, пока горячо». Алмазбек Юсупович, средней величины звено в местной криминальной системе, был человеком старой закалки и всячески показывал, насколько чтит внимание гостей из Северной столицы. Мы заплатили за право спокойного передвижения по стране со всем экспедиционным хламом, оружием и рабами, которых еще предстояло навербовать, а за раскопки предстояло рассчитаться по их окончании. Алмазбек Юсупович был неравнодушен к наследию предков и хотел заполучить в свою коллекцию предметов старины найденные нами цацки из могильников. На себя он брал переговоры с узбекскими авторитетами: то ли ворами, то ли чиновниками, я так и не понял, с кем. «Восток — дело тонкое». Вероятнее всего, новыми баями. Разобраться в чужеродной системе отношений всегда непросто. Афанасьев меня просветил наскоро, но вдаваться в детали просто не было возможности. Афанасьев...

Как я выбрался из пустыни, лучше не вспоминать. То, что экспедиция кончилась, я понял, когда пули изрешетили палатку, но не думал, что завершится она так печально.

Золото ударило в голову нашим охранникам-дебилам, и они решили не терять времени даром. Удовлетворились очередью по палатке и занялись Афанасьевым, который старался продать свою жизнь подороже и водил их по городищу чуть ли не километр. Тупые быки спешили покончить с самым, как им казалось, опасным противником. Это дало мне возможность уйти. Они свалили на «КамАЗе», перед этим как следует обыскав палатку. Хотя, что там искать — все и так лежало на столе. Вероятно, Женя с Валерой посчитали, что при разделе добычи между собой они получат больше, чем мы с Петровичем выделим им по возвращении в Питер. Справедливая мысль, но не разумная. Ведь надо было выполнять вторую часть договора с Алмазбеком Юсуповичем.

Зря они думали, что их никто не будет искать. Конечно, Петрович справился бы лучше. Однако я знал, что в Бухаре дебилы впервые. Логично было предположить, что обращаться они будут к знакомым. А такой знакомый был здесь один, наш общий.

Валера ездил с нами к Алмазбеку Юсуповичу — Петрович увеличил свиту как мог, здесь это было принято для солидности. Большой начальник без охраны не передвигается. Поэтому Женю оставили на вокзале стеречь добро, а сами отправились с визитом вежливости. Впечатление произвели нормальное, Афанасьев был в авторитете, я значился рангом пониже, но тоже был начальник. Вопрос в том, как отнесутся к Валере, который был как в Петербурге тупым бойцом, так и в Бухаре остался простым исполнителем-нукером, да вдобавок еще и гяуром. Как встретят его одного? Вернее, когда он заявится в компании с таким же дебилом Женей, покажет могильные украшения и будет что-то мычать в оправдание.

В том, что он понесет найденное нами к Алмазбеку Юсуповичу, я не сомневался. В самом деле, имея на руках золотые цацки и зная ювелира, уже не пойдешь на базар в чужом городе, а постараешься сорвать куш побольше. Не менять же их за бесценок (ведь ясно, что краденые) на анашу и водку, стоило ли из-за грошей идти на мокруху? Несмотря на дебильность, Валера с Женей наверняка смекали, что в этом случае овчинка выделки не стоит. А у барыги-ювелира за рыжье получишь деньги, которые, как известно, не пахнут. Возможно, даже в зеленых купюрах. Тогда можно и погулять, свалив побыстрее из Чуркистана куда-нибудь за Урал. Там отсидеться, осмотреться и начать делать дела. И жизнь покатилась бы по наезженной колее: украл, выпил — в тюрьму. Украл, выпил — в тюрьму. Романтика!

Так я думал, ставя себя на место «торпед», пока добирался до Бухары. На подобных Валере дебилов я насмотрелся в неволе, научился понимать ход их мыслей и ничего хорошего от разбойников не ждал. Как говорил Джон Сильвер: «Знаю я вашего брата. Налакаетесь рому — и на виселицу». Зачем только Афанасьев связался с этой падалью? Даже если другой охраны не нашлось, могли бы поехать вдвоем. А так... Приходится теперь бить ноги по жаре, прикидывая план действий свой собственный и противника, чтобы успеть пересечься с ним, вернуть золото и отомстить за Петровича.

Афанасьева я нашел уже после того, как «КамАЗ» с подельниками скрылся за горизонтом. Петрович лежал на буром от крови песке. По следам вокруг я понял, что его как следует попинали ногами, куражась, может быть, еще над живым. Впрочем, смерть пришла быстро: Валера хоть и палил в белый свет, как в копеечку, однако в упор не промахивался. Рубашка на Афанасьеве была сожжена и разорвана пороховой струей, и принял он в себя больше десятка пуль.

Сходив за лопатой к могильнику, я закопал труп. Тащить его в склеп не представлялось возможным по такой жаре, к тому же я не хотел, чтобы его нашли менты и устроили глумливое опознание. Археологу и кладоискателю более пристало быть похороненным в безвестной могиле.

В нашей палатке дебилы устроили полный разгром, спеша захватить деньги и ценности. Им удалось найти почти всю нашу наличку, но кое-какая мелочь, рассованная по карманам походного снаряжения, уцелела. Сохранились и документы. Кроме того, в записной книжке Петровича оказалась пятидесятидолларовая банкнота — мой пропуск на родину. Появилась надежда кое-как просуществовать в ближайшем будущем. Я собрал в свою зеленую холщовую сумку самое необходимое из одежды, взял записи Афанасьева, немного еды и, дождавшись заката, двинулся пешком в направлении Газли. Чуть в стороне от маршрута я заметил костер, но приближаться не стал — это были наши рабочие. Я надеялся, что не повстречаю никого из них на вокзале и не получу в бок отверткой перед самым отправлением поезда.

К счастью, путь выбрал верно. Часа через два меня нагнал грузовик, который бесплатно подвез до города. Ночь я провел на скамеечке, а утром купил билет до Бухары. Алмазбек Юсупович встретил меня с приторной азиатской вежливостью. Во всяком случае, его хитрую угодливость я постарался принять за вежливость. Петрович наверняка заметил бы подводные камни, но для меня восточные манеры были полным мраком. Самым уязвимым местом, наверное, являлось отсутствие свиты. «Плохо человеку, когда он один». Это признак слабости. Если ты авторитет, значит, должен быть окружен челядью и ходить только с охраной. Тогда будут уважать, вернее, признавать силу и бояться. Гребаные дикари! С каждой лишней минутой пребывания в землях варваров я все больше исполнялся ненавистью к туземцам.

Ненависть. Что ж, тем лучше. Лишь бы не показывать страха. О бремени белого человека Киплинг не пустые слова говорил. Проникнуться творчеством «певца колониализма» можно, лишь оказавшись в самом сердце Азии без вещей и денег, но с оружием наготове. Жителям крупных российских городов этого не понять. А я приготовился умереть, сохраняя достоинство и честь белого господина. Зря волновался, наверное. Петрович говорил, что узбеки — народ мирный, но у меня совершенно не было опыта общения с ними.

Видя, как меня переклинило, Алмазбек Юсупович повел себя на удивление любезно. Он даже не стал уточнять, куда запропастился Афанасьев. Женщина в чадре подала нам чай и лепешки.

— Как здоровье Василия Петровича? — поинтересовался ювелир, усадив меня за стол. За нормаль ный стол, а не какой-нибудь развернутый на полу «достархан». Все-таки воспитание в советской системе торговли сказалось на нем положительно.

— Василий Петрович остался на раскопе, — я постарался ответить по возможности скупо. — Я ищу Валеру и Женю, наших охранников. Валеру вы должны помнить. Они давно к вам заходили?

— Валера, — расплылся в улыбке директор, — вчера заходил с Женей, да. Это вы их посылали?

Он хитрил. Значит, имел свой интерес. Ну так мы его подогреем.

— Нет, они сами пришли, по своей воле. Они украли кое-что из наших находок. То, что они вам продали, — ваше, я не претендую. Я просто хочу найти и наказать воров. Они вам продали перстень, — я достал из кармана браслет Хасана ас-Сабаха. — Желаете дополнить комплект?

Разумеется, Алмазбек Юсупович желал. Он хорошо разбирался в предметах старины. А когда я достал из сумки кинжал в серебряных ножнах, ювелира аж затрясло от жадности.

— Мы можем договориться о цене, — предложил он.

— Все имеет свою цену, — заметил я. — Эти реликвии продаются за Валеру и Женю. Я хочу получить их сейчас.

Алмазбек Юсупович колебался. Чувствовалось, что ему не хочется выдавать дебилов. Вероятно, на то были причины, но мое предложение перевесило прежние резоны.

— Я бы не стал связываться с ворами, — наконец решился он. Директор понимал, что с «черными археологами» лучше иметь теплые деловые отношения. Женя с Валерой были всего лишь рядовыми бойцами, ничего не значащими в бизнесе. Они могли один раз принести краденые драгоценности и потом исчезнуть. Кроме неприятностей, от этого ничего нельзя было ждать, зато сотрудничество с профессиональными кладоискателями несло явную и несомненную выгоду. — Я не знал, что они воры, разве можно такое предположить? Я принял их как ваших друзей и поселил у себя, тут недалеко. Они ждут покупателей... — Когда? — Сегодня вечером...

— Значит, время есть. Я должен встретиться с ними раньше. Произведу свой расчет. Возражений не последовало.

Несмотря на полуденный зной, когда тут, наверное, положено впадать в летаргический ступор, мы выбрались из-под крыши, сели в раскаленную «Волгу» и стали петлять по узким улочкам. Остановились в каком-то тупичке-аппендиксе. Тут у директора имелась запасная берлога, в которую можно было селить различных гостей и при случае отсидеться самому.

Директор толкнул калитку, и она отворилась. Калитка была узкой и старой, а забор высоким и глухим. Здесь все казалось вечным, помнившим оккупацию Чингисхана. Пережившим распад монгольской империи, советской империи и готовым пережить до черта империй в будущем. На фоне несокрушимого покоя глиняных улиц мое посещение казалось полетом мошки, мелькнувшей возле ресниц и даже не вызвавшей моргания. В этом диковинном месте не было ничего знакомого и привычного, словно я попал на другую планету. Я был измотан, но открылось второе дыхание, съедающее резервы организма. Я был подтянут и собран и готов покарать убийц смертью. Кажется, Алмазбек Юсупович не был против, реликвии стоили забот о уборке трупов. Никто ничего не узнает. Хлопнет за оградой пара выстрелов — и только. Милиция не заинтересуется. В старом городе не принято вмешиваться в дела соседей. Я обнажил ствол. Двери были приоткрытыми, и это настораживало. «Неужели ушли?» — разочарованно подумал я в некотором роде не ошибся. Валера с Женей сумели улизнуть от меня, не покидая дома. Покупатели явились не в условленный час, а значительно раньше, возможно, утром. Алмазбек Юсупович вошел первым, я держался сзади, используя его в качестве щита, но директор тут же выскочил из комнаты, тоненько повизгивая, и что-то неразборчиво запричитал. Я убрал пистолет, потому что надобность в оружии пропала.

Женя с Валерой лежали рядом в большой луже крови. Лица были изрезаны и страшно искажены предсмертной мукой, глаза выколоты. Живот каждого оказался распорот и набит бумажными рублями образца 1961 года — четвертаками, десятками, трешками. Не иначе как из запасов какого-нибудь бая. Остались невостребованными, а тут нашлось применение. Денег не пожалели, принесли целый мешок, который, опорожненный, валялся в углу. Правда, не совсем порожний — в него сложили внутренности дебилов, очевидно, за ненадобностью.

Трупы я обыскивать не стал. Не хотелось пачкаться, да и ясно было, что никакого золота при них нет. За ворованные драгоценности с ними рассчитались сполна, Петрович мог спать спокойно. Есть на Востоке такой обычай — набивать в брюшную полость врага предмет посягательства и выкалывать глаза, осквернившие своим взглядом святыню. Теперь я понял, что о реликвиях хашишинов знает кто-то еще. Кто-то деятельный и жестокий. Совершенно не уважающий Алмазбека Юсуповича, а значит, и местных авторитетов.

Я вышел в дрожащее марево раскаленного солнцем воздуха. Древняя улица бесстрастно взирала на меня. Она видела и не такое.

3

Санкт-Петербург встретил меня неизменной промозглой сыростью и моросящим дождем. Я был дома!

Бухару я покинул в тот же день. Сообразив, что железо надо ковать, пока горячо, приказал директору отвезти меня на вокзал и купить билет до Москвы. Что он и сделал, добыв место в купе-люкс. Не знаю уж, какое влияние следовало для этого употребить, но Алмазбек Юсупович был у себя на родине человеком не последним. И хорошо, что я не задержался — неизвестно, как бы он разделался со мной, окажись у него время успокоиться и подумать. Но тогда с перепугу он трясся и повиновался беспрекословно. Он даже не вспомнил о реликвиях, обещанных в награду за помощь. Да я бы и не отдал, видя его слабость. Восток навязывал свои правила игры, и я их принимал, когда это оказывалось выгодно.

Я без приключений добрался до Москвы, экономно тратя деньги в дороге. Они все равно разошлись, так что в столице я едва наскреб на «Красную стрелу». Наконец, в половине девятого питерский дождик оросил мою голову на платформе Московского вокзала. Влага была гадкой, но такой родной! С походной сумкой в руке я шагнул навстречу теплому ветру метро, и вскоре подземный поезд утащил своих пассажиров в урбанистический ад.

Ну вот я и дома! Квартира, в которой еще не успел обжиться, казалась чужой. Я будто приехал в гости. А еще говорят, что дом там, где сердце. Ну да ладно. Привыкший к разъездам, я воспринимал дом как временное пристанище, где вскоре возникает пресловутая охота к перемене мест, но куда постоянно стремишься вернуться. А без этого, наверное, было бы не выжить.

Первым делом я наполнил ванну и провалялся в ней до полудня, засыпая, просыпаясь и добавляя горячей воды. Мне было не отмыться...

Когда я вылез, дождь кончился. Переодевшись во все чистое, я навестил заначку, одну из трех, устроенных в доме, и стал счастливым обладателем пятисот долларов. Пару сотен взял на мелкие расходы, сотку сунул под телефон (подальше положишь — поближе найдешь), а остаток разложил между страницами «Дара орла» Кастанеды. Читайте и удивляйтесь!

К площади Мужества, где был пункт обмена валюты и магазины, я пошел дворами. После дождя под деревьями пахло прелыми листьями и землей. Я вдыхал их запах, вдвойне приятный после дикой и страшной Азии, с ее пустыней, раскаленным Гаврюченков песком и первобытными, безжалостными убийствами. Запах Родины ассоциировался теперь с мирной жизнью в достатке и благополучии. Еще бы немного удачи, чтобы пополнить свою казну...

А это что?! Оба-на! Я сдал назад, присмотрелся — в траве действительно что-то блестело. Я наклонился и поднял золотую цепочку с кулончиком в виде цветка. Два зеленых камешка по бокам — листочки, красный посередине — соцветие. Дешевые мутные изумрудики и не менее дрянной рубин, но все же лучше, чем ничего. Я опустил цепочку в карман. С детства мне фартит находить потерянные кем-то вещи и деньги. Это везение, отмеченное моими одноклассниками, сыграло важную роль в выборе карьеры кладоискателя.

Хотя кладоискатель — это никакая не карьера, кладоискатель — это судьба...

Погрузившись в лирическую задумчивость, я добрался до цели. Совершил продажу валюты, получил вожделенные рубли и отправился тратить их по ларькам и палаткам. Спустя некоторое время, нагруженный сумками с одеждой и едой, я оставил площадь Мужества и через двадцать минут неспешной ходьбы оказался дома, где смог развести огонь в газовом очаге и наконец-то нормально поесть.

Благодаря походной и холостяцкой жизни, я умею и люблю готовить. В принципе, еще древние ассирийцы считали, что настоящим поваром может быть только мужчина, а ассирийцы, судя по рецептам на глиняных табличках, знали толк в еде. Того же мнения придерживаются и в современной Европе, где развита утонченная кухня. Лучший повар — мужчина. И это не половая дискриминация, а суровая правда жизни, мой пример тому наглядное подтверждение. Даже на незнакомой сковородке я картошку могу поджарить так, что пальчики оближешь, а это не каждому дано!

С аппетитом позавтракав, я убрал в шкаф новую одежду (пару дежурных джинсов, тройку рубашек и белье), поставил в сервант бутылку «Мартель Медальон» и лег спать. На вечер намечалось важное мероприятие — торжественный визит.

Я проспал до семи вечера. К восьми, переодевшись, захватив специально укомплектованный пакет с едой и походную холщовую сумку, покинул квартиру, не забыв вытянуть из-под телефона бумажку с портретом Бени Франклина.

Купюру я поменял в ларьке. Характерно, что курс там оказался выше, чем в обменнике, и никто паспортных данных из меня не тянул. Что ж, впредь будем действовать как можно более нелегально! Я убрал деньги во внутренний карман пиджака и, довольный, быстрым шагом направился к дому. Своему старому, родному дому...

Я позвонил четыре раза, и дверь открыли в лучших наших традициях — не спрашивая «кто там?». Я шагнул через порог. — Здравствуй, мама! — Здравствуй, сынок. Загорел ты, как негр. Мы обнялись, потом мама чуть отошла назад и спросила: — Ну как, нашел что-нибудь?

— Нашел, конечно, — улыбнулся я. — И, похоже, достиг своего акмэ.

— «Акмэ» древние греки называли наивысшую точку достижения в жизни мужчины. Как же твоя Троя?

— По-моему, это и есть Троя, — сказал я. — А, может быть, акмэ еще впереди. Посмотрим.

И я достал сверток с кинжалом и браслетом Хасана ас-Сабаха.

* * *

Утро я встретил в своей комнате среди знакомых с детства вещей и книг. На улице капал дождик, и так приятно было сознавать, что ты никому ничем не обязан, ничего не должен и не надо вставать, куда-то идти и что-то делать против своей воли. Не надо ни на кого вкалывать, кроме себя самого. В этом прелесть работы «черного археолога».

Я повалялся в теплой постели, слушая, как тикают часы на книжной полке. Я был дома! Потом я подумал, что купил квартиру, дабы чувствовать себя свободным и не так расстраивать внезапными отъездами маму. Затем мысли переключились на кинжал ас-Сабаха, я вспомнил степь, мертвого Петровича, Валеру с Женей, и настроение сразу испортилось.

Моя беда в том, что я много думаю. Когда надо и когда не надо. На это часто намекала моя бывшая жена — Марина, все друзья и даже Петрович. А Слава-афганец напрямую говорил, что слишком умный и слишком глупый — братья, добавляя, что свои мозги перед армией он оставил дома. Я ему охотно верил, так как забрать обратно он их явно забыл. Мы скентовались в зоне. Слава тянул восемь лет за убийство, впрочем, он и сейчас досиживает. Дурная голова ногам покоя не дает. Склонность к простым и радикальным решениям довела отставного майора ВДВ до цугундера.

Интересно, что меня, умного и осторожного, что-то тоже привело в те края. И Афанасьева, не менее осторожного и куда более расчетливого и опытного, чем я, тоже. Как все-таки жаль Петровича! Без него продать браслет и кинжал ас-Сабаха будет проблематично. Своими силами реализовывать такую серьезную находку — дело очень опасное и тягомотное.

Я лениво потянулся и сладко, во весь рот, зевнул. А ну их всех! Надо радоваться жизни. Не буду я сегодня думать о браслетах, буду расслабляться. Спокойно» в одиночку, без баб. Интеллектуальный отдых интеллигентного человека. Я люблю посидеть за книгами, а теперь мне, похоже, есть что почитать.

Я вернулся на новую квартиру во второй половине дня. За маму я был спокоен; небольшая прибавка к пенсии в размере ста долларов ей не повредит, этот месяц она проживет в относительном достатке. А там уж... Что будет там, я пока не знал, но был уверен в благополучном исходе южной кампании. После обеда я сел изучать рукописные материалы, привезенные из экспедиции. Полевой дневник и тетрадь Афанасьева, в которой он, как я и предполагал, начинал новую монографию о саманидах, послужили объектом моего пристального внимания на протяжении пары часов. Я без труда читал мелкий, но разборчивый почерк Афанасьева и почерпнул немало для себя интересного. Монографию он составлял на основе результатов последних раскопов, частенько сверяясь с полевым дневником. Любопытно, что в записях он упоминал меня весьма корректно, без имени, как ассистента или, попросту, «А». Наверное, не хотел случайно предать, если дневник вдруг попадет в правоохранительные органы. Интересный человек был Петрович. Что сообщить его жене, я пока не знал. Но говорить все же что-то придется. Обеспокоенная чрезмерно затянувшимся отсутствием мужа, она начнет звонить мне и рано или поздно дозвонится. Что я могу ей сказать? Что Афанасьев Василий Петрович погиб от рук психопатов в пустыне Чуркистана, а его могилу вряд ли отыщу даже я сам, хотя собственноручно закапывал? Возникнет неизбежный вопрос: а почему закапывал именно я и откуда у меня так много денег, когда бедная вдова не имеет ничего? Дурацкая история, но и глупо констатировать этот факт, нарываясь на разборки (а в том, что у вдовы Афанасьева остались хорошие связи, сомнений не было). Что бы такое изобразить?

Размышляя над этим, я стал перелистывать дневник и на последней записи наткнулся на серию зарисовок, изображавших наши находки, и длинный поясняющий текст. И когда он все это успел? Петрович великолепно рисовал, иллюстрации к своим книгам он делал сам, и у меня на секунду сжалось сердце при мысли, что такой человек умер из-за каких-то, пусть даже золотых, побрякушек. Все-таки надо в ближайшие дни навестить Марию Анатольевну и рассказать, как все было. Возможно, она поспособствует реализации, познакомит с нужными людьми.

Мысль о том, что Афанасьева сумеет найти решение, благодаря которому и волки будут сыты, и овцы целы и даже накормлены, меня несколько успокоила. Я начал вчитываться в дневник, чувствуя, как волосы на голове встают дыбом.

«В шкатулке обнаружены следующие предметы: перстень золотой с гравировкой на внутренней стороне ?шейх аль-джабаль", с изумрудом в оправе, весом приблизительно 8 карат; браслет наручный золотой с гравировкой ?шейх аль-джабаль", имеющий в оправе 13 красных камней, возможно рубинов, весом приблизительно 1—1,5 карата каждый; кинжал с серебряной рукоятью, инкрустированной золотой нитью, в серебряных ножнах с орнаментом, отн. предп. к XI в. Лезвие кинжала выполнено из булатной стали, имеет гравировку “джихад", выявленную при кратковременном осмотре. Перстень, браслет и кинжал испускают, по-видимому, некое негативное излучение, воздействие которого существенно усиливается при извлечении кинжала из ножен, чем и объясняется непродолжительность его осмотра. Полагаю, что серебряные ножны служат защитным экраном для активной части кинжала, а шкатулка является аналогичным приспособлением для всех предметов в целом. На основе изучения текста гравировки могу предположить, что предметы действительно являлись личными вещами Хасана ас-Сабаха и были захоронены противниками секты исмаилитов для предотвращения усиления влияния секты в случае появления нового лидера, если он окажется обладателем символов власти.

ПРИМЕЧАНИЕ: отрицательное воздействие излучения, исходящего от обнаженного клинка кинжала, отмечено ассистентом, у которого в тот момент существенно увеличился диаметр зрачка, а на лице выступили крупные капли пота».

Это была последняя запись Афанасьева. Видимо, он прервался и занялся чисткой нагрудника, потом пришел Валера, а потом Петровича убили. И все же он основательно зацепил меня. Тут уж речь шла о профессиональном самолюбии, и я готов был бороться за достоверность своей гипотезы. Я полагал, что вещи были спасены из рук недругов одним из уцелевших членов секты, причем не рядовым фидаином, а кем-то покрупнее, кому на склоне лет не удалось найти верных сторонников, могущих стать хранителями исмаилитских реликвий. И ему ничего не оставалось, как завещать похоронить предметы вместе с собой, чтобы они не попали к противникам секты и не были уничтожены. Но Петрович считал по-другому, и возможности поспорить с ним у меня уже не было. Он даже доказательств своей теории не привел. Просто сказал — и все. А ты читай и утирайся. Афанасьев — он же звезда, авторитет, широко известный в узких кругах, а ты просто выпускник истфака, кладоискатель и по сравнению с Петровичем — профан. Что вообще можно доказать в стране, где степень компетентности определяется количеством публикаций!

Тут я одернул себя. Нечего распускаться, пользы от этого никакой, только нервы истреплешь. Петровичу ничего не докажешь, да и нужно ли? Я отложил дневник и достал из серванта коньячный бокал. Глупости это и дурацкие предрассудки, что нельзя пить одному. Регулярно — да, но регулярно хлестать вообще не рекомендуется. А так вот, раз в три месяца распить бутылочку хорошего коньяка, дабы расслабиться и предаться философским размышлениям, — почему бы и нет? А один я или в компании, это совсем не важно. С моей тягой к спиртному спиться мне не грозит.

Я откупорил бутылку и налил себе на два пальца светлой янтарной жидкости. Затем согрел бокал в ладони и стал обонять. Аромат был достоин коньяка класса V. S. О. Р. Я еще немного подождал и попробовал. Превосходный напиток. Я люблю французские коньяки за их свойство стимулировать мыслительный процесс. Водка отупляет голову и делает агрессивным, а коньяк, наоборот, дарит чуточку эйфории и настраивает на философский лад, что мне от него, по большому счету, и надо.

От дневниковой записи мысли, понукаемые «Мартелем», перекинулись на личность Петровича, и я вспомнил давний наш разговор об энергиях и предметах старины.

... Дело было в «Металлострое». Я недавно заехал на зону и только что был принят в «семейку» Петровича. Мы тусовались в отряде, не работали и со скуки беседовали на самые странные темы.

— Я могу отличить настоящую вещь от новодела, просто взяв ее в руки. — Афанасьев затянулся «беломориной».

Его худощавое, в жестких морщинах лицо и короткий седой ежик волос в ту пору еще заставляли меня сомневаться в научном звании собеседника. Кто же мог подумать, что к сорока семи годам проведший полжизни на раскопках доктор исторических наук будет похож на зэка с лесоповала?

— Это как же? — спросил я.

— По исходящим от нее вибрациям, — просто ответил Афанасьев. — Смотришь на вещь, трогаешь ее и понимаешь, была у нее судьба или нет. У новодела нет за спиной долгой жизни. А значит, от него излучение другое исходит.

— Когда-нибудь и современный новодел станет антиком, — вставил я.

— Когда станет, тогда много веков пройдет, он проживет долгий срок, поучаствует в своем событийном ряду, и это на нем скажется. На его ауре.

Как завзятый материалист, я в ауру не верил и о столь тонких материях судить не был готов. Я заговорил о патинировании, о мелких повреждениях, но Петрович стоял на своем. Он считал, что химические и физические изменения тоже имеют место, но существуют также энергетические. Которые он был способен ощущать при близком контакте с исследуемым предметом...

Тогда я так и не поверил Петровичу. Только увидев обнаженный кинжал ас-Сабаха, на своей шкуре ощутил злую силу, которую Афанасьев назвал негативным излучением. Оно действительно существовало» Значит, у исмаилитских реликвий имелась судьба. Они прожили долгую, заслуженную великими Деяниями прошлых владельцев, жизнь.

Наверное, Петрович прав. Вещи тоже обладают памятью. Они несут на себе отпечаток своих создателей и хозяев и могут поделиться воспоминаниями с тем, кто готов их услышать. Я выпил один бокал, налил другой и прошелся по комнате, любовно обозревая стеллажи с книгами. Это моя вторая библиотека. Рафинированная, академическая, строгая. Жюль Верн и Луи Буссенар стали неинтересны. Когда какой-то автор становится неинтересен — это признак взросления. Скажи мне, что ты читаешь, и я скажу, кто ты. Домашнюю библиотеку тоже можно назвать самоценной вещью. Не знаю, как насчет ауры, а вот подбор книг говорит о многом. Ну, в данном случае все ясно: коммерческий археолог, разведен, детей нет. На стеллажах еще оставалось много пустых полок. Я улыбнулся и нежно провел пальцами по корешкам. Борхардт, Дэвис, Струве, Морган. Золотой саркофаг Тутанха-мона. Я люблю тебя, жизнь, какая бы ты ни была! Впрочем, жаловаться по большому счету не на что. Я нашел свое место, цель избрал еще в раннем детстве, теперь только идти да идти. И я иду. Трою, конечно, не откопаю, но... На библиотеку Ивана Грозного и без меня охотников хватает, так же как на Янтарную комнату, казну Колчака и прочие мифические сокровища, которые ищут уже полвека и не находят. Тут все поделено на сферы влияния, и человеку со стороны делать нечего. Вместо легендарного ЭПРОНа[4] создано акционерное общество «Золотой галеон», специально предназначенное для поиска ценностей на затонувших судах. Но подводная археология — это совсем иная отрасль, со своей спецификой работы в чуждой человеку среде. В моем родном городе энтузиасты лопаты сбились в «Историко-изыскательское общество Петербурга по направлению кладоискательства». К ним я не совался из принципа. Люблю работать один. Охоту к сотрудничеству с малознакомыми людьми навсегда отбил предатель Есиков. Афанасьев был исключением — со своим семейником я просидел достаточно долго, чтобы отправиться с ним в экспедицию.

Так что рыться мне и рыться в безвестных могильниках, ведь нарыл же я сокровища ас-Сабаха. Кабы только не на свою голову. Эх, Петрович! Таких специалистов единицы. Где другого найдешь? А какое чутье! Всего-то раз и поработали вместе, а результат я уже записал как свой рекорд.

Марию Анатольевну забывать, конечно, нельзя. Мне бы ее связи! Но светить раритеты перед незнакомыми людьми я, пожалуй, не буду. А вот перед знакомыми вполне можно. Заодно имидж удачливого кладоискателя укреплю. А Афанасьевой подкину тысяч десять зеленых, это все ж лучше, чем делить выручку пополам в случае нашего сотрудничества. Связи связями, но, когда речь идет о сотнях тысяч долларов (в иных цифрах я свою находку уже не оценивал), потенциальными связями можно и пренебречь.

Я наполнил опустевший бокал и набрал номер старого приятеля — одноклассника Гоши Маркова. В школе мы как-то не очень дружили, но потом, когда я вплотную занялся коммерческими раскопками, сошлись и даже какое-то время вместе ходили в секцию каратэ. Гоша был хорошим реализатором, его отец имел много знакомых в среде коллекционеров, а страсть к антиквариату у них Фамильная. Я добывал, Гоша перепродавал, так мы и жили. Кое-что он иногда брал для себя, как правило, монеты, но в основном грелся на посредничестве. И грелся, по всей видимости, неплохо. Будем надеяться, к сегодняшнему дню он дорос до торговли солидным товаром. Гоша взял трубку сам:

— У телефона.

— Привет паразиту общества от деклассированного элемента.

— А, это ты, — Гоша узнал и обрадовался. Он всегда радовался, когда я звонил. — Как съездил?

— Не без результата. Это и хотелось бы обсудить.

— Ты зайдешь или мне подъехать?

— Лучше подъехать. Кстати, у меня едва початая бутылка «Мартеля Медальон»...

— Ты в своем стиле.

— ... Так что по дороге шоколадку купи.

— О'кей, еду.

Гоша появился через двадцать минут. Как всегда, в новом, с иголочки, костюме. И был бы он похож на салонного француза, если б не характерная, типа самурайской, прическа в виде закрученного пучка волос на затылке. В свое время папа Марков отдал сына в престижную по застойным годам секцию каратэ, где Гоша проявил талант в гибкости и быстроте движений, а попутно получил прозвище Самурай. — Привет.

— Ну, привет, привет. — Я закрыл за ним дверь. — Тапочки надевай. Проходи. — Видел мою новую птичку?

— Которую? Белую «девятку»? — Машины были у Гоши второй страстью после антиквариата.

— Насчет «девятки» шутку понял! — возмутился Марков. — У тебя под окном стоит, взгляни.

Я посмотрел в окно. Внизу, точно под ним, был припаркован новенький коричневый, похожий на машину из будущего, «понтиак-трансспорт».

— Ого, да ты крутеешь!

— Не без того. Растем-с, — самодовольно промурлыкал Гоша.

— Обрати внимание на мой колониальный загар! — надо было и мне чем-то похвастаться.

— Хорош, достоин белого господина, — признал Гоша.

Я достал из серванта второй бокал и налил «Мартеля». Марков разломал на дольки «Марабу». Хороший горький шоколад, отлично идет под коньяк, хотя и очень твердый — с непривычки неудобен для употребления. Мы посидели, болтая на отвлеченные темы. Гоша вспомнил, кого встречал из наших общих знакомых, я рассказал пару приколов из поездки по Средней Азии и, как логическое продолжение, показал браслет и кинжал. Гоша загорелся. Он долго крутил браслет, изучая со всех сторон, потом поинтересовался, что означает надпись.

— Шейх аль-джабаль — Старец Горы, — авторитетно произнес я. — Есть мнение из компетентного источника, что эта штуковина принадлежала Хасану ас-Сабаху, так что она имеет еще и историческую ценность. Слыхал о таком?

— Кое-что доводилось, — задумчиво произнес Гоша. — Я слышал, что все это нашли, но там должен быть еще и перстень.

У меня приоткрылся рот. В узком кругу коллекционеров слухи расходятся быстро, но не настолько же. Я же только что приехал. Воистину, «слава мчалась впереди него».

— С перстнем неувязочка получилась, — неопределенно пояснил я, — но это оригиналы. Вот, гравировочку «джихад» на лезвии можешь посмотреть.

Гоша отложил браслет и вытащил лезвие. У меня по спине ощутимо пробежал холодок. Маркова, видимо, тоже что-то смутило, он убрал кинжал в ножны. Как там у Петровича? «Существенно увеличивается диаметр зрачка, и на лице выступают крупные капли пота»? Любопытно, но все коньячное умиротворение как ветром сдуло. Я снова был трезв и даже напряжен. Чтобы расслабиться, я поспешил снова наполнить бокалы.

— Полагаю, что можно найти клиентов, — вынес резюме Гоша. Судя по тону, покупатели будут оповещены в кратчайший срок, возможно даже сегодня. Марков клюнул, теперь оставалось не прогадать в цене. — Сколько ты за это хочешь?

Вопрос был задан ненавязчиво и чрезвычайно корректно, но внезапно — словом, в обычной Гошиной манере. И я был к нему готов. — Сто тысяч долларов. — Это просто невероятная сумма.

В уме я держал три суммы, готовясь выдать наиболее приемлемую, в зависимости от развития торга. Я четко представлял, что Гоша Марков, несмотря на молодость, спец в своем деле, что он отдает себе отчет в подлинности предметов и что он о них действительно слышал. Да и клиента он наметил. Теперь оставалось зафиксировать «ножницы» — разницу между моей ценой и зарядкой для покупателя, что и станет его заработком со сделки. Самурай вкалывал вовсю, и новенький «понтиак» был наглядным доказательством его успеха.

— За такие вещи вполне нормальная, — отчеканил я. — Как ты понимаешь, здесь важна историческая ценность.

— Не смеши меня, — сказал Гоша. — Эти старые мульки не стоят и пяти.

— Если бы был полный комплект, вместе с перстнем, я бы оценил его в двести тысяч.

— Их у тебя никто не купит.

— А сколько ты предложишь? Просто так сказки, ради интереса.

— Семь тысяч.

— Семь тысяч за личные вещи Хасана ас-Сабаха?! — Я задохнулся от праведного негодования.

— А ты хотел бы десять?

— Я хотел бы восемьдесят!

— Ха-ха. Пятнадцать.

— Семьдесят.

— За семьдесят ты можешь оставить их себе.

— Тогда я их лучше отнесу в мечеть и посмотрю, сколько там предложат.

— Хорошо, двадцать.

— Какие «двадцать»? Шестьдесят!

— Они не стоят шестидесяти. Я настоящий кинжал «Фэйрбейрн-сайкс» в Германии на распродаже купил за десять евро! Подлинник Второй мировой, в родных ножнах из кожи!

— Ну и че теперь?

— Пусть этот слегка подороже будет. В комплекте с браслетом — двадцать пять тысяч.

— Разуй глаза, это же реликвии!

— Учтем золото и сомнительные камни... Ну, тридцать.

— Не юродствуй, Гоша. Это тебе не к лицу. Пусть будет пятьдесят. Пятьдесят для ровного счета. Это моя окончательная цена.

— Жаль. Я думал, ты согласишься на тридцать пять.

— Только во имя нашего давнего знакомства и партнерства — сорок пять.

— Жаль, я думал, мы сойдемся во взглядах. Можешь идти в мечеть.

— И пойду. Сорок!

— Хорошо, — с неожиданной легкостью уступил Гоша. Мы встали и подняли недопитый коньяк: — За сделку века!

Очень не люблю торговаться с друзьями. Но с Марковым без этого никак.

* * *

Несмотря на вчерашнее возлияние, я проснулся со свежей головой. Французский коньяк хорош еще тем, что после него не бывает похмелья. Погода стояла преотличная — видимо, небесная канцелярия соизволила дать жителям передышку.

Есть не хотелось. Я надумал совершить перед завтраком прогулку до обменника, которая поможет нагулять аппетит, а скорее, мне просто хотелось выбраться на солнце, ибо осадки успели надоесть.

Я вытянул из книги двести долларов, накинул куртку и, не дожидаясь лифта, быстро спустился по лестнице. На улице в самом деле было чудесно! Резвым аллюром я промчался вдоль дома и, влетая под арку, сбил плечом какую-то барышню. Послышался сдавленный крик, зазвенела жесть, и по асфальту растеклась белая лужа молока. Я остановился, мысленно обложив себя последними словами. Какого черта было лететь?! Испортил кому-то настроение, а теперь мне испортят. Какая-то рублевая мелочь, впрочем, у меня оставалась, и я мог возместить ущерб. Приготовив самые изысканные извинения, я наконец оторвал взгляд от лужи, поднял бидон и только тут заметил, что пострадавшая — молодая женщина, почти девчонка — лет двадцати, не более, и понял, что особенных проблем с объяснениями не будет.

— Великодушно прошу простить меня, — начал я загруз с достаточно провокационной фразы. — Видит Бог, я не хотел! — Я прижал руки с бидоном к груди и сотворил самую умильную улыбку. — Исключительно виноват. Я не сильно вас ушиб? Не давая ей раскрыть рта, я продолжил:

— Простите меня еще раз. Если вы не очень торопитесь, мы пойдем в магазин и купим другое молоко. Обещаю компенсировать все доставленные неудобства. Кстати, как вас зовут?

— Ира, — ответила девушка, невозмутимо выслушав мою тираду. Похоже, она была готова идти в магазин и не собиралась затевать скандал.

— А меня — Илья, — представился я. — Так пойдемте? У бочки с разливным молоком была очередь.

— Постарайтесь побыстрее, — сказала девушка, — у меня ребенок дома.

Она только что отстояла такую вот очередюгу, и, естественно, ей не хотелось париться по новой.

— Ребенок дома голодный благим матом орет, пропустите, пожалуйста, — тыркнулся я, но меня осадили.

— Займите очередь, — отрезала женщина, нервно звякнув своим бидончиком.

— Все мы торопимся, — возмутился стоящий за нею дед. — Я вообще ветеран, мне без очереди положено, а вот стою.

Этот спуску не даст, понял я, будет удерживать позиции до последнего вздоха.

И тут я заприметил парнишку примерно моих лет, снулое лицо которого свидетельствовало о тяжком бремени семейной жизни. Он стоял за геройским фронтовиком и с отсутствующим видом прислушивался к нашему спору. Ему было абсолютно на все плевать.

— Выручи, братишка. — Я протянул ему бидон. — Совсем времени нет!

— Угу, — кивнул парень, — вставай впереди меня.

— Спасибо, брат, — не обращая внимания на ропот сзади, я пролез перед потеснившимся пацаном и вскоре стал обладателем двух литров заветного молока. Ира ждала меня поодаль.

— Все в порядке, — с облегчением похвастался я. Мы направились в сторону дома. — Еще раз простите.

— Вы куда-то спешили? — поинтересовалась де вушка.

— Нет, что вы. Просто обрадовался хорошей погоде и выскочил погулять. Я вас не очень задержал? Дитя, наверное, есть хочет. Кто у вас, девочка или мальчик? — Девочка, — ответила Ира.

Справа по курсу показался ларек. Я и вынул купюры.

— Одну минуточку, — сказал я. Ира послушно остановилась.

При моем приближении окошечко ларька приоткрылось. Очевидно, мой вид говорил о высокой платежеспособности.

— Баксы почем берешь? — спросил я продавца. Тот с готовностью вскочил со стула.

Я купил большую плитку «Фазера» с орехами, изюмом и прочей дребеденью, которую и вручил Ире.

— Это маленькая компенсация за причиненные неудобства.

— Спасибо, — улыбнулась она. — Вот уж не знаешь, где найдешь, где потеряешь.

— Ах, какие пустяки, право слово!

— Я вас не задерживаю?

— Нет, что вы, я свободен, как птица, и сам себе хозяин.

— Счастливый человек! — произнесла Ира с завистью. Я снисходительно улыбнулся.

— По-моему, каждый сам выбирает, кем ему быть в жизни. Достичь можно всего, стоит только захотеть, — банально, конечно, но умничать с барышнями не рекомендуется — не оценят.

— Как у вас все легко, — скептически усмехнулась Ира. — Вы работаете?

— Только сам на себя. Коэффициент полезного действия в этом случае оказывается гораздо выше. — Бизнесмен?

— Боюсь, что я далек от коммерции. Скорее, научный работник: история, археология...

— А я думала, ученые бедно живут, — судя по виду, Ира к категории граждан с высоким достатком не относилась.

— Это смотря как уметь продавать свои мозги, — с подкупающей простотой ответил я. — В мире все относительно. А знания, кстати, дорого стоят.

— Вот мы и пришли, — она остановилась. Мой ответ ей явно понравился.

— Моя парадная через одну, — известил я. — Вы давно здесь живете? Почему я вас раньше не видел?

— Два месяца, — ответила Ира и потянулась, чтобы забрать бидончик.

— А что вы делаете сегодня вечером? — спросил я, дождавшись, когда ее рука ляжет рядом с моей.

— Сижу с ребенком.

«Наверняка не замужем, — подумал я. — Уточним».

— А что вы хотели предложить? — спросила Ира, сбив ход моей мысли.

— Мы живем рядом, — начал я, на ходу перестраивая уже продуманный алгоритм разговора. — Могли бы и прогуляться вместе. У вас никто не будет возражать?

— Нет, — ответила Ира, — никто. С удовольствием с вами погуляю.

— Тогда звоните. — Я наконец-то отдал ей бидон и вытащил записную книжку с отрывными листочками. — Вот мой телефон.

— Запишите мой, — сказала Ира.

4

Все оказалось гораздо проще и обыденнее, чем я ожидал.

Ира с полуторагодовалой дочкой жила у своей матери, не очень рассчитывая на поддержку молодого папаши. Как прав был Эрик Берн, утверждая, что родители бессознательно стремятся передать ребенку свой жизненный сценарий и весьма в этом преуспевают. Мать, уже имея аналогичный опыт, отлично все понимала и согласилась посидеть с девочкой: должна же быть у Иры личная жизнь. Мой старательно приготовленный ужин не пропал даром. Открыв утром глаза и обнаружив рядом тихо посапывающую даму, я даже слегка разочаровался. «О tempora, о mores!»[5]. Возможно, я отстал от жизни, но на моей памяти, когда я учился в университете, девушки были другими.

Я осторожно выбрался из-под одеяла, чтобы не разбудить спящую красавицу, и проследовал на кухню. Не испить ли нам кофею? Надо полагать, дама тоже не откажется. Я приготовил две порции, поместил чашечки на поднос, дополнил сахарницей и вернулся в спальню. Красавица уже пробудилась и изумленно хлопала глазами. Кофе в постель не угодно ли? К такому обращению она не привыкла.

— Доброе утро, мадемуазель!

— Ты просто прелесть, — восхищенно произнесла она.

Для счастья женщине нужно, как правило, немного.

* * *

Весь день я провел в изумительном безделье, а вечером мне позвонил Гоша.

— Сегодня ночью прилетают покупатели, — сообщил он. — Завтра с утра они хотели бы встретиться.

— Где? — поинтересовался я.

— В гостинице. Я за тобой заеду часам к восьми.

— Идет.

Я был дьявольски доволен. Народ действительно заинтересовался. В возбуждении я извлек из тайника предметы и разложил на столе, любуясь ими. Вот оно, по-настоящему прибыльное дело. Грубо отшлифованные рубины тускло блестели в лучах настольной лампы. Золото. Сорок тысяч долларов. Я богат! Мне наконец-то улыбнулось счастье, и я могу уверенно заглядывать в будущее. Никаких излишеств. К черту глупое гусарство! Поступлю в аспирантуру, буду издавать монографии, заниматься раскопками, для души в основном, защищу диссертацию, сделаю в научных кругах имя... И тут я вдруг понял, что та находка, которая действительно могла бы принести мне славу, завтра навсегда от меня уйдет, а вместе с этим и права на нее.

Но надо же чем-то жертвовать! Я был в состоянии эйфории, и мой оптимизм ничто не могло сломить. Вот оно — счастье. А слава... Жаль, конечно такие случаи бывают крайне редко, но бизнес есть бизнес. Ради дела придется пожертвовать славой, чтобы обрести светлое будущее. Надо. Надо!

Я вскочил с кресла и заходил по комнате. Клиенты, судя по всему, согласны платить — это прекрасно. Встреча в гостинице — тоже неплохо. По крайней мере, меньше шансов, что меня пришьют. На всякий случай возьму с собой ТТ. Хотя завтра, скорее всего, будет просто оценка. Если вещи и захотят экспроприировать, сделают это дома или по дороге ко мне домой. Нет, Маркову я, конечно, верил, но деньги есть деньги. Убивают и за меньшие суммы. Вполне вероятно, что мне даже заплатят, но доллары еще надо как-то сохранить. Хотя... Чтобы Гоша Марков привел бандитов? Маловероятно, все-таки солидные люди. Если вещь того стоит — мне за нее заплатят. Но меры предосторожности мы примем. Я достал пистолет и начал тщательно его чистить. Не подведи! Спать все равно не хотелось, и я провозился до трех ночи.

Гоша появился ровно в восемь ноль-ноль. Я был уже готов и собран. Осталось обуться и повесить на плечо походную сумку. Мы спустились вниз, погрузились в «понтиак» и покатили на встречу.

Покупатели жили в гостинице «Санкт-Петербург». Гоша вежливо постучал в номер, и нам сразу открыли.

— Знакомьтесь, господа, — деловито произнес Самурай традиционную формулу. — Потехин Илья Игоревич.

Я кивнул. Господа были как на подбор. Высокие, светловолосые, с четко очерченными лицами. Настоящие арийские бестии, только вместо двубортных костюмов им больше бы к лицу были латы.

— Эрих фон Ризер, — продолжил Гоша, представляя их мне. — Рудольф Шрайдер, Арнольд Готц.

— Очень приятно, — произнес Эрих фон Ризер, по-видимому, старший. Только его фамилия была дворянской. — Вы имеете товар с собой?

— Да. — Я снял сумку с плеча. Мы прошли в гостиную и сели вокруг стола.

Немцы — на угловой диван, мы с Гошей — в кресла. Я достал пакет, развернул и выложил его содержимое. Тот, что назвался Арнольдом, встал и вынес из соседней комнаты толстенький кейс. В кейсе оказалось что-то типа полевой лаборатории. Работали с нами явно профессионалы. Фон Ризер бережно, с некоторой даже опаской, взялся за рукоятку кинжала и вытянул его из ножен.

Лица немцев застыли. На клинке горело слово «джихад». Гоша тоже заерзал в кресле. Немцы с деловой заинтересованностью разглядывали нож. Рудольф Шрайдер произнес несколько слов по-немецки.

— Это оно, — кивнул нам фон Ризер, выпрямляясь и пряча клинок. — Вы утверждаете, что это предметы Хасан ас-Сабаха, мы вам верим. Вы хотите сорок тысяч. Долларов. Да, мы согласны, но мы просим вас подождать. Деньги еще в Гамбурге, они должны прийти в Санкт-Петербург. Вы можете ждать?

— Если только не появятся другие предложения, — мягко улыбнулся я, непринужденно откидываясь в кресле. Заявление произвело неожиданный эффект: Гольц побледнел, а фон Ризер, метнув испепеляющий взгляд в сторону Маркова, спросил:

— Вам делали другие предложения?

— Все может быть, — пошутил я.

— Когда?

Голос фон Ризера стал жестким. Слово вылетело, как удар. Он подался вперед, изучающий взгляд впился в мое лицо. Я уже сожалел о своей глупой браваде и попытался отыграть назад:

— Ну... пока не было, но все может случиться.

— Если были, то от кого? — мягко вставил Го-ша. — Ты действительно ходил в мечеть? Скажи, это важно.

— Да не было ничего, — отмахнулся я. — Что вы, в самом деле?

— Не было? — переспросил фон Ризер.

— Нет. Ничего не было.

— Тогда вы подождете немного дней, мы платим и забираем эти вещи.

— Идет, — ответил я.

— Только смотрите, — предостерег фон Ризер, — никому не продавайте, а если кто появится, вы звоните господину Маркову.

— Конечно, — быстро согласился я.

Ребята были какие-то отмороженные, шуток не понимали. Как будто были при исполнении. Конкуренции опасаются, не иначе. Коллекционирование — хобби дорогое, а мои вещицы стоят немало, вот и боятся прибыль потерять.

— Разумеется, — заверил я. — Можно считать, что мы договорились.

— Можно считать, — впервые улыбнулся фон Ризер и протянул мне руку. Я нехотя пожал ее. После наезда я стал относиться к нему с опаской.

Я забрал свои раритеты, и мы вышли из гостиницы — немцы решили нас проводить.

Я так и не понял, когда все началось. Шрайдер вдруг развернулся, выбрасывая ногу в сокрушительном круговом ударе. Эрих фон Ризер начал заваливаться вперед, прямо на капот припаркованного рядом с Гошиным «понтиаком» голубого «фольксвагена — пассата». Вокруг нас появились какие-то люди. Из шеи фон Ризера торчал нож. Человек пять или шесть арабов возникли словно из-под земли. Шрайдер сбил одного, еще двумя занялся Арнольд. Гоша трясущейся рукой распахнул дверцу «понтиака». — Садись! — крикнул он.

Я не заставил себя ждать, а Марков с оглушительным «йаа-а!» рванулся в гущу боя. Навстречу ему бежал «черный», целя в грудь длинным ножом. Гоша в последний момент уклонился и ударил со всего маху по голени. Это был именно удар, а не подсечка. Противник повалился на землю, и даже я из машины услышал, как хрустнула кость.

Немцы бились спиной к спине, но Шрайдер вдруг осел, и тут же выскочивший араб дважды ткнул Арнольда ножом. Быстрые, отработанные удары. Я выхватил ТТ, но счел нужным обождать, не вмешиваться без повода в чужую разборку. Арабы к человеку с пистолетом не полезли. Гоша уже мчался назад. — Мы попали! — проорал он.

«Понтиак» рванулся с прогазовкой, бортом сбив прыгнувшего араба. Мы выехали на набережную и погнали, насколько позволял транспортный поток.

— Что тут происходит? — спросил я, убирая ТТ. — Конкурирующая фирма?

Гоша смерил меня презрительным взглядом и снова уткнулся в зеркало заднего вида.

— Догоняют, — прошептал он.

Я оглянулся. Голубой «фольксваген-пассат», запримеченный еще на гостиничной стоянке, упрямо тянулся за нами в потоке машин.

— Что творится, Гоша?

— Заткнись, — нервно бросил Марков. — Мы можем не выбраться.

— Блин, да что происходит?! — Мы свернули на Пискаревский проспект и понеслись по трамвайным путям.

— Расскажу, если живы останемся, — обнадежил Самурай. Я еще ни разу не видел его таким: покрасневший, встрепанный. — Добрались до нас... Береги эти штуки, особенно кинжал.

— Это из-за них?

— Да. — Он бросил машину в боковую улицу. «Фольксваген» прочно сидел у нас на хвосте.

Мы завернули к ангарам. Марков тормознул у входа.

— Давай туда, только будь осторожен, прошу тебя. И держись от хашишинов подальше.

— От кого? — поразился я.

— Поторопись!

С заднего сиденья Гоша достал длинный сверток. Не сверток даже, а чехол из кожи. Он развязал тесемки и приспустил, обнажая рукоять меча. В конце проулка показался «пассат». — Пошли.

Мы закрыли машину. Меч Гоша приладил за поясом, рукоятью вниз. Ножны задирали левую сторону плаща, и в таком виде г-н Марков был похож на отставного подпоручика. Мы вбежали в раскрытые ворота ангара, бывшего некогда складом, но теперь грузы вывезли, большую часть стеллажей разобрали, и они валялись штабелями вдоль стен. — А вот и хашишины.

Арабов было четверо. Двое отсекали выход, остальные приближались к нам с самым решительным видом, держа в руках обнаженные сабли. Самые настоящие арабы. Дикость какая-то! Я вытащил ТТ.

— Давай я их грохну.

— Нет, — отрезал Гоша. — Не свети свой пистолет, я сам управлюсь.

Сам, так сам, хотя в это не очень верилось. Да и не мог я бросить друга одного против четверки воруженных противников. Но Самурай не дал встрять.

— Отойди, — произнес Гоша. Лицо его приняло отрешенное выражение.

Я повиновался, отступив спиной к штабелям. Хашишины остановились. Гоша ждал. Наконец один из них бросился в атаку.

До последней секунды Гоша не вынимал меч. Я уже начал представлять головокружительное сальто в духе Хон Гиль Дона — единственное, что, на мой взгляд, могло спасти ему жизнь, но все произошло значительно быстрее. Марков спокойно стоял, наблюдая приближение азиата, который несся, как паровоз, и лишь когда последовал замах, чтобы раскроить «неверного» на кусочки, Гоша сделал движение.

Я уловил лишь вспышку лезвия отполированной до зеркальной чистоты катаны. Сабля вылетела из рук араба, а голова соскочила с плеч, выстрелив вверх фонтаном крови. Гоша отступил, чтобы не запачкаться, меч снова был в ножнах,

Я и не знал, что наш Самурай практиковал йай-до. Успели ли заметить что-нибудь хашишины и как они восприняли это действо, я не имел понятия, но отточенное мастерство и координация восхитили меня. Марков использовал вариацию хараи-мен, на восходящем движении выхватывая меч, парируя удар сабли и выбивая ее из рук и тут же с разворотом на девяносто градусов влево срезая голову с шеи. Сабля со звоном отскочила от стеллажа, а тело, сделав по инерции несколько шагов (бегущий обезглавленный труп, брызжущий во все стороны кровью, — зрелище еще то!), рухнуло на пол. Гоша стоял, опустив руки вдоль тела, и безучастно наблюдал за оставшимися противниками. Те не желали так быстро умирать. Двое у дверей достали свое оружие — один нож, другой саблю, — и вся троица закружилась вокруг Маркова, выбирая удобный для нападения момент. Наблюдать этот танец смерти было невыносимо.

— Ааа! — заорал я, обрывая мерный шелест шагов.

Среагировали все сразу. Хашишины дернулись, думая, что их будут атаковать, а скорее, просто на громкий звук. Гоша же прыгнул, разрывая круг. Меч волшебным образом возник в его руке, араб, мимо которого он проскочил, схватился за горло, зажимая рану. Хашишины снова переключились на него. Один метнул нож, второй замахнулся саблей. Марков только и ждал, чтобы порезвиться. Первым движением он отбил кинжал, вторым отсек руку нападающего. Хашишин заорал и бросился на него, оскалив зубы, но был встречен коротким ударом сверху вниз, развалившим пополам череп — от теменной кости до нижней челюсти. Метатель ножа подобрал валявшуюся у стеллажа саблю и пошел в наступление, делая мягкие, вкрадчивые шаги. Гоша не стал больше ждать. С громким криком он побежал на араба, взметнув катану над головой. Хашишин постарался рубануть приближающегося противника, но сделал это слишком рано — очень уж неукротимой оказалась атака. Ошибки в бою смертельны. Страшный удар рассек его грудь от левой ключицы до печени — катана была отточена как бритва. Хашишин повалился на пол, а Гоша вытер лезвие и убрал меч в ножны.

— Подбирай оружие, не стой!

Даже сейчас Марков остался верен себе. Коллекционер — это образ мышления. Мы собрали трофеи. Сегодняшний день был богат событиями, и я начинал действовать на автомате. Мы поспешили убраться, не дай бог, кто зайдет ненароком, свидетели нам были не нужны. Ментам и так забот хватало — убийство, и не двойное, даже не тройное, а... четверное. Да еще и с расчлененкой, да еще и, скорее всего, «глухарь». Тут не только ГУВД на уши встанет, а еще и контрразведка подключится — иностранные граждане ведь!

Продажа исторических ценностей, намеченная как безобидная коммерческая операция, перерастала в голый криминал, которым, как мне казалось, дело не кончится.

Нам надо было срочно исчезнуть, и мы поехали к Гоше на дачу.

5

Сосновые поленья сухо потрескивали в глубокой пасти камина. Я сидел в кресле, вытянув ноги к огню, наблюдая, как пляшут языки пламени, и потягивал превосходное ирландское виски. И зрелище, и напиток действовали успокаивающе — именно это мне и требовалось. Я слушал объяснения Гоши Маркова, отслеживая факты с холодной академической скрупулезностью.

После смерти Хасана ас-Сабаха исмаилиты существенно утратили свое влияние, но до конца уничтожить шиитскую секту «пожирателей гашиша», как и любую террористическую организацию, не удалось. Около миллиона исмаилитов и сейчас живут в памирских районах Северной Индии, Пакистана, Афганистана и Таджикистана. Они возделывают маковые поля, торгуют опием и лепят из конопляной пыльцы чарз. Иных серьезных источников дохода у них нет. Духовный лидер исмаилитов Карим-шах ал-Хусайни, носящий титул имама Ага-хана IV, лелеет мечту о возрождении былого величия. Для хашишинов чрезвычайно большую роль играли личные вещи вождя — Хасана ас-Сабаха, которые пропали сразу после его смерти. Исчезнув из крепости Аламут, они считались утерянными навсегда. Вероятнее всего, их выкрали и постарались укрыть противники секты (умница, Петрович, браво!). Со временем фидаины стали основной боевой единицей в борьбе мусульман против неверных. Целью миссии, с которой прибыли немцы, было не допустить укрепления позиций исламского фундаментализма путем возрождения организации хашишинов, могущего произойти в случае возвращения реликвий. Радикальных исламистских организаций, занимающихся террором, хватало и без этих легендарных киллеров-отморозков.

В уютной тиши гостиной было очень приятно слушать исторические экскурсы, делая время от времени глоток из стакана со льдом, даже тягостное сознание причастности ко всем этим делам куда-то исчезало. — Кто эти немцы? — спросил я.

— Они члены ордена тамплиеров, — невозмутимо ответил Гоша.

Очевидно, Марков задался целью меня шокировать, подкидывая все новые и новые сюрпризы. Теперь он дал понять, что идет противоборство организаций, возникших еще в глубокой древности. «Тампль» на французском означает «храм». «Братство воинства храма, рыцарей храма, сражающихся вместо бедняков храма Соломона» было создано в 1118 году французскими крестоносцами в Иерусалиме и вскоре приобрело широкую популярность. Во многих странах Европы были образованы филиалы, и лет двести «храмовники» продолжали победное шествие, пока разорившийся король Франции не решил поправить свое финансовое положение. 13 октября 1307 года по приказу Филиппа IV были схвачены все члены ордена, находящиеся на территории королевства, а их имущество конфисковано в казну. 2 мая 1312 года «Братство воинства Христа» было упразднено буллой Римского Папы Климента V, в миру Бертрана де Гота, обязанного монарху своим папским титулом, и тогда подверглись гонениям остальные рыцари Храма, находящиеся в самых отдаленных филиалах. Тем не менее орден оказался весьма живуч, да и полного истребления его не требовалось Ватикану. Обессиленного зверя легче приручить: потомки крестоносцев продолжили священное дело воинства Христова в борьбе с воинством Аллаха. Приехавшие в Петербург Эрих Август Лестер фон Ризер со товарищи являлись представителями германского филиала тамплиеров — ордена строгого повиновения, заново основанного в XVI веке Готтхельфом фон Хундом, — с которыми в ходе коммерческой деятельности оказались связаны Борис Михайлович Марков и его сын. Выслушав Гошу, я обреченно спросил: — Что же теперь делать?

— Есть в городе еще один господин, — задумчиво ответил Марков. — Он представляет испанский орден — Алькантара. Ему ты сможешь продать свою находку. — Откуда ты их всех знаешь? — поразился я.

— Приходилось работать вместе, — многозначительно заметил Гоша. — По сути, мы делаем одно дело.

— А сразу почему к этому испанцу не обратились, если он был в Питере?

— Потому что он рыцарь Алькантары, а не ордена храма, — ответствовал Гоша, и я далее вникать не стал. Приоритеты — это его забота, а мне надо поскорее реализовать вещи.

— Ладно, — резюмировал я, — на твое усмотрение. Будем надеяться, что чурки до нас больше не доберутся.

— Mortem effugere nemo protest[6], — отрешенно произнес Гоша.

— Me quoque fata regunt[7], — невольно улыбнулся я.

Как же редко приходится встречаться с достойным собеседником. Что за жизнь!

— Жизнь есть сон, — проницательно заметил Марков, словно отвечая на мои мысли.

— Тогда пусть он длится как можно дольше, — не будучи в восторге от китайских мечтателей наподобие Чжуань Цзы, взгляды которых Гоша, видимо, разделял, я опустошил стакан, угнездил его на журнальном столике и сменил тему разговора. — Почему ты не дал мне завалить арабов?

— Зачем тебя подставлять? Пока ты хранитель реликвий, мог бы не высовываться. Зря ты бегаешь по городу с криминальным пистолетом, — вздохнул Гоша. — Все нормальные люди ходят с холодным оружием. За него теперь не сажают. Если попадешь ся ментам — только штраф и конфискация. Можно хоть меч таскать, хоть кинжал, хоть саблю. Вот мы и приноравливаемся. Арабы — серьезные ребята в ножевом бою, но против катаны слабоваты.

— И давно ты ходишь с мечом по городу?

— Как только срок за него заменили штрафом. «Если меч понадобится хоть раз в жизни, носи его с собой всегда!» А вот ты напрасно с собой пистолет таскаешь. Уголовную ответственность за огнестрел еще никто не отменял.

— Лучше рискнуть, — сказал я. — С пистолетом против бешеных арабов как-то надежнее.

— Поступай как знаешь, — пожал плечами Гоша. — Только без большой нужды не применяй. Некоторые поступки необратимы.

— Ты уверен, что после сегодняшней резни тебе не захотят отомстить?

— Вовсе не уверен. С исмаилитскими реликвиями ты поднял большую бучу. Вообще-то хашишины в Питере народ мирный. Они не собирались привлекать к себе внимание. Задача исмаилитов здесь гнать наркотики в Европу, а не воевать. Гораздо безопаснее втихую делать свое дело. Это и удобнее, и дешевле. К тому же пока невыгодно открывать в нашем городе новую зону боевых действий, поэтому близнецом Сараево Питер не станет.

Обращаться за уточнениями, Сараево 1914 года или 1994-го имел в виду Гоша, почему-то расхотелось. Ну их всех к черту! Что мне нужно, так это получить свои сорок тысяч, а не соваться в дремучие разборки из-за непонятных идей. Я вспомнил Валеру с Женей, вспоротых в трущобах Бухары, и ощутил на спине ледяные пальцы смерти. Теперь-то я догадывался, чьих это рук дело, и не очень хотел присоединиться к дебильной компании. Меня больше устраивала жизнь — даже если она есть сон.

— Когда ты намечаешь организовать встречу?

— Может быть, сегодня, — задумчиво сказал Гоша. — На машине появляться не стоит, поедем на электричке. Часам к четырем будем в городе, отту — да и позвоним.

Что мы и сделали, прямиком направившись к Гошиному отцу. Борис Михайлович Марков был директором антикварного магазина «Галлус». Гоша заперся в его кабинете и начал вести активные переговоры, о чем свидетельствовало частое побрякивание параллельного телефона в бухгалтерии, где пока разместили меня. Спустя минут сорок вышел Гоша, сопровождаемый отцом, и поманил меня за собой.

— Дозвонился, — сообщил он. — Того, кого нужно, сейчас нет, а пока поехали, — он побренчал ключами от отцовского «БМВ».

В машине Гоша первым делом сунул подзаряжать свой мобильник. Чтобы не пропала, как он выразился, оперативная связь. Телефон время от времени мелодично тренькал, и Гоша начинал фокусничать за рулем, пытаясь управлять одной рукой, что было непросто в условиях городского движения, а другой поднося к губам трубку.

— Давай пообедаем, — наконец предложил он, устав колесить по улицам.

В кафе было тихо. Мы взяли по банке пива и паре сэндвичей. Когда я размещал все это на столике, в бедро что-то кольнуло.

— Что за черт? — Я пощупал сумку, висевшую на плече, с которой старался на разлучаться, и обнаружил, что кончик кинжала, пропоров холщовый бок, торчит наружу. Я аккуратно убрал его в ножны, и мы сели за стол.

— Что-то Мегиддельяра долго нет, — озабоченно произнес Гоша и пояснил: — Это испанец, управляюший фирмы «Аламос», который будет представлять покупателя. «А также рыцарь ордена масонов, тамплиеров и компрачикосов», — мрачно подумал я, но разглагольствовать не стал. Было видно, что Марков здорово нервничает. На меня же напал созерцательный пофигизм, приобретенная в неволе привычка воспринимать происходящие вокруг события без эмоций, словно погодное явление, дождь или ветер. Я молча жевал сэндвич, прихлебывая горький «Гессен». Есть не хотелось, но кинуть что-то на кишку было надо. На даче мы разговелись лишь чипсами. Гоша ел с аппетитом, постоянно косясь на сотовый телефон и барабаня пальцами по столу. Терпение начинало изменять Самураю. Доев, он достал «Давыдофф» и закурил, что делал нечасто.

— Куда же он пропал? — Гоша стряхнул столбик пепла и обернулся на звук открывающейся двери. В кафе деловито входила группа молодых арабов. Их было пятеро.

«Каким образом?» — подумал я, понимая, что ошибки быть не может. Вошедшие явно не принадлежали к числу иностранных студентов — уж слишком они были заматерелыми. Глаза пятерки устремились в нашу сторону. Шедший впереди что-то гортанно крикнул, и вся тусовка двинулась к нам.

Первым моим движением — уже чисто рефлекторным — было повесить на шею сумку. В ней лежало мое обеспеченное будущее и еще нечто весьма важное, что ни при каких обстоятельствах мне не хотелось терять. Марков же вскочил и метнул стул в голову ближайшего араба. Тот увернулся, но получил удар ногой по горлу. Девица за стойкой заорала. Гоша отпрыгнул в сторону, пропуская мчащегося хашишина, которого я встретил пинком в промежность. Почти маэ-гэри-кекоми! Я потерял равновесие и упал спиной на стойку, сумку при этом не выпуская. Гоша влепил двойной хлесткий удар ближайшей паре нападавших по почкам и встретил последнего боковым в солнечное сплетение. Двигался он с точностью часового механизма. Хашишины достали ножи, но держались пока на расстоянии. Тот, кто получил по горлу, так и не встал, да и террорист с отбитыми яйцами катался по полу. Посетители быстро покидали кафе, девица исчезла на кухне и, вполне возможно, набирала ноль два. Ждать ментов большого желания не было. Я выхватил пистолет и шмальнул в пол.

— Лежать! Лицом вниз, быстро, все! Лежать! — И я выстрелил еще раз. Это было неправильно, хашишинов нельзя было пугать, потому что они начали обороняться. Все трое метнули ножи: двое в Гошу, один в меня. Я успел увернуться, сзади послышался звон бутылок, а Гоша качнулся и стал падать. Арабы замерли, ожидая результата, а я медлил, помня наказ в людей не стрелять. Длилась немая сцена секунды три. Марков свалился, и терять мне стало нечего. Я поднял ствол и нажал на спуск. Повалились сразу двое. Мощная «токаревская» пуля со стальным сердечником пробила навылет араба и застряла в животе стоявшего за ним фидаина. Я впервые стрелял по живым людям. Оказалось, ничего страшного. «Одним выстрелом двоих», — мелькнуло в голове, когда я нажал еще раз. Рванувшийся ко мне хашишин нелепо подпрыгнул и упал, ухватившись за грудь.

Наступила тишина, пахло порохом. На столе запиликал мобильник.

«Это может быть испанец», — подумал я и шагнул к столу. Арабы, словно по команде, начали стонать. Мой «крестничек» вроде оправился, но я наставил на него пушку, продолжая отступать к столу. Араб испепелял меня ненавидящим взглядом. Гоша же был какой-то неживой. Один кинжал торчал у него из груди где-то на уровне сердца, а второй был стиснут в окровавленном кулаке. Остекленевшие глаза Самурая уставились в потолок.

— Зачем мне бокс и каратэ, когда в кармане есть тэ-тэ? — Я опустил дымящийся ствол и виновато по косился на тело друга: — Прости, Гоша. Мобильник продолжал бренчать. Я взял трубку. — Алло.

— Здравствуйте, — кто-то говорил с явным акцентом, медленно и тягуче. — Георгия Борисовича позовите, пожалуйста.

— Перезвоните попозже, — ответил я, выключил трубку и положил ее в карман. Беседовать было некогда. — Лежи, сука, — сказал я арабу и добавил: — Твой мулла ишак сыктым, понял?

Не знаю, что он там понял из моего лингвистического изыска, но не двигался, уверенный, что я буду стрелять. А сам я уже не был в этом уверен. Но фидаином — «жертвующим своей жизнью» — он оказался хреновым и жертвовать, в отличие от своих товарищей, не торопился.

Оказавшись на улице, я дал деру. Что-что, а свой родной город я знаю хорошо. Домой было нельзя, но отсидеться где-то необходимо. И я направился к Ире, благо номер квартиры ее знал. Ирка оказалась на месте и, к счастью, без мамы. По дороге я купил торт, шампанское, букет цветов и вполне достойно сымитировал заход в гости. Свои эмоции я постарался забить на самое дно души.

Испанец позвонил спустя час. Я непринужденно достал из кармана трубу и нажал кнопку вызова.

— Алло.

— Позовите Георгия Борисовича, пожалуйста, произнес человек, явно узнавший мой голос. — Это Франсиско Мигель Аугустинторено де Мегиддельяр.

Я несколько ошалел, услышав полное имя своего делового партнера.

— Вы можете говорить со мной, — ответил я, об думывая каждое слово, чтобы не пугать сидящую рядом Ирку. — У меня есть интересующие вас э-э... предметы, а Георгий Борисович неудачно встретился с арабами.

— С ассассинами? — встревоженно уточнил голос.

— Да, к сожалению. Поэтому я буду один. Где мы можем пересечься?

— За вами заедут, — любезно сообщил де Мегиддельяр.

— У вас, кажется, тревожная обстановка.

— Немного.

— У вас будет машина и охрана. Черный «Мерседес-300», номер триста тридцать семь. Назовите, куда ехать. Я сообщил адрес, и мы распрощались.

— У меня тут небольшие дела. — Я улыбнулся Ире, которая тотчас же прониклась ко мне глубочайшим вниманием, ибо запах денег пробуждает в человеке желание быть максимально любезным с потенциальным спонсором. — Сейчас за мной заедут, но я скоро вернусь. Не возражаешь?

— Приезжай, я буду ждать. Я так тебя люблю. Ты мне нравишься...

Последние слова она прошептала, томно припадая к моим губам. Но, видит Бог, мне было искренне на нее плевать.

Черный «мерсюк» де Мегиддельяра остановился точно у Иркиного парадного. Я быстро спустился во двор, помахал на прощание ручкой и сел в машину.

Открывший мне дверцу шофер был амбалом почта в сажень ростом, и я бы не удивился, узнав, что по утрам вместо гири он упражняется с двуручным мечом. Почему-то я вдруг поверил, что вижу перед собой современного рыцаря.

Фирма «Аламос», как гласила табличка у входа, помещалась на Миллионной улице среди подобных ей представительств иностранных фирм. Возможно, здесь занимались и коммерцией, но, судя по телосложению встретившихся в офисе служащих, фирме более приличествовали охранные функции. Что поделать, все меняется. Современный рыцарский орден — контора вроде офиса крупной торговой фирмы, и рыцари вовсе не галантные кавалеры в сверкающих доспехах, преклоняющие колено перед анемичной дамой, а хорошо подготовленные бойцы в пиджачных костюмах, с пистолетом вместо меча. Сам сеньор Франсиско Мигель де Мегиддельяр оказался высоким плотным человеком с седыми волосами и пышными ухоженными усами. В отличие от немцев, де Мегиддельяру не нужен был эксперт. Он сам осмотрел артефакты и остался доволен.

— Несомненно, это те самые предметы, — заявил де Мегиддельяр. — Я чувствую, как от них исходит... — он помедлил, — исходит сила. Вы в курсе, что это за вещи?

— Немного, — ответил я.

— Это очень важные исмаилитские реликвии, без которых невозможно полноценное возрождение секты ассассинов, поэтому нежелательно, чтобы они попали к ним в руки. Мы готовы их выкупить, но на данный момент у нас нет суммы, которую вы хотите, и мы просим вас подождать немного. Хорошо?

— Да, — кивнул я. — Подожду.

— Пожалуйста, — взор де Мегиддельяра смягчился, — я взываю к вам как христианин к христианину. Вы понимаете, как важно не допустить попадание к ассассинам реликвий их секты. У них уже есть перстень, но без всех трех вещей Ага-хан не войдет в силу. Ассассинам нужен новый великий вождь, каким был Хасан ас-Сабах. Его появление очень опасно, особенно в условиях современного вооружения. Ислам стремится распространить свое влияние на весь мир, а с реабилитацией исмаилитами ассассинов — их «меча» — жизни миллионов мирных христиан окажутся под угрозой. Если предметы попадут к нам, мы сумеем навсегда их спрятать. — Почему бы их просто не уничтожить?

— Такие вещи, — медленно, разделяя слова, словно втолковывая прописные истины несмышленому ребенку, объяснил мне де Мегиддельяр, — не уничтожают. Они по-своему живые, и таких заслуженных реликвий в мире немного. Такие вещи мы называем Предметами Влияния, потому что они воздействуют на человека, обладающего ими. Они воздействуют по-разному. Согласно легендам, перстень усиливает разум, браслет — волю, а кинжал есть выражение самой доктрины секты — террора. Хасан ас-Сабах обнажал его только перед началом войны, чтобы призвать ассассинов на бой. Им же он убил двух своих сыновей. Этот кинжал внушает ужас, а когда он полностью извлекается из ножен, любой, в ком течет кровь первых фидаийюнов, чувствует это.

Звучало все это жутковато. И слово, произнесенное со знанием арабского языка, и легенда, и сама идея. Я вспомнил гибрида Валеру, зачарованно оглядывающего стол. Не золото искал он там, и, услышав рассказ де Мегиддельяра, я понял это с поразительной ясностью. А потом Валера взял оружие и пошел отвоевывать личные вещи вождя. Может быть, даже бессознательно — его звал долг. И фидаины, идущие за нами по следу, тоже чувствуют близость святыни. Афанасьев был как никогда прав, утверждая, что ножны — это защитный экран. Да и не нашли эти вещи раньше нас потому, что они были в ларце, надежно укрытые последними хранителями. Но четыре идиота влезли не в свое дело, и теперь трое из них убиты, а четвертый пока еще жив. По счастливой случайности. И этот идиот — я.

— Мы учитываем ваши интересы, — вежливо продолжил сеньор де Мегиддельяр, — и понимаем, что вы не член ордена. Однако осмелюсь предложить вам поместить предметы на хранение в сейф любого петербургского банка, а еще лучше — передать их мне, приняв взамен вексель, погашение которого состоится в течение ближайших дней. Нужно время, чтобы договориться с руководством ордена в Мадриде, получить деньги и превратить их в наличные.

— Нет.

Может быть, я и циник, но вексель — это бумажка. Доллар, конечно, тоже бумажка, однако совсем иного свойства. Она обладает покупательной способностью. Я, конечно, не член ордена... А Гоша Марков, а его отец — члены русского филиала ордена?

— Вы мне не доверяете, — слегка обиделся де Мегиддельяр. — Зная ведение бизнеса в вашей стране, это объяснимо. Но поместить предметы в сейф было бы намного надежнее и безопаснее для вас. Мне можно верить на слово. Я потомок древнего Рыцарского рода, принимавшего участие во всех крестовых походах, получившего фамильное прозвище от горы Мегиддо на Святой земле Палестины. В «Апокалипсисе» это место указано для Армагеддона, решающей битвы ангелов Света и Тьмы, репетиции которой в мелких масштабах длятся всю историю человечества.

— И все же... нет, — сказал я. — Я маленький и грешный человек. Да, православный чисто по убеждению, но даже не крещен. Посему простите мне сребролюбие, но я предпочитаю вести сделку за наличный расчет. А раритеты я как-нибудь уберегу.

— Жаль, — Мегиддельяр погрустнел. — Впрочем, как вам будет угодно. Мы цивилизованные люди, только окружают нас подчас дикари. — Помолчал, видимо, обдумывая невольно родившийся афоризм. Интересно, кого он имел в виду? — Может быть, вам выделить охрану?

— Спасибо, не надо. Я справлюсь сам, — отказался я. — А что все-таки делают хашишины в нашем далеком от их родины северном городе?

— Транспортируют гашиш, — подтвердил Гошины слова испанец, — из одного перевалочного пункта в другой. Из Горного Бадахшана исмаилиты завозят в Россию гашиш и героин, которые до ходят до Санкт-Петербурга и по морскому пути уходят в Норвегию, Данию и дальше в Европу. Деньги они пускают на усиление власти в горах Памира и готовятся перенести влияние на всю территорию Таджикистана. Это будет огромная база для захвата дальнейших территорий, а заодно возведения химического комплекса по переработке опиума в чистый героин. Самим делать это весьма выгодно, не задействуя посредников. Но фундамент их зловонного храма — гашиш. Хасан ас-Сабах использовал его для подготовки фанатиков-убийц, и до наших дней мало что изменилось. Исмаилиты набирают убийц из числа невежественных, но физически крепких людей. Готовят их, а потом используют в своих целях. Их цель — нажива. Имея связи, можно нанять ассассина. Я расскажу вам одну историю, которая наглядно показывает, на что способны ассассины. В 1981 году антипаписты наняли у исмаилитов одного из лучших убийц того времени — Мехмета Али Агджу. Он был турком, но избрал веру исмаили в юности по собственному выбору. Исмаилиты научили его убивать людей. Агджа успешно выполнял самые сложные поручения, на руках этого ассассина немало крови. Антипаписты хотели ликвидировать Иоанна Павла II, чтобы попытаться возвести на папский престол своего ставленника. У заговорщиков были информаторы в Ватикане, но убийцу пришлось брать с Востока, как семьсот лет назад. Они купили самого дорогого и самого хорошего исполнителя. Ассассин сумел подобраться близко к папе и выстрелил. Но случилось чудо, Господь отвел пули от Своего наместника на земле. Ассассина схватили и пытали, однако он ничего не рассказал о своих истинных хозяевах. Тогда его посадили в тюрьму на двадцать пять лет. Али Агджа так и не раскрыл в своем зверином упорстве известных ему секретов. Его до сих пор считают членом турецкой повстанческой организации «Серые волки», которого наняло КГБ. Вот с каким противником нам приходится иметь дело. Коварные ассассины — извечные наши враги с тех пор, как Хасан ас-Сабах произнес свою первую проповедь на горе Аламут. Они были страшны, и, хотя сила их ушла вместе с предметами, ассассины до сих пор представляют опасность. Задача ордена Алькантара в Санкт-Петербурге — помешать исмаилитам, насколько это возможно. Мы, рыцари Господни, не должны допустить нашествия мусульман на цивилизованные страны, не дать им возможности завладеть душами европейцев. Нас мало, мы разрознены и нередко воюем друг с другом, как антипаписты с Ватиканом, но мы христиане! Ваш долг как христианина помочь нам. Цивилизованный мир будет вам благодарен.

Наступила пауза. Я молчал, переваривая услышанное. Наконец здоровый скептицизм сделал свое дело. Я тряхнул головой. Нет уж, развести меня как последнего лоха теперь вряд ли кому удастся. А ведь чуть было не согласился!

— Постараюсь сделать все, что в моих силах, — ответил я, показывая, что торговаться больше не на мерен.

Де Мегиддельяр нацарапал что-то на визитке и протянул ее мне:

— Это на случай... На экстренный случай, если мы вам понадобимся. Охрана вас пропустит, а секретарь отыщет меня, если я вдруг не окажусь на месте. Мы будем вам звонить, сообщим, когда получим деньги.

— Прекрасно, — сказал я. — Возможно, меня не будет дома, тогда я вам сам позвоню.

— Телефон господина Маркова вы пока можете оставить у себя, — проникновенно глядя в глаза, произнес де Мегиддельяр. — И берегите предметы. На них может оказаться много охотников.

— Непременно, — достаточно универсально ответил я и с тем покинул офис фирмы «Аламос».

6

Вечером третьего дня господин Мегиддельяр прорезался вновь. До этого на мобильник время от времени звонили Гошины знакомые. Выяснилось, что похороны Гоши должны состояться завтра, но присутствовать на них мне не хотелось. Сам Борис Михайлович не объявлялся. Иногда трубку брал я, иногда подходила Ира. Из соображений безопасности я обитал пока у нее. С матерью проблем не стало — деньги в этой пролетарской семье были определяющим фактором. А семейка-то была действительно пролетарской. В том классическом понимании, в каком значились в цензовом кодексе Сервия Туллия те римские граждане, которые не могли дать государству ничего, кроме своего потомства. Дочка Ирины Софья уже называла меня папой, впрочем, как я понял, так она называла всех мужчин, кто задерживался тут больше чем на одну ночь. Но значения этому я не придавал, ибо не собирался становиться членом данной ячейки общества.

Полномочный представитель Алькантары в Санкт-Петербурге побеспокоил меня, когда я возлежал в теплой ванне, просматривая журнал «Вокруг света» за 1967 год. Я протянул руку и взял со стиральной машины трубу, с которой на всякий случай не расставался.

— Алло.

— Здравствуйте.

Я узнал голос и поспешил представиться.

— У нас все готово. Куда прислать машину?

— Куда и в первый раз.

— В половине девятого утра за вами заедут.

На этом мы распрощались. Ночь я почти не спал, был взвинчен и долго ворочался. К восьми часам я Уже собрался и сидел как на иголках. К половине девятого машина не появилась, не было ее и в девять. Я подождал немного, нервно поглядывая в окно, потом набрал номер с визитки. Длинные гудки. Трубку никто не брал. Я перезвонил по второму номеру с указанием факса, но результат был тот же. Хорош бы я был, обменяй драгоценности на листок бумаги, именуемый векселем! Я нервно рассмеялся, но взял себя в руки. Вероятно, сеньор де Мегиддельяр просто забыл дать распоряжение насчет машины, а служащие еще не пришли. Вполне вероятно, что машина уже едет. Могла же она задержаться? Еще через полчаса я и в этом разуверился. Мало ли какие у них возникли дела, но ведь и мое не последней важности! Прождав до десяти, я решил нанести визит самолично.

Миллионная улица, обычно пустынная даже в разгар делового утра, оказалась забита машинами по преимуществу отечественных моделей. Я расплатился с таксистом и дальше пошел пешком. Место скопления автотранспорта оказалось знакомым, я там уже бывал, — около офиса «Аламос». Все четыре окна были выбиты, от них по стене тянулись черные полосы сажи. Автомобильный парк был представлен разнообразными ведомственными машинами ГУВД, ФСБ и пожарников, да и народ, тусовавшийся у входа и вымерявший что-то под окнами, был явно «оттуда».

Дабы не привлекать внимания, я с самым деловым видом прошел мимо и нырнул в ближайшую дверь напротив. Визит был целенаправленным — еще на подходе я заметил сквозь стекло любопытную физиономию вахтера.

— Привет, отец, — улыбнулся я, чтобы растормошить опасливого деда. — Чегой-то тут у вас случилось, пожар, никак?

Дедок смерил меня опасливым взглядом, но поболтать хотелось, и он оттаял.

— Бомбу взорвали. Говорят, какие-то «черные». Понаехали тут, на каждом шагу трутся...

— А кому сейчас легко? — вопросил я и поспешно покинул вестибюль. Выслушивать причитания мне хотелось меньше всего. Два слова, важные для себя, я извлек, и эти два слова были ключевыми: «бомба» и «черные».

Я возвращался в полном смятении. Настроение было препоганым. Для террористов главным оружием в священной войне была и остается взрывчатка, а принципы... Да какие у «черных» принципы? И еще я понимал, что остался один. Я направился к Ирке. Мне требовалось общение, чтобы унять страх и заглушить еще что-то. Что, стыд?

У самых дверей я остановился. В квартире было что-то не так. Я не успел понять, что именно, но интуиция толкнула меня назад. Я шагнул к лифту и тут увидел хашишинов.

Их было четверо. Это были не те низенькие лощеные арабы, с которыми я сталкивался ранее, а высоченные мужики, густо заросшие волосней, с длинными узкими носами. Какой-то совершенно другой тип исмаилитов! Они мчались вверх по лестнице, их конечную цель определить было нетрудно. Но с хашишинами я управляться уже научился и, памятуя про оставшиеся три патрона, рванул из-под куртки ТТ.

Они не успели подняться и выстроились почти в одну линию — лестницы современных девятиэтажек не спланированы для маневров. Я открыл огонь, с максимальной поспешностью выпустив остаток обоймы. Затворная планка отскочила в заднее положение. Патроны кончились, но пистолет я не собирался бросать. Во-первых, это улика, а во-вторых, он еще послужит как кастет, да и в качестве пугача сгодится. А если доберусь домой, то смогу пополнить боезапас. Фидаины кучковались на площадке пролетом ниже. Они свалились друг на друга и теперь копошились, стараясь выбраться из этой свалки. Я вызвал лифт. Между тем нападавшие пришли к консенсусу, кому лежать, а кому продолжать дело Аллаха, и двое, к моему неприятному удивлению, рванули вверх, а я, используя последние преимущества, им навстречу. Убегать — значит растянуть агонию. Вот-вот должен подъехать лифт, и все, что от меня требовалось, это задержать фидаина. Носок моего ботинка разбил в кровь губы первого нападавшего, и той же ногой я добавил второму каблуком в нос. Исмаилиты шли вперед. Это были настоящие ха-шишины — «одурманенные гашишем», или не знаю уж, чем там обдолбанные, но лезли они напролом и глаза у них были стеклянные. За спиной послышался звук открывающегося лифта. Я ухватился за перила, подпрыгнул и обеими ногами толкнул агрессоров в грудь. Мне удалось свалить их и успеть вскочить в кабину, прежде чем фидаины оказались рядом. Я почувствовал боль, наклонился и ощупал ноги. Ладонь оказалась в крови. Нападавшие не шутили и порезали так лихо, что оружия я не заметил. Встретить их внизу я не опасался — лифт ехал быстрее, чем они бегали. Но оказалось, что для подстраховки одного дежурного они оставили. На первом этаже пасся фидаин, не готовый к моему появлению. До него было метра два, и я прыгнул, угодив ребром стопы в живот и добавив рукояткой пистолета по черепу. Хашишин вырубился, а я припустил наутек — сверху уже топотали.

Я несся что было мочи, благо недалеко. К себе на этаж я взлетел без помощи всяких подъемных устройств, и первое, что сделал, заперев дверь, это отодвинул прикрепленный на шарнирах электрический счетчик и достал коробку патронов. Через полминуты я снова был готов к бою, но воевать оказалось не с кем. Я прошел в комнату, оставляя кровавые следы, задрал брюки и открыл аптечку.

Порезы, к счастью, были неглубокими. Один — на внутренней стороне правой икры, другой — снаружи левой голени. Работали, получается, с правых рук. М-да. Кроме этого «м-да», сказать было нечего. Меня пока не убили, но переиграли — однозначно. Наверное, прослушивали мобильник, вычислили-выследили Иркину квартиру. Получается, я вовремя ушел на Миллионную. А мой адрес они знают?

Ответом стал телефонный звонок. Сердце замерло, словно провалившись куда-то, а потом забилось так часто, что стало трудно дышать. Это они. За мной. Отвечать? Хотят вычислить, нахожусь ли я дома. Рой других мыслей пронесся у меня в голове, и, наперекор доводам разума, я поднял трубку и деревянным голосом произнес: — Алло.

— Слушай. Твоя женщина взята заложником. Поговори с ней.

— Илья, Илья, — Ирка плакала, — тут какие-то «черные», они ищут тебя. Отдай им то, что они хотят... Они грозят Соньку убить, а потом и меня. Сделай все, что они говорят...

Трубку отняли, и в ней снова зазвучал противный гортанный баритон:

— Убедился? Нам нужен кинжал и браслет. Мы тебя не тронем. Заверни во что-нибудь и сбрось из окна, тогда получишь женщину и ребенка назад. Ты не свое дело делаешь, не мешай нам.

— Хорошо, — сказал я, — хорошо. — Язык плохо повиновался, я говорил против воли. — Я сейчас это сделаю. Хорошо.

— Делай. — И трубку повесили.

Я тупо уставился в стену перед собой. Что делать? Ирка с ребенком в заложниках, «черные» всегда брали в заложники женщин и детей, ничего не изменилось, и никакими священными принципами этих террористов не оправдать. А ведь Ирку действительно убьют, если я не выполню условия. Что теперь делать? Позвонить в милицию, чтобы СОБР устроил беспредельщикам кровавую баню? Нет, обращаться к ментам — самоубийство, но и отдавать раритеты не хотелось. Скинуть вниз пустой сверток, а потом перестрелять тех, кто придет забирать? Завернуть гранату без чеки?.. Ничего из этого не годилось, а женщину с ребенком надо было спасать прямо сейчас.

Я достал из сумки предметы. Золотой браслет блестел, словно изготовленный вчера. По внутренней стороне бежала надпись «шейх аль-джабаль». Нет, я категорически не мог отдать личные вещи вождя после того, что мне наговорил де Мегиддельяр. Это значило предать священное дело крестоносцев, ради которого погиб мой друг. Что-то внутри содрогалось при одной мысли об этом. Телефон зазвонил снова. Я подскочил.

— Алло.

— Мы ждем. Терпение на исходе.

Послышались гудки.

Негнущимися пальцами я достал из шкафа полотенце и завернул в него реликвии хашишинов.

— Ирка, — громко сказал я вслух, чтобы заглушить внутренний голос, — то, что я делаю — я делаю ради тебя, хотя ты этого не стоишь и вряд ли когда-нибудь оценишь.

Я вынес сверток на балкон и сбросил вниз. Из парадного выскочил человек, подхватил его и пробежал под окнами. Я устало опустился на бетон. На душе было пусто, словно вырвали все внутренности, но дело было сделано. Я чувствовал себя предателем всех христиан.

Прошло некоторое время. Я сидел и смотрел вниз сквозь щель меж боковин балкона. Во двор въехала машина. Голубой «Фольксваген пассат». Из него вышла Ира с Сонькой на руках. Дверца захлопнулась, машина уехала. Ира пошла к своему парадному. А я все сидел и думал, что будет дальше.

Часть 2

ЛЮБИМЦЫ ФОРТУНЫ

7

Утро за окном было в точности как мое настроение: серое, промозглое, гнусное. Я поднял голову и потянулся к журнальному столику, на котором ожидала предусмотрительно заготовленная кружка с водой. Движение вызвало новую порцию тошноты, сердце трепыхалось подозрительно слабо, грозя вот-вот остановиться. Абстинентный синдром, упадок сил от пониженного давления. Пить надо бросать, вот что. С того момента, как я расстался с исмаилитскими реликвиями, пошли уже третьи сутки, и почти все это время я беспрерывно глушил алкоголь, ища забвения на дне рюмки, и определенного результата добился.

Часы показывали половину одиннадцатого. Я поднялся и побрел в туалет, преодолевая слабость и чувство исключительного отвращения ко всему окружающему. Когда я последний раз так бухал? Уже и не вспомнить. Алкогольные возлияния не моя стихия. Разве что на втором курсе был период, но эта эпоха глупого гусарства и игр в подпоручиков на военной кафедре давно прошла. Нет, чтобы так пить, тем более водку... Повода прежде не было. Я сидел, согнувшись, на унитазе и часто-часто хватал ртом воздух, пытаясь восстановить сердечный ритм, сбившийся после преодоления коридора. Мне было нелегко.

В дверь позвонили. Один длинный звонок. Кто бы это мог быть? Мама? Вряд ли, у нее есть ключи, да и наш семейный сигнал — четыре коротких. Ира? Исключено. Я так думаю. Больше мы не разговаривали, вернее, она со мной. Встретились вчера на улице, я попытался завлечь ее в сауну, но Ира поспешно ретировалась. Обиделась. Полагает, что я крепко ее подставил. Ах-ах!.. А я полагаю, что она — меня. Да еще ввела в убытки.

Однако кого это принесло? Не ментов ли? Когда я только начал накачиваться, по двору шастал ОМОН, а потом завалил какой-то опер, пытавшийся выяснить, не слыхал ли я стрельбы. Но я уже был в таком состоянии, что все вопросы у него отпали. Я выбрался из толчка, подтянул тренировочные штаны и поплелся в прихожую.

— Who is it?[8] — поинтересовался я, сожалея, что не удосужился вставить глазок.

— Чего? Сам ты ху... — английский по ту сторону двери не понимали. — Илья?

Ну вообще: «Здравствуй, жопа, Новый год!» Это-то еще кто? Судя по тону, он меня знает, следовательно, не мент. Кто-то из приятелей? Те придумали бы ответ покорректнее. Зоновские кенты? Но, кроме Петровича и Славы-«афганца», я никому свой адрес не оставлял. Славе я даже пару писем с новыми координатами черкнул, но ему еще сидеть... Может быть, он с кем-то информацией поделился? Допустим, приперло человека. И вот притопал ходок.

Какого черта ему от меня понадобилось? С бодуна я ничего предположить не мог и решил поскорее закончить неприятную процедуру сомнений. Я отщелкнул замок и распахнул дверь.

— Здорово!

Ой, мама родная! Не «здорОво», а здОрово. Почти с первого раза угадал, ну и интуиция у меня: на пороге во весь свой саженный рост, подпирая плечами косяк, стоял Слава-«афганец», оскалив щербатый рот в приветственной улыбке.

— Заходи, — выдавил я и, пошатываясь, уступил дорогу.

— Киряешь? — поинтересовался Слава, с жадностью втянув носом воздух, когда мы переместились на кухню.

В каждом движении корефана чувствовалась скрытая мощь, которую не сточила даже неволя. Лицо у Славы было крепкое, скуластое. Казалось, двинь кирпичом, не сморгнет. Сломанный в драке нос, серые, спокойные глаза. Этакий скифский богатырь — напоминание потомкам русичей об их дальних предках.

— Будешь? — неопределенно предложил я, сам не зная, что именно.

— Не откажусь.

Я потянул ручку холодильника, в котором обнаружились пластиковые контейнеры, одноразовые подносики в фольге, еще какие-то мешочки и обертки, занимающие все три полки. Ой, е!.. Неужели весь этот закусон я сам наковырял? Я долго и с недоумением взирал на бардак, пока наконец не увидел в самом низу две целые бутылки водки, за которыми и потянулся.

Сбросив на пол пустые картонные тарелочки, я выставил остатки заливного, блюдо с засохшими раками, какой-то сырок и пол-литровую бутылку Смирнофф. В дополнение к ним прибавил распотрошенный пакет картофельного пюре и поставил чайник на огонь.

— Давай за... — я замялся, не в силах ничего вообразить.

— За встречу.

— Верно. — Я разлил по стаканам, плеснув себе на два пальца. Мы чокнулись. — Эх, хороша!

Мне также полегчало, но на этом я решил остановиться — подлечились, и будет. Еще пошарив в холодильнике, я извлек банку с болгарскими огурцами и налил себе рассольчику.

— Ты пей, — сказал я Славе, — а мне пора останавливаться.

— Ну, давай, — хмыкнул корефан, обрадованный угощением. Врезать он был не дурак.

Я дернул рассолу и даже начал приходить в себя. Отлично. Сейчас поедим, и станет совсем прекрасно. Чайник закипел. Я выключил его и приготовил пюре. — Ништяк живешь, — заметил Слава.

— Эге, — ответствовал я. — В термах патриции предавались оргиям с гетерами. А я чем хуже?

— Промышляешь копаниной?

— И не говори. Вот прямо сейчас займусь. Пока пюре остывало, я выгреб из холодильника упаковочный хлам и затолкал его в мусорное ведро. Раскопки привели к интересным результатам — в морозильном поддоне я нашел пачку намокших купюр, среди которых попадались баксы. Это значило, что я обнулил заначки и на жизнь осталась лишь имеющаяся на руках сумма.

— Видел, как я лавандоса накопал? — похвастался я.

— У тебя там сейф, что ли?

— Нет, — я вернулся к столу и затолкал банкноты под телефон, — зелень храню, чтоб не завяла. А у тебя как дела? — Вышел по УДО.

— Какое тебе УДО с твоими залетами? — изумился я. — Да ты и «красным» никогда не был.

— Я знаю, что ли? Может, им разнарядка пришла. В общем, скостили мне полгода. Не веришь, смотри, — Слава достал из кармана справку об освобождении.

— Да ладно, — я смутился. — Что ты, в самом деле. Верю.

— Сегодня нагнали спозаранку. Только что в Питер приехал. Пойду с жильем разберусь. Вечером пустишь перекантоваться? — О чем речь, живи сколько хочешь!

Прикончив бутылку, Слава отправился по своим квартирным делам, а я стал прибираться на кухне, попутно анализируя обстановку на сегодняшний день. Обстановка, честно признаться, была достаточно гнилая. Живых денег осталось тысяча триста рублей плюс сто двадцать долларов. На какое-то время хватит, а дальше? Надо срочно что-то выдумывать и проворачивать, пока есть на что есть. Класть зубы на полку отчаянно не хотелось.

Но если бы дело было только в деньгах! О происшедшем я вспоминал, как о кошмарном сне, и мечтал, чтобы сном оно и оказалось. Умом, однако, понимал, что все реальнее и гаже. Как бы хашишины не вернулись воздать должное древнему обычаю кровной мести. А ведь есть еще взорванный офис испанцев, которые могут сгоряча и поквитаться со мной, узнав, что предметы ушли к их врагам. Мертвый Гоша Марков. Тут уж совсем плохо. Гошу жаль ужасно, жаль как друга, да и как компаньона. Надо хотя бы Борису Михайловичу позвонить, встретиться, мобилу отдать, соболезнования выразить. А заодно закинуть удочку насчет дальнейшего сбыта. Люди рождаются и умирают, а дела идут. Хотя и помимо Маркова партнеры, заинтересованные в работе со мной, имелись, обратиться к человеку с приличными каналами не помешает. Подумав о каналах, я припомнил Марию Анатольевну. Вот с кем еще придется разговаривать. Общаться с вдовой будет трудно и неприятно, оставалось лишь надеяться, что она вникнет в ситуацию: я — без денег, Петровича убили прямо на раскопе. Жалко вдову, но придется госпоже Афанасьевой поискать счастья в другом месте. Сто двадцать долларов едва ли будут достойной компенсацией за погибшего мужа.

С такими мыслями я вышел на балкон и выдохнул в атмосферу порцию перегара. Поев и удержав пищу в желудке, я почувствовал себя значительно лучше. Теперь надо ввести в организм изрядную порцию витаминов, глюкозы и белков. День сегодняшний я решил полностью посвятить процедуре восстановления. Голова — прибор тонкий и требует основательной доводки для приведения в рабочее состояние. А со спиртным надо завязывать. Больше ни капли, тем паче что положительных результатов все равно не приносит.

Однако что же дальше-то делать? Денег на поездку в перспективный район не хватит, да и нет На примете ничего перспективного. Да если бы и было, то не факт, что я там что-нибудь найду. Видимо, придется экономно расходовать наличку, занимаясь поисками сокровищ в пределах Санкт-Петербурга. В крайнем случае, буду подкармливаться у мамы, она с голоду умереть не даст. Вот они, суровые будни кладоискателя!

По старым домам Петроградской стороны, что ли, прошвырнуться? На чердаках искать бесполезно — там уже все просеяно, а вот в подвалах еще можно кое-что найти, если повезет. В периоды смутного времени люди всегда старались упрятать от чужих глаз что-нибудь ценное, а таких периодов в двадцатом веке для Санкт-Петербурга хватало. Многие погибли, поставленные к стенке пьяным матросом или отправленные ЧК—ГПУ—НКВД в «солнечные края», а ценности, схороненные на черный день, так и остались дожидаться своих хозяев. Не обязательно это были золото и бриллианты — для чьего-то сердца дороги семейные фотографии или дневник, не предназначенный для посторонних глаз. Дневники в Питере любили вести по дореволюционной привычке, а потом прятали, чтобы не нашли при обыске. Мне запомнилась запись, которую неизвестный господин с Васильевского острова сделал 27 сентября 1918 года: «Голодно, но заставил себя встать. Весь день ходил по коридору. На кухне Инесса разговаривает сама с собой. Страшно». Куда потом делась обезумевшая семейная парочка, перед какими грядущими событиями истощенный господин полез на чердак прятать книжицу в замшевом переплете? Я долго ломал над этим голову, но так ничего путного не придумал.

На чердаках в смутные революционные и послевоенные годы напуганные обыватели хранили оружие, воинские награды и другие семейные ценности. В песчаной засыпке, в вентиляционных проходах, за кирпичами — в те времена люди боялись оставлять в своем жилье опасные вещи. Впрочем, сороковыми годами эпоха кладоположения не завершилась. Диссидентские рукописи и самиздатовские сборнички стихов времен застоя тоже иногда обнаруживались. С творчеством Бродского и «Хроникой текущих событий» я именно таким образом познакомился. Во все времена люди, предчувствуя обыск, тащили самое сокровенное на чердак, реже — в подвал. Подвал все-таки место сырое, грязное и приземленное, а чердак — сухое и возвышенное. Да и прятали свои реликвии... одно слово «прятали»: кто в вентиляционный ход заложит, кто щебнем засыплет в углу, а один раз просто старым тазом накрыли, и никто на протяжении семидесяти с лишним лет — никто! — этот таз не поднял. Кладов было так много, что на все чердаки искателей не хватало.

Впрочем, питерские чердачные клады представлены не только наивными мещанскими захоронками. Бывает, прячут и так, что фиг найдешь, если просто ворошишь слегонца, а не ищешь основательно и целенаправленно, зная, что до революции в этом доме проживал купец первой гильдии такой-то, «приземленный» в семнадцатом-восемнадцатом году либо после угара НЭПа. Вот эти ныкали по-настоящему вечные ценности: драгметалл, самоцветы; реже — в моей практике один раз всего — бумажные купюры. Спрятали целую сумку. Видимо, после обыска хотели забрать, да не получилось. Серьезные люди к делу подходили серьезно, и чисто житейской смекалки для устройства тайников у них было побольше. Многие люди до сих пор живут бок о бок с кладом и не подозревают о нем.

Не на каждом чердаке, конечно, лежит клад, и всегда приходится крепко поломаться, чтобы его найти. В некоторых случаях в домах остаются стенные сейфы, камины с заложенным дымоходом и прочие тайники, но это, скорее, могут обнаружить только строительные рабочие. Они и сами рады почистить дома, предназначенные на снос или капремонт, и среди них есть свои профессиональные кладоискатели. Конкуренция, в общем. Очень круто с этой работы не поднимешься (ценностей редко когда прячут много), разве что повезет, но кое-что на хлеб заработать можно. Старый фонд уже вычистили весь, но ничто не мешает пройтись по новой. Смутные времена для России не кончились, а только начались в полный рост. Граждане воруют, тезаврация[9] процветает. Менты тоже не дремлют, норовят богатых граждан прихватить; чего стоила ОБХССная «чистка» коллекционеров во второй половине восьмидесятых. И это во времена застоя, когда поддерживалась хотя бы видимость порядка. Теперь же, когда настал беспредел в масштабах государства, люди, чтобы не делиться или делиться как можно меньше, прячут свои ценности «по банкам и углам». И в землю зарывают, но если обстоятельства поджимают, то чердак или подвал, как всегда, самое укромное место. Так что в нашей стране кладоискатель как класс никогда не вымрет. Правительство не даст. А значит, и я буду жить!

От этих мыслей на душе значительно полегчало. Я еще раз окинул взглядом предзакатное небо, украшенное огнями телебашни, и вернулся на кухню в приподнятом настроении. Кофейку, что ли, выпить для полного счастья? Я насыпал в джезву молотый кофе, прогрел на огне и добавил горячей воды. Вскоре смесь закипела, и я выставил ее на подоконник. Хороший кофе должен немного отстояться. Аромат у него был, во всяком случае, чудесный.

Выждав десять минут, я налил кофе в чашечку» сел в кресло и пригубил. Чашка черного кофе — вот что нужно истинному джентльмену с похмелья. Вообще-то у джентльменов похмелья не бывает; если джентльмен немного перебрал накануне, то он ощущает легкое недомогание. И хотя, как сказал Иван Михайлович Сеченов, основатель отечественной школы физиологов, алкоголь в жизни (особенно русской) играет почти ту же роль, что и питательные вещества, и не только сказал, но доказал это делом, оставив эксперимент на себе, отношение к спиртным напиткам у меня остается несколько более европейским. Рюмка коньяку вечером, и то лишь в исключительных случаях.

Из глубины комнаты донесся какой-то необычый звук. Вечерний звон? Я поставил чашечку на стол и прислушался. Ах, вот в чем дело: тренькал сотовый телефон — вот уж что я меньше всего ожидал услышать. Я прошел в комнату. Кто бы это мог звонить? Скорее всего, Борис Михайлович с благим напоминанием, а не пора ли нам средство связи вернуть. Да, действительно пора. Я нажал кнопку и поднес мобилу к уху. — Алло.

— Здравствуйте, госоподина Потехина Илью Игоревича пригласите, пожалуйста.

Голос был незнакомый и говорил с акцентом. Я похолодел. Арабы?.. Нет, испанцы. Я распознал акцент. Впрочем, легче не стало. На хрен я им нужен? Хотят осудить меня праведным и честным судом? Я чуть было не оборвал связь, но решил, что сделать это будет никогда не поздно, и поинтересовался: — Это я. С кем имею честь?

— Я, ээ... — голос на секунду замялся, подбирая подходящий эквивалент, — заместитель управляющего фирмой «Аламос». Меня зовут Хорхе Эррара. Я к вам вот по какому делу.

— Слушаю, слушаю, — поддержал его я.

— Сеньор де Мегиддельяр очень хотел бы вас видеть. Он сам приехать не может, он находится в больнице, но у него есть к вам очень важный разговор.

Еще бы! — подумал я, припоминая наставления испанца. — Возрождение секты хашишинов. Личные вещи вождя. Зачем я вообще в это дело ввязался? Загнал бы лично Маркову тысяч за десять, он бы сразу наличку от отца привез, скольких бы проблем избежал. Так нет, проклятое сребролюбие одолело! Теперь придется выслушивать отповеди. «Сеньор Хур-рарес, проколите сердце отступника ритуальным мечом. Да восторжествует справедливость!»

— Алло?

— Слушаю, слушаю, — опомнился я. — Так на какую тему вы хотели со мной поговорить?

— Сеньор де Мегиддельяр хочет поговорить с вами о работе.

— Насколько она будет оплачена?

На том конце провода подобный вопрос ожидали. Заместитель управляющего отозвался немедленно:

— Вам заплатят аванс и выдадут все необходимые... инструменты.

Вот это уже деловой разговор. Над этим предложением стоит подумать, и я уточнил:

— Что именно будет требоваться от меня? Испанец снова замялся и сказал:

— Наш разговор по телефону может быть услышан третьими лицами. Хотелось бы встретиться и поговорить лицом к лицу. — С глазу на глаз. — Э-э... вы понимаете?

— Хорошо, — сказал я. — Когда мы встретимся?

— За вами заедут. Было бы хорошо завтра утром, часов в десять.

— Устраивает, — ответил я.

— Ваш адрес вы можете не называть. К вам в десять подъедут и позвонят в дверь три раза. Человека будут звать Хенаро Гарсия...

«Здорово работают, — подумал я. — И явно чего-то боятся. Хашишинов? Или...» Я вспомнил обилие ведомственных машин у офиса СП. В свете последних событий логичнее было ожидать пристального внимания людей конторы. Иностранные граждане все-таки, а тут такое творится. Безобразие!

Заботясь о безопасности иностранцев и руководствуясь исключительно благими соображениями, Федеральная служба безопасности не могла не выставить наблюдения за сотрудниками фирмы. А вдруг это разборка между резидентурами двух разведок, не поделившими, скажем, информацию?! Тут было над чем задуматься, тем более что речь-то шла о вывозе антиквариата, имеющего огромную историческую ценность, народного достояния. М-да. Будем надеяться, что испанцы сумеют обставить все должным образом. — Хорошо, — сказал я, — в десять буду ждать. И тут меня осенила мысль. Терять-то все равно нечего, а подстраховаться лишний раз не мешает. — Со мной будет еще один человек. Испанец перестал дышать. — Какой человек?

— Надежный, — ответил я. — Могу за него ручаться.

Эррара помялся. Чувствовалось, что присутствие постороннего на встрече ему не по душе, но выбора не было.

— Это ваше условие?

— Да.

— Пусть будет так. Но вы уверены... в нем?

— Уверен.

— Договорились, — подвел он итог беседы. — до завтра.

— До завтра, — ответил я, и заместитель управляющего повесил трубку. Повесить-то он повесил, сразу отдалившись на несколько километров городских кварталов и оставив меня в состоянии некоторого замешательства, но образовавшейся энергетической связи не прервал. Я положил трубку на письменный стол, вернулся на кухню и машинально одним глотком допил свой остывший кофеек, даже не ощутив его вкуса. Ехать к Мегиддельяру отчаянно не хотелось. Почему-то появилось опасение, что от него я не вернусь. В самом деле, что испанцам терять? Дело я им завалил, теперь пришла пора наказать неумеху (то есть меня), тем самым убрав и свидетеля, слишком много знающего о делах подпольного представительства ордена Алькантара. Почему нет? Как раз именно да! Я содрогнулся, представив, как прямо в салоне машины (например, того самого черного «мерседеса», на котором возили в прошлый раз) между моих ребер медленно и неуклонно просовывают лезвие ножа. «С точностью до миллиметра». Нет, не хочу, поэтому и возьму с собой Славу — для страховки. Оставалось дождаться его и уговорить. И на первое, и на второе я рассчитывал с большой долей уверенности. Не откажется Славик, если ему правильно подать. Психологию корефана я изучил хорошо, благо времени для этого было предостаточно. Слава появился в расстроенных чувствах. — Прокатили меня с хатой, сволочи, — сообщил он, вешая на плечики потертую кожаную куртку» которой прибарахлился еще на зоне. — Не знаю, че и делать.

— Можешь пока у меня пожить, — радушно предложил я, отлично понимая его положение. Квартиру Слава потерял — она у него была бюджетная и неприватизированная.

Беда корефана была мне на руку. Если испанцы действительно хотят предложить что-то дельное, Слава не откажется от возможности заработать, а там и хату подыщет. Если же меня решили замочить, то жить здесь тем более не стоит, пусть он здесь на правах арендатора обитает. Главное, чтобы Слава завтра со мной поехал, а там уж сообразим.

Чтобы не вводить друга в заблуждение, я решил посвятить его во все нюансы истории с продажей раритетов. Одна голова хорошо, а две — лучше. Я пригласил приободрившегося кента на кухню и выложил все до мельчайших деталей.

— Что, духов метелить? — обрадовался Слава, когда я закончил повествование. Его ненависть к чуркам, импортированная из Афганистана, была мне известна еще по зоне, где он успел как следует обжить ШИЗО.

— С чего ты взял? — поинтересовался я.

— А что за работу они еще могут предложить? — пожал плечами Слава.

Что ж, возможно, спонтанное решение и является самым верным. В области интуитивных озарений Слава был большим спецом.

— Волына у тебя осталась? — деловито осведомился «афганец».

— Осталась. Думаешь, потребуется?

— Береженого Бог бережет, — рассудительно заметил Слава. — А еще ствол есть? — Только гранаты? Тоже дело. Возьмем по одной. У тебя какие?

Гранат у меня было пять штук. Я купил их по случаю за сто долларов. Парнишка, продавший мне ТТ захотел спихнуть весь товар оптом, и я взял в расчете что когда-нибудь да пригодится. Вот и пригодились.

Когда я выложил на стол содержимое «арсенального» тайника, на губах Славы заиграла довольная ухмылка. Меня это обнадежило. Улыбается, значит, есть чему.

— Граната «эргэо» — заебенит хоть кого! — с воодушевлением, словно старому знакомому, произнес Слава, обращаясь к гранате. — Где ты таких надыбал?

— А что? — Продавец отрекомендовал свой товар как последнюю систему с инерционным взрывателем. На военной кафедре в ЛГУ были попроще, добрые старые «РГД-5» и «Ф-1», хотя граната — она и в Африке граната. — Чем они тебе не нравятся?

— Ты хоть знаешь, как с ними обращаться?

— Вынимаешь предохранительную чеку и кидаешь. Что, не так?

— Нет, все путем, — успокоил Слава. Видимо, мои познания в военном деле вызывали у него большие сомнения. — Это ручная граната оборонительная. У нее в запале шарики, которые при ударе толкают боек, так что взрывается она сразу при столкновении с целью. Если падает в снег или еще во что мягкое — замедлитель горит три секунды как у обычного запала УЗРГМ. Ну, а если руку в кармане держишь — та же фигня. А осколки у нее солидные — это та же лимонка, только запал другой. Где это ты так прибарахлился?

— Места знать надо, — сказал я. — Ну так как?

— Потянет. Я еще финку возьму. «Финка» представляла собой отточенный морской кортик, который я еще пацаном выменял на раскопанный в Мясном Бору ППШ. Рукоятка и гарда у кортика, когда он попал ко мне, почему-то отсутствовали, но качество клинка из легированной стали было выше всяких похвал. Ручку я потом сделал наборную. Резал кортик по причине узкого лезвия не ахти, зато втыкался великолепно. Прокалывал несколько внутренних органов сразу: печень, селезенку, легкое, если бить снизу-вверх.

Слава приобщил «перо» к своему снаряжению, и я убрал невостребованную часть арсенала обратно в тайник. Незачем без дела на виду валяться. Все, что не может быть в данный момент использовано, должно быть убрано — этот священный принцип, усвоенный мною с детства, здорово выручил меня на следствии.

* * *

К назначенному времени мы в полной готовности ожидали гостей. Звонок в дверь раздался ровно в десять утра, тютелька в тютельку, — испанцы были пунктуальны.

— Кто там? — на всякий случай спросил я.

— Хенаро Гарсия, — четко и громко ответил невидимый собеседник.

Вновь сожалея, что я не удосужился обзавестись глазком, я сделал знак Славе приготовиться и отворил. В коридоре стоял знакомый амбал, однажды возивший меня в офис. Он был один.

— Вы готовы? — спросил он.

— Да, — сказал я. — Слава, пошли.

Внизу нас ожидал белый «фиат-темпра». Определенно, после взрыва офиса рыцари старались привлекать к себе как можно меньше внимания.

— Куда едем? — поинтересовался я, устраиваясь на переднем сиденье.

— В госпиталь, — ответил Хенаро, усаживаясь за руль.

Русским языком он владел даже лучше Эррары. Чувствовалась профессиональная подготовка. Интересно, они всех членов ордена так натаскивают? Вот вам и «пятая колонна в действии». Кстати, как там наши доблестные чекисты, не дремлют ли? Я оглянулся. Чекисты, похоже, дремали. Хенаро заметил мои потуги и произнес:

— Ищете слежку? Ее нет. Я проверял.

«Если только наружка дала себя заметить», — подумал я.

Кружа и петляя по улицам, «фиат» выбрался к зданию Военно-медицинской академии. Лучшее место, чтобы приставить наблюдение, сотрудникам контрразведки трудно было найти. Впрочем, кое-что меня порадовало. Госпиталь ВМА — место достаточно цивилизованное, чтобы не устраивать в нем правилок, поэтому беспокоиться нечего. Мы прошли в пахучее ожоговое отделение. Гарсия постучался в палату. Оттуда ответили что-то по-испански. Хенаро открыл дверь, пропустил нас, а сам остался снаружи, очевидно, охранять. — Здравствуйте, госопода. Палата, в которой мы оказались, была рассчитана на четырех человек, но все койки пустовали, хотя и были разобраны, — их обитателей куда-то временно удалили. Куда-куда вас удалили? Кстати, «куда» (cojudo) в переводе с испанского означает «дурак». В этих пределах язык я знал. Удалили ли вас, господин дурак? А если нет, то сейчас удалят — и не одного меня, а обоих: точно в лоб мне смотрел блестящий массивный пистолет с таким же массивным глушителем. «Дезерт игл», хорошо знакомый по многочисленным штатовским боевикам. Дуло было огромным, как тоннель. Наверное, пятидесятый калибр. Куда-куда? Вот туда... Ствол качнулся, указывая направление.

— Спокойно, пожалуйста. Поднимите руки. Это мера предосторожности. Оружие у вас есть?

Я кивнул. Уж чего-чего, а этого добра у нас с собой было навалом.

Только сейчас я заметил, что с другой стороны никелированного «пустынного орла» прицепился маленький смуглый человечек в ботинках на высоком каблуке. Все мачо их отчего-то очень любят.

Я подчинился без особого, впрочем, восторга. Кто сказал, что в советском человеке заложена страсть к подчинению? На собственном опыте я это утверждение опровергаю. — Это мера предосторожности, — повторил человечек.

За спиной послышалась возня, кто-то сдавленно пискнул. Человечек напрягся, взгляд у него стал как нож. Передо мной был настоящий рыцарь настоящего рыцарского ордена. Я медленно обернулся и увидел, что за дверью для подстраховки притулился еще один амиго, который теперь беспомощно бился в объятиях Славы, а его «микроузи» перешел в руки «афганца». Слава искусно заслонялся своим противником, левой рукой перекрыв ему кислород, а правой выцеливая человечка. Амиго задыхался. В общем, момент был патовый. Сейчас начнется стрельба.

— Давайте без оружия, — сказал я. — Мы при шли поговорить, а не понтами меряться. Вы нас сами пригласили.

— 3-э... — человечек заволновался, нервно приосанился и выпалил какую-то фразу на испанском. Похоже, нецензурную. — Вот такая вот незадача, — сказал я. Слава за моей спиной шумно выдохнул.

— Здесь госпиталь, тут стрельба ни к чему. — Я мобилизовал все свои дипломатические способности, под прицелом огромного «пустынного орла» это получилось легко. — Это общественное место. Вход охраняется. Куда вы денетесь с больным сеньором де Мегиддельяром?

Мои призывы к благоразумию достигли ушей рыцаря. Человечек опустил пушку.

— Очень хорошо, — сказал я. — Слава, отпускай амиго.

— Кого?

— Ты его сейчас задушишь. — Я обернулся и понял, что недалек от истины. Лицо амиго сделалось бурым.

— Ладно. — Слава нехотя разжал захват. Качаясь, испанец отошел к койке и ухватился за грядушку, чтобы не упасть. Знатно бывший офицер его уделал за полминуты! Не хотел бы я оказаться на месте амиго. Определенно, со Славой лучше дружить.

— Садитесь сюда, пожалуйста, — равнодушным от беспредельной злобы униженного мачо голосом произнес человечек. Он горделиво вскинул голову и убрал под пиджак «дезерт игл».

Слава плюхнулся на свободную койку, сунув руку с «микроузи» под подушку. Я присел рядом.

— Меня зовут Хорхе Эррара, — бесстрастно представился человечек. — Подождите, приор сейчас появится. Кто из вас госоподин Потехин? — Очевидно, я, — сказал я.

— Очень приятно, вчера вы разговаривали со мной.

Я кивнул, хотя приятно мне не было. Теплая компания, нечего сказать. Исходящий злобой рыцарь с пистолетом калибра 12,7 мм и скрюченный полузадохшийся амиго.

Дверь отворилась, и Хенаро Гарсия вкатил на кресле забинтованного де Мегиддельяра. Неплохо его тут устроили: персональная палата с охраной, посещения в неурочный час. Выглядел приор не ахти — обожженное лицо, правая сторона которого залеплена марлей и покрыта коллодием, из-под халата торчит перебинтованная нога, вся в противоожоговой мази.

При его появлении Эррара разразился длинной тирадой на испанском. В голосе, помимо возмущенных, звучали извиняющиеся нотки. Приор остановил его небрежным жестом, мол, пустяки.

— Здравствуйте, господа, — обратился к нам де Мегиддельяр. — Прошу прощения за необычную встречу, поведение комтура Эррары было продиктовано заботой о моей безопасности. События последних дней доказывают, что предосторожность не бывает лишней.

— Понимаю. Я тоже сожалею о случившемся... — дипломатично ответил я.

— Рад видеть вас в добром здравии, уважаемый Илья Игоревич, — сказал де Мегиддельяр тоном, Допускающим самые разные трактовки. Например, глаза б мои тебя не видели, cojudo!

— Жаль, что не могу сказать того же о вас, — после стычки вежливость у меня давала сбои. — Хашишины оказались шустрыми ребятами. Мы их недооценили.

— О них я и хотел с вами поговорить. Об ассассинах и об их реликвиях.

Я коротко рассказал, как и при каких обстоятельствах расстался с предметами ас-Сабаха.

— Печально, — заметил приор. — Впрочем, предполагал нечто подобное. У меня было время подумать.

— Мне очень жаль, что так получилось, — признался я.

— Вам следовало отдать мне предметы влияния при первой нашей встрече, — укорил де Мегиддельяр. — Но теперь ничего не исправишь. Теперь можно только мстить. Я поклялся, что не вернусь на родину, пока не уничтожу змеиное гнездо ассассинов на моей территории.

Своей территорией испанец считал Санкт-Петербург.

— Вы представите мне своего спутника?

— Это мой старый друг, ему можно доверять, — отрекомендовал я Славу.

— Судя по тому, что он держит сейчас под подушкой, это сильный и отважный человек.

— Он боевой офицер воздушно-десантных войск. Ветеран Афганской войны, — сказал я.

С минуту Франсиско Мигель де Мегиддельяр осмысливал полученную информацию. Видимо, она удовлетворила приора, поскольку он изрек: — Хорошо. Так будет много лучше.

Он внимательно посмотрел мне в глаза. Правое око, проглядывающее в дырочку марли, сверкало, как антрацит.

— Не будем вспоминать о том, что произошло. Сделанного не воротишь, — блеснул знанием русских пословиц де Мегиддельяр. — Будем деловыми людьми. Вы отдали ассассинам предметы влияния и не получили денег. Деньги вам нужны, так?

— Так, — осторожно признал я.

— Я хочу предложить вам работу, связанную с опасностью, прибыльную работу. Я плачу за нее три тысячи евро вам обоим.

— Не скажу, что наш выбор велик. — Это было почти согласием.

Слава лишь хмыкнул, не доставая руки из-под подушки. Ему, как и мне, хотелось денег, которых у нас не было.

— Нам стало известно, где скрываются ассассины, — продолжил де Мегиддельяр. — Необходимо в ближайшее время выжечь их гнездо.

Тут все было ясно. Выжечь, конечно, необходимо. Делать это предстоит мне со Славой.

— Мы помогаем вам средствами — вы делаете дело. Мы платим вам награду. Это миссия, достойная христианина! — Видно было, что испанцам неохота мараться самим.

— Почему именно мы?

— Наш орден вынужден соблюдать конфиденциальность. Не хотелось бы портить отношения с вашими властями. После инцидента с подрывом офиса мы находимся под пристальным вниманием вашей службы безопасности, а это значит — ни одного шага в сторону... Мы не можем оступиться. Поэтому я обратился к вам, Илья Игоревич. — Своим тоном де Мегиддельяр подчеркнул, что уже имеет печальный опыт совместной работы и лишь безвыходная ситуация вынуждает его на столь рискованный поступок. Я целиком разделял его мнение. Сотрудничать со мной оказалось ох как непросто.

— Ты как? — спросил я Славу. Лично мне при полном отсутствии жизненной перспективы не хотелось упускать любой заработок, каким бы он ни был. — Подписываешься?

— Идет, — пробасил Слава.

— Мы согласны, — сообщил я приору. — Где находится источник заразы... в смысле, скверны?

— Подробности вам сообщит мой заместитель комтур Эррара.

— Нам понадобятся деньги, оружие и машина, — сказал я.

— Все рабочие моменты решите с ним, — разговорным русским языком приор ордена Алькантара владел как родным.

Встреча закончилась. На прощание руки де Мегиддельяр нам не подал.

Сопровождаемые Эррарой, мы вышли из палаты. Слава заметно посерьезнел, настроившись на деловую беседу с недавним противником. «Микроузи» он деликатно оставил под подушкой.

Задумавшись, я чуть было не налетел на медсестру, торопливо шедшую по коридору. Эррара, потянул меня за рукав, поэтому я успел уклониться от столкновения, извинился перед отпрянувшей женщиной. Ей было около сорока, глаза усталые, лицо озабоченное. Измотанный дежурством персонал военного госпиталя. Она мельком глянула на меня и задержала взгляд на Славе, который оторопело уставился на нее. У другана даже челюсть отвисла. Немая сцена продолжалась пару секунд, затем женщина отвернулась и поспешила по своим делам, скрывшись за поворотом больничного коридора. — Ты что, — спросил я, — знакомую встретил?

— Да нет, — пробормотал Слава, — не может быть...

Эррара с удивлением смотрел на нас, не понимая, что случилось. После стычки в палате он немного оттаял.

— Ладно, пошли, — сказал я. — После разбе ремся.

— Не может быть, — повторил Слава.

Мы вышли из корпуса и сели в «фиат», где нас ожидал Гарсия. Началось кружение по улицам. Хенаро проверял наличие «хвоста» и давал нам возможность побеседовать без лишних ушей.

— Приор вам доверяет. — Новенький «фиат» имел хорошую звукоизоляцию, сидящий впереди Эррара говорил, не поворачивая головы. — Сегодня мне довелось увидеть вас в деле...

— Признаюсь, вы нас напугали, пришлось защищаться, — сказал я.

— Теперь это неважно, — отмахнулся комтур, — важно то, что есть. Вам доверено ответственное дело — сокрушить ассассинов в их убежище.

— Надо на него взглянуть, — сказал, как застолбил, Слава.

Эррара осекся, а потом что-то быстро сказал по-испански Гарсии. Хенаро свернул к набережной.

— Мы едем туда, — обронил Эррара, и в салоне повисло молчание.

Длилось оно долго, пока не приехали в Юкки. Район новорусской застройки изобиловал коттеджами различной степени помпезности. На своем неприметном автомобильчике мы проскользнули по боковой дорожке. Эррара указал на двухэтажный дом за кирпичным забором с железными воротами. Гнездо террористов размещалось на отшибе. Очень удобно: приехал, уехал, и никто, кроме пары соседей, не видит. Хенаро, не останавливаясь, провел машину вдоль забора, свернул, и мы по другой дороге покинули дачный поселок.

Эррара поинтересовался, нужно ли продолжать рекогносцировку.

— Да все понятно, — сказал Слава. — Внутрь ведь не заглянешь.

— Сколько там человек обитает? — спросил я.

— Мы видели в разные дни от двух до семи, — ответил Эррара, — но двое там постоянно. — Ворота только эти? — спросил Слава.

— Ворота одни, — кивнул Эррара. — В доме два выхода. Главный, напротив ворот, и с задней стороны маленькая дверь. Мы не видели, чтобы дом охраняли снаружи, — добавил он.

Больше никакими ценными сведениями испанцы не располагали. О коттедже в Юкки они узнали сравнительно недавно, да и особой надобности в наблюдении не было. Пока не грянул взрыв.

Мы вернулись в город. Эррара выяснил, есть ли у нас водительские права, и Хенаро отвез нас в нотариальную контору, где оформили доверенность на машину. Пока канителились, комтур связался с офисом по мобильнику, и под окна пригнали высокий красный, похожий на приготовившегося к старту спринтера «фольксваген-гольф-кантри». Я сел за руль и опробовал машинку. «Гольф» был не новый, но добротный и приемистый.

— В багажнике оружие. Вот ваш аванс. — Эррара достал из бумажника пачку сотенных купюр. Тощенькую такую, из десяти банкнот.

— Это аванс или деньги на накладные расходы? — спросил я, пересчитав.

— Это аванс. Все необходимое для работы у вас уже есть, — ответил Эррара бесстрастно. Расчетливость здесь тоже была европейской.

Мы проводили скупого рыцаря самыми теплыми напутствиями, сели в машину и отправились домой. Во дворе открыли багажник. Запаска. Домкрат. Здоровенная монтировка или даже, скорее, маленький ломик. Складная лопата. Чемоданчик с набором инструментов. В глубине приютился могучий сверток.

— Забираем и пошли, — сказал Слава.

Он достал лязгнувший сверток, я закрыл машину, и мы поднялись в квартиру. Первым делом отнесли добычу на диван и распаковали. В свертке лежали два АКМС и четыре рожка с патронами. Автоматы были старые, потертые и наверняка «мокрые». Где испанцы их раздобыли? У каких перекупщиков? Для собственных нужд благородные рыцари использовали новенькое заграничное оружие. Впрочем, Слава остался доволен. АКМ был ему знаком и привычен. Друган вообще был удовлетворен сегодняшним днем. Ему казалось, что мы круто обставились, разведя иностранцев на тонну евро и заграничную тачку. Даже про загадочную незнакомку он вроде забыл.

— Поехали посмотрим дом, — сказал он. — Там на месте и покумекаем.

— Мы же смотрели вроде.

— Мы тогда просто погулять выходили, а теперь посмотрим как следует.

— Не вопрос! — Я достал из тайника водительское удостоверение, и мы отправились на настоящую рекогносцировку.

* * *

Двинулись налегке. «Калаши» оставили дома. собой у меня был ТТ, у Славы в карманах незаметно разместились кортик и пара гранат. Так, на всякий случай, сказал он, чтобы голым себя не чувствовать. Здесь я его понимал и полностью поддерживал. Запуганный арабами, я скорее мог выйти на улицу босым, чем без пистолета.

— Правильно, — сказал я. — Лучше взять с собой «плетку», чем не взять и потом пожалеть.

— В тебе просыпается любовь к оружию, хмыкнул Слава. — Настоящая любовь! Мы посмотрели друг на друга и рассмеялись.

Не знаю, что думал этот волчара, глядя, как я хорохорюсь, но, определенно, он был моим другом.

Мы спустились вниз. Осмотрелись. Признаков наружного наблюдения не приметили. Хотя как их приметишь, топтунов засечь не так-то просто, и я решил дополнительно провериться на дороге.

— Не очко обычно губит! — донесся сверху истошный крик. — Не очко! А туз!!! Туз к одиннадцати!

Судя по испитому голосу, это был алкаш с моего этажа, отец Бори — парня чуть моложе меня, большого любителя съездить покопать на места сражений времен Великой Отечественной. С Борей я иногда перекидывался парой слов, с его папашей — здоровался. Открыв людям правду и облегчив душу, сосед замолк. Отправился дальше слушать Михаила Круга, наверное.

— Очко тоже губит, — ухмыльнулся Слава, — если слабое.

— Не обращай внимания на синюгана, его там «белочка» грызет. — Я открыл машину и запустил двигатель.

Мы выехали на проспект Мориса Тореза и погнали к Выборгскому шоссе. Слава потыкал пальцем в кнопки магнитолы, заботливо оставленной испанцами. Сразу включился блатняк. Было весьма занятно узнать, чем услаждают слух в пути члены древнего рыцарского ордена.

— О, песни злобных чифирастов! — подколол я Славу, чтобы он быстрее переключил на другой канал. Наверное, корефан на зоне к этой музыке притерпелся, а меня от нее уже воротило с отвычки. — Они там чифиру напьются, сядут на корточки в кружок и начинают тереть: чифир-мифир-калорифер. Все такие блатные, уши пыром, бивни через раз...

— Калорифер — это такой нагревательный прибор. — Слава сменил частоту. — А что такое мифир?

— Это что-то такое, что стоит между чифиром и калорифером. На калорифере обычно сушат носки, а чифир — напиток из чая. Наверное, мифир — это напиток из носков. Берут заношенные носки, засушенные на калорифере, ломают, мелко крошат и заваривают, как чифир. Получается мифир. Зэки напиваются его и круто прутся.

— Представляю, как от старых потников можно забалдеть, — оскалился щербатым ртом Слава, который и сам не любил приблатненных сидельцев.

Взгляды у нас во многом совпадали. Служивший в армии Слава, по понятиям, был «автоматчик», я тоже не блатной. Потому мы в отряде и скорефанились. Союз разума и силы вкупе с опытом Петровича заставил себя уважать. На зоне наша семья была в авторитете.

О мифире мне было что сказать, и не только о нем. В СИЗО я насмотрелся на экзотические пристрастия аборигенов знаменитого архипелага.

— Вставит будьте нате. Да что там чифир-ми-фир! Я видел, как человек пепел жрал. Сидел с нами в «Крестах» такой черт-закатай-вату. Дадут ему кусок булки, он с хабарика на нее пепел стряхнет и ест, животное! Говорил, что по вкусу на яичницу похоже. Потом от изжоги мучился по полдня.

— А к нам в отряд дурака привели, когда ты, Ильюха, уже освободился. Он гуталин хавал. На чернягу намазывал и ел, а потом тащился. У него губы и язык становились черные, и дерьмо — как гуталин.

— У нас один в хате с зубной пастой так поступал.

«Когда за дверь своей тюрьмы на волю я перешагнул, я о тюрьме своей вздохнул», — всплыли в голове строки Жуковского. Как ни крути, а ностальгические базары о тюрьме сравнимы только с разговорами об армии. Но срочную мы со Славой не служили, а вот о неволе воспоминания были еще свежи.

— По жратве другой прикол был, — оживился корефан. — Со мной на «Крестах» сидел пенсионер. Ему дачки не приходили, но когда другие выделяли децл, он делал так: кладет таблетку колбасы на хлеб и ест, носом колбасу сдвигая, пока не упадет. Потом считал, что бутерброд с колбасой навернул. Старый был совсем, уже дедушка. Наверное, сидел дольше, чем я живу. — Вот для таких эти песни и поют, — сказал я. Вдвоем со Славой ехать куда было веселее, чем с испанцами, поэтому я не заметил, как оказался в Юкки. Я загнал машину в лес, развернув передком к дороге, чтобы в случае экстренного отступления можно было сразу рвануть. На разведку направились пешком. Коттедж арабов стоял на месте. Мы прошли вдоль забора. Поселок был безмолвен.

— Который час? — спросил Слава.

— Два без двух минут.

— Время рабочее, все в городе, — прикинул корефан и посмотрел на меня. — Давай глянем, что во дворе творится.

— А не засекут?

— Видишь, нет никого! Давай, подсади.

Я припомнил штатовские боевики, присел, уперся спиной в забор, сцепил в замок пальцы. Слава легко поставил ногу, подпрыгнул и ухватился за верх ограды. Подтянулся, свесился и протянул руку.

— Держись.

Слава втащил меня наверх. Прежде, чем спрыгнуть, я огляделся. Забор был высотой метра два с половиной, с него хорошо было видно, что творится на соседних участках. Похоже, что обитатели поселка дружно убыли в город. Это облегчало задачу.

Мы соскочили вниз. К счастью, сторожевыми собаками новорусский поселок не изобиловал.

— Давай определимся, — сказал Слава, — прикинем, какие тут есть ходы-выходы, чтобы по ночнику не путаться.

За этим дело не стало. Деревенских сараюшек и курятников на участке не было. Из хозяйственных построек имелся только гараж. — Заперто, — подергал я двустворчатые ворота. Мы обошли дом. Задняя дверь оказалась приотрыта.

— Опа! — вырвалось у меня. Сдуру.

В коттедже кто-то был! А мы только что разговаривали в голос и преспокойно разгуливали по двору...

— Не заперто, — осклабился Слава. — Зайдем? Прежде чем я успел возразить, друг потянул дверь и внедрился в тамбур. Мне ничего не оставалось, как последовать за ним.

Вторая дверь тамбура вела на кухню. Слава повертел головой и двинулся дальше. Он был спокоен, как удав. Нехорошее такое спокойствие. По опыту общения с ним я знал, что это лишь затишье перед бурей.

Корефан уверенно прошел в жилую половину. За коротким коридорчиком находилась гостиная. Там негромко бормотал телевизор. Ситуация живо напомнила мне сказку о заячьей Избушке и хитрой лисе. Лиса сначала одной ногой в сенях упросила постоять, потом обеими, потом у печки погреться, а затем и вовсе выжила зайца на улицу.

«Однако же какая чушь в голову лезет перед боем!» — ощущая мандраж, я вытащил из-за пояса ТТ, Слава резко прыгнул вперед. Из коридора я не разглядел, что случилось. Послышался звук сдвигаемой мебели и падение чего-то тяжелого. Слава поозирался, глянул куда-то вверх и ринулся по лестнице на второй этаж. Двигался он удивительно быстро. От его неторопливой уверенности не осталось и следа. С пистолетом в руке я поскакал за ним. Корефан уверенно рванул на себя дверь и заскочил в комнату. Я увидел оторопелое смуглое лицо сидевшего за компьютером человека, потом его заслонил Слава.

Синеватым огнем блеснул кортик. Фидаин успел только гортанно вскрикнуть. Налетевший с разбега корефан сбил жертву на пол и навалился, погружая клинок глубоко в тело. Умирающий коротко зашипел и умолк.

Монитор бесстрастно показывал пустынный пейзаж какой-то «стрелялки». Похоже, перед смертью хашишин совершал виртуальный антитеррористический рейд по ливийским пескам. Лучше бы за воротами следил!

Слава оттолкнулся, пружинисто встал, вырвал кортик из груди фидаина. — Минус два, — сообщил он. — Пошли дальше. Мы осмотрели все комнаты, но больше никого не нашли. Спустились в гостиную, обставленную в восточном духе: тахта, большущий ковер на полу и разноцветные подушки, телевизор на низком столике. Гостиная была оклеена светленькими обоями европейского фасона. Заметно было, что коттедж сменил хозяина. Телевизор показывал криминальную хронику. Трупы были с обеих сторон экрана.

Оглянувшись, я увидел, что Слава обыскивает карманы убитого им фидаина.

— Ты что там делаешь?

— Деньги ищу.

Тут я вспомнил, что не поделился со Славой полученным от Эррары авансом. — Да черт с ним, деньги у нас есть!

— Может, у него оружие найдется. — Слава снял с запястья убитого часы и надел себе на руку.

Я не стал спорить и пошел в гараж. Машины не было. Под верстаком я приметил канистру. Подошел, тронул за ручку. Канистра была полная. — Ты чего тут шаришь, Ильюха?

— У нас вроде бы было задание выжечь змеиное? гнездо. Кажется, недвусмысленно сформулировано.

— Ну да, — сообразил Слава. — Тогда я еще колеса захвачу.

— Колеса-то нам зачем?

— Чтобы лучше разгоралось.

Он взял пару старых покрышек. Мы свалили их в гостиной на труп араба, полили из канистры, не забыв окропить диван и деревянную лестницу на второй этаж. Я попытался провести дорожку на улицу, но бензин кончился. — Да ладно тебе, Ильюха, факелом зажжем. Слава открыл окна, чтобы сквозняк не дал огню задохнуться, осторожно взял за сухой угол облитую бензином подушку и вышел на крыльцо.

— Открывай калитку, — сказал он. — Сейчас за палю, и рвем когти.

Я отодвинул засов на железной дверце, врезанной в ворота. — Готово? — Готово!

Слава достал из кармана блестящую трофейную зажигалку. Откинул колпачок, чиркнул. Подушка занялась ярким оранжевым пламенем.

— Валим!

Он зашвырнул подушку в дом и прыгнул к воротам. Наружу вырвался клуб огня, едва не догнав корефанову спину. Я врезал ногой по калитке и выскочил со двора. Огляделся. Никого.

Мы бежали сломя голову. Прочь от полыхающего дома. Казалось, что сейчас послышатся крики соседей, кто-нибудь вызовет ментов и пожарных, и вообще все будет плохо. Опомнился я только в машине. — Гасимся! — приказал Слава.

Я вырулил на дорогу и погнал из Юкков, стараясь поскорее завернуть в лес. Минут через десять я почувствовал, что убегать больше не надо, и вздохнул:

— Ушли.

Корефан улыбнулся в ответ и провел ладонью по ежику волос от лба до затылка.

— Опалило чуток, — хмыкнул он, изучая грязную ладонь. — Надо будет к парикмахеру сходить.

— Ну, теперь-то уж сходишь, деньги будут. И к парикмахеру, и в массажный салон. Маникюр тебе там сделают, педикюр...

— Педи... В общем, мне этого не надо, — наотрез отказался Слава. — А вот в сауну завалимся точно.

— Не вопрос!

От метро, чтобы не засвечивать мобильник перед возможной прослушкой отечественных спецслужб, я позвонил Эрраре.

— Дело сделано, — сказал я. — Когда мы могли бы встретиться?

Испанец забил стрелку возле памятника Ильичу на броневике на площади Ленина. Знатное местечко! Неподалеку были «Кресты», куда нам со Славой надлежало отправиться в случае собственной неосмотрительности.

Договорились на шесть часов. Испанец не торопился. Мы подкатили туда за десять минут до назначенного срока. Припарковались, вышли. Прогулялись до истукана. Скверик у площади был многолюден. Народ на скамеечках потягивал пиво. Возле кустов ссорились бомжи. С вокзала в метро валили толпы с тележками — прибыла электричка. За нашими спинами находился Литейный мост, Большой Дом и шемякинские сфинксы с черепами вместо лиц. Справа была Арсенальная набережная с дачечным домиком, мужским и далее женским СИЗО, спереди и левее — еще один СИЗО на улице Академика Лебедева. Все это было так близко нашим сердцам! Либо рассердившийся на нас комтур ордена Алькантара обладал недобрым юмором, либо просто не догадывался о специфике этой точки.

— Мы неуклонно приближаемся к тюрьме, — подколол я Славу.

— Сплюнь.

Я трижды сплюнул через левое плечо. Так, на всякий случай.

Хорхе Эррара появился в сопровождении водителя-телохранителя Хенаро Гарсии. — Ваш заказ выполнен, — сказал я.

— Выполнен?

— Вы же хотели выжечь змеиное гнездо. Теперь этого дома нет. Он сгорел вместе с двумя трупами фидаинов. Можете проверить, мы подождем. На губах Эрарры зазмеилась довольная улыбка.

— В этом вы можете не сомневаться, госоподин Потехин. Я отправил туда человека после вашего звонка.

В его кармане заиграла мелодия. Эррара достал трубку. Перекинулся парой фраз на испанском. С удивлением посмотрел на нас.

— Резво, — заметил он. — Резво.

Слово понравилось испанцу, и он повторил его снова. Убрал телефон. Достал бумажник. Вытащил заготовленную пачечку купюр. Получать плату за убийство прямо на площади между управлением ФСБ, вокзалом и тюрьмой мне показалось стремновато, но Эрарре это было невдомек.

— С вами приятно иметь дело, — сказал он. — В ближайшее время я вам предложу еще поработать.

— Мы что, эскадрон смерти?

— Машину, — Хорхе Эррара надменно вскинул голову, — можете пока оставить себе.

Это был серьезный довесок. Я посмотрел на Славу. Он кивнул.

— Ладно, — сказал я. — Мы будем на связи.

— Тогда всего хорошего, — с достоинством откланялся Эррара.

Возвышавшийся за его спиной Хенаро Гарсия помалкивал, но на прощание еле заметно улыбнулся и с иронией подмигнул. Сей рыцарь нам явно симпатизировал. Должно быть, наслушался рассказов о случившемся в палате.

— Кабальеро! — бросил вслед испанцам друган.

— Ты о ком?

— Об этом, мелком. Весь на понтах, как на шарнирах, настоящий кабальеро.

В устах Славы это слово выглядело ругательством, а я подумал, что «кабальеро», как в средневековой Испании называли рыцарей, действительно здорово подходит к Эрраре с его горделивой осанкой и выпендрежным поведением. А дон Франсиско де Мегиддельяр, обосновавшийся в ожоговом отделении, теперь очень смахивает на рыцаря печального образа типа Дон Кихота.

«Интересно, — подумал я, — как их наградят за победы над злобными ассассинами по возвращении на родину? Наверное, в звании повысят и какой-нибудь орден на красивой ленте вручат». Потомки крестоносцев отважно продолжали ратный подвиг предков, громя коварных ассассинов, правда, не своими руками, а посредством нанятых туземцев. Тут им в смекалке отказать было трудно. В машине мы поделили деньги испанских рыцарей. Получив полторы штуки, Слава завертел головой, что-то выискивая.

— Где их у вас теперь меняют? — спросил он.

8

Баню, приютившуюся в спортивном комплексе завода «Светлана», я нашел случайно. Ехал домой и вдруг увидел скромную табличку «Сауна». На поверку заведение оказалось маленьким и уютным люксом, с бассейном и бильярдным столом. Мы сняли его на четыре часа, чтобы как следует отмякнуть: и мне, и Славе не мешало привести себя в порядок. Выплатив банщику задаток, мы отправили его разогревать парилку, а сами навестили парикмахерскую. Напоследок завернули в магазин, поскольку корефан баню без пива и воблы не представлял. Его можно было понять — человек находился на свободе только вторые сутки и хотел попробовать всего и сразу. В местах заточения верхом наслаждения считается стандартный набор: водка, пиво, баня, девочки. Впрочем, насчет девочек у Славы имелось особое мнение.

— Знаешь, кого я сегодня встретил? — поинтересовался «афганец», когда мы, обернувшись простынями, пытались обыграть друг друга в бильярд.

— Где? — Весь день Слава был у меня под при смотром, и встретить кого-то без моего ведома вряд ли мог.

— В больнице.

— В больнице? Ну и кого? — Вспомнил я женщину в коридоре.

— Подругу свою, еще по Афгану. Она в госпитале медсестрой была, я там валялся. Знаешь, какой роман был... — Слава отложил кий и мечтательно затянулся сигаретой. — Эх! А потом у нее контракт закончился, и уехала Ксюша в Харьков. Писала мне... — Слава притушил в пепельнице бычок и погрустнел. — А потом параша пришла, что убили ее, уже в Союзе... Я сегодня так и не понял: она это была или не она? Ты, Ильюха, как думаешь?

Я сделал вид, будто увлечен закатыванием шара. Что я мог сказать другу? Черт их, этих женщин, разберет. Они иногда такие фортеля выкидывают, что не понять, то ли по скудоумию, то ли по злому наитию. Может быть, она тогда выходила замуж и хотела избавиться от старых боевых друзей, вот и рвала связи, как умела.

— Бабы — загадочный народ, — подытожил я вслух свои мысли, — но, судя по тому, как она на тебя смотрела, вполне вероятно, что это твоя знакомая.

Слава горестно улыбнулся щербатым ртом и цыкнул.

— Х-хэх! — тоскливо выдавил он. — Вот ведь как иногда сложится... Ну, не поехали бы мы сегодня с тобой в больницу — ведь не встретились бы никогда. Он напряженно о чем-то думал.

— Это судьба, — заметил я, промахнувшись по шару.

— Да, верно. — Слава намелил кий. — От судьбы не уйдешь. А поехали, найдем ее!

— У нее смена давно закончилась, — запротестовал я. Устраивать разведывательный рейд по корпусам Военно-медицинской академии, зная характер корефана, хотелось меньше всего. Тем более после того, что мы сегодня учинили. Слава подтвердил мои опасения, мечтательно протянув:

— Узнать бы, почему эта телка меня тогда бортанула! А может, и не она вовсе, а мне специально подосрали. Узнать бы, кто — убил бы!

— Да ладно тебе, Слава, расслабься, — успокоил я. — Сходи в парилку, пивка попей. Будь как патриций в термах. Если хочешь, гетер вызовем и устроим оргию. — Зная, что в Славиной голове много мыслей разом не помещается, я постарался отвлечь его какой-нибудь новой идеей.

— Куда нам ехать? Кого мочить? Если мочить, то только за деньги.

— Да если бы я за всех, кого грохнул, бабки получал, давно бы уже Рокфеллером был! — наконец переключился с госпитальной темы корефан. — Мне за службу Отечеству вовек не отмолиться. Да и плюнул я на молитвы...

— Как в восемьдесят пятом, когда после твоей исповеди батюшку валерьянкой отпаивать пришлось, — напомнил я Славой же рассказанный случай.

Его, тогда еще старлея, выполняющего интернациональный долг в братской ДРА, в отпуске каким-то ветром занесло в церковь, где он решил исповедаться. Грехи у боевого офицера были такие, что священника чуть не хватил кондратий. Например, Слава заживо сжег на костре шведского снайпера, Решившего погеройствовать на стороне моджахедов. Сначала допросили на ломаном английском, а потом... «Он же как русский, сука! Ну как такого живым оставлять?» И в самом деле, как? духа, может быть, и взяли бы в плен, но раз уж белый, да еще внешности почти славянской, то двух мнений быть не может. Разломали снарядный ящик, облили солярой и понеслась душа в рай. Были и другие подвиги. От этих забав батюшку перекорчило столь конкретно, что прощения наш доблестный вояка не получил. Впрочем, это его не особенно тяготило.

Не беспокоили его и новые грехи. Во всяком случае, внешне это никак не проявлялось. А вот меня от содеянного нами малость потряхивало, пока я не размяк в парилке и не залил чичи пивом.

Мы посмеялись над делами давно минувших дней. Слава обставил меня в бильярд, а потом сбросил простыню и полез в пакет за свежим, купленным перед баней бельем. «Вот упертый!» — подумал я и спросил: — Ты куда собрался?

— Съезжу в больницу. — Слава натянул куртку, проверил деньги и кортик. Подтянул новые джинсы. Старые, «пропахшие неволей», грязным комом валялись на полу. Из брезгливости корефан к ним старался не прикасаться. — Ты давай, Ильюхин, парься, а я Ксению навещу.

— Хозяин — барин. — Я тоже принялся одеваться.

На вечер у меня были свои планы. Гетеры отменялись, и это было не так уж плохо. Общению с потенциальным биологическим оружием я однозначно предпочитаю книги. Дворовые подруги — дворовыми подругами, но жрицы любви всегда внушали мне опасение. Кто знает, что в них таится вредного? Какие формы жизни нашли приют в их потасканных организмах? От книг таких подлянок ждать не приходится, и я сделал вполне определенный выбор относительно сегодняшнего времяпрепровождения.

Докинув Славу до метро, я пожелал ему удачи и отправил на подвиги. По дороге домой заехал за продуктами и с понтом зарулил во двор. На новой машине! Жаль, Ирка не видит. Впрочем, не последний день живу. На это хотелось бы надеяться, поскольку жизнь набирала обороты. Она вдруг стала до невозможности «веселая и интересная». Насыщенная событиями, о которых хотелось поскорее забыть. От сауны и пива меня разморило. Я лениво прошелся по комнате. Встал рядом с книжным стеллажом. Вытянул руку и бережно провел по выровненным в одну линию корешкам. Почитать что-нибудь? Мне было очень, очень неуютно. По правде, я здорово боялся, но баня приглушила страх.

Я пробежал взглядом по полке, но ничего достойного не нашел. Не было в моей библиотеке книг, отвечающих моему теперешнему настроению. Я бухнулся в кресло и потянул на себя верхний ящик стола. Вот что я хотел почитать — полевые дневники Петровича. В этом безумном мире только они соответствовали моему дурному сознанию, которое определило нелепое нынешнее бытие. Я завидовал Славе: он всегда был в своей тарелке. «Прочь тревоги, прочь сомненья!» Как будто и не было долгих лет заточения.

Я достал тетрадь и полевой дневник Афанасьева, открыл и начал читать, чувствуя себя архивистом, наткнувшимся на старые заметки. История сия и впрямь начинала покрываться пылью забвения. Хоть я и нашел реликвии исмаилитов, вспоминать о них теперь можно было только как о чем-то умозрительном, наподобие шлимановского «клада царя Приама». От личных вещей Хасана ас-Сабаха остались одни зарисовки в полевом дневнике. Этих цацек я больше никогда не увижу, не смогу прикоснуться, чтобы убедиться в их существовании, никому не покажу, чтобы похвастаться своей удачей. Их словно никогда и не было...

Они сгинули, оставив последствия. Впрочем, снявши голову, по волосам не плачут. Отделался от них, и ладно! Хорошо, что жив остался.

Мнение это у меня окрепло, когда я закончил читать записки Петровича. Афанасьев был незаурядным человеком и в очередной раз дал повод призадуматься. Я вдруг с потрясающей ясностью понял, что издававший за свой счет научные труды Афанасьев не стал бы продавать вещи ас-Сабаха. По крайней мере, до той поры, пока не издал бы очередную книгу с фотографиями находок, не похвастался бы ими в своем кругу, а уж только потом сбыл бы с рук. Я не сомневался в том, что, когда потребовалось бы выбирать между обогащением и славой, в Петровиче возобладал бы ученый. Точнее, хвастун. Признание коллег для Афанасьева было дороже всяких наград. Следовательно, с продажей реликвий пришлось бы серьезно повременить. И как это объяснить своим компаньонам, мне и Жене с Валерой? Да это бычье сразу бы убило за такие шутки. Что и сделало... У меня намокли ладони, чего не случалось почти никогда. Я медленно закрыл полевой дневник. Взглянуть на ситуацию с иной стороны мне раньше не приходило в голову. Просто потому, что я верил Петровичу. Но его записки вынудили изменить точку зрения. Что, если не охранники-дебилы начали ту бойню? Ведь первый выстрел я слышал пистолетный» а у ребят были автоматы... Значит, стрелять начал Афанасьев. Зная крутой нрав Петровича, я имел основания предположить, что он решил пресечь возможность любого конфликта с неконтролируемыми уголовниками и подкрался к ним с «Астрой» наготове. Представив себя на месте Валеры и Жени, я понял, что они не могли поступить иначе. Какие возникают мысли, когда шеф, откопавший кучу исторического рыжья, начинает отстрел членов археологической экспедиции? Никаких иных догадок у привыкших к насилию братьев-разбойников и не нашлось. Они поступили вполне правильно, забрав все золото и дав деру. Мне доверять тоже было нельзя. Кто знает, что на уме у коллеги коварного шефа?

А вот как Петрович поступил бы со мной? Предложил подождать с оплатой, взамен одарив соавторством находки? Или не стал бы рисковать?.. Настроение испортилось. Воистину, «умножая знание, умножаешь скорбь»!

Я оторопело заглянул в дневник, который грел колени, и прочел последний абзац на заложенной пальцем страничке — прямоугольничек, написанный знакомым мелким почерком: «ПРИМЕЧАНИЕ: отрицательное воздействие излучения, исходящего от обнаженного клинка кинжала, отмечено ассистентом, у которого в тот момент существенно увеличился диаметр зрачка, а на лице выступили крупные капли пота». «Ассистент»... Что предложил бы доктор исторических наук Афанасьев Василий Петрович своему ассистенту, возвратившись в палатку из прокаленной солнцем полупустыни с дымящейся «Астрой» в руке? Долю в добыче, соавторство? Или выпустил бы в грудь остатки обоймы, наблюдая, как расширяется зрачок, не реагируя больше на свет? Кем я был для Петровича, когда он прочел гравировку и понял, что за предметы держит в руках? Остался ли я для него коллегой или вмиг превратился в ненужного и опасного соперника?

Хотелось бы верить, что компаньона он не мог предать. Однако вылазка Петровича не давала покоя. Его подлинные намерения теперь навсегда останутся тайной. И тайна эта будет грызть меня еще долго.

Я вспомнил Марию Анатольевну, до сих пор ждущую супруга из экспедиции, еще не знающую, что стала вдовой. Извещать об этом и вообще с ней встречаться мне теперь совсем не хотелось. Также надо было съездить к отцу Гоши Маркова — Борису Михайловичу, мобилу вернуть и чисто по-человечески соболезнования выразить, ведь на похоронах я так и не показался. Разговор с отцом погибшего друга — веселье весьма сомнительное, но избежать его никак не возможно.

Я бросил на стол полевой дневник с незаконченными заметками Афанасьева — свидетельство пройденного этапа моей жизни. Моя жизнь делится на четкие отрезки: когда-то я учился в школе и копал оружие на полях войны, когда-то учился в универе и лето проводил на раскопах, когда-то был холостым и охотился за древностями на чердаках Ленинграда, когда-то вел семейную жизнь и целенаправленно искал клады по деревням. Потом сидел в тюрьме... А теперь я мотаюсь по городу с иностранными гражданами и участвую в убийстве других иностранных граждан. А сокровищ ас-Сабаха больше нет, даже фотографий от них не осталось, а стало быть, и думать о них нечего.

Решив на этом завершить кислый вечер, я раз делся, выключил в кабинете свет, лег на кровать, накрылся с головой одеялом, поймал тишину и заснул.

9

Слава появился часам к трем пополудни, счастливый и на удивление трезвый.

— Ну как, — спросил я, — Ксению свою отыскал?

— А как же! — корефан был доволен, прямо-таки лучился восторгом. — Только что от нее. Встретились. Знаешь, как она мне рада была! Всю ночь трепались. Я у ней там в больнице сидел. Вспомнили всякое и решили сойтись. Так что, Ильюха, я теперь к ней переезжаю.

— Ого! — Я пожал другану руку. — Поздравляю с началом новой, семейной, жизни.

— А то! — сказал Слава.

— А где Ксения? — спросил я.

— Дома. Она сегодня с утра сменилась. К ней поехали. Спит сейчас, а я к тебе заглянул, новостями поделиться.

— Ну что ж, — улыбнулся я, — поздравляю еще раз!

— Кстати, — судя по тому, как блеснули его глаза, в голове корефана родилась какая-то идея, — давай двинем на шашлыки, коли тачка есть. На залив куда-нибудь. Надо же праздник устроить.

— Да не вопрос! — пожал я плечами. Слава стремился развлекать свою даму в меру возможностей, и возможности эти старался изыскивать по полной программе. Его благое начинание требовало поддержки. — Можно хоть завтра собраться с утречка и отправиться. Сегодня у меня дела, надо с одним человеком потолковать.

Встреча с Гошиным отцом у меня была назначена на семнадцать часов. После нее ехать на шашлыки было поздновато. На том и порешили. Слава полетел на крыльях любви к подруге, а я остался размышлять о прихотях судьбы. Надо же! Есть же люди, у которых жизнь бьет ключом, вроде Славы: то пусто, то густо. Только что освободился, трех дней не прошло, а уже при деньгах, с друзьями, женщиной и квартирой. Правда, друзей, кроме меня, у корефана, насколько я знал, в Питере больше не имелось, с Ксенией как дальше сложится — тоже вопрос, но позавидовать ему было можно. Есть везучие люди, есть! Славу ждала любимая женщина, а меня — отец Гоши Маркова.

В антикварный салон «Галлус» я прибыл ровно в пять. Борис Михайлович ждал, наблюдая за улицей через стеклянную дверь. Высокий, пузатый, он был одет в заношенный черный сюртук и сам выглядел антикварным экспонатом. Мы прошли в директорский кабинет. Борис Михайлович запер дверь на ключ, достал из сейфа початую керамическую бутылку «Ахтамара».

— Вот... это его, — я выложил на стол мобильник.

— Оставьте себе, Илья, вам нужнее. — Борис Михайлович проницательно посмотрел из-за круглых очков, и я невольно вспомнил испанского рыцаря Эррару. Несомненно, они были как-то связаны. Какими-нибудь невидимыми узами служения святому делу. Черт бы побрал все эти идеалы!

Мы помянули Гошу. Я извинился, что не смог присутствовать на похоронах, но Борис Михайлович только покачал головой.

— Не стоит, Илья. Я все понимаю. Эти предметы... они так и не достались приору?

— «Черные» вынудили отдать. Они взяли в заложницы мою подругу с дочкой, ну, в общем, вы понимаете, я не мог отказаться.

— Как жаль. — Марков снял очки и провел пальцами по зажмуренным векам, словно вытирал слезы. Возможно, так оно и было. — Значит, все напрасно.

Я промолчал. Мне нужен был проверенный антиквар, чтобы и дальше сбывать находки, и мне нечего было сказать в свое оправдание. Реликвии, из-за которых убили Гошу, пропали, а рассказывать о сожженной даче исмаилитов я не стал бы никому.

Мы посидели немного, вспоминая главным образом наши с Гошей школьные годы. Затем я откланялся, наотрез отказавшись забирать телефон и обещав немедленно купить себе новый, а номер скинуть Борису Михайловичу.

Теперь относительно его связей с испанцами не оставалось сомнений. Их агентурная сеть в России начинала меня пугать.

Из антикварного магазина я направился в обменник, а оттуда в магазин за мобилой. Через полчаса, с новенькой трубкой в кармане, я вырулил на проспект и поехал к дому. В животе бурчало от голода. Я начал приглядываться к вывескам кафе. Молодую женщину на остановке я заметил сразу. Она резко выделялась из толпы: яркая, броская, умеющая себя подать. Затянутый на джинсах красный ремень подчеркивал крутизну бедер, словно кушак Молодежного антиполового союза. То ли Оруэлла начиталась, то ли сама додумалась. Я остановился рядом с ней. Помахал рукой. Перегнулся через правое сиденье, открыл дверцу. — Привет, Маришка! Залезай.

— Здравствуй, милый. — Марина, моя бывшая жена, села в машину. — Как дела?

— Как видишь. — Я гордо похлопал по рулю. — Процветаю.

— Нашел что-нибудь ценное?

Я усмехнулся. Заметно, что женщина побывала замужем за кладоискателем.

— Кто ищет, тот найдет, рано или поздно. Считай, что я свою Трою откопал. Ты куда едешь?

— Домой, — ответила Маринка.

— А ты?

— А я... — Я небрежно махнул рукой, изображая богатого бездельника, — так... катаюсь по городу. Хотел на озера съездить, искупаться, развеяться где-нибудь за Зеленогорском, но чего-то за крутился по улицам. Видать, неспроста. Тебя вот встретил.

Наверное, и в самом деле неспроста. Слава встретил старую подругу, а я — бывшую супругу. Возможно, это знак свыше.

— Торопишься? — спросил я.

— Не очень, — ответила Маринка.

— Поехали пообедаем? Лично я голоден.

— Раз ты приглашаешь... — улыбнулась Маринка.

Мы выбрали тихое кафе на Ланском шоссе и стали ждать, когда официант принесет заказ.

— Как ты теперь живешь? — спросил я.

— Скучно, — Маринка достала пачку «More» и закурила. Раньше такой привычки за ней не водилось. Все меняется — и времена, и люди. — Где работаешь? — В офисе. На компьютере.

— Оператором? Типа набираешь что-нибудь? — В компьютерах я был не силен.

— Играю, — Маринка хмыкнула и выпустила вверх струйку дыма. — Секретарем-референтом я работаю.

— Ню-ню, — язвительно протянул я. — Кофеек-с, чай, бутерброды?

— Именно. — Маринка смерила меня убийственным взглядом. — Обещают бухгалтером сделать. Я бухгалтерские курсы закончила. Устроилась пока секретарем.

— Ух ты, — восхитился я, — какая захватывающая перспектива! Курить ты там же начала?

— Это от нервной работы. — Маринка поспешно смяла в пепельнице окурок. — Прости, я забыла, что ты не выносишь курящих дам.

— Начальство небось достает?

— Задолбали, козлы. Каждый липнет, особенно шеф, дурак старый. Ему больше всех надо. Ах, Мариночка, почему вы уделяете мне так мало внимания? Как вы холодно относитесь к такому солидному мужчине, погибающему без женской ласки!

— И другие банальные глупости, — закончил я. — Тоже мне «солидный мужчина»! Официант принес солянку, пожелал приятного аппетита и удалился за стойку.

— Хм, — похотливого шефа я взял на заметку, — и не надоело?

— Надоело, — призналась Маринка. — Но ведь и жить на что-то надо. Тут еще ничего, в другом месте вообще проходу не давали. Пришлось уйти.

В молчании мы доели первое блюдо и сразу же подали второе. В кафе было малолюдно, негромко играла музыка, после всего услышанного говорить не хотелось. Раны от первых стрел Купидона заживают медленно и болят долго. Не знаю, что крутилось в голове у Маринки, лично я размышлял о том, как жить дальше. По возможности, хорошо и вместе. Коли нас свел случай, а Слава показал перед этим пример, оставлять Маринку я был не намерен. К знамениям свыше следовало относиться с почтением.

— Слушай, — начал я, — как ты смотришь...

Тут я смутился, как школьник. Казалось бы, не чужие люди. Но не мог я с ней, как с любой другой барышней. Потому что барышни — это нечто мимолетное, а Маринку я все же любил.

Маринкины родители давным-давно приехали в Ленинград из Киева. Так они решали квартирный вопрос. История почти булгаковская, только вместо Азазелло им выпало пообщаться со мной. Маринка родилась и выросла в Ленинграде. Познакомились мы в романтической обстановке: белой ночью на Университетской набережной. Маринка гуляла, а я возвращался с поисков на василеостровских чердаках. Что-то потянуло меня к этой девушке. Уж больно она была приметная. В спецовке, с грязной сумкой на ремне я, должно быть, напоминал монтера. Однако мы разговорились и отправились гулять по городу. Гидом я был хорошим. Уж что-что, а волшебные закоулки Питера знаю наперечет. Город-сказка, город-миф, которым предстает Санкт-Петербург, если показывать его выборочно и со знанием дела, Маринку потряс. Она и не подозревала, что живет в таком удивительном месте. Мы понравились друг другу и стали встречаться, а потом поженились. Долго наш брак не продлился. Мы разошлись из-за денег, вернее, из-за их отсутствия. Маринке надоел бедный кладоискатель, ее родители подлили масла в огонь, и она решила не испытывать больше судьбу. До истории с Лешей Есиковым тогда еще не дошло.

— Мм... — замялся я. — Почему бы нам не возобновить отношения? Помнится, раньше ты говорила, что я слишком много думаю. Уверяю тебя, сейчас я исправился и поглупел.

Маринка опустила глаза и вертела в пальцах стакан с соком.

— Ну и потом, я встал на ноги. Квартиру купил, да и денег хватает.

«Что я несу! — ужаснулся я. — Почему вы не уделяете внимание такому солидному мужчине, погибающему без женской ласки, как я? О, донна Роза, я старый солдат и не знаю слов любви!»

— Дело не в квартире, — тихо сказала Марина и достала новую сигарету.

«С понтами надо заканчивать, — решил я. — Какая там квартира, если завтра, может быть, придется с нее срываться и остаток жизни бегать от ментов. Или от гадских хашишинов, которым мы нанесли подлый и оскорбительный удар. Да и денег больших нет. Впрочем, не надо заморачиваться. Слава же сомнениями не мучается. Вот и мне пора думать поменьше».

— Какой у тебя теперь телефон? — спросила Маринка. Хороший признак.

— Запиши заодно и мой мобильник, — сказал я.

Маринка достала блокнот, памятный еще по нашей первой встрече. Как давно это было? Очень давно. Книжечка порядком истрепалась, но продолжала верой и правдой служить хозяйке. Телефонов там было несчетное количество.

Я отвез Маринку домой, съездил на заправку, навестил маму, оставил ей триста долларов и отправился к себе. Для начинающего я много времени провел за рулем и устал, но был доволен. Мне поправилось водить «гольф», да и сложностей на дороге не возникало. День во всех отношениях удался. Поздно вечером раздался звонок корефана.

— Как сам, Ильюха?

— Ништяк, — ответил я. — Как вы там насчет шашлыков?

— Созрели, я три кило замариновал. Во сколько завтра едем?

— Да мне без разницы. Во сколько надо, во столько и поедем.

— Давай тогда в десять созвонимся и решим, че как.

— Давай.

На этом наш краткий, но содержательный мужской разговор закончился. Положив трубку, я подумал, что упущу свой шанс превратиться в семейного человека, если не позвоню Маринке. Ее домашний номер я не забыл.

Я слушал гудки, для порядка припоминая: бывшую тещу зовут Валерия Львовна, бывшего тестюшку — Анатолий Георгиевич. Именно в таком порядке. Руководство в Маринкиной семье было женским.

— Алло? — к телефону подошла Марина.

«Ну, здравствуй, это я!»

10

— Разжигаем костер с первой спички, она же последняя!

Я потряс возле уха пустым коробком и продемонстрировал дамам зажатую в руке спичку. Надо же как-то развлечь коллектив. Если бы спичка не загорелась, я воспользовался бы зажигалкой.

Нас было четверо. Я, Маринка, Слава и корефанова подруга Ксения — невысокая, фигуристая женщина с мелкими, хитрыми чертами лица. Маринку я уболтал составить нам компанию, хотя это было непросто. Поначалу она отнекивалась, ссылалась на работу, но потом согласилась позвонить шефу и взять отгул. Не знаю, что уж она ему наобещала, да и неважно. Этому старому козлу я намеревался вправить мозги в ближайшие дни.

— Р-раз!

Прижав указательным пальцем сернистую головку, я чиркнул и поднес трепещущий огонек к краешку газеты. От бумаги занялась береста, мох, веточки. Все завороженно смотрели на растущее пламя.

— И еще половина спички осталась! Можно сохранить и поковыряться в зубах. — Я продемонстрировал огарок и кинул его в костер.

— Браво! — Ксения пару раз хлопнула в ладоши. — Ты настоящий Чингачгук.

— Как насчет аперитива? — Слава достал штопор и пустил его в ход.

— Можно немного сухенького, но потом буду пить сок, я за рулем, — твердо ответил я.

— Аперитив, а потом купаться, — сказала Ксения и с треском вскрыла картонку со стеклянными бокалами, купленными по дороге на пикник.

После аперитива все немного расслабились и перестали настороженно приглядываться друг к другу.

— Пойдем, освежимся. Я в этом году первый раз купаюсь, — позвала Ксения Маринку, — Надо купальник достать. Женщины пошли к машине.

— Вы давайте там, освежайтесь, а мы пока тут посидим, — крикнул им вслед Слава.

— А я вообще купаться не пойду, лучше за огнем послежу, — сказал я, лезть в воду, несмотря на жаркий полдень, почему-то не хотелось. Казалось, в озере водятся рыбины размером с трактор и пастью, как экскаваторный ковш. Черт знает, что там лежало на дне или таилось в глубинах. Озеро было тихое, далеко от асфальтовой дороги, с трех сторон заросшее лесом. С четвертой стороны проходила грунтовка, пустая и неразъезженная. Никто не знал, куда она вела, в автомобильном атласе ее не было. Хорошее место для отдыха. Здесь можно было купаться нагишом. Песчаный пляж, чистая вода. У берега на мелководье было видно лесной мусор на дне и мальков, бесцельно шныряющих стайками, словно праздные тинейджеры. Я был рад, что с первого раза угодил в яблочко.

— Эй, не подглядывать! — крикнула Ксения и пошла с Маринкой в кусты.

— Да не пионеры уже, — хмыкнул Слава и вытянул из сумки литровик водки. Я крякнул. — Будешь?

— Нет! Сегодня не буду, — четко ответил я. — Соку лучше налей. Слава налил.

— Хорошо так жить, — тихо сказал он, глядя сквозь водку на костер. — Как? — Когда все ладится.

Тут я с ним был готов поспорить. Ладилось в основном у Славы. Я же, потеряв драгоценную находку, компаньона, друга и ввязавшись в опасные разборки с мутными личностями, не мог сказать, что все идет по плану. Больше всего меня напрягали испанцы. Оставленная в пользование машина была залогом того, что от нас обязательно потребуют еще сделать что-нибудь наподобие выжигания змеиного гнезда в Юкки. Однако корефана это не тревожило. — Ну, за то, чтобы все у нас всегда ладилось! Я поднял свой бокал с соком, чокнулся со Славой и опрокинул содержимое в рот.

— Фух! — крепкая, ядреная смесь встала колом в горле, но я нашел силы и проглотил. — Ну, ты, Слава, и... ловкач! Когда успел с водкой замешать?

— Пока ты кукурузу охранял, — осклабился корефан.

— Блин... Все, больше так не делай. Мне, в на туре, за руль. Если бы одни катались, а то ведь женщины с нами...

— Да ладно, выветрится до вечера.

Посидели у огня. Мне захорошело. Подкинули дров и стали ждать, когда они прогорят. Углей надо было много, Слава на мясо не поскупился, заготовил столько, что и вчетвером не сожрать.

— Давай пока шампуров нарежем, — предложил он.

Тут выяснилось, что ножей у нас нет. Вернее, был туповатый столовый ножичек, захваченный Ксенией, да Слава извлек свою мокрушную пику — кортик с наборной рукоятью. Терзая столовым ножичком ивняк, я подумал, что надо в ближайшее время обзавестись нормальным ножом. Похоже, общение с хашишинами приносило специфические плоды. «С кем поведешься, от того и наберешься».

С горем пополам обскубав десяток кривых веточек, мы вернулись к костру и принялись их ошкуривать. Кастрюля с маринованным мясом ждала в тени.

— Ого, а это что за чудо? — Слава вскинул голо ву и посмотрел на выкатывающий из леса кортеж кабриолетов.

— Это... — Я прислушался и уловил отзвук «Stood Up» Рикки Нельсона. — Это старый добрый рок-н-ролл. Похоже, к нам пожаловали рокабилли.

Машин было три: «Чайка», «Волга» — ГАЗ-21 и 407-й «Москвич». Автомобили подверглись изрядному тюнингу. С них были спилены крыши, наляпаны блестящие спойлеры, молдинги и всякая дребедень в стиле американских «золотых пятидесятых». Получилось очень похоже на штатовские аналоги «шевроле» и «дженерал моторс». Тем более что дизайнерское решение отечественных моделей было давным-давно содрано нашими конструкторами с заокеанских иномарок. Машины остановились в сотне метров от нас на обширной проплешине, самой природой созданной для массового отдыха.

Я покосился на озеро. Подруги отплыли далеко от берега и держались вместе. Похоже, вели не предназначенный для мужских ушей разговор. Наших новых соседей вроде бы не замечали. А мне рокабилли показались слишком экзотическими, чтобы чувствовать себя спокойно рядом с ними. Слава тоже насторожился. Сощурился, глядя в сторону гостей, и негромко сказал:

— Я думал, такие черти только в Москве бывают.

— Это наши, питерские, судя по тому, куда погулять забрались.

— А че они так вырядились по-клоунски?

— Это «fifties life style». To, что тебе кажется странным, было нормально для Америки полвека назад.

Вылезающие из машин рокабилли выглядели под стать своим тачкам. Самые крупные и вальяжные приехали на «Чайке», парни победнее довольствовались «Волгой», мелкие и вертлявые выскочили из «Москвича» и умелись собирать хворост. Должно быть, в среде рокабилли также водились и полные нищеброды, гоняющие на «Победе» со спиленной крышей, которые на пикник приехать не смогли, потому что у них кончился бензин. Я усмехнулся:

— Представляешь, Слава, и мы бы такими были, если бы в детстве много слушали Элвиса Пресли и Джимми Хендрикса.

— Да нет, ерунда, — отмахнулся Слава. — Я бы таким никогда не стал, да и ты, Ильюха, тоже. Порода у нас не та.

Мы еще немного поглумились над рокабилли, которые разожгли костер и целеустремленно занялись шашлыками. Достали из багажника «Волги» эмалированное ведро, пучок стальных шампуров и принялись насаживать мясо, не дожидаясь, пока прогорят дрова. Всего их было человек десять. Три самки в платьях колокольчиками и семеро самцов. Трое приехали на «Москвиче», двое на «Волге» и двое на «Чайке». Даже издалека можно было различить экипажи по одежде и поведению. У самых блатных были самые большие коки, самые крупные бакенбарды, самая обильная вышивка на рубашке и самый широкий клеш. Вдобавок они ничего не делали, а только прикладывались к плоским прозрачным бутылкам.

Мы тоже выпили. Слава — водки, а я пригубил сухого винца. Наши дамы, наговорившись, плыли назад. Я иногда поглядывал на возлюбленную, как бы не случилось чего, например силы вдруг оставят, ногу сведет или случайно глотнет воды и начнет захлебываться. Я прожил в браке с Маринкой два года, но не знал, хорошо ли она плавает.

— У Ксении разряд по плаванию, — поймал мою мысль Слава.

«С этой парочкой не пропадешь», — я с признательностью посмотрел на друга, но ничего не сказал.

Дамы выбрались из воды и уселись на бревнышке напротив нас.

— Что это за цирк приехал? — отфыркиваясь, спросила Ксения, и я понял, что мы с ней по дружимся.

— Это не цирк, — сказал я. — Цирк, наоборот уехал, а клоуны остались. Вот они.

— Как интере-есно, — протянула Маринка, раз глядывая клоунов. — Это кто? Почему они так странно одеты и почему у них такие странные машины?

— Это рокабилли, — ответил я. — Знаешь, музыка кантри, route 66...

— Что за «раут-шестьдесят шесть»? — ехидно улыбнувшись, Ксения ввинтила в траву бокал, в котором еще оставалось на дне. — Что-то типа гулянки сатанистов?

— Нет, это раут не в смысле пирушки, это раут в смысле направления. Маршрут номер шестьдесят шесть — была такая автострада, одна из первых, символ начала возрождения Америки после Великой депрессии. Предполагалось, что по таким дорогам должны были кататься в массовом порядке такие ребята на таких вот машинах и слушать рок-н-ролл. Они и катались. Бензин был дешевле воды. После Второй мировой войны Штаты были на подъеме, там все росло, цвело и размножалось. Нам этого не понять — другая культура давно минувшей эпохи..

— А им понять? — Слава мотнул башкой в сто рону рокабилли.

— Вряд ли. Их родителей воспитали родители, которые познали упадок экономики после Великой Отечественной. В СССР эпоха надежд и новых возможностей была не столь изобильна, как в США. Эти ребята выросли в другой стране. Зато с точки зрения формы честно пытаются подражать золотому поколению американцев. Взгляни, что с машинами сделали. Нельзя отказать им в усердии. Хотя насчет понимания ты сам можешь у них спросить, благо далеко ходить не надо.

— Щас, — сказал Слава, — допьем и спрошу.

— Может, не надо? — испугалась Маринка.

— Слав, — Ксения накрыла его руку своей, — остынь.

— А чего? — хмыкнул корефан. — Я ж не завожусь. Мне узнать интересно, что они такое понимают в жизни, чего не понимаю я.

— Не заводись, — попросила Ксения.

— Попытка — не пытка, — я попытался успокоить женщин. — За спрос денег не берут. Мы мирно поговорим с рокабилли, что в этом плохого?

— Пошли! — Слава оторвал задницу от песка, словно взлетел. Только что сидел по-турецки, скрестив ноги, а тут уже стоит, готовый к движению. Чудеса, да и только! — Ну, пошли, — сказал я, поднимаясь. Увязая в песке, мы побрели к рокабилли, которые с любопытством уставились на нас. Только подойдя ближе, я заметил, какие они старые. Почему-то издали казалось, что «молодежь из пятидесятых» должна быть лет по шестнадцать—восемнадцать, как в голливудских черно-белых фильмах. Ан нет! Даже сопливый экипаж «Москвича» был представлен тридцатилетними мужиками, а возраст самых блатных рокабилли уверенно приближался к полтиннику.

— Здорово, ребята! — бодро приветствовал лю бителей «fifties life style» Слава. — Прикольные у вас тачки.

Подойдя ближе, я оценил машины. Приличный тюнинг был сделан только на «Чайке». Другими автомобилями явно занимались народные умельцы, золоторукие мастера, от слова «золотарь». А может быть, рокабилли за недостатком средств сами приложились. Во всяком случае, на крылатый дорожный дредноут ни «Волга», ни «Москвич» не тянули. Так, ухоженные колымаги. Изрядно ухоженные по грязным отечественным дорогам.

— Здесь не часто услышишь старый добрый рок-н-ролл, — начал я, чтобы не молчать. — У вас выездное заседание клуба?

Со стороны мы со Славой, наверное, смахивали на пару хулиганов, нагло докопавшихся до интеллигентной компании. Я это уже понял и захотел поскорее увести друга назад к нашему костру, но не успел.

Вперед вышел самый крупный рокабилли, в клетчатом пиджаке. Очевидно, это был вожак. Огромные баки, как у бешеной собаки, на голове гигантский кок. Он чем-то смахивал на разжиревшего Росомаху из фильма «Люди X». Сняв руку с расплывшейся талии напомаженной красотки в розовом нейлоновом платьице, он выступил на защиту стаи. В левой руке рокабилли держал пустую бутылку.

— Да мы и сами парни хоть куда, — ответил он, глядя в глаза Славе. — Хотите выпить, выпейте с нами, но потом отваливайте.

— Выпить у нас и у самих найдется. Я к вам подошел узнать, почему вы Родину не любите. — С чего ты решил, что мы ее не любим?

— Ты на себя в зеркало крайний раз когда смотрел?

— Знаешь, мужик, — совершенно не в стиле «fifties life», а в простом советском, отозвался вожак, — шел бы ты... в пешее эротическое путешествие. И друга с собой возьми.

Верно я предполагал, что соседство с рокабилли не приведет ни к чему хорошему.

— Так значит? — удивился Слава. — Придется научить вас Родину любить. Вожак не испугался. — Ну, тогда держитесь, — сказал он.

Под ноги полетела плоская бутылка с изысканной блеклой этикеткой джина «Манхэттен».

— Давай, Эдди, — подзуживали рокабилли помельче. — Дай ему!

Он был мясистый, этот Эдди. Назревала хорошая драка. Всемером, они не боялись двоих, пусть даже один из них был такой здоровый, как Слава. А мой друг молчал и благодушно ухмылялся. Я знал эту его улыбочку, неизменную предвестницу боя. А вот рокабилли не знали, они решили, что пьяный мужик хочет помириться.

Эдди попер напролом, вознамерившись пузом вытолкать врага за пределы своей территории. Шансы были неплохие — весил он за центнер. Слава стоял на месте, а когда Эдди налетел на него, отступил на шаг, на развороте подхватив вожака под мышку. Ноги Эдди мелькнули в воздухе. Это был классический бросок через бедро. Корефан просто приложил противника об землю, а уж тот своей массой добил себя сам.

В бой никто не кидался. Очевидно, приказывать стало некому. Второй ветеран-рокабилли был инфантильного вида толстяк, этакий не повзрослевший за сорок лет сынок богатого папаши. Несмотря на богатырский рост, глаза у него были совершенно детские, лицо круглое, плечи покатые, руки толстые, короткопалые, вылезающие из рукавов пиджака, словно из распашонки. Кок у «золотого ребенка» был накручен длинный, но хлипкий, и болтался нерешительно. Про себя я назвал его Спонсором, потому что, кроме денег, привлечь в нем рокабилли больше ничего не могло. А деньги из Спонсора текли, это было видно.

Занявшись разглядыванием следующего за вожаком потенциального командира, я упустил из виду остальных. Даже на женщин внимания не обратил, ждал, что Спонсор проявит инициативу и вся кодла ринется в драку. Под кантри-рок потасовка получилась бы в лучших традициях Голливуда.

Эдди очухался не сразу. Поморгал, пришел в себя, поднялся. Сначала на карачки, затем на ноги.

— Ебтыть... — пробормотал он, шаря в кармане пиджака.

На свет был извлечен длинный выкидной нож с перламутровой рукояткой. Двигался Эдди вяловато — сказывались годы и лишнее сало. Слава выжидающе глядел на него, застенчиво улыбаясь. То был хороший знак. Благодушная ухмылка говорила о том, что Слава собрался убивать, а улыбка застенчивая свидетельствовала о жалости к слабому врагу.

Стая рокабилли замерла, даже самки притихли. Наконец, Эдди справился с замком, из рукоятки выскочило узкое блестящее лезвие.

— Мощная штука, внушает, — одобрил Слава. Эдди хрюкнул, почти как кабан, и чиркнул крест-накрест в воздухе, собравшись расписать лицо вторженца под британский флаг. Стой Слава неподвижно, затея, возможно, и увенчалась бы успехом, но тут Эдди не свезло. Когда он приблизился на расстояние удара, Слава левой поймал кисть с ножом, правой цапнул за лацкан, развернулся, подсел и бросил через спину.

На этот раз Эдди приложился конкретно. Воздух с глухим свистом вырвался из легких. Удар лопатками о землю был фатальным.

— Ничего перо, — Слава сдул песок с выкидухи и передал мне. — Зацени, Ильюха.

Я заценил. Нож был настоящий, из дорогих. «Майкротек» с шестидюймовым клинком, стилизованный под старину.

— Заебца пика, — сказал я, обводя взглядом за стывших рокабилли. — Долларов пятьсот, если не тысяча.

Стая молчала, засунув язык в одно место. Над поверженным вожаком кружились мухи. Наконец, Эдди глотнул ртом воздух, зашевелился и сел.

— Рикки, — прохрипел он. — Виски! Мелкий рокабилли шустро умелся к «Москвичу» и принес бутылку «Johnie Walker Red Label». Слава ухмыльнулся и подмигнул мне.

Эдди свернул пробку и приложился. Если не драться, то пить он умел. Оторвался, опорожнив бутылку почти на треть. Поерзал на траве, похлопал ладонью рядом.

— Садитесь, мужики, — предложил он нам. — Поговорим о музыке. И вы тоже, — крикнул он стае, — че встали? Давайте шашлыки уже жарить, жрать хочется! Девки, займитесь костром!

Слава невозмутимо присел рядом с Эдди, взял протянутую бутылку, отхлебнул. Вся ватага двинулась к машинам, бой окончен, проигравших нет, с чужаками брататься желающих не нашлось. Я опустился на корточки. Отдал выкидуху Эдди.

— Хороший нож, — сказал я. — Отлично гармонирует с «Чайкой» и коком.

— «Чайка» не моя, вот, его, — Эдди мотнул головой в сторону Спонсора, задержавшегося поодаль. — Давай иди к нам, не менжуйся.

«Золотой ребенок» долго выбирал место получше и, наконец, нерешительно плюхнулся на траву чуть в сторонке. Слава протянул мне бутылку. Я для вида пригубил вискарь и поскорее сплавил его Спонсору.

— Нож я сам выбирал, — похвастался Эдди. — Он полтора косаря стоит. Ты ошибся чуток.

Побитый вожак болтал с нами, как ни в чем не бывало. Ну и правильно, хочешь избежать позора сделай вид, будто ничего не случилось.

— Я в ножах не специалист. — Разговор требовал поддержки. — Я больше в лопатах разбираюсь.

— Торгуешь инструментом?

— Землю копаю.

Эдди не стал уточнять, какой стройтрест я возглавляю, но явно не поверил, что я сам занимаюсь земляными работами. Вместо этого спросил у Славы:

— А ты тоже по лопатам специализируешься? — Я по другому «железу», — хмыкнул корефан.

— В компьютерах шаришь?

— Да нет, по стволам.

— У Дика батя в Москве охотничьим магазином заведует и тремя здесь владеет, — указал Эдди на Спонсора и потребовал: — Дик, если сам не пьешь, не задерживай посуду. Похоже, Эдди на природе пил только из горла. Он был в общем-то неплохой мужик, не выпендривался и в позу музыкального сноба не вставал. К американской мечте относился скептически. «Золотые пятидесятые», когда была хорошая музыка и хорошие автомобили, в Штатах давно прошли. А в нашей стране и вовсе не начинались. Все это мы обсудили, откочевав с Эдди, Спонсором и виски к нашей стоянке. Весело потрескивал костерок, прогорали дрова, большая часть углей была уже на подходе. Пришла дама в розовом платье и уселась рядом с Эдди. Маринка поближе придвинулась ко мне. Запасные веточки оказались не лишними, запасное мясо тоже. Когда созрели шашлыки, Эдди позвонил по мобильнику, Рикки приволок сразу пару бутылок и присоединился к нам.

— Я-то сам больше по организации концертов, — рассказывал Эдди. — По деньгам не густо получается, в год на десяточку вытягиваю, в этом хочу на пятнашку выйти. А вот Рикки свою группу организовал.

— Мы играем психобилли, — гордо сообщил Рикки.

— А как группа называется? — спросил я. — «Mad wheels».

— «Бешеные колеса»? — Я машинально покосился на транспорт рокабилли. — Не слышал. Они и в самом деле такие безумные?

— Да, детка, мы такие! — самодовольно ответил Рикки. — Мы играем самый сумасшедший психобилли в Европе. Если хочешь нас услышать, приходи в «Rio Rock'n'Roll Club» или в «Rocking-hors Pub». В пабе мы лабаем почти каждый день после семи.

— А где это находится?

Рикки достал из бумажника визитку и нацарапал адреса.

— Спасибо Эдди, это он все устроил, — доверительно сообщил Рикки, когда Эдди со Спонсором и самкой вежливо попрощались и отвалили к своему костру. — Эдди — классный мужик, только его бычит немного.

— Таков обычный недостаток всех хозяев, sic semper sum[10], — сказал я. — Однако для них это достоинство, ибо благодаря ему они становятся хо зяевами проектов. А ты в своей группе кто, ведущая гитара?

— Нет, я ударник. Гитара дома сидит, гитару жена не пускает.

— Да, жены — дело такое. — Я посмотрел на Маринку, которая о чем-то явно сговаривалась с Ксенией, неподалеку грела уши подруга в розовом платье.

— А ты женат?

— Нет пока.

— Что так?

— Оно мне надо? — пожал плечами Рикки. — Бабы отвлекают от творчества. Потом дети пойдут, вообще караул!

— Рано или поздно их все равно придется заводить.

— Дети — это цветы, но они хороши, когда растут на чужом подоконнике, — глубокомысленно изрек Рикки.

Вид у него при этом был самый дурацкий, но меня, когда я жил семейной жизнью, тоже посещали подобные мысли, поэтому я сказал:

— И еще, как всякие цветы, дети нуждаются в хорошей подкормке.

— Я так понял, ты тоже не женат?

— Был женат, — ответил я, — но детей не завел.

— Давай выпьем! — Рикки протянул виски.

— Я за рулем... А-а, давай! — Я от души приложился и вернул бутылку.

— Пойдем купаться? — чуть погодя спросил Рикки.

Я посмотрел на озеро. Вода была прозрачной, а песок илистый и грязный. Казалось, ступи на него, и не отмоешься вовек. — А-а... пошли!

Мы освежились по-быстрому и выбрались на берег. Грязь выдавливалась меж пальцев толстыми колбасками.

— ... Так что заходи, — зазывал меня Рикки на выступление «Mad wheels».

— О'кей, буду проходить мимо, непременно загляну.

— Годится. Пойду я к своим.

— Удачи!

Я подсел к костру, где Слава доводил до готовности новые порции мяса. — Куда ты пропал? — спросила Маринка. — Знакомился с интересными людьми. — Променял нас на каких-то клоунов!

— Нет. Мы всегда возвращаемся, — ответил я, переглянулся со Славой, и мы заржали.

— Да ну вас, — сказала Ксения.

— Будешь, Ильюха? — Корефан показал свежую бутылку «Red label», которым разжился у наших новых друзей.

— Я за рулем... А-а, впрочем, поздняк метаться, наливай!

Дамы налегли на вино. Неподалеку пьянствовали рокабилли. Мы поедали шашлык под музыку кантри.

* * *

— Знаешь, — сказал я Маринке, когда мы ночью лежали под одеялом, — а ведь это и был «раут — шестьдесят шесть», гулянка с рокабилли. Нас посетило божество «раута—шестьдесят шесть», а божество может принимать разные обличия. Когда люди начинают чему-то поклоняться, это «что-то» постепенно набирает силу. Давным-давно, в далекой-далекой Америке люди создали идола и назвали его «раут—шестьдесят шесть». Теперь повсюду, где тусуются рокабилли, незримо присутствует оно, их божество.

— Или там, где присутствует божество, в знак его присутствия появляются рокабилли. — Маринка повернулась на бок и положила руку мне на грудь.

«Нехило задвинула», — оценил я, подумав.

11

Утром Маринка умчалась на работу, а я стал готовиться к траурному визиту.

«Так, — сказал я себе, — ты идешь к интеллигентной даме. Соберись. Базарить надо культурно. Тем более что ты намерен сообщить ей о смерти мужа. Поменьше просторечия, побольше умных слов, и все будет в порядке».

Я уложил в холщовую сумку тетрадь с незаконченной монографией и полевой дневник Афанасьева. Это все, что осталось у меня от Петровича. Снял трубку, набрал номер.

— Мария Анатольевна? Это Илья вас беспокоит. Вы будете дома в течение часа, я заеду?

Получив утвердительный ответ, я спустился к машине и вскоре подрулил к дому Афанасьевых. Потыкал в кнопки домофона и был запущен в парадное.

Мария Анатольевна оказалась высокой сухощавой дамой с лошадиным лицом. Прежде я с ней только по телефону разговаривал. Видит Бог, для очного знакомства следовало бы выбрать лучший повод.

— Здравствуйте, я — Илья. — Подходящие к случаю слова в голову не шли. — Проходите.

Я прошел и уселся за круглый обеденный стол, ругая себя последними словами. Ситуация развивалась не так, как я предполагал. Объявить с порога печальную весть и смыться не получилось. Теперь надо было долго что-то говорить и долго что-то выслушивать. Не самое приятное времяпрепровождение.

Когда Мария Анатольевна присела напротив, я достал из сумки тетрадь и полевой дневник Петровича и пододвинул предметы к ней.

— Больше мне ничего не удалось спасти.

— Как это случилось? — Мария Анатольевна сморгнула, под очками заблестели слезы. — Вы знали таких людей, по имени Валера и Женя?

— Тюремные знакомые Василия?

— Именно. Они напали внезапно. После того как мы нашли золото...

Рассказ о находке богатой могилы занял много времени. Я честно поведал обо всем произошедшем, о перестрелке, о похоронах Василия Петровича, о мучительной и загадочной смерти быков-охранников. Не утаил я и о дальнейшей судьбе браслета и кинжала ас-Сабаха. Сообщил о смерти Гоши Маркова, о хашишинах, о немецких и испанских рыцарях, пытавшихся купить сокровище. Мария Анатольевна слушала не перебивая, только на щеках образовались мокрые дорожки. Руки она положила на тетрадь. Пальцы мелко дрожали. Пока она сдерживалась в присутствии чужого человека, но я боялся, что горе прорвется после моего ухода.

— Я знала, что когда-нибудь это произойдет. — Мария Анатольевна погладила обложку тетради. — Но нелегко вот так сразу... стать вдовой. Она словно оправдывалась, а мне сказать было нечего.

— Василий все время ходил по краю, — заговорила Мария Анатольевна, пока я лихорадочно и безуспешно подыскивал слова утешения. — Сколько я его знала. Мы познакомились в университете, я была старше его на курс. Василий каждый сезон ездил в экспедиции. Иногда он скрывал находки, если они были ценные. Потом стал копать сам. У него было очень много знакомых среди коллег и там...

Слово «там» следовало понимать как «по ту сторону закона». — А потом он стал перепродавать древности. Ездил оценивать. Его хорошо знали в этих кругах. Я даже не пробовала его отговорить. С Василием это бесполезно. — Мария Анатольевна вопросительно заглянула мне в глаза, я кивнул. Действительно, бесполезно. Характер у Петровича был кремень. — Василий однажды сказал мне, что на данном историческом этапе возможность карьерного роста за счет собственных открытий стремится к нулю. Потом мы долго на эту тему спорили, но мне не удалось его разубедить. По правде сказать, у меня и аргументов не было, а он стоял на четко обоснованной позиции и всегда приводил убедительные примеры из жизни наших общих знакомых... Вы знаете историю Виктора Зарианиди?

— Который раскопал бактрийское золото в Теле-Тепе?

— Да, примерно двадцать тысяч предметов. И его заставили передать находку афганскому правительству. Все украшения, разумеется, исчезли. А ведь это было историческое открытие первой величины! С ним работать надо было, а не... спускать в унитаз. Теперь этими украшениями торгуют в розницу в Европе.

— Василий Петрович частенько бывал прав, — заявил я, словно знал Афанасьева долгие годы. — Однажды приходится выбирать, жить хорошо или жить честно. Насчет открытий и карьеры я с ним полностью согласен, потому что и сам пришел к такому же выводу. Я бы на месте Зарианиди постарался укрыть хотя бы часть находок, чтобы потом продать и жить безбедно.

— Видите, и вы туда же. Выводите археологические ценности из научного оборота. Я до сих пор не могу принять до конца ваши грабительские раскопки. Это же... ну я не знаю! Наука, как всегда, страдает больше всех.

— Кто-то все равно будет страдать. Или мы, или другие. Я выбрал собственное благополучие.

— Вот и Василий говорил так. Вы с ним чем-то похожи.

Мария Анатольевна приподняла очки, промокнула салфеткой глаза, ее как будто слегка отпустило.

— А потом за Василием пришли, — продолжила она. — Он... впрочем, вы знаете. Был суд, он отсидел, но все связи... угасли. Если бизнесом не заниматься, он быстро разваливается. После возвращения Василий пытался восстановить связи, пробовал заработать денег, куда-то ездил...

«В Москву», — вспомнил я. Очевидно, далеко не во все проекты посвящал свою супругу Петрович.

— А потом у него возникла эта идея. Он где-то нашел сведения о мазаре Усман-хаджи и составил план экспедиции. Чтобы добыть средства, продал генуэзский кубок. Василий так его любил, но больше ничего у нас не было.

— Мне очень жаль, — пробормотал я. — Если бы удалось реализовать браслет и кинжал Хасана ас-Сабаха, я привез бы вам половину вырученной суммы.

— Спасибо, Илья, — вдову не интересовали деньги, ей хотелось выговориться. — Вы благородный человек. Василий ценил вас. Он говорил, что из вас вышел бы хороший ученый, если бы не обстоятельства.

— М-да, обстоятельства располагают, а человек может только предполагать.

— Это просто время такое, не располагающее к научной деятельности. Оно плодит авантюристов, любителей легкой наживы. Вы уж простите меня, Илья, но культуру двигают не они. Это должны быть бескорыстные люди, которых государство не должно обходить деньгами и почестями. Только такие люди могут делать вклад в одну копилку, ко-торыми не движет жажда обогащения любой ценой. Мы с Василием много говорили об этом... «Железная женщина», — подумал я. Мария Анатольевна беседовала со мной как человек, давно смирившийся с потерей, а не узнавший только что страшную весть. Возможно, такие люди не выражают открыто свои чувства, а то и вовсе страдают молча, даже оставшись одни. Ранее мне был неведом подобный тип людей. Наверное, я плохо разбираюсь в психологии. Отчего-то я чувствовал себя блуждающим в тумане. «Мазар Усман-хаджи», — вертелось у меня в голове. Название это я слышал впервые. Похоже, Петрович никому не рассказывал всего, выдавая нужную информацию нужным людям в нужное время, кропотливо распределяя ее, как последнюю воду из фляжки. Что же он еще скрывал от меня?

— ... И еще, Илья, мне очень жаль, что вы попали в поле зрения тайных обществ.

— Вы имеете в виду хашишинов? — Задумавшись, я пропустил что-то из слов Марии Анатольевны.

— И хашишинов тоже. Но я прежде всего имею в виду орден Алькантара.

— Почему? Испанцы не сделали мне ничего плохого.

— От тайных обществ, Илья, нельзя ждать ничего хорошего, особенно от старинных. Алькантара — очень старый рыцарский орден, а такие общества, для того чтобы выжить и сохранить конспирацию, на протяжении веков были вынуждены прибегать к жестоким методам. Скомпрометировать, оболгать, опорочить, подкупить, запугать, шантажировать и даже убить — тайные общества на все готовы. В процессе развития их цели мельчают, зато арсенал приемов расширяется в сторону дешевых и эффективных, а значит, низких. За века от первоначального благородства не остается и следа. Сражения с внешним врагом, внутренние интриги, поиск источников финансирования и борьба за них — все это накладывает отпечаток на членов ордена. Тайными обществами зачастую руководили выдающиеся умы своего времени, а они всегда предпочитали целесообразность следованию возвышенным целям. Эволюция общества, веками остающегося цельным крепким организмом и сохраняющим свои секреты, не может идти в сторону гуманизма и личной свободы. Обязательно возобладает строгая дисциплина, основанная на принципе неотвратимости возмездия. Алькантара не исключение. А вы, Илья, для испанцев чужой. Вы посторонний. Члены тайного общества заботятся исключительно о благе общества и людей вне его не ценят. В лучшем случае рыцари останутся к ним равнодушны, как были равнодушны к паломникам тамплиеры, Которые брались охранять пути в Святую землю. Рыцари будут использовать чужих в интересах ордена и, не задумываясь, пожертвуют ими, если такая надобность возникнет. Вы уже выполняли их поручения?.

— Выполнял, а что? — Беседа с медиевистом при нимала совсем неожиданный, пугающий оборот.

— Безвозмездно или вам заплатили?

— Да, я взял деньги.

— Это плохо, Илья, вы стали наемником. Лучше бы вы остались просто человеком со стороны.

— Почему? — Они ввели вас в свои дела, раскрыли некоторые секреты. Наверное, это были не самые лучшие тайны, если рыцари не смогли справиться сами и приобщили к этому наемника. Пожалуй, вам не стоит слишком доверять членам ордена. Рыцари коварны, они преследуют только свои цели, и даже если декларируют их как направленные на всеобщее благо, для достижения этих целей не остановятся перед пролитием крови. Не только крови врага. Члены общества легко пойдут на убийство проникшего в их тайны непосвященного, чтобы он не разгласил сокровенные сведения и не помешал достижению всеобщего благоденствия.

С ее словами было трудно не согласиться, и я промолчал.

— Вы не получали от испанцев предложения стать членом ордена?

— Нет, — удивился я.

— Это еще хуже.

— Отчего же так?

— В отношениях с вами рыцари Алькантары по шли по кратчайшему пути. Они не стали заманивать вас, обещая покровительство и привилегии. Они обращаются с вами как с наемником, которого можно использовать и убрать, когда нужда в нем иссякнет. С членом общества, пусть даже фиктивным, рыцари еще повозились бы. Хотя и судьба вынужденно привлеченного неофита, скорее всего, незавидна, — вздохнула Афанасьева.

— Вот даже как? — озадаченно пробормотал я.

— Я вас расстроила? — посветлела лицом Мария Анатольевна.

— Благодарю за предупреждение. Предупрежденный вооружен. Извините, мне пора. — Я поднялся, наступил самый лучший момент, чтобы смыться. — Я пойду. Мария Анатольевна проводила меня до прихожей.

— Всего вам хорошего, Илья. Помните о нашем разговоре.

— Обязательно. Я вам позвоню, если будут хорошие новости.

— Звоните, даже если будут плохие.

Я выкатился из подъезда на ватных ногах. Общение с Марией Анатольевной истрепало мои нервы, как хороший скандал. Вот и пойми этих женщин, куда скачет их мысль при расстроенных чувствах. Мужчине сие постичь решительно невозможно.

«Гольф» домчал меня до дома, словно знал дорогу сам, а я только сидел и держался за руль. Голова отупела. Мыслей в ней крутилось мало, в основном об энергетическом вампиризме.

Запарковавшись во дворе, я потолкался немного вокруг машины. Тачка была далеко не нова и порядком ухожена по российским дорогам. Лишь тот факт, что она выдана мне на время, удерживал от комплексного техобслуживания. На «гольфике» не мешало бы поменять резину, проверить развал-схождение, купить новые чехлы и отдраить торпедо. Задний правый амортизатор тоже, честно говоря, нуждался в замене. Вчерашняя поездка с четырьмя седоками выявила его слабость. В общем, возни предстояло много, и как, скажите на милость, со всем этим управиться, не будь у меня машины!

Попинав с деловым видом колесо, я огляделся и увидел Ирку, целенаправленно идущую ко мне. Ну, что надо? Оправилась от потрясения и решила поругаться? Я ждал, сунув руки в карманы. Я был устал опустошен и спокоен. Настолько, что ожидаемая перебранка казалась развлечением.

— Привет, — сказала Ирка. — Привет.

— Ты машину купил?

— Ну, что-то типа того.

— Поднялся где-то?

— Да я и не опускался. Просто пришло время приобретения автомобиля, и я им обзавелся.

— После всего, что случилось... — перешла Ира к выяснению отношений и запнулась. — Ты хотя бы извинился, что ли.

— Извини, — равнодушно ответил я и, не удержавшись, язвительно добавил: — Этого больше не повторится.

— Забудем, — тотчас согласилась Ирка. — Хотя, знаешь, меня иногда трясет.

— Как Сонька? — спросил я.

— Нормально. Она и не поняла ничего. — Ирка заметно обрадовалась проявленному вниманию. — Да эти хачи твои с нами вежливо обращались. Воняло только от них, и морды жуткие. Хорошо, что нас быстро отпустили.

Я не стал распространяться, чего стоило их освобождение. Ирка вряд ли поняла бы истинную ценность отданных арабам предметов. — Ну что, мир, дружба, жвачка?

— Мир, — согласился я и подумал: «Дружи только с кем-нибудь другим, а жвачку смотри по телевизору».

— Слушай, — улыбнулась Ирка. — Мне по магазинам надо. Давай вместе смотаемся? Она рассчитывала на машину, но тут я ее обломал.

— Извини, — сказал я. — У меня жена скоро работу заканчивает, надо ее встретить.

— Ты женат? Ты не говорил! Это с ней ты вчера был? — выпалила Ирка.

— Это моя бывшая жена, — спокойно объяснил я. — Сейчас мы в разводе, но думаем сойтись.

Иркины плечи опустились. Мечты об удачном замужестве рушились на глазах. Наблюдать за этим было печально.

— Ладно, пока. — Я повернулся и пошел к своему парадному.

— Пока. — Ирка чуть не заплакала.

Видеть и слышать ее у меня больше не было ни сил, ни желания. Я не чувствовал за собой вины. «Такой уж сегодня день, — подумал я с безразличием. — День, в который приходится расстраивать женщин. Это как собирать и разбрасывать камни. Обычно мы женщин радуем и прилагаем к тому немало усилий, но вот случается их огорчать, и это почему-то дается легче». Я не ведал, что делать с открывшимся знанием, а оно меж тем умножало скорбь. В полной уверенности, что придется сегодня еще кого-нибудь опечалить, я поднялся на свой этаж и нашарил ключи. Запиликал сотовый телефон.

«Едрена мать! — ковыряясь в замке, я одновременно выуживал трубку. — Кому я теперь понадобился?» Отперев дверь, я шагнул через порог, поднося к уху мобилу.

— Алло.

— Госоподин Потехин? — прозвучал в трубке безошибочно узнаваемый голос комтура ордена Алькантара, и я понял, что время огорчений не кончилось. — Нам нужно встретиться.

* * *

Для солнечного удара были созданы все условия пыльное марево расстилалось над проспектом, и небо, ярко-синее над головой, делалось у горизонта белесым, как в пасмурные теплые дни. Дома словно присели за деревьями, таясь в их скудной тени. А впереди пылал раскаленный воздух, и трамвайные рельсы казались сверкающей дрожащей полосой, повисшей над темной дорогой.

— Жарко, как в Андалусии, — сказал я.

— Под Кандагаром было круче, — ответил Слава.

Я удивленно посмотрел на него и тут же отвернулся, обессиленный жарой. Никогда бы не подумал, что Слава читал «Generation Пи» и способен так пошутить. Впрочем, я часто недооцениваю ко-рефана. С другой стороны, он мог и не знать пелевинских приколов, а честно поделился впечатлениями. Уточнять я не стал. От духоты спирало в груди.

К часу дня стало припекать, особенно по петербургским меркам.

— Когда? — спросил я, закрывая ногой дверь на лестницу.

— Чем скорее, тем лучше. Возьмите с собой друга и полный комплект инструментов. Действуйте быстро, время очень дорого.

Я вызвонил Славу и, сложив в багажник наш арсенал, отправился на стрелку. Эррара не поинтересовался, есть ли у меня возможность и желание приехать сейчас, а мне и в голову не пришло заартачиться. Славе, впрочем, тоже. Мы стали наемниками, платными исполнителями воли испанских рыцарей. Мария Анатольевна была права. Осталось только узнать, насколько именно. И как далеко могут себе позволить зайти члены тайного общества, живущие под видом коммерсантов в чужой стране.

— Тринадцать ноль-одна, — Слава поглядел на часы. — Опаздывает Дон Кихот. — Вот они, — сказал я, заметив белый «фиат-темпра».

Машина прижалась к обочине за «гольфом». Задняя дверь «фиата» открылась. Из него вылез крошечный Хорхе Эррара и горделивой походкой направился к нам.

— Здравствуйте, госопода, — руки он, однако, не подал. — Надеюсь, вы готовы немедленно поработать? Я кивнул, дело было за моим другом.

— Всегда готовы, — буркнул Слава.

— Готовы, — уверил я.

— Отлично. Тогда поезжайте за нами.

— Насчет денег, — напомнил Слава.

— Сколько нам заплатят? — поинтересовался я.

— Три тысячи евро вам обоим. Похоже, расценки у ордена были стабильными.

— Годится, — согласился я с молчаливого согласия другана. — Едем. А что нам еще оставалось? Деньги были нужны.

— Киллеры, сука, тупые, — прошипел я сквозь зубы, когда мы загерметизировались в «гольфе» и Рьщари гарантированно не могли нас услышать.

— Не буксуй, Ильюха, — добродушно пробасил Слава.

— Ты знаешь, что с киллерами обычно бывает?

— Это ты кина насмотрелся. Не забивай голову. В таких делах мозги лучше оставить дома, целее будут.

Типичная славина позиция, которую я не разделял.

— Надо думать и о завтрашнем дне, — я еще не ознакомил корефана с теорией тайных обществ Марии Анатольевны, но пришла пора исправить оплошность. — Как ты считаешь, испанцам нужны будут соучастники в грязных делах из числа туземцев-уголовников, когда эта заварушка кончится?

— Когда она будет кончаться, тогда и поглядим, — ответил Слава. Он отлично все понимал, вероятно, даже раньше и лучше меня. — Пока что у нас особого выхода нет. Так же, как и у этих... кабальеро. Ведомые белым «фиатом», мы свернули во дворы и встали возле грузовичка ГАЗ-66. Мы были в сонных трущобах на окраине города. Гражданка — район спальный, но местами он «спальный» не потому, что люди приезжают туда дрыхнуть после работы, просто он как будто сам погрузился в спячку. Есть в Петербурге такие кварталы послевоенной застройки, с длинными желтыми пятиэтажками, с заросшими сорняками дворами, засаженными чахлыми тополями и кривыми яблонями, с сохнущим на веревке бельем. Такие дворы, словно вырезанные из заштатного городишки и вставленные в Питер, источают затхлую атмосферу провинции. И тут же рядом — высотные здания, грохочущие заводские корпуса, супермаркеты и запруженные дороги. Жизнь кипит, нужно лишь отойти на шаг в сторону.

Но сейчас кипения жизни заметно не было. Дворовая аура словно силовым куполом накрыла нас и отрезала от шумов мегаполиса. Даже Хорхе Эррара и вылезший с водительского места здоровяк Хенаро Гарсия, казалось, были разморены сонным покоем захолустья.

— Госопода, — предупредил нас Эррара перед входом, в дом, — ваши коллеги, с которыми вам придется работать, взяли себе клички зверей. Чтобы не открывать ваши настоящие имена, выберите для себя клички заранее.

— А у них какие? — спросил Слава. — Лось, Енот и, э-э... Бобер. «Значит, трое», — подумал я.

— Тогда я буду Медведь, — моментально отреагировал «афганец».

— А я буду Выхухоль, — сказал я.

— Как? — вытаращил глаза Эррара.

— Выхухоль. Это такой водяной зверек, живет в России, питается рыбой. — Больше я ничего о выхухоли не знал и объяснил как сумел.

— Выхухоль, — довольно чисто повторил испанец. — Пусть будет Выхухоль. Я вас так и представило. Теперь, госопода, прошу следовать за мной.

Довольный тем, что в очередной раз удалось поставить неприятного мне комтура в затруднительное положение, я со Славой поднялся по лестнице на второй этаж. Ступени были грязные, лифт в доме отсутствовал, на площадке, где остановился Эррара, доставая из кармана ключи, не горела ни одна лампочка. Возможно, специально, чтобы соседи не могли подсмотреть в глазок, кто навещает конспиративную квартиру.

В жилье, сдаваемом хозяевами в наем довольно продолжительное время и потому загаженном на совесть, нас поджидала троица бандитов, проводивших время за просмотром телевизора. При нашем появлении они насторожились и уставились испытующе на незнакомцев.

— Знакомьтесь, госопода, — с нарочитым достоинством произнес Эррара, — это ваши коллеги. Это Медведь, а это, э-э... Выхухоль.

Я уже пожалел, что взял кличку. С этими пацанами шутить не следовало.

— Похухоль, — тут же сказал вертлявый парень в пестрой бежевой рубашке с короткими рукавами.

— Это Енот, — представил его комтур. — Это Лось. Костлявый здоровяк с широким крестьянским лицом и глубоко посаженными глазами кивнул, не вставая с кресла. Это Бобер.

Бобром оказался невысокий крепыш семитской наружности с покатыми плечами борца и высокими залысинами.

— Запомните клички, чтобы не ошибаться потом.

Мы со Славой разместились на диване, бесцеремонно потеснив Бобра. Судя по лицам, народ был сидевший, расслабляться с ними не стоило.

— Вы сможете познакомиться позже, а сейчас о деле. Мы нашли убежище ассассинов. Там скрывается важная персона, который решает... дела... Принимает решения.

— Руководит, — подсказал я.

— Руководитель, — согласился Эррара. — Он нам нужен живым. С ним есть охрана, она живой не нужна. Действовать нужно быстро. Отправляетесь сейчас. Захватываете... персону, привозите сюда, мы производим расчеты.

«С помощью калькулятора микроузи», — подумал я.

— Возьмите с собой и посмотрите в последний раз. — Эррара достал из внутреннего кармана три фотографии и протянул мне, как самому ближнему. — Он должен остаться живой. Остальных можете застрелить.

— В крайний, а не в последний, — жестко поправил Слава. Эррара удивленно и даже испуганно вскинул на него глаза. Испуг тут же сменился раздражением, раздражение озлобленностью.

— Что? Как?

— Не говорят «в последний раз». «В последний» — это перед смертью. Надо говорить «в крайний», — пояснил «афганец».

Комтур усвоил урок русского языка. Однако по лицу было видно, что раньше его учили люди без предрассудков, и слышать столь пристрастные поправки испанцу как минимум странно.

Я не стал вмешиваться, а обратил внимание на фотографии. На снимках был изображен ловко выхваченный объективом представительный араб с узким от природы лицом. Нечто типа раскормленного Усамы бен Ладена.

— Бен Ладен, — засмеялся я и протянул фотки Славе.

— Он самый, — корефан скользнул взглядом по снимкам, осклабился и передал их Бобру. Тот глянул и хмыкнул.

— Заметано, — заржал Енот, разглядывая араба. Атмосфера разрядилась.

— Значит, этот, — веско резюмировал Лось. За ним чувствовался авторитет. Лось обвел глазами нашу команду. — Братва, если вопросов ни у кого нет, поехали.

Мы спустились во двор. Лось достал из кармана ключи, деловито открыл дверь ГАЗ-66.

— Енот, полезай с пацанами в кузов, — распоря дился он.

Место нам было определено безапелляционно. Однако борьба за власть в нашем коллективе еще не начиналась.

— Обожди, я баул возьму. — Достав из багаж ника «гольфа» сумку с автоматами, я передал ее разместившемуся в кузове Славе и сам перелез через борт.

Лось и Бобер сели в кабину. Зарычал мотор. «Шишига» задрожала и покатилась на мокрое дело.

Работать с орденом Алькантара становилось все страшнее и интереснее. Трясясь на узкой, неудобной скамейке, я цеплялся за нее обеими руками и прикидывал, что будет, если грузовик остановит наряд автоинспекции, усиленный ОМОНом. Заглянут в кузов и увидят банду здоровенных мужиков. Проверят вещи, а там... До конца жизни потом будешь давать показания, что не ехал в очередной «Норд-ост», только шиш кто поверит. Увидев бандитов, я понял, что крепко увяз, связавшись с испанцами. Мало было арабов? Я вообще жалел, что поехал с Петровичем на раскопки. Сидел бы сейчас в лесу, искал всякий хлам по урочищам, жил бы мирно, бедно и горя не знал. Идея про лес мне понравилась. Надо будет затихариться, если эта операция сойдет с рук. Спрячусь от испанцев и Славу прихвачу. Россия большая, пусть ищут. Перекантуемся до зимы, а там страсти улягутся.

Эта мысль пришлась мне по душе. Я приободрился, и вовремя. «Шишига» остановилась. Хлопнула дверь кабины. — Прибыли, — сказал Слава. — К машине!

Он подхватил сумку и первым выпрыгнул из кузова. Следом за ним десантировался Енот, достав из-под сиденья длинный черный баул.

Район, куда мы прибыли, я опознать не сумел, хотя всю дорогу приглядывался к маршруту. Какие-то задворки проспекта Луначарского или Просвещения с безликими детскими площадками и типовыми девятиэтажками. В жаркий час сиесты народ по двору не шарился. Не дав осмотреться, Лось увереннo пошел к ближайшему парадному. Со стороны нашу бригаду можно было принять за работяг-ремонтников. Я надеялся, что досужие жильцы, тупо пялящиеся в окна, так и подумают.

В подъезде мы достали из сумок оружие. У бандитов была «сайга» двенадцатого калибра и неизвестной фирмы помповуха. Компактное, складное оружие, легальное, приобретенное на вполне законных основаниях. Не исключено, что бандюги были сотрудниками частного охранного предприятия и имели разрешение на его ношение.

— Готовы? — Лось с заметной иронией оценил наши насквозь криминальные «калаши». — Ну тогда пошли.

На четвертом этаже наш отряд остановился перед железной дверью. Как ни странно, братву это совсем не смутило. Вперед протиснулся Енот, осмотрел замок, достал из баула отмычку и взялся за дело. Работал он очень тихо, с мягкой воровской осторожностью. Испанцы навербовали себе грамотных специалистов.

«Это же резидентура! — ужаснулся я. — У ордена все разведано, есть штатные боевики и, наверное, своя агентурная сеть... Так ведь и мы со Славой агенты!» Поздно пришло ко мне это понимание. Енот справился с замком и потянул на себя дверь. Она открылась. За ней была вторая, деревянная. Отпирать ее было куда проблематичнее — копанье в замке, каким бы осторожным оно ни было, арабы наверняка услышат. Лось тоже это понимал. Он отодвинул Енота с дороги и отошел к противоположной стене лестничной площадки.

— Пацаны, не шмаляйте без дела, — предупредил он. — Бобер, готов?

— Готов. — Крепыш с помповухой встал рядом.

— Три-четыре!

Парочка оттолкнулась от стены, разбежалась и синхронно ударила ногами в дверь. Вероятно, это был их коронный трюк. С хлипкой оргалитовой преградой он сработал великолепно. Дверь распахнулась настежь, впечаталась в стену прихожей и повисла на выбитой петле. Мы рванулись в квартиру, торопясь успеть раньше, чем арабы придут в себя и схватятся за оружие.

Ошалев от обилия комнат, я рванул на себя первую попавшуюся дверь. На меня шарахнулось толстое белое привидение. Я сходу втер ему ногой в пах. Привидение завизжало, но не скрючилось, только схватилось за ушибленную промежность и запричитало.

«Баба! — понял я и ударил плечевым упором АКМС в лоб. Привидение рухнуло. — Точно, сегодня день огорчения женщин!»

Я заскочил в комнату, перепрыгнув через неловко упавшее привидение. Мы разбежались по квартире удивительно быстро. Я огляделся и понял, что остался один. Привидение не подавало признаков жизни. Это явно была женская половина: заставленное флакончиками трюмо, всюду пестрые салфеточки, большая тахта, застеленная бархатным зеленым покрывалом. Ногой я перевернул привидение на спину. Из-под низко надвинутого хиджаба (погулять она, что ли, приоделась?) выглянул большой отвислый нос и одутловатые щеки. Фу, родит же земля такого монстра! Если это и была жена бен Ладена, то, наверное, самая старшая и почетная. Но вот что с ней делать-то? Я поозирался в поисках веревки, которой можно было бы связать пленнице руки. В углу стоял маленький телевизор. Я выдернул из розетки вилку, сбросил на пол агрегат, наступил на него и вырвал провод.

— Молодец, по-солдатски! — одобрил Слава, заглядывая в комнату. Автомат он держал стволом вниз, прикладом у плеча, всегда готовый выстрелить навскидку.

— А что делать, если нет ножа! — я закинул АКМС за спину и прочно скрутил руки жене бен Ладена. Слава тем временем стоял в дверях, с автоматом наготове.

— Давай ее в большую комнату, — сказал он, когда я завязал узлы. Мы перетащили женщину в залу. Арабы снесли перегородку, сделав просторную квадратную гостиную, увешанную коврами в восточном вкусе. Столы, стулья и сервант с телевизором, впрочем, были вполне европейские. Сюда бандиты стаскивали добычу: пару окровавленных фидаинов в спортивных костюмах и жирного бен Ладена, целого и невредимого. Правда, вживую он почему-то не походил на короля террористов — просто холеный чурка, потерявший от испуга аристократический лоск. Пленник уныло сидел за столом, спрятав между ног скованные браслетами запястья. Его придерживал за плечо довольно улыбающийся Енот. Бобер деловито вытирал приклад ружья о грудь оглушенного фидаина.

— Кто это у вас? — заметил нашу ношу Енот.

— Баба, — лаконично ответил я.

— Откуда? — Бобер настороженно зыркнул в нашу сторону.

— Я-то откуда знаю? Вон там нашел, — указал я в сторону комнаты.

— Пацаны, — обратился к нам вышедший из дальней комнаты Лось, — берите бен Ладена и несите вниз. Плетки только спрячьте. Енот, помоги им.

Он сложил плечевой упор «сайги» и спрятал ее в баул.

Пока я убирал наши автоматы, Слава с Енотом вздернули под руки араба и выволокли на лестницу. Я догнал их и вызвал лифт. Пленник бегал взглядом по нашим лицам, словно пытаясь прочесть свой приговор. От страха он плохо соображал, во всяком случае, глаза у него были совершенно пустые и на простые команды не отзывался. Возможно, араб просто не понимал русского языка.

Мы спустили бен Ладена вниз и погрузили его жирную тушку в кузов. Залезли сами и задернули тент. Через десять минут стукнули двери кабины. Зарокотал движок. «ГАЗ-66» шатнулся взад-вперед и тронулся.

Оставшись без братвы, Енот избегал даже смотреть в нашу сторону. Он сосредоточился на пленнике, что-то неслышно за шумом двигателя спрашивал у него и наконец с понтом поставил ногу ему на плечо.

— Как думаешь, замочили они духов? — крикнул мне в самое ухо Слава.

— Не знаю, — наклонился к нему я. — Можешь сам у них спросить. — Приедем, спрошу.

Грузовичок доставил нас обратно в провинциальный двор. Мы выпрыгнули из кузова. Лось говорил с кем-то по мобильнику.

— Завалили там зверей? — миролюбивым тоном поинтересовался у Лося «афганец».

— Да нам не платили, чтобы их валить, — бригадир выбил из пачки «Мальборо», достал из чехольчика на поясе зажигалку, чиркнул, закурил. — Угощайся. Где-то я тебя видел.

— В «Крестах» на «пятерке» ты мог меня видеть. — Слава взял сигарету. — Тебя к нам в пять три-три на полчаса кинули. Ты все это время у двери на бауле просидел и через кормушку с корпусным общался.

— Да, точно, был такой период в моей жизни, — согласился Лось. — Опера меня тогда из хаты в хату гоняли. Теперь я тебя вспомнил. Это ты по всей «пятерке» афганские порядки устанавливал?

— Какие «афганские»? Я просто «черным» борзеть не давал. Порядки были нормальные, — начал заводиться Слава.

— Ладно, дело старое, проехали. — Лось даванул косяк. — А вот и наш спонсор едет.

Действительно, во двор зарулил белый «фиат». Следом за ним двигался темно-синий мини-вэн «Рено канго». Отважный рыцарь вернулся собирать урожай с большой подмогой. «Фиат» подъехал вплотную к нам. Из салона, будто подброшенный пружиной, выскочил кабальеро.

— Как ваши дела? — вопрос из уст отсиживавшегося в сторонке испанца прозвучал смешно.

— Наши дела в прокуратуре, — не удержался Енот.

— Смотри в кузове, — Лось указал испанцу на «ГАЗ-66». С таким же легким презрением предки бандита, тамбовские плотники, сдавали работу скупому заказчику. Вместо комтура проверять работу полез Хенаро Гарсия. Через минуту он выглянул из-под тента и что-то сказал по-испански. Эррара махнул рукой. Из «рено» вылезли еще трое рыцарей и двинулись к «шишиге».

— Я доволен вашей работой, госопода. — Эррара достал из бумажника пачку стоевровых купюр и протянул Лосю, пачку поменьше он отдал мне. — Вы сделали хорошее дело. Возможно, вам скоро придется опять поработать.

Он торопился. Мы тоже не собирались задержи. ваться. Пожелав братве удачи и получив в ответ то же напутствие, сели в «гольфик» и спешно покину ли сонный двор. За нашей спиной испанцы грузила бен Ладена в «рено». Им предстояло долгое и познавательное общение.

— Ишь ты, припомнил он меня, — бурчал Слава, пока я гнал по раскаленным улицам домой. — Афганские порядки я устанавливал...

— Фигня, Слава, — сказал я. — Какая разница, устанавливал или не устанавливал, дело прошлое, зачем гонять за пустое? Поехали лучше расслабимся, послушаем рок-н-ролл. Мы денег сегодня срубили, надо радоваться жизни.

Когда мы убрали автоматы в тайник и спустились во двор, отряхиваясь от чердачной пыли, настало пять часов.

— Время еще детское. — Слава поглядел на трофейные часы. — На машине поедем?

— Ни фига, тачку поймаем. Гулять так гулять, а пьяным я за руль больше не сяду. Держи, кстати, — я отсчитал другану половину пачки. — Зайдем в обменник, а оттуда в кабак.

— Да забей, Ильюха, — отмахнулся корефан. — У меня рублей полно.

Щедрость фронтовика, привыкшего пускать на ветер всю наличку, показалась мне транжирством, и я решил сегодня накрыть поляну сам.

Через сорок минут мы усаживались за столик «Rocking-hors»-пaбa. В кармане я ощущал толстый пресс рублей — по пути все же завернули в банк. Рок-н-ролльную пивную «Лошадь-качалка» я выбрал по ассоциации с последней пьянкой. Не потому, что решил накачаться, как конь, а просто нашел визитку Рикки и захотел послушать живую музыку.

По случаю детского времени рокабилли еще не играли. Мы заказали водки и стейк. В ожидании заказа разминались пивом.

— Длинный сегодня день получился, — вздохнул я. — Столько всего... По-моему, уже наступило послезавтра.

— Война, — сказал Слава. — День за три.

— Не только, я с утра еще... — прервался я, пока официант ставил графин водки и рюмочки. — Вроде бы как похоронку отвозил жене Петровича.

— Понимаю, — заметил «афганец», выдержав скорбную паузу. — Давай за Петровича.

Он разлил водку, и мы опрокинули не чокаясь. Полирнули пивком, посидели молча, приходуясь, однако я по-прежнему оставался не в своей тарелке. Алкоголь не цеплял совершенно. Мне было не по себе от знакомства с бандитами, да и с арабами уж как-то слишком легко получилось. Наскоком, без подготовки. Это беспокоило еще больше.

— Мы удачно использовали фактор внезапности, — сказал Слава, когда я поделился с ним своими опасениями. — А что без подготовки работали — это значит, что кабальеро своим не доверяют. Делают важные дела быстро, чтобы утечек информации не было.

— Важные дела? Это же настоящая война!

— Ну, а ты думал? Сам же рассказывал, как с тобой получилось.

— Тебе не кажется, что испанцы совсем обнаглели? Орудуют нахрапом, чуть ли не в открытую с автоматами по улицам бегают. Еще и нас как платных агентов используют.

— Идет война, — объяснил Слава. — Белые люди воюют с черными. Ты что, не заметил? Посмотри телевизор.

— Слава, — я посмотрел в глаза другу, — ты же с фашистами по зоне вроде не корешился?

— А чего мне фашисты? У меня своя голова есть.

— В таком случае, как думаешь, долго эта война продлится? С такими темпами нас не сегодня-завтра примут менты либо «контора».

— Долго она, конечно, не продлится, — рассудил Слава, разминая окурок в пепельнице. — Сегодня крутовато было, спору нет. Вряд ли кабальеро еще рискнут на такое в ближайшие месяцы. По поводу ментов я думаю, что нам надо снять денег и по-тихому слиться из Питера до весны.

— Почему бы и нет? — Идея лечь на дно не вдохновила, и я прикидывал, какую выгоду лучше из этого извлечь. — Поедем куда-нибудь в сельскую местность, покопаем всякий хлам по заброшенным деревням, возможно, зимовка и окупится... «... Но, скорее всего, нет», — закончил я про себя.

Слава не понял бы мой пессимистичный вывод, который являлся всего лишь скептицизмом практика. За осенний и весенний сезоны, которые мы имели все шансы застать, если вовремя скроемся от пристального взора компетентных органов, можно было прошерстить пяток исчезнувших с лица земли деревень.

Эти точки, лакомые для любого кладоискателя, я наметил за год до тюрьмы, когда мне в руки по случаю попала карта Псковской области 1930 года. В моем архиве имелась псковская карта 1860 года выпуска, и теперь я получил возможность сличить количество оставшихся после Гражданской войны населенных пунктов. Результат несказанно порадовал. К моему удивлению, число деревень за годы советской власти сократилось значительно больше, чем я думал. И хотя логично было предположить, что карта тридцатого года врет, составленная небрежно, как все совдеповские карты, я все же отправился в поиск.

Мертвая деревня, которую я нашел по старой карте, поразила до глубины души. Была весна, середина апреля, трава еще не выросла, и в глубине леса местами лежал снег. За сорными березами и тощей сиренью притаился маленький кирпичный дом с короткой трубой. Только через минуту я сообразил, что это русская печь. Позже в лесу встречались кучи темно-красного кирпича, но уцелевшая печка была только одна, и я вышел аккурат на нее. Впечатление сказки с той минуты поселилось в моей душе. Казалось, вот-вот увидишь избушку на курьих ножках или из-за дерева выйдет Кощей. Это заставляло оглядываться на раскопках. Не успокаивал даже немецкий штык-нож, который я прихва-тил, впрочем, не столько для самозащиты, сколько из суеверных соображений, что в поиск надо взять трофей, который привлечет другие находки. С этой вылазки на Псковщину я начал верить в нечистую силу. С суеверия, впрочем, и начались мои беды.

В ту первую поездку по заброшенным деревням я не нашел ничего ценного. И хотя населенный пункт я выбрал правильно (деревня исчезла с карт после Гражданской, а не Великой Отечественной войны, стало быть люди в ней жили куда состоятельнее, чем на двадцать пятый год советской власти, и могли оставить после себя больше нетленного добра), одиночный поиск без металлодетектора не принес весомого результата. Штампованный медный крест размером с ладонь да серебряная лампадка — вот и все мои находки в тот раз, не считая ржавых лопат, серпов, кос и прочего сельхозинвентаря. Цветной металл я поднял с одного места, вероятно, кто-то, покидая дом, бросил иконостас. Ощутимую прибыль эти находки принести не могли. Лампадку я очистил и сдал как серебряный лом, а крест подарил Леше Есикову. Иногда надо задаривать людей мелочевкой, чтобы судьба послала взамен что-то ценное. Леша заинтересовался и попросил взять с собой. Я взял. Кто ж знал, что он окажется такой сукой?

Одному на селище работать было не под силу, да и скучно. Приглашать же друзей-трофейщиков я не хотел из опаски, что эти вскормленные пеплом великих побед волки пронюхают про мои карты и, учуяв поживу, разграбят все сами, оставив мне жалкие крохи. Леша Есиков куда больше подходил в качестве напарника для секретного предприятия. Он имел мизерный кладоискательский опыт, зато ездил в археологические экспедиции. Мы учились на одном курсе. Только я после окончания университета копал и на это жил, а Леша работал в ларьке. Но он был безопасен. Кроме того, новичкам везет, этого тоже не следовало сбрасывать со счетов.

В первую же поездку Леша зарекомендовал себя раздолбаем. Он и в университетских экспедициях вел себя как мудак, но сейчас, в отрыве от коллектива и бдительного ока старших и более опытных товарищей, проявился во всей красе. Нечаянно столкнул меня в ручей, прожег ботинок на костре, чуть не провалился в заросший колодец и все время насвистывал, как последний идиот. И он же нашел серебряные карманные часы и дутое обручальное кольцо 56-й пробы. Фарт. Мне не попалось ничего, кроме ржавых чугунных утюгов, гвоздей, ножей и керамики. Лешины находки мы продали и нажили денег. Слегка, самую малость. Ровно настолько, чтобы интерес к деревне разгорелся в полную силу. Мне пришла в голову светлая мысль поискать в колодцах. Большая по псковским меркам деревня в три-дцать пять дворов, оставленная в условиях смуты, должна быть напичкана мелкими кладами. Носимые ценности крестьяне наверняка забрали с собой либо зарыли где-нибудь в амбаре или на огороде, где без миноискателя не найти, а вот громоздкое добро вполне могли побросать в колодец, чтобы вернуться за ним, когда минует опасность. Судя по состоянию деревни, опасность хозяев не миновала. Это значило, что колодцы представляли собой сокровищницы зажиточных пейзан.

Версия «зажиточных пейзан», как я окрестил свою гипотезу, привела Лешу в восторг.

— Что же ты раньше молчал? — крикнул он. — Мы бы уже давно на «мерседесах» ездили. Собираемся, я отпуск возьму.

В этом был весь Леша. Он не поинтересовался, как я вышел на эту деревню, да и об остальных местах тоже не любопытствовал. Возможно, ему мешала деликатность или опасение, что я перестану с ним работать, если он будет много спрашивать. Впрочем, Есиков оказался человеком дела и оставил свой ларек. Даже для выпускника исторического факультета он засиделся там слишком долго. Наши приятельские отношения переросли в компаньонские.

Вдвоем мы могли уйти надолго, унести не только палатку и снаряжение, но и большой запас еды. Питались мы тогда гречкой, макаронами и салом. В первые дни был черный хлеб. И еще запас кофе, который хоть и занимал место в рюкзаке, но спину не гнул. И вот, захватив с собой двадцать метров капро нового фала, полиспаст и лебедку, мы отправились на зачистку колодцев. По дороге от станции нам нежданно-негаданно улыбнулась удача.

— Теперь у нас навалам крепежного материала, — сказал я, заметив старый гнилой столб с куском многожильного алюминиевого провода. — Сматываем, берем все.

— Илья, — спросил придавленный тяжестью поклажи Леша Есиков, — зачем нам столько проволоки?

— Пригодится, — я снял рюкзак и достал топор, чтобы разбить на столбе изоляторы. — Запомни, в лесу, кроме деревьев, ничего нет, а проволока — вещь полезная.

Алюминиевый провод нам очень пригодился при сооружении треножника. Двухметровую треногу из толстых березок мы поставили над колодцем. От идеи полиспаста быстро отказались, просто зацепили за вершину треноги блок, пропустили через него фал с привязанным поперек колом, к ближайшему дереву прикрепили лебедку. Я надел плащ ОЗК, застегнув его между ног как комбез, оседлал палку и, раскачиваясь над смердящей бездной, сказал:

— Леша, держи крепче, опускай медленно. В случае чего, у лебедки есть фиксатор, вот здесь, видишь? Если меня уронишь, вылезу и начищу рыло. Все понял?

— Понял! — прокряхтел Есиков, удерживая рукоять. — Тогда трави.

Плавными рывками я сползал в темную, пахнущую тиной дыру. Мимо лица проплыло вверх замшелое надломленное бревно. Предварительно мы как следует обкопали колодец, чтобы меня не засыпало, и сняли три венца, но внизу обсадка осталась. Она была ненадежной и гнилой, как моя жизнь.

— Давай! Еще давай! — командовал я, подсвечивая фонариком. — Леша, давай еще!

Наконец, подошвы болотных сапог стукнули по чему-то твердому.

— Стоп! — крикнул я, светя вниз. Под ногами покачивался лесной мусор и блестящий пласт льда посередине. — Закрепляй!

По этой команде Леша должен был зафиксировать барабан лебедки и подать мне слегу. Но гладко было только в теории. Я быстро поехал вниз.

— Сто-ой!!! — заорал я во всю глотку. — Капут! Я раскачивался, крепко вцепившись в фал, хотя спасти меня от погружения в трясину он бы не смог. Был, правда, шанс вылезти по нему наверх, если Лешу вдруг хватит инфаркт или инсульт от натуги. Привязывая лебедку к дереву, я рассматривал и такой вариант.

Падение прекратилось. Я висел, почти касаясь задом мусорного ковра, опершись подметками о затопленный ледяной блин. Он качался, значит, был не толстый. В него вмерзли чудом угодившие сюда корявые ветки. Возможно, на дне скрывались врытые в землю колья, острые как игла. Спустя несколько минут, дневной свет померк, в колодец заглянул Леша.

— Шест давать? — спросил он. Ну и дурак!

Заточенной пехотной лопаткой я разбил лед и прощупал слегой дно колодца. К счастью, заиление не оказалось сильным, венец удерживал грунт от осыпания со стенок, да и воды было немного. Смущало только, что в процессе зондирования шест задевал странные бугры, один был чересчур высокий. Возможно, это были камни, которыми выкладывали дно.

Успокоившись, я надел тесемку фонарика на голову и слез, опираясь на слегу. Вода сдавила болотники до середины бедер и остановилась. Это было очень хорошо. Это значило, что, стоя в ледяной жиже, я еще некоторое время останусь сухой. Другой хорошей новостью было то, что я чувствовал под собой камни. Надежное дно, когда ты стоишь в старом колодце вдалеке от человеческого жилья, радует больше, чем крепкий тыл в семейной жизни. — Давай ведро! — крикнул я.

Леша вытянул канат, привязал к нему ведро и опустил. Я был начеку и успел убрать голову.

Первым делом я переправил наверх лед и ветки, как самый неудобный сор. Колодец был давно нечищеный. Лет, наверное, сто. Прежде нас здесь кладоискателей не было.

Потом началось самое неприятное. Мы стали вычерпывать колодец.

Когда уровень воды упал до колен, я решил, что купание теперь уже все равно не повредит и окунулся по локти в жидкую грязь. Меня очень занимал предмет, торчавший по центру дна. Он был высотой до середины голени, от пинка не сдвигался, и я решил, что это камень. Только форма у него была какая-то странная.

Ощупав предмет под водой, я быстро понял, что имею дело с творением рук человеческих. — Самовар!

Леша не услышал. Стены гасили голос, если говоришь себе под ноги.

Я вытянул из жижи облепленный илом самовар. Он был тяжелый, полный воды. Я стер с него грязь и поначалу решил, что держу в руках блестящую латунь. Самовар был желтый. Он был золотой.

В свете фонарика разобраться с находкой было непросто. Я кликнул Есикова, куковавшего над дыркой в земле, снял ведро, привязал самовар за ручку и приказал тянуть. Небольшой, круглый, литров на пять—семь, он переломал бы мне кости, если б сорвался с веревки.

Покачиваясь, самовар устремился на свет божий, Леша ловко подхватил его у самого блока и проворно уволок в сторону от дыры. Я внимательно следил за манипуляциями компаньона. Уворачиваться в колодце было некуда.

Сверху раздалось приглушённое уханье Есикова. Должно быть, он выражал восторг. — Леша! — позвал я.

П одождал. Никакой реакции. — Леша, блядь! Ко мне пришло одиночество. — ЛЕША!!! — Да здесь я, — наконец отозвался Есиков. Остаться без веревки в колодце оказалось страшно тоскливо. Появление компаньона вдруг напомнило давным-давно виденные капиталистические фильмы о том, как любители легкой наживы бросают своих товарищей в беде, чтобы целиком завладеть богатством, а перед уходом глумятся над ними.

— Веревку давай. Палку к ней привяжи, я буду вылезать.

Подъем на поверхность оказался быстрее и удобнее спуска. Я выкарабкался, шатаясь под тяжестью наполненных водой болотных сапог.

— Ни фига себе, какое я обляпанное говном чудовище! — Только при свете дня я смог оценить, во что превратился на пути к преисподней.

Мы расхохотались.

— Давай смотреть, что мы там нашли. При ближайшем изучении самовар оказался всего лишь позолоченным, вдобавок у него отломилась внутренняя труба, но внешне он был совершенно целый. Носик был на месте, кран поворачивался. Трубу Леша припаял уже дома, и мы продали самовар Борису Михайловичу Маркову за неплохие деньги. В тот день, посменно отогреваясь у костра, мы достали из колодца сахарницу с серебряным ободком и ручкой, шесть фарфоровых чашек и одно чайное блюдце. Остальной сервиз дошел до нас в виде фрагментов керамики, не представляющих коммерческой ценности. Симпатичные чашки также ушли в салон «Галлус», в ту пору только начинающий набирать обороты.

Впоследствии мы с Лешей неоднократно навещали селище и еще кое-чем там поживились. Однажды я выцарапал гвоздем на новенькой алюминиевой ложке инициалы «Ал. Б.» и аккуратно припрятал под кирпичами на месте некопаной избы. Есиков ложку нашел и очень дорожил ею потом, считая, что вещь нашла владельца. Потом мы с Лешей нашли одиноко стоящую церковь, раскопали ее и по-настоящему озолотились. Моей ошибкой было доверить реализацию хабора[11] компаньону. Дурачка Есикова приняли опера и начали запугивать своими отработанными гестаповскими приемчиками. Вскоре он написал под диктовку явку с повинной. На основании его показаний следователь успешно пришил мне то, чего не было. От того, что было, я отвертелся, но срок за надругательство над могилой получил, а Леше дали год условно, учитывая его чистосердечное признание. Вот и доверяй после этого людям.

— Ты о чем задумался, Ильюха? — оборвал мои мысли Слава.

— Да так, о ментах.

— А че о них думать? Будем смотреть телевизор.

— Телевизор? Зачем?!

— Будем криминальную хронику смотреть, — объяснил Слава, удивившись моей несообразительности. Он любил на зоне пялиться в дебилизатор, вероятно, рассчитывая отыскать там правду жизни. — Про наши сегодняшние дела обязательно покажут.

— Не исключено, — сказал я. — Только нам от этого что?

— Узнаем, что по этому поводу менты говорят.

— Что они могут сказать: бандитская разборка с зарубежными бизнесменами, по факту похищения заведено уголовное дело, бла-бла-бла, все дела. Что они могут сказать нового? Ты это слышал уже миллион раз.

— Ну, про нас-то новости мы еще не видели.

— И, дай Бог, не увидим! — содрогнулся я.

— Ладно, забей, — Слава отвесил нам по пятьдесят грамм.

Мы не стали пить, потому что к нам скользнул официант, любезно выставил тарелки с восхитительно пахнущим стейком и собрался было пожелать приятного аппетита, как я осведомился:

— Не подскажете, сегодня будут выступать «Mad Wheels»?

— В семь часиков начнут, — услужливо просветил официант, заботясь о щедрых чаевых. Очевидно, мы со Славой выглядели многообещающе. — Уже скоро. Музыканты приехали? — Да, конечно.

— Позовите Рикки, пожалуйста. Скажите, что его Илья приглашает.

— Одну минуточку! — расплылся в улыбке халдей и улизнул в подсобные помещения.

Мы воспользовались его отсутствием, в должной мере воздав почести Бахусу, и закусили.

— Сердце подсказывает мне скорое, близкое, плотное и долговременное общение с природой, — поделился я возникшими чувствами.

— Правильно, Ильюха, слушай сердце, оно не обманет, — кивнул Слава, и тут появился Рикки.

— Привет, решили навестить твою обитель, — я пожал жесткую руку ударника эстрадного труда. — Присаживайся. — Официант верно понял обстановку и принес третью рюмку. — Как поживает старый добрый рок-н-ролл?

— Рок-н-ролл жив! — привычно отреагировал Рикки, и мы выпили.

— Будешь играть? Мы как раз зашли послушать. — Водка меня что-то не вставляла сегодня, наверное, переволновался за день.

— Скоро начнем, — заверил меня Рикки.

— Кстати, ты знаешь, что, будучи рокабилли, являешься зримым проявлением, манифестацией могущественного идола Раут—шестьдесят шесть?

— Как-как?!

Я поведал изумленному Рикки гипотезу о рок-н-ролльном божестве, не забыв упомянуть Маринкино дополнение.

— Нехило! — оценил Рикки. — Я, пожалуй, об этом песню напишу.

— Ты и песни пишешь? — Да, детка, я такой!

— Секунду! — У меня в кармане запиликал телефон. — Алло.

— Встретишь меня? — звонила Маринка. — Я заканчиваю работу.

— Не вопрос. Буду через двадцать минут. — Я убрал мобильник. — Блин, не могла попозже позвонить! Только пить начали.

— Удобная штука! Надо будет себе такой же купить. — Слава с завистью смотрел на телефон.

— Не вопрос, сегодня же и купим. Они на каждом углу продаются, — просветил я засидевшегося корефана. — Марину только заберем с работы, она просила встретить. Ладно, надо ехать, извини, Рикки, дама ждет.

— Тогда двинули. — Слава поискал глазами официанта, который тут же подлетел, алчно облизываясь. — Давай счет.

— Ни фига, я сам заплачу! — придержал я руку корефана и полез в свой карман.

— Не, ни хрена! Давай я.

— Да ну на фиг! Лучше я. Сегодня нам улыбнулась Фортуна, все остались целы, считай, второй день рождения!

— Не дури, Ильюха.

— Ну, если хочешь, давай пополам.

— Мы что, немцы какие-то?

— Правильно, мы не немцы. Не выпендривайся, Слава, сегодня плачу я!

— Лады. Упрямый как баран... — уступил Слава.

— Все, пошли! Рикки, чао!

Оставив музыканта наедине с графином водки, мы вышли из ресторана и поймали машину. Через десять минут мы уже стояли возле офисного здания на Лиговском, от Rocking-hors Pub» было недалеко.

— Надо, наверное, внутрь зайти и в вестибюле ее встретить, — предположил я и потянул на себя длинную медную ручку.

Мы оказались в небольшом, сияющем новенькой отделкой холле. Смазливая уборщица в синем халате мыла пол. Впереди — широкая мраморная лестница, турникет и пост охраны. На посту — секьюрити в черной форме.

— До свидания, Андрей Андреевич! До завтра!

— Вы не можете меня так бросить, Мариночка. Это нехорошо с вашей стороны.

Голоса приближались, я встрепенулся. Показалась Маринка и пожилой толстенький человек в коричневом костюме, пытающийся ухватить ее за локоток. При их приближении охранник разблокировал турникет.

— Извините, Андрей Андреевич, меня ждут!

— Постойте, Мариночка, — не слушал ее начальник. — Вы не должны меня сегодня оставлять...

Маринка заметила нас, когда я уже летел вперед. Не помня себя, я врезал кулаком в дряблое лицо шефа. Попал по скуле и тут же добавил по уху. Старый козел пошатнулся. Я рванул его за пиджак, оттаскивая от Маринки и намереваясь продолжить экзекуцию. Охранник бросился к нам, выдергивая из петли дубинку.

Маринка отшатнулась. Охранник был уже рядом, но и Слава оказался тут как тут. Он опередил и меня, и секьюрити. Удара я не заметил, но голова охранника с громким клацаньем мотнулась назад, а затем вся туша рухнула на пол. Уборщица бросилась наутек. Гулять так гулять!

Я выпустил Маринкиного шефа и со всей дури зарядил ему ногой в пах, а потом добавил кулаком в подбородок. Старый козел упал, и я пробил ему па ру раз ботинком по печени.

Слава стоял над поверженным охранником, контролируя недобитого врага. Секьюрити вяло шевелился и опасности не представлял.

— Пошли, — я ухватил за локоть Маринку и повлек ее к выходу.

— Илья, ты пьяный?

— Нет, я трезвый. — Я и в самом деле не чувствовал действия алкоголя. — Просто зло берет, когда такое вижу.

— Ой, не надо было тебе звонить...

— Ты каждый раз так с работы уходишь?

— Ну... Я же тебе говорила, что начальник у меня такой. Ну как я ему завтра все объясню?! — Маринка чуть не плакала.

— Не будет никакого завтра! Ты здесь больше не работаешь, — решил я. — На фиг тебе такая служба.

Не терявший времени зря Слава успешно поймал такси.

— Тогда это в корне меняет наши отношения, — заявила моя бывшая супруга. — Если я теперь не работаю, ты должен меня содержать.

— Не вопрос, — бросился я головой в омут. — Поехали домой!

— Поехали, — алчно блеснула глазами Маринка. — Как скажешь, милый.

12

Комната была похожа на искусственный рай. Это Как если бы Эдем решили воспроизвести в музейной экспозиции. Стены буквально низвергали водопады Фальшивой зелени, и сквозь эту пластиковую благодать жалобно выглядывали головы давно убитых животных — их пожелтевшие рога и тусклые черные носы выступали из сочных полихлорвиниловых джунглей, как будто зверье окружило поляну, называемую гостиной, и все не решается выйти навстречу людям.

Под изумленными взглядами зверей я прошел по ворсистому ковру к дальней стене комнаты и достал из кучи сваленной в кресле одежды трубку сотового телефона.

— Алло?

— Здравствуйте, Илья Игоревич, — произнес знакомый голос де Мегиддельяра, и у меня оборвалось сердце.

Утро я встретил у Маринки дома. В отсутствие ее родителей, отбывших на дачу, мы отлично провели вечер. Вспоминали нашу жизнь до развода, не такую уж, как выяснилось, и плохую, строили планы на будущее. Вчерашний день, отмеченный скандальным увольнением, был переломным в нашей с Маринкой судьбе. Я это понимал, и она это понимала. Мы решили снова быть вместе.

С утра долго валялись в постели. Нам было хорошо вдвоем. День тоже обещал задаться на славу, но тут запиликал мой сотовый.

— Здравствуйте, господин де Мегиддельяр, — как можно спокойнее произнес я. — Чем могу служить?

* * *

Офис фирмы «Аламос» отремонтировали быстро и качественно. Мы со Славой сидели в большом кабинете управляющего за столом для переговоров» напротив нас разместились давешние бандиты, место в торце занял Хорхе Эррара. За директорским столом, образующим верхнюю планку «Т», восседал сеньор Франсиско Мигель Аугустинторено де Мегиддельяр, приор филиала испанского рыцарского ордена Алькантара в Санкт-Петербурге. Пышные усы управляющего фирмой «Аламос» отросли и густились, но лицо носило свежие следы ожога, и хотя пожилой рыцарь приветствовал нас сидя по причине раненой ноги, выглядел он довольно бодро и ничем не напоминал скорбную развалину, виденную нами совсем недавно в госпитале Военно-медицинской академии. Возможно, выписка из больницы подняла его боевой дух, но, скорее всего, де Мегиддельяр оправился от легкой контузии и душевного потрясения, вызванного взрывом.

— Вы отлично поработали вчера, — де Мегиддельяр был доволен и не скрывал этого. — Вы сделали большое и полезное дело. Но сегодня я собрал вас, чтобы призвать на решающую битву с ассассинами. Их победа близка. Они собрали все три священные реликвии и намерены доставить их Ага-хану. После того как исмаилиты обретут могущественного вождя, который призовет тайного имама и, осененный темной харизмой, умудрится советами Врага рода человеческого, мир содрогнется от невиданных бесчинств кровожадных ассассинов.

«Во дает! — подумал я. — Задвинул покруче Папы Римского». Я зауважал де Мегиддельяра, сумевшего выдать цветистую речь на чужом языке. Однако это был явно не экспромт, приор основательно подготовился.

— Нас, белых людей, ждет новый виток террористической войны, — продолжил де Мегиддельяр. — Исламисты намерены сокрушить христианскую цивилизацию. Ага-хан способен дать им в руки меч — армию ассассинов, известных своим коварством и жестокостью. Наши предки надеялись, что ассассины ушли в прошлое вместе с реликвиями их секты, но теперь вещи ас-Сабаха вернулись к исмаилитам благодаря археологическому таланту...

Приор вовремя осекся, вспомнив, что мы с бандитами знаем друг друга только по кличкам, но устремленный на меня красноречивый взгляд указал истинного виновника грядущих бед.

— О деталях предстоящей операции вам расскажет сеньор Эррара, — сухо закончил де Мегиддельяр.

— Уважаемые госопода, — поднялся со своего места комтур, совсем ненамного став выше. — Вы вчера хорошо поработали, и нам стало известно, что ассассины намерены переправить Ara-хану реликвии, а также другие ценности в драгоценных металлах и драгоценных камнях, которые собрали здесь, в России. У них есть договоренность с посольством Иордании о вывозе сокровищ через дипломатическую службу. Встреча с сотрудниками посольства назначена на завтра в городе Твери. Груз повезут на машинах. Мы должны его отнять по дороге до Твери. После того как ценности перейдут в руки сотрудников посольства, они станут недосягаемы.

— Почему? Дипломатов хорошо охраняют? — спросил Лось.

— На них нельзя нападать! Будет международный скандал. Поднимется шум. Нам не нужно, чтобы это стало известно, — заторопился Эррара, комкая слова.

— Что за машины? — оборвал его Слава. Эррара сбился. Похоже, он забыл, что хотел сказать в защиту иорданских дипкурьеров.

— На каких машинах ассассины повезут ценности, вы знаете? — растолковал я комтуру вопрос Славы.

— Да, знаю, — поймал Эррара нить разговора и гордо задрал подбородок. — Серый, цвета металлик.. э-э, небольшой автобус фирмы «Мазда» и «фольксваген-пассат» голубого цвета, машина охраны. Лось сплел пальцы над столом.

— Сколько будет охраны?

— В «мазде» двое и в «фольксвагене» четыре человека. Госопода, прошу обратить внимание, что они выезжают завтра в пять часов утра. Времени на подготовку у вас немного.

— А мы еще не решили, что за это возьмемся, — усмехнулся Лось. — Ты сначала скажи, сколько платишь?

— Вам будет назначен хороший приз, — немедленно отреагировал Эррара. У него имелся готовый, тщательно продуманный ответ. — Ассассины повезут много золота и драгоценных камней. Вы заберете их себе. Нам нужны только реликвии ассассинов: перстень, браслет и кинжал Хасана ас-Сабаха. — Много — это сколько?

— Достаточно много, чтобы окупить ваш риск. Исмаилиты в Петербурге собирали эти ценности несколько лет. Сейчас представился случай доставить их Ага-хану. — А если золота не будет?

— Пленник, которого вы вчера захватили, сказал, что должны быть.

— А ну как сбрехал? Эррара помедлил.

— Он обманывал нас вначале... а потом говорил только чистую правду, — похвастался он с улыбкой инквизитора. Я понял, что комтур лично пытал жирного бен Ладена. Бандиты это поняли, наверное, лучше меня и подутухли. Только Слава остался невозмутим.

— Совсем без денег не получится, — Лось решил выцыганить у испанцев хоть крохи. — Бензин, менты на дороге, то-се. Надо тысячу отстегнуть.

— Хорошо, тысячу евро вы получите, — пошел навстречу Эррара, боясь упустить исполнителей перед самым началом ответственного дела.

— Тысячу каждому, включая этих пацанов, — кивнул на нас Лось.

Эррара беспомощно переглянулся с начальником. Управляющий фирмой «Аламос» медленно опустил веки.

— Да, каждому по тысяче евро.

— Договорились, — согласился Лось. — Вы как, братва?

— Идет, — сказал Слава.

— Мы вписываемся, — сказал я. Лицо Эррары прояснилось.

— От ваших будет кто с нами? — поинтересовался Лось.

— Поеду я, мой водитель и еще двое, — ответил комтур. — Но мы не будем участвовать, мы будем поблизости.

— Ясно.

— Если вы захотите взять еще людей, то расплачиваться вам придется из вашей суммы вознаграждения, — поспешил расставить точки над «i» Эррара.

Лось повертел большими пальцами, откинулся на спинку стула. Стул скрипнул.

— Годится. Номера машин есть?

— Только «фольксвагена»... но мы будем сами следить за тем местом, откуда они выедут, и сразу сообщим вам по телефону. Вы будете ждать нас на выезде из города. Мы будем вместе следовать за ассассинами. Где-то на дороге вы остановите их и заберете груз. Вам надо обсудить ваши совместные действия, госопода, и решить, где это лучше сделать.

— Разберемся, — заверил Лось.

На военный совет мы переехали из офиса в трущобное кафе на задворках Невского проспекта. По случаю раннего времени кафе пустовало. Впятером мы заняли столик в дальнем углу. Еноту лавки не досталось, и он притащил табурет, на котором уселся с торца стола. Заказывать ничего не стали — советоваться пришли, а не пить. Барменша не возражала и боязливо старалась не обращать на нас внимания.

— Ну че, пацаны, — Лось деловито стрельнул глазами по нашим лицам, — надо решать, где будем черных потрошить. Нужно тихое место на Московском шоссе. Я предлагаю у Тосно.

— Да ну! — возмутился Бобер. — Там дома!

— Да где там дома-то? Че ты? — погнал на него Лось. — Не знаешь ни хера!

— Да это ты ни хера не знаешь! — вспылил Бобер. Очевидно, это была их обычная манера спорить.

— Вы вообще оба не знаете ни хера! — подключился Енот. — Там болото есть возле шоссе и место тихое.

— Где оно там тихое?! — накинулся на него Бобер Там дома и окна везде, из Тосно менты через пять минут приедут. Ну его на хуй, по трассе от мусоров гонять.

— Да че ты ссышь, в натуре? — подколол Енот. — Ссышь, да? Ссышь мусоров?

— Тихо, пацаны! — прикрикнул на них Лось. — Разорались. Как с вами работать?..

— Дайте я скажу. — Накал страстей подстегнул и меня. — Есть нормальное место.

Я удачно вклинился в паузу. Бандиты замолчали.

— Глухой перегон за Подберезьем. Объезд Новгорода. Там километров на пятьдесят нет ни одной деревни. Можно гоняться за арабами сколько хочешь.

— Далеко до Подберезья, — смекнул знавший трассу Енот.

— Далеко, зато тихо, — веско высказал свое решающее слово Лось. — Он дело говорит. За Подберезьем черных можно дербанить спокойно, менты нескоро подъедут, а потом уйти на Москву, либо в Новгород, или на Питер, свернуть в лес и отсидеться там. Кто что думает, пацаны?

— Хорошее место, — согласился Бобер.

— Далеко гнать, а так нормально Выхухоль все сказал, — Енот снова не удержался от подколки. Братва усмехнулась. Лось выжидательно посмотрел на Славу.

— Они хотят, чтобы мы впятером забили кара ван, — задумчиво сказал Слава.

«Афганца» тревожила куда более важная проблема, понять величину которой у меня еще не хватало опыта. У бандитов его было побольше, однако до боевого офицера они явно не дотягивали и потому переключились на новую тему только после корефа-новой наводки.

— Не много ли они хотят? — усомнился Бобер.

— Можно пацанов подтянуть, — Лось словно говорил сам с собой, рассуждая вслух и нисколько не заботясь о мнении собеседников. — Ствола три-четыре.

— Это косячный ход, — заметил я. — Мы с ними потом краями не разойдемся.

— Мы-то разойдемся, — хмыкнул Лось, — а как вы, не знаю.

Бандитская ирония очень мне не понравилась. Сначала ограбят арабов, потом нас. Не исключено, что следующими на очереди окажутся испанцы.

— Лады, лишние стволы не помешают, — неожиданно одобрил его затею Слава. Бандиты настороженно покосились на «афганца».

— Потому что нас пятеро, а черных будет четверо в машине и в микроавтобусе не факт что двое, возможно, трое-четверо. И не факт, что машина с охраной будет одна, — продолжил мой кореш. — Если груз такой ценный, как говорит кабальеро, караван будут охранять серьезно.

— Кабальеро! — хихикнул Енот.

— Ты, по ходу, больше нашего в этом сечешь, — уставился на Славу исподлобья Бобер. — Воевал где-то?

— В Афгане.

— Че, много караванов забил? — поинтересовался Лось.

— Семь.

— Наградили?

— За седьмой майора дали.

— Счастливое число.

— Не в числе дело.

— В чем же?

— В размере каравана, — снисходительно улыбнулся Слава. — Какой результат был, стволов сколько взяли. Последний караван был хороший...

Он замолчал, погрузившись в приятные воспоминания. Должно быть, связанные с досрочным присвоением воинского звания.

— А что за войска? — нарушил его ностальгический транс Енот.

— Воздушно-десантные.

— Ну, раз ты такой специалист, — мгновенно произвел переоценку ценностей Лось, — скажи нам, что думаешь по поводу завтрашнего?

— Я думаю, — ответил Слава после паузы, — что нас пятерых будет мало. Если у тебя есть кого взять, бери. Из расчета трое на машину. — Почему трое?

— Один осуществляет управление транспортным средством, двое ведут огонь через окна передней и задней двери.

— Дело говорит, — заметил Бобер.

— Троих пацанов нормально будет? — спросил у Славы Лось.

— Лучше бы, конечно, две тачки по трое человек, но нам еще приз делить, — здраво рассудил «афганец».

— За это не беспокойся, — сказал бригадир, — пацанам я по полштуки замаксаю, а приз мы меж собой поделим.

— Почему только две тачилы нужны, а не три? — спросил скептик Бобер.

Лось и Енот завороженно уставились на моего друга в ожидании ответа. Похоже, Слава превращался в признанного эксперта по тактике дорожных ограблений. Впрочем, корефан стал им давным-давно, еще в Афгане.

— Две тачки блокируют микроавтобус и вытесняют его с трассы на обочину или в кювет. Еще две наших тачки будут задействованы на машины охраны, если тех будет две. Если машина с охраной будет одна, значит, одна наша тачка останется в резерве и прикроет на случай неожиданных осложнений. Мы должны стопорнуть микроавтобус. Там деньги. Охрану можно отогнать по ходу движения и забить, где получится. Микроавтобус однозначно тормозим и забиваем через лобовое стекло и боковины, они из жести, тонкие, от акээма не спрячешься. У нас акээмы, значит, мы будем забивать автобус. У вас дробовики, вы будете хлестать через лобовуху. Пацаны, которых ты, Лось, наймешь, будут мочить охрану. Вопросы?

* * *

В пустой холостяцкой квартире есть уютная прелесть несуетного мужского уединения. Мы со Славой сидели у меня на кухне. На столе стояла бутылка «Мартеля» V. S. О. Р., настоящего, французского, в руках мы держали широкие хрустальные «тюльпаны», согревая ладонями благородный напиток.

«Глоток хорошего коньяка — вот, что мне нужно после терок с бандитами, — решил я, когда мы вышли из трущобного кафе и сели в “гольф". — Но только глоток!»

Руководствуясь этим соображением, мы обзавелись в Гостином дворе «Мартелем» и отправились ко мне. Держать совет. После сегодняшних совещаний нам было, о чем поговорить. И помолчать. Вот мы и молчали, скупыми глоточками потягивая коньяк. Перспектива завтрашнего сражения заставляла относиться к жизни крайне внимательно.

— Положение, в котором мы оказались, нравится мне все меньше и меньше, — я поводил бокалом под носом, обоняя «Мартель». Поднес «тюльпан» к ноздрям, вдохнул коньячный аромат. Пригубил.

Корефан ответил не сразу. Понаблюдав за моими манипуляциями, залпом выплеснул содержимое бокала в рот, проглотил, шумно выдохнул, поставил «тюльпан» на стол.

— Мандраж перед боем — нормальная вещь, — успокоил он. — Все волнуются поначалу. Потом, если повезет, вырабатывается привычка к победе. Тогда боя ждешь и даже тоскуешь по нему: скорее бы начался!

— Я не об этом. Вернее, о более глобальном. Мне подельники не нравятся, уж больно они крутые для нас. И для ордена Алькантара тоже. По-моему, испанцы не просекли, с кем связались. Лось с бригадой — нормальные питерские бандиты, серьезные ребята, они не за тысячу евро на них работают. По-моему, они сейчас присматриваются, что это за иностранная контора и сколько из нее можно выжать. После вчерашнего у них появился мощный компромат, и весь орден будет на крючке. В принципе, похищения было достаточно, чтобы плотно шантажировать испанцев, но события развиваются так быстро, что приступить к вымогательству бандиты не успели. После завтрашней операции все руководство «Аламоса» плотно встрянет. Братва замутила по фирме крупную комбинацию, в которой вряд ли найдется место для двух приблудных уголовников. Мы здесь лишние. Смекаешь, что сделают бандиты с лишними лохами, за которыми никто не стоит?

— Они не успеют, — рассудительно заметил Слава.

— Почему не успеют? Кто им не даст?

— Испанцы не дадут. Ты заметил, как грамотно они использовали временной фактор? Вчера мы взяли бен Ладена, сегодня резко всех подняли и загрузили так, чтобы на реализацию компромата не осталось ни сил, ни времени. Сейчас бандосы заняты подбором и инструктажем отморозков. У них в голове только завтрашний караван, а рэкет оставлен на потом. Да только хрен они угадали! Не будет для них этого «потом».

— Ты думаешь... испанцы их... И нас тоже?!

— У испанцев расчет прост, Илюха, и не в нашу пользу. Если арабы не положат, есть шанс, что нас угрохают бандюки, когда до дележа приза дойдет. Или мы братву завалим. Или отморозки разосрутся с Лосем. Много чего может произойти. А испанцы постоят в сторонке, грохнут победителей и снимут сливки. Вот как оно завтра будет.

Такой анализ ситуации вверг меня в ступор. Покуда я шевелил мозгами, Слава наполнил свой бокал, не забыв плеснуть и в мой. Я машинально глотнул коньяк и проглотил даже не заметив, почти как воду.

— Ты как-то иначе считаешь, Илюха? — спросил «афганец», дав мне собраться с мыслями.

— Я думал, что испанцы нам помогут.

— Да, уж эти помогут! — сказал Слава. — Они только издали наблюдать будут и нам в спину целиться, чтобы ничего непредвиденного не вышло. Кабальеро сказал, что от них будет четверо наблюдателей. Со стволами, скорее всего. Может, еще другие подтянутся. Я вижу, им позарез нужны эти старинные цацки, которые ты откопал.

«Позарез»! Как много в этом слове для сердца моего слилось. С того момента, когда Петрович вытащил из ножен клинок ас-Сабаха, резня преследовала меня повсюду. Стоило ли получать высшее историческое образование, чтобы погибнуть во время дорожного ограбления или дележа добычи? Кажется, после тюрьмы я избрал неверный путь, и эта кривая дорожка завела меня в трясину криминала. Или я заплутал еще раньше, когда впервые присвоил себе археологическую находку?

«Скажи мне, счастлив ли ты, и я скажу, правильно ли ты живешь».

— Я считал, что испанцы не будут от нас избавляться физическим путем, когда приглашал тебя съездить со мной в больницу, — прокаркал я, словно в горле застряла ворона. От волнения голос сел, я прокашлялся. — Но теперь, когда появились бандиты, все стало совсем иначе.

— Бандиты ничего не меняют, — у Славы был свой взгляд на вещи. — Когда испанцы получат свои цацки, они не станут дальше иметь с нами дело, Ильюха. Мы знаем о них слишком много плохого.

Корефан словно сговорился с Марией Анатольевной. Все были против меня!

— Ты понимал это и все равно поехал со мной в больницу?

— Нет. Тогда я не догадывался. О цацках испанцы узнали только вчера от бен Ладена. Кстати, что этот усатый плел насчет тайного имама, который кому-то явится?

— Ага-хану, если он получит реликвии хашиши-нов, — пояснил я в меру собственного разумения. — Создавая секту, ас-Сабах действовал якобы по по ручению некоего имама, имя которого сохранял в тайне. Для той эпохи подобные меры безопасности были нормой. Тут вот какое дело: исмаилиты были вынуждены тихариться, потому что сами являлись раскольниками для мусульман-шиитов, которые были подданными и поклонялись королям-священникам — имамам. В середине восьмого века шестой шиитский имам Джафар ас-Садик лишил своего старшего сына Исмаила права наследовать королевство-имамат, потому что Исмаил любил бухать. Не все были согласны с решением имама Джа-фара, и возник раскол. Часть подданных признала имамом Исмаила, а когда он умер, его сына Мухаммеда ибн-Исмаила. После смерти Мухаммеда исмаилиты признавали неких тайных имамов, его потомков, скрывавшихся от преследований законных властей, вследствие чего их имена не разглашались, руководство тайного общества исмаилитов распространяло свое учение с помощью бродячих проповедников-дай, типа свидетелей Иеговы. Хасан ас-Сабах в молодости впал в исмаилитскую ересь и сам стал талантливым проповедником. Ас-Сабах придумал свою доктрину, упростив религиозное учение до минимума, чтобы даже самый тупой понял. Затем стал приплетать тайного имама для поднятия авторитета, дабы люди думали, будто за вождем стоит кто-то еще более могущественный, и сами они руководствуются не велениями ас-Сабаха, а «законного» потомка имама Исмаила. Сейчас де Мегиддель-яр рассматривает тайного имама как дьявола, с которым советовался ас-Сабах. Наверняка эта точка зрения досталась от рыцарей времен крестовых походов. Ассассинов наши испанцы боятся до сих пор. Впрочем, я тоже их боюсь. Как ты мог заметить, средневековые тайные общества, азиатские и европейские, уцелели до наших дней. Конспиративные организации вообще весьма живучи. Орден Алькан-тара — это испанские крестоносцы. Фидаинов ты тоже видел.

— Фидаины — это палестинские партизаны, — напряг мозги друган, припоминая программу «Время» эпохи застоя. — Духи как духи, ничего особенного.

— Не совсем. Рыцари Алькантары считают ассассинами именно фанатичных киллеров-исмаили-тов, выделяют их из остальных мусульманских боевиков и страшно ненавидят. Почему, мы не знаем.

Вероятно, есть веские причины, незнакомые нам известные только в Европе, преимущественно, чле нам рыцарских орденов и прочих тайных обществ.

— Каких убийц-исмаилитов? — удивился Слава. — Исмаилитов знаю, в Афгане видал. Банда как банда. Живут себе в горах, мак выращивают. Чего их в Европе-то бояться?

— Это не те исмаилиты, наверное. — До сих пор мне встречались только хашишины ярко выраженного арабского происхождения, хотя...

Те фидаины, с которыми я сражался на лестнице, носатые, заросшие диким волосом здоровяки, больше походили на виденных по телевизору моджахедов.

— Памирские таджики, — уверенно заключил Слава, когда я описал внешность фидаинов. — У нас они в Горном Бадахшане живут, ну, и дальше на юг. В Афгане их тоже хватает, они все исмаилиты. Там даже, когда говорят про исмаилитов, имеют в виду эту нацию.

— Теперь понятно, — пробормотал я. — Видишь, ассассины уже в Европе. Петербург — европейский город. Горные таджики — нация исмаилитов. Рудимент средневековья, архаичный народ эпохи религиозных войн, у которого вера определяет национальность. Этот пережиток прошлого до шел до нас из Ирана двенадцатого века, когда Хасан ас-Сабах создал теократическое государство исмаилитов, а для поддержания авторитета на высоком уровне готовил изощренных киллеров, типа ниндзя. Их обучали с детства по специальной программе. У ас-Сабаха был тренировочный лагерь в крепости Ламасар и талантливый начальник учебной части, комендант крепости Кийя Бозорг Умид. Он отбирал в фидаины подростков двенадцати лет, брал самых диких, из глухих горных селений, чтобы уж совсем были с незамутненным разумом. Мальчиков круто готовили физически и как следует промывали им мозги, активно используя гашиш, поэтому умидовских фидаинов называли хашишинами на арабский манер, а на европейский — ассассинами. К двадцати годам они становились законченными фанатиками. По приказу ас-Сабаха, который был для них живым богом, фидаины могли внедриться в любую вражескую структуру от Ирана до мавританской Испании и, не рассуждая, убить намеченную жертву, даже если знали, что за это примут мучительную смерть.

— Хорошо готовили, — оценил преподавательские заслуги Кийя Умида бывший майор воздушно-десантных войск. — У нас пацаны тоже себя не жалели, если надо.

— Ты не путай, — возразил я. — В Ламасаре такое творилось... На Руси порядки были жестокие, но до такого не доходили. Люди Умида забирали детей навсегда. Родители отдавали их словно на смерть, зная, что никогда больше не увидят. Будущих фидаинов прессовали по-черному, особенно в первые годы обучения. Некоторые умирали, некоторые сходили с ума, у многих наступало временное безумие. В определенной степени помутнение рассудка было у всех. Муштра, физическая подготовка, унижения, побои, скудная кормежка, молитвa пять раз в день, проповеди. Все под хэшем. He-удивительно, что крыша съедет навсегда, много ли надо в подростковом возрасте? Чтобы она съезжала в нужную сторону, курсантов-фидаинов иногда глушили опием и, спящими, переносили в закрытий сад. Просыпается одуревший задрот, а он в раю! Кругом красота, вино, гурии. Для райского сада Умид набирал блядей из местных кочевых племен, по обычаям которых добрачная половая жизнь не западло. В общем, курсанта развлекали некоторое время, потом опять глушили и возвращали в мир жестокой реальности. Там он и страдал в ожидании приказа, тешась приятными воспоминаниями об отпуске в раю. Как ты думаешь, после этого легко умереть, если точно знаешь, что ждет после смерти?

— Да без колебаний, — сказал Слава.

— Правильно. Поэтому для хашишина смерть в бою являлась долгожданным финалом. У них весь Коран построен на идее рая для мучеников. Киллер, который посетил Эдемский сад, твердо знал, что после смерти будет жить лучше. Для фидаина смерть — награда, он этот рай руками трогал, а для наших парней — только страх, тоска и беспросветный ужас. Во-первых, боятся ада; во-вторых, не уверены в существовании загробного мира. Вот поэтому, когда наши идут на смерть, это подвиг. Ты русских с чурбанами не путай!

— Уел! — засмеялся Слава. — Здесь ты меня уел! А вот ты, Ильюха, как сам к смерти относишься?

— Тоже боюсь, понятное дело. Меня ведь с детства за «Дават-и джадид» не агитировали.

— За... Что это за хрень?

— Это учение Хасана ас-Сабаха так называлось. Он, кстати, в киллеры попроще мог любого исмаилита сагитировать, особенно поначалу, пока курсанты не подросли, а наводить террор было надо.

— Но ты, Ильюха, хоть и не исмаилит, а караван забивать поедешь, хотя догадываешься, чем это может закончиться?

— Так ведь там деньги, Слава! За деньги я на любой подвиг готов.

— Ты настоящий Чингачгук! — улыбнулся друган. — Давай за тебя выпьем. Мы выпили.

— А теперь, — сказал Слава, — тащи все наше железо. Надо с ним разобраться перед завтрашним. Почистить, прикинуть, что к чему.

Я поднялся на лифте к тайнику, куда теперь прятал наш арсенал. В нычку за электрический счетчик он уже не вмещался.

Баул с оружием был на месте. Кладоискатели-чердачники пока обходили мой дом стороной.

Потеснив коньяк, мы разложили на кухонном столе все наше оружие.

— Два «калаша», четыре магазина полные. Пять гранат «эргэо», пять запалов к ним. Твой «тэтэ» с полной обоймой и семь запасных патронов. Моя пика, — произвел ревизию друган. — Для завтрашнего дела не густо.

Я не стал спорить. Офицеру-фронтовику было виднее. Старые, потертые АКМСы казались вышедшими на пенсию сорокалетними ветеранами, грозными в бою и жалкими в мирной жизни. Я почему-то вспомнил, что наши быки-охранники Женя и Валера были вооружены такими же «Калашниковыми». Должно быть, Петрович затаривался стволами на одном складе с испанцами...

— По два рога патронов, — тяжко вздохнул Слава. — Ильюха, у тебя есть тазик? Тащи.

Я принес из ванной пластиковый таз, который Слава угнездил на коленях, выщелкнул из магазина патрон и ловко начал лущить им остальные «маслята». Патроны летели в таз, глухо звякая, будто и сами наполовину были пластмассовые.

— Смотрю, что нам выдали, — пояснил Слава, Разрядив четвертый магазин. — Нам завтра воевать. Сюрпризы на хрен не нужны.

— И что ты там нашел?

— Да не, все нормально, сто двадцать патронов с пулей ПС. От кабальеро ведь всего можно ждать вдруг его, как лоха, напарили с патронами, заряди ли рожки холостыми или учебными, а он не разобрался и нам вручил.

Я сомневался, что Эррара окажется таким простаком. Наверное, Славе перед боем хотелось во всем лично убедиться, перепроверить еще раз, чтобы в самый ответственный момент не было неожиданностей.

— Гранаты, блин, «эргэо». — Закончив набивать последний магазин, Слава переключился на гранаты. — Не люблю я их. Они какие-то стремные. Мы их всего раз кидали. Взрываются от удара, сразу. Опасная штука! Но делать нечего, будут нашим секретным оружием.

— Они типа «лимонки», оборонительные, — вставил я, чтобы хоть что-нибудь сказать по поводу своего приобретения. — Радиус поражения двести метров.

— Да ты чего, Ильюха? — заржал Слава. — Какие двести метров?

— Ну... как у «лимонки»... — замялся я. — Радиус сплошного поражения...

— Пять метров.

— Но... как же... Говорят, что двести у «эф-один»... И эта такая же.

— У «лимонки» пять метров. Зона сплошного поражения. Там, где поражается не менее семидесяти процентов целей. Цель — это стоящий лицом к гранате человек. По площади — прямоугольник метр восемьдесят на полметра в ширину, — Слава растолковывал коротко и доходчиво. — Есть еще зона эффективного поражения, где поражается до пятидесяти процентов цели. Радиус метров семь-восемь от гранаты Дальность разлета осколков у «эф-один» метров пятьдесят, но там уже вряд ли достанет. Безопасное удаление — метров сто, туда вообще ничего не долетят, даже если осколок будет величиной с полкорпуса. Смотри, граната какая маленькая, а чтобы радиус двести метров сплошного поражения обеспечить, нужно грузовик осколков. Двести метров — это гарантированное безопасное удаление, просто цифра с потолка. Взяли и умножили величину безопасного удаления на два. Чтобы уж на двести процентов гарантировать. Теперь понял?

— Значит, когда в детстве мы «лимонки» копаные подрывали, зря боялись?

— Не зря, — по-доброму улыбнулся Слава. — Ты же цел остался.

— Теперь понял! Сказки про двести метров — это вроде защиты от дурака. Будут бояться двухсот метров, возможно, не приблизятся на пятьдесят.

— Хоть как называй, главное, чтоб работало, — Слава разлил по бокалам остатки коньяка. — У тебя изолента в доме водится? Тащи.

— Завтра времени искать рога не будет, — пояснил «афганец», скрепляя магазины «валетом». — Так удобнее. Один рожок закончился, быстро вынимаем, переворачиваем и вставляем новый. Эх, шестьдесят патронов, маловато будет! Чую, блин, придется повертеться. Ты завтра там не бзди. Патроны кончатся, кидай гранаты, только прячься за машину обязательно. В крайнем случае, падай ногами к взрыву. Помни, «эргэошка» взрывается сразу при ударе, но, если ты ее не бросишь, а подкатишь, сработает с замедлением через три секунды, как нормальная. Две гранаты тебе, три мне. У тебя еще пистолет есть. Если повезет, успеем разжиться трофейным оружием.

— Ну, а нет, так нет, — с меланхолией истинно-го фаталиста закончил я.

— Да ну тебя! — засмеялся Слава. — Давай, за удачу!

Мы выпили. Только сейчас я заметил благотворное действие «Мартеля». Возникший после хорошего коньяка подъем настроения не могли прибить ни тревога перед будущей стычкой, ни предполагаемые разборки с подельниками.

У нас оставалось еще полдня. Я поехал к Маринке, а Слава засел перед телевизором. Ксения сменялась с дежурства в девять утра, и делать ему было нечего, кроме как сидеть в явочной квартире и чистить оружие в ожидании сигнала тревоги. Я обещал вернуться до полуночи, чтобы мы могли быть в полной готовности, когда позвонит Эррара.

Оказавшись за рулем в одиночестве, я ощутил весь ужас и отчаяние положения, в котором мы со Славой оказались. Оно было безвыходным. Оно было роковым. Вдвоем против банды арабов, а потом против шайки своих же отморозков — мы не выстоим. Я чуть было не развернул машину, чтобы дать по газам и улететь из города к черту на рога, забиться на восток Ленобласти, в какой-нибудь Свирьстрой или Подпорожье и отсидеться там до следующего лета. Купить телевизор — окно в большой мир — и наблюдать за жизнью через криминальную хронику. Если жить скромно, карманных денег хватит. Искушение было сильным. На миг накатило так, что я света белого не взвидел, но сдержался и не свернул. Тут же обругал себя последними словами за глупость. Надо было сваливать! Но я не мог бросить Славу в бой одного, а убегать в глушь от легких денег корефан — я знал точно — откажется.

Пилить к Маринке надо было через весь город. По пути я обзавелся волшебным напитком и спрятал его в бардачок. Предстоящее дело пугало меня до поноса. Чтобы не дрожать, я собирался время от времени испрашивать силы у Бахуса.

Помимо волшебного напитка пришлось закупить набор совершенно прозаических, но необходимых завтра вещей, что несколько убавило денежный запас. На зимовку в Подпорожье стало не хватать, и я решил сражаться до конца.

Маринка открыла дверь. Выглядела она полной дурой. Я даже удивился, неужели раньше этого не замечал? Как такое могло произойти? Невозможно! Я даже зажмурился на секунду, а когда открыл глаза, наваждение не спало.

— Иди на кухню, милый, у нас гости, я вас сейчас познакомлю, это Лера, она тоже секретарь-референт, — затараторила Маринка.

Лера, блондинка с округлым губастым ртом, острым носом и пышными формами, оценила меня капризным взглядом и тут же переключилась на собеседницу.

— Тапочка прибегает ко мне и говорит, мама, я чашку разбила, а Веточка убирать не хочет, а я говорю, гадкая, зачем ты ставишь чашку на край, а потом сама же других припахиваешь убирать? А Тапочка говорит...

— Здравствуйте, — сказал я. — Приятно познакомиться...

— Ага, приятно, — согласилась Лера, не отвлекаясь от разговора. — Тапочка говорит, мама, я сама...

— Тапочка — это ваша дочь? — взялся я поучаствовать в оживленной беседе.

Наступила пауза. Лера переварила информацию и переключилась на ответ.

— У меня их две! — гордо сообщила она.

— С бабушкой сидят?

— Старшая школу заканчивает, а с младшей муж сидит, он у меня такой...

Какой у нее муж, было понятно — тюфяк вроде меня.

— Извините, барышни, я на минуту забежал. Марин, закрой за мной дверь.

— Ты даже чаю с нами не попьешь? — не сильно огорчилась Маринка моему уходу.

— Извини, дела.

— Ну, пока, — Маринка наспех чмокнула меня в щеку и торопливо повернула замок.

Я выкатился из квартиры в легком оцепенении разума. Не догадавшись воспользоваться лифтом, стал спускаться по лестнице, как сомнамбула, и только ощутив свежее дуновение уличного ветра, смог вернуться к привычной цепкости рассудка.

— Блядь! — громко сказал я. — Ебаный гипноз! Немного же мне надо.

Мужики с пивом, бредущие к смраду семейного очага, обернулись и заторопились прочь.

— Да ну к черту таких подруг! — Я поморгал и почувствовал, как спадают остатки наваждения. — К черту!

Вдохновлять на подвиги рыцаря может не только любовь, но и раздражение, злость и ненависть к прекрасной даме.

Когда я ехал домой, страха и неуверенности больше не было.

13

Я спал чутко, поэтому на трель мобильника вскочил сразу.

— Подъем, братэлла, — голос Лося звучал, как всегда, с легкой иронией. — Подлетай на Московскую площадь, где выезд с Московского.

— Буду через сорок минут.

Оборвав связь, я посмотрел на время. Мобильник показывал 4.51. Значит, испанцы заметили выезд хашишинов и сразу сообщили бандитам, а братва отзвонилась нам. В соседней комнате заскрипел диван.

— Подъем, Слава, — продублировал я команду.

Впрочем, нужды в этом не было. «Афганец» тоже дремал вполглаза, хотя сам вчера настоял на ртом, чтобы лечь пораньше, мотивируя тем, что надо выспаться впрок. Возможно, придется активно действовать двое-трое суток без перерыва, война все-таки.

Мы бодро начали собираться. Все было приготовлено накануне, оставалось только одеться. В холщовой походной сумке лежал НЗ: дюжина охотничьих колбасок, большая плитка черного шоколада, бутылочка медицинского спирта — и костер из сырых дров разжечь, и самим согреться, и рану прочистить, — зажигалка, рулон пластыря, три больших бинта и перевязочный пакет, складной нож-мультитул (Слава «порадовал» перспективой неотложного хирургического вмешательства на лоне природы с применением слесарного инструмента), резиновый жгут, моток тонкого капронового шнура, фонарик и запасные батарейки.

Я закрылся в ванной, надел на бритвенный станок старую кассету и быстро обскоблил лицо. Если остановит автоинспектор, надо выглядеть прилично. — Ну, едем?

— Едем. — Я повесил сумку на плечо, мы спустились во двор, сели в машину, укрыли баул с оружием на полу за передним сиденьем и помчались по пустым улицам.

Было так рано, что спали все: бандиты, цивильные граждане, менты, даже таксеры-частники и те угомонились. Служебные автобусы, развозящие по автопаркам водителей общественного транспорта и техперсонал, не вышли еще на маршрут. Мы пролетели по набережной, свернули через Володарский мост на левый берег, прогнали через всю Ивановскую на проспект Славы, пронеслись по улице Питекантропов и вылетели на Московскую площадь.

Я покосился на часы — 5.27. На углу Московского проспекта заметил зеленую «шкоду октавиа» и подрулил к ней. Правая дверца открылась, из машины выбрался Лось. Мы со Славой тоже вышли.

— Здорово, пацаны, — приветствовал нас бандит. — Чурки пока из города не выезжали, но по ходу дело к тому идет. Значит, так, давайте двигайте к Подберезью и у развилки на Новгород нас ждите. Мобилы по трассе везде ловят. Если че как, мы созвонимся и решим, где будем дербанить зверей. Если все пойдет гладко, то без изменений. Встретимся на объездной дороге и начнем работать. Добро?

— Лады, — согласился Слава.

— Через КПП в Московской Славянке вместе поедем? — спросил я.

— Давайте вы первые. Мы после вас подтянемся, чтобы не роиться там.

— А пацаны твои где, автоматчики? — поинтересовался я, не приметив больше ни одной машины с людьми.

— Они за городом уже, — усмехнулся Лось. — Там машина одна, короче, красная «девяносто девятая». Смотрите, не попутайте их с чурками, а то беда будет.

Работа в его банде была поставлена на совесть. Не по себе делалось от мысли, что начнется, когда эта слаженная команда примется за нас.

— Удачи! — пожелал я на прощанье Лосю.

— И тебе, братэлло, тоже, — промелькнула на крестьянском лице бандита ироничная улыбка.

Не знаю уж, напутствие Лося сыграло роль или нам просто повезло, но контрольный пост мы миновали без остановки: притомившийся за ночь ОМОН дремал, а одинокий инспектор досматривал дальнобойную фуру и, увлеченный охотой, на легковушку внимания не обратил. Я лишь слегка замедлился при подъезде, а миновав КПМ, без стеснения дал по газам. Время было выбрано арабами крайне разумно. Даже через полчаса менты будут ползать, как сонные мухи, и реагировать только на большегрузные машины, да и то не на все. За этот период в микроавтобусах можно весь золотой запас России вывезти. На выезде вообще шмонают меньше. Террористов ловят только на въезде в город, а уезжаешь — кати куда хочешь, пусть у ментов в соседних районах, куда ты доставляешь свой опасный груз, голова болит.

За полтора часа домчали до Радищево. Гнать по пустой трассе было чудесно, Слава задремал, я наслаждался скоростью, словно полетом, совершенно не опасаясь засады инспекторов с радаром, зная, что сейчас их нет. Предстоящего боя тоже не боялся. В голове было пусто, на сердце радостно и безмятежно, как в детстве, когда отсутствие жизненного опыта не отягчает душу тревогами и заботами. Взошло солнце. Небо расчистилось. Казалось, в целом мире смерти нет.

Реальность тронула за плечо костлявой тленной лапой бандитского звонка. Я снизил скорость на въезде в населенный пункт, выудил из кармана трубку и поднес к уху.

— Алло!

— Ты где? — спросил Лось.

— В Радищеве .

— Мы Тосно проезжаем. Плетемся...

— Понял.

— Давай, до связи.

Лось отключился. Я убрал телефон и покосился на друга, который проснулся и зевал во всю пасть. Вот у кого железная выдержка! Впрочем, сейчас я и сам был спокоен, как удав.

— Доброе утро! — Тон у меня оказался настолько просветленный, что Слава невольно улыбнулся.

— Ага, доброе. Жрать охота.. Мы ничего с собой не взяли?

— Не сподобились. Скоро наше кафе будет, там подождем и перекусим. Лось звонил, сказал, что плетутся в районе Тосно, так что время на плотный завтрак у нас есть.

В Подберезье я без помех пересек встречную полосу и припарковался у закусочной, оборудованной в роскошном для дорожной забегаловки кирпичном двухэтажном здании, бывшем КПМ. Так сказать, кафе «ГАИ». Не хватало только швейцара с полосатым жезлом, заманивающего клиента.

Поднялись наверх, откуда хорошо просматривалась дорога, взяли по куре гриль, паре сэндвичей и банке лимонада. Выбрали столик у окна и принялись за еду.

— Как думаешь, — спросил я, — испанцы про золото не надудели?

— Чего там думать, — бодро прочавкал Слава. — Упремся — разберемся.

Позавтракав, он вынул сигарету и уставился в окно, флегматично постукивая фильтром по коробке. От сытости и меня разморило. Рассветная легкость и восторг уступили место тяжеловесному тупому блаженству. Я действительно превращался в удава. Или подобное ему могучее пресмыкающееся.

— Ты не в курсе, у Ксении есть подруги? — после жора потянуло на лирику.

— Вроде есть в больнице какие-то, но я не видел.

— А то я вчера с Маринкиной подругой пообщался. Захожу, а они на кухне сидят, лопочут что-то о своем, о женском: трешь-мнешь, хрен поймешь. Я послушал их, послушал и остолбенел.

— Красивая подруга-то?

— Симпатичная. Но ду-ура! Лерой зовут. Кукла, блин, тупая. В голове вата, в глазах ноль. Мелет всякую ерунду. Где Маринка это чучело нашла?!

— На работе, наверное. — Слава хитро прищурился и закурил.

— Да я понимаю, что на работе. Интересно, как они сошлись? Что в Маринке было такого, что заставило сдружиться именно с Лерой, а не с какой-нибудь другой, нормальной женщиной?

— Может, лучше не нашлось? — Корефан помедлил и предположил: — А может, было что-то общее.

— Последнее меня и пугает больше всего. Блин, теперь проблема, как от этой дуры избавляться. Ты как, вообще, Слава, думаешь после, — я мотнул головой в сторону окна. — После всего этого жить?

— Да нормально жить. — «Афганец» уверенно смотрел в будущее. — Мы с Ксюхой распишемся. Ты с Маринкой тоже. Когда денег срубим, все само собой устаканится. Гляди веселей, Ильюха, не парься. Ты слишком много думаешь там, где дело делать надо, от этого все твои заморочки.

Тут можно было не согласиться. Modus operandi[12] в свое время привел Славу в тюрьму на восемь лет, а меня всего на три года, что говорило не в пользу безрассудного действия, однако возразить не дал телефон.

— Алло! — Мы у Подберезья, — известил Лось.

— Понял, двигаем, — я оборвал связь. — Они здесь. Погнали!

Мы чинно поднялись и направились к выходу. Стремительно ускоряясь, сбежали по лестнице и подскочили к «гольфу». Пока мы завтракали, трасса постепенно ожила. Мимо завжикали разнокалиберные машины, обдавая нас порывами ветра: крупнотоннажные — вихрем, автомобили — легким дуновением. Слава встрепенулся:

— Гляди.

Я проводил взглядом микроавтобус «мазда» цвета серый металлик. Следом за ним шел длинный широкий гроб — голубой «фольксваген пассат», эту тачку я ни с чем не мог перепутать. Уверенности добавил «Москвичок», борзо вывернувший на обгон и попытавшийся втиснуться между «пассатом» и «маздой». Однако не тут-то было, «фольксваген» надбавил хода, часто замигал фарами и басовито гуднул: мол, убирайся. Водила «Москвича» отчаянно затормозил, чтобы съехать со встречной полосы, по которой летели два «икаруса».

— Куда прешь в населенном пункте! — вырвалось у меня.

Чудом избежав аварии, «Москвич» стыдливо задвинулся назад. Автобусы, пролетая мимо кафе, чуть не сдули нас со стоянки. Хашишины стремительно удалялись. Засмотревшись на них, я пропустил бандитское сопровождение. Да и было ли оно? Ладно, упремся — разберемся, как говорит Слава. Нечего раздумывать, когда действовать надо!

Я нажал на кнопку брелка. Квакнула сигнализация, щелкнул центральный замок. Слава распахнул дверь и поместился на сиденье. Автомобиль заметно осел на правую сторону. Я тоже запрыгнул в машину, вырулил на дорогу и припустился за золотом вдогон. Мой болид понесся по шоссе со скоростью пушечного ядра. Впереди замаячил голубой «пассат». А вот и развилка. Слава Богу, хашишины свернули влево, на объездную дорогу. Чтобы не улететь в кювет, я сбавил скорость и достал мобильник.

— Алло! Вы где? Я на объездной, вас не вижу.

— В зеркало погляди, — предложил Лось. Я поглядел. Зеленая «шкода» следовала за нами в отдалении. Бандиты не торопились высовываться, чтобы не спугнуть жертву.

— Теперь вижу, — сказал я.

— Обгоняй их, иди спереди, но далеко не отрывайся.

— Понял.

Ткнув в карман трубку, я дотянулся до бардачка и вытащил полулитровую фляжку «Мартеля» X. О. Время волшебного напитка настало.

— По сто грамм перед боем, — ответил я на удивленный взгляд корефана.

Я скрутил крышечку и сделал два больших глотка. Протянул бутылку Славе. Друг приложился. Ополовиненная фляжка вернулась в бардачок.

— В целом мире смерти нет! — сказал я и вдавил педаль газа в пол. Болид заревел и понесся как бешеный. Впереди показался серый микроавтобус «мазда», сопровождаемый голубым «фольксвагеном пассатом». Удерживая газ, я обогнал хашишинов. — Мы их делаем!

Уйдя далеко вперед, я включил пятую передачу и пристроился за красной ВАЗ-21099. На заднем стекле «девяносто девятой» был наклеен треугольник с бычьей головой. Окна были тонированы в ночь. Экипажа не было видно, но я надеялся, что в машине едут обещанные Лосем автоматчики.

Густой новгородский лес по бокам трассы ненадолго сменился мертвым болотным сухостоем. Начинался пустынный перегон, без населенных пунктов и досужих свидетелей с телефонами. До ближайшего поста дорожной инспекции оставалось километров тридцать. Я достал из кармана мобильник и вызвонил Лося.

— Самое время зажигать.

— Согласен, братэлло. Кстати, пацаны тебя видят.

— Это с быком которые?

— Они самые, — мгновенно сориентировался бригадир. — Давай, начинаем. Удачи вам!

— И ты не кашляй! — пробормотал я, убрав трубку в карман.

Волшебный напиток сделал свое дело. Руки стали крепкими, голова ясной. Сбавив скорость, я дал нагнать себя хашишинам.

— Слава, — намекнул я, — братва желает нам удачи.

— Ну и гвоздь им в рот, чтобы голова не болталась, — корефан оказался настроен по отношению к бандитам еще менее дружелюбно, чем я. — Помнишь, Ильюха, что надо делать? Твоя задача прижать фургон к обочине и остановить, а духами займусь я. Ты прячься за машину, постреливай оттуда и не высовывайся. Патроны береги.

Он выволок оружейный баул, загнал в автоматы рожки, передернул затвор, мой «калаш» положил между сиденьями. Рассовал по карманам гранаты, мне оставил одну.

— Жми, Ильюха. — Слава опустил стекло, в машину ворвался ветер. — Ну, гады, держитесь. Аллах акбар!

Я перестроился в левый ряд прямо перед «маздой» и тормознул. Микроавтобус надвинулся на нас, но вовремя отстал и отвильнул вправо. Я резко подрезал его и дал по тискам. «Гольф» тряхнуло, я врезался грудью в баранку. Хашишин за рулем отчаянно засигналил и резко ушел на обгон. Я воткнул вторую передачу. Болид заревел, как настоящий гоночный, и вырвался далеко вперед. Араб, сидящий рядом с водителем, проводил меня испуганными бараньими глазами. Я показал ему фак и вырулил перед капотом «мазды». Притормозил. Микроавтобус сбавил ход, но с левой полосы не ушел.

— Где эта скотобаза? Где Лось, Бобер, куда они делись?! До мобилы не добраться! — Мысль о том, что мы ошиблись и рано начали, привела меня в неистовство.

— Хрен с ними, сами забьем караван. Слава, мочи козлов! — Гони их на меня! — поддержал корефан.

Он выставил в окно ствол и приготовился открыть огонь, как только «мазда» окажется в секторе обстрела.

Я отвернул на встречную полосу, сбросил скорость и поравнялся с «маздой». В тесноте салона оглушительно стегнула очередь. Застучали о стекла пустые гильзы. Микроавтобус круто свильнул и приткнулся к обочине.

— Водилу зацепил! — крикнул Слава, и тут фольксваген пассат» протаранил нам багажник. Удар был мощным. «Гольф» кинуло вперед, Я треснулся затылком в подголовник и тут же вре зался ребрами в руль. Перед глазами сверкнули искры. Зубы клацнули. Я решил, что они вылетели.

— Вот это удар! — послышался голос корефана. Открыв глаза, я обнаружил, что сижу, вцепившись в руль, ногой намертво придавив тормоз, «гольф» застыл на краю кювета, косо перегородив обочину, впереди, метрах в пятидесяти, замер голубой «фольксваген пассат», ощерившись всеми четырьмя дверями, и снаружи слышны выстрелы.

— Живой? — Слава тронул меня за плечо.

Повернув голову, я увидел на лбу корефана кровоподтек. Должно быть, приложился головой о стекло. Недаром его называют лобовым.

— Да что мне сделается!

— Бери автомат и вылезай. — Не дожидаясь, пока я соображу, Слава сунул мне АКМС. — Пошли фургон грабить.

Я наконец-то отпустил руль и с заметным усилием снял ботинок с педали. Мотор уже заглох, но, чтобы не укатиться в кювет, я рванул рычаг ручного тормоза.

— Погнали! — подобрав с пола укатившуюся гра нату, я распахнул дверцу и почти вывалился из ма шины. Пригибаясь, бросился к микроавтобусу. Слава дал очередь.

— Ложись, Ильюха, ложись! — Он бросился на землю, не переставая коротко и прицельно молотить в кого-то, не видимого мне, прячущегося в кювете. Оставив автомат, Слава сорвал чеку и метнул эргэошку.

Я повалился ничком прямо на асфальт. Если бы по шоссе кто-то ехал, меня раздавило бы всмятку. По счастью, машину я увидел только вдали и откатился на обочину под передок «мазды».

Грохнул взрыв. На голову посыпалась грязь и какая-то мокрая трава. Лежа, я пытался высмотреть цель под колесами. Задняя дверь микроавтобуса распахнулась, в просвете между землей и днищем появились ноги. Матерно выругавшись, я взял левее и длинной очередью скосил их. Хашишин заорал и повалился. Я влепил три пули ему в тело. Автомат задрало, и четвертая попала в днище, отрикошетила и ушла в песок.

Я снял палец со спускового крючка. Мимо меня пронеслась дальнобойная фура с прицепом, а за ней еще две. В морду ударило ветром, горячими выхлопными газами. По бамперу, как пуля, щелкнул камень. Это было по-настоящему страшно.

Я оглянулся. Слава проворно двигался на карачках в мою сторону, готовый мгновенно залечь и открыть огонь. Заметив, что я смотрю, махнул автоматом, мол, лежи, я сам управлюсь.

В микроавтобусе еще кто-то был — по железному полу топотали подошвы, доносились гортанные звуки темного наречия. Слава ужом прокрался к правой двери, дотянулся до ручки, распахнул и отпрянул. Плюхнулся на задницу, прислонившись спиной к бамперу.

— Гранату бы туда, — с тоской в голосе сказал он, — да как потом на этой тачке уедешь...

— Что будем делать? — Впереди, за «пассатом», шел бой. Хлопали пистолетные выстрелы, сухой торопливой дробью работало что-то скорострельное, изредка раздавалось буханье дробовика. Похоже, все бандиты кучковались у машины сопровождения. Разработанный накануне план пошел насмарку.

— Что делать? Сиди тут. Вот, смотри, чтобы в канаву никто не уполз, а я зайду со стороны дороги и достану их через боковину. Башку высоко не поднимай, чтобы не зацепило.

Последний совет был лишним. После того как над головой свистнула первая шальная пуля, высовываться расхотелось напрочь. Они иногда залетали со стороны бандитов, отбивая желание подниматься с пуза.

— Работаем!

Слава сорвался к шоссе, почти на четырех костях, достиг левой дверцы и распахнул ее тем же макаром, сразу же отпрыгнув под защиту капота. На асфальт вывалился водитель. Замычал и задвигался. «Афганец» выстрелил ему в голову и, пригнувшись, побежал вдоль машины, расстреливая кузов короткими очередями. Я откатился к правому колесу и стал следить, чтобы хашишины не скрылись в кювете. В микроавтобусе затрещала длинная очередь. Огонь был ураганный, поливали из чего-то типа «Узи». Веско ответил АКМС. Пистолет-пулемет смолк.

«Сколько их там всего? — подумал я. — Двое? Трое?» Граната, закинутая через открытую дверь кабины, решила бы вопрос моментально, но после нее «мазда» вряд ли пойдет своим ходом. Это даже если не взорвется бензобак. А микроавтобус не мешало бы отогнать, пока не подъехала милиция, подальше в лес и там основательно обыскать. Золото и реликвии должны были перевозить в тайнике на случай досмотра, а до тайника сразу не доберешься. Его еще найти надо.

— Пять минут воюем! — Рядом со мной залег Слава, отстегнул и перевернул спаренный магазин. — Скоро менты приедут.

— Я одного завалил.

— Молодец.

— Надо их чем-то выкурить.

— Может, гранату кинуть? А, нельзя!

— Гранату? Идея, друг! Я выхватил из кармана эргэошку и прыгнул к двери.

— Аллах акбар!!! — истошно завопил я и швырнул гранату в салон, не выдергивая чеки. Она громко застучала по железу.

— Падай! — скомандовал на бегу Слава.

Я тут же ткнулся лицом в землю. Из микроавтобуса, как тараканы, посыпались хашишины. Трое. Слава проворно нырнул в кювет и оттуда открыл огонь. Фидаины попадали. Двое залегли и тут же ответили из своих скорострельных иномарок, а один упал как подкошенный, и я понял, что этот отвоевался.

Славу моментально прижали бешеным огнем. «Хорошо, что у них нет гранат», — подумал я и дал по фидаинам пару очередей. Откатился за колесо. На том месте, где я лежал, выросли фонтанчики пыли.

Из канавы, как чертик из коробочки, высунулся Слава, взмахнул рукой и тут же нырнул назад. Граната!

Я спрятал голову за колесо и прикрылся выставленным перед собой автоматом. Грохнул взрыв. Где-то на грани слуха я ощутил, как по кузову ударили осколки. Уши заложило. Все вокруг заволокло пылью. «Жив еще!» — осознал я, хлопая глазами.

Граната взорвалась недалеко от меня, но микроавтобус и лежащий за ним араб приняли в себя все осколки и большую часть ударной волны. Проморгавшись, я стал осматривать повреждения, сразу же забывая увиденное. Из целого мира не осталось ничего, кроме пыли, колеса перед носом да себя, любимого. Ничего не понимая, я возился, пока кто-то не потянул меня за куртку.

— Цел? — негромко спросил Слава.

— Не знаю, — присмотревшись к его губам, я понял, что он кричит.

— Контузило?

— Слышу тебя не очень.

— Пройдет. Вставай, мы победили. Я схватился за протянутую руку и вскочил.

— Крови нет. — Слава внимательно оглядел меня. — Идти можешь?

— Да нормально все. — С каждой минутой я слышал корефана все лучше.

— У тебя телефон звонит, — сообщил Слава.

— На, поговори, — я сунул ему трубку.

— Да! Да, живы. Вы как? Вот как, да? Ладно. Валим отсюда в лес. За нами поезжайте. Все! — закончив содержательный разговор, Слава положил мобильник себе в карман.

— Машину вести можешь?

— Вполне.

— Тогда садись за руль и поезжай за фургоном, я его поведу.

— А бандиты где?

— А бандиты поедут за нами, их мало осталось. Двигай, Ильюха, бегом.

Плюхнувшись на сиденье, я первым делом достал из бардачка фляжку и сделал большой глоток. Выдохнул и сделал еще. В зеркале заднего вида «мазда» тронулась с места. Шла она, как раненый динозавр, — задние колеса спустили. Я завел мотор и вырулил на трассу вслед за микроавтобусом. Братва уже загрузилась в «шкоду» и ВАЗ-21099. Проезжая мимо, я увидел за рулем «девяносто девятой» озабоченного Бобра. «Фольксваген пассат», изрешеченный спереди пулями и картечью, застыл с выжидательно распахнутыми дверьми. Надо полагать, его следующими пассажирами будут менты. Это то, чего более всего боялись хашишины. Самих хашишинов видно не было. Наверное, остались лежать в канаве. Самое место для них. Собакам собачья смерть! — Волшебный напиток! — рассмеялся я. Глоток коньяка в нужное время способен творить чудеса. А два глотка — два чуда! Я почувствовал, что сил прибыло, а шум в голове поутих.

Из-за простреленных колес «мазды» наш кортеж плелся как похоронный, и я уже стал готовиться к разборкам с милицией, когда микроавтобус свернул на лесную дорогу. Мы благополучно уползли по грунтовке подальше от любопытных глаз. Наконец трасса скрылась за деревьями, и я с облегчением вздохнул. Слава насиловал движок, ухитряясь огибать глубокие рытвины и особо разъезженные участки колеи. К счастью, дождя не было давно, дорога сделалась крепкой, как камень, и сидящий на ободах микроавтобус не застрял в грязи.

Кустарник и сорный березняк по обочинам уступили место ровным матерым соснам. Мы въехали в бор. Слава выбрал место поровнее и свернул в лес. Проехав метров десять, микроавтобус остановился. Мы тоже съехали с дороги и взяли его в полукольцо — я справа, бандитские машины слева, точно стая волков, обложивших толстое подраненное животное. Я заглушил двигатель и вышел, оставив автомат в машине. За поясом ждал своего часа ТТ.

Используя минуту отдохновения, я неподвижно стоял, наслаждаясь лесной тишиной. Шума трассы здесь уже не было слышно. В бору негромко и отчего-то даже приятно клацали дверцы автомобилей, звучали раздраженные голоса бандитов. Глубоко вдохнув вкусно пахнущий хвоей воздух, я вышел из-за «мазды» к пацанам. Возможно, мне действительно попало по голове взрывной волной, а может быть, коньяк оказал влияние, но я чувствовал себя в некотором отстранении от происходящего и был спокоен и миролюбив. Мне также ничего не стоило выхватить пистолет и открыть огонь на поражение. В данный момент мои чувства не изменились бы. Я все лучше понимал корефана, долгое время остававшегося для меня отмороженной загадкой. Первым, кого я увидел, был Бобер.

— Здорово, — дружелюбно приветствовал его я.

— Здоровей видали, — бандит изрядно нервничал, похоже, ему была неведома прелесть волшебного напитка. — Че ходишь, как контуженый?

— Меня и в самом деле контузило слегка. Граната рядом взорвалась. Пацаны-то как вообще?

Пацанов я приметил всего одного — незнакомого паренька в черном блейзере и вязаной шапочке, которую он носил, несмотря на теплую погоду. У кабины «мазды» что-то терли меж собой Лось со Славой.

— Енота завалили, — сказал Бобер. — Наглушняк. Равиль у меня на руках кончился, и еще один пацан в машине раненый лежит.

— А зверей сколько было?

— Четверых завалили. Они, суки, в канаву от нас спрятались. Вас когда с дороги столкнули, сразу остановились и бегом в кювет. Мы когда подъехали, они уже приготовились и давай по нам шмалять. Енота сразу грохнули, в сердце. Но мы им дали просраться! Слава, договорив с Лосем, направился к нам.

— Пошли искать, — он был серьезен и деловит, общение с бандитами не располагало к веселью.

— Сейчас кабальеро подъедут, Лось им позвонил, они где-то недалеко крутятся.

— Чего искать-то? — с подозрением спросил Бобер.

— А ты думаешь, духи золото в открытую везли? — Слава распахнул боковую дверь микроавтобуса, заглянул в салон, повертел головой. — Ну, много рыжья видишь?

Через продырявленный бок в «мазду» пробивались лучики света. Обстановка в кузове была спартанской: пара скамей по бокам, голый пол, на полу кровь, за спинкой водительского сиденья большой железный короб для инструментов, запертый на висячий замок. Фургон как фургон. Простая рабочая лошадка б/у, купленная на свалке в Германии.

— В ящике че? — Нюх на золото у Бобра был куда острее моего.

— Я хотел задать тот же вопрос, — вставил я.

— Щас глянем. — Слава покосился на меня. — У тебя есть ломик или кувалда?

— Большая монтировка, сейчас принесу. Когда я приволок открывашку, все бандиты столпились у открытой двери и жадно смотрели на Славу, осадившего короб. Корефан вставил монтировку в дужку замка и резко повернул. Замок лязгнул и открылся. Слава сорвал его и поднял крышку.

— Че там? — не утерпел Лось.

На пол полетел промасленный ватник. Резиновое ведро. Пучок ветоши.

— Ага! Помогайте! — приказал Слава.

Между Бобром и бригадиром, словно электрическая искра, проскользнул мимолетный обмен взглядам. Я заметил, что третий бандит остался не при делах. Он был не из их команды. Бобер шустро влез в салон и запустил руки в инструментальный короб.

— Взяли!

Микроавтобус закачался, когда на пол опустили небольшой, но очень тяжелый стальной ящичек с никелированным навесным замком.

— Есть! — сказал Бобер.

14

— Ты Чингачгук, ты и зажигай. — В темноте Славу почти не было видно.

Я чиркнул зажигалкой и поднес ее к крошечному вигваму из сухих веточек и мха. Из входа в вигвам торчал обрывок бумаги. Язычок огня перелез на бумагу, вигвам заполыхал и запалил пирамиду веток побольше.

— Развожу костер с одной зажигалки! — Подождав, когда займутся ветки, я обложил их наломанным сухостоем и присел на бревно рядом с другом.

— Ну, ты настоящий индеец! — сказал корефан.

— Зови меня просто — Ястребиный Глаз.

Я это прозвище честно заслужил. Даже сам не ожидал от себя такой меткости и прыти.

Когда Бобер выдохнул «есть!», бандиты заметно напряглись.

За первым ящиком последовал второй. Судя по усилиям, которые прилагались для их извлечения, контейнеры были набиты золотом под завязку.

Слава взял монтировку, сунул ее в короб и крутанул. Что-то зазвенело. Должно быть, еще один замок. Откинув узкую боковую крышку внутри короба, Слава запустил руку в боковое отделение и вытащил длинную шкатулку коричневого лакированного дерева. Протянул шкатулку мне. Я открыл и улыбнулся. Мы вернули сокровище ас-Сабаха.

— Что это? — заинтересовался Лось.

— Эти вещи когда-то давно принадлежали человеку, который сделал политический террор главным средством войны, — спокойно объяснил я и надел браслет на правое запястье, перстень на указательный палец, кинжал взял в левую руку, а шкатулку уронил под ноги. — А теперь они принадлежат мне.

В глубоко посаженных глазах Лося промелькнули испуг и замешательство. В ту же секунду я обнажил кинжал и по рукоятку засадил его в горло бандита. Разжал пальцы и повернулся к автоматчику. Пацан дал деру, он был безоружен. Я выхватил из-за пояса ТТ и выстрелил беглецу в спину. Он полетел носом в землю, перекатился с разбегу и замер. В микроавтобусе раздался смачный удар и грохот, словно там ворочали мебель. Слава кулаками добивал не сумевшего увернуться Бобра. Бандит потерялся под шквалом ударов, но всего на мгновение. Борцовские навыки с запозданием дали о себе знать. Бобер поймал Славину руку, вывернулся и как-то хитро ее заломал. Слава упал на колени, кулаком пытаясь достать противника в голову. В свалке было легко промахнуться, но я не медлил. ТТ грохнул как небольшое орудие. Я увидел, как вмялась и тут же выпрямилась куртка под задранной рукой Бобра. Бандит начал оседать. Слава высвободился из захвата и от души врезал борцу в челюсть. Бобер повалился на спину и засучил ногами.

Корчившийся у моих ботинок Лось вырвал кинжал из горла и громко захрипел. Я дважды выстрелил ему в сердце. Убрал пистолет, наклонился и выцарапал кинжал из крепко сжатых пальцев.

— Отдай, — попросил я покойника, — отдай, это мое.

Мертвая хватка ослабла, словно душа бандита услышала меня. Я тщательно протер клинок носовым платком и подумал, что кинжал почти девять веков не пил человеческой крови.

— Бобер, гнида, зарезать меня хотел, — Слава тяжело выпрыгнул из микроавтобуса, растирая помятую кисть. — Нож-выкидуха у него в кармане был.

— Его можно понять.

Подышав на перстень, я тщательно протер изумруд о рубашку.

— Надо их добить всех, — Слава с недоумением следил за моими манипуляциями, — чтобы нас в спину не долбанули ненароком.

— Абсолютно верно. Добьем и спрячем. Сейчас испанцы приедут. — К встрече с рыцарями ордена Алькантара следовало подготовиться на совесть, пришлось брать командование на себя.

Лось был уже дохлый, с Бобром Слава разобрался быстро — достал кортик и заколол бандита прямо в фургоне. Оставались еще застреленный мной пацан и раненый в машине. С последним стоило быть очень осторожным. Если он был в сознании, то слышал выстрелы и наверняка правильно понял их причину. В сообразительности уголовникам отказывать нельзя, это я по себе знаю. Откроешь дверь, он увидит незнакомые лица и пальнет. С раненым надо было что-то решить.

Мы подошли к пацану. Он был жив, но без сознания. Пуля попала ему в позвоночник. Странно, рос человек, о будущем мечтал, а жизнь вышла бедной, безрадостной и короткой.

— Не судьба... — Я вытащил кинжал, приложил загнутое внутрь лезвие к шее пацана, сильно надавил и дернул на себя. Из сонной артерии выплеснулась толстая струя крови.

— Не судьба? — переспросил Слава.

— В смысле, что жизнь достойную прожить у него не получилось, — пояснил я. — Хватило только на недостойную. Да фиг с ним, Слава, берем неудачника за ноги и тащим к машинам.

— А ты злодей, Ильюха. — Корефан потянул ногу в кроссовке. Я взялся за другую, и мы быстро приволокли кровоточащего пацана к «девяносто девятой».

Мельком заглянув в салон, Слава показал пальцем вниз на заднее сиденье.

— Он тебя видел? — тихо спросил я.

— Нет.

— Оружие у него есть? Слава покачал головой.

— Обойди машину с той стороны. По моей команде резко открываем двери. Добиваем его ножами. О'кей?

— Понял.

Слава обогнул «девяносто девятую» и приготовил пику. — Давай!

Я распахнул дверцу, увидел круглые птичьи глаза бандита и пистолет, нацеленный мне в голову.

— Судьба! — вырвалось у меня.

Выстрел хлопнул прямо в лицо. По плечу ожгло, будто с размаху стегнули пальцем. Слава всадил кортик под правую ключицу бандита. Вторая пуля ударила в потолок салона ВАЗ-21099. Корефан перехватил руку и отобрал пистолет. Бандит обмяк. «Афганец» вытащил из его тела пику и ударил еще раз — в сердце.

— Как ты? — подскочил ко мне друган. — Я видел, он в тебя шмальнул...

— Все порядке, видишь, только куртку на плече задел.

— A y тебя ноль эмоций. Ну, Ильюха, ты прямо Терминатор!

— Я не Терминатор, я фаталист. Это судьба, мне просто повезло. А волноваться не вижу повода, не задел же.

Труп Енота и третьего автоматчика мы нашли на заднем сиденье «шкоды-октавиа». Там же лежали два пустых помповика и пистолет-пулемет с коротким магазином спереди. Должно быть, оружие хашишинов.

— «Скорпион»! — обрадовался Слава, вертя странного уродца.

— Вроде бы все, — сосчитал я бандитов. — Давай закинем сюда пацана, чтобы не отсвечивал, да перетащим ящики в «гольф».

Контейнеры с золотом весили килограммов по пятьдесят. Когда мы загрузили их в багажник, «фольксваген» заметно осел на зад. Больше ничего ценного в «мазде» не нашлось, кроме моей гранаты.

— Не всякий способен использовать одну гранату дважды, — я подобрал эргэошку и сунул ее в карман. В Славиной куртке знакомо запиликало.

— А вот и наши друзья-кабальеро. Дай-ка их сюда! Слава вложил мне в протянутую руку телефон.

— Алло!

— Здравствуй, милый! — весело защебетала Маринка. — Я так по тебе соскучилась. Когда ты приедешь?

— Интересный вопрос. — Пригнув голову в низком фургоне, я перешагнул через труп Бобра, стараясь не наступить на кровь, но все же наступил. — Приеду, как с делами управлюсь.

— Я по тебе так соскучилась! Милый, ну, мой хороший, не бросай меня надолго одну!

На секунду показалось, что со мной разговаривает Лера.

— Постараюсь в следующий раз надолго не бросать. Извини, но сегодня могу не приехать. Возможно, приеду завтра.

— Фу! Я на тебя обиделась, — фыркнула Маринка.

— Это моя работа, — сказал я. — До встречи, целую!

— Пока, — холодно ответила Маринка и поло жила трубку.

Секунду я глядел на мобильник, издающий мне в лицо короткие гудки.

— О, женщины! — воскликнул я и тише добавил: — Отродье крокодила.

— Кто?

— Это Шекспир.

— Чего? — насторожился Слава.

— Иногда мне кажется, что женщины — это приматы с душою рептилий. Не в обиду Ксении будет сказано, она как раз нормальный человек.

— Да забей, Ильюха. — «Афганец» выпрыгнул из микроавтобуса. — У нас есть дела поважней.

Мы забросили в «мазду» труп Лося, и вовремя: меж деревьев замелькало синее пятно автомобиля. Знакомый «рено-канго» подкрался к нашей полянке и вкрадчиво завернул на нее.

Интересно, как это испанцы нас так быстро нашли? Следовали указанию бригадира: «Первый поворот направо от Фольксвагена пассата и далее в лес»? Или у них имелся продвинутый пеленгатор, а у бандитов радиомаячок? Или маячок был у нас в машине? Или они обнаружили нас по мобильникам через систему GPS?

Все эти догадки возникли у меня в голове одновременно, мелькнули и пропали. Не это было важно сейчас, а то, как дальше будут развиваться наши отношения с орденом Алькантара.

За моей спиной Слава выщелкнул обойму из отобранного у бандита «Макарова», проверил остаток патронов, хмыкнул, загнал обойму назад. Изготовленный к бою пистолет-пулемет «скорпион» грелся у него под курткой.

Из «рено» выскочил Хорхе Эррара и в недоумении огляделся. Он явно рассчитывал на большее количество встречающих. Следом за ним из машины вылезли еще трое незнакомых мне крепких смуглых парней. То были рыцари. Не бутафорские Элтон Джон и Пол Маккартни, рыцари honoris causa[13], a настоящие, готовые к битве во славу Святой Церкви и своего господина.

Мы двинулись навстречу друг другу. Я держал руки на виду, чтобы испанцы не подумали худого, но реакция Эррары оказалась непредсказуемой. Едва взгляд комтура остановился на моей руке, украшенной перстнем и браслетом, кабальеро словно током ударило.

— Chinga tu madre![14] — вымолвил он и заорал: — Fuego![15]

Перевода тут не требовалось. Если первая звучная фраза выглядела как ругательство, искренняя эмоциональная реакция, то вторая была командой, подозрительно напоминавшая английское «fuel» — топливо или немецкое «feuer» — огонь. Немецкий я не учил, но какой мальчишка, выросший на фильмах про войну, не знает слово «фойер»! Смысл до меня дошел мгновенно.

«Ганс, фойер!»

Ум еще удивлялся странному поведению Эррары, а тело уже падало на землю, занимая позицию для стрельбы лежа. ТТ как-то сам оказался у меня в руке. Слава тоже правильно понял команду и открыл огонь на бегу, обеими руками удерживая плюющийся пламенем «скорпион». Испанский боец, ринувшийся наперерез, закрыл собой Эррару и тут же свалился, сбитый пулями. Комтур мудро залег, укрывшись за тело, и принялся вытаскивать из-за пазухи пистолет. Остальные рыцари тоже схватились за оружие, боязливо присев на корточки. «Афганец» прижал их хаотичным огнем. Он как-то странно скакал боком на полусогнутых ногах, держа вытянутые руки на уровне плеч. Слава был уже на полпути к «мазде», за которой мог укрыться, когда Эррара наконец выставил из-за трупа неимоверно гигантскую пушку. Я нажал на спусковой крючок. Эррара поспешно пригнул голову.

На мгновение нейтрализовав противника, я выстрелил в сторону другого рыцаря, но тоже не попал. После третьего выстрела затворная планка отскочила назад да так и осталась! У меня закончились патроны.

Я лежал на хвойной подстилке, и не было поблизости дерева, чтобы откатиться и спрятаться. Рыться в кармане в поисках запасной обоймы и тягать ее уже не имело смысла. Времени не осталось — меня сейчас убьют.

В воздухе мелькнула темная точка и врезалась в голову засевшего у водительской двери испанца. Я ткнулся лицом в землю. Грохнул взрыв. Прошуршали осколки. Сзади захлопали пистолетные выстрелы.

Я был жив. Подняв глаза, увидел быстро бегущих по дороге Эррару и уцелевшего рыцаря. Прыти испанцев позавидовал бы сарацинский скакун. Должно быть, орден Алькантара уделял большое внимание физической подготовке братьев, не обходя стороной командный состав.

— Сука «макар», не попасть ни хрена! — Слава подскочил ко мне. — Ты-то че остановился?

— Патроны кончились.

Я поменял обойму. Когда тебя не пытаются убить, это делается легко и гладко.

— Пошли, посмотрим, че там с этими... кабальеро.

— Айда, приколемся!

Рыцарь, за которым прятался Эррара, словил немало пуль и уже кончился. Другой, попавший под гранату, выглядел еще хуже. Одежду с него сорвало взрывом, какие-то лохмотья болтались у бедер — ремень выдержал. Головы не было, вместо шеи зияла красная яма с торчащими прямо из плеч трубкой трахеи и огрызком хребта. Плечи также искромсало, особенно левое, осколки стесали его ниже ключицы.

— Эк его обскубало, — крякнул Слава.

«Рено-канго» тоже досталось немало. Стекла с левой стороны вылетели, рассыпались белым крошевом по сиденьям. Краску исполосовало осколками. Дверца криво висела на нижней петле. Колеса, как ни странно, уцелели.

— Кажется, зарплату нам не дадут, — заметил я. Мы заржали, как адские жеребцы.

— Боюсь, расчет с нами хотели произвести свинцом, а не золотом. — Мои опасения относительно злонамеренных посланцев цивилизованного мира оправдались полностью, о чем я в двух словах поведал корефану.

— Во, гад, карлик дерганый! — возмутился «афганец». — Кабальеро сучий! Мне он сразу не понравился. Че теперь будем делать, Ильюха?

— Жить своей жизнью. Думать своей головой. Золото у нас, а кому его сбыть — я найду. Поехали, Слава, надо уносить ноги, пока нас еще кто-нибудь не навестил.

— Да, нашумели мы сильно.

Политый бензином микроавтобус сгорел вместе с трупами пацанов и нашими отпечатками пальцев. «Фольксваген-гольф-кантри» ускакал по проселочной дороге подальше от мясной поляны. Мы забились в самую глушь новгородского леса, удачно укрыли машину за островком молодого березняка и встали на дневку. Замысел был таков: переждать тревогу и милицейские патрули на трассе и, возможно, остаться тут до утра. Завтра буча уляжется, тогда можно будет возвращаться в город без дотошных обысков на каждом посту автоинспекции.

Заглушив мотор, мы достали из багажника ящик и монтировку. Не терпелось посмотреть на добычу. Если нас поймают завтра на трассе, расставаться с сокровищем, не увидев его, будет ужасно огорчительно.

Слава уже отработанным движением крутнул в дужке ломик и сорвал замок. Крышка слегка приподнялась. Ящик был набит под завязку.

— Ого! — сказал Слава. — А духи-то накопили добра!

Мы жадно впились в доставшееся богатство, выгребая его на расстеленные куртки. Кажется, исмаилиты не брезговали ничем, скупая и краденое, и выморочное, лишь бы золотое.

Большую часть ящика занимали полиэтиленовые кульки, в которые были завернуты плотно слежавшиеся комья цепочек. Некоторые с бирками. Иногда среди цепей попадались кольца и женские перстеньки, изредка с камешками, но зачастую без них. Похоже, что на исмаилитов работал не один десяток скупочных ларьков. Там камни обычно выковыривают из оправы, чтобы взвесить и оценить чистое золото.

— Сколько здесь разных цацок! — Слава повертел в руках увесистый колтун благородного металла с четыре кулака величиной. — Ну-ка!

После некоторых манипуляций в его руках оказалась золотая цепь, массивная, грубоватой формы, хоть и не лишенной некоторого изящества.

— Знатная цацка, — обрадовался Слава. — Ксении подарю.

— Да бери ты их сколько хочешь! Все лучше, чем в магазине эту лабуду покупать за немыслимые деньги.

— И то правда.

— Бери весь этот ком. Возьмете то, что Ксении понравится, а остальное продадим. Вон, колец еще прихвати связку. Их тут немерено.

Со дна ящика я достал отличной сохранности золотое блюдо с превосходной чеканкой. Усевшись на траву, я бережно опустил находку на колени и залюбовался затейливым, тонкой работы орнаментом. Вот это приз!

— Обалдеть не встать, сколько здесь всего! — в который раз пробормотал Слава.

— Этого мало. Давай смотреть все!

— Достаем другую кубышку!

Блюдо я бережно отложил в сторону. Мы подошли к машине и вытянули из багажника второй ящик. Отсюда раскиданные на куртках комки, кучки и россыпи ювелирных украшений казались картиной из сказки об удалых казаках или еще каких лихих разбойниках. Какими мы со Славой, впрочем, и являлись.

Поворот ломика. Звон замка. Ногой я откинул крышку.

— Ну, ты вообще уже, Ильюха, оборзел, золото в хрен не ставишь, — засмеялся Слава.

— Зачем перед ним преклоняться? В конце концов, мы для золота или золото для нас? Исмаилитам, очевидно, золото было нужно как инструмент. Они ведь не обратили его в доллары, а везли из Петербурга в Москву, чтобы переправить за границу. Значит, их интересовал сам металл, даже не его художественная форма.

— Наверное, фальшивых денег хотели начеканить, — предположил Слава. — Зачем?!

— Расплачиваться. Я слышал, золотые гинеи везде в ходу. Их даже летчикам в Ираке в состав НАЗа[16] включали. На случай, если над территорией противника собьют, а спасатели до них добраться не смогут, и придется летунам своими ножками в часть топать.

— Исмаилитам-то для чего гинеи?

— Тоже для каких-то своих дел. Мало ли где они собираются работать, не везде доллары берут, а золотые монеты — за милую душу! — Sic semper tirannis![17] — изрек я.

Мы принялись потрошить второй ящик. Вскоре куртки оказались целиком засыпанными золотыми изделиями. Чего там только не было! Колечки, перстеньки, мужские печатки, сережки, подвески, дамские цепочки, купеческие цепи и бандитские цепищи, кулончики, корпуса от наручных и карманных часов, смятые комочки золотых коронок, немного николаевских пятерок и десяток, золотые червонцы правительства Советской России, ложки и вилки с четкими клеймами, три портсигара и небольшая чаша. Вернее, застольная чарка — литье, на орнаменте кабаны, дующие в рожок загонщики и прочая ботва. Здесь было на что посмотреть. Скупка у исмаилитов работала как надо. Особняком, упакованные в двойной пакет, примостились в углу драгоценные камни: бриллиантики, изумрудики, рубинчики и прочая мелочевка, выковырянная из оправ или украденная с предприятий. Было их килограмма три, не меньше. В камешках я разбирался слабо и разглядывать не стал, опасаясь рассыпать.

— А ведь это добро не так много стоит, — заметил я. — Исторических ценностей тут явно нет, из художественных — только блюдо и чарка. Здесь преимущественно лом, а он оценивается недорого. Для золота, конечно, недорого. Мы-то рассчитывали на сказочные сокровища, а они оказались вполне тривиальными. Хотя по деньгам выйдет немало.

— Сколько примерно?

— Зависит от того, как оценят блюдо и чарку. Впрочем, давай пользоваться драгоценными вещами, коль уж они у нас есть.

— Дело говоришь! — одобрил Слава, выискал жирнющую цепь «Кардинал» граммов триста весом и застегнул ее у себя на шее.

— Теперь ты настоящий «новый русский»! — расхохотался я.

— Давно мечтал, — ощерился редкими бивнями корефан. — У меня до тюрьмы такой же был.

— Носи, вспоминай молодость. Кстати, зубы себе новые можешь сделать, золота у нас теперь много.

— А че! Вот приедем в город, и сделаю.

— Ты, раз куришь, портсигар еще возьми. Слава пощелкал портсигарами, выбрал самый крепкий, немятый и большой. Вытряхнул в него из пачки остатки «Явы», закрыл, открыл, с понтом достал сигаретину, сунул в пасть, убрал портсигар в задний карман джинсов, чиркнул зажигалкой, закурил.

— Чувствуешь себя настоящим лордом? — спросил я.

— Чувствую, — гордо ответил «афганец».

— Привыкай. Теперь мы так всегда будем жить.

— Твои бы слова, да Богу в уши!

Мы рассматривали обретенные сокровища, перебирали их до самых сумерек. Корефан вовремя обратил внимание на то, что пора бы собирать дрова, если мы решили тут ночевать. Замечание было уместным. Пока не стемнело, мы рассовали золотые изделия обратно по мешкам, получились небольшие, но крайне тяжелые кульки. Их мы уложили в багажник и накрыли снятыми с сидений чехлами. Слабая маскировка, конечно, но все же лучше, чем везти в ящиках, а прятать в машине такое количество золота все равно было негде.

Дрова искали уже в темноте. Набрали кучу веток, Слава сбил ногой два приличных сухих хлыста — будет чем греться всю ночь. Я занялся разведением огня.

Когда костер разгорелся, приволок из машины зеленую холщовую сумку и фляжку с остатками «Мартеля» Х. О. Присел рядом с другом на бревно. Посмотрел сквозь стекло на пламя, прикидывая, сколько осталось коньяка. Открутил крышку, молча отпил половину, передал фляжку Славе.

— Доканчивай.

— За нас с тобой! — честно сказал корефан и запрокинул дно к небу.

Бутылка полетела в траву. Посидели молча, глядя на огонь. Слава млел в клубах табачного дыма. Я приободрился. Волшебный напиток расходился по жилам, рождая бодрость и радость.

— Значительный сегодня день, — признал «афганец».

— Да уж, выбрались на природу! Мы от души расхохотались.

— У тебя там пожрать есть? — спросил Слава.

— Децл был. — Я достал из сумки пакет с охот ничьими колбасками и бутылочку со спиртом. — Вот еще горючее. Ты пей, я не буду, завтра с ранья за руль.

Пожевали колбасок. Я пожалел, что не взял в кафе минералки.

— А хорошо сидим! — заметил Слава.

— Как настоящие разбойники: в темном лесу, все в золоте, и жрем какую-то фигню, — я вытянул руку к костру.

Старинные восточные украшения воскресли при свете живого огня. Казалось, они пробудились после долгого сна. Они были красивы. Они были по-настоящему ценными, в отличие от безликих побрякушек, натасканных исмаилитами в кучу для последующей переплавки. У древних реликвий хашишинов была история.

— Да, Ястребиный Глаз, настоящим разбойником я еще не был, — согласился бывший боевой офицер.

— Хотя, вообще-то, мы не столько разбойники, сколько джентльмены удачи, — меня вдруг посетило озарение. — В самом прямом смысле, любимцы Фортуны. До сих пор нам сказочно везло, заметь.

— Ну, да.

— Надеюсь, будет везти и дальше.

Слава открутил крышку, смачно сплюнул в костер, шумно вздохнул, понюхал спирт. Собрал волю в кулак.

— За удачу! — сказал корефан и сунул в пасть горлышко бутылки.

Желтый отблеск пламени прокатился по массивной печатке. Наша удача сверкала золотом.

Часть 3

ИГРЫ БЕЛОГО ЧЕЛОВЕКА

15

— Давай я тебя до дома подброшу? Время полседьмого!

— Да ладно, сам доберусь, — засмущался Слава. — Транспорт уже ходит.

Он набил карманы золотом для Ксении, пожал мне руку и удалился. Я остался один, в своей пустой квартире, окончательно превратившейся в разбойничий притон. Оружие — два «калаша», гранаты, «скорпион», ТТ и ПМ — спрятали на чердаке. Груду золота вывалили прямо в гостиной. В тайник сокровища не влезали. Полиэтиленовые кульки с ювелирными изделиями громоздились на полу возле дивана. Чтобы пройти из кабинета на кухню, приходилось через них переступать. Я попытался сдвинуть ногой неказистый с виду комочек, но он словно прирос к паркету.

Оглядев добычу, я подумал, что времена флибустьеров, паковавших дублоны в кожаные мешки, и ростовщиков, хранивших талеры и гинеи в холщовых мешочках, давно миновали. Нынче в ходу полиэтилен. Разбойники тоже стали менее колоритными — простые парни в кожанках, никаких там красных бандан и золотых колец в ухе. Хотя как раз это легко исправить.

Я усмехнулся и устало повалился в кресло за письменным столом. За окном вступало в силу утро. В соседних домах зажигались десятками газовые плиты, выливались на сковородки сотни яиц, летели в кипящую воду тысячи макаронин, разлипались сонные веки, слюнявые губы источали невнятную брань... Вахтеры на заводе «Светлана» поглядывали на часы, готовясь пропускать смену.

Мы незаметно проехали по трассе перед рассветом и миновали КПМ в Московской Славянке в 5 часов 05 минут, когда менты задремали окончательно. Груженный золотом и оружием экипаж благополучно добрался до дома.

— Любимцы Фортуны, — пробормотал я, опустив голову на руки.

Меня охватило благостное сонное состояние. Я достал лист бумаги, карандаш. Нарисовал колесо Фортуны: круг, а на нем три человечка. Один на вершине удачи, другой поднимается, третий опускается. Колесо Фортуны — античная модель цикличности перемен. Линейную концепцию чередующихся в жизни черных и белых полос придумали гораздо позже. «Жизнь, как зебра: от носа — черная полоса, белая полоса, черная, белая. — А дальше? — А дальше жопа!»

Я рассматривал рисунок, гадая, кто из человечков соответствует мне сейчас. Тот, кто ползет к успеху? Счастливец, находящийся на вершине? Либо покатившийся вниз, возможно, еще не подозревающий об этом бедолага?

Понять, кто из них я, означало догадаться о своем месте на ободе колеса и приготовиться к взлету или падению.

— Вот, новый поворот, — я покрутил на столе бумажку с колесом Фортуны, — что он нам несет, пропасть или взлет? И не разберешь, пока не повернешь...

Гениально Макаревич обыграл старинную идею! Начитался наверное древних текстов. А может быть, и сам состоял в тайном обществе, где постиг сакральное учение о механике удачи? Хотя какие тайные общества в эпоху застоя!

— Что за чушь в голову лезет! — пробормотал я и обратил помыслы к делам насущным.

Проблем было много. Самой серьезной был орден Алькантара. Испанцы больше мне не товарищи, это ясно. Неужели прав был Слава, утверждая, что рыцари приедут снимать сливки? Так оно и вышло, между прочим. Эррара подождал, когда мы захватим фургон, дал время найти золото и передраться, а потом явился на готовое. Увидев двоих встречающих, комтур все правильно понял и приказал открыть огонь.

Я не злился на коварного рыцаря. Понимал, что так и должен был поступить цивилизованный человек в земле варваров: нанять для грязной работы дешевую силу из числа местных уголовников, а когда они сделают дело, постараться их уничтожить, дабы не компрометировали орден. Да и золото в орденской казне лишним не будет.

Параноидальные рассуждения Марии Анатольевны о жестоких и прагматичных тайных обществах оказались удивительно верными.

Кстати, поскольку я уже при деньгах, не мешало бы помочь несчастной вдове. Я чувствовал себя в долгу перед супругой Петровича.

Хотя, стоп! Денег-то пока нет. Золото еще надо превратить в свободно обращаемые средства. С этим вполне могла помочь сама Мария Анатольевна (наверняка у спутницы старого копателя имелись обширные связи в барыжной среде), но реализовать наиболее ценные предметы — блюдо и чарку — я собирался у Бориса Михайловича Маркова в салоне «Галлус».

Вспомнив о господине Маркове, я посмотрел на часы. Почти семь... Раньше одиннадцати беспокоить директора магазина вряд ли стоило. Оставшееся до визита время можно было посвятить здоровому сну, но спать не хотелось, и я решил поваляться в ванне. Следовало отмыться от вони, усталости и... скверны. Произошедшее вчера наложило на меня отпечаток, я ощущал свершенное злодейство как прилипшую к коже грязь. Странно, раньше такого чувства не возникало.

Испоганенную одежду я сложил в пакет. Тряпки не отстирать от мерзости греха, проще выкинуть и забыть. С грехами было сложнее.

На голом теле остались лишь перстень и браслет. Древние вещицы придали руке вид царской длани. Не хватало только... Кинжал!

Обругав себя последними словами, я метнулся в прихожую и выудил из куртки кинжал. Выхватил из ножен, осмотрел. Хвала Всевышнему, клинок не успела тронуть ржавчина. Я вымыл оружие в горячей воде и насухо вытер чистым полотенцем. Так-то лучше. Клинок даже стал светлее. Отмылся? Или... Я усмехнулся. Побывал в бою и напился крови?

Я ненадолго задержался возле вешалки, любуясь драгоценной джамбией Хасана ас-Сабаха. Кинжал сидел в руке как влитой, я с трудом втискивал пальцы между массивной гардой и громадным навершием. Несмотря на то, что рукоять сделали явно под узкую кисть, держать ее было удобно как прямым, так и обратным хватом. Девятьсот лет назад древний мастер сработал на славу, вложив в изделие пресловутую магию кузнеца. Впрочем, неудивительно — ковал для святого! Я повертел джамбию, меняя хват, клинком к себе, клинком от себя. Всякий раз массивная рукоять крепко ложилась в ладонь, делая кинжал естественным продолжением конечности. И так же естественно было двигать им снизу вверх, вспарывая загнутым внутрь лезвием противника от паха до грудины, или рассекать ему горло нижней, выгнутой наружу стороной клинка. Рука двигалась сама, словно я годами учился резать живых людей. Кинжал подсказывал траекторию удара. Это было оружие тесной схватки. Умное, свирепое и беспощадное.

Кинжал действительно был воплощением террористической доктрины исмаилитов — клинка как оружия политической борьбы. Джамбия Старца Горы была кинжалом кинжалов фидаинов, подобно тому, как небесный Коран является книгой всех существующих на земле Коранов.

Я вернул оружие на место, наполнил ванну и погрузился в горячую воду. Влажные рубины на браслете блестели подобно каплям свежей крови. Ее немало пролилось из-за этих реликвий, наделяющих владельца могуществом и властью. Я вспомнил, как Афанасьев хвастался, что может определить подлинность антика по исходящим от него вибрациям. Петрович мог. Через его руки прошла тонна этого добра. У заслуженных предметов есть история, своя судьба, они пожили яркой жизнью в симбиозе с прежними владельцами. Личные вещи Хасана ас-Сабаха обладали богатыми воспоминаниями.

Они отыскали своего истинного владельца.

Только сейчас мне представилась возможность изучить перстень шейха аль-джабаль. Я покрутил кольцо, но с пальца снимать не стал. Перстень смотрелся на своем месте. Он был как загадочная игрушка, притягательная и заманчивая. Мокрое золото ярко блестело, а плоский отполированный изумруд казался окном в прекрасный и пленительный мир — кто ли далекого детства, то ли чего-то более раннего... гораздо более древнего.

— Я никогда не расстанусь с тобой, — сказал я этому миру, и он отозвался, ласковой и бодрящей волной затопив плечи, руки и голову. Я словно глядел откуда-то сверху, из-под потолка, мгновенно увеличившись в размерах, как раздувается воздуш ный шар, накачиваемый из мощного баллона. На мгновение мне показалось, что я действительно вырос, такое появилось ощущение превосходства над всеми остальными людьми, ощущение знания чего-то ранее неведомого. Мне помогал могущественный союзник, который делал мой ум острее и прозорливее. Это было чудесно, и я осознал, что могу наслаждаться игрой с людьми.

Я удовлетворенно рассмеялся, добавил горячей воды и погрузился в блаженную дрему. Я уже начал видеть сны, при этом краем бодрствующего сознания понимал, что сплю. Мне привиделось, будто я разговариваю с Лешей Есиковым. Подлый стукач подстригся под рокабилли — у него начинали отрастать бакенбарды и был зачесан куцый напомаженный кок.

— Знаешь, в чем польза падения Сатаны? — горячо доказывал я.

— В сладости искушений, которыми он нас испытывает?

— Нет. В огне! Когда создал Господь Адама, то повелел Сатане поклониться человеку, но сказал Сатана: «Я лучше Адама, ибо Ты создал меня из огня, а его из глины». Сатана исполнился гордыни и не поклонился Адаму. Ослушался Творца и впал в неверие. Замыслил бунт и был низвержен с Небес. С тех пор воспылал Сатана ненавистью к детям Адама. Но в борьбе с ним закаляется человек. Ибо раскаляется глина от огня и, одолев огонь, становится крепче камня.

— А если глина не одолевает огонь? Тогда она рассыпается в прах.

— Человек одолевает огонь, а не глина. Человек всегда одолевает Сатану!

Я проснулся, словно от толчка. На самом деле я проснулся от холода. Вода давно остыла. Мне еще что-то снилось, но запомнил я только отрывок нашего с Есиковым спора.

Меня била дрожь. Я вылез из ванны и поспешил в кабинет, к часам. «Проспал! — испугался я. — Заснул и все проспал!» Почему-то спросонок меня пугала мысль, что я не успею встретиться с Борисом Михайловичем в одиннадцать. Вытираясь на ходу полотенцем, я вбежал в комнату, споткнувшись о кулек с золотом, и увидел на циферблате стрелки, задранные, как усы довольного пожарного.

— Десять десять, — пробормотал я, от сердца от легло.

Спешить, собственно говоря, было некуда. Одиннадцать часов — это начало рабочего дня директора антикварного магазина. Господина Маркова можно навестить и в двенадцать, и в час, ничего не изменится. Под влиянием здравого смысла опасюк унялся.

— В ад всегда успеем, — бодро рассудил я и от правился готовить завтрак.

К салону «Галлус» я подъехал в начале первого, не потрудившись предупредить Бориса Михайловича. По дороге я завернул в магазин и купил новую куртку из тонкой коричневой кожи. Являться к приличному человеку в «боевой» кожанке, покоцанной об асфальт и распоротой на плече бандитской пулей, я счел недостойным истинного джентльмена. Хватит моей помятой и побитой в хлам машины. Наскоро обновив гардероб, ринулся в антикварную лавку. Удачно запарковался напротив крылечка и достал трубку.

— Борис Михайлович? Доброе утро, Илья Потехин вас беспокоит. Хочу кое-что показать.

— Когда вы будете?

— Да вот прямо сейчас и зайду.

С этими словами я выскочил из машины, вытянув газетный сверток с блюдом и холщовую сумку, в которой лежала чарка, два портсигара и несколько разномастных ложек с вилками. Сумку нацепил на плечо, сверток сунул под мышку, захлопнул дверцу, вздохнул, оглядев убитую тачку, квакнул сигналкой и вошел в салон.

— Добрый день! — Высокая лощеная кобыла с приклеенной улыбкой преградила мне дорогу. — Я к Борису Михайловичу...

— Вот сюда, пожалуйста. — Зубы у кобылы были белые, пластмассовые. От шеи сладко пахло духами. Выше мой нос не доставал.

— Спасибо, — я сунулся в боковой закуток, прикрытый занавесью. За ней скрывался коридор и кабинеты администрации.

Кобыла ловко обогнала меня и постучала в директорскую дверь.

— Можно, Борис Михайлович? — протараторила она.

— Войдите!

На секунду я оказался затертым между лоснящимся пузом Маркова (тоже немаленького дяди) и упругими буферами кобылы. От буферов пахло здоровым разогретым телом и разнотравьем. От директорской одежды исходил аромат благородной свежести, чуть с кислинкой.

— Спасибо, — тепло улыбнулся кобыле господин Марков, и дверь за нами закрылась. — Прошу вас, Илья.

Я присел к директорскому столу, огромному антикварному динозавру благородного черного цвета. Надо полагать, мореный дуб или что-то в этом роде. Борис Михайлович, одетый в поношенный сюртук с фиолетовой бархатной жилеткой, казался прилетевшим из девятнадцатого века путешественником во времени. Ветхий трон с плюшевой обивкой, служивший директорским креслом, был едва ли не древнее письменного стола. Когда Марков угнездился на своем месте, я понял, что именно так и должен выглядеть настоящий путешественник во времени. Сел на свой аппарат и единым росчерком пера перенесся в двадцать первый век.

— Полагаю, разговор будет предметным? — скользнул Марков глазами по свертку, который я поместил на краю стола.

Ничто в его внешности не напоминало о недавно пережитой трагедии. Да, сын погиб, но чувства есть чувства, а дело есть дело.

— Именно так. — Я принялся распутывать бечевку. Взгляд господина Маркова остановился на перстне ас-Сабаха. — Вот, что я хотел вам предло жить.

Развернув газету, я подал Борису Михайловичу блюдо. Глаза Маркова забегали по перстню, блюду и браслету, открывшемуся из-под рукава куртки. Директор принял товар, четким профессиональным жестом перевернул, осмотрел клеймо.

— Что у вас еще есть? В покер с ним играть не садись!

— Не могу сказать, что это набор... — Я полез в сумку и выложил остальное. — Но мне явно пофартило.

— Чарка с охотничьим орнаментом, угу, — оценил клеймо Марков. — Портсигары, жаль, с дарственной гравировкой... Понятно.

Он выудил из жилетного кармана ключ на цепочке и открыл сейф. Достал старинный ящичек с медными уголками. Снял крышку. В ящичке лежали разборные весы с гирьками.

В исключительных случаях, как, например, в работе с личными клиентами, Борис Михайлович производил оценку сам.

— Ложки-вилки некомплект, — напомнил он, — поэтому много не дам.

Я не торговался. В условиях назревающей войны планировалась эвакуация в отдаленную сельскую местность. Финансовые средства требовались позарез.

— Одиннадцать тысяч триста долларов, — подбил бабки на здоровенном калькуляторе Борис Михайлович. — Десятку дам валютой, остальное рублями.

— О'кей, — сказал я.

— Быть может, заодно вы хотите реализовать этот перстень и браслет? — невинным тоном поинтересовался Марков.

— Спасибо, хочу оставить их у себя, — я скорчил наивную мину и застенчиво улыбнулся.

— Мы могли бы обсудить условия сделки, очень выгодные для вас.

«Интересно, он для себя старается или для рыцарского ордена? — Я догадался, что Марков понял, какие украшения увидел на моей руке. — Ну, уж себя он при любом раскладе не обидит. Сказать ему о кинжале?»

— Я категорически не хочу расставаться с дорогими моему сердцу вещами. Они — большая ценность, — я прижал руку к сердцу.

Марков с пониманием проследил за жестом. Он был очень проницательный человек.

— Да, у меня весь комплект, — признался я и ненадолго вытащил из внутреннего кармана кинжал, с которым теперь не расставался. — Вот он.

Карты были розданы, прикуп взят, настало время вскрываться.

— С утра приезжали испанцы, Хорхе Эррара и охрана, интересовались вами, Илья, — сообщил Борис Михайлович. — Вы что-то с ними не поделили?

Получается, не зря меня колбасило после ванны: ехать — не ехать. В битве с демоном-искусителем победил ангел-хранитель.

— Мы не поделили вещи Хасана ас-Сабаха. Из-за них меня вчера пытались убить. Те самые испанцы, по команде господина Эррары.

— Эти вещи приносят несчастье. — Борис Михайлович помрачнел. — Продайте их или избавьтесь другим путем.

Интересно, каким мог быть другой путь? Принести в дар ордену Алькантара?

— Нет, — выяснять я не стал. — Теперь это дело чести. Предметы испанцам не достанутся.

— Вам решать, — подытожил разговор Марков. Деньги перекочевали ко мне в карман, а золото и весы были спрятаны под замок.

— Вы все же подумайте насчет этих предметов, — сказал на прощание Борис Михайлович. Оставить их себе — дьявольское искушение. Это не те вещи, которыми может владеть один человек.

— Сатана никогда не сможет победить человека, — сон, похоже, мне удался, — потому что челорек всегда может одолеть Сатану.

— Надеюсь, — Борис Михайлович слегка опешил. — И все же, Илья, могу подыскать вам другого покупателя. Мир белых людей одними испанцами не ограничивается.

— Мир вообще не ограничивается одними белыми людьми, — заметил я на прощанье, но развивать свою мысль не стал.

* * *

Теперь, когда меня искали, передвигаться по городу стало стремновато. Испанцы времени не теряли. Вот и Маркова навестили, догадались, наверное, кому я хабор поволоку. Надо полагать, рыцари попросили Бориса Михайловича сообщить, если беглец появится. Но, вот тут я был уверен, мяч влетел не в те ворота. Какой купец своими руками зарежет курицу, несущую золотые яйца? В прямом смысле золотые, в прямом смысле несущую: прямо в лавку! Нет, ребята, я — редкая птица. У директора магазина антиквариата частнособственнические, барыжные интересы обязательно победят интересы общественные. Особенно если общество тайное и причастное к смерти единственного сына.

Марков не донесет, и все же... Оставался фактор случайности. Вероятность застрять в пробке бок о бок с машиной Алькантары была невелика, но исключать ее тоже не следовало. Жизнь любит делать подлости.

Поэтому к Славе я ехал с оглядкой. К себе домой без корефана я решил не возвращаться. Если рыцари посетили Бориса Михайловича, стоило бояться засады возле собственного подъезда. В квартиру ко мне Эррара не вломится, кишка у испанца тонка, позвонит в дверь, подождет да отвалит. И будет караулить во дворе.

Оставалось только надеяться, что наемные бандиты у петербургского филиала Алькантары закончились. В противном же случае меня с корефаном ждет вооруженная засада готовых на все отморозков. Хотя почему там? Что, если испанцы выставили наблюдение утром, но во дворе перехватить не успели, а в магазине поднимать шум побоялись и теперь колесят за мной по улицам, подыскивая удобный для нападения момент?

Я прибавил газку, пару раз грубо нарушил правила дорожного движения, но обнаружить «хвост» не сумел. Занервничал и завертел головой по сторонам. И увидел такое, отчего едва не впилился в бампер идущего впереди «мерседеса».

По тротуару, сунув руки в карманы поносного цвета ветровки, с видом величайшей покорности судьбе брел куда-то по своим делам подлый стукач Леша Есиков!

Поспешно давя на тормоз, чтобы не стукнуть «мерин», я быстро включил правый поворотник, но сзади яростно забибикали, и пришлось отказаться от лихого маневра. Довольно уже понарушал правил. Пойдя на поводу у общественного мнения, я упустил стукача.

Ладно, черт с ним! Где живет Леша, я знал, и теперь уже твердо вознамерился заглянуть к нему в ближайшее время. Проклятый стукач, переместившийся из сна в реальность, сам напросился на это.

Слава, которого я предупредил о своем визите по мобильнику, вышел меня встретить на улицу. Его громоздкую фигуру трудно было не заметить даже издалека. Он махнул, показывая, куда надо заезжать во двор, и подвалил к стоянке. В руке у корефана была бутылка пива.

— Здоров, Ильюха, — сказал он, устраиваясь на сиденье. — Гляжу, здорово тачилу помяли. Теперь придется кузовщикам в ремонт отдавать, да и подкрасить не мешало бы...

— Черт с ней, с тачилой, — ляпнул я вместо приветствия.

— Чего такой нашороханный?

— А-а... В «мерс» чуть не въехал.

— Ерунда, всякое случается, — хмыкнул корефан. — Это анекдот. Дедок на «Москвиче» влетает в «мерседес». Выходит братва, осматривает повреждения. Ну, разводка, как водится: «Поехали, старый, квартиру смотреть». Дедок говорит: «Может, не надо, ребятки, так-то резко, все ж колдун я». Короче, отвезли его к нотариусу, выписал он им генеральную доверенность на квартиру. «Нате, — говорит, — засранцы!» Бандюги его слова мимо ушей и поехали недвижимость продавать. И вдруг у всех открылся понос. День, два, три... На четвертый один из братков вспомнил про колдуна, нашли они деда на даче, принесли ему доверенность, мол, бери квартиру назад, только сними установку на засранцев. «Хорошо, — отвечает дедок, — больше вы срать не будете». День не срут, второй, третий. На четвертый один из братков, тот, что посообразительней, припомнил разговор. Опять бандиты приехали к деду: на вот, старый, мы по тыще баксов скинулись, помоги, короче. «Все будет с вами в порядке, — говорит дедок, — езжайте с миром и больше не грешите». Братки охренели малость, не верят уже. «Точно все будет в порядке?» — спрашивают. «Да не ссыте, пацаны!»

— Урка ты засиженный, Слава, и анекдоты у тебя про старых арестантов, которые прибандиченное бычье на лавэ разводят! Какие «установки на засранцев»? Кашпировского нашел!

— Это я к тому, Ильюха, — пояснил друган, — что «мерседесов» бояться не стоит. Всякое в жизни бывает. Видишь, как в анекдоте случилось: нашел дед дойную корову...

— Радуешься, что Лося с его отморозками забороли? Сдается мне, что радоваться рано.

— Плохие новости?

— Разные. Давай в помещении поговорим.

— Может, по пивку?

— Нет, — твердо отказался я. — Со спиртным покончено! Впервые я был у Ксении дома. Уютная однокомнатная квартирка, обставленная по принципу «бедность не порок». Сама хозяйка отсутствовала. Надо полагать, исцеляла страждущих в военном госпитале. Что может быть благороднее? Из спальни несло ананасами и нестиранным бельем. Кровать была разобрана, в ногах валялось скомканное одеяло. В кресле, подобно огромному коту, свернулось покрывало. На ковре поблескивали золотые цепочки. Надо же так радоваться хабору! Я снова позавидовал другу. Пока я дрых в холодной воде, парочка резвилась напропалую.

— Пошли на кухню, — Слава ощерился непротезированной пастью, — а то здесь бардак...

— Выкладывай, что у тебя. — Мы сели за стол прямо в куртках, только обувь в прихожей сняли. На своей территории Слава действовал просто и по-солдатски. — Кофе, чай?

— Кофе. Сейчас тебе выложу все. У меня есть три новости: хорошая, плохая и личная. С какой начать?

— Валяй по порядку, с которой начал.

— Новость хорошая: я реализовал часть добычи, а именно блюдо, чарку, портсигары и ложки с вилками.

— Ну вот, а я ложку золотую себе хотел! — хмыкнул Слава. — Когда успел?

— Да вот только что, — в тон ему отозвался я и выложил на стол деньги. — Тебе половина, и мне пополам.

— Еще что скажешь?

— Новость плохая: человек, которому я сдал хабор, связан с испанцами. Он сообщил, что с утра к нему заходил Эррара с боевиками и просил донести, если я появлюсь.

— А он что?

— А он мне сообщил. Пугает другое. Что, если испанцы сделали засаду возле моего дома?

— Тебе есть у кого отсидеться?

— У нас там все золото лежит, не забывай.

— Съездим вдвоем, заберем, — предложил «афганец». — Давай хоть сейчас.

— У меня из оружия — только кинжал ас-Сабаха, — напомнил я.

— А у меня — только пика, — заявил коре-фан. — Но это и к лучшему. Кабальеро — народ бздиловатый, не будут они нас стрелять в городе.

— Они нас в больнице чуть было не завалили!

— Это были понты дешевые. Нанять кого-то они могут, но сами не полезут. Могут наблюдать со стороны.

— Как ты думаешь, есть у них кто-нибудь вроде нас или Лося с бригадой?

— Нет у них никого. — Слава открыл буфет, достал банку растворимого кофе, снял с огня закипевший чайник. — Всех, кого могли, испанцы подтянули на трассу. Мы их видели. Лось, покойничек, с пацанами да мы с тобой. Они же не всемогущие, Ильюха. Это иностранцы, которые пытаются ссать против ветра в чужой стране.

— Есть еще хашишины, — напомнил я.

— А они откуда знают, что ты в этом деле замешан?

Слава поставил передо мной чашку древних, дореволюционных годов. Простая, белая, неказистой формы. Я перевернул, глянул на клеймо на донышке. Так и есть, производства «товарищества М. С. Кузнецова», с двуглавым орлом. Тетка, от которой Ксения унаследовала квартиру, происходила из старинной петербургской семьи.

— Ты прав, — я поднял глаза на Славу, — не знают. Те из хашишинов, кто нас видел на трассе, никому не смогут об этом рассказать.

— Ну и не парься на их счет. — «Афганец» был непрошибаем, как кирпичная стена. — Будь проще, Ильюха. Вот, сахар бери.

Чайные ложечки у Ксении оказались под стать чашке — из серебра дрянной пробы, потемневшие, старинные. Действительно, следовало выделить им ложек из добычи, а не продавать все Маркову. Воистину, эта пара в своей простоте умела наслаждаться жизнью, чего мне, по всей видимости, не было дано.

«Сейчас скажет, что я слишком много думаю», — мелькнула мысль.

— Ты слишком много думаешь, Ильюха, — наставительно произнес Слава, присаживаясь рядом. Он взял початую бутылку пива и отхлебнул. — Гоняешь всякую муть...

— Новость личная: приснился мне сегодня Леша Есиков и — что бы ты думал? — по дороге к тебе встречаю его на улице!

— Прикольно! — Слава был в курсе наших дел, по зоне я неоднократно делился планами мести в отношении подлого стукача. — Морду ему набил?

— Нет, я чуть в «мерседес» не впилился. Вот, хочу теперь к нему съездить. Получается, сон-то был в руку!

— Прикольно, — повторил Слава. — Хочешь, чтобы мы вместе поехали?

Он твердо и открыто глядел мне в глаза. Ход мысли его был прямолинеен и прост. — Поехали, — сказал я.

* * *

Адрес я помнил хорошо. Все-таки не раз у него бывал. В гостях. Почему люди становятся такими суками? Леша, испанцы... Что за жизнь! Я припарковался во дворе и привычным взглядом окинул окна. Мне показалось, что на потолке синеет отблеск работающего телевизора. Не работает Леша, что ли? Сидит дома на бобах? — Похоже, нам везет, — сообщил я Славе. Ссучившийся подельничек и в самом деле сидел дома. Через хлипкую дверь доносилась музыка. Я позвонил, зажав глазок большим пальцем. Музыка прекратилась. — Кто там?

— Электрик. У вас счетчик на лестнице искрит, — брякнул я первое, что пришло на ум. Готовься, гад, сейчас я тебе в розетку вставлю!

Удивительно, но обман сработал. Послышался Щелчок замка, и дверь отворилась. Какое удивление нарисовалось на лице Леши Есикова! Не страх, нет, — удивление.

— Илья?

Мой кулак, заранее отведенный к плечу, со всей дури влетел в морду стукача. Есиков упал на спину. Я пнул отскочившую от стены дверь и шагнул в прихожую. Следом за мной зашел Слава, наглухо перекрыв пути отступления.

— Вставай, гаденыш! — Я собирался метелить Лешу, пока хватит сил.

Есиков завизжал, когда мой ботинок несколько раз проехался по его ребрам. — Это только начало!

Стукачок быстро перевернулся и на четвереньках побежал в комнату.

В прыжке я догнал его и пнул каблуком под зад. Есиков проскользил носом по ковру, но тут же опять вскочил на карачки.

— Ты что, Илья, ты что? — причитал он.

Я остановился. Избивать знакомого, пусть даже такую гниду, расхотелось.

— Что я? Я в гости к приятелю заглянул. Освободился вот, из мест заключения, думаю, дай зайду, проведаю, как там мой подельник ссучившийся поживает.

Леша на четвереньках отбежал в противоположный угол и несмело поднялся, прижимаясь к стене.

— Ты освободился? Поздравляю, — проблеял он. Морда у него стремительно опухала. Леша про вел рукой по губам, размазал кровь.

— Ну, спасибо! Только благодаря твоим стараниям я смог узнать вкус первого глотка свободы. Рожа Есикова отекала прямо на глазах.

— Ты мне зуб выбил.

— Ты это заслужил!

Леша торопливо показал на ладони крупный белый осколок. Не меньше половины отломал!

— Тебя вообще убить надо было за твои подвиги, стукачина сучий!

Леша судорожно глотнул и вдруг ожил.

— Я понимаю, понимаю все, — зачастил он, заслоняясь выставленными ладонями. — Да, виноват. Я вправду нехорошо поступил, меня заставили, ты ведь знаешь, как опера умеют раскручивать, ты же все понимаешь...

— Я знаю, как они умеют. Ничего страшного. Это же не убойная статья была, голимая мелочовка, тебе на допросе никто кишки на локоть не наматывал. Меня вот не заставили себя оклеветать, а ты, гад, ссучился. Явку с повинной написал, душу захотел облегчить. Облегчился прямо в мою душу, так ведь, гондон ты штопаный? За что мне такой подарок? Я тебе что-нибудь плохое сделал?

— Не, не сделал, — выдавил Леша.

— Ну, теперь буду снимать с тебя должок. Хочу получить моральную компенсацию.

— Какую?! — ошалел Есиков. Должно быть, на смотрелся по телевизору фильмов о жутких тюремных извращениях и вообразил невесть что.

— Равноценную. Одевайся, пошли.

— Я не пойду!

— А в зубы? — Я занес кулак.

— Не надо меня бить!

— Не боись. Я же сказал, что это было только начало. Пошли, дружок!

— Никуда я с тобой не пойду, — несмело отказался Леша. — Куда это идти?

— Со мной, козлятина, — ласково улыбнулся я, — в мир иной!

— Илья, одумайся, — слабым голосом попросил Леша.

Я посторонился. Слава все правильно понял и выступил вперед. Схватил Есикова за плечо и вытолкал из комнаты.

— Обувайся, — сказал я. Леша замотал головой.

Слава легонько врезал ему по печени. Лешу подбросило. Он скрючился и засипел.

— Не филонь. — У меня пропала жалость к стукачу. — Будешь шланговать, замочу прямо здесь.

Не разгибаясь, Есиков сунул ноги в ботинки и стал поспешно завязывать шнурки.

Боли стукач опасался сильнее казни. Ну не дурак ли?

— Я дверь закрою? — проскулил Леша, когда его выставили на лестничную площадку. Слава вопросительно посмотрел на меня. — Да запирай, — разрешил я. — Какая разница?

Мы спустились во двор. Леша мелко трясся. Рыло у него раздулось и посинело, как у насосавшегося вурдалака. Слава затолкал стукача на заднее сиденье и устроился рядом.

— Куда вы меня? — обреченно спросил Леша.

— В лес.

На Колтушском шоссе я загнал машину в лес и вынул из багажника складную лопатку. Слава выволок безвольно обмякшего стукача.

— Вот, — выбрав небольшую полянку, я воткнул в землю лопату. — Копай здесь.

— Что ты собрался делать? — Леша заторможенно пялился под ноги.

— Вернуть кое-какие долги. Раньше я брал у земли то, что не клал, а теперь положу то, что не брал.

Взбодренный поощрительный ударом по почкам, Леша принялся за работу. Он замерил длину под свой рост, аккуратно снял дерн и принялся выкидывать землю, время от времени останавливаясь, чтобы перерубить корень. Мы со Славой молча наблюдали. Корефан проникся значением момента и замер, почти не мигая. Он умел ждать. Леша работал. Отвал на краю могилы рос. Когда Есиков углубился по пояс, я скомандовал отбой. — Вылезай наверх и раздевайся.

— Зачем раздеваться? — промямлил Леша.

— Чтобы труп не опознали. Одежду я в другом месте сожгу или выкину в реку.

— Илья...

— Вразуми его, — попросил я Славу.

Вразумленный Леша безропотно начал расстегивать пуговицы. Он изо всех сил старался тянуть время. Наконец сбросил с себя одежду и остался в одних плавках.

— Трусы тоже снимать?

— А как же! Плавки полетели в общую кучу.

— Теперь ложись в могилу и устраивайся поудобнее. Тебе в ней доолго лежать, до Страшного суда.

— Илья-а... — жалобно заблеял предатель.

— Ложись, тварь!

Леша поспешно вытянулся на дне. Славиной оплеухи он боялся больше, чем смерти. Мне тоже не хотелось, чтобы корефан перестарался, неправильно расценив мои намерения. Я подошел к краю ямы.

— Хорошо в могиле?

Стукач ничего не ответил. Его колотило от страха. Я плюнул и попал ему на живот.

— Спи спокойно, дорогой товарищ, — с максимально возможной желчью, на которую только был способен, произнес я и стал ногой спихивать на него землю.

Конечно, можно было взять лопату, закидать его с холмиком и утрамбовать как следует, чтоб не выбрался, но мне эта затея уже опротивела. Не мог я за здорово живешь умертвить старого приятеля.

Пусть даже продавшего меня с потрохами. И так наказал его предостаточно.

Я покидал шмотки в багажник. Слава все правильно понял и сел в машину.

— Поглумились, и будет.

Я завел мотор, и могила со стукачом осталась у нас за спиною.

— Затейник ты, Ильюха. — Корефан щелкнул золотым портсигаром и пустил дым.

Отъехав подальше, я выкинул одежду в кювет. Пусть Есиков добирается до дома, как хочет. Интересно, кто на трассе остановится подобрать голого мужчину? Лично я не остановился бы, другие, полагаю, тоже. Надеюсь, Лешин путь будет долгим. А ведь ему еще в запертую квартиру ломиться, ключ-то мы вместе с одеждой выкинули. Совершив эксгибиционистский вояж, Есиков наверняка получит ценный опыт. Может быть, ему даже понравится, и он со временем привыкнет.

— Это только начало, — пробормотал я. Слава поглядел на меня, но ничего не сказал.

— Зайдешь? — предложил он, когда я привез его к дому.

— Мне к Маринке надо заехать. — Пьянствовать, когда впереди было много дел, не хотелось. — Надо ее тоже порадовать.

— Барыгу ты сегодня порадовал, меня порадовал, стукача своего порадовал, теперь Маринкина очередь, — хмыкнул корефан. — Умеешь ты дарить людям радость.

— А то ж! — признал я и свалил.

Затея с казнью предателя меня не тронула. После вчерашней мясни я вообще мало о чем беспокоился. Наверное, бессонная ночь сказывалась, но на меня навалилось вдруг мрачное чувство непрошибаемой самоуверенности. С таким можно горы свернуть! Или это выработалась привычка к победе? Мы проваландались с Есиковым до половины седьмого. Поздновато было еще куда-то ездить, и я решил остаться у Маринки. Сотрудники фирмы «Аламос» могут караулить меня возле дома до полного истощения. Завтра вернемся со Славой, тогда и посмотрим, у кого нервы крепче. Навряд ли испанцы станут что-то предпринимать своими руками. Для грязной работы по устранению препятствий на пути к великой цели благородным рыцарям нужны наемники, а их еще надо отыскать во враждебном криминальном мире.

Размышляя о нелегком бремени белого человека, я добрался до Маринкиного жилья. Интересно, вернулись с дачи ее родители? Звонить и выяснять я не стал, куда интереснее показалось появиться без предупреждения. Что я там застану? Упремся — разберемся!

К моему приятному удивлению, Маринка оказалась дома и одна. Хотя запах духов в прихожей, определенно, был не ее. Примерно такой же, как в прошлый раз, когда я застал в гостях Леру.

— Привет, милый, куда ты пропал?

— Отъезжал на заработки. Что, Лера опять заходила?

— Да, была вчера, — удивилась Маринка. — А ты как узнал, следил?

— Экстрасенсорика! — Я не стал посвящать Маринку в свои секреты, например, сколько я сегодня заполучил денег. — Как, ты думаешь, я клады отыскиваю?

— Как? — В том, что я периодически нахожу всякие древности, она убедилась давно, но в тонко сти до сих пор не вдавалась.

— Интуитивным методом.

— Ты вчера нашел что-нибудь? Вот это я понимаю, нюх на деньги!

— Кое-что. Сегодня мотался весь день, продавал.

— Правда, что ли?

— Честное слово, нашел! Пятьсот долларов срубил как с куста. Глаза у Маринки засверкали.

— Это много. Что ты такое нашел?

— Складень, пять червонцев царских и так, по мелочи... — привычно соврал я и предъявил доказательство.

— Видишь, перстень и браслет? Все из одной могилы.

— А мне ничего не привез поносить? — Она была настоящей женой копателя.

— Извини, украшения были только мужские, — мне в голову не пришло приволочь в подарок часть хабора, а ведь мог бы. Хотя что? Современные цацки под эту легенду не годились. Ладно, в следующий раз выдумаю клад «новых русских», найденный на чердаке. — Вот откопаю бандитское золото... Есть у меня на примете один тайничок. Надо будет проверить. Ну, решай сейчас, куда мы применим капиталы? Маринка раздумывала недолго.

— Мы должны устроить праздник!

— Тогда одевайся в вечернее платье. Поедем в ресторан.

— Лучше я сниму что есть, — ответила Маринка, задорно блеснув глазами. В живости характера ей отказать было нельзя. Я и не отказывал. Вечер удался.

— А как мы будем жить дальше? — спросила Маринка.

Мы лежали на разворошенной постели. Чувство зависти к корефану наконец-то отпустило.

— Разумеется, счастливо, — пробормотал я первое, что пришло в голову. Хотелось спать, мозги еле ворочались.

— А как мы будем жить счастливо?

— Ты будешь ждать меня дома, а я пойду искать клад.

— А что мы сделаем, когда найдем клад?

— Когда мы найдем клад, мы разбогатеем.

— А что мы будем делать, когда разбогатеем? — Маринке не терпелось заручиться моим щедрым посулом.

— Когда разбогатеем, мы будем жить долго и счастливо.

— А счастливо — это как?

— Когда разбогатеем, дорогая, тогда и решим. А пока будем искать клад.

— Ну вот, вечно у тебя так!

Изменилась Марина, изменилась. Чувствуется дурное влияние коллег по офисной работе. На секунду мне показалось, что в постели между нами лежит Лера. Видение было настолько гадким, что я попытался встать.

— Не отпущу! Я вырвался.

— Ну куда ты?! — надулась Маринка.

— Можно я в туалет-то схожу?

В Маринкином сортире пахло, как в райском саду. «Туалетный утенок» с апельсиновым ароматом в унитазе, лимонный освежитель воздуха возле толчка, картонка с хвойной отдушкой на гвоздике возле двери... Было от чего содрогнуться.

Я почему-то подумал, что больше не хочу, чтобы мной крутила Маринка с подачи своей мамочки как это было прежде. И еще я решил, что от Леры надо избавиться в ближайшее время.

Я полюбовался на перстень. Огромный прозрачный изумруд подсказывал, что надо устраиваться с комфортом.

16

Утро началось с телефонного звонка, вернее, с трели мобильника. Под изумленными взглядами звериных голов со стен я вскочил с кровати и добрался до закопанной в куче одежды трубки.

— Алло?

— Здравствуйте, Илья Игоревич, — произнес знакомый голос.

Я испытал чувство дежа вю. Со звонков де Мегиддельяра начинались опасные и неприятные события.

— Здравствуйте. Чем обязан? — прохладно осведомился я.

— Мы хотим выкупить у вас известные вам предметы.

Де Мегиддельяр был склонен к конструктивному общению. Хорхе Эррара хотел реликвии отобрать, а нас убить.

— За сколько? — Цена прежняя, сорок тысяч евро.

— Исключено. — Сумма показалась мне смешной. Я вчера получил примерно четверть, реализовав малую толику золотого запаса хашишинов. У меня еще много осталось. И я был уверен, что сумею заработать куда больше, не расставаясь с дорогими сердцу реликвиями.

— Сколько вы хотите? — Боюсь, что сделка не состоится.

— Почему? — искренне удивился сеньор де Мегиддельяр. Он приготовился торговаться, а получил решительный отказ.

— События последних дней вынудили меня прийти к мысли, что вы поступаете со своими работниками как с использованными упаковками, — я старался выражаться максимально корректно. — Господин Эррара нас едва не убил.

— Илья Игоревич, вы его неправильно поняли...

— Что он вам об этом рассказал? — У меня возникли сильные подозрения, что Эррара исказил события в своем отчете.

— Вряд ли следует обсуждать это по телефону, — напомнил освоившийся в полицейском государстве приор.

— Извините, но встречаться с вами я теперь боюсь. Потому что первым словом, которое произнес Эррара, увидев нас позавчера, было «фуэго». Увидел и скомандовал: «Фуэго! После этого нам пришлось обороняться.

— Господин Эррара совершил ошибку, — сказал де Мегиддельяр. Я чувствовал, как старику нелегко даются скользкие переговоры. — Мы можем встретиться с вами наедине и обсудить цену. Эррара не будет присутствовать, только вы и я. Приезжайте вдвоем, встретимся, где хотите.

Я поднял руку и полюбовался на украшения. Старое золото, старые полированные камни. Огранки восточные мастера то ли не знали в то время... То ли не захотели отнимать у камня лишнее. Камни были живые. И предметы тоже.

— Предметы не продаются! — неожиданно резко отрубил я. — Не стоит тратить время, сеньор де Ме гиддельяр. И отзовите Эррару, пусть меня не ищет. Найдет — ему же хуже будет. Я все сказал!

Большой палец сам надавил на кнопку. Связь прервалась.

Достаточно, поговорили! Меня разобрала злость. Глупые испанцы, заигравшиеся в рыцарей! Решили, что все можно в отсталой стране? Напрасно! Это не отсталая страна, и здесь можно далеко не все. Даже если будешь платить направо и налево. Тут не все продается. И не все имеет цену!

В ярости я пнул упавшие джинсы. Они отлетели в угол, жалобно звякнув пряжкой.

Босиком я прошлепал в прихожую, выхватил из куртки кинжал, вытащил из ножен. Лезвие тускло блеснуло на солнце, пробившемся из окна кухни. — Хрен вам! — процедил я сквозь зубы.

Это было окончательное решение. Предметы испанцам не достанутся. Они должны быть моими.

Перейдя на кухню, я полюбовался на клинок. Сталь заметно посветлела. Отмылась, что ли? Или состав такой, что патинирование от перемены влажности пропадает? Я не сильно разбирался в металлургии, но казалось, что от контактов с воздухом и водой пленка окислов должна уплотняться, а клинок темнеть. На деле происходило обратное. Я осмотрел режущую кромку, кинжал был относительно острый. Скрести лезвие точильным камнем было бы кощунством. Все-таки реликвия!

Впрочем, чтобы заколоть Лося и прирезать бандитов, кинжал оказался достаточно острым. Я полюбовался, как он удобно сидит в руке, усмехнулся и убрал его в ножны.

Последнее дело продавать вещи ас-Сабаха потомкам крестоносцев! Если рыцари Алькантары хотят их получить, пусть добудут в бою. Позавчера предательски напасть на нас, убить и отнять предметы у них не вышло, но можно попробовать снова. Эррара мне задолжал, и долг с него я хотел получить только кровью.

Исмаилиты со мной уже повоевали. Пришел черед католиков. Они тоже получат свое.

Я чувствовал себя настоящим жителем страны, лежащей на стыке Азии и Европы. Я понял, что придется вести войну на два фронта.

* * *

На лестничной площадке возле моей квартиры витал остаток аромата Эррары, пряный и чуть сладковатый, напоминающий о накаленных солнцем каменистых тропах Андалусии. Во всяком случае на такие ассоциации наводил запах его одеколона.

— Не так давно здесь был кабальеро, — сообщил я.

— Как узнал?

— Почуял.

— Че, думаешь, крутится где-нибудь поблизости? — шепотом спросил Слава.

— Запросто.

Мы развернулись и, не сговариваясь, двинулись к лифту. Поднялись на последний этаж. На чердаке достали из тайника ТТ и ПМ. В «Макарове» оставалось два патрона, но все же лучше, чем ничего. «Скорпион» был пустой, а таскать под курткой АКМС «афганец» не решился. Проверив оружие, вернулись на исходную.

Дверь я открыл осторожно, будто она была заминирована. Прислушался. Принюхался. Рыцарями не пахло, и мы вошли.

Золото оказалось нетронутым. То ли у Алькантары мастера отмычек закончились вместе с Енотом, то ли испанцы побоялись сигнализации, но в жилище не полезли. Мы уложили золото в две прочные спортивные сумки и покинули холостяцкую нору. Решено было разделить добычу во избежание досадной утраты сразу всего рыжья. Мало ли что может случиться. Засада ждала во дворе.

— Стоять, госопода! — звучно скомандовал Эррара, когда мы, нагруженные сумками, подошли к «гольфу».

Картинно держа на вытянутой руке «дезерт игл», комтур приблизился к нам. С обеих сторон бежали помощники — трое неизвестных мне рыцарей. Очевидно, испанцы выставили снаружи наблюдательный пост, который доложил о нашем появлении, а пока мы возились в квартире, подъехала зондеркоманда.

— Что это значит? — ледяным голосом осведо мился я, опуская сумку на землю.

Почему-то я не был ни удивлен, ни напуган. Нас подловили. Неумело и долго искали весь вчерашний день, потом у де Мегиддельяра закончилось терпение, он позвонил сам, но не договорился. А вот теперь бездарным помощникам улыбнулось счастье. Я почувствовал, как во мне закипает ярость.

— Потрудитесь объяснить свое вздорное поведе ние, сеньор cabron!

Фраза вылетела из моих губ, как плевок. Сама по себе. Неожиданно для всех, включая Славу. Даже здоровяк, единственный качок в этой компании, подошедший ко мне вплотную, чтобы забрать предметы, удивился и притормозил. Наверное, под прицелом мы казались испанцам неопасными.

В ту же секунду кулак другана врезался в челюсть здоровяка. Качок мотнул головой, ноги его заплелись, и он повалился как куль. Слава в это время схватил ближайшего к нему рыцаря за цыплячью грудь, треснул лбом в переносицу и развернул обмякшее тело. Прижал его к себе, обхватив за шею сгибом левой руки, и прицелился в Эррару поверх плеча заложника.

— Стой, мудак! — сказал «афганец».

Эррара нерешительно навел пистолет на меня, передумал, прицелился Славе в голову, торчащую над хилым испанцем. Третий подручный, по виду типичный клерк, замешкался, испуганно поглядывая на своего командира. Я быстро отступил вбок и оказался прикрыт его корпусом. ТТ тут же перекочевал из-за пояса в руку.

— Стой на месте! — приказал я клерку. Тот вытаращился на меня и застыл.

Качок заворочался на земле, встал на карачки и помотал головой. Разглядев и уяснив ситуацию, он тяжело опустился на зад и остался сидеть, угрюмо поглядывая на нас снизу вверх.

Ситуация была гнилая. Убить людей в своем дворе при неизбежных средь бела дня свидетелях значило до конца дней скрываться от закона.

— За мокруху срока давности нет, — громко предупредил я корефана. — Не шмаляй, попробуем краями разойтись.

— Не ссы, все будет ништяк, — отозвался «афганец».

Не знаю, уяснил ли что-нибудь Эррара из нашего диалога, его лица я не видел, но рыцарь-клерк заметно растерялся. Судя по тому, как он напряженно вслушивался, русский язык знал. Только сейчас он почему-то ничего не понимал. Мне впервые в жизни пригодилась феня.

— Положи оружие на землю! — командный голос «афганца» доканал комтура. Эррара сломался и поспешно опустил «дезерт игл» на асфальт. — Пять шагов назад, шагом марш!

Из-за клерка показался Хорхе Эррара. Руки он держал перед собой ладонями вперед.

— Отойди к нему, — показал я стволом. Клерк повиновался.

Слава отпустил полузадохшегося рыцаря, из носа которого обильно текла кровь, и подобрал пистолет. Я разблокировал центральный замок, уложил на заднее сиденье сумки, сел за руль. Завел двигатель и, когда Слава присоединился ко мне, рванул машину с места. — Соскочили с прожарки, — выдохнул корефан. — Думал, стрелять начнут?

— А кто их знает... У кабальеро, вообще-то, с головой проблемы, если он такую пушку таскает, — Слава вертел в руках никелированную волыну Эррары. — Долбануться! «Дезерт игл», калибр ноль-пятьдесят! Охренеть!

— Что там охрененного? — покосился я, стараясь не отрывать глаза от дороги. Мы выехали на оживленный проспект, где от окружающих можно было ожидать любой подлости. — Я понимаю, пулемет двенадцать и семь десятых миллиметра, типа ПКТ, но пистолет пятидесятого калибра — это, по-моему, перебор. Выстрелишь, руку оторвет.

— Это вообще-то спортивный пистолет, — заметил Слава, — только его в коммерческих целях переделали под пятидесятый калибр. Вот с ним и шарятся отморозки вроде Эррары, компенсируя недостаток в другом месте.

— Это не оружие, это злое безумие, — сказал я. — Здесь к нему и патронов не достать.

— Ха, Ильюха, зацени, какая классная плетка! — заржал Слава. — Килограмма два точно весит.

Даже в лапище корефана пистолет казался огромным. — Странно, как его Эррара на себе таскал?

— Я ж тебе говорю, что он на голову больной. В мире есть три великие и бесполезные вещи: Египетские пирамиды, Китайская стена и «дезерт игл». Кабальеро, наверное, из него и стрелять-то не собирался, когда с собой брал. Так, для понта носил. Поэтому, наверное, и не выстрелил. А если бы выстрелил, башку бы мне снес, — философски заключил Слава.

Я представил эту картину, и холодок пробежал по спине. Затем сделалось немножко грустно и тошно. События последнего месяца необратимо проредили круг моих друзей. «Хватит, — подумал я. — Пора завязывать с этим экстримом».

— Может быть, свалим из Питера до весны? — спросил я, отслеживая в зеркале идущие следом машины. «Хвост» становился моим кошмаром. Теоретически, испанцы могли поставить наблюдателя. Я уже ничего не исключал.

— Зачем? — изумился Слава.

— Отсидимся, к весне эта катавасия уляжется, вернемся и будем жить, как нормальные люди. На лице другана появилась улыбка.

— Ерунда, перезимуем, — обнадежил он. — Мы и сейчас живем как нормальные люди. Не ссы, Ильюха!

Я вдавил педаль в пол и погнал болид по проспекту. Улучив момент, резво свернул налево под зеленый сигнал светофора. Посмотрел в зеркало. Никто не гнался за нами. — Ты чего? — Проверяю слежку.

— Вечно у тебя, Ильюха, не понос, так золотуха, — вздохнул корефан. Он повертел в руках «дезерт игл» и пристроил за ремень. Пистолет был треугольный. Слава ерзал и пыхтел.

Покружив по району, я подъехал к маминому дому. Золото я собирался хранить у нее. В сопровождении корефана, разобравшегося-таки с «пустынным орлом», поднялся в квартиру. Мама куда-то ушла, я затолкал сумку под кровать, и мы отправились прятать Славину долю.

— С машиной придется расстаться, — известил я корефана. — Она стала слишком приметная. Испанцы нас вычислят по ней на раз, а то и в угон заявят. Придется тачку вернуть.

— Брось ее во дворах.

— Нет, ее надо возвратить честь по чести, чтобы хоть в этом претензий к нам не было. Составишь компанию?

— Не вопрос!

К офису на Миллионной я подъехал не без опаски. Вдруг как выскочит оттуда Эррара с базукой! От человека, таскавшего на себе «дезерт игл», всего можно ожидать.

Вопреки опасениям, никто не выскочил. Похоже, нас даже не заметили. Мы со Славой вылезли из машины, я кинул прощальный взгляд на «гольфик», к которому успел привыкнуть, и мы пошли по улице прочь. Отдалившись на безопасное расстояние, я достал мобильник, вытащил из бумажника визитную карточку и набрал номер личного телефона приора.

— Сеньор де Мегиддельяр? — сухо спросил я. — Это Илья Потехин вас беспокоит. Возвращаю вам автомобиль. Машина стоит под окнами «Аламоса», ключ и документы — в перчаточном ящике. Всего вам доброго.

— Подождите, Илья Игоревич! — заторопился де Мегиддельяр. — Постойте, у меня есть новая цена на интересующие нас предметы. Сто тысяч евро вас устроит?

— Эти вещи бесценны, — назидательно сообщил я.

— Давайте будем практичными людьми. Я поговорю с Мадридом о деньгах. Мы сможем с вами договориться?

— Сегодня со мной уже пробовал договориться Хорхе Эррара вместе с троими вашими людьми. Эррара начал с того, что наставил на нас пистолет. Какие после этого у нас с вами могут быть разговоры? Никаких. Прощайте!

Де Мегиддельяр попробовал что-то сказать, но я демонстративно отключился. Мобильник зазвонил снова. Номер был тот же.

— Соси, родной, как мишка лапу, — сказал я номеру в окошечке и вырубил трубку насовсем. Некоторое время мы плелись молча.

— Непривычно уже как-то без машины, — сказал Слава.

— Ерунда, свою купим, — бодро ответил я. — Пошли куда-нибудь поедим. На задворках Невского мы отыскали подвальный кабачок «Хорс-мажор». На вывеске конь в клетчатом пальто нараспашку демонстрировал расклешенные джинсы и залихватскую папиросу в зубах.

— Мажоры курили «Мальборо», — пробормотал я.

— Чего?

— Ничего, это я в порядке бреда. Пошли жрать, место самое для нас подходящее.

Спускаясь в трактир, я подумал, что кабацкие кони преследуют нас по жизни последнее время. К добру ли? Учитывая, что посиделки в «Rocking-hors Pub» завершились благополучно, беспокоиться было не о чем. Предвкушать стоило разве что приятные сюрпризы.

В кафе играл саксофон. Живой, не запись. Исполнитель сидел на маленькой эстраде и, казалось, упивался своей музыкой, закрыв глаза. Он был в броском клетчатом пиджаке, с небольшими бакенбардами и коком. Определенно, я его где-то видел. На рауте-66. Судя по состоянию баков, саксофонист происходил из экипажа 407-го «Москвича».

— Хорошее мы выбрали место, — заметил я, усаживаясь за стол. Слава кивнул, не сводя глаз с музыканта.

Развязной походкой подвалил официант. Он явно чувствовал себя на своей территории. Настолько, что посетители его не интересовали. Тем более такие залетные клиенты, как мы. На халдее были короткие брюки-дудочки, остроносые ботинки, а белая рубашка с фальшивой бабочкой только подчеркивала кастовые баки и аккуратный кок.

— Что будете заказывать? — равнодушно спросил официант и положил между мной и Славой единственное меню.

На ресторанном языке нас послали в путь прямым текстом. «Кафе для своих», — понял я и небрежно бросил: — Пиво, водку, ростбиф, и Рикки позови.

— Кого позвать? — официант вернулся с заоблачных высот.

— Рикки. Скажи, что Илья приглашает.

— Извините, виноват! От рожденья туповат, — подтянулся официант, едва каблуками не щелкнул и шмыгнул в подсобку. Корефан ухмыльнулся. Злость его улетучилась.

— С этими собаками только так и можно, — печально сообщил я другу, — они это любят, скоты.

Слава поглядел на меня с уважением.

— В тебе появляется масть, Ильюха. Не знаю, с чем это связано, но ты матереешь в последнее время.

— Заметно?

— Сильно заметно. Да прямо на глазах! С того момента, когда я тебя в дверях увидел, всего трясущегося с бодуна и в трениках, ты сильно изменился.

— Да ну? — Вспоминать ту злосчастную пьянку, когда я пытался залить горечь утраты напитком забвения, было неприятно.

— А теперь на что я похож?

— А теперь у тебя привычка к победе появилась. Это заметно.

— Заметно по чему?

— По манерам. Ты с людьми говоришь твердо, зная, что твое приказание будет выполнено. Это внушает.

— А как же иначе? — удивился я.

— Правильно мыслишь! — рассмеялся Слава. — Где мы — там победа!

Из служебного помещения появился Рикки. Следом за ним шел Спонсор. Я припомнил, что его кличут Дик.

— Здорово, музыканты! — обрадовался Слава.

— Как поживает старый добрый рок-н-ролл? — приветствовал я.

— Рок-н-ролл жив! — привычно отреагировал Рикки.

— Как вы нас нашли? — с подозрением в голосе осведомился Спонсор.

— Да вот так, шли-шли и зашли, — ответил я, пожимая руки. — А вы и здесь зажигаете?

— Вообще-то, это мой кабак, — пожал плечами Спонсор.

— У тебя же вроде охотничьи магазины были?

— Магазины у папы, для денег, кабак лично мой, для души. Что заказывать будете?

— А что бы ты заказал?

— Я недавно поел.

— Тогда водки. На всех. То есть литр. Четыре пива. Рикки, ты жрать будешь? Понял. Дик, если ты есть не будешь, тогда три ростбифа.

— И картофель фри, — добавил умудренный хозяйской практикой Спонсор.

— Ну, ты сам все прекрасно знаешь. Рикки, присаживайся!

Рикки присел, а Спонсор величественно умелся на кухню.

— Будете сегодня зажигать всей бандой? — спросил я.

— Ближе к вечеру начнем, — осторожно отозвался Рикки. — Сейчас пока Эндрю солирует.

Саксофонист Андрюха, печально дудевший на сцене, перехватил взгляд начальства и выдал протяжную ностальгическую ноту.

— Часто вы тут клубитесь? — За дальним столиком сидела подтянутая троица с коками и баками, за столиком поближе — просто влюбленная парочка клерков, дресс-кодированная девочка и сопливый мальчик.

— Мы просто тут клубимся, — бесхитростно выдал Рикки. — Это в других кабаках мы работаем. Ты подожди, скоро Эдди подвалит.

— Думаю, мы пока без Эдди начнем, — постановил я, наблюдая, как к нашему столу движется Спонсор в сопровождении нагруженного напитками официанта. И мы начали.

— Ты где такую гайку выцепил? — поинтересовался Дик, зачарованно глядя на перстень.

— По случаю досталась, — туманно ответил я, хотя водка с пивом изрядно развязали мне язык. — У меня еще браслет такой же есть.

Я задрал рукав и повертел запястьем, демонстрируя мелкие полированные рубины. С первого взгляда казалось, будто рука покрыта бисеринками крови.

— Собираешь древности? — Варварская красота произвела на Спонсора впечатление.

— Когда есть такая возможность.

Я запустил руку в карман висящей на спинке стула куртки и вытащил кинжал ас-Сабаха.

— Люблю тебя, булатный мой кинжал, товарищ светлый и холодный, — мечтательно произнес я, непринужденно отрезал кусок ростбифа, отправил в рот и стал с энтузиазмом жевать. Мясо в «Хорс-мажоре» готовили отменное. Спонсор на минуту проглотил язык. Рикки застыл с пивом в горле. Лермонтова они, похоже, не знали. Слава ухмыльнулся. «Дурак ты, Ильюха!» —было написано на его морде. Я отрезал и наколол на вилку следующий кусок.

— Настоящий? — наконец спросил Дик.

— Не сувенирный? — спросил Рикки.

— Самый настоящий. — Я положил кинжал на салфетку, надписью «джихад» вверх. Гравировка темнела на тусклом клинке наиблагороднейшего оттенка патины. Сразу было видно, насколько древняя вещь. — Это даже не новодел. Кинжалу почти девятьсот лет.

— И ты им так запросто пользуешься? — в голосе Рикки проскользнуло недоверие. — Его же не для того сделали, чтобы он на стенке висел. — Как бы кощунственным ни казалось использование предмета веры хашишинов в хозяйственных целях, кинжалу нравилось действовать, и он давал мне это понять.

— Жаль, Эдди нет, он бы оценил. — Спонсор за думчиво погладил баки и тронул пустую кружку. — Еще по пиву, за счет заведения?

— Давай! — Грех было отказываться от халявы.

— Пойду, распоряжусь. — Дик снялся и исчез за служебной дверью.

— День какой-то сумасшедший, — пожаловался я Рикки. — Еще без машины остались. Надо будет тачку покупать.

— Какую хочешь?

— Что-нибудь высокое, для бездорожья. Но не сильно навороченное.

— Мой знакомый продает «судзуки-витару», — оживился Рикки.

— Какую именно? «гранд-витару», «гео-трэ-кер»? — «Витара» мне нравилась. — Какого года?

— Не знаю, могу позвонить, если интересует.

— Сколько хочет, не в курсе?

— Сейчас спросим и узнаем. — Рикки полез за телефоном.

— «Витара» — это то, что нам нужно, — сообщил я корефану.

Слава напрягся, глядя мимо меня. Я опустил руку на кинжал и обернулся. В кафе заходили четверо рослых бородачей. Рожи у них были совершенно дикие, будто их обладатели только что спустились с гор. Они принадлежали к той же породе, что и ха-шишины, с которыми я сражался на лестнице. «Памирские таджики!» — мелькнуло в голове. «Духи!» — было написано на лице у Славы.

Рикки, узревший наши изменившиеся лица, оборвал разговор.

Фидаины сориентировались и целеустремленно направились к нам. Впрочем, обознаться было невозможно. Человек, сидящий с исмаилитскими реликвиями в руке, был здесь только один — я.

Я вскочил, отбрасывая стул. Слава тоже поднялся, сдвигая столик вместе с напуганным Рикки. Хашишины рванулись к нам, выхватывая ножи.

Слава схватил за спинку стул и запустил в голову ближайшего хашишина. Я зацепил свой и бросил нападающим под ноги. Мы проворно отскочили, оставив Рикки посреди поля боя. В руке у Славы голубоватым огнем блеснул кортик.

При поножовщине было поздно доставать пистолет. В полутьме забегаловки замелькали ножи. Я отдернулся назад и ухитрился полоснуть хашишина по кулаку. Второй фидаин тут же ткнул меня в печень, но не достал, я инстинктивно сжался и пнул его под коленку. Первый хашишин перебросил нож в левую руку и полоснул меня по груди. Я ринулся спиной вперед, сметая стулья и столики, очень быстро тыкая клинком перед собой. Одним из тычков я случайно достал первого нападающего по пальцам. Он отшатнулся, нож выпал под ноги. Я рубанул крест-накрест, отбиваясь от второго, задел его по рукаву. Кинжальный бой оказался чертовски быстрой и беспощадной штукой!

«Присоединяюсь к Гоше Маркову!» — родилась из мешанины панических обрывков совершенно ясная и, я это четко понял, последняя мысль.

Продержаться против двоих головорезов долго не получилось.

Что-то черное ударило в бок прыгнувшего ко мне хашишина. Фидаин повалился. Следом за ним упал порезанный товарищ.

Четыре выстрела почти с пулеметной скоростью оглушительно прогремели в тесноте кабака.

Я из последних сил отскочил подальше от хашишинов и прижался к стене. Пространство для маневра кончилось.

Поозиравшись, я увидел Славу, живого и на ногах, и Спонсора с дымящимся помповиком.

— В моем заведении никто не смеет нападать на посетителей! — провозгласил Дик.

Слава убрал кортик и выволок на свет божий «дезерт игл». Я последовал его примеру и достал ТТ.

— Погодите, не надо крови! — Спонсор двинул ся наперерез, размахивая пустым помповиком. — Сейчас выкинем этих уродов, и все.

Хашишины корчились на полу. Один из той пары, что накинулись на корефана, перевернулся и встал на четвереньки. «Зомби!» — ошарашено подумал я.

Слава подскочил к нему и пробил ботинком по печени. Зомби подбросило, он упал и скрючился от боли.

— Я стрелял резиновыми пулями, — сообщил Дик. — На хулиганов это отлично действует. Сейчас выставим их, и все будет нормально. Только не бейте этих козлов больше, о'кей?

Ему удалось нас успокоить. Спонсор был отличным хозяином. Выскочившие из подсобки рокабилли помогли вытолкать присмиревших таджиков из кафе. Мы со Славой через открытую дверь проследили, как питерские моджахеды забрались в синий «опель-омегу» и уехали в сторону набережной.

Мы вернулись к столу. Юная парочка клерков намерилась было упорхнуть, но Спонсор, окружив их отеческой заботой, уговорил посидеть еще. Наверное, угостил за счет заведения. Пока официанты возвращали в исходное потревоженную обстановку, мы составили столы и расселись всей компанией. Даже Эндрю оставил саксофон и присоединился к нам.

— Да, детка, я такой! — размахивал руками Рикки. Над пивными кружками качались коки его банды. — Как дам ему по яйцам! А чурка с ножом. Я — раз! А тут этот набегает. Я увернулся!..

Я машинально глотал свежее пиво, болтовня Рикки летела мимо ушей. Как хашишины могли найти нас в этом неприметном кафе? Сомневаюсь, что явились на зов, испускаемый обнаженным кинжалом. В волшебство я теперь не верил. Логичнее было предположить, что надпись «джихад» на клинке была именем кинжала, а не призывом к войне. Вполне естественно: военачальник дал бы своему кинжалу имя наподобие Разящий, а как назовет любимое оружие исламский духовный вождь? Сказку же о войне, которая начиналась после того, как клинок доставали из ножен, выдумали в период мифологизации ас-Сабаха. Значит, если не магические эманации, которые должен чувствовать настоящий потомок первых фидаинов, то источником сведений могли быть... Испанцы! Я аж подскочил.

Кто-то проводил нас от офиса «Аламоса» до кабака и известил хашишинов. Иначе и быть не могло! Я наклонился к Славе, Слава наклонился ко мне. — Похоже, рыцари нас предали.

— Может быть. А может быть, духи следили за офисом, увидели нас и срисовали на тебе твое легендарное рыжье. — Тоже вариант, — сказал я. — Не вернулись бы они с подкреплением...

— Да вы не бойтесь, — услышал нас Дик. — Я резиновыми пулями примерно раз в месяц буйных разгоняю. Еще никто не возвращался и не мстил.

— А ловко ты их положил, — хлопнул его по плечу Слава. — Бац-бац-бац, как ковбой какой-нибудь.

— Эти ублюдки получили по заслугам! — В голове Спонсора крутилось немало голливудских штампов. — Я стрелять на скорость специально учился. Хотел спросить, у тебя «дезерт игл» газовый или тоже резинострел?

— «Дезерт игл» у меня настоящий, — ответил Слава.

— Ты серьезно?

— Вполне.

— Можно глянуть?

— Гляди. — Корефан передал в руки Спонсора пушку.

Инфантильный рокабилли с громадным пистолетом выглядел смешно.

— Пятидесятый калибр! — с благоговением произнес он. — На твоем пистолете написано реплика, а на моем дезерт игл калибр ноль пять десят.

При виде «пустынного орла» рокабилли оживились.

— Держи, — Дик вернул пистолет. — Какие-то вы очень непростые ребята. У одного кинжалу девятьсот лет, у другого «дезерт игл».

В глазах сына владельца сети охотничьих магазинов наш авторитет поднялся до небес. Он даже не заинтересовался, почему таджики напали на нас. Должно быть, регулярно разбирался с хулиганами, а фидаины вид имели самый бандитский.

— Чего они вообще-то завелись? — спросил, ни к кому конкретно не обращаясь, Эндрю. «Начинается», — подумал я.

— Так они же чурки! — безапелляционно заявил Рикки. Всех музыкантов его ответ устроил. Рокабилли были истинно белыми людьми.

17

«Судзуки-витару» я купил за пять с половиной тысяч. За джип девяносто третьего года это было дороговато, но машина мне понравилась.

Легкость, с которой я выложил деньги, практически не торгуясь, произвела на Рикки глубочайшее впечатление.

Из кабака мы поехали прямо к владельцу «витары». Посмотрели, договорились о цене, загрузились в машину, съездили за деньгами и завершили турне у нотариуса. Чтобы не возиться с получением номеров, продажу оформили по доверенности. Таким образом, к вечеру мы с друганом были опять на колесах, а я чувствовал себя счастливым обладателем плейбойской машины. Блондинки с длинными ногами бросали в нашу сторону заинтересованные взгляды.

Впрочем, было не до блондинок, я ведь едва не встретился с Гошей Марковым, отчего сильно переживал, хотя и сохранял видимость спокойствия.

Я вернулся к Маринке, опустошенный событиями насыщенного дня.

— У нас новая машина. — Мы спустились во двор, чтобы осмотреть приобретение.

— А где старая?

— Обменял на новую.

— Как обменял? — удивилась Маринка.

— «Гольф» отдал, взял «витару», — я помахал в воздухе доверенностью. — Все просто, отдаешь одно, берешь другое.

— Разве так можно?! — Вот документ.

Маринка ничего не поняла, но, похоже, поверила. Обошла «судзуки-витару», осмотрела. Кокетливый джип ей не понравился.

— «Фольксваген» был лучше, — заявила она, когда мы поднялись домой.

— Это мещанские вкусы в тебе говорят, — ответствовал я.

— Надо исправляться. Пляжный джип — мечта всех плейбоев и классных телок. Будем ездить на нем в Зеленогорск, на залив купаться., На нудистском пляже все упадут, когда увидят.

— Что, правда? — впечатлилась Маринка.

— А то! — Лерка с ума сойдет...

— Только ее нам не хватало, — решительно пресек я поползновение Маринки поделиться радостью с подругой. — Давай без Леры обойдемся. Она все-таки не твоего круга человек, дорогая.

— Почему? — обиделась Маринка.

— Потому что она непроходимая дура, — бесстрастно пояснил я, — и очень активно тянет тебя вниз, к себе и ей подобным пустышкам.

— А может, и я такая же! — с вызовом заявила Маринка.

— Пока еще нет, дорогая, — кротко заметил я. — Пока еще нет.

Оставив Маринку кипеть праведным гневом на кухне, я прошел в комнату и устало опустился в кресло под водопадом искусственной зелени. Мне было не до дебатов с любимой. Я измотался. Меня сегодня дважды чуть не убили. Хотелось просто посидеть в тишине и ни о чем не думать.

Я вытянул руку и всмотрелся в перстень. Плоский изумруд манил в свои чарующие глубины. Я приблизил его к глазам и погрузился в недра волшебного зеркала. Там было хорошо. Там было радостно. Мир, который казался мне враждебным, на самом деле был полон приятного света и восторга.

Когда я вынырнул, то заметил, что прибавилось сил. Я больше не чувствовал себя пустым сосудом. Скакать от переизбытка энергии еще не хотелось, но настроение заметно улучшилось.

Вещи вождя давали их обладателю дополнительные возможности. Не исключено, что они продлевали жизнь. В прихожей я достал из куртки кинжал ас-Сабаха. Серебряные ножны заметно посветлели, должно быть, обтерлись на выступающих частях орнамента от постоянного ношения в кармане. С этим комплектом предметов мне лучше было не расставаться.

Я не удержался и вытащил кинжал. «Джихад» — извивалась гравировка на клинке. То было имя кинжала. Витая золотая нить огибала спиралью рукоятку. «Джамбия» — так, по словам Петровича, называлось это оружие на родине. У него были свои секреты, которые мне предстояло познать.

Отделкой золотой блистает мой кинжал;

Клинок надежный, без порока;

Булат его хранит таинственный закал, —

Наследье бранного Востока.

Услышав шорох за спиной, я обернулся.

— Это Лермонтов, — пояснил я Маринке.

— Это — Лермонтов? — презрительно переспросила она. — По-моему, это кривой нож.

— Что ты понимаешь в оружии, женщина! Эта джамбия — священная реликвия исмаилитов. У нее есть свое имя! За нее отдали жизни многие славные мужи. Сомневаюсь, что ты достойна даже смотреть на нее. Ступай на кухню и приготовь ужин, я проголодался!

Ошарашенная Маринка беспрекословно убралась на кухню. «Джихад» вернулся в ножны и перекочевал ко мне за пояс. Я прикрыл его одеждой, чтобы не вызывать глупых вопросов. Лучше, если кинжал все время будет при мне. Как говаривал Черный Абдулла: «Кинжал хорош для того, у кого он есть, и плохо, если его не окажется под рукой в нужное время».

Я не успел уйти из прихожей. В спину меня настиг вечерний звон. Проклятое средство привязи, активированное во время покупки «витары», дало о себе знать. Прежде чем звонильщик услышал пятый гудок, я обнаружился в эфире.

— Алло.

— Здравствуйте, Илья Игоревич, — голос де Мегиддельяра был грустен, но тверд.

— У меня есть к вам разговор.

— Слушаю. — Мне было все равно, что скажет испанец. Наверное, опять предложит заключить сделку.

— В нашей... э-э... фирме свершились нечестивые дела. Де Мегиддельяр надолго замолчал.

— Да-да, я слушаю. — Начало заставило навострить уши.

— Хорхе Эррара и три его подчиненных откололись от нас. Мне жаль, что так получилось с вами. Вы нанесли Эрраре оскорбление... э-э... я не смог его удержать. Между нами возник разлад... — признание давалось приору нелегко. — Эррара решил действовать самостоятельно. Я не могу заставить его подчиниться, потому что я не могу поставить об этом в известность Мадрид. Я не знаю, что делать, и поэтому решил обратиться к вам.

— И чем же я могу вам помочь? — с искренним интересом спросил я, рассчитывая дружеским тоном вывести испанца на чистую воду, если он затеял подвох.

— Я хотел бы вас предупредить. Эррара стал опасен. Он не просто опасен сам по себе. Он всту пил в переговоры с... э-э... сынами погибели, — на конец нашелся де Мегиддельяр.

Прослушивания телефонных переговоров старый рыцарь опасался вполне обоснованно. Взрыв офиса мог привлечь внимание Большого Брата. Сейчас с телефонами, особенно с сотовыми, спецслужбы не церемонятся.

— Под «сынами погибели» мы понимаем нашего общего врага? — спросил я, переходя в комнату, подальше от Маринкиных ушей.

— Да! Поэтому я не могу сообщить ордену о ТАКОМ предательстве. Это немыслимо. Я просто хочу предупредить вас, что теперь все возможно.

— Что именно «все»? — Я догадался, кто привел хашишинов в кафе «Хорс-мажор».

— Хорхе Эррара может знать больше, чем обычный человек. Он может получать совершенно необычные сведения. — Он что, экстрасенс?

— Это не так просто объяснить по телефону, — уклончиво ответил де Мегиддельяр. Я правильно понял его намек.

Смеркалось, когда я со Славой подъехал к «Аламосу». «Гольф», который мы оставили перед офисом, исчез, отогнали, наверное, это аварийное страшилище с глаз долой. На его месте стоял знакомый черный «мерседес» с номером 337. Офис пребывал в запустенье. Свет горел только в одном окне. Когда я позвонил, он погас. В петербургском филиале ордена Алькантара творилось что-то необычное. Нам открыл Хенаро Гарсия. Мельком осмотрел с головы до ног, улыбнулся, пропустил внутрь. В кабинете управляющего пахло изысканным парфюмом. Похоже, что приор проводил в офисе много времени. Окна были плотно закрыты жалюзи. Сеньор де Мегиддельяр встретил нас на пороге.

Старый лис сумел заинтриговать меня. Наш с корефаном поздний визит был достойной данью его дипломатии.

— Так что же произошло с сеньором Эррарой? — спросил я, когда мы сели за длинный конференц-стол. Де Мегиддельяр разместился напротив, оставив пустовать директорское кресло.

— Желаете выпить? — учтиво спросил он.

— Нет! — поспешно ответил я. Слава промолчал.

— Я же выпью с вашего позволения, — приор обратился к Гарсии по-испански, я уловил только слово «чивас». Хенаро распахнул канцелярский шкафчик, на поверку оказавшийся баром, плеснул из бутылки с этикеткой «Чивас ригал» в стакан, поставил стакан рядом с шефом. Сам остался стоять за его спиною.

Мы сидели безмолвно, словно чего-то выжидая. В офисе было тихо и пусто. Казалось, он осиротел.

Де Мегиддельяр пригубил, повертел стакан в пальцах. Было заметно, что ему трудно начать. — Итак, что случилось с Эррарой? — повторил я.

— Хорхе Эррара меня предал. Хуже того, он предал орден, осквернив святое имя брата Алькантара неразрешенным сношением с ассассинами. Его... э-э... самоуправство есть грубое нарушение Устава ордена. — Де Мегиддельяр сделал большой глоток, укоризненным взглядом смерил уровень жидкости в стакане, словно возлагал на виски всю тяжесть вины. — Хуже то, что, с точки зрения Эррары, я, встречаясь с вами, являюсь таким же пре дателем.

Я держал руки на столе. Взгляд приора переместился на перстень и браслет. Я все понял.

— Вы остались в меньшинстве и опасаетесь, что не вам, а вашему мятежному подчиненному может поверить руководство ордена в Мадриде? Де Мегиддельяр кивнул.

— Гарсия — это все, что у меня осталось, — хрипло выдавил он. — У Эррары трое человек. Нас очень мало!

Скорбь приора крошечного филиала, не справившегося с великой задачей, почти ощутимо повисла в воздухе.

— И что же такого необычного в Эрраре, что ему поверят, а вам нет? И что он знает такого, чего не могут знать обычные люди?

— Хорхе Эррара — наш медиум. — Де Мегид дельяр явно открыл нам страшную тайну, даже стоящий возле бара Хенаро засопел от значимости сказанного, только я ничего не понял.

— Медиум, ну и что?

— Он снимает информацию с Бафомета, — с решимостью человека, сказавшего «А» и вынужденного говорить «Б», пояснил де Мегиддельяр.

— Бафомет — это дьявол в образе головы бородатого старика на палке, которому поклонялись тамплиеры? Сеньор Эррара вступает в общение с дьяволом? — Моей специализацией на истфаке была отнюдь не медиевистика, поэтому о средневековых мистериях я знал немного. Что-то смутно помнил о процессе тамплиеров, в которых фигурировал Бафомет, но в суть обвинений не вдавался. Для меня они были столь же надуманны, как процессы вредителей тридцатых годов. Где-то на краю сознания фигурировала расшифровка слова Baphomet как перевернутого имени Temophab, которое представляло собой сокращенную латинскую фразу «Templi omnium hominum pacis abbas» — «Храма всех людей мира настоятель». В общем, дремучее мракобесие, замешанное на метафизике обезумевших в беспутных умствованиях философов. Да и черт с ними!

— Нет, Илья Игоревич, — вздохнул приор в густые усы, — Хорхе не вступает в общение с дьяволом. Бафомет — это не дьявол, это посредник в потустороннем мире, через которого медиум получает нужные сведения, хотя Бертран де Гот упирал на то, что вместо духа через медиума говорит дьявол. Но это ложь! Это была ложь для непосвященных! Рыцари Храма никогда не поклонялись дьяволу. Бафомет — это инструмент. Такой же инструмент, каким для вас является компьютер. Если вас сегодня осудят за сношения с дьяволом посредством компьютера, ваши необразованные потомки через семьсот лет будут утверждать это с полной уверенностью.

«Надо еще доказать, что дьявол не общается с нами посредством компьютера, — подумал я. — Хорошо, что у меня его нет».

Приор выплеснул в рот остатки виски и стукнул дном по столешнице. Хенаро Гарсия тут же извлек из бара «Чивас ригал», налил на два пальца и поставил бутылку рядом со стаканом.

— Бафомет — не изобретение тамплиеров, — де Мегиддельяр набрал в грудь побольше воздуха, готовясь к долгой речи. — Это не дьявол, это голова-оракул, предмет, известный у многих народов, от Скандинавии до Полинезии. Греки называли этот способ пророчества некромантией, гаданием с помощью мертвых. Тамплиеры позаимствовали его на Востоке, у евреев Святой земли Палестины. От тамплиеров Бафомет распространился в большинстве средневековых орденов, но в вину его вменили только рыцарям Храма. Прочие братья предпочли благоразумно молчать, когда тамплиеров сжигали за поклонение дьяволу в образе Бафомета. Тогда это нельзя было опровергнуть, чтобы самим не подпасть под обвинение в колдовстве. Общение с головой-оракулом для инквизиции являлось несомненным преступлением, а пользоваться предсказателем умели немногие. Медиумы — это посвященные высокого ранга, обладающие врожденными способностями. Они умеют то, что не умеет руководство ордена, и являются носителями ценных секретов. Именно по этой причине Эррара был вторым после меня человеком в «Аламосе». Только он знал, как правильно изготовить Бафомет, как связаться с душой убитого и как сделать путь сотрудничества гладким.

— Убитого? — переспросил я. — Эррара кого-то убил и отрезал голову?

Слава заворочался и сунул руку за пазуху. Хенаро Гарсия насторожился. Друган достал золотой портсигар, вытащил сигарету, закурил.

— После того как мы приехали в Россию, — де Мегиддельяр глотнул виски, наверное, чтобы сгладить горечь исповеди. — Везти человеческую голову через таможню очень опасно. К тому же у нас не было лишнего оракула. Для Бафомета необходим весьма неординарный человек, умный, умеющий четко формулировать мысль и ясно ее излагать. Иначе медиуму будет сложно понять, что он хочет сообщить из загробного мира. Чем яснее мыслит человек, тем достовернее полученная от него информация. Поэтому для создания Бафомета требовалось умертвить образованного человека. В прежние времена образованных было мало. Древние евреи, создававшие Закон, именно поэтому заповедовали убивать колдунов. Они были ученые люди и не хотели сами стать жертвами некромантов.

— Как же, помню: «Ворожеи не оставляй в живых». То ли книга «Исход», то ли «Второзаконие».

— От евреев к нам и пришло название головы-оракула. Слово «Бафомет» — это прочтенное по-французски слово из пяти еврейских букв Бет-Пей-Вав-Мэм-Тав. Оно является сокращением фразы: «Бесар пухлац — вадаут, мехавега таэв», что в переводе на русский дословно означает: «Плоть чучела — достоверность, выражает ее жаждущему». Тому, кто достоверности хочет достигнуть. В этой фразе суть процесса прорицания. Можно сказать, что это инструкция по обращению с головой-оракулом, чья плоть является носителем истины. Все великие люди жаждали познать истину. У Одина была голова мудреца Мимира. У индейцев были головы из горного хрусталя, полинезийцы и маори используют деревянные головы, но это высшая магия, для которой нужны особые способности. В Европе медиумы такой силы почему-то не рождаются. Мы работаем с тем, с чем можем. Использовать голову человека, образованного, умного, умерщвленного на пике ясности сознания, значительно проще. Она дает надежный результат, а мы в современном мире не можем оступаться. Ошибки теперь дорого стоят. Что наглядно показывает случай с вами, Илья Игоревич.

— Эррара ошибся?

— И ошибся, и его ввели в заблуждение, тут целый комплекс проблем. Немаловажным фактором явилось то, что полученное от Бафомета пророчество оказывает влияние на ход событий, которое приводит к предреченному результату.

— Что было в пророчестве?

— Бафомет сообщил, что сотрудничество с вами, Илья Игоревич, будет нелегким и с возвращением предметов могут возникнуть проблемы. Дословно по-русски это звучало так: «Он будет жесток и упрям. Три предмета дадут ему власть и силу. С ними он не захочет расстаться». Так сказал мне Эррара. Я очень жалею, что отправил его к вам. Но нас так мало! Мне больше некого было отправить вместо себя, а я слишком болен и стар! — Де Мегиддельяр хватанул залпом сразу все виски из стакана и снова стукнул дном по столу. — Участие в таких делах нельзя доверять медиуму! — выплеснув отчаяние, он продолжил более спокойным тоном: — Хорхе был очень озабочен предсказанием оракула, накануне он сильно волновался. Мне кажется, что в лесу он запаниковал. Как медиум, он чересчур вспыльчив и... э-э... нервен. Он ошибся тогда со стрельбой, едва ему показалось, что вы не собираетесь отдавать предметы. Мне очень жаль, поверьте, очень жаль!

— М-да, не сложились у нас отношения с Эррарой. — Старик сумел вызвать сочувствие. — Что вы предлагаете?

— Я предлагаю съездить к нему. Всем вместе. Мы должны остановить негодяя, хотя бы отобрать у него Бафомет. Силу применять не придется, опасности для вас нет никакой, но одному мне не справиться. Их четверо, нас с Хенаро только двое. К тому же я после пожара слишком слаб и немощен. Вот если бы нас было четверо...

— Это нужно вам, — жестко сказал я. — Зачем это нужно мне?

— Хорхе Эррара хочет отнять у вас предметы влияния. Я же хочу у вас их купить. Отняв у медиума Бафомет, мы обезвредим Эррару. Без оракула он мало на что способен. Это в ваших интересах, Илья Игоревич, поверьте!

— Что мы получим, если поедем с вами? — Когда мной пытаются манипулировать, жалость угасает и верх одерживает бесстрастная прагматичность. — Сколько вы готовы нам заплатить?

— Сто евро каждому, всего двести, — мгновенно перестроился приор. Он был опытным торговцем и недаром возглавлял фирму.

— Что такое сто евро для человека, получившего весь золотой запас исмаилитов? — вздохнул я.

— Триста каждому?

— Пятьсот, иначе нам не имеет смысла лезть под пули вашего помощника. — Я вспомнил Лося и решил торговаться. — Да. Пусть будет пятьсот, всего тысяча. — Ты как? — посмотрел я на корефана.

— Нормально, по-моему, — пожал плечами Слава.

— Согласны, — резюмировал я. — Когда отправляемся.

— Чем скорее, тем лучше, — оживился де Ме-гиддельяр. — Мы можем застать Эррару врасплох, если он не успеет обратиться за прорицанием наших действий к оракулу. Лучше отправиться сейчас, если вы готовы.

— Мы готовы, — сказал я.

— Всегда готовы, — пробасил Слава.

Приор встал. Грузно ступая, пошел к выходу, приволакивая ногу. Благородный идальго был немощен и стар, но исполнен решимости и неукротимой отваги.

Мы двинулись следом. Процессию замыкал Гарсия. Хенаро выключил свет, обогнал приора, заботливо распахнул перед ним дверь, выпустил нас на улицу и запер офис. Снова обогнал, открыл заднюю дверцу «мерседеса», усадил босса и занял шоферское место.

Испанцы обзавелись двухэтажным домиком в Озерках. В отличие от официальной штаб-квартиры, это было нелегальное логово Алькантары. Рыцари поступили мудрее хашишинов — сняли коттедж в черте города, недалеко от станции метро. При необходимости можно было быстро добраться пешком.

Мы съехали с проспекта и припарковались возле забора. Ограда была кирпичной, высотой метра три. Рядом с глухими воротами располагалась изящная калиточка из витой кованой решетки. Де Мегиддельяр достал из брючного кармана связку ключей, выбрал самый длинный, с бородкой, вероятно, тоже кованый, и дважды провернул в замке. Распахнул калитку и по-хозяйски уверенно зашагал к дому. В призрачных сумерках белой ночи, на фоне светлого неба коттедж над озером казался мрачной крепостью. Свет горел в единственном окошке на втором этаже. Приор поднялся на крыльцо, отпер входную дверь и зажег люстру в холле. Мы оказались в просторном помещении, уставленном безликой икейской[18] мебелью. Орден Алькантара и в самом деле был небогат. Де Мегиддельяр направился к лестнице.

Глядя, как он взбирается на второй этаж, цепляясь за перила и осторожно переставляя раненую ногу, я подумал, что выжигание змеиного гнезда хашишинов в Юкки было недостаточной платой за мучения старика. Исмаилиты остались должны — ограбление золотого фургона я считал компенсацией за похищение Ирки, — а за взрыв офиса хашишины должны заплатить отдельно.

Де Мегиддельяр повернул ручку и вошел в комнату. Человек, сидевший за компьютером, обернулся. Он был ненамного крупнее Эррары и, судя по огромным фиолетовым подушкам под глазами, являлся тем самым клерком, которому Слава зарядил лбом в переносицу. Тяжело было узнать в лицо этого бедолагу, но можно было идентифицировать по травмам.

Приор спросил что-то по-испански. Клерк резво оторвал зад от кресла и залепетал в ответ, нерешительно придерживаясь рукой за край стола. Де Мегиддельяр заговорил брюзгливо и устало. Должно быть «Чивас ригал» дал о себе знать. Клерк отвечал, испуганно косясь на нас из заплывших щелочек. Скромно обставленная комнатка испанских рыцарей блистала чистотой. Пахло разогретым компьютером.

— Хорхе Эррара уехал, — окончив допрос, пояснил нам де Мегиддельяр, — неизвестно, куда. Может быть, сторожить вас, Илья Игоревич. Не появляйтесь сегодня у себя дома. Эррара на все готов, чтобы завладеть сокровищем, которое вы так легкомысленно носите на себе. Оно ему жизненно необходимо. Эррара надеется получить свой приорат.

— Его могут так повысить из-за исмаилитских реликвий? — Похоже, что вещи ас-Сабаха стоили куда дороже, чем я мог вообразить.

— Карлик, который сумел далеко плюнуть, все равно не станет великаном, — печально сказал де Мегиддельяр, повернулся и вышел из комнаты.

Мы переглянулись со Славой. Корефан подмигнул.

Я посмотрел на свою правую руку. Что было в этих украшениях такого, из-за чего члены ордена предавали начальство и братьев и вступали в тайные союзы с врагом?

Де Мегиддельяр спустился в холл и завернул к двери под лестницей. Достал связку ключей, отпер два замка. Хенаро Гарсия вежливо подтолкнул клерка в спину, чтобы следовал за приором.

Мы сошли в подвал. Де Мегиддельяр включил свет.

— Вот здесь, — сказал он. — Здесь находится медитационная комната медиума. Здесь хранится Бафомет. Приготовьтесь, господа, сейчас вы его увидите.

Подвал в новорусском коттедже я почему-то представлял себе с цементным полом. Заливается же в качестве фундамента бетонная подушка. Однако испанские рыцари и тут ухитрились соблюсти обет добровольной бедности — пол был земляной, половину подвала занимал дощатый помост. Поверх досок бросили толстый синтетический коврик. Напротив помоста в землю был врыт шест высотою в рост человека. На шест была насажена мумифицированная голова пожилого мужчины, изрядно закопченная, но впоследствии тщательно очищенная. Веки и губы были зашиты нитками. Бережно расчесанная седая бородка клинышком придавала голове сходство с рассеянным академиком из довоенного фильма, не хватало только пенсне и черной профессорской шапочки. От головы попахивало тухлятиной.

Слава и я потоптались у легендарного Бафомета. Я не мог поверить, что инквизиторское пугало, которым трибуналы Святейшего Обвинения стращали обывателей в четырнадцатом веке, существует в наши дни и вдобавок активно используется!

— Значит, это были не сказки, — пробормотал я. — Бафомет действительно существует.

Я вдруг понял, что существует не только Бафомет, но и тамплиеры. К тому же их немало, судя по рассказам Гоши Маркова и де Мегиддельяра. Жизнь повернулась ко мне удивительной и пугающей стороной. Древние тайные общества не были мифом. Существовал Бафомет и существовали тамплиеры. И они не были самозванцами — самозванцы не хранят в подвале мумифицированные головы для решения задач прикладного характера. Рыцари Алькантары не были тамплиерами, но являлись продолжателями средневековых традиций. Чтобы в этом убедиться, я должен был увидеть доказательство своими глазами.

— Это наш оракул, — сказал приор. — Хорхе Эр-рара изготовил его в Москве, когда мы еще не выбрали город, в котором остановимся.

— Кого для этого потребовалось убить? — угрюмо поинтересовался я. — Кого из светил российской науки вы угробили?

— Это голова академика Фламенко, — сообщил де Мегиддельяр.

— Академика Фламенко?!

— Да.

Я расхохотался.

— Ты чего, Ильюха? — забеспокоился Слава.

— Довольно неподходящий объект для Бафомета! — хихикнул я, отворачиваясь от головы. Смех был нервный, и я судорожно сжал браслет. — Академик Фламенко — это же знаменитый ученый-разоблачитель, срывавший покровы, скрывающие постыдные тайны мировой истории. Не удивительно, что Эррара получал от него путаные телепатемы с налетом мудрости, в которых затем не мог разобраться. У вас ведь были проблемы с показаниями оракула? — обратился я к приору.

— Э-э... некоторые затруднения возникали, — согласился де Мегиддельяр. — Я относил это к способностям Хорхе.

— Со способностями у Хорхе было все в порядке. Просто Эррара ошибся, погнавшись за научным званием. — Я не стал знакомить де Мегиддельяра с существованием в России массы левых академий с громкими названиями, тема была слишком велика для разговора в подвале. — В общем, российская наука урона не понесла, и слава Богу! Жаль только, что Эррара не добрался до учеников академика.

Посмеиваясь, я выбрался из подвала. Хенаро Гарсия забрал мумифицированный трофей и погнал несчастного клерка, как овчарка гонит отбившуюся от стада овцу. Мы вышли на свежий воздух. Де Мегиддельяр запер дом.

— Я могу попросить вас похоронить голову? — спросил он.

— Сначала я хотел бы получить наши деньги, — мягко ответил я.

— Пожалуйста. — Де Мегиддельяр вытащил бумажник и отсчитал деньги. У бедного рыцаря что-то еще оставалось.

— Я возьму башку, — сказал Слава.

Мы вышли за ворота. Я забрался на водительское кресло и наблюдал, как Хенаро Гарсия заталкивает в «мерседес» клерка. Де Мегиддельяр величественно стоял рядом. Это был уставший идальго. Печальный великан.

* * *

— Кидай ее назад, между сиденьями, — брезгливо сказал я.

Слава забросил на пол голову академика Фламенко, я включил зажигание.

Мы помчались на похороны. Сердце, голоса которого рекомендовали слушаться Петрович и Слава, подсказывало захоронить жертву в кладбищенской земле. В Парголово я свернул и через десять минут остановился возле Северного погоста.

— У тебя лопата есть? — спросил корефан.

— Нету.

— Руками придется рыть.

— У нас есть ножи, — сказал я.

— Тогда пошли. — «Афганец» подцепил за бороду голову академика, и мы выбрались из машины.

Постояли, осмотрелись. До ворот кладбища было еще далеко, людей не наблюдалось.

— Ну что, пошли? — спросил «афганец». Ему, как и мне, страшновато было нести голову по открытой местности.

— А фигли делать? — сказал я. — Пошли, раз приехали.

Между деревьями, где валялись старые памятники и пользованные оградки, мы и решили похоронить голову-оракул. Северное кладбище растет, подпитываемое мертвецами города Питера, и скоро доберется сюда. Слава опустился на корточки, достал пику и принялся бешено рвать ею землю с корнями дикорастущих трав. Когда он разрыхлил приличный участок, я начал отгребать руками землю. Довольно быстро мы выкопали глубокую круглую яму. Под слоем дерна земля оказалась мягкой, лесной. Слава бережно уложил голову академика Фламенко на дно могилы, и мы быстро засыпали ее ногами. Притоптали и замаскировали дерном.

— Давай навалим сверху плиту, — предложил корефан.

— Давай.

Тяжелую половину треснувшего памятника, выкинутого с кладбища за ненадобностью, мы бросили поверх земляного холмика. Плита почти целиком закрыла выброшенную землю. После первого хорошего дождя будет не разглядеть, что здесь копали.

— Ну и хорош! — ободрил Слава, пиная ногой камень. Он не сдвинулся с места.

Постояли немного молча. Надо было что-то сказать. Что говорят в таких случаях?

— Покойся с миром, никчемная жертва рыцарей, — пробормотал я. — Легкого тебе лежанья.

— Пусть будет земля пухом, — добавил Слава.

— Кстати, вот твоя доля, — я протянул корефану пятьсот евро.

— Ага. — «Афганец» сунул деньги в задний карман джинсов и посмотрел на меня. — Ну, чего, Ильюха, теперь надо бы того... Помянуть.

— Не вопрос, — сказал я, двигаясь к машине, — только не за рулем. Доедем до дома, осядем в нормальном кабаке.

Ночевать я сегодня собирался у Маринки. Рулить надо было через весь город. Когда проезжали через центр, я глянул на часы.

— Время еще есть, завернем в «Хорс-мажор»? Рокабилли сейчас как раз должны быть в ударе.

— Дались тебе эти рокеры, Ильюха, — покачал головой Слава. — Че ты на них запал?

— Почему бы и нет? Забавные люди, живая оригинальная музыка. К тому же нас с ними свело само Небо. Помнишь божество «Раут—шестьдесят шесть»? Нельзя пренебрегать вмешательством высших сил!

— Ты же вроде только прикалывался с ихнего божества.

— Так иногда бывает: поначалу прикалываешься, а потом — раз и поверил.

— Серьезно что ли?

— Слышал о теории эгрегора?

— Чего? Ну так, слышал краем уха. Че за мандула?

— Эгрегор — это такое маленькое божество, которое появляется, когда в него уверуют. Чем больше в него верят, тем сильнее божество становится. Если ты читал внимательно Библию, а в тюрьме ты ее наверняка читал от скуки, то помнишь, что Иегова поначалу был мелким злобным божком. Только потом, благодаря стараниям патриархов, он стал могучим и не таким мстительным.

— Сильные люди — добрые люди.

— Правильно. Раут—шестьдесят шесть как раз такой эгрегор, вступивший в стадию угасания. Раньше он был большим и добрым, когда о нем грезили миллионы, теперь он переживает осень патриарха, но тем не менее вполне силен. Если подключиться к эгрегору, можно рассчитывать на его защиту.

Слава красноречиво вздохнул, воздержался от комментариев и стал смотреть в окно. Я вывернул с набережной на задворки Невского проспекта и покатил к «Хорс-мажору», предвкушая нескучный вечер.

Сердце замерло. Пол-улицы перегораживала здоровенная красная корма пожарного «ЗИЛа». По тротуару текла вода. Я объехал «ЗИЛ», сбавив скорость до предела. Объезжать пришлось также милицейскую «Газель» с надписью «Криминалистическая лаборатория» и открытый люк, из которого вылезал брезентовый пожарный рукав. Кабак был раскурочен. Вывеска с конем в пальто криво висела на одном болте. Стекла были выбиты, из окон вился слабый дымок.

Миновав казенные машины, я придавил педаль газа и свалил подальше от взорванного кафе. Пересек Невский и вырулил на Вознесенский проспект.

— Вот то же самое я увидел, когда приехал продавать исмаилитские древности в «Аламос», — нарушил я тягостное молчание. — «Черные» опять взорвали бомбу.

— Надо бы узнать, как твои рокеры поживают. Погоди, сейчас не звони, — остановил Слава, заметив, что я дернулся за телефоном. — Сейчас их мусора допрашивают, позвонишь — спалишься. — Логично, — согласился я. Действительно, встрять в разгар общения Рикки с опером («Кто звонит? Мой приятель. Он сегодня с какими-то «черными» схлестнулся. Пожалуйста, вот его телефон».) или послать вызов на мобильник, снятый ментом с трупа («Сейчас номерок пробьем по базе данных. Ого, какие люди в Голливуде! Завтра вызываем на допрос и — в камеру».), было бы верхом неосмотрительности.

В гробовом молчании я довез корефана до дома. После «Хорc-мажора» поминать академика Фламенко расхотелось. Слава, впрочем, уговорил тормознуть у ларька, купил нам по бутылке пива.

— Давай... за хороняку. — Подождав, когда я остановлюсь напротив Ксениной парадной, друган сковырнул зубами пробку и выжидательно посмот рел на меня.

Я ловко поддел пробку кинжалом ас-Сабаха. Хлопнув, она ударилась о ветровое стекло и скатилась мне на колени.

— За академика. — Я пригубил теплое жгучее пиво. Злые острые пузырьки кусали язык. — Надо же, мумией на старости лет заделался. Слава, ты знаешь, что у мумии мозги достают крючком через ноздри, предварительно как следует взболтав? За совывают в нос особый крючок, протыкают до самого вместилища ума и так... тр-р-р-р-р! Как в миксере. Я видел египетские бронзовые крючки, довольно тонкая работа. Сейчас таких не делают.

«Афганец», который собственноручно жарил на костре шведского снайпера, понимающе хмыкнул.

— Ловко орудуя крючком, мумификаторы приводят мысли в совершенный беспорядок. А потом и вовсе выдирают их из головы и выкидывают прочь. Бедный Фламенко! Впрочем, у него никогда не было мозгов.

— За что ты его так не любишь, Ильюха? — спросил корефан.

— За то, что человек сделал себе имя на утверждении, будто историческая наука — большая и планомерная ошибка. Античные источники подделаны, историки работают с непроверенными данными, а вся древняя хронология нуждается в кардинальном пересмотре. В конце концов, воинство Христа, существование которого академик также подвергал сомнению и переносил в средневековую Европу, отрезало ему голову и насадило на шест, вкопанный в землю. После чего с академиком стали вести общение совершенно иного плана, астрального, и совершенно иным способом, телепатическим. Он такого и вообразить-то не мог. Фламенко был последовательным материалистом. В результате то, что он отвергал при жизни, после смерти явилось во всей полноте ощущений. Представляю, каково было с ним общаться Эрраре: входишь в транс, и тебя грузят туманными телепатемами, вроде бы солидными и убедительными, но на поверку никуда не годными предсказаниями. Хуже, что неверные пророчества головы-оракула сказались на нас. Вот за это я и не люблю академика Фламенко.

— Теперь понятно, — кивнул Слава. Посидели в тишине.

— Бурный день нынче выдался, — обронил я.

— И длинный, как за три, — добавил «афганец». — Ладно, не прощаемся.

Слава сунул мне лапу, выбрался наружу и зашагал к подъезду. На ходу запрокинул дно к небу, и одной бутылкой пива на Земле стало меньше.

Когда друг скрылся в доме, я приоткрыл дверцу, аккуратно поставил почти полную бутылку на асфальт и уехал. На душе было так тоскливо, что организм решительно не принимал алкоголь.

* * *

— Мама с папой возвращаются! — обрадовала Маринка наутро.

— Сегодня? — Да, ближе к вечеру.

— Радость-то какая! — пробормотал я.

Дорогие мои родственнички вознамерились вернуться с дачи. Это означало, что у Маринки прятаться больше нельзя. Бывшему тестю с тещей я предпочитал компанию хашишинов с кабальеро Эррарой в придачу. С ними я хотя бы знал, как справляться.

Я полежал, закинув руки за голову. С хашишинов мысли сразу перетекли на взорванный «Хорс-мажор». Вспомнился сожженный офис «Аламоса». Безуспешные попытки отыскать «хвост». Девиз параноиков: «Если вы не заметили слежку, значит, наблюдатели хорошо прячутся» — я разделял целиком и полностью. Инцидент с рокабилли добавил масла в огонь, в душе разгорелась паника. Бежать! Собрать вещи и смыться из города. Деньги есть, домой не заезжать. Свалить в глушь и отсидеться до весны. Никому ничего не рассказывать. Потом объявлюсь, когда все само собой уладится!

Отбросив одеяло, я рывком сел на кровати, стиснул браслет и замер.

Нет, бежать глупо. Это совершенно не выход. Я зря паникую. Какая контрразведка, какой уголовный розыск? Что я мечусь? Надо дело делать и двигаться вперед, а не забиваться в глубокую нору. Причин пугаться до потери рассудка в действительности нет. Допустим, взорвали кабак. А жертвы? Они вообще есть? Для страха нужны основания. Какие у меня имеются причины, чтобы бросить все и мчаться сломя голову на край света? Пока что никаких. Вначале надо узнать, что там действительно произошло.

Я разжал пальцы. На левой руке отпечатался рельеф браслета Хасана ас-Сабаха. Я зачем-то лизнул ладонь, решительно встал и выкопал из кучи одежды сотовый телефон. Отыскал визитную карточку Рикки. Набрал номер.

— Слушаю.

— Рикки? Это Илья. Ты там живой?

— Да, детка, я такой! Меня так просто не убьешь.

— Проезжал вчера мимо... Что у вас там случилось?

— Что случилось? Взорвали нас. Я замялся, подбирая уместные слова. — ... Пострадавшие есть?

— Бармена контузило слегонца. Нам бомбу под дверь положили, рвануло снаружи, вся сила в воздух ушла. Дверь только выбило и вывеску сковырнуло.

— Слава Богу! — У меня камень с души свалился. — Я вчера соваться не стал, там пожарные работали. Решил не лезть им под руку.

— Что не позвонил? — с подозрением спросил Рикки.

— Забыл.

— Тут с тобой Дик хотел поговорить.

— Где он?

— Здесь, на развалинах «Хорс-мажора». Мы тут собрались, разгребаем.

— Я заеду.

— Когда?

— Через час, — закончил я разговор.

Пятнадцать минут ушло на сборы. Я внимательно осмотрел квартиру, подчищая следы своего здесь пребывания. Почему-то не хотелось, чтобы Валерия Львовна узнала обо мне. Собирать, впрочем, оказалось нечего. Все пожитки уместились на мне.

— До свидания, дорогая, — я поцеловал Маринку на прощание. — Маме привет от меня передавать не надо. Созвонимся. Я вернусь с победой!

— Буду очень скучать.

— Я тоже, дорогая, я тоже.

К «Хорс-мажору» я подъехал через час, как обещал. Едва не промчался мимо, потому что вывеску сняли. Только по суете мужиков в комбинезонах определил место вчерашнего теракта. Двое работяг устанавливали новую дверь, третий копался в кузове грузовой «Газели», гремя чем-то жестяным.

— Разрешите? — Я протиснулся мимо рабочих и оказался в кафе.

Поначалу показалось, что там никого нет, но, присмотревшись, я приметил Спонсора и Эдди, приютившихся за столиком в дальнем темном углу. Между ними стояла бутылка текилы.

— Привет! — Я придвинул стул, присел.

— Упреждая твой вопрос, сразу скажу, что бывали деньки и получше, — сказал Дик.

— Эти «черные», они тебя знают? — без обиняков перешел к делу Эдди. Нюх у него был как у заправского Росомахи. Я помедлил. Наступал момент истины.

— Знают.

— И кто это такие бурые? — недобро покосился на меня Эдди.

— Исмаилиты.

— Ваххабиты, что ли?

— Нет, другая секта, но тоже исламские экстремисты. Еще их называют ассассинами.

— Ассассины — это убийцы?

— Раньше это было их визитной карточкой.

— Что ты с ними не поделил?

— Вот это, — я вытянул на столе правую руку так, чтобы рокабилли могли рассмотреть перстень и браслет.

— Это их древние реликвии. Так уж получилось, что нашел их я и не хочу с ними расстаться.

— Дорого стоят? — Эдди был силен мужицкой хитростью.

— Очень дорого.

— Так продай им, пусть отвяжутся.

— Я бы продал, но они хотят получить даром.

— Да-аром? Чурки деланные!

— Вот такие вот они, храбрые таджикские парни: где не удается взять силой, берут страхом. Мозгов у них нет. Есть только мускулы и свирепая наглость. Со мной у них теперь один разговор — на ножи. А теперь и ты, Дик, стал им врагом. Ты их резиновой пулей, они тебя бомбой.

— Как же ты живешь? — спросил Эдди.

— Прячусь, — признался я. — Нелегко живется в бегах.

— Суки! — Дик сжал кулаки.

— Ты знаешь, где они живут?

— Хочешь в милицию сдать?

— Я бы к ним сам съездил, добавил приятных ощущений резиновыми пулями. — Заметно было, что Спонсор накушался, и теперь его несет. — Никто не смеет покушаться на мой кабак!

— Так ты знаешь где? — наклонился ко мне Эдди.

— Не знаю, но могу уточнить.

«Если скажу де Мегиддельяру, что имеются мстители за родной кабак, он не откажет», — подумалось мне.

— Ты уточни, уточни, — зловещим тоном посоветовал Эдди. — Пригодится.

— Постараюсь в течение дня, — заверил я и покинул кабак, записав в память мобильника телефоны вождей рокабилли.

До офиса фирмы «Аламос» от «Хорс-мажора» я добрался за пять минут.

— Возможно, я сумею вам помочь. — Де Мегид-дельяр восседал в директорском кресле, исполненный величия. Казалось, вчерашняя вылазка при дала ему сил. — Предатель кое-что рассказал нам. Есть рядом с городом место, куда они ездили на встречу. По нашей информации, там был один дом, в котором ассассины жили раньше... Возможно, теперь снова живут. Они прячутся за городом. Их осталось совсем немного.

— Вы говорили с Эррарой? — спросил я, после того как записал адрес и пути подъезда.

— Нет. Он типичный позорный пример рыцаря, спознавшегося с ассассинами, с ним не о чем говорить. Мне достаточно знать, что он лишился Бафомета. Что вы с ним сделали?

— Погребли в кладбищенской земле.

— Хорошо, — де Мегиддельяр одобрительно кивнул. — Я не сомневался, что вы истинный христианин. И еще, Илья Игоревич. Из Мадрида пришли деньги. Сто тысяч евро. Я хочу с честью вернуться на родину и достойно провести старость. — Предметы не продаются, — сказал я.

— Сколько вы хотите?

— Я очень много перенес испытаний.

— Триста тысяч?

— Четыреста, — сказал я, чтобы завершить разговор.

— Четыреста... — де Мегиддельяр замолчал.

— Всего хорошего, — попрощался я и отправился к рокабилли.

К моему приезду дверь установили полностью. Вокруг коробки засыхал герметик. Рабочие сидели в кафе и обедали.

— Так быстро? — удивленно вскинул брови Спонсор.

— Конечно, — сказал я. — Мы делаем дело, и делаем быстро. Вот адрес.

— Молоток! — одобрил Эдди.

— Они у меня сегодня отведают свинца, — прошипел Дик, изучая листочек.

— Ты с нами? — сурово спросил Эдди.

— Я...

Я замолчал. Я не мог бросить пару самонадеянных музыкантов, пусть даже таких решительных и кажущихся самим себе матерыми мужиками. Фидаины их передавят втихую. Возьмут в нож, и рокабилли и пикнуть не успеют. Если с ними буду я и Слава, дело может обернуться по-другому.

Вдобавок я хотел убедиться своими глазами, что пристанище исмаилитов уничтожено. Де Мегиддельяр говорил, что их осталось немного.

— Что тут можно сказать? Si vis pacem, para bellum[19], — улыбнулся я. — Конечно, я с вами! Оставалось поговорить с корефаном.

* * *

В машине воняло тухлой головой. Я с утра заметил мерзкую отдушку, но решил, что она выветрится по дороге, если буду ехать с опущенным стеклом. Запах не выветрился, и я уже начал всерьез задумываться о том, как буду продавать «витару», если следы пребывания академика Фламенко не получится вывести в течение нескольких дней.

Мы со Славой ехали к рокабилли. С друганом все получилось как нельзя лучше. Я всегда мог на него положиться, хотя и было видно, что он заметно подустал от наших приключений.

— Че, духов мочить? — только и спросил он, когда я вкратце прояснил суть вопроса.

— Именно, — сказал я.

— Да, Ильюха, где ты, там война, — без энтузиазма вздохнул Слава, и мы двинулись навстречу подвигу.

— Завернем, тут недалеко, — предложил я, когда мы проезжали мимо дома Леши Есикова.

— Не вопрос, — пожал плечами Слава. — А успеем?

— Мы ненадолго.

К Леше я совался наугад, почти не рассчитывая застать его дома. Совершенно стихийно у меня возникло довольно любопытное предположение, которое не мешало бы проверить.

Мы успели. Леша по каким-то своим делам аккурат выходил со двора. Вряд ли Есиков ждал меня в гости. Во всяком случае, он не боялся, что я к нему снова заявлюсь, и тут жестоко просчитался. Нам посчастливилось прихватить его на выходе из парадного, промедли мы со Славой хотя бы минуту, и дожидаться нам у дверей до второго пришествия. Пришествия Есикова, разумеется, а не Христова.

— Он? — спросил Слава, безошибочно срисовавший сексота.

— Ага, — сказал я.

Заслышав клацанье открывающейся дверцы, Леша лениво оглянулся, больше из любопытства, на мое внимание к своей персоне он явно не рассчитывал, но мгновенно принял единственно правильное в такой ситуации решение — пустился наутек.

Я завел мотор и рванул, обогнав бегущего вслед за Лешей Славу, а через пару секунд и самого Есикова, который шарахнулся от машины, посчитав, что я, вероятно, собираюсь сбить его. Да Бог с тобой, зачем краску царапать! Проехав еще десять метров, я круто завернул, перекрыв дорогу, и приоткрыл дверку, оскалившись навстречу стукачу.

— Стоять! — крикнул я. — Предателя Иуду бьют повсюду!

— Не надо, Илья! — взмолился Есиков. — Ты меня опять в лес повезешь?

— А как же! Да не бзди, тебе скоро понравится, когда привыкнешь голышом до дома добираться.

— Не надо, — проблеял стукач. Тьфу! Баран.

— Позвонить от тебя хочу. Пустишь?

— Позвонить? Конечно, пущу! — обрадовался Есиков.

— И все? — И все.

Мы поднялись в квартиру. Леша указал на телефон.

Я хотел поинтересоваться, как он вернулся нагишом, но передумал и решил не проявлять сочувствия к предателю.

— Буэнос диас, сеньор, — вежливо поздоровался я. — Как ваша голова? Не болит после вчерашнего? — Que...[20] Кто говорит?

— Илья Потехин вас беспокоит. Хотел выразить вам свое восхищение. Знаете, не подозревал даже, что Бафомет не вымысел, а реально существующая вещь. Это удивительно!

— Бафомет у вас? — осторожно осведомился Эррара.

— Был у меня. Я его уничтожил, — сообщил я, посуровев. — Я начал откусывать от вас кусочки, медиум. Я ненавижу предателей. Вынужден уведомить вас, что вы будете перемолоты по частям. Я положил трубку.

— Это все? — набрался храбрости Леша.

— Это все, — только и ответил я. — Прощай. Мы со Славой спустились по лестнице и вышли во двор.

— Ну и зачем ты это сделал? — спросил корефан.

— Хочу наказать их обоих, подставив одного и поиздевавшись над другим. Я же сказал, что предателя Иуду бьют повсюду. Это ли не торжество стратегической мысли!

— Знаешь, Ильюха, ты стал арабистее, — заметил корефан.

— Как?

— Коварнее. И ведешь себя, как зверь, иногда.

— Это хорошо или плохо?

— Мне это не нравится, — решительно заявил Слава. — Эти штуки на тебя так влияют. Он указал на мою правую руку.

— Но, но, попрошу не трогать, — отодвинулся я и примирительно рассмеялся. — В конце концов, ты прав. Ведь их же недаром называют предметами влияния!

Мы сели в машину. Запах не выветрился. Я зашипел и опустил стекло.

— Чувствуешь что-нибудь?

— Не-а, — повертел головой Слава. — А чего?

— Мертвечиной смердит ужасно после головы.

— Не, не чувствую, — Слава втянул носом воздух. — Ничего нет. Тебе глючится, Ильюха.

— По-моему, смердит.

— Нет, ты не прав.

— Просто я лучше чувствую, у меня обоняние тоньше.

— Ну, пусть будет по-твоему, — примирительно сказал друган. — Наверное, есть маленько.

Мы встретились с рокабилли возле железнодорожной платформы «Старая деревня». Эдди, Спонсор и Рикки приехали на неприметной белой «восьмерке», грязной, с заляпанными номерами. Электричка только что прошла, переезд открыли. Это было хорошим началом.

Хашишины укрывались в садоводстве. Неказистые хибарки, собранные из подручного материала, косые заборчики, рядом лес. Исмаилиты выбрали почти идеальное место для неприхотливых фидаинов, которым требовалось залечь на дно. То, что мы не ошиблись адресом, подтверждал синий «Опель омега», знакомый по инциденту в кафе.

— Узнал? — спросил я Спонсора, тот молча кивнул и деловито обошел «восьмерку». Рокабилли столпились возле багажника. Дик раздал им помповухи.

Слава достал «Дезерт игл», открыл калитку. Мы зашли во двор и поднялись на крыльцо. Спонсор протиснулся вперед, губы его шевелились.

— Господи, смерти прошу у тебя, не откажи мне, Господи, не для себя ведь прошу! — скороговоркой пробормотал Дик, трижды мелко перекре стившись. — Аминь!

Вот это я понимаю, истинный христианин. Жаль де Мегиддельяр не видит, он бы оценил!

— А теперь — рок-н-ролл! — заорал Рикки и выстрелил в замок. У меня заложило в ушах.

— Видал придурков, но эти просто больные, — покачал головой Слава.

Мы вломились в избушку, круша все на своем пути. Пятеро бегущих мужиков в тесном пространстве не могли оставить вещи в целости. Я оказался в самом хвосте. Впереди грохнул выстрел. Я влетел в комнату следом за корефаном. Это была странная комната, совершенно без мебели. На полу лежали матрасы. Оглушительно ударил «Дезерт игл». Оставив мозги на подушке, фидаин скатился на пол и затих.

В соседней комнате дважды выстрелил дробовик, и все стихло.

— Че за пистолет? — Слава выругался. — Гильзы в лоб летят. Кто так оружие делает? Руки бы оторвал!

Он потер рассеченную кожу. Вытер ладонь о штаны. Подобрал с пола откатившуюся гильзу.

— Че, все у вас? — рыкнул он на сунувшегося в комнату Эдди.

— Да вроде, — предводитель рокабилли с помповым ружьем наперевес не выглядел грозным. Он погеройствовал впервые и испугался. — Пойдем поглядим.

Слава решительно направился в комнату. Я спохватился и убрал кинжал. Не помню, как он появился в моей руке.

— Все. Отработали, отходим, — скомандовал «афганец», гоня перед собой табунчик воинственных рокабилли.

Тряся коками, они выкатились во двор. Рикки был бледен, на скулах вздулись желваки.

— Вблизи подвиг выглядит страшно, — сказал я.

— Теперь я знаю, — пробормотал Рикки. — Хорошо, что все остались целы.

— Это точно! — вымученно засмеялся Эдди. — Тут ты, парень, прав!

Дачный поселок будто вымер. Соседей то ли не было, то ли попрятались при звуках выстрелов. Разумное решение, особенно если разборка происходит с набившими оскомину «черными».

— Не верилось мне, что вы такие отморозки, а еще музыканты, — сказал я.

— Да, детка, я такой! — не сдержался Рикки, садясь в машину.

— Держись от моего кабака подальше, — порекомендовал мне Спонсор.

— Это точно, — недобро позырил на меня Эдди.

— Гуд бай, — сказал я.

— Да, Ильюха, умеешь ты вписать в блудень! Мы со Славой сидели под зонтиком в открытом кафе. Это было ближайшее к его дому заведение, в котором подавали безалкогольное пиво. Я был за рулем и предпочитал не попадаться по глупости.

— Хашишины заканчиваются, — твердо сказал я. — Мы побеждаем. Они конечны, они смертны, они на чужой земле. Их надо дожать. То, что не завершили воины Чингисхана, можем закончить мы с тобой. Мы победим исламских террористов хотя бы у себя на родине! Слава хотел что-то сказать, но сдержался.

— Делай что должно, и будь как будет! — добавил я. Мы встали.

— Удачи, братишка! — На прощанье мы со Славой обнялись, чего раньше не делали никогда, и он прошептал мне в ухо: — У тебя совсем крыша съехала. Где ты, там война. Это очень плохо. Ладно, все нормально.

— Все будет нормально, — заверил я. — Это, — я покрутил в воздухе правой рукой, — скоро реализую. Денег будет много. Все хорошо.

— Давай, удачи тебе! — «Афганец» с заметным сожалением посмотрел мне в глаза. — Че ты творишь, брат... Ладно, звони, если что. — Обязательно. Мы разошлись. Садясь в машину, я подумал, что остался один. От меня начали шарахаться. Все, даже близкие друзья.

Значит, придется заводить новых союзников. И я направился к Есикову.

«Витару» пришлось парковать у дальнего подъезда, все лучшие места оказались заняты. До Лешиного этажа я взбежал по лестнице без всякого лифта. Потыкал кнопку звонка. В квартире явно кто-то был, но не торопился открывать. Я был в приподнятом настроении и мысленно приготовился к встрече. Предметы влияния внушали уверенность, что я в любой момент смогу заставить подчиниться любое человеческое существо. Я позвонил еще раз, но открывать не торопились.

Тогда я постучал. Это возымело действие в том смысле, что дверь раскрылась сама. Я вошел в полутемную прихожую.

— Ау, Леша, — позвал я.

Не дождавшись ответа, шагнул в комнату и замер на пороге: представшее зрелище застигло меня врасплох.

Посреди комнаты неподвижно стоял громадный негр в белом бурнусе, подпирая головой потолок. В руке его блестел широкий обоюдоострый нож. Позади в кресле распластался истерзанный труп предателя-Иуды, выпотрошенный с педантичностью хорошего повара.

Кто был поваром в этой дьявольской кухне, я уже догадался. Чернокожий исполин застыл, как статуя, его широко раскрытые глаза были обращены в пространство, будто он пребывал в наркотическом трансе. Внезапно губы зашевелились, и неестественно высоким певучим голосом он произнес: — Ассассини...

У меня отвисла челюсть. Могучее тело африканца, словно вырезанное из черного дерева, поражало первобытной мощью. Он был одет в джинсы цвета хаки и вышеупомянутый бурнус, не скрывавший, однако, рельефа выпирающих мускулов.

Кто он? Исмаилит из Эфиопии? Абиссинский колосс, вторгшийся на землю неверных?

Ответ я подыскать не успел. Негр двинулся ко мне деревянной походкой наркомана. Паркет поскрипывал под его босыми ногами. Отвратительный нож поблескивал в окровавленном кулаке, его острие несло смерть. Остекленевшие глаза африканца смотрели сквозь меня, это было ужасно. Я развернулся и побежал.

Подобным зрелищем у нас в Петербурге жителей балуют редко. Я мчался по улице что было мочи, но гнавшийся по пятам темнокожий хашишин в развевающемся бурнусе постепенно настигал меня. Расстояние, которое я пробегал за три шага, он покрывал двумя. Не обращая внимания на прохожих, я из последних сил оторвался на десяток метров и шмыгнул за угол, выхватив из кармана последний аргумент — кинжал Старца Горы, другого оружия у меня не было. Негра долго ждать не пришлось. Шлепанье подошв по асфальту стремительно приближалось, словно он действительно меня чувствовал, и, когда черномазый выскочил из-за угла, я всадил клинок по рукоять ему в брюхо.

Удар от столкновения буквально смел меня, отшвырнул на стену, спасшую от падения, которое могло оказаться роковым. Негр не почувствовал боли, казалось, он вообще ничего не заметил, хотя из развороченного живота обильно полилась кровь и, раздвигая края раны, наружу выползла какая-то пульсирующая синюшная трубка, как я понял — кишка.

Вмиг стерев со стены многолетнюю уличную грязь, украсившую мою куртку, я едва успел увернуться от мелькнувшего передо мной лезвия, отпрыгнул, спасаясь от следующего выпада, и рванул через дорогу прямо под колеса летящего навстречу автомобиля. Чудом разминувшись со смертью под пронзительный визг тормозов, я дернул к противоположному тротуару, на ходу пряча кинжал от посторонних взглядов, а колосс последовал за мной. Он не чувствовал боли и, наверное, даже не понимал, в каком мире находится, зная наверняка лишь одно: обещанное блаженство ждет федаи, добросовестно выполнившего приказ. Кишка болталась уже на уровне колена, опускаясь все ниже, по ней ручьем лилась кровь — в общем, зрелище было жуткое. В тот день судьба была милостива ко мне.

Вывернувшая с перекрестка «Мицубиси паджеро» врезалась в перебегавшего дорогу абиссинца. В воздухе мелькнули огромные розовые пятки, окруженные разлетевшимися брызгами крови, блестящий нож звякнул об асфальт, приземлившись под колеса припаркованного у поребрика автомобиля. «Мицубиси» затормозила, из нее выскочили два жирных бандита, один из которых привычно хлопнул себя по голове, что должно было означать высшую степень раздражения. Над притихшей улицей загрохотали могучие раскаты отборного зоновского мата.

А я пошел себе потихоньку... Что еще делать, если остался без машины? Уходил я от места аварии пешком, так и не решившись вернуться за «вита-рой». Не дай Бог кто запомнит меня и номер машины, а потом с ментами поделится. Попадаться раньше завершения моей святой миссии, коей я считал искоренение хашишинов в своем городе, было мне противопоказано.

Признаюсь честно, звоня Эрраре, ожидал я другого результата. Позвонил рыцарю — приехал ассассин, это могло означать лишь то, что кабальеро окончательно отпал от ордена. Для того чтобы смыть оскорбление моей кровью, он попросил помощи у врага. Значит, не чувствовал силы отомстить сам. Это было хорошо. То, что вместо неприметного араба или таджика исмаилиты прислали обдолбанного негра, свидетельствовало о нехватке рядовых бойцов. Неизвестно, что делал черный колосс в Петербурге, наверное, ехал в Европу, а тут попросили помочь. Следовательно, хашишины истощены. Ни бойцов, ни личной отваги у Хорхе Эррары не осталось. Я могу добить его, рассказав об этом приору. После чего предателю будет заказан путь назад в орден и, скорее всего, в Испанию.

Я хотел связаться с де Мегиддельяром и договориться о встрече, но не успел. Мобильник завибрировал и запиликал сам, едва я поднес к нему руку. На этот сигнал я настроил номер Бориса Михайловича.

— Алло?

— Илья, ко мне приехал клиент из Германии. По интересующему нас вопросу.

От неожиданности я даже остановился. Господин Марков-старший времени зря не терял. Впрочем, как и его сын в свое время.

— Я вас правильно понял?

— Абсолютно правильно. Он настоятельно хочет с вами встретиться.

К делу снова подключились немецкие рыцари. Ситуация приобретала неожиданный оборот. Вероятно, выгодный для меня.

— Что ж, я не против. Когда и где?

— Вы сейчас свободны?

— Вполне.

— Можно встретиться у меня.

— Я к вам подъеду в течение получаса.

— Будем вас ждать.

В родном городе по всем известным мне адресам я не мог чувствовать себя в безопасности. Мне больше некуда было идти. И я пошел на переговоры.

18

Лощеная кобыла с буферами встретила меня приветливой улыбкой, заготовленной для самых желанных посетителей. Должно быть, Борис Михайлович предупредил. Я был препровожден в кулуары.

— Можно, Борис Михайлович? — постучала она в директорскую дверь.

— Конечно, можно! — бодрым баритоном ото звался Марков. — Заходите!

— Проходите, пожалуйста! — Кобыла отворила дверь в кабинет, пропустила меня и испарилась.

По случаю приезда дорогого гостя директор антикварного салона расстался с ветхим сюртуком и фиолетовой жилеткой. Он приоделся в элегантный светло-серый костюм, мигом сбросив лет десять. Марков был стремителен и деловит. Не исключено, что ради дела он ненадолго забыл о сыне.

Посетителя я рассмотрел не сразу, ринувшийся навстречу Марков отвлек меня.

— Знакомьтесь, — подвел он меня представляться. — Это археолог Илья Потехин, а это Фридрих фон Готтенскнехт, мой коллега.

Коллега Маркова восседал на кожаном диване. Перед диваном стоял сервировочный столик с бутылкой «Камю» и разнообразнейшей закуской. На диване, развалясь, сидел еще один мужчина: лет пятидесяти, в темно-сером костюме с заношенной бабочкой. На полноватом лице с крупным носом сидели очки в толстой прямоугольной оправе. Мужчина встал. Мы пожали друг другу руки. Взгляд немца на секунду задержался на реликвиях исмаилитов.

— Называйте меня Фридрих, — по-русски фон Готтенскнехт говорил гладко, с заметным деревянным акцентом, чуть хуже де Мегиддельяра и Эррары. — Мне знакома ваша находка. Новости разносятся иногда непростительно быстро для нашего бизнеса.

«Средства транспортировки тоже не подкачали, — подумал я. — Это же надо, так быстро примчаться из Германии».

— Присаживайтесь, Илья, — захлопотал Борис Михайлович. — Немного коньяку?

— С удовольствием, — согласился я. — Сейчас я не за рулем.

Марков достал с сервировочного поддона чистый «тюльпан». Я присел на диван рядом с Фридрихом. Борис Михайлович опустился в кресло. — За знакомство! — сказал он.

Десятилетний «Камю» был неплох. Я отпил глоток и облокотился на диванный валик, поглядывая поверх бокала на немецкого гостя. Он в свою очередь выдержал паузу.

— Приступим к делу, — начал Марков. — У Фридриха к вам есть выгодное предложение.

— Во сколько вы оцениваете эти среднеазиатские безделушки? — обратился я напрямую к фон Готтенскнехту.

— В пятьдесят тысяч евро за все три предмета, — не смутился немец.

— То есть, вы в курсе, что они такое?

— Они есть ювелирные украшения одиннадцатого века.

— Не совсем, — сказал я. — Например, для хашишинов они все равно что подлинная императорская корона для монархистов. Есть и другие люди, которые называют их предметами влияния. Им есть за что так называться. Влияние ощутимо. Эти вещи имеют свою цену. Еще вчера мне предлагали за них триста тысяч евро и, в принципе, были согласны на четыреста, но я не продал.

— Четыреста тысяч евро вам за них никто не заплатит, — мягко заметил Марков.

— Погоди, — остановил его фон Готтенскнехт и пристально посмотрел на меня через свои окуляры. Глаза у него были голубые и во все линзы. — Вы не совсем понимаете, за что вам собираются платить. Орден Алькантара, с которым вы имеете дело, хочет купить предметы власти вовсе не для того, чтобы спрятать их от рук ассассинов.

— А вы много знаете, — сказал я.

— Послушайте, что я вам скажу. Мне кажется, вы немного далеки от наших проблем и споров. Вы не представляете расстановку сил в современной Европе.

— А вы расскажите.

— Хорошо. После Второй мировой войны ситуация на политической арене сильно изменилась. Из-за поражения Германии европейцы утратили шанс на мировое господство в обозримом будущем. Остались два сильных противника: Америка и Россия. Затем в борьбе между СССР и США победили американцы. Европейские страны пришли в состояние упадка, и это нравится не всем. Там, где бессильны правительства, на сцену выходят организации наподобие ордена алькантара.

— А также ордена Строгого Повиновения, — добавил я.

— Да, — признался фон Готтенскнехт, — такие организации есть в каждой стране, даже в России, только в Европе они сильны и издавна внедрены в политические процессы. Там, где не решить парламентариям, вмешиваются рыцари и священники. Этот процесс невидим для народных масс, но им ничего и не нужно знать. Задача народа подчиняться, задача правителей — управлять. К сожалению, лидерство Германии в Европе согласны принять далеко не все страны. Французы претендуют на свой, особый статус. Обладание ядерным оружием укрепило мнение французской политической элиты, что их страна избрана на роль ведущей континентальной державы.

— А вы считаете, что это удел Германии?

— В современной Европе только Германия может занять это положение ненасильственным путем. Франция уже создала Западноевропейский военный союз, свою коалицию четырех держав, в которую входит Бельгия, Италия и Испания. ЗЕВС существует в пику Североатлантическому военному альянсу. Французы считают, что в НАТО решающий голос принадлежит Америке, которую поддерживает Германия.

— А это не так?

— Французы помешаны на идее лидерства, как они выражаются, в единой Европе без англосаксонского господства. А Испания, приняв роль младшего партнера ЗЕВС, помогает лидеру как может, и роль предметов власти — посильный вклад ордена Алькантара.

— Вклад во что?

— Алькантара намерена передать предметы власти подконтрольной ордену арабской группировке с целью развязывания террористической войны государственного масштаба в Соединенных Штатах Америки.

Вкус коньяка показался мне отвратительно горьким. Я поставил бокал на стол.

— Что-что? — переспросил я.

— В ордене Алькантара считают, что предметы власти помогут лидеру международной группы террористов-мусульман организовать движение исламского сопротивления в США. Внутренние глобальные потрясения ослабят Америку и заставят обратить военную мощь на ведение гражданской войны. Благодаря этому Европейский союз ослабит американское присутствие в Европе и начнет борьбу за господство в глобальном масштабе по европейскому, а не по американскому образцу. Руководство ордена считает, что в случае победы их заслуги не будут забыты.

— Вы серьезно все это говорите?

— Да, — кивнул фон Готтенскнехт.

— Орден Алькантара заплатит вам любую сумму за предметы власти.

— Предметы влияния, — поправил я.

— Предметы власти. Они дают человеку власть над другими людьми.

— Власть? — переспросил я. — А вы не боитесь, что я могу взять власть над вами?

— А вы попробуйте, — мягко улыбнулся фон Готтенскнехт.

Он остался сидеть неподвижно. Зато господин Марков странно напрягся.

— Ладно, — сказал я. — Даже пробовать не буду. Вы сами как считаете, план Алькантары можно осуществить?

— Трудно. Хотя нет ничего невозможного. Хуже будет, если он удастся. Вы представляете, что случится, если в Америке начнется гражданская война?

— Ничего хорошего... для Америки.

— Для Европы и России тоже. Нарушится мировой баланс. В Европе сильны исламские настроения, в России положение с мусульманами также обстоит не лучшим образом. Почувствовав нашу слабость, люди небелой расы восстанут против белых. Война начнется по всему миру. Вы здесь тоже не останетесь в стороне.

— Слишком сильно для набора украшений и небольшого кинжала, — пробормотал я, опустив глаза на перстень. Изумруд подсказывал мне, что немец врет.

— На этих вещах лежит клеймо дьявола. Ваши предметы власти создавались для лидера террористической группировки. Все, что они несут в мир, — это войну! Судя по вашему ожесточенному лицу, вы уже почувствовали их действие.

— Возможно, вы не так уж лукавы, — резюмировал я. — Не исключаю и то, что вы говорите искренне. Но мне пока что трудно во все это поверить. Я должен погулять и все как следует обдумать. Всего хорошего, господа.

— Надеюсь, вы примете взвешенное решение, — заметил Фридрих фон Готтенскнехт.

— Постараюсь, — сказал я.

— Илья, так вы еще зайдете к нам? — спросил, провожая меня до двери салона, Марков.

— К вам, Борис Михайлович, я непременно зайду.

Взгляд антиквара цепко скользнул по старинному арабскому золоту. Коммерсант заметно жалел, что сделка не состоялась.

Я неторопливо брел вдоль Обводного канала, засунув руки глубоко в карманы куртки и глядя под ноги. Спешить мне было некуда, зато было о чем подумать.

Слова странного посланника из тевтонских земель запали в душу. Почему-то я верил в то, что тайные общества устанавливают порядки там, где пасуют записные политики. И верил, что де Мегиддельяр истово желал доставить предметы влияния в Мадрид, полагая это своей святой миссией. А я-то думал, что он слишком много собирается заплатить. Это либо должна быть политика, либо религиозные распри. С религией мне раньше сталкиваться не доводилось, и я не ждал от неизвестного ничего хорошего. Теперь стало ясно, что в деле замешана политика. Большая политика. Только вот с продажей предметов мне не повезло в том плане, что на меня вышли представители небогатого ордена. У петербургского филиала Алькантары было не много денег. Фактически, он существовал на самообеспечении, занимаясь торговлей, что дополнительно работало на конспирацию. Ясно, почему рыцари ездили на дешевых автомобилях, а единственный «мерседес» был представительской машиной фирмы.

Поэтому и платили скупо. И были вынуждены общаться с мелкими бандитами наподобие бригады Лося и темными, криминальными личностями вроде меня со Славой. Все беды испанцев происходили от бедности. Я решил дать им еще один шанс.

— Алло, это Илья Потехин вас беспокоит, — сказал я, соединившись с де Мегиддельяром.

— Я получил деньги, — прохрипел в трубку приор. — Триста тысяч. Не четыреста...

— Я согласен, — быстро сказал я, испугавшись передумать.

— Согласны? — Если вы готовы заплатить, я сейчас зайду.

— Да, Хенаро откроет. Я буду ждать.

До офиса на Миллионной я долетел как на крыльях. Мне было наплевать, что случится с Америкой. Одно я знал: исход США с политической арены автоматически усилит позиции России. Сделать полезное для Родины дело руками арабов посредством испанцев — это поистине игра цивилизованного белого человека! Пусть предметы таскает какой-нибудь безумный араб, превратившийся в харизматического вождя, нового Хасана ас-Сабаха.

— Сатана никогда не сможет победить человека, — произнес я, взойдя на крылечко «Аламоса», и сдернул с указательного пальца перстень, — потому что человек всегда может одолеть Сатану!

Расстаться с браслетом оказалось значительно легче. Предмет воли не обладал дьявольской уговорчивостью Предмета Ума. Здесь мне хватило одной решимости.

Уложив предметы в карман, я позвонил в дверь. Хенаро Гарсия запустил меня в офис. Я спокойно повернулся к нему спиной и прошел в кабинет управляющего.

Де Мегиддельяр громоздился за письменным столом, перед ним возвышалась бутылка виски. Едва начатый «Чивас ригал».

— Эррара ошибся, — сказал я, протягивая ему руку.

Де Мегиддельяр изучил ее взглядом и с удивлением посмотрел на меня.

— Я чист, — заверил я. — А вот Хорхе Эррара замарался.

Рассказ о звонке с телефона Есикова и последующем визите ассассина произвел на приора впечатление.

— Он весь большая ошибка, — пробормотал де Мегиддельяр. — Мне дали сюда самый сброд. Здесь хуже, чем было в Мексике. Carajo! * Только на Хенаро есть надежда, он мой племянник. * Проклятье! (исп.).

— Вот как, — только и сказал я.

Громила возвышался в дверях, скрестив руки на груди, и едва заметно улыбался.

— Итак, Илья Игоревич, деньги готовы. Вы принесли предметы?

Де Мегиддельяр был мастер переводить разговор на нужную ему тему.

— Где деньги? — не спасовал я.

— Вот они, — старик поставил на стол пухлую сумку тонкой черной кожи, раздернул молнию, придвинул ко мне. Заметно было, что денег ему не жалко: не свои, да и привезти реликвии хашишинов хотелось очень сильно, а больше ему, похоже, не хотелось ничего.

Я заглянул внутрь. Много-много пачек стоевровых банкнот. В Мадриде подсуетились с переводом, а в «Аламосе» заблаговременно обналичили. Торопились не зря. Надежды приора сбылись.

— Что лично вам даст эта услуга для Западно европейского военного союза? — поинтересовался я.

Глаза де Мегиддельяра вспыхнули. Это был не гнев, это было праведный восторг.

— Разве Европа, свободная от янки и саксов, это плохо?!

— Это хорошо, — сказал я, выкладывая перед ним предметы. — Это очень хорошо.

Перстень, браслет и кинжал. Они уже стали для меня как живые. По-моему, в кармане они шевелились, не хотели расставаться.

— Предметы не продаются, — сообщил я. — Это так, и я от своих слов не отступаюсь. Святынями не торгуют. Но я готов их передать вам для благого дела. А взамен принять деньги — ведь мне надо на что-то жить. Когда еще доведется отыскать клад?

— К деньгам вы неравнодушны, — заметил приор.

— Почему я должен быть к ним равнодушен? — удивился я. — Мне в кои-то веки представилась воз можность заработать, содрав за свою услугу побольше. Глупо упускать такой шанс. С другой стороны, вы ведь не свои деньги отдаете.

— Это деньги моего ордена, — хрипло сказал де Мегиддельяр. — Мои братья от многого отказались ради того, чтобы их собрать.

— Вы же рыцари, давшие обет добровольной бедности. Вы многим пожертвовали ради великой цели. Что же, честь вам и хвала.

— Обеты добровольной бедности остались в прошлом. Теперь мы просто бедны. Но вам никогда не понять, что значит быть воином Христа! Ассассины нас понимают лучше, чем продажный авантюрист, охотник за сокровищами вроде вас. Мы на многое готовы, чтобы спасти оплот веры. Последние полвека мы находимся меж двух огней: мусульмане с одной стороны, американцы с другой. Вы живете в России. Вы не можете представить, что для нас значит свободная Европа! — Снова вспыхнули глаза приора.

— Свободная Европа — это просто великолепно. Лучше может быть только свободная Россия. Я кинул последний взгляд на вещи, которые носил сам Хасан ас-Сабах, взял сумку и пошел к выходу. Хенаро Гарсия открыл мне дверь и на прощание крепко пожал руку.

Хорошо, когда есть большой кошелек! Я положил в карман пачку купюр, застегнул сумку, дошел до обменника и обратил тысячу евро в рубли. Банкноты оказались настоящими. Я в этом и не сомневался.

Впрочем, проверить не мешало.

Следующей остановкой был салон связи, где я положил на телефонный счет триста евро. С чувством выполненного долга я позвонил вдове Петровича.

— Мария Анатольевна, вы будете в ближайшее время дома? Я бы хотел заехать, есть кое-что важное.

— Это что-то хорошее или плохое?

— На сей раз хорошее.

Я поймал такси и вскоре звонил по домофону в афанасьевскую квартиру. Мария Анатольевна выглядела обеспокоенной.

— Я знаю, что приношу дурные вести, — с порога объяснился я, — но так бывает не всегда.

Мы прошли в гостиную, уселись за круглый обеденный стол.

— Я вернул нашу с Василием Петровичем находку, — начал я.

— Как вы сумели? — ахнула Мария Анатольевна.

— Я слишком долго заигрывал со смертью и уже начинал побаиваться, что она ответит мне взаимностью, но... К счастью, у меня были хорошие друзья.

— Я могу ее увидеть? — Лицо вдовы дрогнуло.

— Нет, — покачал я головой.

— Слава Богу! — неожиданно вздохнула Мария Анатольевна. — Я загадала, что если увижу эту проклятую копанину, то тоже умру.

У меня по спине пробежал холодок. Вот и пойми этих женщин! Хорошо, что не забрел похвастаться.

— Вы еще долго не умрете, — заверил я, открывая сумку. — У вас будет обеспеченная жизнь. Я выгодно продал предметы испанцам. Здесь триста тысяч. Нас трое, причастных к этой находке: Василий Петрович, мой друг Слава и я. И я выложил на стол десять плотных брусков.

Придвинул их Марии Анатольевне. — Это ваши сто тысяч евро.

— Вы получили столько денег от рыцарей тайного ордена... из Алькантары?

— Я справился, — усмехнулся я. — Мне удалось доказать, что наемники бывают иногда сильнее и хитрее подлинных рыцарей.

— Илья, вы сам — настоящий рыцарь! — Мария Анатольевна положила руки на денежные бруски и заплакала.

* * *

Теперь, когда предметов влияния у меня не было, я вовсе не думал, что сумею договориться с людьми, тем более подчинить их своей воле. Было даже немного страшно. Вдруг меня не примут? И... убьют? Мысленно трижды сплюнул через левое плечо, отгоняя нелепые страхи. Ничего такого не должно было произойти. Они были дома вместе.

— Привет, заходи, — обрадовалась Ксения. Очевидно, Слава ей ничего не рассказал.

Я перешагнул порог. Из-за плеча подруги показалась башка корефана.

— Здорово, — сказал я, радушным жестом поднимая правую руку и протягивая для пожатия.

— Держи краба! Слава все правильно понял.

— Здоров! — хмыкнул он. По-доброму. Я слишком долго его знал, чтобы научиться безошибочно различать, когда он улыбается, готовясь бить и убивать, а когда действительно радуется. — Я сделал это!

— Чего вы там учудили, молодцы? — заинтересовалась Ксения.

— Показывай результат, — предложил «афганец».

Мы прошли на кухню. Я расстегнул сумку и вывалил на стол ее содержимое.

— Я продал исмаилитские древности за двести тысяч евро. Вот твоя доля. Раз, два, три... десять пачек по десять тысяч.

— А че у тебя девять пачек? — забеспокоился корефан.

— Потратился на такси.

— Блин... Ну, тогда гуляем! — Он широко ощерился и хлопнул по спине подругу.

— Погоди, — сказал я. — У меня еще дела. Надо Маринку повидать, а потом мы все соберемся и отпразднуем.

— Ну ладно, — корефан понизил голос. — Слышь, Ильюха, ты это... железо свое с чердака выкинь на хрен.

— Обязательно! — пообещал я.

— Я волыну в канал скинул от греха подальше.

— Разумно, — сказал я. — Я тоже внесу вклад в обогащение культурного слоя Санкт-Петербурга. Маринку только порадую.

— Эх, мужчины, мужчины, — вздохнула Ксения. — Все вы о своих игрушках. О дамах бы лучше так заботились.

— Все, — вскочил я. — Понял! Поехал. Вечером увидимся!

У Маринки были ключи от моей квартиры. И хотя от Ксении до ее дома было недалеко, я предпочел позвонить и попросил срочно приехать ко мне. Видеться с тещей и тестем решительно не хотелось. Маринка не удивилась и сказала, что уже выбегает.

Я же предпочел подготовиться к встрече особым образом. Сегодня у меня был день решительных перемен.

С сумкой на плече я вошел в родной двор, едва волоча ноги. От городской суеты появилась мелкая дурная усталость, непохожая на здоровое утомление, когда намахаешься лопатой на свежем воздухе. Теперь, когда меня не поддерживали вещи вождя, я прочувствовал сполна, что значит быть простым человеком!

Во дворе я встретил Ирку. Она толкала перед собой коляску, разговаривая на ходу с Сонькой. — Привет! — улыбнулась она.

— Привет! — Я остановился не без удовольствия. Приятно было передохнуть. Особенно беседуя с молодой симпатичной барышней. — Как дочка? Как сама поживаешь?

— Нормально мы поживаем. Мама тебя вспоминает. — Ох, боюсь, недобрым словом!

— Да нет, нормально, добрым. Я о тебе тоже вспоминала...

— Прости за то, что я тебя тогда «черным» подставил. Я тогда все, что у меня было, отдал.

— Забыли, — решительно улыбнулась Ирка.

— У меня для тебя сюрприз. Приятный, — поспешил уточнить я.

— Я вообще всегда рада сюрпризам.

— Тогда держи, — я выгреб из кармана пачечку стоевровых купюр. Глянул мельком, их оказалось аккурат пятнадцать штук. — Здесь полторы тысячи. Это тебе моральная компенсация за причиненные неудобства.

— Ой, — расплылась Ирка и взяла деньги. — Это мне? Ну что ж ты так... Да ладно, забыли все плохое.

— Хорошо, забыли, — кивнул я.

— Ты заходи к нам...

— Ты забыла? Я женат.

— Ты же говорил, что она бывшая?

— Все проходит, — вздохнул я. — Теперь мы снова вместе.

— Да-а... — погрустнела Ирка. — Какой-то ты стал другой, семейный, что ли. Внешне ты тоже изменился.

— Как именно?

— Когда мы с тобой познакомились, видок у тебя был, надо сказать, бардовский. Вот те на! А я-то считал себя джентльменом.

— А теперь он какой?

— Теперь ты стал элегантнее. Не знаю, как это выразить... Одеваться ты все равно продолжаешь так же, но... подтянутым стал, что ли.

Вот женщины! Отродье крокодила, правильно сказал Шекспир. Порождение змеи и ехидны, норовящее ужалить даже походя, без веской на то причины. Тварь!

— У меня произошла эволюция, — сказал я и направился к своему парадному.

* * *

Я значительно опередил Маринку и успел все как следует подготовить. Прибрался в квартире, приволок украшения из золотого запаса хашишинов и сложил горкой на столе. Получилась впечатляющая кучка, ярко блестящая в лучах солнца.

Я даже изловчился принять душ и переодеться в свежий костюм, перед тем как в дверь раздался звонок.

Маринка заметно спешила. У нее даже прическа сбилась.

— Что ты как на пожар? — накинулась с порога она.

— У меня очень хорошие новости, — улыбнулся я.

— Ого, как ты выглядишь, — наконец-то оценила мой наряд подруга.

— Как?

— Как истинно белый джентльмен.

— Ну, спасибо!

— А что за новости? — спросила Маринка, скидывая туфли.

— Теперь мы будем богаты, — сказал я.

— Ты нашел клад?

— Мы со Славой наткнулись на банду тезавраторов и почти полностью истребили ее. Скоро я покажу тебе кучу золота, дорогая моя!

— Это тебе ничем не грозит?

— Ничем. О нас некому рассказать, кроме нас самих. Я провел Маринку в комнату. — Смотри. Это все наше.

При виде золота она впала в ступор. Я понял, что о деньгах можно не рассказывать, чтобы не пугать бедную секретаршу величиной свалившегося на меня богатства.

— Это все наше? — переспросила Маринка.

— Мое и Славы. А еще у меня есть двадцать тысяч евро. Я продал старинные арабские украшения и кинжал.

— Они так дорого стоят? — удивилась Маринка.

— Им девятьсот лет. Это была историческая находка первой величины, — по секрету сообщил я. — Только ты никому не рассказывай.

— Тогда продолжай искать клады! — приказала Маринка. — Я верю в тебя.

Я вдруг понял, что, наверное, справлюсь и без всяких предметов влияния. Просто надо иметь волю к победе и привычку побеждать. Все это у меня теперь было.

— Слушай, — предложил я, — давай жить вместе. Переезжай окончательно ко мне. Только одно условие: никакой Леры!

— Ну, если ты так хочешь, милый, — проворковала Маринка. — Она мне и сама не очень нравится.

Где-то высоко в небе запели ангельские трубы.

— Давай поженимся? — спросил я и замер.

— Давай! — ни секунды не раздумывая, согласилась Маринка.

КОНЕЦ

1

Управление по борьбе с экономическими преступлениями.

2

Условно-досрочное освобождение.

3

Пусть ненавидят, лишь бы боялись (лат.)

4

«Экспедиция подводных работ особого назначения», образована в 1923 году для подъема военных и торговых кораблей.

5

О времена, о нравы

6

Смерти никто не избежит (лат.)

7

Я тоже подчиняюсь року (лат.)

8

Кто это? (англ.)

9

Накопление золота в качестве сокровища.

10

Таковы всегда (лат.).

11

Добыча копателя (сленг).

12

Способ действия (лат.).

13

Степени ради (лат.).

14

Е... твою мать! (исп.).

15

Огонь! (исп.).

16

Носимый аварийный запас.

17

Вот вечный правитель! (лат.).

18

IKEA — сеть универсальных магазинов, торгующих товарами широкого потребления; сделалась синонимом дешевизны и безвкусицы.

19

Хочешь мира, готовься к войне (лат.).

20

Что... (исп.).

Content

Юрий Гаврюченков
Кладоискатель и сокровище ас-Сабаха

Часть 1 ПОЖИРАТЕЛИ ГАШИША

1

2

3

4

5

6

Часть 2 ЛЮБИМЦЫ ФОРТУНЫ

7

8

9

10

11

12

13

14

Часть 3 ИГРЫ БЕЛОГО ЧЕЛОВЕКА

15

16

17

18

1