Олег Синицын

Скалолазка и мировое древо

Часть I

МОСКОВСКИЕ ТЮЛЬПАНЫ

Глава 1

ПЕРЕПОЛОХ НА КОЛЕСАХ

Если Лехе выпало сообщить мне о какой-нибудь гадости, то он непременно это сделает с радостью и издевкой. Я тороплюсь, в сумке у меня лежит вещица сколь опасная, столь и важная, а на трассе ждет человек, на встречу с которым спешу из самой Камбоджи. Изнервничалась, все ногти погрызла. А Овчинников, который сидел за рулем, как бы невзначай спрашивает:

— У тебя случайно нет богатого, но ревнивого друга?

— Есть, — сердито ответила я. — Только он бедный и гад по натуре.

— Ну, сейчас речь не обо мне, а о «БМВ», который едет за нами.

Я быстро обернулась.

Трасса МКАДа была запружена автомобилями. Лето, пятница, конец рабочего дня. Погода отличная, все спешат за город — кто на садовые участки, а кто в коттеджи. Только я и закабаленный мною Овчинников направлялись в противоположную сторону.

Автомобиль серьезного черного цвета держался позади Лехиного «жигуленка». Номер с нулями. Водителя не разглядеть. Что еще за друг? Раньше таких друзей у меня было пруд пруди. Но вот уже полтора года от них ни слуху ни духу. С тех пор как я нашла маму... Я надеялась, что меня наконец оставили в покое. Я скромная переводчица, увлекаюсь скалолазанием. Правда, последнее время с преувеличенным интересом изучаю некоторые слова санскрита, но не пытаюсь произносить их вслух, потому что делать это опасно. Впрочем, кому какое дело до мертвого языка древних индийцев?

— Уверен, что за нами едут?

— Шутить изволишь? Забыла, где я работаю? — Сказано было с такой бравадой, будто Лешка подрабатывает охраной самого премьер-министра. Всего-то капитан милиции. — За нами едет, будь спокойна. Я перестраивался с полосы на полосу — не отстает.

— И давно едет?

— От самого аэропорта, похоже, ведет.

Из Камбоджи я прилетела усталая и дерганая. Боялась, что меня на таможне прихватят — есть за что. Но все прошло удачно... К площадке для посадки пассажиров колымага Овчинникова подкатила одной из последних (всех моих соседей по рейсу давно подобрали новенькие блестящие иномарки). Правая фара светила в сиротливом одиночестве. Левая не работала. С таким безобразием Леха ездит уже больше года. До отлета я спросила его, когда он последний раз заглядывал в лицо своей железной подруги, и видел ли, что она уже год как превратилась в циклопа? Он пробурчал, что вовсе не год и что фару он поменял, но потухла другая, зараза.

Баул со снаряжением бросила в багажник. Сумку оставила при себе. Не хочется класть ее в отсек, который Овчинников открывает ногтем. Знаете, потом стоять в очереди за новым паспортом, да и в кошельке осталось около четырехсот долларов. Но настоящая причина, почему я крепко прижимала сумку к своей печени, — в ней лежала вещица, из-за которой я пережила это головоломное путешествие в буддийский храм, затерянный в джунглях.

Глядя на преследовавший нас «бумер», я инстинктивно ощупала сумочку. На протяжении всего пути — в камбоджийском автобусе, в отеле, в самолете — я делала это раз двести. Боялась потерять капсулу, содержимое которой добыла с превеликим трудом. Она для меня важна, хотя она не главное. Главное то, что даст взамен нее человек, поджидающий меня перед развязкой Ярославского шоссе.

«Бумер» сверкнул фарами. Яркий пронзительный свет галогена ударил по глазам.

— Та-а-ак, — протянул Овчинников. — Предупреждаю, я пистолет дома оставил.

Снова двойная яростная вспышка. Ишь как старается. Точно, нам мигает. Чего же делать-то?

Я нервно завертела головой по сторонам. Справа ехал универсал, в котором разместилась семья с детьми, бабушкой и яблоневыми саженцами. Слева «Газель», нагруженная пластиковыми окнами, впереди «Пазик» с рабочими. Вроде куча людей вокруг, фонари над трассой горят, но почему я чувствую себя так, словно меня загнали в темный угол?

Слева в потоке образовалась брешь, «БМВ» резво обошел нас и стал вытеснять на обочину, игнорируя другие машины. Позади завизжали тормоза, раздались недовольные гудки. Овчинников поделать ничего не мог и покорно прижимался вправо. Остановились мы возле пыльной полосы ограждения.

— Вот и все, — сказал Леха с некоторым злорадством. — Суши весла. Допрыгалась, Баль.

— Может, они хотят дорогу спросить? — робко предположила я.

Правые двери иномарки синхронно распахнулись. Из машины вылезли двое внушительного вида молодых парней в строгих костюмах. Оба незнакомые. Уж не знаю, хорошо это или плохо. Пока пыталась в этом разобраться, они подошли к нам. Один остался возле капота, другой, с коротко стриженной головой и обаятельной улыбкой, открыл дверь с моей стороны.

— Вы кто такие! — начала я, — Это что за...

— Господин Овчинников, — оборвал меня парень, — вы не будете возражать, если мы на некоторое время заберем вашу даму?

— Забирайте насовсем. Устал я от нее. Все время нудит: почему приехал так поздно, почему у тебя фара не работает?

Опешившая и разгневанная, я попыталась испепелить его взглядом, но Овчинников не смотрел в мою сторону, а, прищурившись, беззаботно закурил сигарету. Вот предатель!

— Мадам? — произнес парень, галантно подавая мне руку, чтобы помочь выбраться из машины.

Неужели кто-то еще знает о капсуле? Невозможно. Бред. Арнольду нет смысла рассказывать кому-то. Ему нужна частица останков буддийского святого, а мне нужна вещь, которой владеет он. Бартерный обмен с человеком, работающим вне закона. Но мне до его занятий дела нет.

Мне нужна тряпица. Это то, что я хочу получить больше всего на свете.

— А в чем, собственно, дело? — возмутилась я, стараясь состроить строгую физиономию. — Я опаздываю на важную встречу!

— Мы не отнимем много времени.

Я воспользовалась поданной рукой и выбралась из пропахшего бензином салона, продолжая прижимать сумку к печени. Можно было спорить, упираться, изображать оскорбленную невинность. Но я не стала, потому что пиджак был парню немного узковат и через ткань выпирала рукоять пистолета.

Двенадцать метров до «бумера» дались мне с невероятным трудом. Ноги не слушались. Поджилки тряслись, словно после американских горок. Мой сопровождающий с пистолетом под мышкой, заметив, что я спотыкаюсь, взял под руку и помог доковылять до распахнутой дверцы, ведущей в затененный салон, пахнущий кожей и дорогим лосьоном.

Я плюхнулась на заднее сиденье рядом с человеком в ношеных ботинках и потертом пиджаке. Все-таки попала к старым знакомым.

Глеб Кириллович нисколько не изменился с того времени, когда мы виделись в последний раз. Это произошло в клинике, куда я привозила на обследование маму. Еще в нашей, не в швейцарской. Старый чекист тогда пришел поинтересоваться ее самочувствием, он ведь близко знал моего отца и был знаком с ней. Хотя мне кажется, он пришел ради того, чтобы увидеть маму собственными глазами. Хотел лично убедиться. Не верил, что я привезла именно ее, ведь прошло двадцать лет, двадцать долгих лет... Так вот, с того времени Глеб Кириллович не изменился. Стальной взгляд, седые волосы, военная выправка. У него даже морщины правильные и образцовые, как у руководителей КГБ в советских фильмах о разведке.

В своих ношеных ботинках и потертом пиджаке старый чекист в роскошном салоне «БМВ» выглядел, мягко говоря, неадекватно. Этакий дедушка, которого обеспеченный сынуля решил подбросить от одной остановки автобуса до другой. Вот только «сынки» в пиджаках с опаской поглядывали на дедушку. Водитель делал вид, что жуть как заинтересован шумным потоком МКАДа. Мой сопровождающий остался снаружи: прижавшись ягодицами к багажнику, он поглядывал по сторонам.

— Ну здравствуй, Алена, — произнес Глеб Кириллович с такой интонацией, будто я от него скрывалась.

— Здрассьте... — подавленно ответила я, перебирая складки кожи на сумочке.

— Как дела? Чем занимаешься?

— Да все нормально.

Я говорила, уставившись на подголовник переднего сиденья. Нормальные дела. Вот, везу контрабанду для одного криминального субъекта.

— Это хорошо, что нормальные дела, — произнес Глеб Кириллович, глядя на меня как прокурор на расхитителя. — А то, знаешь, бывают плохие дела. И хреновые дела бывают. А еще такое бывает, что вообще по уши в...

— Нет, у меня нормальные. Ни плохо ни хорошо — так себе, все течет своим чередом.

Надо с ним поосторожнее. Чтобы он не понял, будто я куда-то тороплюсь. Заподозрит что-нибудь опытным глазом разведчика. Или заметит, что я все время тискаю сумку... Алена, опусти сумку!.. Заметит, заинтересуется содержимым...

У меня дыхание перехватило от этой мысли.

Так, спокойно. Я никуда не тороплюсь. А в сумке ничего не лежит.

— А вы как? Все воюете на невидимом фронте?

— Воюем! — недовольно хмыкнул он. — Если бы все было так просто. Мир стоит на ушах, с тех пор как великая держава прекратила свое существование... кхм... Как дома, как семья? Ребятишек не завела?

Мои щеки вспыхнули.

— Не от кого.

— Принца ждешь какого?

Нет, так нельзя. Если буду осторожничать, то мы с ним до утра просидим. Три тысячи греческих синонимов! Ведь я опаздываю! Как ему сказать, что я опаздываю?

Так и скажи.

Но прежде чем я открыла рот, Глеб Кириллович опередил меня.

— Федя, — сказал он водителю, — подыши-ка воздухом.

Федя кивнул и покорно вылез из машины, а я подумала, что фраза «подышать воздухом», относящаяся к Московской кольцевой автодороге, звучит несколько издевательски.

Мы остались вдвоем в огромном салоне.

— Приходи ко мне работать. Сейчас нам деньги хорошие выделяют. Будешь получать намного больше, чем за мертвые языки в своем архиве.

Я устало выдохнула.

— Опять вы за старое. Меня деньги не интересуют. Я люблю эти мертвые языки, и мне больше ничего не надо.

— Работа интересная, разноплановая, — гнул свое старый чекист. — Будешь ездить по заграницам, будешь респектабельной фрау-мадам. Ты нужна стране, Овчинникова! Как ты этого не понимаешь?

— Вы меня словно не слушаете! — возмутилась я. — Глеб Кириллович, мне интересны переводы, а не шпионские игры.

Он посмотрел как-то сквозь меня. Затем приоткрыл дверцу, и в салон ворвался шум автострады.

— Федя, залазь обратно!

Водитель плюхнулся на свое место и повернулся к нам. Пиджак ему тоже был узковат, и у него под мышкой тоже был пистолет.

— Ну давай, — сказал Глеб Кириллович, обращаясь ко мне. — Давай, чего у тебя там в сумке?

У меня, наверное, от ужаса округлились глаза. Федя взялся за сумку и попытался вытащить ее из моих рук, но я вцепилась намертво.

Федя вырвал сумку со второй попытки. Передал Глебу Кирилловичу.

— Нехорошо, Овчинникова! Нехорошо! — с отеческим укором произнес старый чекист, положив сумку себе на колени. — Контрабанда биологических материалов, да еще для преступников. Мне за тебя стыдно.

Парень снаружи открыл дверцу и, взяв меня за руку, легонько потянул наружу.

— Глеб Кириллович!.. — взвыла я.

— И не возникай. Шутки с клонированием вне закона.

Я не помню, как оказалась снаружи. Помощники Глеба Кирилловича резво запрыгнули в салон. Чьи-то руки сунули мне сумочку назад. Хлопнули закрывающиеся дверцы, и «БМВ» резво стартовал, обдав меня пылью и выхлопными газами.

Трясущимися пальцами я расстегнула молнию. Паспорт и деньги на месте. Но капсулы, естественно, не было.

Леха в «жигуленке» беззаботно докуривал сигарету. Я обрушилась на него:

— Ты самая-самая последняя сволочь из всех сволочей, которые существуют на свете! Почему ты не мог оторваться от них?!

— От кого? От семерки «БМВ»?

От злости я сильно хлопнула дверцей, но она все равно не закрылась. Не без удовольствия я повторила процедуру с двукратным усердием. От могучего хлопка машина затряслась.

— Как ты мог! Как ты мог сдать меня им!

— Да я по номеру видел, что федералы. Сразу вспомнил про твоего друга-старичка.

— Никакой он мне не друг! Как и ты! — Я вытерла нос, в котором жалобно хлюпнуло. — Поехали, что сидишь?

Быстрее девяноста километров в час Лехина развалина двигаться не желала, как он ни жал на газ. Мотор надрывно ревел, словно вот-вот взорвется, торпеда громыхала. Я опаздывала уже на сорок минут. Лишь бы Арнольд не уехал! Я не знаю ни его адреса, ни телефона. Вся информация, которая у меня есть — две реплики на форуме археологов в Интернете, где он оставил сообщение под этим именем. Может статься, что и не Арнольд он вовсе.

Кем бы он ни был, я должна получить от него тряпицу, просто обязана. Это моя последняя надежда. Если она не поможет, то даже не знаю, что делать. Но пока есть надежда, буду цепляться за нее до конца.

Серебристый кабриолет с открытым верхом стоял в условленном месте. Какое счастье! Овчинников остановился метрах в десяти позади; назло мне припарковался так, что дверь открывалась лишь на четверть и упиралась в ограждение. Пришлось вытекать из салона.

— Тебя подождать? — осведомился Леха.

— Езжай по своим делам, предатель! Без тебя справлюсь.

— Как знаешь.

Он еще раз хлопнул дверью с моей стороны, закрывая ее плотнее. Включил передачу и уехал, громыхая чем-то под днищем. Я побежала к кабриолету.

В открытом салоне негромко играла музыка. Человеку за рулем на вид было лет тридцать пять. В светлом костюме, жилистый, с цепким взглядом, длинными волосами, собранными на затылке в конский хвост, и золотым перстнем на большом пальце.

— Здравствуйте, вы Арнольд? А я...

— Уже понял, маленькая моя.

— Простите за опоздание. Честное слово, я должна была приехать вовремя, но случилось непредвиденное.

— Забудь об этой ерунде. Ну, чего стоишь? Запрыгивай. С дверцей аккуратнее, не поцарапай о забор.

Я осторожно открыла полированную дверцу и опустилась на мягкое сиденье из белой кожи. На контрасте сразу вспомнился тошнотворный коричневый дерматин, которым обтянуты кресла Лехиной «копейки»... Да что я все о нем! Каков подлец, вот нет его рядом, а все равно продолжает меня доставать. Овчинников, убирайся из моей головы!

Не включая поворот, Арнольд резко вклинился в поток, перескочив через две полосы и подрезав сразу несколько автомобилей. Нам вслед раздались рассерженные гудки.

— Ого, круто! — восхитилась я. И тут же поймала себя на подхалимстве.

Арнольд оказался настоящим слаломистом. Он скакал с полосы на полосу, вливаясь в пустоты автомобильного потока; подрезал чужие автомобили и не забивал голову тем, что о нем думают участники движения.

— Нравится машина? — спросил он. Я с трудом расслышала вопрос: в открытом салоне шумел ветер, да еще музыка громко бухала.

— Ага, тачка что надо!

Я улыбалась во весь рот. Господи, что я несу? Какая тачка? Я никогда так не выражаюсь. Я филолог по образованию, специалист по языкам!

— Где товар?

— Что? — не расслышала я.

Он нажал какую-то кнопочку. Матерчатый верх кабриолета быстро поднялся и отгородил нас от грохота автострады. Разговаривать стало намного удобнее.

— Товар привезла?

Я попыталась объяснить все обстоятельно, надеясь, что Арнольд войдет в мое положение.

— Я все сделала так, как вы рассказали в письме. В Камбодже нашла тот самый храм, о котором говорится в свитках. Пока я шла к нему через джунгли, меня укусил гиббон — вот посмотрите, на ноге остался след от зубов. Целых четыре дня провалялась в горячке, к счастью, Бог придумал антибиотики.

— Ну, — нетерпеливо сказал он.

— Мощи буддийского святого охраняли монахи. Но я пробралась через разрушенный свод храма и срезала кусочек плоти с плеча, как вы просили. Когда я выбралась за пределы монастыря и думала, что все позади, монахи заметили веревку. Они погнались за мной и гнались по джунглям целых двое суток! Я едва ноги унесла.

— Где товар?

— Таможню прошла удачно. Полет был просто восхитительным. Но когда я приземлилась в Домодедово и уже ехала на встречу с вами, меня остановила ФСБ...

— ФСБ, — повторил Арнольд удрученно.

— Да. Они забрали у меня капсулу с мощами. Это произошло всего десять минут назад!

Арнольд уставился на бампер катящегося впереди пикапа. Наш кабриолет больше не скакал с полосы на полосу, и мы, пожалуй, впервые ехали прямо.

— Значит, федералы виноваты?

— Так получилось. Это моя вина, я не отрицаю. Но я клянусь, что отработаю! Я могу снова полететь в Камбоджу!

— Снова? — устало переспросил он.

— Да, да! Я опять проберусь в храм, выкраду мощи. Правда, у меня закончились деньги... Арнольд, понимаете, мне очень нужна эта тряпица, которая находится у вас. Она ведь у вас?

— У меня, цыпочка, у меня. Только что же мне с тобой делать?

— Поверьте мне. Вы меня не знаете, но многие люди, которые знакомы со мной, могут подтвердить, что я всегда держу слово. Мне очень нужна тряпица, вы даже не представляете, как она мне нужна! Я много месяцев искала ее по всем музеям и запасникам, а она, оказывается, находится у вас. Если бы вы отдали мне ее в качестве задатка...

Свернутая в свиток тряпица вдруг появилась у Арнольца в пальцах. Кусок ветхой ткани, перевязанный шелковым шнурком; на изнанке просвечивали чернила, которыми написан текст.

— Странно ты рассуждаешь, — задумчиво сказал он, вращая свиток и гипнотизируя меня им. — Задание провалила, а бонус спрашиваешь.

— Вы не представляете, как мне нужна эта тряпица! У меня мама...

— У всех мама! — оборвал он и замолчал. — Да ладно, мне-то она совершенно не нужна. Держи!

Свиток вдруг оказался у меня на коленях. Я нерешительно прикоснулась к нему.

Неужели? Я не верю!

— Вы даже не представляете... Спасибо, Арнольд! Не знаю, как вас благодарить!

— Не нужно благодарить.

На короткий миг свет померк перед глазами. Кто-то схватил меня за волосы и заломил голову назад, через спинку сиденья. Все произошло настолько неожиданно, что мне казалось, будто я все еще вижу заветный свиток у себя на коленях.

Режущая боль в скальпе привела в чувство. Свет вернулся в глаза. Я смотрела на мелькающие над дорогой фонари — все, что было позволено видеть. Поза такая, что не пошевелиться и не рыпнуться. Человек на заднем сиденье сильно тянул за волосы, но, видимо считая это малоубедительным, приставил еще к горлу лезвие.

— Вот такие дела. — прокомментировал Арнольд, забирая тряпичный свиток с моих коленей. Краем глаза я заметила, как свиток отправился обратно в карман. — А лихо ты гнала пургу про гиббона и монахов. Я даже поверил... Но ты, девочка, не с теми связалась, кому можно окучивать лопухи. С «таганскими» такие кренделя не проходят, усекла? Особенно когда их выписывают козявки вроде тебя!

Человек на заднем сиденье рванул за волосы. Я взвыла от боли. Как я не заметила его? Очевидно, прятался, когда я садилась в машину. Если так, то становится понятно, что Арнольд не собирался отдавать мне тряпицу.

От этой мысли я почему-то успокоилась.

— Скажите только одно, — прохрипела я. — Вы не из «Мглы»?

— Чего? — басисто рассмеялся сидящий сзади. — Чего она лепечет?

— Из какой-то мглы. Нет, мы из тумана. Пока, неудачница! Спокойной ночи!

Арнольд протянул руку и дернул за рычаг, отпирающий дверцу с моей стороны. Дверца приоткрылась. Бешеный шум МКАДа снова ворвался в салон. Сидящий сзади человек вытолкнул меня из машины.

На Памире я однажды сорвалась со склона. Он был крутым, и я катилась по нему не меньше полукилометра. Получила массу впечатлений и адреналина (а еще разбитые коленки и два сломанных ребра). Но на этом аттракцион не закончился, и весь остаток дня я наблюдала занимательное вращение мироздания вокруг собственной персоны. Где бы я ни оказывалась, стены домов, горы и небеса — все это без конца поворачивалось, словно устав от однообразия. Я, кстати, после того случая на обычные аттракционы не хожу. Ни на американские горки, ни на какие другие. Неинтересно.

Когда доброжелатели выбросили меня из кабриолета, скорость была не очень высокой — километров под семьдесят. Впереди возник затор, и автомобильный поток притормаживал. Однако мне казалось, что я качусь по асфальту все двести километров в час. Впечатления были точно такими же, как на склоне Памира.

На меня летел огромный трейлер. Мерзавец с заднего сиденья вытолкнул прямо ему под колеса. Каким-то чудом водитель успел среагировать и рванул свое чудовище в сторону. Раздался металлический удар. Кого-то зацепил, но зато спас мне жизнь. Хотя это весьма относительное утверждение, потому что я катилась дальше, навстречу несущемуся по МКАДу автомобильному потоку.

Пару раз я теряла сознание. В промежутках между этим слышала визгливый скрежет покрышек, раздающийся в опасной близости справа и слева; еще несколько тяжелых металлических ударов. Конец моим сумасшедшим кульбитам пришел под колесами праворульного «субару».

На счастье, к этому моменту он уже затормозил.

Я лежала под передним бампером и чувствовала себя так, словно меня несколько раз переехали колесами. Казалось, что дыхания нет, сердце остановилось. Я вот-вот выскользну из плоти и воспарю над собой.

— Ни фига себе!

Это произнес краснолицый мужичок, вылезший из «субару». Он помог мне подняться. Хорошо, что не переехал меня своим полным приводом. Спасибо ему за это.

— Спасибо, — пробормотала я.

— Я вас едва не задавил. Вы что, с неба свалились?

В голове потихоньку светлело. Я обнаружила, что джинсы на коленке разорваны, а сама коленка разбита. Отнялась левая рука, но потихоньку начала оживать — сотни иголок впились в нее со всех сторон. Помню, что треснулась еще затылком об асфальт. Хорошо, что несильно.

На ключицах обнаружился кровоточащий порез. Мерзавец с заднего сиденья успел полоснуть лезвием, когда выталкивал меня на дорогу.

— Хорошо, — говорил мужичок, — очень хорошо, что вы живы! Сейчас я вызову «скорую». — Он стал хлопать себя по карманам, очевидно, в поисках телефона. — Сейчас, сейчас вызову...

Поток вокруг нас застыл. Трейлер перегородил сразу две полосы, сбоку под ним торчала въехавшая под днище иномарка. Позади быстро увеличивалась пробка, раздавались нетерпеливые гудки тех, кто не видел происходящего. А те, кто видел, пытались как-то объехать зону аварии.

Поток впереди удалялся. Серебристый кузов мелькнул и пропал среди машин. Никаких сомнений, что Арнольд больше на связь не выйдет. Его электронный адрес можно спустить в электронный унитаз. Серебристый кабриолет, у которого даже не было номера, исчез для меня навсегда.

— Не надо «скорой», — попросила я, едва ворочая разбитыми губами. — Подбросите меня?

Водитель «субару» заметно обрадовался, что не нужно вызывать «скорую». И ДПС не надо вызывать.

— Подброшу, никаких вопросов! Вам куда?

— Вы быстро ездите?

— Если надо, могу медленно. Но мне это трудно. Садитесь.

Только сейчас заметила, что праворульная «субару» расписана рекламой, какая бывает на автомобилях, участвующих в гонках. Вот так повезло! Впрочем, можно ли так заявлять, когда меня только что выбросили на приличной скорости под колеса груженого трейлера?

Я рухнула в салон с той стороны, где в нормальных автомобилях располагаются руль и водитель. Рэйсер занял место справа. Он нацепил на лицо желтые очки, и мы стартовали. Я знаю, что уезжать с места аварии нехорошо. Но у меня не было выбора.

Не было выбора у меня.

Если Арнольд выглядел на дороге заурядным хулиганом, то мой невзрачный краснолицый спутник как минимум закончил институт и получил ученую степень по безобразиям на колесах. Мчал он бешено. Я только за сиденье держалась.

Мы нагнали основной поток и влились в него. Василий, так назвал себя мужичок-гонщик, был сосредоточен, неподвижен, взгляд устремлен на дорогу, только руки быстро крутили руль.

— Вы напишете бумагу, что не имеете претензий? — спросил он.

— Хоть две, если вы догоните вон ту серебристую машину.

— Тот пидорский кабриолет? Сейчас.

Арнольд ехал по крайней левой полосе. В салоне гремела Глюкоза. Верх снова откинут, ну нравится человеку представлять себя в Калифорнии! Громила, чью лапу еще помнили мои волосы, перебрался на переднее сиденье и дергал головой под музыку, причем попадать в такт у него не получалось. Оба пристегнуты ремнями безопасности, ишь какие примерные!

Я покрутила головой, пошевелила плечами. Хрустнули шейные позвонки, стрельнуло в локте. Но вроде ничего не сломано, все функционирует.

«Субару» почти поравнялся с кабриолетом, держась от него лишь на полкорпуса сзади. Я опустила стекло. Ветер стеганул по лицу.

— Вы можете так и ехать рядом? — попросила Василия. — Ага, отлично... Я сейчас вернусь.

И прежде чем он успел что-то сказать, я выскользнула в окно.

...Вероятно, Арнольд почувствовал, как кабриолет покачнулся на скорости. Он сразу стал тыкать в кнопочки на руле, чтобы убрать гром динамиков и разобраться в причинах.

Его спутник недовольно повернулся к нему:

— Оставь музыку-то!..

— Тссс!!

Арнольд прижал палец к губам, а в следующий миг обнаружил, как у него из подмышки выросла третья рука и полезла во внутренний карман.

— Какого?!

Они оба заорали, когда обнаружили меня на заднем сиденье. Ну прямо как женщины, ей-богу.

— Пошла прочь! — истерично закричал Арнольд и схватил мое запястье. Я цапнула воздух в считаных сантиметрах от заветного свитка, что выглядывал из-под лацкана.

Вот неудача! Надо было резко выхватить свиток и уматывать обратно в раскрытое окно «субару». Но что теперь рассуждать...

Люди вокруг таращились на нас сквозь лобовые, боковые и затемненные стекла. Пытались понять, что происходит. Я с ними согласна. В обычной жизни редко увидишь картину, как какая-то девчонка перебирается из одной машины в другую прямо на ходу. Хочется разобраться, в чем подвох и где спрятана камера?

В руке громилы сверкнул знакомый нож. Не сомневаюсь, что он собирался им воспользоваться, причем самым негуманным образом — продырявив мою правую почку, которая открылась ему на обозрение.

Я врезала ему темечком в лицо. Единственное, что могла сделать. Сильно, с чувством, со всего размаха. Еще и волосами хлестнула по глазам.

Ножик вывалился из руки головореза. Голова запрокинулась, и он перестал двигаться. Кажется, заехала ему в висок и парень лишился своего недалекого сознания.

Арнольд тем временем оправился от шока, в который его ввергло мое появление в кабриолете. Его губы сжались от ненависти. Одной рукой он стиснул руль, удерживая машину на трассе. Второй принялся выкручивать мое запястье.

У меня вырвался стон.

— Я тебя на куски порву! — прошипел он, почти не разжимая губ.

Не сомневаюсь. Порвет. Силен оказался, чертяка.

Я попробовала вырваться. Дернула... еще раз... Арнольд держал крепко, профессионально. Видать, где-то служил. Я попыталась добраться до него второй рукой, но он еще сильнее выкрутил запястье, и я тут же позабыла о своих намерениях.

Борясь со мной, на какое-то мгновение Арнольд потерял контроль над дорогой, что незамедлительно сказалось на движении. Кабриолет повело в сторону. Пока Арнольд выравнивал крен, одновременно заламывая мою руку, я вдруг наткнулась взглядом на ключ в замке зажигания. Он торчал прямо перед глазами. С прорезиненной головкой, иммобилайзером и кнопочками, включающими сигнализацию. Красивенький ключ.

Его я и выдернула.

Арнольд моментально бросил мою руку, словно раскаленную адскую кочергу. Он вцепился в руль, только было поздно.

Кабриолет стало заносить.

От испуга Арнольд крутанул рулевое колесо, чего делать было ну никак нельзя, даже я это знаю!

Система безопасности застопорила руль.

Полированный кабриолет, на спидометре которого не было и двадцати тысяч, потерял управление и боднул крылом бетонный бортик, разделяющий потоки. Осколки фар и пластикового бампера брызнули на асфальт. О полировке и говорить нечего — отрихтовалась что надо.

Бортик оттолкнул кабриолет, и автомобиль стало заносить в другую сторону. Я поняла, что делать мне здесь больше нечего. «Субару» держался рядом. Я прыгнула через полосу бешено несущегося асфальта и ввалилась в распахнутое окно.

— Двадцать три года кручу баранку, — признался Василий, пока я устраивалась на сиденье. — Но такое на дороге впервые вижу.

Иллюстрируя его слова, неуправляемый кабриолет ткнулся в зад груженого КамАЗа, который невесть как забрался на крайнюю полосу, и смял в гармошку капот. Отскочил, пошел юзом. Получил в заднее крыло удар от внедорожника «нисан». Подпрыгнул и закувыркался по дороге, словно ничего не весил.

Василий благоразумно притормозил, и кабриолет улетел вперед. Его перенесло через две полосы, и там машину долбанул несущийся рефрижератор.

Движение снова остановилось. Сзади образовался мощный затор. Я сегодня уже наблюдала подобное.

Кабриолет застыл колесами кверху. Серебристые борта ободраны и смяты. Под капотом на асфальте увеличивалась темная лужа — масло, вытекающее из пробитого картера. Кругом валялись осколки лобового стекла и подфарников.

Я выбралась из «субару». Недолго постояла на месте, держась за дверцу, чтобы привыкнуть к отсутствию движения. Затем двинулась к перевернутому кабриолету.

Арнольд выползал из-под машины заторможенно, рывками, словно из-под развалин здания, уничтоженного бомбежкой. Нижняя челюсть распухла. Из разбитой брови сочилась кровь, которая залила левый глаз. Светлый фирменный костюм на груди и локтях перемазан в машинном масле.

Не успела я преодолеть и половину пути до перевернутого кабриолета, как откуда-то гаркнул гаишный сигнал, и на поле битвы вылетел черный «БМВ» с нулями на номерном знаке. Он лихо затормозил передо мной. Синхронно распахнулись дверцы. Из машины выскочили уже знакомые ребята в костюмах. Они выдернули Арнольда с его неочухавшимся дружком из груды металла и поставили на ноги.

Последним из «бумера» появился Глеб Кириллович. Серьезный, как сердечный приступ. Бросив короткий взгляд на разбитый кабриолет, он подошел ко мне.

— Ну, Овчинникова! — сказал он. — Не надо было тебя из машины выпускать. Как дитя, ей-богу! Стоит одну оставить, тут же устроишь бардак!

Я молча стояла возле него и глядела, как на Арнольда и его спутника нацепляют наручники. Арнольд выглядел как алкаш: лицо разбито, ноги подкашиваются. Он где-то потерял резинку, которой были стянуты волосы, и теперь они торчали в разные стороны.

Наши взгляды встретились.

— Я тебя запомнил... — глухо произнес он, с трудом двигая распухшей челюстью. — Ты у нас еще попляшешь!

Глеб Кириллович обернулся к нему. Подошел ближе, пристально глядя на молодого человека.

— Кто у тебя попляшет, сынок? — невинно поинтересовался он и ткнул пальцем в мою сторону. — Она, что ли? Да ты хоть знаешь, с кем связался? Эта девочка водила за нос спецслужбы двух крупнейших стран! Если что-то втемяшилось в ее дурную башку, то она в лепешку расшибется, но добьется этого. А ты кто такой? Что ей показать решил, гундос? Уведите его... Нет, постойте.

Глеб Кириллович запустил руку во внутренний карман пиджака Арнольда и вытащил свиток. Я обреченно схватилась за голову. Господи, за что? Ну почему он все время ставит мне палки в колеса!

— А это что такое? — задумчиво спросил старый чекист. — А-а, понял. Тебе это от него было нужно?

Он уже меня спрашивал.

Я обреченно кивнула.

— Теперь можете увести его. Обоих в дежурную часть. Хулиганство на дороге, покушение на убийство. Сережа, заскочишь на центральный пульт ГИБДД и сделаешь копии записей с видеокамер наблюдения. Там должны быть все улики против них. Когда закончишь — доложишь.

— Слушаюсь, Глеб Кириллович! — задорно ответил один из помощников, заталкивая Арнольда в только что подкативший автомобиль. Через минуту они уехали, а огромный черный «БМВ» и старый хрыч остались возле меня.

Глеб Кириллович долго молчал, что-то обдумывая. Я тоже не знала, что сказать. К слову, с разбитой губой разговаривать не очень-то удобно.

— Вижу, ты не утратила форму.

— Можете не усердствовать с комплиментами, все равно не буду на вас работать.

— Не беспокойся, я не умею говорить комплименты...

Подкатили гаишники. Они неспешно выгрузились из патрульной машины. Один принялся восстанавливать движение на трассе, второй руководил проездом эвакуатора. На месте аварии сразу сделалось тесно. Мы с Глебом Кирилловичем прижались к полированному борту «БМВ».

— Собственно, я чего хотел-то, — сказал он. — Не договорили мы с тобой.

Я устало вздохнула. Мне не хотелось с ним разговаривать после того, что произошло. Я дико устала, у меня кружилась голова, и меня тошнило. И потом, я наперед знаю все, что он собирается сказать.

Однако Глеб Кириллович заговорил совсем о другом.

— Левиафан начал новые поиски, — произнес он негромко.

Меня прошиб озноб. Вместе с ним накатила такая слабость, что невозможно пальцем пошевелить. От произнесенного имени дохнуло холодом и тьмой. Сразу стало погано на душе. Раза в три поганее, чем после приключений на Московской кольцевой.

Левиафан, или Том Кларк.

Скорее чудовище, нежели человек. Глава международной сверхсекретной службы «Мгла», которая занимается поиском древних артефактов, разработкой сверхсовременных технологий и устранением граждан, которые мешают в достижении этих целей.

— Я полагала, что он исчез. Полтора года прошло...

— Он не исчез. Четыре месяца назад он запросил у Конгресса США крупную сумму на новое исследование. В ответ Конгресс сформировал комиссию, которая начала проверку деятельности «Мглы» за последние пять лет. Результаты шокировали конгрессменов.

— Почему-то я не удивлена. Кларк не чурался самых грязных методов.

— Результаты расследования таковы. Спецотдел «Мгла» закрыт, его финансирование прекращено. Была выдана санкция на арест Левиафана, но он скрылся.

Чудные дела творятся на белом свете! А я думала, что Кларк такой же всемогущий, как дьявол. Прав был Глеб Кириллович, говоря прошлый раз, что в мире все изменилось.

— А куда он скрылся? — спросила я.

— ЦРУ это тоже хотело бы знать. Забавно, мы сейчас с ними в некотором роде сотрудничаем, поэтому нам доступна информация разного рода... Вместе с Кларком исчезли ведущие оперативники. Никто не может понять — почему. В Америке у них остались дома, семьи, солидные банковские счета. Как эти люди связаны с ним?

— Ну здесь как раз большой тайны нет. Эти оперативники ему принадлежат. Зависят от него.

— Как это? — удивился Глеб Кириллович.

— Как в тридевятом царстве...

— В каком?

— Тридевятом. Куда Иван-царевич обычно за молодильными яблоками или жар-птицей ходил. Или за царевной. Древние греки называли его Царством мертвых Аида. В Средневековье появилось название «ад». Читали «Божественную комедию»? Не читали? Я так и думала... Герой Данте прошел девять кругов ада, чтобы отыскать свою возлюбленную. Кстати, тоже фигурирует число «девять», заметили? Так вот, если выражаться образно, Том Кларк — повелитель такого царства. Его лаборатории, разбросанные по всему свету, его конторы, удивительные артефакты, которые могут в них храниться, — все это тридевятое царство, царство мертвых. Соответственно люди, которые живут в тех местах и работают там... Ну вы поняли, да?

Глеб Кириллович издал горлом неопределенный звук, и я поняла, что, как образцовый атеист страны Советов, он не в ладах с классической мифологией.

— Говоря условно, — продолжала я, — все оперативники «Мглы» мертвы с того момента, как начали работать в этой структуре. Мертвым не нужны ни дома, ни семьи, ни банковские счета. Однажды вступив в контакт с Томом Кларком, они не могут покинуть его команду так же, как мертвые не могут вернуться в наш мир из владений Аида. Кларк подчиняет себе людей и жестоко карает за любые попытки к бегству, дезертирству или предательству. Помните Джона Бейкера? Он мечтал уйти. Его мучила нервная болезнь. Он страдал, пытался бунтовать, но покорно выполнял все поручения своего повелителя.

— Существует тайное убежище, где сосредоточено сердце «Мглы», — сказал Глеб Кириллович. — Там располагается личная резиденция Кларка, в которой хранится много удивительных вещей и добытых им артефактов. Кроме того, там спрятаны несколько научно-исследовательских лабораторий, а также даже мини-завод по производству суперсовременного оружия. Это целый комплекс. Его охраняют не меньше двух сотен преданных Кларку людей и мощная ПВО. Убежище очень надежное. Оно упоминается в документах «Мглы», и скорее всего Кларк прячется там. Но ни мы, ни ЦРУ не знает, где находится это место.

— Неужели не могут вычислить?

— Вычисляют. Задействовали все ресурсы, даже нас попросили о помощи. Но пока безуспешно. Ты ничего не слышала об этом месте?

— К сожалению, нет.

— Может, знаешь людей, кто. слышал?

Ого. А я, оказывается, являюсь хранилищем ценной информации. Даже не представляла.

— Есть один человек, который совершил невозможное и вырвался из царства мертвых. Потеряв жену и пройдя через смерть. Но даже после этого Кларк продолжает его преследовать. Его зовут Дуглас Чедвик.

Глеб Кириллович записал имя в кожаном блокноте. Затертом в том же стиле, что и пиджак.

— Хорошо, — сказал он. — Левиафан продолжает поиски даже после того, как ему отказали в финансировании. У него есть деньги, заработанные на продажах сверхтехнологий. Чертова уйма денег.

— А что он ищет?

— Мы этого не знаем. Ни мы, ни американцы...

И он посмотрел на меня многозначительно.

— Ну уж не-ет! — прочитала я его взгляд. — Я не хочу участвовать в новых поисках. Они всегда идут рука об руку с неприятностями. Мне совершенно не хочется вставать на пути Кларка, чтобы потом оказаться в тридевятом царстве. Мне хватает своих проблем.

— Отлежаться на печи не получится, Овчинникова. Ты нужна Левиафану. — Глеб Кириллович выдержал паузу. — И он придет за тобой.

От лопаток до поясницы меня пробила дрожь.

— Придет за мной?

— Работай на нас. И будешь в безопасности. В противном случае ничего не могу гарантировать.

От мягких уговоров и отеческого тона, который, впрочем, плохо получался, Глеб Кириллович перешел к прямому шантажу.

— Вам меня не заставить, — уверенно заявила я. И вдруг поймала себя на том, что не свожу глаз со свитка в его руках.

Глеб Кириллович проследил за моим взглядом. Скривил уголок рта. Задумчиво постучал свитком по ладони... И протянул его мне.

Я остолбенела от этого жеста.

— Держи, держи, — сказал он. — Знаю для чего. Я, правда, не верю, что поможет. Но главное, чтобы ты верила, надежды не теряла.

Я приняла свиток, затаив дыхание. Даже не верилось, что держу его! Что это именно он, а не фантом, который нарисовал мой мозг, воспаленный от нестерпимого желания получить заветную тряпицу.

Трясущимися руками я сдернула шнурок и развернула ветхий рулон. То самое, никаких сомнений! «Слово Будды». На тканевой поверхности выписаны пять витиеватых строк. Буквы-иероглифы словно висят на нитях.

Санскрит.

— Спасибо, Глеб Кириллович. Вы не представляете...

— Представляю.

Он сел в свой «БМВ» и уехал, оставив меня одну посреди дороги. Разбитый кабриолет уже перевернули и затащили на эвакуатор. Вереницы машин медленно тянулись мимо меня. Моего помощника на «субару» уже не было. Я даже не помню, в какой момент он уехал. Собственно, мне на это наплевать. Стоя посреди потока, я не замечала ничего вокруг, кроме заветного артефакта в своих руках.

А потом возле меня притормозил «жигуленок» с одиноко светящей фарой. Леха молча открыл дверь, и я рухнула на задний диван. Там, на пропахшем бензином дерматине, меня настигла запоздалая реакция на шок. Колотило, ломало, трясло.

Леха глянул на меня в зеркальце, ничего не сказал и включил передачу.

Глава 2

ЭКЗОРЦИЗМ

Я помню свою мать нежной и прекрасной. От нее пахло цветочными духами и веяло неземной теплотой. Бабушка рассказывала, что она была настоящей женщиной. Гордой, сильной, невероятного обаяния. Мужчины сходили от нее с ума, добивались руки, но сердце она открыла только лучшему — моему отцу... Так странно после двадцати лет разлуки отыскать ее. Я словно вытащила маму из могилы, привела с того света. Лучше бы этого не делала. Потому что от той «настоящей женщины» остался обглоданный костяк. Из могилы поднялся зомби.

Разум моей матери заслонили какие-то тучи, и вот уже двадцать лет как она живет в другом измерении. Она не понимает, что происходит вокруг, и не желает понимать. Ее мозг, пораженный разлукой, отгородился от внешнего мира. Она разговаривает сама с собой, бредит. И все время зовет Алену — семилетнюю девочку, с которой ее разлучили обстоятельства. Меня зовет. Каждый час, каждую минуту. Наяву, во сне. Семилетняя девочка давно выросла и последние шестнадцать месяцев провела рядом с ней, но мама этого не ведает. Она меня не узнает. Когда глажу ее руку, когда обнимаю. Не узнает. От этого тяжко на душе.

Она высохла, превратилась в старуху. Взгляд потухший, даже бабушка выглядит свежее. Теперь от нее пахнет чем-то горьким, руки все время холодные. Надевает только все темное — юбки, туфли, чулки. Я попыталась это исправить и купила ей сарафан лимонного цвета. Мама разорвала его на лоскуты.

Вытащив маму из Марокко, где ее обнаружили на берегу моря после крушения корабля «Бельмонд», я сначала привезла ее в клинику Подмосковья. Надеялась, что, когда сама ею займусь, эффект будет непременно. В Марокко просто лечить не умели или делали это неправильно. Однако релаксационная терапия и гипноз не дали эффекта. Фенамин в сочетании с антидепрессантами внезапно вогнал ее в такой ступор, что испугался даже врач. Стало понятно, что не в Марокко дело, далеко не в нем.

Тогда я назанимала денег и повезла маму в Швейцарию, чтобы показать одному светиле психиатрии. Три месяца в клинике, чудовищные долги, которые я теперь не знаю, как возвращать — и все ради того, чтобы услышать от светила: «Аутизм глубокий. Дело в том, что она вас потеряла и до сих пор не нашла. Вы находитесь возле нее, но она об этом не знает. И не узнает, возможно, до конца своих дней». Это даже не диагноз, а пуля в голову.

Я думала, что это конец. Да, я вытащила свою мать из могилы, но на кой, спрашивается, черт? Я езжу с ней везде, купаю, умываю, одеваю, кормлю, сажаю в кресло, пытаюсь приучить к телевизору. Первое время окружающие еще смотрели на меня понимающе, но после шестнадцати месяцев взирают уже с опаской. Однажды услышала: «Вот дура. Отдала бы в дом соответствующего адреса, там для таких место». Этот человек, не буду называть его фамилию, потом долго глотал воздух, когда я засадила ему под дых, и безуспешно просил прощения. Но его слова засели в голове. А может, и в самом деле? Может, я дура? Какого кентавра я таскаюсь с живым трупом, хороня заодно и себя?

В общем, современная психиатрия оказалась бессильна вернуть маму в сознание. И уж тем более не могла сделать ее такой, какой она была в прошлом. Та настоящая женщина больше не вернется. Я совершенно отчаялась. И тогда в одной древней рукописи я прочла о тряпице...

Ценностью является, конечно, не сам кусок льняной ткани, которому около двух тысяч лет, а то, что на нем начертано. С помощью этого текста я смогу вернуть разум матери. Я верю в это. Возможно, потому, что это последний шанс. Другого просто нет.

Я попросила Овчинникова, чтобы он вез меня прямо к бабушке. Нет смысла откладывать задуманное. Отложу до завтра, так ночь спать не буду. К тому же завтра на работу, отгулов нет, поездка в Камбоджу и так вышла за мой счет. Надо сделать это сегодня.

— За мамой твоей? — осторожно поинтересовался он.

— Ага.

Леха недовольно повел плечами. Отношения с моей мамой у него складывались странно. Я бы даже сказала— архизагадочно. Хотя мама не различала вокруг себя ни реальности, ни людей — Овчинникова она почему-то узнавала моментально. В первый день их знакомства случилось так, что я оставила эту парочку и комнате одних. Когда вернулась, Леха с ошарашенным видом прижимал маму к стене, припирая коленом и держа за руки. Я его тогда едва не убила. Позже выяснилось, что Леха не виноват. Мама пыталась расцарапать ему лицо, и он всего лишь защищался.

Со временем их антагонизм усиливался. Оказавшись рядом с Лехой, мама находила тысячу способов, чтобы нанести ему увечье. Толкала, пихала локтем, давала неожиданные зуботычины, дважды пыталась порезать: один раз ножом, второй — бутылочным осколком. Надо отдать Лехе должное, он стоически переносил все невзгоды, но маму боялся как огня и старался контактировать с ней как можно реже.

На протяжении всего пути по Ленинградскому проспекту мы молчали. Когда подъехали к бабушкиному дому, возле подъезда я обнаружила реанимобиль «Скорой помощи». Водитель за рулем читал газету.

Что случилось? Неужели с кем-то из моих беда?

Оставив Леху в машине, я вбежала в подъезд. Второй этаж. Тридцать шесть ступенек. А запыхалась так, словно вскарабкалась на Эверест.

Дверь открыла соседка. Неулыбчивая, худая, с тонкими холодными пальцами. В свои шестьдесят три она живет одна, продолжает работать медсестрой в поликлинике, поэтому бабушка иногда к ней обращается, чтобы сделать укол или просто поинтересоваться, отчего болит голова. Тетю Таю я знаю с детства.

— Проходи, Алена, — сказала соседка. — Ты видела, что брюки на коленке разорвала?

— Видела. Спасибо.

Я вошла в прихожую, сняла кроссовки. Соседка закрыла за мной дверь. В гостиной включены все плафоны, и было светло, как солнечным днем, хотя за окном стояла темень. Мебель у бабушки еще с восьмидесятых годов прошлого века: полированный сервант, забитый книгами (я читала каждую из них), тахта, которая скрипит, стоит присесть на ее краешек. Стол накрыт вязаной скатертью, а на ней — букетик засохших цветов в керамической вазе. На окне еще цветы. Мир моего детства.

Когда я жила здесь, то занимала спальню. Но сейчас дверь в нее была закрыта. У двери стояла бабушка, как всегда аккуратно одетая и причесанная. Держа в руке рецепт, она негромко разговаривала с остролицей светловолосой женщиной в синей униформе «Скорой помощи». Женщина рассказывала, как часто надо принимать таблетки, и бросала осторожные взгляды на закрытую дверь.

Я дождалась, пока она закончит, чтобы обратить на себя внимание бабушки.

— А вот и моя внученька! — сказала она и поцеловала меня в щеку сухими губами. Ее взгляд сделался строже, когда она оглядела «внученьку» с ног до головы: — Ты где устряпала новые джинсы?

Я махнула рукой.

— Что случилось?

— Говори тише. Что ты раскричалась, как на базаре?

— Что случилось? — прошептала я.

— Захожу к ней в комнату, — ответила бабушка, указывая взглядом на закрытую дверь, — а она лежит и не двигается. Тело твердое, как камень. Я уж грешным делом подумала, что умерла. Так перепугалась, что вызвала всех, кто только в голову пришел.

Я тоже покосилась на дверь. Бабушка продолжала:

— Но врач говорит, что такой... простите, как вы сказали?

— Кататонический синдром, — быстро ответила остролицая женщина.

— Да, он... Характерен для людей, у которых подобное maladie psychique[1].

— А сейчас она как? — спросила я у врача.

— Сейчас нормально. Это был легкий приступ, он прошел... Извините, мне пора. Есть другие вызовы. А ее нужно положить в клинику для обследования.

Она ушла, деловито топая каблуками по затертому паркету. Мы с бабушкой остались перед дверью в спальню, шепчущиеся, словно два заговорщика.

— В клинику! — сказала бабушка. — Она думает, будто мы не знаем... Алена, ты случайно не брала мой лак для волос? Никак найти не могу.

— Я им не пользуюсь. Ба, я заберу маму.

— Зачем еще? — недовольно ответила mamie[2].

Я едва не раскололась, что завтра привезу ей совершенно другую маму. Ту, которую мы обе помним и чьего возвращения так ждем... Только говорить ей это нельзя. Бабушка не только мне не поверит, но еще из дому не выпустит. Слава богу, она никогда не зацикливается на одном вопросе, а задает их россыпью. Словно дробью стреляет — какой-нибудь да попадет в цель.

— Куда на ночь глядя? Как ты с ней поедешь в метро?

— Там внизу Лешка на машине. Он довезет.

Бабушка недовольно покачала головой, но отошла в сторону, освобождая мне дорогу. Оставшись перед дверью в одиночестве, я почувствовала себя неуютно. Словно мне шесть лет, я разбила вазу, в которую полезла за конфетами, и меня ждет серьезный разговор.

— Веди себя с ней кротко, — наставляла бабушка, оказавшись у меня над ухом, — не перечь ни в чем и не спорь. Лишнего не говори, лучше вообще помалкивай.

— Я все знаю, ба! — раздраженно ответила я и толкнула дверь.

По сравнению с гостиной в спальне было мрачно. Так мрачно, что на меня накатила тихая безотчетная паника. В углу горел синий торшер, отчего в комнате царил какой-то предгрозовой сумрак.

Мама сидела в кресле, прямо напротив входа. Расправив спину, с необъяснимой величественностью подняв подбородок. Руки спокойно лежали на подлокотниках, широкие черные кружевные рукава походили на опущенные крылья птицы. Платье, тоже кружевное и темное, закрывает шею до самого подбородка. Лицо в тени, отчего казалось, что на его месте пустота. В фигуре мамы чувствовалось нечто темное и недоброе.

Я судорожно сглотнула.

— Мама, — осторожно позвала я.

Она не откликнулась. Никогда не откликается, хотя поворачивает голову на звук включившегося холодильника и кривится, заслышав мяуканье бабушкиной кошки.

— Мама, это я. Я вернулась.

Она меня не услышала.

Овчинников успел задремать на руле. Услышав, как хлопнула дверь подъезда, он поднял голову. Придерживая маму под руку, я провела ее через двор и усадила на заднее сиденье прямо за Лехой.

— Не, так не пойдет, — сказал он.

— Что не пойдет?

— Не сажай за моей спиной. Ты не представляешь, как я ее боюсь.

— Алена... Где ты, Аленушка? — протянула мама, страдальчески глядя на мои коленки.

— Ну вот, началось! — поморщился Овчинников.

Я пересадила маму подальше от Лехи, в противоположный конец салона. Сама села на переднее сиденье.

— Где ты, Аленушка?

— Здесь я, здесь, — пробормотала я, думая совершенно не об этом.

От дома бабушки мы снова выехали на Ленинградку и взяли курс за пределы Москвы. Периодически Леха с опаской поглядывал на маму в зеркальце, но та вела себя тихо. Возможно, уснула, но по ней не поймешь. Она спит с открытыми глазами. Иногда бредит во сне. Говорит о прошлом. Но в эти моменты создается впечатление, словно этот бред она видит прямо сейчас, в режиме реального времени.

Двадцать один год назад в Средиземном море у берегов Испании потерпел крушение сухогруз «Бельмонд». Доподлинно неизвестно, что с ним произошло. Сухогруз бесследно исчез, а с берега люди наблюдали над морем зарево. Из нескольких десятков человек, которые находились на борту, выжили только трое. Одного из них я сейчас усадила на задний диван «копейки» подальше от Лехи. Это моя мать.

Она знает, что там случилось, она видела это. Вероятнее всего, она видела гибель моего отца, который и привез ее на борт сухогруза. Но докопаться до этих сведений невозможно. Я пыталась разобрать то, что она бормочет во сне, но ее фразы звучат как полный бред. Она говорит о страшном ветре и электрических трансформаторах, о несущейся смерти и черных знаках. Соединить все это в стройную осмысленную версию невозможно. Я пыталась.

— Ален, — подал голос Леха, — заходи ко мне завтра. Посидим, выпьем...

— Осточертело пить в одиночестве, Овчинников? Собутыльница понадобилась?

— Чаю выпьем, — поправился он.

— Вряд ли. Мне сейчас не до этого... И потом, знаю я твой чай!

Он уставился на дорогу и больше ничего не сказал. А я вдруг ощутила на заднем сиденье какое-то движение. Прежде чем я успела повернуться, послышалось шипение газа, запахло цветами, а в следующую секунду Лехе под мышку выстрелила струя полыхающего лака для волос.

Леха отчаянно заорал. Я насмерть перепугалась, потому как его фланелевую рубашку охватили нешуточные языки пламени.

Реагируя на экстренную ситуацию, хотя, скорее всего, просто в истерике, Овчинников дал по тормозам, прижимая «жигуленок» к обочине. К одиннадцати часам на проспекте транспорта поубавилось, поэтому в аварию мы не попали. Я в тот момент еще успела подумать, что после сегодняшнего вечера теперь неделю не сяду даже на велосипед.

А с заднего сиденья последовала новая атака. Свежий «фаербол» врезался в Лехин рукав. Весь в огне, Леха кричал уже жалобно. Пламя от него поднималось высокое, жар разъел обивку салона на потолке. Нужно прекратить это безобразие, кто-то должен избавить Овчинникова от кремации заживо!

Естественно, что в качестве защитника выступила я.

Поток пены из огнетушителя вместо полыхающей рубахи сперва хлестанул по лицу.

Овчинников заорал уже безнадежно.

— Прости! Сейчас!

Я сместила прицел и снова вдавила тугой рычаг. Огнетушитель дернулся в руках, пушистая пена накрыла пламя, облизывающее рубаху, и поглотила его.

Леха замер. Выглядел он так, словно только что выбрался из пенистой ванны, в которую нырнул прямо в одежде.

Выставив баллончик перед собой, мама держала палец на кнопке, выпуская новую струю лака. В другой руке у нее была одноразовая китайская зажигалка. Мама ожесточенно чиркала ею, чтобы воспламенить газ и в третий раз устроить для Лехи аутодафе. Я успела выхватить баллончик прежде, чем вырвался оранжевый язычок.

Леха ожил. Он быстро выскочил из машины и стал прыгать по асфальту, стряхивая с себя пену и плюясь. Похоже, я набила ему полный рот. Я тоже вылезла на свежий воздух и распахнула дверь со стороны мамы.

Выглядела она страшно. Морщины углубились. Глаза бешеные и больные. Рот кривился от гнева. Впечатление такое, словно в нее вселилась зловещая потусторонняя тварь.

— Мама, ну что с тобой!

— Алена...

— Что, мама?

— Где ты, Алена?

— Да здесь я!

Овчинников выплюнул остатки пены изо рта.

— Ну, блин! В цирк ходить не надо! Чего я ей сделал, скажи? — Он наклонился к маме и прокричал ей в лицо: — Что я вам сделал?!!

— Не кричи на мою мать! — огрызнулась я.

— Алена? — поинтересовалась мама в две тысячи первый раз. — Где ты?

Леха схватился за голову, изображая «что я тут делаю?!», сделал несколько яростных шагов, затем вернулся к машине.

— Алена, признай, что я ангел!

— Это сильное утверждение, я должна над ним подумать. Ты ангел, потому что весь в белой пене?

— Потому что я еще терплю тебя и твою маму. И даже готов довезти вас обеих до бабушкиной дачи, только чтобы этот вечер наконец закончился!

— Хорошо, ты ангел. Правда, в тебе присутствуют элементы ангела падшего, но это ведь не меняет сути, которую ты желал услышать. Ведь так?

— Арьяварта! — раздалось из салона, где осталась мама. — Там Арьяварта! Арьяварта!!

Мы с Лехой разом повернули к ней головы. Мама переместилась на левую часть дивана и Лехиной авторучкой, которая раньше торчала на торпеде, черкала спинку водительского сиденья.

— Арьяварта! — провозгласила она.

— Ален, ну скажи ты ей, — взмолился Леха. — Она же мне испортит салон!

— Было бы что портить. — Я с коленками влезла на заднее сиденье и отвела мамину руку от «граффити»: — Мам, не надо, прошу тебя...

И осеклась.

Черканина имела вполне законченную форму. Тонкая вертикальная линия тянулась от основания спинки до подголовника, где заканчивалась ветвистым клубком, к изображению которого мама подошла с особым старанием. Мне на миг показалось, что в хаосе линий есть некий порядок, что в нем зашифровано послание... Но затем иллюзия развеялась. Я не видела ничего, кроме беспорядочных чернильных завитков.

— Мама, что это?

Ее взгляд беспокойно метался по салону.

— Арьяварта! Арьяварта!

Рядом со мной возникла физиономия Овчинникова. Он прижался к моему лицу колючей щетиной. На его подбородке оставался кусочек пены.

— Хм, — задумчиво произнес он. — На что-то похоже.

— На атомный взрыв, — предположила я.

Леха подумал и произнес:

— Не-а, ты не права. Это дерево.

А ведь в самом деле... Ну, Леха, головастый мужик!

Только после его указания я поняла, что вижу дерево. С тонким стволом и ветвистой кроной, вырисованной особенно кропотливо.

— Мама, что это? Зачем ты нарисовала дерево?

Мама откинулась на спинку. Взгляд заледенел. Добиться от нее признания невозможно. Мне ли это не знать.

Щитовой домик бабушки стоял в стороне от дачного поселка, в мрачном ельнике лесополосы, неподалеку от железнодорожной ветки. И если ночью поселок освещали фонари в проездах, то на бабушкиных четырех сотках стояла темнота.

Леха бросил машину на грунтовой дороге, заканчивавшейся перед ельником. Пока я отпирала калитку, возясь с замком в темноте, мама дотянулась до моего бывшего мужа и попыталась оставить его без левого уха. Так сильно дернула, что оно хрустнуло. Овчинников орал недолго, но после этого держался от нее в четких пяти шагах.

Путь от калитки до крыльца преодолели по грядкам. Было похоже, будто мы двигаемся через проросшие могильные холмики. Достанется мне потом от бабушки. Ну а что делать, если не нашла я тропинку в ее посадках. А не надо заросли устраивать!

В доме было зябко. Пахло сеном, пылью и стариковскими лекарствами. За окном окончательно стемнело, но я попросила Овчинникова не включать свет. Мне так нужно. Хватит отблеска кривого месяца из окошка.

— Почему ты сюда ее привезла? — опасливо спросил Овчинников, когда я усадила маму на потертый диван.

— А ты предлагаешь делать это в многоквартирном доме, в центре Москвы? Может так шибануть, что людей придется из-под завалов вытаскивать.

Мама сидела прямо, не касаясь спинки дивана. Такая худая, что больно смотреть. Впрочем, я такая же, только в плечах и спине пошире. Убедившись, что она не собирается вставать, я достала из шкафчика свечу.

— Можешь ехать, — сказала я Овчинникову, поджигая восковую нить отсыревшей, плохо горящей спичкой. — Хотя я срывалась на тебе сегодня, но, видимо, хотела этим сказать, что бесконечно благодарна за помощь.

— А можно мне остаться?

— Нечего тебе здесь делать. Уезжай.

— Все равно я опоздал, куда мне надо было. И потом, я хочу посмотреть на твое колдовство.

— Это не колдовство! Это... Ну как ты... Ничего ты не понимаешь!

— Ладно, ладно. Не кипятись, Баль.

Выпустив воздух сквозь сжатые зубы, я бережно вытащила из кармана тряпицу. Пять строк замысловатых символов предстали перед глазами в дрожащем пламени свечи. Это не колдовство. Не знаю, поверите ли вы, но это неважно, потому что, как сказал Глеб Кириллович, главное, чтобы верила я.

И я верю.

Давным-давно, еще до Шумера и Древнего Египта, на Земле существовала могущественная цивилизация прелюдий. Их еще называют атлантами и лемурийцами. Их жизнь протекала в тесном контакте с природой и по ее законам. Их языком был санскрит — тот самый, который в Индии называют языком богов. Ученые-лингвисты считают его праязыком, от которого произошли все современные языки человечества. Корни санскрита находят везде, начиная от Европы и заканчивая пушту и панджаби. В русском, кстати, есть потрясающие примеры: «когда» — «kadA», «путник» — «pathika», «дом» — «dham», «вода» — «vaja», «жена» — «jani», «мать» — «mAtR».

На мой взгляд, такое заимствование далеко не случайно. Издревле слова считались не только средством передачи информации от человека к человеку. Шаманы и знахари использовали их для разного рода магических заклинаний. Мне трудно сказать, насколько успешно это у них получалось, но какие-то корни языка прелюдий, какие-то древние фразы и интонации они озвучивали правильно. И природа откликалась на этот зов, и происходили чудеса, сведения о которых дошли до нашего времени в форме преданий и сказок. Я сама дважды сталкивалась с фразами истинного языка. Потрясающие впечатления. Произнесенное с особой интонацией единственное слово вливалось в мир и что-то меняло в нем. Двигало предметы, шевелило кости мертвых.

Биологи и физики сейчас все больше задумываются над тем, что колебания звуковых волн могут улавливаться травой, листьями, деревьями, камнями — всем тем, что нас окружает. Ученые пытаются поймать эти связи, зарегистрировать приборами, хотя такие воздействия ничтожны. Но что, если это только низший уровень? Что, если колебания, вызываемые голосовыми связками, могут сливаться с естественными гармониками пространства, усиливать их и концентрировать в определенной точке? В результате происходит то, что не поддается объяснению. Телекинез, полтергейст, психометрия[3]... Прелюдийский санскрит — эссенция звуков. Собрание воедино самых могучих слов, воздействующих на окружающий мир. Невероятно точный инструмент управления природой.

Человек является частью природы, поэтому магия древних слов воздействует и на него. В речах наших собеседников иногда проскальзывают отголоски и тональность тех великих слов древности (все-таки основные корни заимствованы из санскрита). И мы чувствуем в себе изменение, хотя не всегда можем понять, что явилось для него толчком. Слова и тон, которым они сказаны, проникают в нас помимо нашего желания. И вдруг поднимается настроение, приходит ясность ума, а душа взлетает. Острее всего это проявляется при знакомстве с мифами, просмотре фильмов и прослушивании музыки.

Эффект звукового воздействия уже применяется для лечения. Я говорю о музыке. Музыкальная терапия часто используется для снятия стрессов, для лечения нарушений сна и нервных болезней. Могу предположить, что здесь человек опять использовал магическую силу прелюдийского санскрита. Ведь музыка не просто близка ему, она является его частью. Потому что санскрит это не монотонное бормотание, а волшебная песнь. Иероглифы образуют слова, передающие смысл, но кроме этого они рисуются в форме нот.

Проблема в том, что настоящий прелюдийский санскрит давно забыт и потерян. Могучие фразы разбиты, а осколки рассыпались по всему миру, влились в разные языки и видоизменились. Восстановить их не представляется возможным. Носители языка, прелюдии, давно оставили наш мир. Шаманы и колдуны пытаются воспроизвести те великие слова, но чем больше проходит времени, тем сомнительней их успехи. Полагаю, что дальше всех в изучении основ праязыка продвинулась я. Я долго изучала его по священным текстам индийских брахманов. Это тоже санскрит, только упрощенный. И в нем нет фраз, которые будят природу. Где искать такие? Где они спрятаны? Не потеряны ли они навсегда?

И тогда я наткнулась на легенду о Будде, который излечил полоумного бродягу...

— Пожевать тут ничего нет? — раздался Лехин голос из темноты. — А то во рту сегодня даже крошки не было.

— Не знаю... на кухне поищи... не мешай.

Я несколько раз пробежала взглядом по строкам, заучивая слова, чтобы произнести их без запинки. Леха за перегородкой загремел посудой, затем затих, после чего я услышала приглушенный хруст. Что-то нашел.

Мама на диване стала раскачиваться взад-вперед. Овчинников вновь появился в комнате, хрупая сухарем.

— Заморил червячка?

— Если взглянуть с философской стороны... Да, в общем, с любой стороны — заморил.

— Тогда превратись в статую.

— Сделано.

Я некоторое время задумчиво смотрела на его темный силуэт.

— Сейчас я начну говорить на другом языке. Если что-то в моих словах тебе покажется забавным или смешным — не вздумай пикнуть. Если увидишь что-то необычное — дрожь пола, движение предметов, странные свечения — ради бога, молчи и не рыпайся. А еще ты можешь услышать звуки, странные голоса, почувствовать тошноту, головокружение. Держи себя в руках, не сходи с места и продолжай представлять себя статуей. Иначе хуже будет всем. Вопросы есть?

— Нету, — ответил заинтригованный Леха.

Легенда гласит, что возле Магадхи Будца Шакъямуни однажды встретил бродягу, потерявшего рассудок. Свидетели утверждают, что Будца остановился возле него, пристально посмотрел на человека, словно заглянув в его голову. А затем произнес несколько фраз, которые никто не понял, но после которых случилось чудо. К человеку вернулся разум. Свидетелем этого события стал ученый брахман Шарипутра. Он максимально точно записал произнесенные Буддой слова. По моим сведениям, на этой самой тряпице.

Наше сознание — хрупкая штука. Маленькая лодка в огромном бессознательном море, заполняющем голову. Лодка моей мамы сбилась с курса и ушла во тьму. Она потерялась и блуждает где-то там, далеко от берега, между мутных образов сновидений и жутковатых архетипов души. Для того чтобы она нашла путь назад, я зажгу маяк. Я использую изначальные, древние слова прелюдийского санскрита, которые использовал Будда. Они станут светом, который пробьет тьму в ее разуме и вернет лодку к берегу.

Я повернулась к маме и опустилась перед ней на колени. Огонек свечи отражался в ее темных глазах.

— Алена, — позвала она.

Я ощутила укол в сердце. Овчинников в дверях неловко кашлянул и переступил с ноги на ногу.

Я взяла маму за руки и попыталась сосредоточиться, отрешиться от всего. От Овчинникова, который конечно же мешал. От лезущей в нос пыли и запаха валокордина. Я попыталась забыть про щитовой домик, в котором мы расположились. Я должна сконцентрироваться только на словах. На их произношении, на мелодии, которую они образуют. Мне придется петь. Я должна вложить в пение всю душу, всю себя — от далеких воспоминаний о детстве до невыносимой тоски, которую испытываю сейчас по матери.

Я начала с первой строки и начала очень удачно. Тихое горестное пение вдруг возникло из пустоты и, казалось, принадлежало не мне. Овчинников от удивления разинул рот с недожеванным сухарем.

А я пропела текст до конца и, не останавливаясь, пошла по второму кругу. Запела громче, увеличивая темп и добиваясь неразрывности мелодии. Мама попыталась выдернуть руки, но я крепко их сжимала. Я продолжала петь, глядя в ее заслезившиеся глаза. Будда своим пением избавил бродягу от сумрака сознания. Слова бывшего принца влились в человека и вылечили его разум. Я верю, что могу сделать то же самое.

После четвертого повтора текста я вдруг обнаружила, что стены и пол прошила вибрация. Мама перестала вырываться и смотрела куда-то за мое плечо. Овчинников в дверном проеме превратился в реальную гипсовую статую — настолько побелело его лицо. Ободренная успехом, я запела максимально громко, выкладываясь до сладостной дрожи, пронзающей внутренности.

Стены и пол тряслись уже нешуточно. Из-под земли донесся рокот. Стол медленно поехал по полу, стоявшая на нем вазочка с сухими цветами опрокинулась. Звенели тарелки на кухне. Цокала забытая где-то ложечка в стакане. Я чувствовала, что цель близка. Только не останавливаться, только не терять это чувство...

По глазам резанул пронзительный свет. От неожиданности я выпустила мамины руки и свалилась на пол. В голову ворвался нестерпимый грохот...

— Поезд, — сказал Овчинников, глянув в окно. — Товарняк.

Я обессиленно прислонилась к шкафу. В теле не осталось ни капли сил, ни грамма эмоций. Сжатая в кулаке тряпица, пять минут назад наполненная силой, теперь выглядела как обычный носовой платок.

— Аленушка, — произнесла мама. — Где ты? Почему ты покинула меня?

Охватило такое горькое разочарование, что захотелось заорать во все горло. Ничего не вышло. Ничегошеньки! А я так надеялась... Эти фразы с тряпицы оказались не действеннее оправданий пятиклассника. Может, я буквы перепутала? Или ошиблась в интонациях? Нет. Невозможно. Я штудирую санскрит каждый день. Я не могла ошибиться.

— А ты неплохо пела, — сказал Овчинников. — Как Катя Лель. Может, тебе на эстраду податься?

— Заткнись! Заткнись! Заткнись!

Я вскочила с пола и бросилась на улицу. Уже оказавшись снаружи, вновь помяла бабушкины грядки. Куда я бегу? Да куда угодно, лишь бы очутиться подальше от тесной комнаты, где сидит чужая для меня женщина и где я потерпела жесточайшее поражение.

На пути оказалась веранда, которую дедушка соорудил для летних чаепитий. Я влетела на нее. Товарняк, груженный по самое не хочу, исчез вдали, звук стучащих по стыкам колес постепенно стихал. Я припала к реечной решетке и уставилась в темноту, слушая этот звук.

Чудес не бывает. Можно мечтать о многом. Стремление к вершинам позволяет достичь невероятных успехов. Можно стать звездой поп-музыки, кассовым актером всех времен и народов, занять кресло президента газового концерна или просто получить прибавку к жалованью. Но есть вещи, которые невозможно осуществить ни в этой жизни, ни в какой другой. Я должна это понять. Нужно отказаться от иллюзий, в которых я плаваю последние полтора года, как в аквариуме. Нельзя изменить сознание при помощи слов. И уж тем более — никакие звуки из чрева человека не могут изменить окружающий мир. Что за глупость! Магии не существует. Все, что я нагородила про санскрит — чепуха и околесица. Легенда о Будде — очередная сказка.

Мне захотелось, чтобы под рукой очутился толстый учебник санскрита, чтобы запулить его подальше в темноту ельника. Жаль, нет его под рукой. А так бы сорвала на нем злость.

Я заплакала.

Сзади незаметно подошел Леха и дотронулся до плеча. Я уткнулась лицом ему его грудь, слезы промочили его рубашку насквозь. Какой он все-таки хороший, мой Лешка. Пил бы меньше — была бы его навеки.

Он обнял меня, а потом, кажется, поцеловал. Робко так, необычно для него. А потом... что же было потом? Я ничего не помню.

Глава 3

ВЕСЕЛЕНЬКИЙ ЮБИЛЕЙ СЕМЕНА КАПИТОНОВИЧА

После дикого сеанса психотерапии прошло около трех недель. За это время я написала отчет по малоизвестному трактату Плутарха, продублировала в нескольких сценах актрису на съемках фильма «Скалолазка и Последний из седьмой колыбели». О чем фильм, правда, так и не поняла. Про роддом, что ли? При чем там скалолазка?

Леху я почти не видела с того раза. Он много работал, у них в конце месяца много бумажных хвостов вылезает... А может, пил. С него станется окунуться в это занятие с головой.

Маме стало хуже. Если раньше она ела самостоятельно, то теперь потеряла к пище всякий интерес, поэтому ее приходилось кормить насильно. А еще она стала закрывать лицо бабушкиной шалью. Я читала об этом.

В древности в жизни каждой молодой девушки происходил обряд ритуальной смерти, символизирующий окончание девичества и вступление во взрослую жизнь. Ее облачали в белый похоронный саван, а лицо закрывали материей, пряча его от посторонних глаз. Родственники и близкие плакали и прощались с ней... Этот ритуал проводится до сих пор, возможно, вы о нем слышали. Его называют свадьбой. В наше время мрачная инициация приняла атмосферу праздника. Саван частично утратил первоначальную функцию и стал просто красивым свадебным платьем с фатой. Но в случае с мамой не было намеков на праздник. Шаль, которую она натягивала на лицо, выглядела настоящим саваном. Я не знала, что с этим делать.

Жизнь неспешно текла, неуклонно двигаясь к роковой дате семнадцатое июля. В этот день мой начальник Семен Капитонович справлял юбилей. Ему исполнилось шестьдесят пять. Хорошая дата, но речь не о ней. В тот день случилась катастрофа, которая перетряхнула мою жизнь основательней, чем когда бы то ни было.

Я не хотела идти на юбилей, не с кем было маму оставить, потому что бабушка жила на даче — той, что возле железнодорожной ветки, по которой гуляют груженые товарные составы. Но Семен Капитонович сказал, чтобы я приходила вместе с мамой. И мне будет легче, и она развеется.

Справляли в Кунцево, в каком-то кафе, переделанном из заводской столовой. Столы были составлены буквой «Т», причем юбиляр почему-то восседал у ее основания. Маму я посадила между собой и Верой Шабровой, с которой мы тысячу лет назад пережили невероятные приключения во Франции и Новой Зеландии. Мама ничего не ела, а только водила по сторонам диковатым взглядом, пугая гостей. Впрочем, в остальном она вела себя смирно.

Когда прозвучал второй тост за здоровье юбиляра и опрометчивое пожелание «еще долгих, долгих лет руководящей работы», вызвавшее икоту у директора, у меня в сумке зазвонил телефон.

— Ален, ты где сейчас?

Голос Овчинникова из трубки звучал немного взволнованно.

— На юбилее у своего начальника, — ответила я, заткнув мизинцем левое ухо, потому как в зале грянуло: «Пейдодна! Пейдодна!»

— У Семена Капитоновича?

— Что?.. А, да.

— Я сейчас приеду. Нужно с тобой срочно поговорить. Где это?

Я объяснила. Он повесил трубку, даже не попрощавшись. Вот чудной!

Прошло часа два, за окнами стемнело. Зажглись фонари и окна многоэтажек. Признаться, я даже забыла про Лехин звонок. Было весело и шумно, еда не кончалась — прямо как у героев, пирующих в Вальхалле. Несколько раз под всевозможные тосты я опрокидывала в себя содержимое бокалов. Потом отдельно выпила с Верой, отдельно с Шурой Дементьевой, отдельно с незнакомым брюхатым человеком, который не знаю кто такой. Потом меня заставил себя уважить сам юбиляр... Когда поддатый тамада остервенело впился в клавиши гармони, ноги потянули меня из-за стола в пляс.

Выбивая каблуками из линолеума всю душу под «семь-сорок», я заметила в дверях знакомое Лешкино лицо. Оставив пляшущий круг, вся разгоряченная, я подошла к нему неровной походкой.

— Ты каким ветром? — с искренним изумлением спросила я.

— Умеренным, с порывами... Я ж тебе звонил!

— Ах да!

Мы стояли возле пустого гардероба. Леха был в пиджаке и при галстуке, нарядный такой. Симпатичный до чертиков. Мне сразу захотелось, чтобы он пригласил меня потанцевать.

— Слушай, я вот чего...

— Ой, я забыла о маме! Надо проверить, как она там.

Я выглянула в шумный двигающийся зал, при этом меня качнуло.

— Да вон она, вместе с Верой. Алена, выслушай меня!

Я обернулась к нему. Он выглядел взволнованным. Покусывал нижнюю губу, мял пальцы.

— Ты это... я тут долго думал и решил... выходи за меня замуж.

И посмотрел на меня очень искренне. Пожалуй, впервые за долгое время я не нашла в его взгляде ни издевки, ни насмешки.

Из зала лилась гармонь. Я тупо пялилась на неровно завязанный узел его галстука и пыталась понять, что подвигло Леху на такое заявление, но никак не могла сосредоточиться. Поэтому единственное, что я произнесла в ответ:

— Как... опять?

— Я понял, что люблю только тебя.

Все вино, которое я выпила сегодняшним вечером, разом ударило в голову. Ничего себе он выкатил!

— Ты с ума сошел, Овчинников.

— Нет, я все обдумал. Вот смотри. Мы уже давно разошлись, но все равно постоянно вместе. Мы не можем жить друг без друга. Для себя я это понял. Теперь хочу убедить тебя.

— Я не могу снова за тебя замуж.

— Почему?!

— Ну не знаю... так не бывает. Люди если расходятся, то насовсем. А у нас с тобой что получается? Поженились, развелись, снова поженились — прям анекдот!

— Мне в следующем году квартиру обещают. И перевод на перспективную работу, можно сказать, повышение...

— Нет, ты не понимаешь. Все это мы уже проходили. Когда мы поженились, то были полны надежд и планов. Потом они развеялись. Снова погрузиться в них? Для меня это как надеть вчерашние трусики...

Леха напряженно сощурился, словно в глаз угодила соринка.

Господи, что я несу?

— Извини, ужасное сравнение. Просто я хотела сказать, что мне хочется чего-то нового, свежего, чистого...

— Я новый, свежий и чистый, — холодно ответил он.

— Сомневаюсь. Я этого не ощущаю. Все осталось по-старому. И потом, чувства... они должны измениться не только в тебе, но и во мне...

— Они изменились. Иначе не было бы того, что произошло между нами на даче! Все это не просто так! Ты любишь меня и хочешь быть со мной, только почему-то кривляешься.

Вот как? Он думает, что знает обо мне больше, чем знаю я сама!

Меня это разозлило. Кровь прихлынула к лицу.

— Ты слишком самоуверенный тип.

— Да? — завелся он. — И кто это мне говорит? Та самая Алена Баль, которая пением буковок совершает переворот в современной психотерапии?

Он использовал запрещенный прием. Я моментально протрезвела, грудь наполнилась холодной яростью.

— Верни костюм в пункт проката и больше не трать деньги на ерунду. Владелец магазина «Винный мир» уже заждался своего постоянного клиента. Ему как раз не хватает последней сотни на новый «порш», на который он скопил с твоих денег!

— Когда ты в следующий раз попросишь встретить тебя в аэропорту, то будешь очень удивлена, потому что вместо меня на парковку подъедет вот такая фига!

Он растопырил руки, пытаясь изобразить размер.

— Вали отсюда, Овчинников, — сказала я, — не порти людям праздник.

— Уже отвалил. И можешь не сомневаться, больше не привалю! — Он театрально повернулся ко мне спиной и решительно направился к выходу. Но, сделав два шага, вернулся назад и продекламировал:

— Значит, я остался прежним? Как вчерашние трусики? Что ж, желаю удачных поисков нового и свежего белья!

Теперь он точно собирался уйти и непременно ушел бы, если бы не натолкнулся в дверях на возвращающегося с улицы юбиляра.

Семен Капитонович был добр, пьян и сочился радушием.

— Лешенька! Как хорошо, что ты пришел!

Мой руководитель знает меня буквально с институтских пеленок и был на моей свадьбе. Неудивительно, что он знаком с Лехой.

— Здравствуйте, Семен Капитонович. Поздравляю вас.

— А ты проходи, садись за стол.

— Нет, спасибо! — буркнул Овчинников. — Мне некогда, у меня дела.

— Интересно, какие такие дела? Неужто они более важные, чем мои шестьдесят пять, которые бывают один раз в жизни!

Леха замер на секунду. А затем так улыбнулся Семену Капитоновичу, что у меня свело желудок. Чтоб я никогда больше не лазала по горам — эта сатанинская улыбка предназначалась для меня.

Я вернулась за стол. Семен Капитонович усадил Леху на свободное место в другой части стола. Я старалась не смотреть в его сторону, а занялась мамой, которая пальцами катала по тарелке красную икру, словно играя в автогонки.

— Лешка пришел? — удивленно спросила Вера.

Я коротко глянула на Овчинникова, который с ходу вписался в коллектив и опрокинул три стопки подряд.

— Ага, — тяжело ответила я. — Пришел.

— А чего это он пьет?

— Боже мой, он пьет! — притворно охнула я, хлопнув ладонями по щекам. — Какое откровение! Вера, ты, как настоящая подруга, раскрыла мне глаза.

Вера некоторое время с сомнением смотрела на Леху.

— В том-то и дело, — сказала она. — У меня дядя работает у них в отделении милиции. Так он говорит, что Лешка полгода как завязал.

Теперь настала моя очередь воззриться на Овчинникова, который на другом конце стола, вздернув стопку к потолку, изрекал какой-то длинный красноречивый тост. Пиджак висел на спинке стула, галстук съехал набок. Сам он выглядел уже порядком поддатым.

— Целых полгода ни капли в рот не брал, — говорила Вера. — На всех вечеринках и шашлыках сидел в сторонке и потягивал минералку. Говорят, даже не кодировался. Просто сказал, что больше не будет. Ему все поражаются. Более того, на работе стали больше ценить. Он единственный, кто у них английским хорошо владеет, поэтому ему повышение предлагают, что-то с Интерполом связанное.

Я отвернулась от Овчинникова и стала кормить маму салатом. Но Леха не вылезал из головы да еще рябил в глазах. Его было видно, пожалуй, из любого конца зала. Эдакий яркий, балагурный — он привлекал внимание всех гостей. Чтобы отвлечься от него (а может, чтобы досадить), я пригласила на медленный танец скучающего мужчину, который сидел рядом с матерью Семена Капитоновича — глухой девяностолетней старухой.

Танцуя с ним, я вдруг обнаружила, что мужчина очень даже ничего. Подтянутый, крепкий. Практически принц, только волос на голове сохранилось немного. Он все время их поправлял, чтобы не обнажалась лысина.

— Я поддерживаю форму, — говорил он. — Бег каждое утро, три раза в неделю тренажерный зал. Правильное питание. И никакого алкоголя — это мое правило!

— А вы кто Семену Капитоновичу?

— Племянник. Двоюродный... Вообще я считаю, что мужчина должен уметь постоять за себя. И защитить женщину, которая с ним... Кстати, вы замужем?

— Нет, — ответила я, глядя на Леху. — Не замужем.

Овчинников уже сидел один. Он, несомненно, знал, где я нахожусь, потому что демонстративно не смотрел в нашу сторону. Угрюмо чокнувшись с графином, он опрокинул очередную стопку. Добром это не кончится. Я должна что-то предпринять, остановить Овчинникова, пока он еще соображает. Потому что когда он перестанет соображать, то упьется в бревно.

Медленный танец закончился, и я решила подойти к нему, но «почти принц» утащил меня на свежий воздух.

Маленькую улицу, обрамленную тополями, освещал ряд фонарей. Справа возвышалось какое-то производственное здание, снаружи освещенное прожекторами и похожее на гору. Вдалеке горели окна многоэтажек Кутузовского проспекта и сияла неоновая реклама.

Перед входом, над которым светилась огромная вывеска «К…фе», пахло табаком. Кто-то из наших здесь курил, вон даже чинарики в урне остались. По аллее гуляла парочка влюбленных с включенным радиоприемником и дама с болонкой на поводке.

«Принц» полез обниматься.

— А ты крепкая, — сказал он, жарко дыша в ухо. — Аэробикой занимаешься?

— Кое-чем другим, — ответила я, отпихивая его локтем.

— Что такая грустная? — не унимался он. — Если кто обижает, ты мне скажи. Я разберусь.

— Очень мило с вашей стороны.

— Ага, положись на меня. Или ложись. Га-га-га!!

Он попытался поцеловать меня, но я выскользнула из объятий.

— Какие цветы! — восхитилась я тюльпанами, посаженными на газоне перед зданием бывшей столовой.

От тюльпанов действительно шел одуряющий запах. Я протянула руку и сорвала один...

В ту же секунду вывеска «К.. фе» над нами погасла, а следом исчез свет в столовой. Магнитофонная музыка оборвалась на середине куплета. Из темного зала, где проходило торжество, раздался свист, как в кинотеатре, и пьяные крики «Э-э! Чубайс, верни свет!», разбавленные женским хохотом.

А нам, находившимся снаружи, было не до хохота. Из радиоприемника влюбленной парочки слышался только треск, сколько они ни вращали колесико настройки. Болонка залилась сумасшедшим тявканьем, а ее хозяйка испуганно воскликнула:

— Смотрите! Смотрите!

Сначала погасли фонари на нашей улице. Следом за ними вырубились прожекторы, освещавшие фасад производственного здания. А затем свет пропал в многоэтажках Кутузовского проспекта. На моих глазах Москва квартал за кварталом погружалась во тьму. Стоя с тюльпаном в руке, я чувствовала, как в меня вползает липкий страх.

Гости высыпали из кафе. Я видела только их темные силуэты. Кто-то освещал пространство перед собой зажигалками и подожженными салфетками, но эта кустарщина не развеивала мрак, в который погрузилась столица. Никто больше не свистел, страх вошел и в трезвого, и в пьяного, когда они увидели, что творится вокруг.

Из-за производственного здания послышался шум. Сначала тихий и далекий, он усиливался, превращаясь в грохот, к которому добавился почти животный вой. Кто-то помянул про ураган. Не знаю. В кромешной тьме эти звуки казались предвестниками смерти. Я не верю в предрассудки, хотя случалось сталкиваться с неведомым и таинственным. Но эти звуки отдавали первобытным ужасом, от которого стыла кровь.

— Боишься? Не бойся! — обнадежил меня «принц». — Подумаешь, свет пропал. Подстанция накрылась.

Хотелось бы в это верить. Всеми фибрами души. Но внезапно поднявшийся ветер разбил в прах зыбкие надежды.

Вздрогнула почва, словно при землетрясении. Из недр столовой донесся звон разбитого стекла — чей-то фужер соскользнул на пол. Глаза привыкли к темноте, и я стала различать людей вокруг себя. Вот Семен Капитонович, носится среди гостей, пытаясь всех успокоить. Вот Леха... да, кажется, он... оперся спиной на стену, потому что с трудом стоит на ногах. Вот Верочка Шаброва, умничка такая, держит за руку мою маму...

Мама смотрела на небо. Туда, откуда раздавался грохот. Мне было трудно разглядеть ее лицо, но почему-то я была уверена, что она точно знает, что должна увидеть.

Я снова глянула на небо, но ничего толком не разобрала, потому что внезапно ударил порыв ветра. Он расстегнул чей-то пиджак, сорвал платок с женской головы, даже повалил кого-то на асфальт.

Меня толкнуло в грудь, и я опрокинулась на газон с тюльпанами. Поломала многие стебли и испачкала руки в земле. Вой и грохот, идущие с неба, заглушили все вокруг. Из-за здания кафе, загородив звезды, выплыла темная громадная туша.

Новоявленный принц, который зачесывал на лысину редкие волосы и обещал разобраться с теми, кто попробует меня обидеть, дал деру, едва летающий монстр завис над площадкой перед столовой. Видимо, слово «разобраться» обладает именно таким смыслом, одна я по наивности думала, что оно означает защиту.

Гости бросились врассыпную, потому что эта штука в темном небе, громыхающая, как сатанинская колесница, повергла в панику и шок. Вскоре перед кафе осталось лишь трое. Девушка, лежащая в цветах, то есть я. Застывшая словно соляной столб мама; ветер задирал подол ее платья и едва не унес косынку с плеча. И еще остался гость по имени Леха, который был пьян и в силу этого не мог оторваться от стены.

Темная летающая машина стала опускаться на площадку перед кафе. Раздался треск ветвей, поломанных тяжелым бортом. Все-таки это был вертолет, но с неосвещенной кабиной и без прожекторов.

Когда шасси коснулись асфальта, люк на борту отодвинулся и из него появился человек. Я тотчас узнала его, несмотря на темноту. Валящий с ног ураганный ветер не причинял ему неудобств, а отсутствие света беспокоило не больше, чем неурожай в Ямало-Ненецком автономном округе. Он шел твердо, целеустремленно, ничего не боясь.

Левиафан направлялся ко мне.

Могучий, жуткий, но не обликом, который сейчас не разглядеть, а исходящим от него ужасом, проникающим в тебя и сковывающим члены. Темной аурой, над которой витает знакомый запах одеколона. Когда-то нравившийся мне, сейчас он занимает место в памяти рядом с образами маньяков из подъезда и ночных чудовищ. Если что-то в окружающем мире напоминает мне этот запах, я неосознанно пытаюсь бежать или спрятаться.

Когда Левиафан проходил мимо мамы, их взгляды встретились. На какой-то миг мне показалось, что они знакомы. Стоп. Конечно! Моя мама столкнулась с ним на сухогрузе «Бельмонд». Она вообще многое видела и знает, только эти знания закопаны в ее голове.

Занятая этими мыслями, я не заметила, как Левиафан очутился рядом. Обнаружив его над собой, от страха я не могла пошевелиться. Еще вчера события, связанные с ним, казались далекими и не из этого мира. А сейчас они резко вернулись в мою жизнь, и я даже не представляла, что будет дальше.

Лопасти вертолета вращались с грохотом. Каждый удар по воздуху бил по моей голове и мыслям. Воздух выл диким зверем. Левиафан поглядел на меня сверху вниз, и я опять не увидела его лица.

— Я пришел за тобой.

Адский грохот не заглушил его слов, хотя мне очень хотелось, чтобы так случилось.

Он наклонился и взял мое запястье. Вмиг внутри меня все умерло. Он пришел за мной, как и обещал Глеб Кириллович.

— Пожалуйста, не надо! — взмолилась я.

Легко, без малейших усилий, он поднял меня на плечо. Мама согнулась в поясе и испустила истеричный вопль, словно пыталась прогнать им демона, похищающего меня у нее на глазах. Левиафан коротко взглянул на нее. И, больше не обращая внимания, направился к люку твердой походкой.

Парализованная ужасом и только вращая глазами, я вдруг увидела, как Овчинников оторвался от стены кафе. Не знаю, что он собирался сделать, но в его движениях читалась решимость.

Он бросился к нам.

Левиафан притормозил, чтобы взглянуть на Леху. Видать, ему стало интересно.

Сделав несколько шагов, Леха повалился на асфальт. Для решительных действий он был слишком пьян, и ноги не удержали его. Левиафан разочарованно отвернулся, продолжив путь к вертолету. А я смотрела на Овчинникова. И видела, что, когда он поднял голову, глядя нам вслед, на его лице блестели слезы. Он скреб руками асфальт, пытаясь ползти, но сделать что-либо с таким количеством алкоголя в крови было невозможно. И он это понимал. Потому и плакал.

Левиафан вошел в люк, и я потеряла Лешку из вида, погрузившись во тьму. Сквозь клекот лопастей я услышала отчаянный мамин крик, который впервые за долгое время оказался уместным:

— Алена-а! За что тебя отняли у меня?

Кто-то захлопнул люк. Я лежала на холодном полу, в непроглядной тьме, не в силах пошевелиться. Словно в гробу, опущенном в землю.

Тело налилось тяжестью.

Вертолет оторвался от земли.

— Зачем я вам понадобилась? — вопросила я, обращаясь к темной пустоте вокруг себя. — Я ничего не ищу и не стою на вашем пути! Отпустите меня!

Пустота ответила гнетущим молчанием.

Чьи-то холодные неприятные пальцы ощупали мою левую руку и поймали локтевой сгиб. Спустя секунду ледяная игла проткнула вену. Последнее, что я помню, прежде чем смежились веки, — как в груди захватывало дух от быстрого подъема.

Глава 4

ПОГРУЖЕНИЕ В ХРАМ

Первое, что я ощутила, когда очнулась, но еще не открыла глаза, — застоялый привкус вина во рту и ломоту в голове. Череп изнутри словно раздвигали раскаленные струбцины. Ну я и набралась вчера на юбилее! Организм не вынес алкогольной перегрузки и перевел меня в режим Stand buy, наименьшего потребления энергии. Обычно я пью немного, чисто символически. Но вчера это было что-то. Упилась до чертиков. Даже привиделось, будто по всей Москве перебой с электричеством, а меня похитил Левиафан на черном вертолете! Воистину у моего бессознательного бурная фантазия.

Впрочем, когда я разлепила веки, стало понятно, что я заблуждаюсь. У меня действительно бурная фантазия, и она еще порадует меня кошмарами собственного производства. Но только не сегодня. В этот раз все было реальным. И пропавшее электричество, и Левиафан, и вертолет, на котором мы взлетели... Правда, сейчас мы больше не летели.

Мы ехали.

Стояла ночь. Надо мной простиралось небо без звезд. Справа и слева проплывали угрюмые скалы, неразличимые в темноте. Я сидела в кузове широкого автомобиля, кажется, «хаммера». Он карабкался по кочковатой дороге, освещая ее фарами. Рядом со мной восседали четверо. В темноте поблескивали только белки глаз. Стволы автоматических винтовок на коленях смотрели на меня. Левиафана среди них не было.

Я пошевелилась. Хрустнули шейные позвонки. Интересно, давно я так сижу? Наверное, давно, потому что затекли руки. Я попыталась их развести и обнаружила, что не могу этого сделать. Запястья стянуты пластиковой полоской.

— В себя пришла? — спросил один из боевиков по-английски. Я различила его крупный, почта квадратный череп, обритый наголо.

— Вроде бы, — пробормотала я. — Куда мы едем?

— Не разговаривать.

Я обиделась. Не сильно, слегка.

— Опасаетесь, что заговорю вас до смерти?

Мне показалось, что человек с квадратным черепом усмехнулся.

— Не велено с тобой разговаривать.

А меня, оказывается, боятся! Интересно, кем меня представил этим ребятам Том Кларк? Небось настоящей Медузой Горгоной, которая непременно обратит человека в камень, если не запулить ей в лоб амулетом в виде свинцового жука. Вот так рождаются легенды. Ну случалось пару раз уходить от погони, но ведь я не дьяволица и не сверхчеловек.

Я помассировала руки, насколько это возможно при скованных запястьях. Еще раз поглядела на скалы, пытаясь найти в них поддержку для души. Но в темноте не видно даже их контуров, а потому скалолазного вдохновения во мне не поднялось. Зато я вдруг поняла, что страшно хочу есть. Аж кишки все выворачивает.

— У вас не найдется чего-нибудь пожевать? — обратилась я к военному, который разговаривал со мной. — Сил нет, как хочется есть!

Он подумал, покопался в кармане, затем протянул мне что-то в хрустящей упаковке. Оказались галеты. Я содрала обертку зубами и стала засовывать плитки в рот одну за другой. Возможно, при этом неприлично хрупала и чавкала, а также подхватывала ломтики, вываливающиеся изо рта — но ведь я не на Венском балу, где требуется соблюдать этикет.

Галеты были чересчур пресными. В других обстоятельствах я вряд ли бы одолела и половину упаковки. Но сейчас съела все и даже слизала крошки с пальцев. Мой полуночный ланч смягчил сердца охранников. Стволы автоматов больше не смотрели на меня, во взглядах бойцов появилась насмешка. Военный с квадратным черепом протянул флягу. Я сделала из нее затяжной глоток воды и вернула хозяину.

— Спасибо. Меня зовут Алена.

— Меня зовут Ирбис, — сказал он и отвернулся.

Ирбис? Странное имя. Впрочем, бывают и хуже. Так что просто спасибо, человек со странным именем, за галеты и воду. Еще бы где умыться, но в моем положении это уже роскошь.

Дорога обогнула скальное ребро, напоминающее угол дома-хрущевки, и мы очутились на небольшом плато, за краем которого в непроглядной темени лежала пропасть. Из нее доносились журчание и плеск. Очевидно, там находилось русло горной реки.

«Хаммер» проехал по самому краю: колеса даже сорвали вниз мелкий гравий, а у меня зашлось сердце. Затем внедорожник все-таки вырулил в центр плато. Его фары осветили широкую древнюю лестницу. Она поднималась на склон. Ступени потрескались от времени и кое-где провалились. В некоторых местах поросли мхом и травой. У основания лестницы мы остановились.

Боевики прыгнули через борта, затем помогли выбраться мне, но никуда не повели. Мы остались возле «хаммера», чего-то ожидая, и простояли так минут десять, пока я не услышала из темноты хруст камней и гул двигателя. Гул приблизился, и рядом с нами затормозил еще один «хаммер». Крытый, стальной, с пуленепробиваемыми стеклами и бортами.

Распахнулись передние дверцы. Упавший из салона свет осветил пространство между внедорожниками. Изнутри выбрались двое серьезных боевиков со штурмовыми винтовками. Бросая короткие взгляды по сторонам, они взяли под охрану закрытую дверцу, которая через секунду открылась. Сначала из нее появился симпатичный парень лет тридцати со щетиной и очаровательными серыми глазами. Он окинул меня взглядом, размял плечи и отошел в сторону.

И лишь затем из салона появился он.

Том Кларк похож на человека, которого журнал «Форбс» ставит на третью или четвертую строчку в рейтинге самых влиятельных людей планеты. Он всегда в отличной форме. Подтянутый; лицо волевое и привлекательное. Морщин почти нет. Взгляд подчиняет себе в первые мгновения контакта. На левой руке не хватает двух пальцев, на запястье неразборчивая татуировка. Все это я перечисляю только для того, чтобы хоть как-то объяснить те невероятные и даже запретные ощущения, которые испытываешь, оказавшись рядом. Его облик, его движения сразу приковывают взгляд, горьковатый запах одеколона дурит голову, тело тянется к нему, не спрашивая разрешения хозяйки. А когда он начинает говорить, когда раздается этот бархатный голос — окончательно тонешь в ауре его настоящего мужского обаяния.

Едва он появился, как я уткнулась взглядом в его темную водолазку, чтобы не смотреть на лицо. Он всегда ходит в ней, никто и никогда не видел его в другой одежде. И никто не знает, что Кларк скрывает под ней.

Водолазка приблизилась. Я смотрела на ключицы, обтянутые черной шерстью, и не смела поднять глаз. Горчащий запах одеколона примешался к ароматам луговых цветов и свежей земли, вывороченной колесами внедорожников. Это сочетание показалось мне дыханием загробного мира.

— Развяжите ее, — приказал он.

Большеголовый Ирбис обрезал ножом пластиковый проводок, который стягивал мои запястья. Я наконец расправила плечи. За спиной Кларка под присмотром сероглазого парня двое боевиков выгрузили из «хаммера» какие-то вещи и потащили их к лестнице.

— Хочешь жить? — спросил он.

— Очень, — с готовностью ответила я.

— Запомни два правила. Бежать невозможно. Задавать вопросы тоже нет особого смысла. Поняла?

— Поняла. Но у меня вопрос...

Взглядом он едва не вогнал меня в землю. Пришлось оставить вопрос при себе. Кларк выдержал долгую паузу, затем направился к лестнице. Ирбис подтолкнул меня прикладом автомата идти за ним.

Я дошла до каменных ступеней и стала подниматься по ним вслед за Кларком. Хорошо, что надела на юбилей джинсы с блузкой, а не платье, как собиралась. Не знаю, что будет дальше, но такая одежда больше подходит для исследования развалин, которых впереди, вероятно, в избытке. Уже сейчас ступени иногда исчезают из-под ног. Я все боялась, что провалюсь в какую-нибудь дыру, сломаю лодыжку и меня пристрелят за ненадобностью, как захромавшую кобылицу.

Впереди мелькали фонари тех, кто шли первыми. Один из лучей скользнул выше, и я увидела, что лестница заканчивается фасадом древнего храма, врезанного в склон. Его архитектура пострадала от времени, горельефы стерлись и потеряли объем. Две колонны, поддерживающие массивный козырек, едва стояли, а на самом козырьке выросло дерево.

Это не буддийский храм, хотя очень похож. Буддийские я знаю, в одном из них меня всего месяц назад поймали разгневанные камбоджийские монахи. Скорее всего, что-то ближе к Индии. Выходит, я нахожусь в Индии?

Под колоннами чернел прямоугольник входа. Сероглазый парень и двое боевиков там остановились. Почему-то не решились войти внутрь, хотя на крутых ступенях неудобно стоять. Вскоре мы с Кларком дошагали до них. Я увидела, что вещами, которые военные вытащили из «хаммера», были два альпинистских рюкзака «Millet» и большие шестидесятиметровые мотки статической веревки.

— Храм построен в третьем веке до нашей эры, — сказал Кларк. Через секунду я сообразила, что он это рассказывает мне. — Землетрясение в шестом веке разрушило внутренние помещения. Пол и восточная стена провалились. Одна из плит, составляющих стену, застряла в расщелине на глубине сорока метров...

Пока он это объяснял, из отверстия подуло прохладным воздухом, пахнущим гнилью. Я поежилась.

— На этой плите текст на санскрите брахманов. Ты знаешь его?

— Изучала.

— Ты спустишься в расщелину и прочтешь текст.

Я глянула на боевиков, которые привязывали веревки к вбитым у основания колонн крюкам. Мотки они оставили перед входом. Очевидно, расщелина начинается сразу за порогом, вот почему они не пошли внутрь.

Сероглазый парень тайком поглядел на меня. Ему было интересно, на кого это шеф тратит столько слов? Хотя в его взгляде сквозило сочувствие. Или мне показалось?

— Кто-то уже спускался туда? — спросила я.

Кларк качнул подбородком.

— Если так, то почему он не сфотографировал текст? Показали бы снимок специалисту по языкам, не пришлось бы жечь вертолетный керосин, чтобы тащить меня на край света.

Он сунул руку во внутренний карман пиджака и достал фотографию. Через секунду снимок оказался в моих руках.

На снимке была запечатлена каменная плита, но только я впервые видела такую. Ее поверхность покрывал тонкий слой серебра, на котором виднелся текст длиною около двенадцати-пятнадцати строк, В противоположных углах снимка белели два пятна — наверно, при съемке использовалась пара вспышек. Качество изображения было высоким: на краях плиты можно различить каждую трещинку и даже структуру камня. Но сам текст был размыт. Символы расплылись, потеряв всякие очертания, словно в середине кадра вдруг исчезла резкость. Прочесть такой текст было нереально.

— Текст разъедает негатив и нарушает построение пикселов на цифровой фотографии, — пояснил Кларк. — А когда используешь кальку, то с нее осыпается краска. Текст невозможно скопировать. Его можно лишь прочесть. Специалист по языкам, который это сделает, — ты.

— Вы отпустите меня домой?

— Обещаю, что ты продлишь себе жизнь, пока будешь заниматься переводом.

С ним не поторгуешься. Да у меня и аргументов-то нет, чтобы торговаться. А у него есть аргументы, особенно один. Убийственный. В прямом смысле.

Кларк направился к черному проему входа. Я поплелась за ним, закатывая рукава у блузки и дрожа от волнения. Боевики уже привязали веревки к крюкам. Вытащили из рюкзаков страховочную беседку и набор зажимов.

Затем достали второй комплект.

Для кого?

— Я пойду с тобой, — объяснил Кларк.

У меня внутри все оборвалось.

В глубине души я надеялась, что, спустившись в расщелину, если не сбегу, то хотя бы окажусь на расстоянии от него. За то время, что я рядом с этим монстром, у меня не осталось ни сил, ни эмоций. Если и спускаться придется вместе — то это совсем угнетающий расклад.

— Что нам делать, пока вас не будет, господин? — спросил сероглазый парень.

— Ждать.

— Мне связаться с поисковиками? Предупредить, чтобы были наготове?

— Я сказал — ждать! Твоя забота, чтобы электроника была в порядке и связь работала. Остальное — не твое дело, Мерфи!

Парень на миг окаменел, а затем кивнул шефу, как мне показалось, сделав над собой усилие.

А я делала вид, что не слушаю их разговора, цепляя на себя страховочную беседку и затягивая ремни на поясе и бедрах. Контакт с родным инвентарем вызвал маленькую радость. А еще напомнил дом. Не тот дом, что на Большой Пироговской, и не дом бабушки. Мой настоящий дом, который находится в горах. На отвесных скалах и карнизах. На поднебесных вершинах и хребтах. Там я отдыхаю, там нахожу покой.

Давненько я не бывала дома. Давненько в горы не выбиралась. Моталась по докторам и клиникам, ухаживая за мамой, пытаясь вернуть ее. В результате ничего не добилась, а мама притянула меня к себе так сильно, что родное скалолазание осталось за бортом моей жизни.

— Можно взять «кошку»? — спросила я у Мерфи, указав на стальной якорек с тремя лапками, поблескивающий в рюкзаке среди остального снаряжения.

Секунду подумав, Мерфи разрешающе кивнул.

Я повесила «кошку» на пояс, предварительно привязав к ней моток веревки. Удобная вещь «кошка». С ее помощью можно бросить веревку туда, куда не дотянуться рукой.

Кларк скинул пиджак, оставшись в водолазке. Пока он цеплял на себя беседку, я тайком смотрела на него. В его движениях было что-то необычное, завораживающее, почти божественное. В нем чувствовались сила и гибкость, нехарактерные для его возраста. А больше всего меня поразило то, как он одним махом затянул бедренный ремень и застегнул его в пряжке. Даже я так не умею.

Тем временем боевики встали возле входа в храм и стали спускать веревки в темный проем. Я заглянула между их спин, и... мне стало дурно. Сразу за входом начинался беспросветный провал. Храм был вырублен в цельном куске скалы, поэтому с потолка свешивались ряды колонн, обломанные снизу. Они напоминали зубья в пасти хтонического змея. И все-таки самым ужасным было то, что в провале кто-то находился.

Без света фонаря я не могла разглядеть как следует, но мне казалось... да я практически была уверена, что по стенам кто-то ползает! Это было настолько очевидно, что у меня затряслись коленки. Я слышала тихий скрежет, шуршание и даже шепот.

— Там кто-то есть внизу?

Кларк не ответил. Он проверил, включается ли фонарь, и пристегнул его на пояс. Мне фонаря не дали.

— Я не хочу туда, — сказала я ему, — я боюсь спускаться.

— Даже если там кто-то и есть, у тебя нет выбора. В прошлый раз ты узнала слишком много. Такие знания просто не достаются. За все нужно платить. И жизнь в качестве оплаты самое меньшее из того, что ты можешь предложить.

Я попыталась осознать сказанное. Кларк прицепил к одной из двух веревок зажим и встал на край, спиной к пропасти. Я встала рядом. Просунула трясущиеся пальцы под стальную дугу, продела веревку между роликами и защелкнула блокиратор. Привычные движения не придали уверенности, как я на это надеялась. Боже мой! Как же не хочется спускаться в эту звериную пасть, в глубине которой что-то шевелится!

— Еще одно, самое главное, — сказал Левиафан. Его взгляд гипнотизировал. Я не различала ничего, кроме его лица. — Ты не должна видеть первые четыре строки. Иначе я не смогу тебе ничем помочь. Тебе придется расстаться с жизнью раньше, чем я обещал.

И он прыгнул вниз.

— Мамочки! — прошептала я и прыгнула следом.

Метр за метром мы погружались в пугающую пропасть. Проем, в котором светили фонари, удалялся, отчего вокруг нас становилось все темнее и сумрачнее.

Кларк спускался довольно умело, через каждые несколько метров отталкиваясь пятками от невидимой стены. Я делала то же самое и пыталась держаться храбро, но, когда я упиралась туфлями в скалу, меня каждый раз передергивало. На протяжении всего пути не покидало чувство, что по стене кто-то ползает. Более того, это чувство только усиливалось.

Вскоре скалы заслонили светлый прямоугольник входа и мрак окутал нас со всех сторон. Повторюсь, что фонаря мне не выдали, а Кларк свой почему-то включать не торопился. И в какой-то момент спуска я потеряла грозного спутника. Только что он был рядом, а в следующий момент исчез.

Я остановилась, вслушиваясь в темноту и пытаясь различить свист веревки, скользящей сквозь зажим Кларка. Но вместо этого обнаружила их.

Они выползали из скальных щелей. Гибкие, тягучие, похожие на тени в ночи. Стены кишели этими тварями. Они внимательно следили за мной, некоторые тянулась к веревке. Шепот, идущий со всех сторон, усилился. Мне показалось, что он был обращен ко мне. Тени пытались мне что-то сказать и даже о чем-то попросить.

Страх сдавил сердце. Рука вцепилась в зажим мертвой хваткой. Я не могла ею пошевелить, чтобы продолжить спуск. Надо двигаться дальше, но я не могла.

Ужас вцепился в горло.

На руку опустилась теплая успокаивающая ладонь.

— Не обращай внимания, — сказал Кларк из-за плеча.

Я вдруг обнаружила, что он притянул меня к себе. Я прижималась к его телу — тому самому, которое скрыто под черной водолазкой. На сей раз осознание этого не испугало. Наоборот, стало легче. Наверняка потому, что тени были намного ужаснее.

— Кто они?

— Никто.

Вспыхнул яркий свет, моментально разогнавший тени и шепот. Кларк провел лучом вдоль стены, и я увидела замелькавшие хвосты. Крысы сиганули в разные стороны. По стенам их ползали целые полчища. Скрежет когтей и писк я приняла за потусторонние звуки. Господи, а я-то подумала...

Кларк закрепил фонарь на поясе и покатился вниз. Я расслабила онемевшую руку. Повернула зажим, и сила тяжести понесла меня вслед за моим проводником. Теперь я держалась к нему как можно ближе, потому что у него был свет и он был единственным, в ком я чувствовала опору в этой жуткой пропасти.

Провалившуюся стенную плиту я узнала сразу же. Покрытая серебром поверхность ярко сверкнула в луче фонаря. Кларк тут же выключил свет, но я успела заметить, что плита стояла вертикально, застряв в узком участке расщелины. Мы висели от нее на расстоянии двух метров. Крыс здесь не было, все остались наверху.

— Возьми.

В мою руку ткнулся фонарь. Я взяла его, в то время как Кларк отвернулся от посеребренной руины.

Прежде чем я нащупала кнопку включения фонаря, Кларк произнес:

— Помни о том, что я говорил наверху.

— А сами вы не будете смотреть?

— Я не могу смотреть на текст, — раздраженно ответил Кларк. — Он жжет мне глаза!

Эти странности скоро покроют меня с головой. Почему он не может смотреть на текст?

Я включила свет.

Он осветил поверхность плиты. Серебро вспыхнуло.

Текст был велик: размером с мой рост, каждая буква — с мою ладонь. Составлен на санскрите и начертан при помощи ведийского письма. Не прелюдийский, не тот божественный язык, который когда-то оплетал мир, а затем оказался забыт, но наиболее генетически близкий к нему. Язык брахманов, на котором они писали веды и упанишады — священные тексты, услышанные от богов. Более примитивный и не такой мелодичный. Тем не менее тоже достаточно древний. И мертвый. На этом языке больше никто не разговаривает, кроме индийских священников. И меня.

Серебряные буквы висели на строчках, словно крючки на горизонтально натянутой леске. Помня о предупреждении, я загородила ладонью верхнюю часть отражателя фонаря, отчего световой круг оказался сверху обрезан и первые четыре строки текста остались во тьме. Да они мне и не нужны. Как и сам текст.

Только бы Кларк оставил в живых.

— ...и безутешная мать увидела сон, — начала я перевод с пятой. — В том сне Стражи Мира, Локапалы-Махараджи, подняли ее на небеса к... Богу Вишне. Бог был красив. На груди его сверкал медальон с драгоценными каменьями, ослепивший ее на мгновение... И сказал Вишна: «За твою благодетель и смирение скажу я, как излечить тебе сына. Найди в лесу мандалу, что укажет путь к великому древу Ашваттха. Соверши путь, и, когда придешь к древу, встань перед ним на колени и поклонись трижды. Приложи ладонь и прошепчи свою просьбу». Проснувшись наутро, мать сделала в точности как велел во сне Махешвара. Отыскав в лесу мандалу, она три дня и три ночи шла по ее указанию. На четвертый день увидела женщина древо чудесное, равного по красоте которому нет во всем мире... — Я прервалась. — У вас не будет глотка воды? В горле пересохло...

— Читай, — велел Кларк настолько мрачно, что желание промочить губы моментально улетучилось.

— Кхм... Поклонившись три раза, опустилась мать на колени перед великим древом. Прикоснувшись к нему, со слезами поведала просьбу. И едва сделала это, как раздвинулись небеса и из них прогремело слово, от которого вздрогнул мир. Мать взяла слово и вернулась домой. Там, над кроватью сына, прочитала его. В тот же миг налетел ветер и изгнал из сына чарвати...

Дальше текст был оборван.

— «Чарвати» я сейчас не могу перевести. Это какое-то название. Чтобы проследить его этимологию, нужно покопаться в словарях...

Я только сейчас обнаружила, что Кларк тщательно записывает мои слова в блокнот. Наконец он получил долгожданный перевод. Но зачем ему понадобилась эта странная легенда? Что он хочет найти? Неужели из-за этой ерунды произошел его «семейный развод» с ЦРУ?

Я смахнула ладонью пот со лба.

И лишь затем поняла, что наделала. Не зря ладонь такая горячая! Ведь именно ею я закрывала отражатель.

Текст был освещен полностью. Включая первые четыре строки.

Как все отрицательно!

Мне нельзя туда смотреть. Никоим образом. Нужно скорее убрать свет с текста, тогда никаких проблем не возникнет.

Но вместо этого я вдруг подумала, что Кларк настолько увлечен фиксацией моих слов на бумаге, что не заметит, если я краешком глаза взгляну на верхние строки. Буквально на секунду. Что там написано, и почему это нельзя читать? Наверняка там скрыт ключ ко всему.

Я быстро впилась взглядом в строки.

И практически тут же Кларк поднял голову.

Раздумий не было. Замешательств, колебаний, грозных предупреждений — ничего! Если бы это случилось, я бы еще поспорила, потянула время. Произошла случайность, я не хотела. Да и разглядеть толком ничего не успела. Ну, может две-три строчки прочла. Но не четвертую! Четвертую точно не видела!

Но, повторюсь, Кларк не колебался ни секунды.

Я вздрогнула, фонарь в руке повернулся. Свет упал на моего проводника. Только мне показалось, что рядом со мной вовсе не Кларк, а совершенно другое существо. Настоящий дьявол. Лицо искажено страшной гримасой, глаза заволокла чернота.

Он резко взмахнул надо мной ножом. И враз отсек веревку, на которой я висела.

Глава 5

ТЬМА И СВЕТ

Если бы я могла выбирать, куда падать: в выгребную яму, в геенну огненную, в океан Солярис — то эту расщелину под древнеиндийским храмом выбрала бы в последнюю очередь. Она нагоняла на меня страх своими призраками, тьмой и потусторонней жутью. Но выбора не было. Человек падает туда, куда его бросили.

Через несколько метров я шваркнулась о стену и расколола фонарь. Мир моментально погрузился в кромешную тьму. Мне было так страшно, что я даже кричать не могла. Впрочем, были и плюсы. Удар притормозил падение.

Меня развернуло и пронесло сквозь паутину, которая тут же залепила лицо. Теперь я падала вниз головой, а это, смею заметить, занятие весьма рискованное, особенно если внизу появится дно. В подобных случаях первым страдает мозг, а мне он еще понадобится, чтобы выбраться на свет.

Я сорвала с пояса якорь-кошку.

Бросила в сторону: куда-нибудь, куда угодно...

Цепко звякнул металл.

Веревка резко натянулась. Кажется, кошка зацепи...

Меня с силой рвануло вверх. Опять перевернуло, и я было обрадовалась, что приняла нормальное положение, как по мне весьма впечатляюще врезала невидимая стена.

Новый удар оглушил. Веревка проскользнула, оставив ожоги на ладонях. Хорошо, что я быстро пришла в себя и не позволила ей выскользнуть совсем.

Я замерла в темноте, раскачиваясь над бездной взад-вперед, приводя в порядок дыхание и успокаивая сердце, стучащее как африканский тамтам. Кошка держала. Не знаю, насколько прочно, но лучше перебраться на стену.

Зажав веревку ногами, освободила руку и ощупала скалу перед собой. Достаточно рельефная, с трещинами. Вложив пальцы в одну из трещин, поискала ступней что-нибудь вроде карниза. Нащупала опору и перебралась на нее. Кажется, я только что чудом спаслась от неминуемой гибели. Впору радоваться.

Но радости не было. Вместо этого хотелось плакать. Слезы покатились из глаз, я даже их не просила.

Боже мой, куда меня занесло! Что делать?

Хочу домой. Там тепло, уютно, жизнь течет плавно и предсказуемо. Никто не обещает убить и не обрезает веревку, на которой висишь... Хочу к маме. Хочу обнять ее, прижаться к ней. Когда она молчит, то почти похожа на настоящую — на ту, прежнюю. Хочу послушать ее бред. Я к нему уже привыкла, за недолгое время разлуки даже успела соскучиться.

Стерев запястьем влагу с век, попыталась сорвать кошку. Я дергала за веревочный конец в разные стороны, пускала по нему волну. Бесполезно. Кошка села намертво. Жаль оставлять ее здесь, но придется. Она спасла жизнь, на этом функция железяки исчерпана. Через несколько тысяч лет ее найдут пришельцы, которые унаследуют Землю после того, как птичий грипп уничтожит всех куриц и человечество. Инопланетным археологам будет страшно интересно, почему этот якорь находится в такой дыре и кто на нем висел.

Уф-ф! Куда мне теперь?

Только не наверх. Там по стенам ползает целый сонм крыс. Хотя я теперь тоже нечто вроде них — такая же неприкаянная и отвергнутая миром, тоже ползаю по стенам. Но все равно, мимо крыс я не полезу. Чем они там питаются? Ничем. Наверняка голодные. Сожрут на ходу. И потом, даже если я их пройду, наверху меня встретят люди Кларка.

Я огляделась. Впечатление такое, словно меня окунули с головой в чернильницу. Ничего не видно. Ничегошеньки! Ползти вниз? Что там есть, кроме камней и безнадежного тупика?

Я долго глядела в пропасть, и мне показалось, что тьма внизу не такая уж непроглядная. Очень надеюсь, что это не оптическая иллюзия. Я сняла одну из туфель и бросила вниз. Все равно заниматься в них скалолазанием невозможно, а так хоть проверю — далеко ли до дна.

Звук удара не услышала, даже отправив вниз вторую туфлю. Плохо. А может, она во что-нибудь мягкое упала? В мох, например? Да хоть так, ползти наверх все равно желания не прибавилось.

И я стала медленно спускаться.

В полной темноте приходилось сползать на ощупь. По нескольку раз проверяла надежность каждой зацепы, прежде чем перенести на нее вес тела. Да еще рельеф стены подкидывал сюрпризы. Он был очень неоднородным: то возникали удобные выступы и карнизы, то вдруг эта благодать обрывалась гладкой отрицательной скалой, которую приходилось преодолевать на одних руках. Двигаться было тяжело, и я страшно устала.

После двадцати метров спуска остановилась отдышаться и снова глянула под ноги.

Так и есть! Глаз меня не подвел.

Из глубины расщелины исходил слабый свет.

Изнуряющий спуск продолжался не меньше часа. Я выложилась так, что одежда насквозь промокла от пота. Пальцы на руках сводило с непривычки. Ноги покрылись ссадинами. Без скальных туфель приходилось туго, но я не жалела, что отправила в полет свои «Карло Пазолини».

Дно возникло подо мной неожиданно. Я опустила ногу, чтобы нащупать очередную опору, и носок уперся в твердую поверхность. Моему счастью не было предела!

За руинами и каменными обломками обнаружился зев пещеры со скошенным сводом. Именно оттуда струился свет. Я стала пробираться в ту сторону. Перелезла через треснутую колонну. Нырнула под бронзовой статуей пятиликого Брахмы (каждый из ликов проводил меня грозным и немного шаловливым взглядом). Чтобы войти под свод, пришлось нагнуть голову.

Свет струился из-за поворота в глубине пещеры. Хороший, чистый свет. Я его не боялась, хотя следовало задаться вопросом — что тут может светиться на дне глухой расщелины. Впрочем, вскоре я это узнала.

Осторожно ступая израненными ногами по острым камням, я обогнула угол и оказалась в небольшом естественном зале. Посреди него стоял маленький домик, сложенный из хвороста и обмазанный глиной. Свет струился из небольшого окошка.

Я добралась до тонкой фанерной двери и постучала в нее.

— Извините! — сказала я по-английски. — Извините! Откройте, пожалуйста!

Внутри раздался звук шагов. Щелкнул запор. Дверь отворилась, поток света хлынул на меня, и я едва удержалась на ногах от удивления. Вдруг почудилось, что женщина, возникшая на пороге, мне знакома. Да не просто знакома — я близко ее знаю... Определенно, и продолжаю спать. Этого не может происходить наяву. Недаром Кларка сопровождало столько странностей...

— Мама? Как ты здесь очутилась?

В первый момент я действительно так и подумала. После долгого пребывания в темноте глаза заново привыкали к свету. И лишь затем поняла, что ошиблась. Это была не она. Я не разобрала черт лица и приняла неизвестную женщину за свою мать. Такая же худая и тонкая. Темные волосы с пробивающимися седыми прядями скручены на затылке. Движения плавные, спокойные. Эта женщина не моя мать, хотя очень на нее похожа.

Она что-то сказала. Я не поняла. Хозяйка дома говорила на каком-то диалекте хинди. Вообще я знаю много языков. Столько, что со стороны, наверное, заметно, как они выпирают из моей головы. Но этот диалект мне незнаком. А потому разобрать ее слова было невозможно, хотя я пыталась изо всех сил.

Очевидно, мое замешательство отразилось на лице. Женщина тепло улыбнулась, отошла в сторону, предлагая войти.

— Спасибо! — пробормотала я умирающим голосом. — Спасибо вам огромное!

Маленький домик из хвороста оказался на удивление уютным и светлым. Сразу за окном начиналась тьма, но она больше не пугала. Два масляных светильника, висящие под потолком, испускали много света, а от кладки булыжников над очагом веяло родным запахом натопленной русской печки.

Пока в чане грелась вода, женщина, не переставая улыбаться, заставила меня стащить джинсы и блузку. Промыла раны на ногах, хотя я пыталась протестовать. Когда вскипел чан, я помылась в маленькой кадке, натираясь чудесным аюрведическим[4] мылом. Блаженство сказочное! Вода смыла пот, пыль и усталость. После ванны я получила в подарок сари. Пришлось изрядно повозиться, чтобы завернуться в пятиметровую простыню — традиционную одежду индийских женщин. Получилось не очень, но зато на мне была чистая одежда.

Я растянулась на мягком потертом ковре, млея от удовольствия, а хозяйка собирала на стол еду.

— Боже, как я счастлива, — призналась я, — что вы решили поставить свой домик именно здесь!

Наливая воду в заварочный чайник, хозяйка снова улыбнулась, показав не очень хорошие зубы. Она вообще постоянно улыбалась, будто я все время смешила её. А может, я кого-то ей напомнила?

Потом была трапеза. Лепешки, фрукты, пахучий козий сыр. Я жадно набивала ими рот. Женщина сидела напротив, ничего не ела, а только умиленно смотрела на меня да пододвигала новые блюда с едой.

К концу трапезы я все еще хотела есть. Но больше не могла. Я поблагодарила хозяйку и откинулась на хлипкую стенку хижины. Глаза сами собой закатывались, но я старалась держаться в строю. Не хватало ещё провалиться в сон. Будто я недостаточно дрыхла, пока меня везли сюда!

Только куда везли? Где я?

Я поглядела на женщину, на ее загорелое лицо, розовое сари, расшитое по краям зеленой нитью. Если вспомнить храм, который я видела наверху, то вывод однозначный — я оказалась далеко за пределами России. В Индии или Пакистане. Особой разницы нет. В обоих случаях — за тысячи километров от дома.

Должна признаться, что оказаться черт знает где — это мой бич. Такое со мной периодически случается. Можно даже заявить, что ситуация обыденная. Однажды во Франции я отправилась выручать из беды Верочку Шаброву и угодила аж в Новую Зеландию. Ничего, выкарабкалась потом. Я знаю, что делать в такой ситуации. Самое главное выяснить, который сейчас день и где я нахожусь. Все остальное поправимо, даже если в карманах нет денег, а паспорт остался дома, в многострадальной сумочке, с которой я приехала из Камбоджи.

— Скажите, это Индия? India? Или Пакистан? Да? Pakistan?

Женщина начала говорить. Я пыталась разобрать в ее речи хотя бы фразу, но она говорила много и быстро, и я потерялась в хаосе слов.

— Арьяварта! — вдруг отчетливо произнесла она, перестав улыбаться. — Арьяварта!

Я вспомнила это название. Его произносила мама.

— Что такое Арьяварта? — Я попыталась построить фразу на хинди, но она вышла ужасной. — Что это такое?

Женщина обвела руками перед собой, показывая, что Арьяварта находится повсюду вокруг нее. Вокруг меня, значит, тоже.

— Но где эта Арьяварта? — не могла угомониться я. — Индия?

Она кивнула.

Я обрадовалась, что ответ на первый вопрос добыт. Но затем вспомнила, что у народов этого региона кивок означает «нет».

— Неужели не Индия... Значит, Пакистан? Pakistan?

Женщина опять кивнула. Опять — нет.

— Арьяварта, — настаивала она.

От безнадежности я вгрызлась в ноготь на большом пальце. Женщина посмотрела на меня с укором, и ноготь пришлось оставить в покое.

Вот влипла! Куда меня занесло?

— Древо, — вдруг произнесла на английском моя добрая спасительница. — Ашваттха!

Виновато улыбнувшись, она указала сухим твердым пальцем сначала на меня. Затем куда-то вверх.

— Ты! Идти к Ашваттха! Там... — Она указала на собственный висок. -... знание! Бог!

Она меня слегка озадачила. Женщина велела сделать то, что. совершила безутешная мать из легенды, которую я перевела для Кларка. Отправиться на поиски мирового древа, чтобы приложить к нему ладонь и получить помощь. Зачем?

Ответ возник моментально.

Чтобы вылечить маму.

Весьма сомнительное предприятие. Мировое древо — это образ, рожденный сознанием. Символ связи человека с небесами, с божественным. Он встречается во всех религиях. В скандинавской мифологии от земных низов до небес мир пронизывает мировой ясень Иггдрасиль. Шумерское древо Халупу выполняет ту же функцию. В славянских сказках яйцо Кощея висит в ларце на особом дубе. Даже у классика есть школьная нетленка: «У лукоморья дуб зеленый».

Наиболее известным ритуалом, связанным с мировым древом, является жертвоприношение скандинавского бога Одина. Пронзенный копьем, он девять дней провисел на ясене Иггдрасиль, чтобы обрести мудрость и магические руны. Подобное жертвоприношение на мировом древе встречается в кельтских традициях. Сюда же следует отнести и распятие Христа...

Отголосок обрядов, связанных с мировым древом, сохранился в современном обычае устанавливать рождественскую или новогоднюю елку. Подарки, которые кладут под нее для несмышленых детей, есть не что иное, как символ магического дара, получаемого от богов. Только все это аллегория, потому что мирового древа в реальности не существует. Все подарки, которые получает от него человек — мысленные озарения. Неважно, что это: научное открытие, «божественное откровение» или просто внезапная мысль, решаюшая проблему. Такое озарение является не чем иным, как результатом напряженной работы головного мозга при обдумывании научных задач, бесконечных молитв и просто проблем, которые достают на протяжении дня. В «Слове о полку Игореве» наиболее точно передается суть образа. Певец Боян воспевает старину, «скача соловьем по мысленну древу». Мысленное древо! Не мировое. Мирового древа в реальности не существует...

Но ведь Кларк его ищет! Значит, верит в его существование в реальности. И что? Ну найду его, поклонюсь трижды, прикоснусь к стволу. Раздвинутся небеса, и из них прогремит слово, которое поможет изгнать болезнь из моей матери? Я уже пробовала изгнать болезнь словом. Не получилось. И вообще все это сильно смахивает на фэнтези.

Возможно, что-то прояснили бы первые четыре строки серебряного текста. Только прочитать их толком я не успела — Кларк стал учить меня летать. В начале текста рассказывалось о том, как тяжело заболел сын у доброй женщины. Болезнью оказалась та самая «чарвати». Там еще приводились признаки болезни, но они 'показались мне бессмысленным набором слов.

— Чарвати, — сказала я.

Женщина подалась от меня, ее улыбка поблекла. Затем она приложила палец к губам и несколько раз кивнула с таким видом, словно объясняя неразумному ребенку, что нельзя прикасаться к раскаленной плите.

— Но что это такое? — спросила я.

Она не ответила. Больше я ничего от нее не добилась. К тому же поддерживать разговор стало трудно. Желудок бросил все ресурсы организма на усвоение ужина. Поэтому на то, чтобы ворочать языком, энергии не осталось.

Заметив мое сомнамбулическое состояние, хозяйка уложила меня в дальнем углу хижины на тонком матрасе. Она потушила один из светильников, сама села под вторым и принялась шить.

Я воткнулась ухом в подушку, набитую соломой. Секунды две лениво наблюдала, как женщина ловко орудует иголкой, а затем стремительно провалилась в сон.

Сон оказался хорошим. Мне представлялось, будто я не сплю, а продолжаю смотреть на женщину, сидящую под лампой. Только на ее месте была мама. В её глазах светился ясный ум, лицо дышало свежестью и было настолько красивым, что его нельзя не любить. Она не шила, а просто сидела в кресле. По бокам стояли незнакомые молодые девушки, которые расчесывали ей волосы, словно царице.

Мама была в сознании. В ясном уме и твердой памяти. Она призывно смотрела на меня, словно собираясь сказать что-то важное.

Очнулась я на холодном каменном полу. Под голову вместо подушки подложен собственный кулак. Похлопав глазами, я села и принялась разминать затекшие пальцы.

Я находилась в пещере. У нее низкий свод и бугристые стенки. В четырех метрах полукруглый выход наружу, загороженный стволами деревьев и буйными папоротниками. Сквозь зелень пробивались солнечные лучи. Пели птицы, издалека слышалось журчание воды.

Где я? Что со мной было?

Ничего не помню. Какая причудливая амнезия! Я знаю, что воспоминания рядом. Вот они, здесь. Стоит только протянуть руку, но в то же время — не схватишь. Прямо как в сказке, когда герой возвращается из сказочного путешествия домой. Его все спрашивают: кто ты? Откуда? Где бывал, чего видал? А он — не знаю, не помню, нигде не бывал, ничего не видал. Мифологи считают, что такая забывчивость свойственна для героя, вернувшегося из царства мертвых. Восставшего из мертвых. Умерший не помнит своего прошлого. Впрочем, как и живой человек не помнит, кем он был в прошлой жизни. Тараканом, дворянином или наложницей.

Только я никакого сказочного путешествия не совершала и в царство мертвых не хаживала. Почему я все позабыла?

И тут воспоминания вернулись. Кларк, похитивший меня, а затем сбросивший в пропасть. Домик в пещере. Женщина, которая в нем живет.

Только где этот домик?

Я вскочила и прошла на несколько метров в глубь пещеры. Остановила непроглядная темень. Без фонаря дальше идти бессмысленно.

— Эй! — крикнула я в темноту. — Ау-у!

Крик вернулся назад, искаженный до неузнаваемости.

Пещерный домик исчез. Словно его никогда не было. Вместе с улыбчивой женщиной. И вместе с моей нормальной одеждой — джинсами и блузкой. На мне осталось только белое хлопчатобумажное сари, до жути напоминающее похоронный саван. От него слабо пахло воском.

— Ни фига себе! — возмутилась я. — Вот это обмен!

Пока я спала, женщина отнесла меня к выходу пещеры. Что ж, спасибо ей за это. Однако как она волокла меня и почему оставила без привычной одежды?

А может, не было никакой женщины? Может, я уснула, пока ползла вниз по стене расщелины? Мне приснился свет в темноте, домик из хвороста, добрая пожилая женщина?

По пути к выходу я наткнулась на собственную одежду, валявшуюся на дне пещеры. Я подобрала блузку... и тут же бросила. И блузка, и джинсы были густо перемазаны пометом летучих мышей.

Я вытерла руку о стенку пещеры и больше не прикасалась к испоганенной одежде. Ничего страшного, похожу в сари. Все индийские женщины в них ходят, чем я хуже? Да и намного ли отличаются мои джинсы и кроссовки от полотна, в которое я завернута? Та же ткань. Разница лишь в покрое и моем сознании.

Правда, откуда я добыла это сари? Очередной вопрос, на который не могу ответить. Да и нужно ли? Главное, есть в чем выйти в свет.

На этой мысли я покинула пещеру и очутилась в буйном субтропическом лесу.

Надо мной возвышались высокие деревья незнакомых пород. Сверху свешивались лианы. Землю укрывали густые папоротники. Я шла сквозь них, рассекая коленками, словно морские воды носом корабля. После первых двадцати шагов о себе напомнили незажившие раны на ногах. Но они не вызывали такого беспокойства, как сари.

Передвигаться в сари с непривычки трудно. Во-первых, ткань плотно обматывается несколько раз вокруг тела и ног, вследствие чего невозможно шагать широко, как я привыкла. Во-вторых, кусок, накидываемый на плечо, все время соскальзывал, стремясь обнажить те части тела, которые по традиции не принято выставлять на обозрение. Под ним находилась чоли — короткая блузка, нечто вроде обтягивающей майки — но она настолько тонкая и прозрачная, словно ее не существует вовсе.

Возле выхода из леса сари размоталось. Я думала, думала, как его уложить, и решила использовать банный вариант. Обмотала вокруг торса и заткнула свободный конец на груди. Получилось смешно. Зато не сваливается.

Лес закончился. Он тянулся узкой полосой вдоль подножия горы. Я вышла на окраину и задохнулась от восторга.

На небе сияло жизнерадостное солнце. От леса вниз спускалась крутая альпийская лужайка, зелень травы резала глаз. Поодаль на склоне росли яблоневые и грушевые деревья. Ветви ломились от плодов. При виде их заурчало в животе, а рот наполнился слюной. Внизу катила воды мелкая каменистая речка, а на другой стороне снова начинался лес. Где-то там, среди ветвей, беззаботно щебетали птицы. А со всех сторон это великолепие окружали могучие, невиданные по красоте горные кряжи с заснеженными вершинами.

Эти горы многое прояснили в вопросе о моем местонахождении. Что такое Арьяварта, я, конечно, не знаю, но планета Земля пока еще круглая, и географии на ней не больше, чем есть. Это не Индия и не Пакистан, но в то же время и то, и другое.

Это Гималаи.

Вершина мира. Могучая горная страна, протянувшаяся на тысячи километров, хранящая тысячи укромных мест и тайн. Величайшие девятитысячники мира, тибетские монахи, прячущие священную Шамбалу; замок Шангри-Ла; база НЛО, которую скрывают индийские власти. Много чего здесь найдется интересного. Я в Гималаях! Это не хорошо и не плохо. Просто осознание этого факта не умещается в голове.

Я еще раз огляделась и только сейчас заметила неподалеку на окраине леса небольшой двухместный джип. На месте водителя пусто, рядом в небо поднимался дымок от затухающего костра.

Немного подумав, я направилась туда.

Возле джипа людей я не нашла. В траве валялись сумки с одеждой и снаряжением, какие-то стальные ящики. У костра сушилась пара ботинок с толстыми подошвами (одна пара — один человек). Из багажника торчали кирка с лопатой. Я пришла к выводу, что не щи принадлежат геологу. Вероятно, он по какой-то надобности отлучился в лес.

Человек с высшим образованием наверняка знает, как добраться до ближайшего города. Или имеет в рюкзаке спутниковый телефон.

— Эй! — крикнула я, обходя лагерь по периметру. — Ау! Где вы? Гостей принимаете?

В стене леса что-то шевельнулось. Я увидела человека, прятавшегося за деревом. Человек глядел на меня. Высокий, нескладный, волосы всклочены. Под тенью густых крон я не могла его рассмотреть получше, а выходить на свет он, кажется, не собирался.

— Доброе утро! — вежливо обратилась я к нему. — Вы говорите по-английски? Не подскажете, далеко ли до города? Я сама из России. Путешествовала по горам, но отбилась от группы.

Продолжая скрываться за деревом, незнакомец внимательно меня слушал, словно постигал из моих слов некую сокровенную истину. Довольно он странный.

— Скажите, а вы... — И тут я увидела на одном из стальных ящиков коробочку с беличьими кистями, которые используют археологи, чтобы очистить древности от пыли. — Так вы археолог! Какая приятная неожиданность. Я тоже, знаете ли, имею отношение к археологии. Меня зовут Алена Овчинникова. Вы, должно быть, даже слышали обо мне. Меня многие знают, в том числе в Индии. Я знакома кое с кем из Института археологии. Знаю доктора Кришана Капура, профессора Гюльшана Сингха... Вы сами откуда будете?

Этим вопросом я надеялась выдавить из странного незнакомца хоть слово. И мой план сработал. Археолог понял, что избежать разговора не удастся.

Он открыл рот и зарычал.

У меня кожа на затылке собралась складками. Люди не издают такой рык. Физиологически на это неспособны. Я вдруг с ужасом поняла, что разговариваю со зверем, у которого косматая шевелюра и огромный рост.

Зверь оставил размышления о сокровенной истине и вышел из-за дерева.

Я попятилась, пытаясь понять, что это за зверюга, но от страха была не в силах этого сделать.

Прочитав мой страх, он оглушительно свистнул. И бросился ко мне со всех лап. Темный, лохматый, яростный. Мне показалось, что от его топота земля заходила ходуном.

Я, естественно, завизжала. Никак, знаете ли, не ожидала столкнуться с такими вот археологами.

И бросилась наутек.

Далеко убежать не удалось. Возле заднего колеса я рухнула в траву. Отчасти в этом повинно сари, в котором бегать в принципе невозможно. Но основной причиной был труп археолога, о который я запнулась. Он наполовину высовывался из-под джипа. Глаза стеклянные, горло разорвано. Наглядный пример того, чем я могу стать через несколько минут.

Зверь летел на меня, разбрасывая лапами дерн. Здоровенный, пасть оскалена. Локомотив, несущийся на полной скорости. До меня ему оставались считаные метры.

Столкновение уже было неизбежным, когда я резко распахнула тяжелую дверцу джипа...

Питекантроп врезался в створку со всей дури. Джип содрогнулся и проскользил вперед на ручном тормозе сантиметров тридцать. Оглушенный зверь рухнул на лопатки. Налитые кровью глаза уставились в небо. Это был лишь нокдаун. Он собирался подняться, но я этого допустить не могла и обрушила на его голову ещё стальной ящик с инструментами.

После этого зверь потерял интерес к активным действиям. Он растянулся в траве во весь свой исполинский рост. Лапы и физиономия покрыты шерстью, на пальцах когти. Похож то ли на медведя, то ли на обезьяну-переростка. Я его, кажется, не убила, но крепко вырубила.

Тяжело дыша, я сползла с борта джипа, на который запрыгнула, чтобы бросить ящик с наибольшей высоты. Ноги тряслись, мир плясал перед глазами.

Первым делом я проверила пульс археолога. Никаких шансов. Археолог был мертвее некуда. Даже рука одеревенела и не сгибалась в локте. Труп теперь полностью затащило под днище, и мертвец лежал, уставившись на трубу глушителя, словно нашел в ней дефект, требующий серьезной починки. Однако кроме этого я выяснила очень важную для меня вещь.

Это был археолог Левиафана.

Он был одет в такую же защитную форму, что и боевики, которые везли меня в «хаммере» к древнеиндийскому храму. В кармане я нашла бумажник, где лежали права на имя Генри Брайена, выданные в штате Огайо, фотография некрасивой нахмуренной женщины — то ли жены, то ли матери. Денег в бумажнике не оказалось. Блокнот исписан мелким нечитаемым почерком. Листая его, я расстроилась, пока в конце не наткнулась на свежую запись.

«Мандала в лесу».

Зверюга за моей спиной захрипела. В сознание, что ли, приходит? Я оглянулась. Вроде нет. Да и не должна, ящик уж больно тяжелый.

Вернулась к блокноту. Кое-что становится понятным. Информацию о мандале, священном символе индийской религии, я добыла из текста легенды. Не больше восьми часов назад я сделала перевод, а Кларк уже разослал людей, чтобы те искали указатель.

Сомнений не остается. Кларк решил пройти путем безутешной матери и отыскать вселенское древо. Зачем? Это вопрос. Я многого не знаю, чтобы ответить на него. Но, насколько я помню (а память у меня хорошая), Кларк никогда не искал древности для того, чтобы выставить их в музее. Он забирал артефакты, которые могут принести ему пользу, а все остальное уничтожал. Памятники культуры — древнейшие наскальные тексты, рельефы, бесценные мумии...

На шее археолога за воротом что-то чернело. Я оттянула одежду и обнаружила на девятом позвонке знак. Черный, неприятный, с острыми краями. Похоже на татуировку, только я впервые сталкиваюсь с подобной. Очень неприятная. Что она может значить?

Я засунула бумажник с блокнотом назад в карманы покойника. Проверила содержимое рюкзаков и багажника. Спутникового телефона не нашла. Досадно.

Высоченные горные пики теперь угнетали. Что же делать? Я перевела взгляд на фруктовую рощу. И обнаружила, что из-за деревьев за мной опять следят. Только в этот раз не зверь. Человеческий глаз.

Спустя несколько секунд из рощи вышли пятеро странных людей.

Глава 6

ЖЕВУНЫ

В первый момент я подумала, что это дети — такими они были невысокими. И лишь когда они приблизились, у меня закружилась голова и мне показалось, что странный сон продолжается. Это были не лети, а маленькие люди.

Они опасливо остановились метрах в пяти. Дружно щурясь от солнца, настороженно принялись меня разглядывать. Лица похожи на европейские, широковатые, но не уродливые. Загар умеренный, черепа обриты наголо. Одеты в длинные халаты, перевязанные веревками вокруг пояса. У троих в руках посохи с веревочной петлей на конце. Признаков цивилизации вроде радиоприемников и сотовых телефонов я не заметила.

Угрозы от них не ощущалось. Ребята были странными, но довольно милыми. Я им улыбнулась. Они заулыбались в ответ, обнажив множественные дыры на месте зубов.

— Йети! — произнес один из них, самый старший, указывая на вырубленную мною тварь. — Йети!

— Йети? — уточнила я.

Они закивали бритыми головами.

Я еще раз взглянула на косматую зверюгу, и все встало на свои места.

Йети, снежный человек. Вот это номер! Тысячи ученых разыскивают этого йети, строят теории, клянчат деньги на экспедиции, исследуют случайные видеозаписи и молятся на них. А я, кстати, тоже научный сотрудник, пришибла его ящиком с инструментами. Применила, так сказать, научный метод в исследовании аномального и непознанного.

Мне стало стыдно. И еще почему-то на ум лезло: «Йетить твою мать!»

Один из низкорослых людей, самый старший, заговорил. И я обнаружила, что понимаю его. Он обращался ко мне на языке, восходящем к санскриту. Упрощенном, примитивном, но невероятно похожем на праязык.

— О, великая спасительница! Ты победила злого йети и избавила нас от бед, которые он причинял нам на протяжении многих месяцев. В прошлом году, когда начал таять ледник, йети спустился вон с той горы! — Старейшина указал на одну из заснеженных вершин. — Он задирал овец, нападал на женщин и детей. Мы боялись выходить на улицу и жили в постоянном страхе. Но ты спасла нас! Мы благодарны тебе, белокожая богиня.

Мне стало смешно. Грудь затряслась от смеха, из-за чего сари едва не сползло. Хорошо, я вовремя его поймала.

Они говорили, как жевуны из сказки «Волшебник Изумрудного города», в которой девочку Элли ураган унес в волшебную страну. Меня тоже увезли сюда против моей воли, и сделал это почти ураган. Только я не Элли. Потому что, во-первых, я старше раза в два. А во-вторых, если она осталась без родителей, то у меня наоборот — мама осталась без меня. Мама не в себе. Кто о ней позаботится?

Я отвечала осторожно, тщательно подбирая слова. Санскрит, которым я владею, гораздо старше и более могуч. При первых же звуках низкорослики присмирели. Надо бы говорить попроще, но, к сожалению, упрощенные формы санскрита я не изучала.

— Я не богиня, — попыталась я вежливо объяснить. — Я попала сюда случайно. На самом деле я живу в России, это такая большая страна на севере!

Судя по взглядам жевунов, о России они ничего не слышали. А я поймала себя на мысли, что теперь сама говорю, как девочка Элли.

— Я должна вернуться домой. У меня там осталась мама. Скажите, далеко ли до ближайшего города?

— О, великая богиня, победившая йети! — отвечал старейшина, глядя на меня снизу вверх. — Мы рады помочь тебе. Но, к сожалению, выбраться отсюда нельзя. Ты оказалась в долине Арьяварта. Она отгорожена от всего света горами, и лишь один перевал ведет в селение Ло, через которое иногда приходят туристы. Но две недели назад боги послали землетрясение, и на перевал сошел ледник. Если пойдешь через него, тебя ждет снежная смерть.

— А через вон те горы нельзя пройти?

— За ними ничего нет. Только снег и пустота, — произнес старейшина и тут же добавил: — Оставайся жить с нами.

— Мне бы очень хотелось жить с вами, — соврала я, — но это невозможно. Я живу в другом месте. У меня там квартира, работа, дела всякие... у меня там мама, наконец! Неужели у вас даже радиостанции нет? — Я посмотрела на его босые ноги, веревку, которой охвачен пояс, и поняла, что вопрос был риторическим. — Но как выбраться отсюда? Постойте, а как сюда попал тот мертвый человек на джипе?

— Его привезла черная стрекоза. Только она летает над перевалом и заснеженными равнинами. Но стрекозой владеет грозный Шива.

— Значит, вертолет только у Шивы? — заключила я. — Отлично. Замечательно.

Даже не сомневаюсь, что Шива располагает не только вертолетом, но и отрядами подготовленных боевиков. Он носит черную водолазку и пользуется до боли знакомым одеколоном... Вот, значит, где находится логово Кларка. Здесь его действительно найти проблематично. Подать бы знак Глебу Кирилловичу. Он бы связался с ЦРУ, там нашли бы способ достать отсюда своего падшего ангела.

Йети за моей спиной замычал. Очевидно, приходил в сознание. Я автоматически поискала взглядом ящик с инструментами, но вновь использовать его не пришлось. Мои низкорослые друзья, те, что с палками, окружили зверя. Из рощи к ним подоспела подмога из нескольких жевунов. Они туго связали артефакт криптозоологии веревками. Набросили петли на концах палок на запястья и, кряхтя, потащили в сторону рощи, напоминая лилипутов, волокущих Гулливера.

— Что вы будете с ним делать?

— Йети очень умный зверь, — ответил мой собеседник, наблюдая, как рыпающееся животное волокут по траве. — Он давно живет, в нем много знаний. Жаль, если они пропадут. Мы заберем их. Но вы не беспокойтесь, вам достанутся лучшие куски.

Словно услышав эти слова, йети жалобно замычал.

— Может, не надо его убивать? — попросила я. — Жалко все-таки.

Старейшина отвечал с нескрываемым восхищением, и я вновь почувствовала себя неловко.

— Великая богиня пожалела мерзкого йети! — объявил он соплеменникам. Те ответили радостными возгласами. — У нее доброе сердце! Богиня великая!

Он повернулся ко мне.

— Мы используем его, чтобы выкорчевывать пни и пахать землю. У нас как раз не хватает ишаков.

— Вот и замечательно.

— Есть ли у богини имя? Или можно называть ее просто Деви?

Деви — означает божественная. Что в лоб, что по лбу.

— Зовите меня просто — Алена.

— О, богиня Алена! Для нас огромная честь пригласить тебя в нашу деревню! Позволь в твою честь хотя бы зарезать и закопать в землю священного ягнёнка, которого мы собирались принести в жертву, чтобы умилостивить Шиву!

— Не надо в честь меня никого резать. В честь Шивы тем более.

Во взгляде старейшины мелькнуло сомнение в справедливости моих слов. И я повторила более решительно, нависнув над его миниатюрной фигурой:

— Я запрещаю! Богиня Алена запрещает резать ягненка и очень рассердится, если вы сделаете это.

— Как скажет богиня! — промямлил старейшина.

— Так и скажет.

Вместе с ним мы направились к роще вслед за жевунами, тащившими йети. Преодолев две трети пути, я различила спрятанные в роще постройки. Возле них бродили низкорослые женщины и носились дети — последние вообще карапузы.

— Долина Арьяварта, — задумчиво произнесла я. — Кто живет в долине?

— На севере и на западе есть крохотные деревни, такие, как наша. На склоне горы Махаяма, вон там... — Он показал на острый заснеженный пик. — ... стоит буддийский храм, в котором живет монашеская община. И, конечно, Шива...

— Он тоже живет в долине?

— Он спустился с небес вместе со своими бхутами. Шива — ужасный. Мы боимся его, приносим ему дары и стараемся не разгневать Но мы очень надеемся, что ты защитишь нас от него так же, как защитила от йети.

— Если б это было в моих силах, — вздохнула я. — А что, нормальные люди сюда совсем не забредают?

— Иногда забредают. Очень редко. Они обычно сами не знают, для чего оказались здесь. Бродят как безумные. Их всегда забирает Шива. Он охраняет эти места и никого не пускает в долину.

Мы практически добрались до рощи. Я уже мысленно сожрала две груши, висевшие передо мной на ветках, настолько аппетитно они выглядели. И тут произошло что-то странное.

Карапузов словно ветром сдуло. Женщины исчезли в домах. Лицо моего спутника стало тревожным.

— Что случилось? — спросила я.

— Бхуты!

Я покрутила головой и увидела вдалеке идущих по руслу реки людей в камуфляже. За плечами автоматические винтовки, на глазах солнцезащитные очки. Впереди бежали две овчарки на поводках.

— Есть ли у богини желание встретиться с Шивой? — деликатно поинтересовался старейшина.

— Я встречалась с ним совсем недавно. Поэтому такого желания у меня нет.

— Тогда мы спрячем тебя в деревне. Следуй за мной.

Он побежал сквозь рощу. Я припустила за ним, насколько позволяло сари. Преодолев посадки деревьев, где я все-таки сорвала грущу, мы оказались в деревне. Сложенные из камней домики выстроились в два ряда на склоне. Старейшина вежливым жестом указал мне на ближнюю распахнутую дверь.

Согнувшись в три погибели, я протиснулась в узкий проем и очутилась в низкой комнате. Там меня ждал другой жевун. Он торопливо указал на тесную кладовку, из которой на меня смотрело множество блестящих глаз.

— Туда! Туда!

Я пролезла в кладовку. Жевун закрыл за мной дверь и еще чем-то загородил ее снаружи. Я сидела на коленках, с одной стороны придавленная дверью, с другой — не меньше чем полудюжиной детей, похожих на маленьких обезьянок. Было темно и пыльно, лучи солнца пробивались сквозь редкие щели в кладке. Несколько носов сопело прямо в ухо. Пахло огурцами.

Неудобно изогнувшись, я прильнула к одной из щелей. Сквозь нее можно было увидеть часть деревни, а также то, что творилось за ее пределами.

Бхуты... тьфу, то есть люди в камуфляже поднялись туда, где должен находиться джип убитого археолога. Одного из боевиков я узнала даже на расстоянии. Его бритый квадратный череп сверкал на солнце. Кремом бы от загара помазал, сгорит ведь!

Пока я разглядывала, что творится на окраине леса, дети трогали меня за руку и за плечо. Им понравился цвет моей кожи. Я отбивалась от этих ручонок, но они продолжали настойчиво тянуться, пока их не остановил гневный шик матери. Оказывается, она тоже была здесь — сидела в глубине.

Боевики исчезли из поля зрения. Вероятно, обследовали место трагедии. Через какое-то время послышался далекий звук заработавшего двигателя — они завели джип. Потом этот звук стал удаляться и вскоре растворился в плеске горной реки.

Дверь кладовки резко распахнулась.

— Выходить! Выходить! — замурлыкал отец семейства.

Ребятня тут же высыпала в комнату, опрокинув меня. Богиня Алена растянулась на полу и едва не расквасила нос. Мать семейства выходила последней и помогла мне подняться. Разгибая спину, я врезалась макушкой в потолок.

— Ох, ё-ё...

В этот момент дети почему-то рванули обратно в кладовку. Я этого сделать не успела, потому что в дом неожиданно вошла немецкая овчарка.

Она встала в дверном проеме, нюхая воздух. Затем с решительным видом направилась ко мне.

Я застыла, словно статуя, упираясь макушкой в потолок. Снаружи вновь послышался шум двигателя. Теперь он раздавался совсем рядом, прямо с улицы деревни...

Джип с боевиками прокатил мимо окон. Стоило одному из них повернуть голову, как он заметил бы меня. Они не уехали, как подумали жевуны, а подкатили в деревеньку на транспорте.

Овчарка ткнулась носом мне в щиколотку. Вопросительно визгнула. Обошла меня по кругу. Я ждала, когда она поднимет голову и рявкнет — зычно, оскалив зубы. Типа я нашла беглянку, позвольте вцепиться в ее сухожилие!

Джип остановился. Судя по стуку каблуков, боевики спрыгнули на землю.

— Добрый день, уважаемые бхуты! — послышался льстивый голос старейшины. — Что привело вас в нашу скромную деревню вишнаитов? Не желаете отведать ягненка?

Низкий голос ответил ему негромко, слов я не разобрала. Овчарка не собиралась уходить, ей явно казался подозрительным мой запах. Жевун-отец, застывший в другом углу комнаты, не сводил с собаки глаз. А той оставалось только тявкнуть...

Снаружи послышался короткий свист:

— Фс-сс! Аристотель! Ко мне!

Овчарка еще раз посмотрела на меня.

— Иди к хозяину, — прошипела я сквозь зубы. — Не тяни время, а то костей от ягненка не получишь.

И собака подчинилась.

Она задрала хвост и посеменила прочь. Как только ее волосатая задница исчезла за дверью, я тут же нырнула в кладовку. Отец семейства снова загородил дверь снаружи (на этот раз я видела, что это самодельный шкаф). Я провалилась в кучу детей. Ноги задрались кверху, повернуться не было никакой возможности. Заглянуть в щель — тем более. Мне оставалось только слушать.

Снаружи шли напряженные переговоры. Жалобно зарычал пришедший в себя йети. В ответ залились лаем овчарки, раздались два пинка, и йети заткнулся. Затем слышался топот сапог, минут десять хлопали двери, кричали женщины, угрожающе лязгало оружие. Затем кто-то произнес по-английски:

— Да ну их, дебилов!

— Ягненка забери.

Затем жалобное блеяние. Заработал двигатель. Джип прокатил через деревню, и все стихло. Кажется, в этот раз бхуты уехали окончательно.

Я почувствовала, как чья-то рука гладит мое сари. Виновником на сей раз оказался не один из детей, а их мать.

— Сари, — сказала она со значением. — Сари чудесное!

— Правда?

— Пес не почуял запах из-за сари.

Когда она сказала это, я вновь уловила запах воска, исходивший от ткани. Может быть, сари и чудесное, но овчарку, мне кажется, отпугнул необычный запах.

Старейшина задумчиво стоял посреди улицы. Со всех сторон к нему пробирались любопытные односельчане и пытались его разговорить, но он только отмахивался от них. И лишь завидев меня (я возвышалась над народом на две головы), он заулыбался.

— Что они искали? — поинтересовалась я.

— Они не говорят на нашем языке. А я плохо понимаю их язык. Только Шива говорит на нашем языке.

— Но все-таки?

— Они спрашивали, не приходила ли сюда женщина, одетая как мужчина? Я сказал, что мы такой не видели.

Жевуны вокруг меня радостно загудели.

В поддень состоялся пир в честь богини Алены. Мы сидели под тентом на расстеленных одеялах. Меня угощали рисом, лепешками из грубой пшеничной муки, имбирным чаем, салатом из огурцов с помидорами и всякими сладостями, среди которых оказалось два ломтика горького шоколада. Старейшина поведал, что шоколад им достался от погибшего археолога, хороший был человек.

Женщины, принесшие нам очередную порцию кушаний, носили сари, завязанные прямо как у меня. По банному варианту.

— Женщины нашей деревни, — поведал старейшина, поймав мой взгляд, — отныне будут повязывать сари в честь богини Алены.

Вот так возникает культ. Мне было неловко за то, что я испоганила своим появлением многовековую традицию маленькой деревушки. Однако о своей вине я тут же забыла, потому что старейшина стал предлагать мне покурить коноплю, чтобы достичь просветленного состояния. Я принялась вежливо отнекиваться, не осознавая, что мотаю головой, вместо того чтобы кивать, в результате чего старейшина предлагал косяк все активнее. В конце концов я сказала словами, что достаточно просветлилась, и доказательство тому — цвет моей кожи. Отмазка сработала, и старик отстал.

— Вы слышали о древе Ашваттха? — спросила я, вновь вернувшись к имбирному чаю.

— Как можно не слышать об Ашваттха! Мы добросовестные вишнаиты. Древо Ашваттха — волшебное древо и космическое таинство. Оно есть ось Вселенной, оно соединяет землю с небесами. Через него можно установить связь с Богом и получить от него силу.

— Оно находится в долине?

— Этого никто из людей не ведает.

— Но возможно ли найти древо?

— Если боги соблаговолят, они оставят знаки, как найти его. Если ты найдешь знаки, то через три дня придешь к корням древа.

Я сделала затяжной глоток, обдумывая эти слова.

— Мне известны знаки, — сказала я. — Один из них — мандала в лесу.

Старейшина пожевал беззубым ртом.

— Мы знаем такую мандалу. Дереву, на котором она вырезана, несколько тысяч лет. Его не берет ни время, ни червь. Оно стоит в мертвом лесу. — Он указал за реку. Там, за темными хвойными вершинами, была заметна светлая полоса сухих деревьев. — Видишь?

— Вижу, — ответила я, заерзав на месте от нетерпения. — Шива об этом знает?

— Бхуты показывали мне рисунок. Я им не сказал. Они ищут Ашваттха не для просветления. Вишна не позволил бы им увидеть путь. Они жестокие и не верят в богов. Они не люди. Но ты — похожа на человека, который ищет просветления. Тебе боги будут помогать.

— Спасибо, это очень мило с их стороны.

Птицы щебетали словно в раю. Было тепло, листья яблонь шелестели от легкого ветерка. Уходить отсюда не хотелось, однако пора. Хорошо, конечно, быть богиней, но вечно это продолжаться не может.

Только куда мне идти? Перебраться через засыпанный снегом перевал в селение Ло? Можно было попробовать, будь у меня ледолазное снаряжение. Но без него и в сари я действительно погибну. К тому же на таких высотах мне бывать не приходилось. На шести тысячах иммунные баррикады организма стремительно разрушаются, от обыкновенного насморка можно «склеить ласты». Или инсульт заработать. Или отек легких.

Зато я могу узнать путь к древу Ашваттха. Опыт подобных поисков у меня имеется, да и боги благоволят. Найду путь, обменяю информацию о нем на вертолет. Честный обмен? Вполне. Уверена, что Кларк согласится.

Или прикончит меня на месте.

Я поднялась с одеяла и поклонилась старейшине.

— Спасибо за угощение. Мне пора отправляться в путь. Последний вопрос, если он не затруднит вас. Вы слышали о болезни «чарвати»?

Старейшина сложил ладони и внимательно посмотрел на свои грязные ногти.

— Нет, не слышал. Хотя, быть может, об этом слышали в буддийском монастыре? Я думаю, тебе следует спросить у монахов. Они хранят многие знания и многие тайны.

Глава 7

В МЕРТВОМ ЛЕСУ

Маленькая гималайская лошадь осторожно спускалась по крутому склону к реке. Она шла понуро, низко склонив голову, хотя иногда вытягивала шею и хватала губами проплывающую мимо траву. Под уздцы ее вел один из жителей деревни, который вызвался сопроводить богиню Алену до мертвого леса.

В два часа дня солнце жарило словно из кровной мести. Спасаясь от мощного ультрафиолета, я укуталась в сари с головой. На каждом шаге меня подбрасывало, и я все боялась, что в один прекрасный момент опрокинусь с лошади. Хотелось свесить ноги по обе стороны и впиться пятками в бока животного, но сари не позволяло. Ноги свешивались только с одной стороны. Единственная страховка, которая мне оставалась, — вцепиться в гриву и терпеливо ждать, когда начнется пологий участок пути.

В деревне жевунов мне презентовали каучуковые сандалии, удобные такие, они сейчас болтались на ногах. Матерчатая котомка, привязанная к крупу лошади, набита фруктами и лепешками, почти как на зимовку. Старейшина сказал, что я всегда буду желанной гостьей в их деревне. Я ответила, что обязательно наведаюсь еще, чтобы посмотреть, как они приручили йети.

Наконец спуск закончился. Мы перешли вброд мелкую каменистую речку и стали взбираться на противоположный склон. Здесь было мало травы, в основном камни и валуны. За ними начинался кедровый лес.

Чем дальше мы углублялись в лес, тем гуще становились ветви. Солнце зашло за тучку, и в лесу сразу сделалось сумрачно, несмотря на день. Птицы больше не пели. Из чащи иногда раздавался подозрительный треск сучьев.

— А животные тут водятся? — поинтересовалась я у проводника.

— Водятся. Волки, медведи, барсы... Водятся!

Я еще раз оглядела темный лес, и мне немедленно захотелось обратно в деревню. Но тут мой проводник остановился и скомандовал лошади: «Тпру-у!»

— Все! Конец дорога, — сказал он мне. — Мертвый лес там.

Я спрыгнула с лошадиной спины и посмотрела в указанном направлении. За чередой кедровых стволов следовал сухой лес. Эдакие бурые потрескавшиеся столбы, оплетенные голыми сучьями. Зрелище довольно неприятное. Мне сразу вспомнились фотографии с места тунгусской катастрофы, где стояли такие же мертвые деревья.

Пока я чесала в затылке, так ли уж мне нужно туда идти, проводник сгрузил на землю котомку с продуктами и тихо-тихо двинулся вместе с лошадью обратно.

— Стоять! — крикнула я, обернувшись.

— Мы всегда будем рады видеть богиню в нашей деревне! — воскликнул он уже из-за деревьев. — Если она вернется живой из мертвого леса.

— Трус! — бросила я вдогонку.

Он ушел. Я осталась одна.

Делать нечего. Если решила, значит, нужно идти.

Взвалила котомку на одно плечо, свободный конец сари накинула на другое. И побрела в мертвый лес.

Незваную гостью лес встретил неприветливо. Деревья устрашающе поскрипывали. Ветер свистел в плетении ветвей. Сухость такая, что трава и упавшие сучья хрустели при каждом шаге. Одна спичка — и все вокруг вспыхнет. Впрочем, меня больше волновало другое. Я надеялась, что мертвым лес назван потому, что он очень сухой, а не потому, что в нем водятся мертвые.

Близился вечер. Стало темно и прохладно. И хотя я предпочла бы найти мандалу и выйти из леса до наступления ночи, но, по-видимому, это утопия. Поиски придется отложить до утра. А мне надо где-то остановиться на ночлег.

Пробираясь между сухих стволов, я заметила весьма удобную берлогу под скалой, выступающей из земли. Я продралась к ней сквозь валежник, опустилась на колени и принюхалась. Животным не пахнет, звериных следов не видать. Решено. На сегодняшнюю ночь берлога будет моей. Вполне укромное место. С двух сторон скала, с третьей — бурелом. Можно быть спокойной, что блуждающий по ночам медведь случайно не наступит на тебя в темноте.

Я забралась под скалу. Отлично, просто отлично! Даже можно вытянуть ноги. Начала обустраиваться и обнаружила на земляной стенке три рукотворные ячейки. Сунув руку в одну из них, я вытащила... крупный пурпурный кристалл.

На миг я ошалела, разглядывая его.

— Попалась! — произнес за моей спиной голос на лиманом английском. Прозвучало так, словно это событие явилось апогеем долгого и кропотливого расследования.

Я моментально покрылась мурашками с ног до головы.

— Значит, это ты воровать мой хрусталь? — спросили меня с пронзительным упреком. Голос высокий, немужской, но полон решимости.

— Ничего я не воровала, — раздраженно заявила я и обнаружила, что продолжаю сжимать кристалл.

Поспешно запихала его назад в ячейку.

— Да, конечно! Скажи, что не за «гребешок» ты приходить в мое убежище!

— Какой «гребешок»?

— Кварц! Горный хрусталь! Не оправдываться! Я давно следить за тобой.

Внутри меня все вспыхнуло от возмущения.

— Не крала я горный хрусталь! А сюда забралась потому, что хотела где-нибудь переночевать.

Я повернулась и обнаружила перед собой... мальчишку! Настоящего мальчишку лет одиннадцати, не лилипута из деревни вишнаитов. В футболке с оторванным рукавом, в джинсовых шортах, требующих стирки, и кедах на босу ногу. Лицом очень даже европеец. Только в данный момент это лицо выглядело крайне враждебным.

— Где мой хрусталь? Говорить! Два «гребешка» и одно яйцо «голубь»!

— Не брала я твой хрусталь, чего привязался? Я только утром пришла в долину.

— Вот ты и попалась! — ухмыльнулся он. — В долину нельзя пройти, потому что закрыт перевал.

Ну как разговаривать с маленьким мерзавцем?

— Да что я с тобой буду объясняться! — возмутилась было я, как тут же в мой левый глаз уставился конец самодельной стрелы.

— Будешь объяснять. И хрусталь вернешь.

Мальчишка натянул лук полностью, отчего обе руки припадочно дрожали. Я испугалась, что срезанный под острым углом прут сейчас сорвется с тетивы и вышибет мне глаз.

— Хватит дурить. Убери.

— Вылезай из мой дом!

— Тут нигде не написано, что он твой.

— Я уже не держать! — взвизгнул маленький засранец, тряся тетивой. — Сейчас будет срываться!

Я быстро вылезла из-под скалы. Мальчишка не опустил лук, продолжая держать меня на прицеле.

— Если я еще раз видеть здесь тебя, — заявил он, — живой не уходить!

Я протянула руку за своей котомкой с продуктами, но мальчишка тут же встал между мной и ей. Стрела вновь уставилась мне в лицо.

— Оставь. Это будет ком... копненсация.

— Компенсация, грамотей! Там, между прочим, мои продукты.

— Идти, идти! Теперь это мои продукты... Ох, не мочь больше держать!!

Я поплелась в темноту, решив не связываться. Руки у Маугли в самом деле тряслись нешуточно, меньше всего хотелось получить куда-нибудь в бедро грязную стрелу, а потом отдать концы от септической инфекции.

Пройдя шагов двадцать своей мелкой семенящей походкой, я оглянулась. Мальчишка все еще целился мне вслед. Живет либо в долине Арьяварта, либо за её пределами. Зарабатывает на жизнь, собирая горный хрусталь. И еще обчищает путников вроде меня.

Проклятье, у него остались все мои продукты! Чем я буду питаться?

Я долго скиталась по лесу, подыскивая себе новое убежище, пока не стемнело окончательно. Пришлось устраивать ночлег под первым же деревом. Я размотала сари и расстелила его на сухой, похожей на солому траве. Простыня была достаточно длинной, ее хватило, чтобы укутаться с головой. Закрыв глаза, я все еще злилась на маленького мерзавца, который отобрал у меня всю еду. Но уснула быстро.

Разбудили меня голоса. Я стащила с головы покрывало.

Небо чуть светлее, чем было вечером. Еще очень рано, часа четыре утра. Корявые стволы по-прежнему источали ужас четвертого круга ада, но после сна пугали не сильно.

Я потихоньку зевнула, протерла глаза. Кажется, выспалась. Кошмары не мучили, звери не беспокоили, что еще нужно для полного счастья?

Что-нибудь пожевать.

Снова раздались голоса. Кто-то что-то сказал, другой человек в ответ коротко засмеялся. Захрустели ветки под башмаками, и я увидела между деревьев две фигуры, поднимающиеся вверх по склону. Похоже, клуб искателей мандалы пополняется.

Я справила нужду, намотала на себя сари и, стараясь ступать как можно тише, поспешила за этими людьми.

Когда они переходили ручей на дне лощины, я их разглядела. Два боевика, в принадлежности которых не оставалось сомнений. Они шли целеустремленно вдоль бурелома, опоясывающего скалу, из-под которой вчера меня выгнал маленький паршивец. Вели себя как неотесанные туристы: один бросил непотушенный окурок, от него тут же занялась сухая трава. Когда я добралась до того места, мне пришлось тушить сандалией зарождающийся пожар.

Там, где скала соединялась со склоном горы (бурелом здесь заканчивался), двух боевиков встретил третий. Он указал на выделяющееся среди остальных стволов широченное дерево. Все ясно. Один из людей Кларка все-таки отыскал указатель. И сделал это раньше меня! Мой план получения вертолета рухнул в один миг.

Притаившись за кустами, я стала рассматривать дерево. Вряд ли мы сразу нашли ось мироздания, хотя полено примечательное. Оно действительно выглядело на несколько тысяч лет. Ствол могучий и широкий, изборожден глубокими складками, как на тяжелом занавесе. Из ветвей остались только крупные — мелочь давно осыпалась.

Часть ствола, обращенную к долине, чьи-то руки превратили в плоскость. В ее центре темнела резная мандала.

Слово «мандала» переводится с санскрита как круг или колесо. Геометрически она и представляет собой круг, только заключенный в квадрат. Хотя бывает и наоборот, но на тысячелетнем дереве вырезана именно такая. Круг, заключенный в квадрат, разделенный на четыре части. В самом центре другой круг, внутри которого должен находиться треугольник.

Традиционно мандала обозначает ни больше ни меньше весь мир. Стороны квадрата указывают на части света, треугольник в центре — на пуп земли, центр мироздания, священную гору или, как в нашем случае, мировое древо. Именно туда отправилась безутешная мать. В центр. Индийцы считают, что если мысленно двигаться по кругу, преодолевать «спицы» препятствий и демонов, то можно выскользнуть из границ обыденного мира и прийти к Богу, что находится в центре. Обрести, так сказать, просветление.

Все это выглядит индийскими прибабахами, но профессор Карл Густав Юнг утверждал, что каждый из людей занимается чем-то подобным. Все ищут просветления, пусть даже того не осознают. Это происходит, когда мы видим во сне циферблат часов, когда ведем ручкой по лабиринту в журнале, стремясь найти его центр, когда изучаем зодиакальный круг, когда на скучной лекции в тетрадке делим кружок на равные части. Все это символ нашего неосознанного стремления к переходу на новый уровень.

Для тех, кто серьезно занимается медитацией и чтением мантр, мысленное путешествие по кругу и достижение центра позволяет оставить позади детские страхи, сомнения, комплексы, обрести цельность личности. Не знаю, суждено ли мне добиться этой цельности, но точно знаю, что путешествовать по мандале придется не мысленно, а ножками. Роли демонов успешно исполнят Том Кларк и его веселая команда.

Согласно легенде, мандала, вырезанная на стволе тысячелетнего дерева, обозначает карту наших поисков. Подручные Кларка прекрасно ее видели и даже несколько раз сфотографировали. Зато я с такого расстояния не могла разобрать ни единого элемента. А подобраться ближе опасалась — могут заметить.

Прошло какое-то время. Прячась за кустами, я с завистью наблюдала, как боевики хлебали воду из фляжек и хрустели печеньем. Пауза затянулась минут на двадцать. Когда я наконец решилась подползти ближе, сверху послышался приглушенный стрекот.

В небе появился небольшой вертолет.

Я тут же забыла о своих диверсантских попытках подобраться ближе. С воздуха меня можно запросто обнаружить. Пришлось спешно зарываться в траву.

Вертолет не стал садиться, да ему и негде было. Он завис над мертвым лесом. Из него упала веревка, по которой один за другим на землю спустились еще трое боевиков, среди которых я узнала квадратноголового Ирбиса. Вся компания обступила дерево.

Ирбис задумчиво осмотрел символ. Велел одному из боевиков еще раз сфотографировать его. А мне в голову вдруг пришла шальная мысль. Что, если все мандалы мира и не только они — все храмы мира, построенные в форме мандалы, индийские и буддийские, все пирамиды, все розочки на соборах — все они указывают путь к единственному месту? Тому, которое мы ищем?

Ирбис достал электронный планшет и стал что-то сверять по нему. Возможно, в нем находилась карта местности. Он еще раз взглянул на мандалу. Кивнул сам себе и закурил. Вертолет продолжал висеть в небе, я разглядела под днищем темную трубу пулемета.

Докурив сигарету, командир боевиков тщательно затушил ее. Кивнул своим людям, долговязый что-то произнес в рацию, и вертолет опустился ниже.

Все! Собрались улетать. Скорей бы. От нетерпения я заерзала на месте. Они улетят, а я не спеша исследую изображение. Разберусь в символике мандалы и попробую понять, куда отправиться дальше. Все равно из долины нет выхода, так почему бы мне не использовать время с толком и не найти мировое древо?

При помощи лебедки одного за другим боевиков подняли на борт вертолета. Когда в кабину забрался Ирбис, я думала, что он последний. Но это оказалось не так.

На земле еще остался боевик с непонятным ящиком за плечами. В руках у него была труба, как от пылесоса.

На конце трубы вспыхнул огонек.

Боевик поднял трубу и окатил дерево с изображением мандалы струей клубящегося огня.

Я вздрогнула от ужаса.

Дерево вспыхнуло вмиг.

Боевик попятился от жаркого пламени. Поймал свешивающийся с вертолета трос и прицепил к поясу. Когда его ботинки оторвались от земли, трава под ними вспыхнула.

Огнеметчика быстро подняли в вертолет. Люк захлопнулся. Машина легла на борт и упорхнула прочь, оставив внизу стремительно разгорающийся лес.

Я вскочила, не зная, что делать. Ствол дерева пожирало пламя, изображение мандалы скрылось под ним. Разглядеть знак невозможно, даже пытаться не стоит. Тем более близко не подойти — трава горела повсюду! Нужно уносить ноги, спасать свою шкуру.

Огонь перекинулся на бурелом и стремительно побежал по сухим веткам, словно они были пропитаны керосином. Не успела я и глазом моргнуть, как пламя поднялось на высоту трехэтажного дома.

— Боже мой!

Я внезапно вспомнила про мальчишку, ночующего иод скалой в окружении бурелома. Теперь этот бурелом больше напоминал вязанки дров, приготовленных для аутодафе.

И палач уже чиркнул спичкой.

Я летела со всех ног. Пришлось размотать сари, чтобы оно не сдерживало бег. Но все равно я опаздывала. Огонь преследовал меня по траве, охватывая одно за другим деревья мертвого леса. Однако по бурелому бежал еще быстрее; давно обогнал меня и теперь полыхал непроходимой стеной.

Если мальчишка не проснулся, он сгорит заживо.

— Эй! — заорала я, надеясь, что он услышит. — Просыпайся! Э-эй!!

Воздух наполнился дымом и гарью, стало трудно дышать. На пути попалась лощина — о, счастье! Я кинулась на ее дно и повалилась в ледяной ручей. Огонь спустился за мной следом, проворно перепрыгнул по камышам через узкое русло и полетел дальше. Окруженная горящей травой, я каталась по воде грудью и спиной, стремясь как можно обильнее намочить ткань.

Берлогу едва отыскала. Пожар изменил местность до неузнаваемости. Все вокруг полыхало, и лишь намоченная в воде простыня защищала меня от убийственного жара.

— Эй! — заорала я во все горло. — Мальчик!!! Где ты?!!

Нет ответа. Треск лопающихся сучьев заглушал любые звуки.

Я отыскала провал в буреломе, через который вчера пробиралась к берлоге. Теперь это было крохотное оконце в стене огня. Может, мальчишка убежал? Услышал гул вертолета, проснулся, почувствовал дым. Дай бог, если так...

— Помогите! — раздался сквозь рев пламени тонкий голосок.

Я накинула мокрое сари на голову и ринулась сквозь огонь. Тысячи раскаленных иголок вонзились в плечи и спину, под волосами стало жарко. Как бы они не вспыхнули.

Мальчишка никуда не убежал. Он оставался в своей берлоге: свернулся калачиком в нише под скалой и жалобно хныкал. Весь в поту, глаза пьяные — успел надышаться угарным газом. Жар здесь стоял, как в топке.

Я взяла его за руку. Он потрясенно уставился на меня.

— Можешь идти?

— А?

— Ты можешь идти? — повторила я членораздельно.

— Я боюсь огонь!

— Не бойся, — сказала я, пытаясь вызвать у него доверие. Спину жгло нещадно, вода из накидки давно испарилась. — Я накрою тебя простыней, она защитит от огня.

Он обхватил меня руками за пояс и крепко прижался к бедру. Господи, он совсем ребенок! Я накрыла его с головой, и мы бросились назад, сквозь стену пламени.

Глава 8

МАКСИМКА

Сквозь полыхающий лес мы продирались из последних сил. Земля в прямом смысле горела под ногами. На моих голенях от ожогов не осталось живого места. Сухие стволы полыхали высокими факелами, дым плотным войлочным одеялом затянул все вокруг. Мы дышали сквозь одежду, но она почти не защищала от дыма, и кислорода катастрофически не хватало. Стало понятно, что тем путем, которым я пришла сюда, из леса не выбраться. Мы либо сгорим, либо задохнемся.

И тогда я обратила взор на скалистый отрог с крутыми склонами. Длинный, изогнутый полумесяцем, он стоял рядом с лесом, возвышаясь над деревьями. Я устремилась к нему, обходя особенно яростные очаги и таща за руку мальчишку. В одном месте, где языки пламени не касались скал, а лишь стелился дым пожарища, мы остановились.

— По скалам лазать умеешь? — спросила я спутника.

Он прокашлялся и с жалостью посмотрел на меня:

— Я уметь! Я ведь собирать горный хрусталь! Но как вы?

— Полезай первым. За меня не беспокойся.

Он полез наверх по выступам на внутреннем угле скалы. Неумело, по-простецки, словно на дерево карабкался. С подобной техникой на серьезном подъеме можно шею свернуть, но сейчас сойдет и такая.

Мальчишка взобрался на промежуточную площадку метрах в восьми от земли и свесил голову, глядя на меня. Я подтянула сари повыше, чтобы освободить ноги. И молниеносно влетела по склону.

Дыма здесь было меньше.

Мальчишка сидел на пятой точке и таращился на меня. Глаза как чайные блюдца.

— Ну чего смотришь? — усмехнулась я.

— Как вы это... кулак в щель?

— Техника такая. Называется заклинивание частей тела на подъеме.

— Почему вы уметь так?

Надо бы ему подтянуть английский. А то язык Шекспира ухо режет.

— Скалолазанием занимаюсь. Хватит с тебя ликбеза. Нужно выше подниматься, здесь тоже много дыма... Ты ведь лазал по этим горам? Небось знаешь все здешние маршруты?

— Да! Я все знать! Нужно забраться тот гребень. Он к реке!

— Спускается к реке?

— Да, да, — обрадовался мальчишка.

— Как тебя звать, дитя? — спросила я, протягивая руку. Он робко пожал ее и ответил, повергнув меня в шок:

— Максим.

Переключатель в моей голове заело секунды на три. Затем все же удалось вернуться к родному языку:

— Максим? Так ты русский?

Он был удивлен не меньше моего. И ответил на хорошем русском — у меня аж на душе потеплело:

— У меня мама русская. Она живет там... — Он махнул рукой в сторону гор за рекой. — ...за пределами долины. А ты что, тоже русская?

— Нет, афроамериканка... Конечно, русская!

Я еще раз пожала ему руку, лицо мальчишки при этом сморщилось. Вечно я перебарщиваю с рукопожатием.

— Ну привет, землячок! Меня зовут Алена. Знал бы ты, как приятно услышать родную речь. Только, пожалуйста, не стреляй больше в людей из своего лука.

— Ни в кого я не стрелял. Хотя ходят тут всякие, честно добытый хрусталь воруют.

Дыму стало больше. Я оглядела скалу, оценивая дальнейший путь.

— Пошли, надо спешить.

— Спасибо вам, — неожиданно сказал он. — Вы мне жизнь спасли. Не представляете, как я вам благодарен! Я огня ужас как боюсь! Меня даже рассвет пугает, потому что очень на огонь похож. Я когда услышал треск и увидел пламя, то до смерти перепугался. Такой паралич хватил, что и пальцем не мог пошевелить... Простите, что целился в вас из лука.

Я только сейчас разглядела, что мальчишка черноглазый и вполне симпатичный. Чумазый только.

— Благодарность принимаю. А про лук я уже забыла. Теперь вставай и поползли дальше. Иначе превратимся в два поджаристых мясных пирожка.

Мы поднялись еще метров на двадцать, на гребень горного отрога, поросший кустарником. Теперь я видела, что по нему можно спуститься в долину.

Участок горного склона внизу полыхал сплошным пожарищем. Занялся даже лес, через который я ехала на лошади. Впрочем, дальше пожар вряд ли распространится: с одной стороны речка, с другой — скалы. Но все равно масштаб впечатлял.

Мы спускались по отрогу до тех пор, пока воздух не очистился от дыма. Когда горящий лес остался далеко за спиной, мы без сил повалились на землю.

Сари из белого превратилось в закопченное и грязное. И тем не менее после похода сквозь пекло оно отлично сохранилось, ни одной прожженной дыры! Раньше я думала, что оно сделано из хлопчатобумажной ткани, но теперь полагала иначе. Представляю, если бы на мне была синтетическая блузка. Испарилась бы при первом же контакте с пламенем. А в этом сари я ходила сквозь пламя много и много раз... В блузке я из леса не выбралась бы. И уж тем более не спасла бы Максимку.

Мой спутник распластался на траве. Лежа на спине, раскинул руки-ноги в стороны, изображая морскую звезду. Грудь вздымалась и опускалась, выгоняя из легких всю гадость, которой он надышался, пока прятался в берлоге. Тряпичная куртка и джинсовые шорты не обгорели, только кеды почернели.

Повалявшись на траве, я стала разглядывать свои ноги. Ожоги повсюду. Хотя обошлось без волдырей, но любое прикосновение вызывало жгучую боль. Кремом бы каким помазать, только где его взять? Ближайшая аптека не ближе чем в сотне километров. А то и больше.

Отдохнув, мы двинулись дальше вниз по горному отрогу. Он уводил прочь от деревни жевунов и горящего леса в незнакомую мне часть долины. Более широкую, с буйными лесами. Вокруг все так же стояли горы, а внизу бежала река.

Мы спускались к руслу. Нужно смыть сажу, выстирать одежду и лишь затем, когда тело будет чистым, а голова свежей, строить дальнейшие планы. Пока мы шли, я расспрашивала Максимку, как его занесло сюда. Он принялся рассказывать. Я слушала и поражалась. Ну чудной мальчишка, ей-богу!

Вот уже полгода, как он сбежал из дома, чтобы заработать кучу денег на горном хрустале. Этот ценный минерал скупают мелкие артели, которые производят сувениры и безделушки для туристов. В предгорьях, где жил мальчишка, хрусталь добыть можно, но его мало, он низкого качества, а охотников за ним хоть отбавляй. Однажды Максимка прознал про эту долину. О ней не любят говорить. Жители окрестных селений боятся ее, потому что тот, кто сюда забредает, исчезает бесследно. Назад еще никто не возвращался.

На этой части его рассказа я поежилась. А мальчишка продолжал. Он не испугался страшных историй и отправился в путь, о чем, кстати, до сих пор не жалеет. Он насобирал целый мешок горного хрусталя. Когда возвращался назад, случилось землетрясение. Горы вздрагивали, земля ходила ходуном. Добравшись до перевала, он увидел, что на него сошла ледяная лавина.

— Глыбы там огромные, — рассказывал он, показывая мне руками, какие были глыбы. — Я пытался пройти через них, но провалился в расщелину. Ногу себе распорол. Вот!

Он указал на свежий шрам, опоясывающий голень. Шрам покрывали короткие стяжки. Максимка сказал, что зашивал рану рыболовной леской.

— Ну ты прямо Гиппократ!

— Кто?

— Неважно.

В общем, преодолеть перевал не было никакой возможности. Да еще подул северный ветер, и с каждым днем становилось все холоднее. Чуть не окоченев однажды ночью, Максимка был вынужден вернуться в долину. Он решил собрать весь хрусталь, что здесь есть, а затем, когда перевал откроется, за несколько ходок перетащить его в селение. Артельщики засыплют его деньгами.

— Должна заметить, что вообще-то ты настоящий бандит, — сказала я строго. — Надо же, сбежал из дома! Мама, наверное, места себе не находит!

— Не-а, — беспечно ответил он. — Она не беспокоится.

— Это почему?

— Она думает, что меня нет в живых.

— Думает, что ты погиб под завалом?

— Что-то вроде.

Я все равно не поняла, но больше не спрашивала. Неловко было. К тому же вскоре мы спустились к реке.

Солнце заняло место посредине неба и принялось за вчерашнее — палило на полную катушку. Будто нам мало пожара, из которого мы только что вышли. Дым от последнего поднимался из-за гребня отрога и затянул небо на западе предгрозовым облаком.

Страшно хотелось есть. Перед глазами стоял вчерашний стол в деревне жевунов, и это видение отдавалось свербящей резью в желудке, словно какие-то карлики изнутри дырявили его электродрелями.

Максимка первым спустился к речке. Он изможденно опустился на камни и, погрузив лицо в воду, пролежал так не меньше минуты. Пока он приходил в себя, я скрылась за кустами, где сняла сари с намерением выстирать его. Потерла песком, прополоскала в воде — гарь и копоть смылись. Разложенное на кустах, оно высохло на солнечном пекле за десять минут.

Максимка появился неожиданно, когда я только начала заворачиваться.

Я рассерженно прикрикнула на него:

— Ты что подглядываешь? А ну марш отсюда!

Он смущенно юркнул за кусты и пробурчал оттуда:

— Я не подглядываю. Не заматывайся плотно. Пойдём покажу чего.

Когда я вышла к нему, он сидел на камне и мял в руках большой комок сине-фиолетовой грязи.

— Садись. — Он указал на валун напротив себя.

Я последовала указанию. Он положил мою правую ногу себе на колени и стал обмазывать грязью. При первом касании я ойкнула. Но затем ощутила, что боль от ожогов стала проходить. Она словно перетекала в липкую массу, которой мальчишка обмазывал мои ноги.

Вскоре передо мной лежали два затвердевших столбика. При виде их сразу вспомнилось, как я валялась на вытяжке в хирургическом после глупейшего срыва в Карпатах. Моя левая нога также была закована в гипс по самое колено. В тот раз надо мной колдовали люди в белых халатах, сейчас почти тем же занимается одиннадцатилетний пацан. Я стала фантазировать, как смываю грязь и вместо обожженных (а еще побитых и пару раз ломаных конечностей) получаю новенькие сверкающие ножки, в которых хоть на подиум! Эта мечта была такой сладкой, что даже голод поутих.

Грязь на солнышке быстро высохла и потрескалась. Боль в ногах прошла.

— Спасибо, — поблагодарила я, смывая грязь.

— Лучше стало?

— Намного.

Максимка сидел на большом валуне и раскладывал на нем содержимое карманов. Рыболовный крючок и леска (очевидно, та, которой он зашивал себе ногу), половинка яблока, перочинный ножик, скрученный пустой бурдюк, маленькая складная лопатка, несколько стеклянных осколков и два пестрых камня — наверное, кремень с огнивом.

— Это все, что осталось от хрусталя, — сказал он, горестно оглядывая осколки.

— Да ничего не случится с твоим хрусталем! Вернешься в свою берлогу, когда пожар закончится, и заберешь его. Тебе в этом смысле легче. Ничего не потерял. А вот я осталась без своей привычной одежды. Мне бы хоть джинсы какие вместо этого сари. Знаешь, как неудобно в нем путешествовать!

— А разве женщины ходят в джинсах? — спросил он.

— Ходят.

— Почему?

Почему. Как ему ответить? Это модно и удобно... Хотя нет. Современная женщина влезла в джинсы, чтобы завоевать территории, на которых издавна господствуют мужчины: добыча денег, карьера, политика... А может, и нет. Сказать по правде, я и сама толком не знаю, зачем хожу в джинсах.

— А муж у тебя есть? — спросил Максим, не дождавшись ответа на предыдущий вопрос.

Пришлось снова задуматься.

— Трудно сказать.

— Как это? Муж либо есть, либо нет!

— Либо он был. Слушай, на пустой желудок ты задаешь слишком много вопросов. Где бы еды раздобыть? У меня была огромная сумка с продуктами, но её отобрал один бандит с большой дороги.

— Подумаешь, еда!— воскликнул Максимка поспешно. — Велика проблема! Я сейчас рыбы наловлю.

И действительно. Он закинул в речку леску, и вскоре на прибрежных камнях выгибались пять речных форелей — две крупные и три помельче.

Сперва мальчишка развел костер. Затем несколькими привычными, почти профессиональными движениями выпотрошил рыбу, обмазал ее глиной и положил в огонь. Приготовился фа-антастический деликатес! Рыбья кожа отвалилась вместе с кусками расколотой глины, обнажив сочное белое мясо, которое источало одуряющий аромат. Карлики с электродрелями в моем желудке заработали с удвоенной силой, пока я не проглотила первые куски.

Я сожрала три рыбины и облизала пальцы.

— В тебе погибает шеф-повар дорогого ресторана.

— Кто?

— Кулинар. Стряпуха.

— Да нет, — отмахнулся Максимка, пережевывая рыбью кожицу, — мне нравится путешествовать. Смотреть разные города, страны!

— И много ты путешествовал?

— Не-а. — Он заметно погрустнел. — Только по этой долине и путешествовал. А ты путешествовала?

— Я? О да.

— И много видела?

— Весь белый свет.

Он горестно вздохнул.

— Я бы тоже хотел... А что ты здесь ищешь?

— В идеале я хотела бы выбраться из долины. Но похоже, это невозможно.

Максимка авторитетно кивнул.

— А в мертвый лес зачем пошла?

— Искала в лесу изображение мандаты. Эта мандала очень нужна местному Шиве, человеку, у которого есть вертолет. Я надеялась найти ее первой, чтобы обменять ее на возможность выбраться из долины. Но Шива получил мандалу без меня, а дерево с ее изображением сжег. Что теперь делать, ума не приложу.

— А-а, — понимающе протянул Максимка, — я видел это дерево.

Я опустилась на колени перед рекой и стала пить из нее, зачерпывая воду ладонями. И в спину мне раздалось:

— Только мандала на том дереве неправильная.

Я заторможенно повернулась к мальчугану.

— То есть как — неправильная?

— На ней нет центра.

— Какого центра?

— Треугольника.

Я застыла возле реки. Конец сари свалился с плеча на руку, я накинула его обратно.

— Ты уверен?

— Я тысячу раз ходил мимо этого дерева!

На той мандале нет центра?

Бесценное наблюдение. Выходит, мандала не является картой и никуда не указывает. Она не приведет к мировому древу.

Левиафан получил пустышку!

Я вернулась к костру и присела рядом с мальчонкой. Похоже, очень не зря я вытащила черноглазого беспризорника из полыхающего леса.

— А почему ты думаешь, что на ней должен быть треугольник?

— Потому что я видел здесь такую же, только с треугольником.

— Где ты это видел?

Мы долго шли вверх по течению реки. По обе стороны тянулись непроходимые чащобы, в которых кричали мартышки и иногда раздавался зычный рык. Заслышав его, я каждый раз подпрыгивала от испуга. А Максимка не обращал на рык ни малейшего внимания, словно уши забиты ватой. Железный пацан.

Часа через два мы вышли к тому месту, где над рекой поднимался утес. Максимка свернул в густой лес на едва различимую, возможно звериную, тропку. Пройдя по ней шагов двадцать, мы опять повернули, и я обнаружила под ногами скальные складки. Подъем длился около пяти минут, после чего деревья расступились, и мы оказались на вершине утеса.

Внизу шумела река, перекатывающаяся через порог. Я стояла на столь крохотном пятачке, что казалось, будто под пятами ничего и нет, а я сама парю в воздухе. Вокруг раскинулись буйные леса. По бокам высились горы в снежных колпаках.

— Туда смотри! — Максимка ткнул пальцем в пейзаж.

— Пальцем показывать неприлично, — заметила я. — Отучайся.

— А чем тогда показывать?

— Подбородком. Ладонью.

— Ерунда какая. Палец точно показывает. А подбородок? Им можно только орехи колоть.

Я не стала спрашивать, где он колол орехи подбородком, потому что место, на которое указал палец Максимки, было довольно необычным. Небольшая полянка посреди леса. Проплешина без травы. Если смотреть стоя на земле, то вряд ли разберешь, чем она примечательна. Будешь проходить через нее, даже не остановишься. А с высоты, на которой мы находились, было видно, что рельеф земли и оттенки почвы образуют огромный, с цирковую арену, символ.

Круг, вписанный в квадрат.

Зыбкий, почти расплывающийся в буйстве зелени. Возможно, с другой высокой точки его не рассмотреть. Но он есть. Глаза не могут меня обманывать, ведь не одна я его вижу!

— Черт побери! — пробормотала я.

— Во-во! — согласился Максимка.

— Как же он появился?

— Он создан самим лесом! — очень серьезно произнес черноглазый мальчуган.

В символе просматривались все элементы классической мандалы. И квадрат, обозначающий стороны света, и наружный круг, круг огня, сжигающий неведение, и внутренний круг, бриллиантовый, символ проникновения в знание. Но самое важное — в центре был треугольник, обозначающий связь с небесами, то есть мировое древо Ашваттха.

На что указывает этот символ? Мне эта информация без надобности, но просто интересно. Каким образом Кларк собирался искать по его указаниям древо? Согласно легенде, после нахождения мандалы безутешная мать путешествовала три дня и три ночи, прежде чем достигла конечной цели. Вероятно, ее путешествие— иносказание, метафора. Она читала молитвы, глядя на мандалу с утеса, и совершала мысленное путешествие. А после этого ей привиделось древо.

И все-таки...

— Давай спустимся туда, — предложила я.

Мы вернулись в лес и некоторое время продирались сквозь чащобу, пока не достигли поляны. В этом хаосе из кустов и елей можно забрести бог знает куда, но я уверена, что мы пришли правильно, потому что запомнила большой куст с красными ягодами.

Бродя по поляне, очень трудно различить у себя под ногами осмысленную геометрию. Даже если знаешь, что она есть. Земля как земля. Сухая, бесплодная. Чуть более пестрая, чем обычно.

Пока я вычленяла на земле едва заметные полосы, Максимка сел возле куста, примеченного мной, стал обдирать с него ягоды и набивать ими рот. Я нашла центральный треугольник и, встав в него, оглядела стороны света. На юге леса. На севере тоже. На востоке и западе горы. На что же указывает мандала?

— Через час наступит вечер, — объявил Максимка с набитым ртом. — Надо найти место для ночлега. А то по лесу бродят разные... — Он не договорил, изумленно таращась на меня. — Что ты делаешь?

Я не ответила, продолжая разгребать землю носком сандалии. Затем опустилась на колени и пустила в ход руки.

— Эй! — окликнул меня Максимка. — Тетенька!

— У тебя где-то была лопатка. Дай-ка мне.

Земля в центре треугольника была серой, колючей, с червяками. Лопата с легкостью вгрызалась в нее. На глубине фута под лезвием что-то хрустнуло.

Я извлекла на поверхность закрытую' плетеную корзинку. Ее прутья почернели от времени, но не сгнили. Крышка проломлена, но в этом виновата Максимкина лопата.

Корзинка была заботливо перевязана веревочкой, которая рассыпалась при первом прикосновении. Я просунула руку под крышку и среди комьев земли нащупала твердый предмет, завернутый в тряпочку.

Достала его на свет. Развернула.

При первом же взгляде мне стало понятно, что моя спокойная прогулочка по долине Арьяварта закончилась. Легкая фэнтезийная история потеряла иллюзорность и приобрела гранитные очертания исторического события.

Свет вечернего солнца упал на предмет в моей ладони, и я на секунду ослепла, когда тяжелый золотой медальон сверкнул восемью драгоценными каменьями.

Часть II

ГИМАЛАЙСКИЕ ТАЙНИКИ

Глава 1

БОЖИЙ УКАЗАТЕЛЬ, ТУМАН И СМЕРТЕЛЬНАЯ ОПАСНОСТЬ

Медальон сверкал на солнце так ярко, что казалось, из моей ладони струится свет.

— Ух ты! — воскликнул Максимка, моментально очутившись возле меня. — УХ ТЫ!! ВОТ ЭТО ДА!!

В моей голове крутились подобные возгласы. Сказать по правде, я сама не ожидала. Когда ковыряла землю носком сандалии, то не предполагала, что откопаю сокровище.

Диск был отлит из чистого золота — такой увесистый, что оттягивал кисть. От центра расходились неровные концентрические круги, похожие на кольца на спиле дерева. Драгоценные камни, каждый размером с голубиное яйцо, располагались кругом и были вплавлены в диск. Штука в моей руке выглядела настолько естественно, словно это не ювелирное изделие, а кусочек застывшей лавы из вулкана, который извергается жидким золотом.

Пока я рассматривала медальон, охотник за хрусталем попытался сковырнуть ножиком один из камней. Я отпихнула его локтем, но Максимку все равно тянуло к медальону как магнитом. Его лохматая голова вынырнула у меня между рук.

— Артельщики, — говорил он, захлебываясь, — могут дать за такой целых две тысячи американских долларов!

— Эх ты, оценщик. Да такая штуковина стоит под миллион...

Зря я это сказала. И без того выпученные глаза Максимки едва не лопнули.

— Я ходил здесь сто тысяч раз! — трагически причитал он. — И не подозревал, что в земле лежит клад! Если б я знал, то не привел бы тебя сюда... Дай еще посмотреть! Ну дай!

— Хватит меня дергать за руку! Думать мешаешь.

Это звучит как безумие, но похоже, что я держу тот самый медальон, который был на Вишне во сне безутешной матери. Бог повелел найти в лесу мандату, в центре которой я сейчас стою. Женщина из легенды нашла поляну и выкопала из земли золотой медальон.

Что случилось дальше? Деревенская корзиночка, заботливо перевязанная веревочкой, тряпочка, в которую завернута драгоценность. Женщина вернула медальон в землю, потому что он больше ей не требовался. Она излечила сына и справедливо полагала, что артефакт может пригодиться кому-то еще.

Неужели слова Вишны сбылись, и женщина нашла путь к мировому древу? Но как?

Я осмотрела тряпочку с обеих сторон, порылась в корзинке. Ничего. Пусто. Женщина не оставила указаний, как воспользоваться медальоном. Придется самой ворочать мозгами.

Пока я возилась с корзинкой и медальоном, бриллианты вновь сверкнули прямо в глаза. Ишь какие настойчивые! Я завернула медальон обратно в тряпку.

— Давай его распилим! — предложил Максимка. — И продадим сразу нескольким артельщикам. У одного столько денег не наберется.

— Дурья башка! Целым он стоит дороже. Только продавать его я не собираюсь. И пилить не позволю. Этот медальон поможет отыскать мировое древо Ашваттха, от которого можно получить уникальные знания.

Максимка скривил физиономию, всем своим видом показывая, что распилка медальона более прогрессивная идея, чем получение знаний. Мне захотелось влепить ему затрещину, чтобы наполнить чадо хоть каким-то стремлением к прекрасному и возвышенному! Жаль, нельзя. Непедагогично.

— Хм-м, — задумчиво пробормотала я.

Медальон бесценен. И я уверена, что если действовать аккуратно, то взамен него можно выторговать у Кларка не только возвращение домой, но и полет на околоземную орбиту. Только именно сейчас мне категорически расхотелось отдавать артефакт в чужие руки. Дело в том, что теперь я уверена: найти древо нужно мне самой.

Когда я читала легенду при свете фонаря в темной пропасти, когда о древе упоминала хозяйка пещерного домика (во сне или наяву), я не верила в существование трансцендентного источника, от которого можно получить магический дар вроде тех, что получили Один или Иисус. Но когда я увидела медальон, когда он засверкал в моей ладони, то в душе родилось твердое убеждение, что мировое древо — это не символ подсознания, соединяющий разум с небесами. Оно существует в реальности. Сказки, мифы, мировые религии, истории об Иисусе, Будде, Одине — все они содержат прообраз единого древа. Единого! Того, что спрятано от всего света в гималайской долине. В этой самой долине! Если я отыщу его, то смогу получить магический дар, который поможет мне изгнать демонов из сознания моей матери.

Максимка наматывал вокруг меня круги, от скуки пиная комья земли. Он не хотел мешать моим размышлениям, но завернутый в тряпочку медальон притягивал его. В результате круги становились все меньшего диаметра, и Максимка бродил уже возле моих локтей.

— Ну что, что тебе от меня нужно? — не выдержала я.

— Ничего. Просто мне очень хочется два камня из этой штуковины.

— Я же тебе сказала... Лучше помоги мне отыскать древо Ашваттха. Оно должно находиться в этой долине.

— А ты дашь мне два камня?

Я замолчала, обдумывая занимательную идею.

— Вот что, мой милый! Если мы с тобой найдем это дерево, я обещаю, что как только выберусь отсюда, то отпрошу тебя у твоей мамы и мы отправимся в большое путешествие по миру.

Максимкины глаза вспыхнули от восторга.

— Правда? — спросил он. — Возьмешь с собой во внешний мир? А не обманешь?

— Я друзей никогда не обманываю. Вот слушай. Сначала мы поедем в Москву. Это огромный и красивый город, там живет двадцать миллионов человек.

— Вот это да!

— А когда тебе надоест в Москве, мы поедем в Баварию. Там у меня замок. Вокруг леса и заснеженные горы, которые называются Альпами. На них можно взбираться, а можно скатываться на лыжах. А когда тебе надоест жить в замке, мы поедем в Лондон. У меня там живут хорошие друзья. Мы будем гулять по улицам и бродить по музеям. Ты увидишь много интересного и познакомишься с кучей потрясающих людей. Я буду тебя так долго возить по миру, что тебе захочется домой.

— Нет, — смущенно засмеялся он. — Не захочется.

— Ну что, Максим... — протянула я ему раскрытую ладонь. — ... принимаешь условия договора?

Я видела, как описанные мной картинки пляшут у него в глазах. Он почти не раздумывал. Тонкая ручонка легла в мою ладонь.

— Да, принимаю. Я очень хочу, чтобы ты показала мне мир... Но, чтобы сделать это, нужно сперва найти дерево?

— Да.

— А какое оно?

— Не знаю.

Максимка крепко задумался.

— Нужно идти в буддийский монастырь, — наконец сказал он. — Монахи знают все. Они могут помочь. — Он задумчиво почесал в затылке. — Хотя могут и прогнать.

По словам Максимки, монахи жили в небольшом монастыре, что построен на отвесной скале. Идти до него километров восемь, но мы решили отправиться туда завтра. Солнце уже скрылось за горами, и долина погрузилась в сумрак. Мне не хотелось ночевать где попало и стать чьим-нибудь поздним ужином, поэтому нужно было подыскать хорошее место для ночлега.

Максимка нашел земляную берлогу под корнями огромной сосны — ох и тянет его забиться в нору! Берлога мне не понравилась тем, что располагалась в лесу. Я предложила заночевать в скалах на горном склоне. Максимка стал упрямствовать, что там плохо и что утром солнышко будет светить прямо в глаза. Но я все-таки его уговорила, и мы разместились на крохотной площадке, метрах в двадцати от края леса.

Поужинали собранными фруктами и орехами. Перекинулись парой анекдотов. Максимка рассказал про свою деревню, я — про Москву. Моих анекдотов он не понял. На этом мы улеглись спать.

Ночью я проснулась от жуткого холода. Настаивая на ночлеге в скалах, я не учла, что здесь нет деревьев и мы не защищены от ветра. Я плотнее укуталась в сари и только собралась закрыть глаза, как обратила внимание на своего маленького спутника. Максимка спал, сиротливо свернувшись калачиком.

Мне стало его жалко. Я размотала сари и накрыла мальчишку длинным концом. Почувствовав тепло, он, не просыпаясь, придвинулся ко мне и вжался спиной в живот. Черт возьми, он совсем ледяной!

Я накрыла его рукой. Он слабо шевельнулся.

— Чш, чш! — успокоила я.

— Мама, — пробормотал Максимка во сне, — мама.

У меня сжалось сердце. Сбежал из дома, полгода живет в диком лесу, а ведь совсем ребенок!

Когда я проснулась, то обнаружила, что лежу одна, а мир вокруг меня кардинальным образом переменился. Впечатление такое, словно меня забросило в другое измерение. Или Локапалы-Махараджи вознесли на небеса к Вишне (что было бы весьма кстати, Вишна-то знает, где искать древо Ашваттха).

Мир вокруг меня — леса, гряды Гималайских гор и речку — заволокло густым туманом. Если вытянуть руку, то пальцы скроются в молочной пелене. (Я даже проверила это предположение, но оно не подтвердилось.)

Максимки рядом не было. Куда он исчез? Ветви, на которых он лежал, еще хранили тепло, но сам-то он где? А что, если?..

Я похлопала ладонью по скале вокруг себя. Нашла медальон и прижала к груди. Нет, плохо я подумала. Максимка так поступить не мог. Но где он? И что мне делать?

В таком тумане понять, где что находится, можно только на ощупь. Органы зрения бессильны. Солнца не видно, стороны света не определишь, я даже не могла понять, с какой стороны горы, а с какой лес. Даже шума воды на перекате не слышно — туман поглотил и его. Такое впечатление, словно тебя сунули в стакан с молоком.

Я сидела в растерянности не больше пяти минут, когда слева послышались легкие скачки по камням. Я невольно напряглась. Из тумана вынырнул Максимка, несущий полную рубашку диких фруктов.

— Я рано проснулся, — пояснил он, опускаясь рядом со мной. — Подумал, ты есть захочешь.

— Верно подумал, — согласилась я и с хрустом откусила налитой бочок у яблока. Спросила, жуя: — Долго туман будет стоять?

— Может и до полудня простоять, — ответил Максимка, обсасывая зернышки граната. — Но мы не станем ждать до полудня.

— Но как мы пойдем? Ничего ж не видать!

— Пойдем вдоль склона. Монастырь как раз на нем стоит.

Позавтракав, мы тронулись в путь.

Шли вдоль скал по краю леса. Максимка двигался первым. Он подобрал себе деревянный посох и при ходьбе забрасывал его вперед, проверяя, нет ли на нашем пути ям, провалов или расщелин. Иногда из тумана возникали валуны, перегораживающие путь, некоторые размером с автомобиль. Приходилось карабкаться через них. В сари это занятие оказалось чересчур утомительным. Пусть моя индийская одежда и спасла меня пару раз, но сейчас я бы с удовольствием поменяла ее на шорты.

Туман, по-моему, сделался только гуще. Максимку это не смущало. Он держался склона и не пересекал границы леса, упрямо твердя, что этот путь приведет нас к монастырю. Я не спорила, полностью доверившись знаниям и интуиции своего проводника.

Должна признаться, что идти в монастырь мне не хотелось. На то были две веские причины. Во-первых, это заведение, в котором мужчины обходятся без дамского общества много лет. Как себя вести среди них? Да и пустят ли меня вообще? А во-вторых, я еще с Камбоджи недолюбливаю буддийских монахов. Конечно, если бы я не стащила у них кусочек святых мощей, наши отношения сложились бы куда успешней. А так в душе остался неприятный осадок. И еще глодала идиотская мысль: а вдруг между буддистами проложена какая-нибудь астральная связь и здешние монахи знают о том, что я натворила в Камбодже? Может быть, во всех концах света, во всех буддийских монастырях на самой главной стене висит изображение моей ауры с надписью: «Будьте бдительны! Расхитительница гробниц!»

Во время очередного шага под сандалию попало что-то скользкое. Я спешно убрала ногу и тут же почувствовала укол в щиколотку, словно напоролась на шип.

— Черт! — Я замерла на одной ноге, задрав вторую, чтобы ощупать ранку. — Здесь что, колючки?

Максимка обернулся. И вдруг кинулся на меня, отбросив посох. Я ничего не успела понять, как оказалась на камнях.

— Да ты что...

Он вывернул мою ногу. В руке сверкнуло лезвие, а следом я почувствовала острую боль, когда он рассек ножиком кожу.

— Эй! — воскликнула я и осеклась.

Максимка впился губами в щиколотку. Сплюнул высосанную кровь и снова припал к ней.

Я покрылась холодным потом.

— Это была змея, да? — Я едва сдерживала истерику. — Скажи мне!

Он снова сплюнул кровь. Не ответил. Снова припал к ноге.

Мне стало дурно.

Я почувствовала головокружение и нервную дрожь в кончиках пальцев. Отчего это у меня? Яд начал действовать? Или от истерики? Господи, да я сейчас дуба дам!

Укушенная нога начала неметь, но, когда Максимка объявил, что вроде бы все, она моментально ожила.

— Гадюка, — поведал он, вытирая губы. Камни возле него усеяли кровавые плевки. — Будь осторожнее, они здесь попадаются.

— Да? А раньше ты не мог сказать?

— Раньше не попадались.

— Блин! — в сердцах воскликнула я.

Максимка помазал ранку смолой. Я постепенно приходила в себя. Меня убивали двести пятьдесят раз. Пытались и застрелить, и замуровать в подземной пещере, зарубить при помощи мачете и утопить в Темзе. Много чего было. Однако погибать от укуса змеи еще не доводилось. Видимо, в жизни все надо испробовать.

— Спасибо, Максимка. — Я чмокнула его в макушку. — Теперь ты мне жизнь спас.

Он недовольно отмахнулся. Ну конечно, настоящему мужчине не до телячьих нежностей.

Глава 2

БЛАГОДАРНОСТЬ И ГОСТЕПРИИМСТВО

Через час туман поредел, сквозь него стали прогладывать очертания скал и деревьев. А еще через двадцать минут мы наткнулись на яму, на дне которой в позе «лотоса» сидел старик в выцветшем, когда-то оранжевом халате. Глаза его были закрыты.

Я присела на краешек, оглядывая находку. Яма была глубиной метра три. Стенки гладкие, выбраться из нее самостоятельно невозможно. Необычное место для медитаций.

— Монахи стали встречаться, — сказала я Максимке. — Видать, мы на верном пути к монастырю.

— Оставьте меня, демоны! — проскрипел монах, не открывая глаз. — Вас не существует. На самом деле вы являетесь иллюзией моего разума! Покиньте меня! Идите прочь!

— Может, пойдем, а? — попросил Максимка. — Не надо ему мешать, мало ли чего...

— Уважаемый, — сказала я. — Подскажите, пожалуйста, далеко ли до монастыря?

Он поднял веки, обвисшие, словно складки занавеса.

— Люди? — прошептал он. И неожиданно заорал так, что Максимка выронил свой посох: — Люди-и!!

Трудно сказать, обрадовался он или испугался при виде нас. В любом случае я поспешила обратиться к нему:

— Не требуется ли вам помощь, чтобы выбраться из ямы? А то мне кажется, что вы не по своей воле оказались здесь.

— Вы совершенно правы! — заявил старик, поднимаясь. — Совершенно! Волею судеб эта яма подставилась мне под ноги, когда я бродил вдали от стен монастыря в глубоких раздумьях о судьбах нашей братской обители.

Максимка подобрал шест и опустил его конец в яму. Старик кряхтел, пыжился, но не мог подтянуться. Все закончилось тем, что спрыгивать в яму и подсаживать монаха под тощий зад пришлось мне.

— Тысяча благодарностей! — рассыпался в любезностях старик, наконец перебравшись через край. — Меня зовут Гецзюн Ньяма... — Кряхтя, он поднялся на ноги и уставился в туман. — Кто это с вами?

Я обернулась.

Кто с нами? Нас преследуют? Лесной хищник взял наш след? Или, может, люди Тома Кларка? Сверхъестественное чутье монаха может оказаться очень кстати, чтобы предвосхитить появление неожиданных гостей.

— С нами никого нет, — беспечно ответил Максимка. — Мы одни!

Монах недоверчиво посмотрел на него.

— Нет, это вполне возможно, — возразила я. — За мной могут следить.

— Они следят не за вами, — ответил Ньяма зловещим шепотом. — А за мной!

Я стала думать о том, кто за ним следит и может ли в буддийском монастыре сформироваться настолько сложная политическая ситуация, чтобы перерасти в гонения и преследования. Пока я ломала над этим голову, Максимка протянул Ньяме бурдюк. Монах жадно выхлебал воду, отбросил бурдюк в туман и опять странно посмотрел на малолетнего Маугли. Максимка под этим взглядом поежился.

— Вы не могли бы проводить нас в монастырь? — спросила я, чутко вслушиваясь в каждый звук, что доносился из тумана.

— Конечно! — всплеснул руками монах. — Конечно, я с радостью провожу вас до монастыря! Вы спасли меня от смерти в земляном плену! И хотя я готов к перерождению как никто другой, но умирать пока не готов. В этой сансаре у меня завершены не все дела.

Максимка подобрал свой посох, и мы двинулись прочь от злополучной ямы.

— А как зовут вас, уважаемые путники? — вежливо поинтересовался старик. Сразу чувствуется монастырское воспитание.

— Меня зовут Алена, а его — Максимка.

— Он ваш сын?

— Не-ет, — рассмеялась я. — Мы попутчики.

— Попутчики, хм... Довольно странные у вас имена, попутчики. Я очень долго живу в монастыре, но никогда не слышал подобных имен. Откуда вы?

— Я из России, а он из селения Ло.

— Угу, — неопределенно пробурчал монах. — А позвольте спросить, с какой целью вы направляетесь в монастырь?

— Мы ищем ответы на некоторые вопросы.

— На очень важные вопросы! — добавил Максимка.

— Ответы всегда лежат у нас под ногами, — философски заметил монах. — Нужно лишь открыть глаза, чтобы увидеть их.

Мы некоторое время шли молча. Под ногами появилась выложенная камнями тропинка, ведущая в гору. По обе стороны от нее аккуратными рядами стояли остриженные пихты.

— Зачем вы ищете ответы на вопросы? — подал голос Гецзюн Ньяма. — И почему вы здесь? Вы за кем-то следите?

Я задержалась с ответом, поскольку мне на миг показалось, что я начала что-то понимать.

— Мы заблудились, — ответила я осторожно, — Ищем путь домой.

— Заблудились? Угу.

Он хотел сказать что-то еще, но туман впереди расступился и из него выплыла стена буддийского монастыря. Выкрашенные золотой краской деревянные ворота были распахнуты, внутри виднелись монахи в оранжевых одеждах, подметающие улицы и таскающие воду из колодца. Ньяма задержался перед порогом, топчась на месте и шепча какие-то молитвы. Затем переступил через него. Мы проследовали за стариком, держась в двух шагах позади.

Неизвестный зодчий возвел монастырь на трех скальных уступах, задней стороной он примыкал к склону горы Махаяма. Наклоненные улочки со всех сторон были стиснуты постройками из камня. С некоторых площадок открывался захватывающий вид на долину, сейчас затянутую туманом и больше напоминающую молочный океан.

Наше появление не осталось незамеченным. Завидев вошедшую через ворота троицу, монахи бросали свои дела и начинали нам усердно кланяться. Гецзюн словно не замечал приветствий и надменно спускался по улице. Я, помня об астральной связи с Камбоджей, прятала лицо под накидкой, но кивала в ответ со всевозможной учтивостью. Максимка на протяжении всего пути ковырял в ухе, чем вызвал в среде монахов озабоченный ропот. Я его хлопнула по руке, он уставился на меня типичным взглядом: «А чего такого?»

Мы достигли маленькой площади перед центральным храмом — островерхой пагоды, над входом в которую была водружена желтая статуя Будды. В центре площади стоял каменный столб с банкой из обожженной глины на верхушке. Около сотни послушников заполонили все пространство перед храмом. Мы оказались посреди плотной оранжевой массы. Если бы мне понадобилось вернуться к воротам, то шагать бы пришлось по бритым головам.

Из толпы монахов вышел один и, низко кланяясь спасенному нами старику, залепетал:

— Наставник Ньяма! Наставник Ньяма! Мы не чаяли вас больше увидеть. Три ночи прошло с того момента, как вы покинули стены монастыря, ничего не сообщив о своих намерениях! Мы сильно волновались. Ведь вы могли попасть в лес!

Слово «лес» он произнес с ужасом.

— Я размышлял о насущных вопросах, кои тревожат меня все годы, с тех пор, как судьба вложила в эти бренные руки управление монастырем после смерти настоятеля Лю. Почему у нас так мало еды? Как сделать братство трудолюбивым? Какому хозяйству отдать приоритеты?

— Это весьма мудрые мысли, — с поклоном отвечал монах. — И кто, как не вы, имеет мудрость, чтобы обдумывать их! Но как же быть с перерождением настоятеля Лю?

— Боюсь, хубилган[5] решил перевоплотиться в другой части света и нам его уже не найти. А значит, обязанности настоятеля придется исполнять мне. Это тяжкое бремя и огромная ответственность. Мне уже не по годам нести ее, и я бы рад сбросить с себя это бремя, но что тогда станет с монастырем?

— Вы совершенно правы! Простите за глупый вопрос, наставник.

Монах отвесил быстрый поклон и уставился на нас маленькими глазками:

— Кто эти люди, которые пришли с вами?

Я смущенно опустила голову. А вот Максимка был очень даже рад и улыбался во весь рот. Ну как же! Он вытащил из ямы почти настоятеля монастыря, знатную шишку.

Монахи, собравшиеся на площади, смотрели на нас с Максимкой. Только сейчас я заметила, что все они страшно худые, некоторые просто обтянутые кожей скелеты.

— Эти люди пришли из леса, — объявил Ньяма. — Когда я гулял возле монастыря, они следили за мной, а когда я удалился от обители на значительное расстояние — бросили меня в яму.

Я уставилась на старикашку, не веря своим ушам. Максимка, ничего не понимая, переводил растерянный взгляд с моего лица на лицо клеветника.

— Что вы такое говорите! — возмутилась я. — Мы вас вытащили из ямы!

— А я даже водой поил! — подхватил Максимка.

— Демоны были очень хитры. Они вытащили меня из ямы, надеясь, что я открою им секреты благочестия, но я подыграл им и завел сюда, в священные стены, где они потеряли свою магическую силу. Подручных Мары нужно изолировать, дабы они не смели словом или действием опорочить благочестивых братьев.

В глазах потемнело. Меня качнуло к нему.

Наставник Ньяма проворно спрятался за спинами двух дюжих монахов, державшихся с видом первых бойцов Шаолиня. Я налетела на них, но монахи оттерли меня могучими плечами. Все что оставалось, это выстрелить в наставника указательным пальцем.

— В следующий раз, мерзкий старикашка, — гневно воскликнула я, — когда вы опять свалитесь в яму, мы не станем вас вытаскивать! И вы сдохнете там, на дне, а когда переродитесь, то с удивлением обнаружите, что стали скунсом! Противным и вонючим!

— Он еще мой бурдюк выбросил! — обиженно добавил Максимка.

— Никто теперь не сомневается, что я изловил демонов, которые следили за мной! — произнес Ньяма. Монахи взволнованно загудели. — Их нужно заключить в темницу, чтобы они никому не причинили вреда. И будьте осторожны с этим мальчишкой! Он самый скверный из них двоих!

Ну что за идиот! Не драться же с ним? Я, конечно, могу, но ведь монахов так много, что просто затопчут. Ведь не хотела идти в этот распроклятый монастырь!

— Они совсем не похожи на демонов, — осторожно сказал монах с маленькими глазками. — Они похожи на обычных людей, которые живут в долине...

— Тензин! — строго воскликнул Ньяма. — Не смей со мной спорить! Отведи их в чулан за мастерскими. Путь посидят там, пока я не решу, что делать дальше.

Монах с сожалением посмотрел на меня, но покорно склонил голову перед наставником. Толпа стала теснить меня и Максимку на одну из боковых улочек. Вместе с нами двигали и Тензина.

— У вас честные глаза, — сказала я, перекрикивая вопли монахов. — Вы же понимаете, что это бред!

— Наставник Ньяма немного подозрителен, — печально ответил монах. — Но он мой наставник.

— Он параноик!

Толпа разделила нас, и разговор закончить не удалось.

Стены и потолок чулана тоже были сложены из камня — расхожего строительного материала в здешних местах. От камней тянуло холодом, вероятно, после ночи. Остро пахло застарелым огуречным рассолом. На полу валялась грязная солома, присесть на которую желания не возникло. Мы с Максимкой вытянулись в струнку посередине чулана, прижимаясь друг к другу спинами, чтобы согреться.

— Ведь какой паразит, а? — не унималась я. — Делай после этого людям добро! В клинику его надо. Пусть там перерождается под наблюдением психиатров!

— Я ему и палку протянул, — говорил Максимка. — И воды дал напиться. Неблагодарный старик.

— Точно. Неблагодарный.

Это было последнее из прозвищ, которые мы придумали для Ньямы. На нем наша фантазия иссякла, и я в очередной раз за последние дни задалась животрепещущим вопросом. Что делать?

Казнить нас не казнят. Если дойдет до такого, то это вообще будет хамство с их стороны. Однако в чулане могут продержать довольно долго. И все-таки я думаю, что можно бежать. Дверь вон хлипкая, а стены монастыря низкие, сигнализации и колючей проволоки на них нет (иначе это уже концлагерь получается). Монахи тоже не цепные псы. Прыг через стену — только нас и видели! Сейчас, правда, не очень подходящее время для побега. Но когда стемнеет, ждать нечего. Поутру Ньяма очень удивится, когда обнаружит в чулане лишь грязную солому. Жаль только, что не удалось разузнать о медальоне...

Я спохватилась, вспомнив про медальон, и нащупала его в складках сари. На месте. Хорошо, что его не отобрали. Хотя не должны. Я где-то слышала, что буддисты не имеют права брать вещи, которые им не отдают добровольно. Правилами не положено. Вон и Максимке оставили весь его скарб, включая саперную лопатку. Только медальон вещь особенная и к тому же драгоценная. Параноик Ньяма может такую забрать, глазом не моргнув. Что-нибудь придумает, чтобы переступить через правила.

По истечении часа нашего заточения сквозь дверь пробились солнечные лучи. Туман ушел из долины. Вместе с ним развеялось мое отчаяние. А чуть позже монах Тензин принес нам обед.

Впрочем, три щепоти риса обедом назвать сложно, находясь даже в самом оптимистичном расположении духа. Тензин передал нам плошки, стараясь не смотреть в глаза.

— Простите, что еды так мало, — извинился он. — Который год у нас нет урожая.

— Ничего, — ответила я. — Нам этого достаточно.

Монах помялся в дверном проеме. Нужно было уходить, но что-то его задерживало. Сквозь распахнутую дверь я видела, что туман действительно исчез. Долина сияла зеленью и свежестью, вдалеке на солнце блестело зеркало горного озера.

— Я хочу извиниться за наставника Ньяму, — сказал Тензин. — Он нарушил буддийские правила, приказав заключить вас в чулан против вашей воли.

— Почему вы не скажете ему об этом?

— Я пытался... Но, понимаете, он считает вас демонами.

— Понимаю, как не понять. Молодая девушка и одиннадцатилетний пацан — настоящие отродья!

— Я не могу указывать Ньяме на ошибки, — виновато произнес Тензин. — На протяжении многих лет он являлся моим наставником, а я — его учеником.

— Уважаемый Тензин, — сказала я. — Мне бы хотелось знать, когда нас выпустят отсюда?

Тензин сочувственно вздохнул.

— Если бы это было в моей власти, то я бы выпустил вас незамедлительно. Но наставнику Ньяме, который еще управляет монастырем, ваше заточение кажется невероятно важной миссией, спасающей братство от бед, которые обрушились на нас за последние годы.

— И какие беды обрушились на вас?

— С тех пор как много лет назад умер настоятель Лю, замечательный человек и настоящий хубилган, нам перестало хватать еды. Поля возле монастыря очень маленькие, урожай риса с каждым годом скудеет. Мы молимся с утра до вечера об урожае и поем священные песни, но на нас словно лежит проклятие. Еды становится только меньше, и братство живет впроголодь. — Он мечтательно возвел глаза к потолку. — Раньше, когда у нас были хорошие урожаи, мы славились своей кухней на всю долину.

— В лесу полно еды, — со знающим видом заявил Максимка. — А в реке полно рыбы.

Он поковырял в ухе, я опять хлопнула его по руке. Тензин с подозрением посмотрел на пацана.

— Настоятель не велит ходить в лес, — ответил монах. — Он утверждает, что там скрываются чудовища. А рыба отравлена водяными демонами.

— В лесу нет чудовищ, я там полгода жил. А рыбу мы вчера ели.

— Могу подтвердить, — кивнула я. — Рыба — смак, пальчики оближешь.

У Тензина громко заурчало в животе.

— Мне пора идти, — сказал он. — Я постараюсь принести вам что-нибудь на ужин, но не обещаю. Сами мы давно не ужинаем.

— Послушайте-ка, Тензин, — потянула я монаха за оранжевую рясу. — Ваш настоятель видит в лесу чудовищ, потому что он болен. Все ваши беды от его бреда!

— Нет, он не настоятель! Ньяма — наставник, который исполняет обязанности настоятеля.

— Сути это не меняет.

Тензин ушел грустный и потерянный. Мне даже стало его жалко. Потом я вспомнила, что не спросила о медальоне.

— Они сами виноваты, — сказал Максимка, выскребая пальцами рис из плошки. — Слушаются этого Ньяму!

После шести часов на ногах я так устала, что рискнула присесть на грязную солому рядом с Максимкой, который уже давно расположился на ней. Солнечные лучи, пробивающиеся сквозь дверь, порозовели, извещая о наступлении вечера. Снаружи доносился надтреснутый звон колокола, о чем-то сигнализирующий монахам. Минут через десять со стороны храма раздалось нестройное молитвенное пение.

— Плохо поют, — сказала я. — Фальшиво.

Максимка устало кивнул.

— Надоело мне здесь, — сказал он. — Давай сбежим, пока они голосят? Удачнее момента не будет.

— А верно говорил Ньяма. Ты самый опасный из нас двоих.

— Чего?

— Шучу. Сказать по правде, мне тоже здесь надоело. И рис у них противный. Твоя рыба — настоящая пища богов!

Максимка разложил лопатку и вопросительно глянул на меня:

— Ну что, приступать?

Я подумала, стоит ли подождать Тензина, чтобы расспросить о медальоне? Оценив все варианты, взвесив за и против, пришла к выводу, что лучше с побегом не тянуть. При скудном рационе наши силы с каждым часом истощаются, а следовательно, и шансы на побег становятся призрачнее.

И я махнула Максимке.

Он просунул штык лопаты под верхнюю петлю и налег грудью на черенок. Проржавевший шарнир хрустнул и развалился. Без промежуточной паузы Максимка проделал ту же операцию и с нижней петлей. Дверь соскочила. Максимка отодвинул ее плечом и выглянул наружу.

— Никого. Пусто.

Призывно мотнув мне головой, он выбрался на мощенную камнем улицу. Я пролезла между косяком и дверью и посеменила за ним.

Долина, лежащая у монастыря, простиралась во все стороны. Бескрайние леса, озеро и горы, погруженные в багровый свет заводящего солнца, выглядели сказочно. Монашеское пение, доносившееся из храма, потеряло всякое подобие стройности. Нелегко попадать в тон на голодный желудок.

Мы двигались вниз по улице, мимо мастерской, мимо келий, к тесной площади перед храмом. Помню, что путь к воротам лежал через нее. Пение приблизилось, я даже различала отдельные голоса — кто-то из монахов совершал откровенную диверсию.

Оказавшись на площади, мы крадучись прошли по ее краю, держась в тени стен. Я убеждена, что прошли бы незаметно, если бы Максимка не наступил на хвост облезлого монастырского кота, грызущего кость на углу дома.

Кот пронзительно заверещал.

Максимка замер как вкопанный. Я тоже.

Пение в храме резко оборвалось. Послышался топот многочисленных ног.

Мы бросились вверх по улице к виднеющимся вдалеке воротам. Точнее сказать, Максимка бросился, а я в своем сари отстала от него на полквартала, если так можно выразиться в отношении монастырских построек. Мальчишка уже был рядом со стеной, когда обнаружил, что остался один. Он обернулся и с отчаянием смотрел, как я изо всех сил пытаюсь бежать в не приспособленной для этого одежде.

Он смотрел, смотрел на меня. И вернулся.

В этот момент с боковых улиц стали выскакивать монахи, отсекая путь к воротам. Несколько секунд — и они окружили нас плотным кольцом, протиснуться сквозь которое было невозможно. Десятки глаз со всех сторон враждебно взирали на нас. Теперь можно было уверенно заявить, что побег провалился.

В рокочущей толпе образовался узкий проход, сквозь который протиснулся наставник Ньяма. За ним шел испуганный Тензин и еще несколько важных стариков. Сказать, что Ньяма был рассержен, значит покривить душой. Его губы тряслись, выщипанные брови ходили ходуном, глаза извергали молнии. Он не просто рассержен — наставник был в ярости.

— Они пытались бежать! Пытались бежать! — возмущались монахи.

Я устало оправила сари. Теперь они посадят нас за дверь понадежней. Такую, которую не взломаешь саперной лопаткой... Я вдруг обнаружила, что медальона нет на прежнем месте. Я тревожно ощупала ткань на животе. Съехавший диск на мгновение попал под пальцы, но тут же выскочил из-под них. Скользнул под тканью по бедру, по голени. Не успела я опомниться, как он выкатился из-под подола, сделал пьяный круг по истертой брусчатке и с благородным звоном упал возле ног Ньямы.

Гомон монахов как отрезало.

Медальон лежал, уставившись в вечернее небо всеми восемью бриллиантовыми глазами. Золото горело на закатном солнце багровым пламенем.

Максимка протянул руку, чтобы подобрать медальон, но чужая ступня проворно прижала ее к камням. Мальчик вскрикнул, а старикашка Ньяма только надавил сильнее.

Медальон подобрал один из молодцов старого пердуна. Ньяма взял диск и хищно уставился на бриллианты.

Тут я не выдержала:

— Отдай мой медальон, старый пень!

Ньяма ухмыльнулся:

— Им нужно заклеить рты и крепко-накрепко связать, чтобы они больше не сбежали.

— Быть может, они посланники небес? — предположил Тензин. — Не могут демоны носить с собой вещи богов.

— Ты глупец! — сказал Ньяма, попробовав золото на зуб. — Они бросили меня в яму! А раз так, то, значит, и медальон добыт ими неправедным путем... — Тут глаза его расширились от пришедшей в голову идеи. — Кстати, Тензин. Как они выбрались из чулана? Ведь ты ходил к ним последним, говорил, что нужно дать пленникам еды...

Тензин вытаращил глаза, понимая, к чему клонит наставник.

— Это ты им помог, Тензин?

— Как вы могли подумать...

Монах неуверенно оглядывался на братьев, ища у них поддержки.

— Ты способствовал их побегу, — не унимался Ньяма. — Ты их выпустил! Я всегда знал, что ты только и ждешь момента, чтобы предать своего наставника.

Господи боже! Паранойя развивается.

— Неужели никто не видит, что тут происходит? — громко сказала я, обращаясь к монахам. — Доколе вы будете слушать этого старого маразматика, который нарушает буддийские заповеди и морит вас голодом? Сколько еще вы будете терпеть его? Пока не начнете дохнуть, как мухи по осени?

Монахи слушали внимательно. Мне показалось, что эти слова дошли до них, но затем кто-то воскликнул:

— Демоны пытаются оклеветать наставника!

— Пора с этим покончить, — сказал Ньяма. — Принесите веревку! Быстрее!

Монахи активно задвигались, но внезапно остановились. Все неожиданно уставились на человека рядом со мной, а затем и вовсе благолепно расступились, образовав вокруг него двухметровый круг.

Этим человеком оказался Максимка.

Я уже упоминала о каменном столбе, возведенном рядом с храмом. К вечеру, когда тени удлинились, тень этого столба пересекла площадь, пролегла вдоль по улице и уперлась точно в Максимкину грудь. Затаив дыхание, монахи смотрели на конец тени, словно для них во всем мире не существовало ничего важнее.

— Хубилган! — выдохнул кто-то.

— Хубилган! Хубилган! — вторила толпа.

Максимка завертел головой по сторонам, не понимая, что происходит. Затем попытался отшагнуть в сторону, но я железной хваткой впилась в его плечи, удерживая на месте.

— Не может этого быть! — испуганно охнул наставник Ньяма.

— Может, — произнес Тензин. Его голос в этот момент звучал важно и торжественно. — Этот мальчик является воплощением нашего святейшего настоятеля Лю.

— Я давно заметил в этом мальчике некоторые признаки нашего великого и мудрого наставника, — объяснял Тензин монахам. — У него такая же родинка в углу лба, как у настоятеля Лю. Во время разговора мальчик так же кривит кончик губы. А уж примечательное погружение перста в левое ухо наверняка отметили все, кто помнит нашего настоятеля. В свои юные годы мальчик обладает необычайным умом, мудростью и проницательностью. И, наконец, главное доказательство! На мальчика указала тень от столба, на коем покоится сосуд с прахом настоятеля! Настоятель Лю переродился в этого мальчика и вернулся к нам, чтобы освободить монастырь от многолетнего голода и лишений!

Монахи кивали на каждый приводимый Тензином аргумент. В их поведении больше не было враждебности, они смотрели на Максимку с теплыми улыбками, разглядев в нем человека, которого хорошо знали. Максимка растерянно оглядывался на меня, не зная, как ему себя вести, я успокаивающе похлопывала его по плечу.

И лишь наставник Ньяма стоял с окаменевшим лицом. Словно, собравшись присесть, вместо стула опустился на кол.

— Тензин, — сказал Ньяма, не меняя выражения лица. Монахи посмотрели на него. — Тензин, ты демон!

— Ну вот, опять началось, — устало произнес Максимка.

Тензин смотрел на своего бывшего учителя с состраданием.

— И вы все! — закричал Ньяма, брызгая слюной и обводя монахов скрюченным пальцем. — И ты! И ты! И ты... Вы тоже демоны! Убирайтесь прочь, убирайтесь!

Он стал отмахиваться от монахов, словно от пчел. Споткнулся и упал, но тут же проворно вскочил и бросился наутек.

— Мне горько об этом говорить, — с сожалением произнес Тензин, — но наставник Ньяма серьезно болен.

Подтверждая его слова, Ньяма, удалившийся от толпы на достаточное расстояние, встретил на своем пути колодец. Не раздумывая и не притормаживая, наставник с разбега нырнул в темное жерло.

Монахи несколько секунд оторопело смотрели на опустевшее пространство возле колодца. А затем всей толпой бросились к нему.

К счастью, Ньяму удалось спасти. Колодец оказался не слишком глубоким. Двое молодых монахов, спустившихся на дно, обвязали веревку вокруг пояса наставника, после чего полоумного старика подняли наверх. Ньяма успел нахлебаться воды, умудрился сломать берцовую кость и окончательно потерял связь с реальностью.

Его положили в монастырский лазарет, состоящий из четырех коек. Лама, специализирующийся на хирургии, выправил перелом и наложил шину. Ньяма вопил во все горло, что попал к демонам и его пытают. Он требовал, чтобы все, кто находится вокруг, убирались из его сознания. Вдобавок постоянно вскакивал, из-за чего монахи были вынуждены привязать наставника к кровати. Ему осталось лишь мотать головой и извергать бешеные проклятия.

Поздно вечером, когда закончился ужин и большинство монахов разбрелось по кельям, Тензин, несколько лам, Максимка и я собрались в маленьком домике неподалеку от храма.

— От имени лам и себя лично, — начал Тензин, — я хотел бы предложить вам, достопочтенный Максим, остаться в монастыре для руководства и управления сей духовной обителью. Вы являетесь истинным перерождением настоятеля Лю, и в этом нет никаких сомнений. Кроме того, вы обладаете всеми качествами настоящего наставника и лучше всех знаете, что творится за стенами монастыря. Мы уверены, что при вашем правлении голод наконец покинет нас и монастырь снова станет процветать. В ближайшее время мы проведем церемонию вступления в должность. Конечно, вам придется пройти полное обучение, соответствующее статусу, но оно никоим образом не помешает вам управлять монастырем, ставшим пристанищем для ста восемнадцати послушников.

Ламы почтенным качанием голов подтвердили слова Тензина. Максимка выглядел на редкость сосредоточенным. Похоже, он относился к предложению очень серьезно. Будет жаль потерять такого спутника. За неполные два дня я привязалась к Максимке. Он был хорошим проводником и надежным другом. Без него искать древо Ашваттха будет нелегко. Но зато какая карьера для пацаненка!

— Я очень... как это сказать... польщен вашим предложением, — произнес мальчик. — И мне бы очень хотелось, чтобы монастырь процветал, а монахи не голодали. Мне нужно подумать над предложением и, вероятнее всего, я его обязательно приму. Но сейчас я должен идти вместе с Аленой, чтобы помочь ей найти то, что она ищет. Она спасла мне жизнь, поэтому я перед ней в долгу. Пока меня не будет, начинайте осваивать лес и реку. Там нет демонов, можете мне поверить!

— Если ты желаешь идти, мы не смеем тебя задерживать, — сказал лама, лицо которого, казалось, состояло из одних морщин. — Но тогда скажи, кого ты желаешь видеть исполняющим обязанности настоятеля на время твоего отсутствия?

— Я думаю, что Тензин может исполнять эти обязанности. Он кажется мне честным и справедливым.

Тензин часто заморгал от неожиданности.

— Это слишком большая ответственность, — сказал он. — Быть может, достопочтенный Максим, вы хотите подумать еще?

— Он не только ответственный, но еще и скромный, — добавила я.

— Да, — важно произнес мой маленький спутник. — Тензин будет исполнять обязанности наставника.

Ламы поклонились Максимке, тем самым подтверждая, что его воля будет выполнена. Помедлив, последним ему поклонился Тензин.

— Если это ваша воля, то я исполню ее, о воплощение небожителя!

Когда с формальностями было покончено, я наконец получила возможность задать главные для меня вопросы. Я достала медальон, отобранный у Ньямы.

— Вы можете сказать что-нибудь о происхождении этой вещи?

Я протянула медальон Тензину, тот внимательно его осмотрел и передал ламам. Драгоценность переходила из рук в руки. Старейшины, прищурившись, рассматривали диск, с ученым видом оценивали в свете масляной лампы сияние бриллиантов.

— Нет сомнений, — сказал лама, носивший старомодное пенсне, — что эта вещь пришла к нам от богов. На сие указывает ее природная естественность и явные элементы мандалы, такие, как круг и симметрия камней. И еще должен заметить, что ни в одной из драгоценных реликвий, коих через мои руки прошло множество, я не встречал подобного блеска золота.

— Согласно одной легенде, — пояснила я, — медальон указывает местонахождение древа Ашваттха. У вас есть мысли относительно того, каким образом осуществляется это указание?

— Каким образом он указывает на древо, я сказать затрудняюсь, — деликатно отвечал лама в пенсне. — Но могу утверждать точно, что медальон есть благоволение богов.

— Ашваттха, — произнес другой лама, с крупным носом и пухлыми губами, — окружено сильными магическими заслонами и скрыто от посторонних глаз. Человек, не допущенный к мировому древу, не увидит его. А если он хитрыми уловками узнает, где оно находится, то не пройдет сквозь заслоны. Он будет чувствовать боль в теле, ноги нальются свинцом, его будут преследовать жуткие видения. Медальон является знаком того, что тебе разрешено пройти сквозь заслоны, поставленные богами.

— Пропуск, — задумчиво пробормотала я. — Но как мне найти само древо? Где оно?

— Если бы то было известно, множество людей с разных концов света ходило бы к нему. Но мы того не знаем, и ответ тебе дать не можем.

— Однако я припоминаю, — сказал третий лама, — мой наставник рассказывал, как ему поведал его наставник, что пирамида в здешнем городе как-то связана с мировым древом.

— В каком городе? — быстро спросила я.

— В долине нет города, — удивился Максимка. — Я исходил ее вдоль и поперек.

— Много тысяч лет назад он был разрушен варварами, пришедшими с севера. После разграбления они заслонили русло реки, и вода залила низину, в которой стоял город.

— Город находится на дне озера? — спросила я ламу.

— Совершенно правильно, — ответил тот. — Как царство нагов на дне моря.

— Мы отправляемся туда! — провозгласил Максимка, решительно поднимаясь. Я дернула его за рукав, усаживая обратно.

— Погоди, — прошептала я, — я не все разузнала.

— Вы должны быть осторожны, когда отправитесь туда, — сказал Тензин. — Озеро и его окрестности — обиталище бхутов. Их там много, а в последнее время стало еще больше. Мы иногда наблюдаем за ними с монастырских стен.

Бхуты? Так в долине называют боевиков Кларка. Демоническое прозвище вполне им подходит, после того что они устроили в мертвом лесу. Если люди Кирка копошатся возле озера, значит, я на верном пути. Мне нужно отыскать пирамиду в затопленном городе. Что ж, посещение монастыря, вопреки первым впечатлениям, оказалось очень полезным.

— Меня интересует вот еще какой вопрос, — обратилась я к ламам. — Вы слышали что-нибудь о чарвати?

Ламы долго молчали, нахмурив лбы. Затем, когда я думала, что они ничего не ответят, подал голос самый старый из них.

— Чарвати, — задумчиво произнес он, — давно я не слышал этого слова... Чарвати — это болезнь. Злая. Страшная. Приносящая невероятные страдания тому, в ком поселилась. Вылечить ее невозможно. Она покидает человека лишь тогда, когда тот умирает. Это всё, что я знаю.

— Она поражает тело или разум?

— К сожалению, ничего не могу сказать. О чарвати почти не сохранилось свидетельств. Много-много веков прошло с тех пор, как о ней слышали в последний рал.

Я опять не получила толкового ответа.

Глава 3

БЕЗ УЧАСТИЯ АЛЕНЫ

На Гималайские вершины опустились сумерки. Маленькая деревенька, лежащая по дороге в Катманду, скорее напоминала дыру. Где-то на окраине лаяли собаки. В окнах кривых домов не видать ни света, ни тени — словно они были брошены своими жильцами много лет назад. И только в одном доме, самом большом и высоком, стоящем в центре деревни на центральной дороге, горели окна, из-за стен раздавалась магнитофонная музыка, а над фанерной двустворчатой дверью светилась вывеска, сложенная из мелких лампочек: «Трактир на перевале».

Именно под эту вывеску проследовал человек европейской внешности, которого доставило сюда такси. Он толкнул двустворчатые двери и вошел в живой и гудящий зал, разительно отличающийся от спящей деревни за окнами. Кого здесь только не было! Люди всех мастей, занятий и достатка. Шерпы, согласные за небольшую плату на любую работу, американские и австралийские проводники, водящие туристов на Гималайские высоты, сами туристы с тугими кошельками, оказавшиеся в Непале в поисках острых ощущений, вольные путешественники, ищущие сами не знающие чего, а также группа китайцев, занятия которых были туманны и не вполне законны. Щебет тибетского языка перемешивался с немецким, ломаным английским и китайским. Пахло ромом, табаком и неприятностями.

Остановившись возле дверей, вновь прибывший человек некоторое время оглядывал зал. Обнаружив за одним из столиков метиса в черной кожаной куртке, одиноко потягивающего джин, он решительно направился к нему через зал.

— У вас свободно?

— Нет, — ответил метис, подозрительно посмотрев на собеседника. Его лицо можно было назвать европейским, только разрез глаз выдавал в одном из родителей уроженца Поднебесной. — Я жду кое-кого.

— Быть может, вы ждете кого-то из Бухареста?

Метис задержал взгляд на лице незнакомца, затем подвинул ему стул ногой. Тот сел; покопавшись в кармане, достал пачку сигарет «Кент». Повертел ее в руках, раздумывая, закурить или нет. Все-таки не решился и убрал пачку обратно в карман.

Подскочил официант и что-то забормотал на непальском.

— Что он от меня хочет? — спросил пришелец, недовольно косясь на официанта.

— Он спрашивает, что вы будете пить?

— Ничего не буду... Хотя нет, скажите ему, пусть принесет чаю. Я замерз как собака. Холод стоит жуткий. Что у них за погода?

— Это Гималаи, дорогой мой... как вас звать?

— Поль.

— Дорогой мой Поль, — усмехнулся метис.

Он коротко передал официанту заказ, тот скрылся.

— Вы добирались слишком долго. Еще пара часов — и вы меня здесь не нашли бы.

— Рейс задержали.

— Что вам нужно?

Высокая чашка с чаем появилась на столе перед Полем. Отодвинув ее в сторону, он наклонился к собеседнику.

— Я ищу долину Арьяварта.

— Как вы сказали? — удивленно поднял бровь метис.

— Арьяварта. Мне сообщили, что вы знаете, как попасть туда.

Метис сделал сочувствующее лицо.

— Мне жаль вас огорчать. Но, кажется, вас обманули. Я ничего не слышал о долине с таким названием.

Европеец быстрым взглядом окинул зал. Затем достал из внутреннего кармана тощую пачку юаней и положил на стол.

— Вот хорошее лекарство для улучшения памяти.

— Хм-м... — протянул метис, озадаченно глядя на деньги. — Может быть, я и слышал. Но в Гималаях столько названий, что все они перемешались в голове... Не найдется ли у вас лекарства, чтобы упорядочить мысли?

Европеец озадаченно кашлянул в кулак. Достал новую пачку и бросил на стол рядом с первой. Метис ловким движением смел деньги в карман. Резко поднялся.

— Пошли.

— Куда? — удивился Поль. — То есть... прямо сейчас?

Метис не ответил.

Они вышли из трактира во тьму и холод. Свернули на боковую улочку, которая привела за окраину деревни. Узкая тропинка поднималась в гору, змеясь между колючих кустов боярышника. Назвавшийся Полем терпеливо следовал за метисом. На небо взошла огромная желтая луна, похожая на круг голландского сыра.

На крутом участке тропы метис споткнулся.

— Дьявол! — буркнул он, наклоняясь.

В следующую секунду Поль ощутил прикосновение к щиколоткам и — мощный рывок опрокинул его на спину.

Удар о землю отбил легкие. Его протащило вниз ярда на два. По пути острый камень распорол щеку. Кровь хлынула на подбородок.

Ухмыляющийся метис встал над ним, пижонски поигрывая увесистым «кольтом».

— Нашел кому деньги пихать! — Он бросил юани в Поля. Купюры рассыпались по тропе, некоторые подхватил и унес в темноту ветер. — Думаешь, встретил шестерку, а? Проводника себе нашел? Ты даже не знаешь, с кем имеешь дело! Ты какой-то сумасшедший, клянусь Буддой! Но пора завязывать с этим, я и так потратил на тебя уйму времени.

— Я не имею к тебе претензий. Я просто ищу Левиафана.

— Его все ищут. Но за жалкие юани тебе его не купить! Предложения поступают такие, что ты своим куцым умишком даже представить не можешь. Но какое тебе до этого дело, верно? Ты ведь уже покойник.

Четыре резких выстрела разорвали темноту. Пули вспороли пуховик. Тело Поля съехало еще ниже. Голова безвольно завалилась набок, словно он пытался поцеловать собственное плечо.

Метис сплюнул в сторону и довольно хохотнул. Склонился над телом и расстегнул пуховик, чтобы обшарить карманы. Обнаружив в одном из них паспорт, он раскрыл его и включил пальчиковый фонарик.

— Э-э, приятель! Да ты вовсе не Поль!

Убийца вдруг покрылся холодным потом, почувствовав, как покойник шевельнулся. Он изумленно глянул вниз и обнаружил, что его собственные щиколотки оказались в захвате...

Сильный рывок выдернул из-под него землю. Неловко взмахнув руками и выронив пистолет, метис рухнул головой вперед.

Глухой удар.

Поль (хотя он был вовсе не Поль) поднялся на ноги. Его слегка качало, но он был рад, что принял совет старика и надел под свитер бронежилет. Будь он менее послушным, то валялся бы сейчас с простреленными легкими.

Ощупывая зверски ноющую грудину, он осторожно приблизился к притихшему мулату. Тот застыл на карачках, уткнувшись головой в камни, напоминая мусульманина во время молитвы.

— Эй!

Поль тронул за плечо неверного проводника. Метис повалился набок. В желтом лунном свете был отчетливо виден пробитый висок.

— Вот черт! — пробормотал Поль, отдернув руку от мертвеца. — Как ты неудачно упал, приятель! Что же с тобой делать?

Преодолев отвращение, он обыскал одежду метиса. И в первую очередь наткнулся на спутниковый телефон. Желтая прорезиненная трубка с раскладной антенной была спрятана в чехле на поясе. Поль решил, что телефону будет правильнее переместиться на его собственный пояс.

В карманах отыскалось немного денег, записная книжка, разрисованная китайскими иероглифами. Складной швейцарский нож и запасная обойма патронов к пистолету. Пистолет, правда, Поль не нашел — он улетел куда-то в камни, ну да бог с ним.

В брюках обнаружился ключ от автомобиля с брелком «Джи-Эм». Задумчиво повертев его на пальце, Поль положил ключ себе в карман. И лишь затем присел на камень, чтобы остановить кровь из рваной раны на щеке.

...Он отволок тело в скалы, подальше от тропы, и вернулся в деревню. Невидимые псы во дворах встретили его разрозненным лаем, почуяв запах смерти. Поль исследовал центральную улицу от восточной окраины до западной. Там, где дорога поднималась на перевал, возле сараев с глинобитными стенами, на обочине обнаружился седан «Дженерал моторс».

Около сорока минут Поль сидел в машине. Он выкурил восемь сигарет и дважды включал приемник, пытаясь поймать радиостанцию, но слышал только треск, и выключал его. Когда палец в третий раз лениво надавил на кнопку «On», в лицо ударил свет.

С перевала спускались внедорожник и фургон. Тихо урча мощными двигателями, автомобили подъехали к окраине деревни и остановились на другой стороне дороги. Из внедорожника вышли двое. Огляделись. И направились к седану. Поль выключил приемник, затушил сигарету и вылез из салона им навстречу.

— Примите наши извинения за опоздание, — сказал один из прибывших. Они оба были европейцами, по крайней мере насколько Поль сумел различить в свете фар. Говорил тот, что ниже ростом.

— В следующий раз будете наказаны, — ответил Поль.

Незнакомец рассмеялся:

— А мы думали, что вы больше похожи на азиата.

— Азиатская часть живет в моей душе.

— Понятно... Вы привезли?

— У вас были сомнения?

Он неспешно достал сигареты и предложил собеседнику. Что им нужно? Записная книжка? Спутниковый телефон? Или, может, что-то, что находится в багажнике, в который он не заглядывал?

— Нет, спасибо, — отказался низкорослый от сигарет. — Я буду рад, если вы отдадите мне обещанный «спутник».

Значит, все-таки телефон.

Поль с напускным безразличием вытащил из чехла увесистую желтую трубку. Низкорослый взял аппарат, подбросил на ладони.

— Надеюсь, номер в памяти телефона?

— Как вы угадали?

Низкорослый снова рассмеялся. Немного натужно. Спрятал телефон в карман куртки.

В этот момент с противоположной стороны деревни раздался шум двигателя, и к окраине подъехал еще один транспорт. Грузовик. Он прокатил мимо них и остановился рядом с фургоном. Из кузова высыпали люди. В крошечной непальской деревеньке становилось слишком тесно от автомобилей, чужестранцев и таинственных заговоров.

— Прошу вас, садитесь к нам, — обратился к Полю низкорослый, указывая на внедорожник. — Мы доставим вас в условленное место. Нужно еще обработать рану у вас на щеке. Где вы так?

— Послушайте, вообще-то я собирался...

— Нет-нет! Вы нужны там. Мы же обо всем договорились! Садитесь. Мы вас отвезем. Там уже все приготовлено.

Мнимый Поль, теперь вынужденный играть роль метиса, пожал плечами и направился к внедорожнику. Уже опустившись в салон, перед тем как закрыть дверь, он увидел, что из кузова вновь прибывшего грузовика люди вытащили тяжелый контейнер, имеющий странную обтекаемую форму. Эта форма о чем-то напомнила ему, но в первый момент он никак не мог понять — о чем. Возможно, потому, что, попав в лунный свет, странный груз озарился чудесным сиянием, словно был целиком изготовлен из драгоценного металла — серебра или платины.

Поль захлопнул дверцу, но продолжал глядеть через стекло, как шестеро человек на руках перенесли контейнер через дорогу и погрузили в фургон. Когда захлопнулись задние створки, он понял, какую ассоциацию вызвала у него форма груза.

Контейнер напоминал массивный гроб.

Глава 4

О ТОМ, ЧТО ТАКОЕ РЕБРИЗЕР

Ночь мы с Максимкой провели в специально выделенной келье. Еще до рассвета нас поднял стук деревянной колотушки, которым дежурный монах будил послушников на утреннюю молитву. Спешно позавтракав, мы тепло попрощались с Тензином и ламами. Пройдя золоченые ворота, стали спускаться в долину по каменной тропинке, охраняемой двумя рядами кипарисов.

— Ты в самом деле собираешься вернуться в монастырь? — спросила я Максимку, когда мы достигли леса. Скалистые уступы, на которых была построена обитель, остались позади.

— А почему нет? Они простые и хорошие люди. Ньяма их запутал. Мне там понравилось.

— Мне тоже. Но лишь после того, как Ньяму привязали к кровати.

Спустившись в лес, мы часа три продирались сквозь него. Максимка вел меня куда-то на север. Наконец между деревьями заблестело зеркало озера. Мы взобрались на пригорок, возле которого лес заканчивался, и залегли на нем, разглядывая округу словно два диверсанта.

Меня всегда поражала огромная масса воды, собранная в одном месте. В ней чувствуется первобытная мощь, заключенная между берегами. Она сжата и сдержанна до поры, но стоит ей вырваться — и все живое в округе будет уничтожено легко и небрежно.

По размерам озеро было небольшим — не таким, как Лох-Несс, в котором можно спрятать плезиозавра и за пятьдесят лет поисков так и не найти его. Оно имело форму неправильного треугольника. Большую часть берега составляло подножие огромной горы — пожалуй, самой большой, что я видела здесь. Другую часть, на которой находились мы, образовывал край долины. Третьей, самой маленькой стороной треугольника, являлся каменистый вал, нечто вроде природной дамбы. На поверхности озера играла холодная искрящаяся рябь. Разглядеть на глубине развалины древнего города было невозможно, сколько я ни старалась.

На валу стоял грузовик с тентованным кузовом и еще какие-то машины. Между ними бродили фигурки людей.

— В твоих чудо-карманах случайно бинокль не завалялся? — спросила я.

Максимка с искренним удивлением посмотрел на меня.

— А что это такое?

— Все ясно. Забудь.

Я напрягла зрение, пытаясь разобрать, что творится на другом берегу, но с моей близорукостью это напрасная трата времени. Даже если лопнут глаза, все равно не увижу, чем там занимаются люди Кларка. Не знаю, что они высмотрели в ложной мандале и на что она им указала, но пускай ковыряются. Без медальона им ничего не светит, а я не собираюсь его отдавать, у меня другие планы. Мне страсть как надо добраться до города, который находится на дне этого озера.

— Как думаешь, озеро глубокое?

— Очень, — ответил Максимка. — Видишь, вода какая темная. Без акваланга нечего делать.

— А ты знаешь, что это такое?

— Что такое акваланг? Шутишь? Конечно, знаю.

— А бинокль не знаешь.

— Что-то вроде акваланга?

— Почти.

Очень странно накапливались знания в его голове. Ну да ладно, речь не о Максимке.

— В общем, так, — сказала я. — Жди здесь, я скоро вернусь.

— Ты надолго?

— Как получится. Могу и не вернуться, так что давай попрощаемся на всякий случай.

— Лучше возвращайся, — сказал Максимка, уставившись на меня огромными глазищами.

Я пожалела о своих словах.

— Хорошо. Обязательно вернусь. На вот, пусть пока останется у тебя.

Максимка принял медальон осторожно, всем видом показывая, что понимает ответственность, которая на него возлагается. Когда я уходила, то ни капли не жалела, что отдала ему артефакт. Я уже знала, что Максимке можно довериться, хотя именно в тот момент сделала ошибку, которая окажется фатальной. Вместо того чтобы отправиться за аквалангами, нужно было выждать два-три часа, пока люди Кларка не закончат свою работу. Но я не могу сидеть сложа руки и бездельничать. Натура у меня такая неугомонная. Поэтому впереди меня ждал плен.

Я пробиралась через кусты вдоль берега, стараясь не появляться на открытых участках. Автомобили и люди на соседнем берегу периодически исчезали из виду, загороженные буйной растительностью, но затем появлялись вновь, приблизившись на десяток, а иногда и на полсотни шагов.

Конечно, затея авантюрная. А у меня других и не бывает. Но найти город на дне озера без специального снаряжения вряд ли удастся. Акваланга у меня нет, зато мои противники наверняка располагают последними образцами. Сердцем чую, что они расположились на берегу не для корпоративной рыбалки — тоже собираются искать пирамиду в озере. На такое количество людей наверняка захватили с собой не один акваланг. Уверена, что должны быть запасные баллоны, какие-нибудь резервные комплекты, а раз так, то я могу попытаться умыкнуть комплект для себя.

Вот я и на месте. До автомобилей оставалось метров двадцать. Я спряталась под стволом сосны и стала определять диспозицию. По правую руку лежали озерные воды, в которых покачивались оранжевые буи, размечающие зоны. Слева находилась просторная низина, отделенная от озера могучим каменистым валом. На самом валу стоял грузовик, пара джипов и не меньше десятка вооруженных боевиков. Вдалеке копошились еще люди, но их загораживала техника, и я опять не разобрала, что они там делают. Ни бритоголового Ирбиса, ни Кларка не видать. Уже хорошо.

Один из боевиков отделился от товарищей и со скучающим видом направился в мою сторону. В зубах у него дымилась сигарета, на плече висел короткоствольный автомат. Я спряталась за деревом, напряженно вслушиваясь в приближающиеся шаги. Чего ему тут понадобилось? Он не знает, что я здесь. Не должен знать! Пальцы нащупали булыжник. Невесть какое оружие против пули, но если воспользоваться им неожиданно, то можно дезориентировать противника ударом между глаз.

Шаги стихли метрах в двух от дерева. Я нервно тискала камень, готовая в любую секунду пустить его в ход.

Последовала тягостная пауза и... из-за дерева раздался звук струи, разбивающейся о камень.

Я сдавленно выдохнула. Опустила булыжник.

Журчание прекратилось. Боевик смачно сплюнул, а затем пошел назад. Я выглянула из-за ствола. Так и есть, возвращался к машинам. Там, где он стоял, на камнях осталось мокрое пятно. Я заставила себя не обращать на него внимание. И вдруг увидела то, что не заметила в первый раз. Не заметила, вероятно, потому, что выглядывала из-за сосны с другой стороны.

Метрах в четырех от меня, напротив оранжевого шара, покачивающегося неподалеку от берега, друг на друга опирались два аппарата для погружения. С желтым кожухом, скрывающим баллоны, воздушными трубками, загубником и миникомпьютером. Рядом на камнях лежали скрученные в пучок маски и ласты. Акваланги манили, притягивали и умоляли забрать с собой хотя бы один. Я смотрела на них так же, как изголодавшийся мышонок взирает на желтый кусок сыра.

Эти аппараты оставлены здесь как нельзя кстати. Вот только кусок сыра может оказаться нанизанным на спусковую скобу мышеловки. Возьми я один из аквалангов, которые кто-то приготовил для погружения в районе буя, — и его хватятся через полчаса, а то и быстрее. Такой концерт начнется, что только держись! Даже до Максимки не успею добежать.

Два акваланга были легкой добычей, поэтому я решила их не трогать. Тихо и осторожно спустилась на ту сторону вала, которая уходила в низину. Люди и техника остались наверху, а я подбиралась к ним снизу, по осыпи через камни и бурьян. Надо мной ходили, разговаривали, что-то обсуждали, курили. К счастью, никто не глядел под ноги, внимание людей Кларка было приковано к озеру. Лишь однажды мимо меня спикировал брошенный кем-то непотушенный окурок, похожий на трассирующую пулю на излете.

Сари в очередной раз напомнило о себе, когда я не смогла перебраться с камня на камень, расстояние между которыми было не больше полуметра. Ну что теперь делать? Не голой же лазать по камням?

Наконец небо надо мной загородили высокопрофильные покрышки и высокий борт, принадлежащие грузовику. Именно его я выбрала своей целью. Мне казалось, что в кузове должны быть еще акваланги, про запас, на всякий случай.

Я взобралась на вал и залегла под колесом, оценивая, как пробраться незамеченной в кузов, расположенный надо мной. Людей вокруг было немного. Ближе всех находился молодой боевик с автоматической винтовкой за плечом. Он иногда поглядывал в сторону грузовика, но его периодически отвлекал интересный, видимо, спор двух специалистов, стоявших чуть дальше. В другой стороне парочка чернорабочих ковырялась во внутренностях стального цилиндра, водитель джипа в черных очках загорал на капоте своей подопечной, но этот молодой с винтовкой был всех ближе.

Дождавшись момента, когда он снова отвлекся, я вылезла из-под колеса, ухватилась за борт и бросила тело под тент.

Упала на какие-то ящики. Быстро вскочила, чтобы задернуть полог. Сквозь пустую петлю застежки было видно, что никакого переполоха в лагере не поднялось, никто меня не заметил. Все в порядке. Я повернула голову, осматриваясь.

Кузов напоминал передвижной склад. Железные контейнеры, деревянные ящики и катушки с кабелем соседствовали с пухлыми одежными тюками, упаковками бутылированной воды и сухпайками в пластике.

Понадобилось не больше пяти минут поисков, чтобы моя догадка о запасных аквалангах подтвердилась. В глубине кузова я откопала целых четыре комплекта. Вот только от взгляда на них вдруг стало нерадостно. Четыре агрегата недвусмысленно указывали на то, в какую авантюру я вляпалась. Они выглядели незнакомо и пугающе, напоминая инопланетные летательные аппараты. Датчики, трубки, вентили, микрокомпьютер... Чтобы управлять всем этим, требуется инструктаж.

Я не меньше минуты сидела возле аквалангов, ощупывая лямки и трубки. Паника постепенно улеглась.

— «Ребризер», — прочитала оттиск на желтом кожухе. — Хмм...

В этих ребризерах не должно быть ничего страшного и непостижимого человеческим разумом. Вот загубник, сквозь который через трубку вдыхается воздух или воздушная смесь. Выдыхается сюда же, уходит по другой трубке. Замкнутая система, никаких пузырей наружу, очень удобно. Вот кнопочка «on/off» рядом с микрокомпьютером. Что будет, если нажать?

Внутри комплекта щелкнул клапан, глухо зашипела смесь, поступающая из баллонов. На плечиках вспыхнули габаритные огни. Жидкокристаллический дисплей осветился зеленым, на нем появились цифры. Парциальное давление кислорода, время погружения, зарядка аккумуляторов, запас смеси... 11 часов 50 минут! Солидный запас.

Я выключила кнопку «on/off». Клапан щелкнул, воздух в трубках перестал шипеть, дисплей потух. Все. Выбирать не стану, мне подходит этот. Беру.

В матерчатых сумках рядом с ребризерами нашлось остальное снаряжение. Я подобрала себе подходящую по размеру маску, взяла серые неприметные ласты. В одном из карманов обнаружилось шесть браслетов с одинаковыми часами «SUUNTO». При ближайшем знакомстве они оказались прибором, определяющим глубину, температуру, возможность всплытия для исключения декомпрессии. Я надела одни на запястье.

В двух резиновых сумках отыскались гидрокостюмы.

Я прижалась щекой к свободному концу сари. Жаль расставаться. Эта простыня спасла нам с Максимкой жизнь. В ней я ощущаю себя женщиной, а не подростком. Но сейчас передо мной стоял простой выбор. Одеяние индианок для плавания не предназначено, поэтому мне необходимо обменять его на гидрокостюм.

Переоделась прямо в кузове. Пока натягивала резиновый комбинезон, слышала за матерчатой стенкой недалекий разговор двух молодых парней, которые с тоской вспоминали приключения в далеком баре Канзас-Сити. Мне бы их проблемы.

Полностью облачившись в гидрокостюм и застегнув молнию до подбородка (не натянув только шапочку), я оглядела себя. Вся резиновая и черная. Настоящий диверсант. Или морской котик, который крутит носом мячик в цирке. Немного тесно под мышками и в груди, но, думаю, разносится.

Позаимствовав одну из матерчатых сумок, сложила в нее ласты, маску и большой герметичный фонарь. Немного подумав, взяла два пакета с сухпайком. Застегнула сумку, закинула ее на плечо, подхватила акваланг-ребризер и отодвинула полог. Спорящие специалисты переместились к воде и потянули за собой любопытствующего с автоматической винтовкой. Грузовик остался без присмотра.

С замирающим сердцем выбралась. Затем спустила на землю ребризер. Волоча его за собой, пролезла под колесо и вскоре была на осыпи. Минуты через две лес уже скрывал меня. Диверсионно-разведывательная операция закончилась блестяще.

На пригорке, где мы расстались с перерождением наставника Лю, осталась только примятая трава.

Максимка куда-то умотал.

Я бросила на землю водолазное снаряжение и плюхнулась на спину немного отдохнуть. Сейчас отдышусь, чего-нибудь съем из вражеских припасов и отправлюсь в озеро искать затопленный город.

Максимка куда-то умотал вместе с медальоном. Ну не сидится пацану на месте!

Я оглядела лесную чащобу. Куда его унесло?

Треснула ветка, зашуршали кусты.

— Максимка! — негромко позвала я.

— Я.

— Ты куда подевался? Я же беспокоюсь.

Он появился из кустов, таща за задние лапы подбитого зайца. На плече висел новый лук — взамен прежнего, который остался в полыхающем лесу.

— Я обед добыл... Ух ты-ы! — Он бросился к ребризеру. — Это акваланг? Да? Акваланг?

— Почти. Я тоже еды добыла. Смотри: консервы, печенье, кофе. Зайца спрячь где-нибудь, потом съедим. Костер разводить нельзя, тут же заметят.

Максимка не слушал меня. Все его внимание приковал водолазный аппарат. Я пощелкала пальцами перед лицом мальчишки.

— Эй, на борту! Кто-нибудь слышит меня?

— Можно мне поплавать? — спросил Максимка.

— Нет.

— Почему?

— Это не игрушка. Мне он нужен для дела.

— Ну пожалуйста! Тебе жалко?

— Ты говоришь совершенную ерунду. Аппарат не мой, и мне его не жалко. Просто времени мало. Да и люди на другом берегу могут заметить, как ты будешь нырять.

— А тебя, значит, не заметят! — возразил он с обидой.

— Максим, не спорь. Ребризер ты не получишь. Не мальчишеское это дело. И хватит об этом. Точка!

Он сердито сверкнул глазами. Вытащил из-за пазухи медальон и швырнул на землю. Развернулся ко мне спиной и быстрым шагом направился обратно в лес.

— Максим, эй! Куда ты?

Я побежала следом, надеясь его остановить, но затем вспомнила о снаряжении, брошенном на пригорке. Вдруг кто заметит? И медальон там же. Валяется в траве, бери кто хочет.

— Максим, вернись! — отчаянно воскликнула я.

Он даже не обернулся. Худая спина в джинсовке мелькнула среди стволов и растворилась в чаще. Я выругалась про себя.

Вернулась на пригорок. Первым делом подобрала медальон и спрятала в сумку на водолазном поясе. Перекусила крекерами. Затем, собрав вещи, спустилась к воде — туда, где пышный ивовый куст закрывал меня от копошащихся на противоположном берегу людей.

Ссора с Максимкой не выходила из головы. Ну ведь я права! Погружение на глубину — занятие опасное, его должен выполнять взрослый опытный человек. Что, к примеру, одиннадцатилетний пацан знает о декомпрессии? Что он знает о том, как подниматься с глубины и какие паузы нужно при этом выдерживать?.. Признаться, я и сама смутно разбираюсь в фокусах с давлением, но, если Максимка получит в кровь порцию газовых пузырьков и станет инвалидом, я себе этого никогда не прощу. Поэтому я уверена, что поступила правильно, не доверив ему комплект... Но все равно продолжала ощущать сосущую вину.

...Я просунула руки в ремни и надела ребризер на спину. Затянула лямки, чтобы баллоны не болталась. Контроллер с жк-дисплеем оказался на груди. Удобно. Включила систему, взяла челюстями мундштук и сделала несколько пробных вдохов и выдохов. Дышалось легко, воздух был немного сухим, с почти незаметным привкусом пластика. Тяжелый присвист с едва различимым металлическим лязгом напомнил о Дарте Вейдере.

Промыла и натянула на лицо маску. Взяв фонарь, только собралась зайти в воду, как на голову с пригорка посыпались комья земли и рядом со мной рухнул клубок из человека, проводов и технологий.

Максимка улыбался до ушей. За его спиной болтался тяжелый аппарат — в точности такой же, как у меня. На мальчишке ребризер казался огромным и все тянул назад, пытаясь опрокинуть хозяина на спину.

— Где ты его взял? — спросила я, выплюнув загубник.

— А чего?

— Отвечай немедленно.

— А чего?

— Не пререкайся со мной! Я тебя спросила: где ты это взял?

— Там стояли! — Он неопределенно махнул рукой.

— «Там» — это на берегу, напротив оранжевого буя? Да? Два комплекта, прислоненные друг к дружке?

— Ага, — довольно ответил Максимка.

У меня закружилась голова.

— Ты маленький безответственный постреленыш! Думаешь, я их не видела? Взять их было проще простого. Только я, дура, решила, что их хватятся в первую очередь, поэтому полезла в грузовик. Зато наш величайший и мудрый настоятель Максим ибн Маугли схватил первое, что ему подвернулось под руку!

Довольная улыбка стерлась с его лица. Максимка выглядел озадаченным.

— Ну так что? Сбегать, назад положить?

Я помассировала виски, чтобы унять головную боль.

— Не нужно. Попадешься еще. Ладно. Надевай. Сейчас будем погружаться.

Его лицо просияло.

Лямки ребризера я затянула на нем полностью, но аппарат все равно немного болтался. Маска оказалась впору. Ласты подогнали по размеру.

Гидрокостюма у Максимки не было. Я опустила руку под воду, проверяя температуру — датчик показал двадцать четыре градуса. Пожалуй, не замерзнет без гидрокостюма. Если замерзнет — отправлю на берег.

Когда приготовления были закончены, я зачем-то перекрестилась. И мы зашли в воду.

Первые впечатления были потрясающими. Словно мы оказались в открытом космосе. Вода была чистой, без мути и ободряюще-прохладной. Внизу в величественном безмолвии лежала темная глубина. Мы парили над ней, испытывая и удивление, и восторг, и страх, и дрожь под сердцем.

В ребризере я чувствовала себя как в роскошном автомобиле. Уже на глубине полутора метров человек не может вдохнуть самостоятельно, воздух нужно подавать под давлением. А я дышу как ни в чем не бывало. Дыхание легкое, никакого сопротивления при вдохе и выдохе, только воздух слегка сушит горло.

Максимка погружался рядом, словно заправский дайвер. В глазах под маской никакой паники, ластами работает, словно автомат, на спине горит сигнальная лампа. У меня за плечами такая же. «Габариты» мне не нравились. В глубинном полумраке их видно издалека. Водолазы, которые погружаются у противоположного берега, могут нас заметить по этим огням. Я бы их с удовольствием погасила, если бы знала как.

Темнота сгустилась. Я включила фонарь. Луч наткнулся на каменистое дно, покрытое редкими водорослями, похожими на волосы утопленников... Ну и сравнение я выдала, что это со мной? Жутковато тут под тоннами воды, вот что.

Мы поплыли вдоль дна. Под нами скользили обросшие илом валуны, которые не походили на развалины города. Хотя скоро впереди появилось что-то большое. Я увидела какой-то массив...

Максимка припустил вперед, но я поймала его за ласту и потянула назад, показывая, что нечего ему лезть туда первым. Он скорчил недовольную гримасу, насколько это возможно в водолазной маске. Мы проплыли еще немного, и свет фонаря уперся в вертикальный массив. Я с ужасом поняла, что к развалинам древнего города он не имеет никакого отношения.

Передо мной открылся проржавевший борт судна. Свет выхватил из темноты огромные выпуклые буквы, на которых еще осталась краска. Я сложила буквы в слово и прочла:

— Belmond.

Это название перевернуло мою жизнь, заставив страдать, мучиться, вести изнурительные поиски, которые не приносят ничего, кроме боли.

Сухогруз «Бельмонд».

О том, что случилось на нем, мне рассказывал Дуглас Чедвик — человек, который сумел вырваться из «Мглы», мой верный друг и ярый противник Тома Кларка. С берега Марокко он наблюдал зарницы и багровое пламя, поднимавшееся над морем в том месте, где плыл сухогруз. Других свидетелей крушения не осталось. Из двух десятков оперативников, отправившихся на борт, вернулся только Бейкер. Но он ничего рассказать не может, он мертв. Его прах покоится на глубине приблизительно двух километров под Швейцарскими Альпами.

Бейкер привез с «Бельмонда» умирающего человека. Моего отца. Бывший десантник, корреспондент, сотрудник внешней разведки Советского Союза — он умер на руках у Чедвика. Могила Игоря Баля находится на побережье Африки, на тридцатом километре шоссе на Эль-Хосейма. Мать нашли чуть дальше. Море выбросило ее на берег. Она была в том ужасном состоянии, в котором пребывает сейчас. В диком безумии. Двадцать лет уж как пребывает...

Во всех этих несчастьях повинен тот, чье имя тьма, чье тело мрак и чья душа зло. То, что случилось на «Бельмонде», знает только он, Том Кларк по прозвищу Левиафан.

Призрак сухогруза лежал на боку. Именно призрак, потому что «Бельмонд» не мог перенестись на тысячи километров от места собственной катастрофы. Призрак. Реальный до жути и мельчайших подробностей. Сразу вспомнился Ньяма, борющийся с демонами собственного разума (не заразилась ли я от него?). Буддийский наставник гонял своих демонов, может, стоит этим заняться?

Я могу прогнать призрак, могу сбежать, уплыть от него, могу проткнуть пальцем... Но, может, лучше не гнать, а исследовать свою галлюцинацию? Я в течение двадцати месяцев пыталась выяснить, что произошло на «Бельмонде», и вдруг такая возможность предоставляется! Потусторонний кинопроектор показывает мне точный фантом корабля, который лежит сейчас где-то на дне Средиземного моря. Если бы в мои руки попала кассета с подводными видеосъемками «Бельмонда», отказалась бы я от нее? Ни в коем случае.

Мы находились в районе носа. Я обогнула край борта с вереницей ограждающих лееров и поплыла возле палубы, тянущейся слева от меня словно стена. С каждым возникающим из мрака квадратным метром громче билось сердце. Я могла открыть тайну, которая не дает мне покоя на протяжении двух лет... Но черти шептали в уши другое. Зачем я плаваю здесь? Это же ловушка, устроенная моим собственным сознанием. История с «Бельмондом» быльем поросла! Не лучше ли оставить призрак в покое и заняться поисками подводного города? Я израсходую всю воздушную смесь, а на исследование пирамиды останется пара вдохов... Ничего, без паники, я успею везде. Запас воздуха в ребризере, как у кита в легких.

Сверху свешивались ослабевшие тросы, иногда попадались незадраенные люки, но в них я не решилась заплывать. Я вообще опасалась дотрагиваться до чего-либо. Мне казалось, что, стоит только прикоснуться, и иллюзия разрушится. Я плыла дальше и дальше, надеясь добраться до палубных надстроек и капитанской рубки. Не знаю, что собиралась там найти. Просто хотела увидеть место, где были люди.

Но палуба неожиданно оборвалась.

Я замерла над краем, за которым начиналась пустота. Деревянный настил здесь вывернут и расщеплен, концы досок вымараны густой чернотой, похожей на слой гудрона. Борт пребывал не в лучшем состоянии. Стальные листы выгнуло и скрутило, края торчали острыми лепестками, их покрывала та же чернота. Где остальная часть корабля — даже не представляю, поблизости не видать. Возможно, ее призрак покоится в другом озере в противоположной части света.

Неизвестный взрыв разорвал сухогруз словно игрушку. И сыграла здесь не бомба с тротиловой начинкой, а сверхъестественная сила, сдетонировавшая в центре палубы и оставившая мазутные следы. Когда я подумала об этом, на ум пришло единственное:

Молох.

Жуткая сила, которую использует Левиафан. Никто толком не знает, что это такое, но мне однажды довелось с ней столкнуться. Пугающие чернильные создания, похожие на стаю летающих пираний. Чедвик говорил, что это только протуберанцы настоящего Молоха. Думаю, что бомба, разорвавшая сухогруз, и есть тот самый настоящий Молох, его всеуничтожающее ядро.

Что же, черт возьми, случилось на «Бельмонде»?

Мне внезапно надоело о нем думать. Я двадцать месяцев искала любые упоминания о сухогрузе, а теперь поняла, что видеть его не могу. Палуба, снасти, леера, покореженный борт — все к черту! К Левиафану! У меня есть цель, ради нее я украла акваланг, ради нее погрузилась на дно озера. Старые скелеты в шкафу ничего изменить не могут.

А древо Ашваттха вполне может изменить.

Я рванулась прочь, не оглядываясь и быстро работая ластами. Ничего не понимающий Максимка едва поспевал за мной. Когда мы оказались достаточно далеко, я не удержалась и посмотрела назад.

Очертания носовой части «Бельмонда» у меня на глазах растаяли в синеве подводного сумрака. Словно его там и не было. Затонувший «Летучий голландец» исчез.

Глава 5

ДРЕНАЖ

Я повернулась к Максимке и, вопросительно глядя на него, пощупала собственные плечи. Он покачал головой — типа нет, не замерз. Я погрозила пальцем, он кивнул, что понял. Когда замерзнет, скажет.

Мы двинулись дальше, плавно скользя вдоль дна, поднимая за собой колыханием ласт иловую взвесь.

Прошло не меньше получаса, прежде чем мы увидели темные контуры, поднимающиеся со дна. Я направила на них луч фонаря, и он высветил вросшие и ил развалины.

Доисторический город, похороненный под толщами вод, сохранился неплохо. Современные археологи многое бы отдали за то, чтобы оказаться в наших с Максимкой ребризерах. Я думаю, что он был построен хараппской цивилизацией, существовавшей на территории полуострова Индостан во втором-третьем тысячелетии до нашей эры. Позже эта цивилизация была уничтожена арийскими племенами, пришедшими с севера. Любые археологические находки, связанные с ней, не имеют цены. Неужели легенда о матери, что отправилась на поиски мирового древа, относится к этому, столь древнему периоду истории?

Справа и слева из ила поднимались остатки каменных стен, обросшие водорослями. На поверхностях сохранилась вычурная рельефная вязь. Иногда на пути попадались опрокинутые с постаментов статуи с разъеденными лицами, покрытые пленкой нетронутого ила. Не знаю, как Максимка, а я испытывала довольно странные чувства, когда мы скользили по четко обозначенной развалинами улице мертвого города. Словно мы спускались в могилу, которую не следует тревожить, нас могли ожидать страшное проклятие и смерть, вроде той, что постигла членов группы Говарда Картера, посмевших открыть гробницу Тутанхамона.

Очевидно, мы направлялись к центру города, поскольку улица становилась шире, а развалин по ее краям — больше. Я не сворачивала в мелкие переулки, и вскоре перед нами вырос холм с остатками кирпичной стены, огораживающей его. Теперь у меня нет сомнений, что мы отыскали центр города. Как в большинстве древних строений, как на мандале — расположенный в этом месте холм имитирует пуп земли. Крупные соборы и храмы до сих пор строят в центре города, взять, к примеру, Успенский собор в Москве (кстати, окруженный Кремлевской стеной) или Нотр-Дам в Париже. Это священное место, приближенное к небесам и Богу. Остальные постройки вокруг считались обыденным миром.

Мы проплыли вверх по откосу, скользнули над кирпичной стеной, и нашим взорам предстала сложенная из тесаных глыб могучая пирамида — наподобие ацтекских, только несколько меньше — метра четыре высотой. В центре затопленного города оказался свой «собор».

Я описала над ним круг.

Внутрь входа нет, строение монолитное, неразборное. То, что я ищу, должно находиться на поверхности.

Максимка болтался у вершины. Он что-то там нашел и махнул мне рукой. В два гребка я оказалась возле него.

Пока я делала общий осмотр находки, как полагается в археологии, мой спутник сразу ухватил главное. На крохотной площадке, которая венчала пирамиду, Максимка выкопал из-под ила изъеденный горельеф. Маленький бог в высоком головном уборе развалился па боку. Черты лица сточены водой и веками. Руки растопырены и держат пустоту.

Максимка глянул на меня сияющими глазами.

Кажется, малец прав.

Я вытащила из поясной сумки медальон, который сверкнул в луче фонаря.

В расставленные руки горельефной фигуры диск пошел идеально, точно ключик в замочную скважину. Я даже ощутила щелчок под пальцами. Теперь лежащий божок держал не пустоту, а полфунта золота. Композиция выглядела законченной.

Мы замерли в ожидании. Только ласты двигались вверх-вниз, удерживая нас возле вершины. Прошла минута, другая. Ничего не происходило. Нигде не поднимались плиты, не разъезжались в стороны каменные блоки — ничего! Может быть, за века потайной механизм заржавел или оброс водорослями?

В поисках ответа я заглянула в стертое лицо божка. Вероятно, в глубине окаменевшей души он потешался над нами. Я вытащила медальон из его рук, подождала секунду и вставила обратно. Может, сейчас банкомат считает кредитку?

Но нет. Никакого результата. Пирамида оставалась мертвой и обволочённой скользким илом, какой была до этого. Золотой медальон на вершине слегка разукрашивал общий вид, но к разгадке не приближал.

Не меньше пятнадцати минут я вертелась вокруг, пытаясь найти смысл в сочетании позы божества и расположения восьми камней. Они должны указывать, где находится древо. Однако, словно сговорившись, бог с медальоном показывали во все стороны сразу и в то же время никуда конкретно. Через полчаса я была вынуждена признать, что загнала себя в абсолютный тупик.

Нужно подниматься на поверхность. Толку от моих попыток никакого. Обдумать ребус можно и на берегу, жуя крекеры и тушенку, дыша атмосферным воздухом, а не расходуя драгоценную смесь из ребризеров. И Максимке пора вылезать из воды. Он хоть и мотает головой, что не замерз, но у самого вся кожа в пупырышках.

Я спрятала медальон в поясную сумку и несколько раз проверила, хорошо ли на ней застегнут клапан. В последний раз взглянула на горельеф. Почему он никуда не показывает? Что я делаю не так?

На берег мы возвращались долго. Мне показалось, что бесконечно долго — под водой время течет по другим законам. Мы плыли и плыли, и я уже стала подумывать, не занесло ли нас в подземное море, о котором никто не знает, но тут дно начало подниматься. Вода посветлела. Я выключила фонарь.

Мы вынырнули в незнакомом заливчике возле галечного пляжа, окруженного молодым кедровником. Солнце стояло в зените. Мы находились черт знает где.

Я выдернула загубник и оглянулась в поисках нашего пригорка, на котором осталась сумка с продуктами. Все поменялось местами: скалы, горы, берега. Ничего не поймешь! Напрасно я не смотрела на компас, когда погружалась. И ориентиров, отмечающих путь назад, никаких не оставила. Под водой, правда, был фантом сухогруза «Бельмонд», но что это за ориентир!

Максимка, чья голова торчала над поверхностью рядом с моей, выплюнул загубник и, стуча зубами, сказал:

— По-моему мы заходили не здесь.

— Ты потрясающе наблюдателен для своего возраста. Соколиный глаз, блин!

— А что, разве...

Кусты на окраине кедровника зашевелились. Из них быстрым шагом вышли четверо боевиков.

Я даже испугаться не успела, а одна рука уже втолкнула в Максимкин рот дыхательный мундштук, а другая макнула его голову в воду. Сама я взяла загубник уже на глубине.

Боевики остановились на галечном пляже. Вели себя настороженно, озирались по сторонам. Сквозь толщу воды я видела их колыхающиеся фигуры, слышала треск раций и бубнящую неразборчивую речь. Некстати возникли эти четверо, ой как некстати!

Я погрузилась еще глубже, оставив в поле зрения только макушки голов, обрезанные снизу черной полосой берега. Максимку вообще запихнула под себя; он что-то недовольно пробурчал в воздушные трубки, но кому из нас следует возмущаться! Никак вскрылась пропажа ребризера. Теперь бойцы ищут обладателя находки, чтобы наградить счастливчика по полной программе.

За макушками наблюдать очень неудобно. То исчезнут, то вновь появятся. Что они там делают на берегу? Перископ бы сюда — такой, как на подлодках... Не беда. Ничего страшного. Отсидимся под водой. Когда боевики уйдут, выберемся на берег.

И вскоре боевики действительно ушли. Но один остался.

Я всплыла под самую поверхность, чтобы разглядеть, что он там делает. Парень прохаживался по пляжу, держа винтовку на скрещенных руках. Внимательно оглядывал озеро. Но это не все. На скальный утес справа, верхушка которого поднималась над кедровником, взобрался еще один вооруженный боевик...

Черт! Дьявол! Сатана! Максимка, паршивец этакий!

Они окружают озеро. Боевиков с винтовками у них для этого хватит. Займут все пляжи, кусты и высотки. Часть людей разместится на горном склоне. Выбраться на берег можно будет, только употребив зелье человека-невидимки. Без оного легко заработать пулю в спину, а такая перспектива меня не устраивает. Меня не устраивают все перспективы, которые заканчиваются контактом с людьми Тома Кларка.

Максимку трясло от холода. Он пытался согреться в собственных объятиях, но под водой это невозможно. Вода поглощает тепло в двадцать шесть раз быстрее, чем воздух. Меня разобрала злость. Велела же оставаться на берегу, зачем полез за мной в воду? Впрочем, вряд ли удержала бы его. Он упрямый, как бык. Точнее, как молодой бычок.

Нужно отправить мальчишку на берег. Люди Кларка ничего ему не сделают. Ну увидел мальчишка акваланг, захотел поплавать — обычное ребячество. Отвесят пару подзатыльников и отпустят... А если они заметили пропажу ребризера из грузовика? Это гораздо хуже. Тогда Максимку не отпустят, а будут пытать, пока он не сознается, куда делся второй акваланг. Добиваться признаний они наверняка умеют. В этом случае получится, что я отправила Максимку на растерзание. Но если он останется в воде, то через пять минут схватит простуду, через десять — пневмонию, а через пятнадцать бычок откинет копытца. Оба варианта имеют откровенно паршивый конец.

Я рассерженно посмотрела на него. Он виновато поежился.

Отдать ему мой гидрокостюм? Вряд ли он теперь поможет, к тому же я сомневаюсь, что сумею стянуть его под водой. По-моему, водолазная резина приклеилась к телу.

Мы висели над откосом дна, каждый занятый своим делом. Я лихорадочно пыталась найти решение, Максимка старался согреться, шевеля плечами и растирая грудь. Мир вокруг нас оставался в безмолвии. Он был безразличен к суете, которая творилась на берегу и в моих мозгах. Ни шороха, ни плеска. Слышно лишь собственное дыхание, струящееся по трубкам. Эта атмосфера убаюкивала, заставляла слипаться веки, погружала в транс...

Три исполинских удара обрушились на глубинную тишь. Каждый квадратный сантиметр воды содрогнулся и пришел в движение. Я не успела понять, что произошло, как мое тело будто вывернуло наизнанку. Глаза вдавило в орбиты, по ушам ударили грохочущие кувалды. Словно сунули меня внутрь звонящего колокола.

Первая мысль, вырвавшаяся из охваченного паникой сознания, была о том, что нас начали глушить динамитом, поскольку вода вокруг нас резко пришла в движение, словно в центре озера возник гигантский водоворот.

Нас с неистовой силой потащило куда-то на глубину.

Теперь я точно знала, что хочу выбраться на берег, невзирая на перспективы. Но в данных обстоятельствах выполнить мое желание мог только волшебник — и то очень могущественный. Волокущий нас поток был настолько стремительным и сильным, что противиться ему мог лишь сумасшедший. Мы кувыркались, пролетали сквозь воздушные пузыри и стрелы солнечного света, а вокруг все двигалось, грохотало, бурлило.

Внизу пронеслись развалины подводного города. Окажись они ближе, можно было спрятаться за остатками стен и переждать бешенство воды. Но они уже остались позади, а я наконец увидела, куда нас несет.

Впереди возник берег — крутой, почти отвесный. В центре его зияло огромное отверстие, в котором скручивалась и бурлила вода.

Я уже упоминала о каменистом вале, образующем один из берегов озера. За ним простиралась низина, уровень которой много ниже уровня озерного дна. Именно на валу стоял грузовик и в земле ковырялись люди. Теперь ясно, что они закладывали взрывчатку.

Кларк, без сомнения, желает добраться до подводного города не меньше моего, но тратить время на погружения в аквалангах он не стал. Для него это скучно и неэффектно. Он решил сделать просто: взорвать природную дамбу и спустить всю воду из озера. То, что при этом могут разрушиться древние строения, его не заботит. Собственно, и никогда не заботило. Важен результат.

Нас отчаянно несло к отверстию в дамбе. Максимка каким-то чудом остался рядом со мной, и я ухватила его за руку, чтобы не потерять окончательно.

Меня швырнуло о подводную часть берега, ближе к дну, и потащило к отверстию. Между камней мелькнула расщелина, и я, почти не думая, вонзила в нее кулак.

Движение прекратилось. Вовремя!

В следующее мгновение мы бы ухнули в водосброс.

Рядом со страшным ревом в низину низвергалась вода, мощный поток пытался оторвать от скалы меня и заодно Максимку, который держался за вторую руку. Но если правильно заклиненный кулак вырвать из расщелины можно было только вместе с запястьем, то пальцы Максимки скользили по мокрому рукаву гидрокостюма, и я ничего не могла с этим поделать.

Сквозь маску я видела его растерянные глаза. Он не желал, чтобы его засосало в это отверстие, а потому изо всех сил цеплялся за мою руку, но очень скоро он уже держался только за два моих пальца.

Я попыталась поймать его кисть.

Но пальцы схватили пустоту.

Максимка раскрыл рот, исторгая безмолвный крик. Поток подхватил мальчишку, и... он в мгновение ока исчез в отверстии, проглоченный ревущим зверем. Я осталась на скале одна.

Давление на заклиненный кулак уменьшилось, держаться стало легче. Зато потяжелело на сердце, и защипало в глазах. Я хотела вытереть их, но пальцы наткнулись на стекло.

После того как я осталась без Максимки, водосброс значительно ослаб и утих. Принесенная жертва пришлась чудовищу по вкусу. Я висела на скале, обливаясь слезами под маской. Заклиненный в трещине кулак одеревенел.

Уровень озера опустился настолько, что голова оказалась над водой. Я выплюнула загубник. Вода продолжала выливаться сквозь проломленный вал, но очень лениво, на порядок медленнее, чем было до этого. Основная масса ушла — инженеры Кларка точно все рассчитали. Я висела на стенке гигантского сырого котлована, а подо мной на дне раскинулось мутное иловое болото. Кое-где из него поднимались осклизлые холмики и валуны с обвисшими на макушках водорослями. Древний хараппский город открылся полностью. Его развалины после нескольких тысяч лет вновь согрело солнце. Стены домов блестели от влаги, улицы четкие и прямые, а пирамиду на холме видно даже отсюда. Яркий дневной свет выветрил из нее магию и тайну, и она напоминала заурядную руину— одну из десятков.

Вода сошла до щиколоток и остановилась. Я обнаружила, что по-прежнему сжимаю онемевший кулак в расщелине. Совершенно о нем позабыла. Расслабив кисть, вытащила руку. Пальцы сбиты до крови, ладонь вся белая — хоть иголкой проткни, ничего не почувствую.

Пока я растирала ее, в котлован с разных сторон по скользким обрывам стали спускаться боевики. Они были везде, куда ни глянь. Решительные, уверенные в себе. Я подумала на миг, что они осушили озеро вовсе не для того, чтобы поднять на поверхность затопленный город, а для того, чтобы достать меня.

Над головой послышались шаги. Сверху посыпались мелкие камушки.

Я сползла в воду. Взяла зубами мундштук. Вот уж фигушки, так просто меня не взять! Просунула пальцы под маску, чтобы стереть влагу из-под век, и, присосав ее на лицо, погрузилась в болото.

Из-за иловой взвеси и бурых водорослей, оплетающих все вокруг, видимость была ужасной. Я видела не дальше вытянутой руки. Я ползла по дну, иногда задевая об него микрокомпьютером, что расположен на животе. В некоторых местах было невероятно мелко, и мне приходилось всячески ухищряться, чтобы желтый ранец ребризера не поднялся над водой.

Возле угловатого серого камня, облепленного водорослями, как щетиной, я приподняла голову, чтобы оглядеться. Солдаты уже спустились на дно котлована и бродили по пояс в воде...

Рядом со мной, буквально в пяти метрах, шел Ирбис. Закатанные рукава куртки обнажали его загорелые атлетические руки, держащие наготове автоматическую винтовку. Стоило ему повернуть голову, и он бы меня увидел.

Я опустила голову и поплыла прочь, надеясь оказаться от него как можно дальше. Мне повезло: дно ушло вниз, и образовалась достаточная глубина для того, чтобы использовать ласты и прибавить в скорости. Когда я рискнула выглянуть из воды в другом месте, предводитель боевиков находился от меня далеко.

Меня занесло к берегу, что образован склоном горы. Подъем из котлована здесь был очень крутым, поэтому никто из боевиков, бродящих между руин, не смотрел в эту сторону... Когда-то давным-давно под действием тектонических сил горные породы в этом месте раздвинулись, образовав вертикальный желоб, называемый «камином». Я смотрела на этот темный разлом — чистый гранит, влажный, но не забитый иловыми отложениями — и в груди поднималась надежда. Это моя лазеечка, через которую я выберусь из мышеловки.

Ширина камина составляла около восьмидесяти сантиметров. Карабкаться по нему для обычного человека занятие неблагодарное, а для меня этот желоб выглядит все равно что лестница. Техника подъема проста — на распорках, образованных собственным телом. В одну стенку упираешься ногами, в другую спиной и мелкими рывками двигаешься вверх... Обладая определенными навыками и физической подготовкой, подняться можно достаточно быстро.

Я выбралась на мелководье под этим местом. Гранитная скала тяжело нависла надо мной. Я расстегнула лямки и свалила с себя ребризер. Отличный аппарат, сослужил верную службу, но теперь следует с ним попрощаться. Вместе с ластами я утопила его под водой. На четвереньках доползла до скалы и только собралась юркнуть в камин, как в основание черепа уперся холодный ствол.

— Не двигайся, крошка, — раздался над ухом хриплый прокуренный голос— Не то будет...

Я врезала ему пяткой в живот, прежде чем он успел закончить фразу. Обладатель хриплого голоса крякнул и съежился. Я перехватила ствол, и боевик получил еще прикладом в зубы.

Его тело шумно рухнуло в воду.

Поднялся фонтан брызг. Как же я его проглядела? Где он прятался?

Удары и плеск немедленно привлекли внимание остальных.

Слева летел еще один. Тот, кто был ко мне ближе всех. Винтовка заброшена за плечи. Собирался справиться со мной голыми руками...

Я бросилась ему под ноги.

Он рухнул лицом в воду. Причем очень удачно — туда, где я оставила под водой ребризер...

Сквозь плеск я услышала, как громко хрустнул нос.

Справа набегал еще кто-то. Из чьей-то рации раздалось: «Брать живой!», а затем я увидела летящий в меня кулак. Я нырнула под ним и врезала хозяину кулака по печени. Второй удар вложила в район почек. Нападавший моментально скис, но из-за него выпрыгнул еще один и метким ударом уложил меня в воду.

Торжествовал он недолго — до того момента, пока из воды не появилась моя нога, пнувшая его в достоинства. Боевик согнулся, почему-то схватившись за лицо. И получил еще по ушам.

Я поднялась, держась за рассеченную скулу. И тут боевики посыпались на меня с разных сторон, как гремлины. Но мне уже было все равно: живой они меня возьмут или мертвой. В глазах потемнело от ярости. Я начала раздавать хлесткие и тяжелые удары направо и налево, вымещая на противниках злость за то, что потеряла Максимку, за то, что нас преследовали, и вообще — за все, за все, за все! Во мне заговорил бешеный демон, энергия которого была беспредельна.

Мои противники думали, что взять девчонку проще простого. Они не учли, что я больше десяти лет занимаюсь тяжелыми физическими упражнениями и что альпинистский молоток, которым забивают крючья, тренирует удар не хуже боксерской груши. А потому многим досталось. Очень многим. Кому по почкам, кому в глаз. Под дых, в нос и по коленной чашечке.

Битва закончилась с появлением командира. Ирбис вырос откуда-то сбоку и резко ударил меня под колени. Не успела я опомниться, как плюхнулась на спину. Слева и справа поднялись невысокие волны. Не теряя времени, кто-то схватил меня за руки, а Ирбис надавил коленом на грудную клетку так, что я не могла и дернуться.

Попалась.

— Наручники! — приказал Ирбис.

Меня распирала бессильная злоба. Но именно в этот момент, когда мной овладела безысходность, я вдруг почувствовала, что могу больше, чем просто махать кулаками. Откуда-то сверху пришло откровение, что мои знания намного сильнее бицепсов братии, вдавивших меня в грязь. Я могу то, чего не могут другие. Я обладаю Знанием!

Я вдруг всей душой поверила в свою уникальность. Вернуть угасшую веру можно именно сейчас, в момент крайнего напряжения, от которого мышцы сжимает конвульсия, а в глазах пляшут белые мухи. Я могу совершить невозможное. Что не удавалось раньше — обязательно получится сейчас!

И только сейчас!!

— Вам лучше отпустить меня, — процедила я сквозь стиснутые зубы.

Кто-то фыркнул. Кто-то устало усмехнулся. Кто-то угрюмо пробасил:

— Что она сказала?

Ирбис пристально посмотрел мне в глаза. В его взгляде не было усмешки. Опытный вояка словно почувствовал угрозу.

— Будет хуже! — подтвердила я. — Предупреждаю в последний раз!

Слева звякнули наручники, вытаскиваемые из чьего-то кармана. Я закрыла глаза. Глубоко вдохнула, стараясь не замечать давления на грудь, и пропела:

— prakRtiM svAmadhiSThAya sambhavAmyAtma mAyayA!![6]

Гомон боевиков как отрезало. Воцарилась тишина. Они явно не знали, что делать с вдавленной в грязь девчонкой. Вместо того чтобы сдаться и умолять о пощаде, она вдруг запела на непонятном языке, от звуков которого холодеют пальцы.

А я чувствовала их настроение и продолжала петь, вкладывая в каждое слово нежность и могущество души, сложенную из душ отца и матери, а также из тысяч и тысяч душ поколений предков. Их тела давно ушли в землю и превратились в прах, но души живут во мне, лучшие частицы душ! Я стою на вершине гигантской пирамиды эволюции. Я богиня! Я ощущаю силу своей души, ее могучее колыхание! Она наполняет мою речь магией первобытного мира, превращает ее в громовой хор тысяч голосов; слова врываются в окружающий мир и меняют его, они врываются в души людей и овладевают их разумом...

Видимо, мое лицо приобрело горгонические черты, а голос звучал пронзительно, потому что когда я распахнула глаза, то обнаружила, что все боевики, чьи взгляды были прикованы ко мне, посерели лицами. Я продолжала петь на санскрите о том, что я вечное ослепительное солнце и что по сравнению со мной их разум — жалкие кусочки льда, которые испаряются от одного дыхания. У них нет ни сил, ни воли, чтобы противостоять мне, огромному солнцу...

Когда я закончила, вокруг меня стояла гнетущая тишина. Крепкие, прожженные боевики, выстроившись стеной, не могли исторгнуть из себя ни звука. За их спинами звенела капель и раздавался плеск. Где-то хлопнул пузырь воздуха, поднявшийся со дна.

Нависший надо мной Ирбис поднял голову и поглядел куда-то в сторону:

— Принесли? Отлично. Надевайте.

Мозолистые руки туго защелкнули браслеты на моих запястьях. И одновременно с лязгом наручников я ощутила, как моя вера в могущество праязыка растаяла окончательно, без надежды на возрождение. Меня снова постиг крах! И апогеем его стал момент, когда Ирбис сунул тяжелую пятерню в мою поясную сумку и, пошарив в ней, вытащил на свет драгоценный медальон.

Глава 6

ПОДГОРНЫЙ ДВОРЕЦ

Из котлована, который еще час назад был чудеснейшим горным озером, меня доставили на берег. Я помню этот участок, я здесь пряталась за кустами, когда пробиралась во вражеский лагерь за аквалангами. Перед тем как произвести взрыв, боевики перегнали сюда с вала всю технику, в том числе и грузовик. Встав на цыпочки, я увидела низину. Теперь на ее месте появилось маленькое море с торчащими из воды деревьями.

Взбираясь сюда по осклизлому откосу, я испытывала бесконечную горечь и стыд. Горечь от того, что попалась, а стыд — за малоосмысленную попытку обратить противников в бегство при помощи сотрясания воздуха. Какая же вы наивная, Алена Овчинникова!

Командир боевиков остался внизу. Ему было интереснее возиться с медальоном и пирамидой. Впрочем, обо мне он тоже не забыл: двое солдат, которым меня передали на берегу, получили от него строгие указания по рации. Ирбис велел конвоировать Водолазку (так он меня окрестил) в пункт, при назывании которого я сперва подумала, что ослышалась.

Солдат с высоким лбом и залысинами тоже так подумал, а потому переспросил, приложив губы к рации:

— Я правильно понял? Доставить во дворец?

— Ты понял правильно, — ответил Ирбис из динамика. — Глаз с нее не спускайте. Если сбежит... я вам не завидую.

Угроза расстрела, пожалуй, прозвучала бы безобиднее, чем эта последняя фраза.

— Понял, Крыс, он тебе не завидует! — обрадовался второй солдат, накачанный коротышка. — Выпустит из тебя кишки майор наш Ирбис. И подвесит за них на крюке.

— Заткнись, тупица. Он имел в виду нас обоих.

— Ну да, ты у нас, конечно, умник! Слышишь больше, чем тебе говорят...

— Умолкните оба, — раздраженно сказала я. — Клоуны. И без вас тошно.

— А ты помалкивай, Водолазка, — произнес коротышка. — Залазь в машину.

— Я — Скалолазка.

— Тогда скалолазь в машину.

Забираясь в кузов джипа, я успела заглянуть в котлован. Боевики окружили центр хараппского города. Человек двадцать оцепили его со всех сторон, среди них должен быть и майор Ирбис, хотя отсюда не видно. Он вставит медальон в пирамиду. Только ничего у него не выйдет, я уже пробовала... А если выйдет? Если получится? Если рядом с пирамидой вспыхнет неоновый указатель, который укажет на место, где растет древо? Мне будет очень обидно. До боли обидно.

Бравые бойцы положили меня лицом вниз да еще направили в затылок стволы винтовок. Поэтому я не видела, где мы ехали. Могла судить об этом лишь по наклону осей внедорожника. Сначала джип спускался по хрустящему гравию, затем ехал ровно, если не считать кочек. Затем стал подниматься в гору. Я повернула голову и увидела проплывающие над бортом кроны деревьев. Мы возвращались в леса Арьяварты.

Джип в очередной раз подскочил на кочке, обшарпанное дно двинуло меня в подбородок.

— Послушайте, — обратилась я к конвоирам, — позвольте мне сесть! Обещаю, что никуда не сбегу. Я прекрасно понимаю, что в этом случае вам серьезно влетит от начальства...

— Неужели! — усмехнулся коротышка.

— Да, я прекрасно понимаю ваше положение. К примеру, в московском архиве, в котором я работаю...

Один из них хихикнул.

— Вы мне не верите? — обиделась я. — Не верите, что я работаю в архиве? Думаете, я такая же всемогущая, как дочь Гарри Поттера? Да, я обыкновенный человек, переводчица. Просто угодила в переплет с вами...

— Она врет, — сказал боевик с высоким лбом.

— Может, и нет, — ответил коротышка. — Ну, и что ты хотела сказать?

— Только то, что в нашем архиве такая же иерархия, как в войсках. И я знаю, что случается, когда кто-то прольет чай на рукопись семнадцатого века, которая зарегистрирована на меня. Поэтому я полностью осознаю, как подставлю вас, если сбегу. Меня совесть замучает, что я подвела людей, которые мне доверились.

— Мы не люди, — грустно сказал боевик с высоким лбом. Кажется, Крыс— Мы военные.

— Садись, — смилостивился коротышка. — Только совесть штука ненадежная. Поэтому запомни: если вздумаешь бежать, сразу получишь пулю в затылок.

— Пулю в затылок? Договорились.

На откидном сиденье я развалилась, как в кресле. Наконец можно отдохнуть, прийти в себя. После подводных приключений и потасовки ныли кости и мышцы, горели ссадины на лице, а стоило повернуть голову, как в ушах раздавался треск от залившейся в них воды.

Мои конвоиры сидели спиной к водителю. Высоколобый смотрел на меня подозрительно.

— Напрасно ты разрешил ей, — сказал он напарнику. — Вдруг что-то случится?

— Трус.

— Сам трус. Я проявляю осторожность. Ты же помнишь, что Ирбис сказал. Знаешь, что он может сделать?

— В зубы дать?

Коротышка широко улыбнулся, показав дай бог половину от отпущенного человеку природой.

— Гораздо хуже... Клоп, ну ты же слышал, каким он тоном сказал! Если что-то случится, он нам не завидует! Вполне может отправить нас сам знаешь куда. — Он осторожно глянул на меня, но я делала вид, что разглядываю лес. — Пусть она обратно ляжет.

— Если я сказал сидеть, значит, будет сидеть, понял?

— Я буду вынужден рассказать обо всем майору.

— А в зубы хочешь? — невинно предложил Клоп.

— Ребята, — встряла я, — мне очень неудобно прерывать вашу великосветскую беседу, и я бы ни за что этого не сделала, если бы меня не мучил один вопрос. Здесь у всех звериные клички?

— Ничего ей не говори! — зашипел Крыс.

— Ага, у всех, — ответил коротышка, игнорируя напарника.

— А где остались ваши имена?

— У нас их нет.

— Почему?

— Такие правила. Нам запрещается вспоминать то, что было в прошлой жизни. Это вызывает ненужные эмоции и отвлекает от непосредственных обязанностей.

— А как же Мерфи?

— Мерфи? Он важный человек. Третий в нашей иерархии. Он держит связь с внешним миром, поэтому ему требуется имя... Как ты попала сюда?

— В смысле в долину?

— Ага. Обычные путники в долину не попадают. Она хорошо охраняется как с земли, так и с воздуха.

— Меня привез ваш шеф. Леви...

Крыс проворно заткнул мне ладонью рот.

— Сам? — осторожно спросил Клоп.

— Да, — прогудела я сквозь пальцы. — А что, иногда посылает кого-то другого?

Крыс отнял руку от моего рта и горестно произнес:

— Я говорил, что не нужно поднимать ее с пола!

— Да отстань ты, плакса. — Клоп заинтересованно повернулся ко мне. — Самолично шеф отправляется куда-то только в исключительных случаях. Все остальное время он проводит здесь.

— А вы сами здесь давно?

Коротышка заметно погрустнел. Я даже пожалела, что задала вопрос.

— Ты спрашиваешь, давно ли мы здесь? Так давно, что уже забыли, что было в прошлом!

Пока я размышляла над этим, лес кончился, и над нами выросла гигантская скала. Машина въехала на каменистую площадку перед ней и остановилась. Шофер снял с приборной доски рацию на шнуре и негромко произнес в нее несколько слов. Из-под скалы раздался щелчок, одна из вертикальных трещин вдруг начала расширяться. Скала раздвигалась.

Не прошло и десяти секунд, как перед нами открылся вход в освещенный туннель — такой просторный, что в него можно влететь на небольшом самолете. Водитель включил фары и въехал внутрь. Едва задние колеса перекатили через порог, как многотонные стальные створки, замаскированные снаружи скальными плитами, поползли навстречу друг другу.

Мы двигались по туннелю медленно, не быстрее десяти километров в час. На нас выдвинулись и проплыли мимо две могучие бронированные башни, из бойниц которых торчали стволы крупнокалиберных пулеметов. Под их прицелом я почувствовала себя очень неуютно. Впрочем, мои конвоиры тоже выглядели растерянными.

К счастью, жутковатые охранные башни вместе с технологическим туннелем остались позади, и мы въехали в удивительный по красоте подземный зал с колоннадой. Светильники были установлены низко на колоннах, поэтому я не могла разглядеть высоту сводов — они тонули во мраке. Здесь наш путь закончился. Водитель припарковал джип возле стены, рядом с другими автомобилями, среди которых я заметила «хаммеры», хотя среди них не было бронированного.

Выбираясь из кузова, я подумала, что Кларк укрылся от недоброжелателей надежно и с удобствами. Достать его из этого Сим-Сима практически невозможно. Здесь можно спрятать целый секретный завод и охранять армией солдат (знала бы я, как недалека от истины!), а если пожалуют непрошеные гости, то их ожидает теплая встреча с перекрестным огнем из крупнокалиберных пулеметов и другие, думаю, не менее приятные сюрпризы.

Я разглядывала колонны и резные орнаменты на фризах. Похоже туннель пробит много веков назад. Трудно сказать кем — представителями хараппской цивилизации или ариями. Может, даже самими прелюдиями. Кларк занял помещение, благоустроил его, провел электричество и поставил раздвижные двери на входе. Но ко всему остальному он непричастен.

Из тьмы в дальнем конце зала появились двое и направились к нам. В их фигурах и походке было нечто такое, отчего сразу становилось ясно, что шутить они не любят. Когда подошли ближе, я их узнала. Мы встречались возле храма. Личная охрана Кларка. Ребята выглядели на порядок серьезнее моих конвоиров — одеты в строгие темно-синие комбинезоны, у каждого под локтем по короткому автомату, в обтекаемой форме которого угадывалась последняя военная разработка.

Мои конвоиры готовились передать меня этим элитным бойцам.

— Пока, ребята! — сказала я негромко Клопу и Крысу. — Вы оказались не такими отъявленными мерзавцами, как подумалось вначале.

Высоколобый Крыс недовольно покачал головой и сделал вид, что не слышал. Клоп некоторое время смотрел на приближающуюся лакированную охрану, а затем зашептал, почти не разжимая губ:

— Веди себя послушно, не совершай проступков и выполняй все, что прикажут. Не будешь слушаться — накажут. Они заберут тебя для Ритуала, а хуже этого на свете нет ничего!

— Какого ритуала?

Я с удивлением посмотрела на коротышку. Он хотел мне ответить, но личные охранники Кларка были уже возле нас.

Охранники шли по обе стороны от меня, держась чуть сзади, за спиной. Казалось, что они вовсе не люди, а два кровожадных потусторонних существа, не растерзавших меня лишь потому, что в данный момент не сильно голодны.

По темной пустой галерее мы двигались молча. Каждый шаг звенел в каменных стенах. Светильники давали мало света, словно их душил подземный мрак. Своды смыкались над головой, как в готическом храме. Из-за них чувствуешь себя ничтожеством под ногами большого и могущественного божества. Именно в этой галерее меня настиг нешуточный мандраж.

После той безумной драки и на пути в подгорный дворец мне было глубоко безразлично все, что произойдет дальше. Меня нисколько не волновало, сохранят ли мне жизнь, потому что в ней больше не было смысла. От моей безумной веры в прелюдийский санскрит осталось то же, что от могучего и прекрасного озера — огромный пустой котлован и грязные лужи на дне. Но, очутившись под этими сводами, ведомая двумя грозными охранниками, догадываясь о том, на прием к кому они меня ведут, я почувствовала, что эмоции вернулись, и меня охватил неодолимый суеверный страх.

Я сразу вспомнила о том, что посмотрела на строки, на которые смотреть было строжайше запрещено. Я вовсе не собиралась нарушать запрет Левиафана — нужно быть совсем сумасшедшей, чтобы выступать против его воли и против его запретов. Но так уж получилось, я увидела верхние строки. Пусть ничего не поняла из них, но меня должна постичь законная кара. Я боялась представить, какие наказания придумает Кларк, и мне хотелось лишь одного: оказаться за пределами этих стен — в лесу, в котором приходится ночевать на неудобных камнях, а ядовитые змеи кусают за пятки. Отчаянно захотелось вырваться из-под этих сводов. Ко мне вернулось желание жить, и это желание было очень сильным.

В стенах галереи появились ниши. Первые из них были пусты, но в следующей я увидела фигуру... И это был человек, вне всяких сомнений, человек. Изготовить такую физиологически правдоподобную статую могут лишь восковых дел мастера, а это слишком дорого, да и не нужно здесь. Нишу наполовину скрывала тень, и было трудно рассмотреть ее обитателя, однако две вещи я могла назвать безошибочно. Человек сидел в классической позе лотоса. И он определенно был мертв.

Я обнаружила таких людей и в следующих четырех нишах. В легендах о сомати, состоянии векового сна, в которое добровольно погружаются тибетские ламы, говорится о том, что душа не уходит из них навсегда. Она остается рядом и витает над головой, в то время как тело становится сухим и твердым. Люди добровольно превращают себя в мумий, их плоть отныне не подвержена тлену ни через год, ни через тысячелетие. А самое интересное в этой истории заключается в том, что в один прекрасный день они могут проснуться... Когда мы миновали последнюю нишу, я вздохнула свободнее. Если легенды о сомати правдивы, значит, я какое-то время находилась в окружении не живых и не мертвых. Не очень уютное общество, правда?

Галерея закончилась высокой двустворчатой дверью, разукрашенной цветными изображениями зубастых змеев. Личные охранники Кларка сняли с меня наручники и распахнули створки. С замирающим сердцем я вошла в просторный зал. Двери за спиной закрылись.

Первое, что я ощутила, переступив порог, было невероятное напряжение, витавшее в зале. Словно за стенами одновременно работали два десятка мощных трансформаторов, отчего воздух едва заметно гудел, вибрировал и источал едкий запах...

В центре зала стоял высокий трон.

На троне, задумчиво опираясь на подлокотник, восседал Левиафан.

При виде него страх окончательно пригвоздил меня к полу. На глаза навернулись слезы, из-за которых черная фигура на троне (невероятно, это был именно трон!) расплылась в кляксу. Но если фигура и потеряла очертания, то исходящий от нее ужас никуда не ушел. Он был конкретным, концентрированным, выжигающим чувства.

— Подойди, — позвал Кларк-Левиафан.

Голос многократно отразился от стен.

Я пошла к нему, вовсе этого не желая. Каждый шаг давался с невероятным трудом, с каждым шагом я чувствовала, как растет напряжение в воздухе. Остановилась метрах в четырех. Дальше идти не могла, страх душил удавкой.

Руководитель «Мглы» и властелин подгорного чертога оторвался от плоских мониторов, установленных рядом с троном, и устремил свой взгляд на меня. Я сразу ощутила почти физическое давление и поспешно опустила глаза. Слезы лились уже ручьем, я стерла их ладонями.

— Древо Ашваттха, — произнес он самым обыкновенным голосом. — Волшебное творение, вызывающее изумление даже у самих прелюдий. Их величайшая святыня. С его помощью можно установить контакт с трансцендентными силами и получить откровение такой мощи, которое способно на всепоглощающее исцеление... Ты ведь хочешь найти древо? Признайся честно. Хочешь?

— Да.

— Подойди ближе, — пригласил он.

Я сделала два шага.

— Еще, не бойся.

Еще три. Оказалась у самого подножия трона.

Кларк заговорил, пристально глядя на меня:

— Яркие представители тех, кто нашел древо: Будда, Один, Иисус... Именно под древом они получили величайшую магическую силу. Ты знаешь об этом?

— Догадываюсь.

— И что ты об этом думаешь?

Мониторы возле его локтя показывали долину. На одном была панорама дымящегося леса, на другом — с какого-то холма обозревалась единственная улица деревни жевунов... Горная река... Монастырь на утесе... Затопленная низина и котлован на месте озера... Кларк все отсюда видит. Долина Арьяварта, казавшаяся мне девственным местом, напичкана камерами слежения и находится под пристальным наблюдением!

— Так что? — услышала я вопрос.

— Простите?

— Что ты думаешь о силе древа Ашваттха? Что оно дает?

— Это чистое и светлое творение. Я думаю, оно питает людей надеждой, которая помогает не утратить веру в жизнь.

Он молчал. Мне показалось, что согласился со мной.

— Ты помнишь, что случилось под храмом?

— Это вышло случайно, — стала я оправдываться. — Я не успела прочесть верхние строки!

— Значит, ты все же посмотрела?

Я настолько удивилась, что долго не могла собраться с мыслями, чтобы сформулировать вопрос:

— А разве вы не помните?

В его взгляде мелькнула растерянность, но в тот же миг глаза закрылись. А затем я увидела, как пространство вокруг потемнело. Что-то изменилось — незаметно, неуловимо. Мне вдруг показалось, что после того, как я задала вопрос, из Кларка проступило другое существо — мрачное и недоброе. Скажем так, это не тот Кларк, с которым я спускалась в пропасть и который записывал переведенный мною текст, а тот, который обрезал веревку, что держала меня. У каждого человека есть темная половина, у Кларка она особенно мрачная.

Когда он поднял веки, белки в углах глаз стали черными.

— Зачем ты ищешь мировое древо? Зачем ты ищешь Ашваттху?

— Оно поможет мне вылечить маму.

— Вот как? Потратить драгоценный дар на одного человека? Занятно. — Он откинулся на спинку трона. — Но забудь об этом. Когда я найду древо, оно будет уничтожено.

Я не верила своим ушам.

— Зачем?

— Так нужно.

— Вы не посмеете, — робко сказала я.

— Кто меня остановит? Неужели ты! — Он не на шутку рассердился. — Неужели ты осмеливаешься думать, что можешь помешать мне? Ты ничего из себя не представляешь! Ты никто! Песчинка в огромном механизме! Зерно, которое я втопчу в землю одним нажатием подошвы! Тля, которую я могу раздавить двумя пальцами!

— Древо Ашваттха нельзя погубить. Это чистое и светлое творение, это надежда...

— Древо должно быть уничтожено. Поэтому я ищу его.

Я ошалело глядела на мелькающие на мониторах картинки. Искать древо жизни для того, чтобы его уничтожить? Разорвать контакт человечества с духовным источником, всевышней подпиткой? И что нам останется? Заводы, небоскребы и фондовые биржи?

— У вас ничего не выйдет, — сказала я. — Вам не успеть. Ваша бывшая Служба уже знает о подгорном дворце.

На его лице не отразилось никакой реакции.

— Люди Конторы уже идут сюда, — продолжала я наступление. — Они мчатся на всех парах, чтобы схватить вас, а вы даже не знаете, в какой части долины находится древо. Вам не найти его. Ни за что не успеть.

Чернота, выступившая из-под век, залила большую часть глазных яблок. От его взгляда у меня заныло сердце.

— Это правда, — сказал Левиафан. — Людишки из внешнего мира мечтают получить эту голову. — Он коснулся пальцем своего виска. — В ней остались многие секреты, которыми они хотят владеть. Только не тешь себя надеждами, чистыми и светлыми, как древо Ашваттха. Им ни за что сюда не пробраться. Долина надежно защищена со всех сторон. Они могут попасть сюда только мертвыми!

— Это нечестно! — не выдержала я.

— Нечестно?!! — Мне показалось, что тронный зал вздрогнул от разгневанного голоса. — Кто тут смеет говорить мне о честности? Ты нарушила условия договора!

— Мы не заключали никакого договора.

— Тебе было сказано не смотреть на верхние строки. Но ты взглянула на них!

У меня закружилась голова. Я решительно не понимала, что с ним творится. Эти провалы в памяти, резкие перемены облика, наливающиеся чернотой глаза...

— Я ничего там не увидела.

— Это не играет роли. Ты нарушила запрет. Поэтому тебя ждет обязательная кара.

По телу побежали мурашки от того, с каким холодным спокойствием он произнес последнюю фразу.

— Смерть будет для тебя тривиальным исходом, поэтому... Опустись на колени.

От ужаса я не поняла приказа.

— Что?

— На колени!!

Я уткнулась коленными чашечками в напольные плиты, даже не осознавая этого. Левиафан поднялся с кресла и, обойдя меня, встал за спиной.

— Наказание будет пострашнее смерти. То, чего ты боишься больше всего на свете. Ты останешься здесь навсегда. Ты станешь безликой рабыней долины Арьяварта. И ты никогда не увидишь ни своего дома, ни своих близких... ни свою мать, которая тебе так дорога. Она умрет в безумии.

Ледяные пальцы коснулись моей шеи, я вздрогнула, словно от удара электричеством. Трансформаторы за стенами заработали на полную мощность. Вибрация воздуха ощущалась кожей, заныло в висках. Я попыталась вырваться, но лежавшая на шее каменная рука не позволяла. В воздухе задрожала тончайшая струна. В девятом позвонке родилась острая пульсирующая боль. Воздух почернел, словно от копоти, и наполнился резким запахом. Боль усиливалась, невидимые щипцы ломали позвонки на моей шее. Хотелось кричать, но я не могла даже раскрыть рта...

Все закончилось неожиданно. Каменные пальцы отпустили шею. Я без сил рухнула у подножия трона, чувствуя оставшуюся на позвонках свербящую боль, из-за которой отнимались конечности. Все, на что я была способна, это тупо глядеть перед собой.

Ноги в коричневых замшевых ботинках прошли перед моим лицом. Левиафан вернулся на трон, распластанная на полу рабыня Арьяварты его больше не интересовала. Не помню, сколько времени я так валялась, униженная и беспомощная, пока не появились охранники. Взяв под руки, они потащили меня к выходу из зала. Левиафан сидел на троне, снова уставившись на мониторы. Глаз его я не видела.

Возле дверей мы столкнулись с Ирбисом, который вошел в зал с поклоном. Меня он даже не удостоил взглядом. Последнее, что я слышала, прежде чем захлопнулись двери, были его слова, доносящиеся словно с другого конца света.

Ирбис доложил, что медальон на пирамиде заработал.

На позвонках, к которым прикасался Левиафан, осталось жжение, отчего по телу прокатывалась дрожь, а к горлу подступала тошнота. Мне хотелось пощупать, что там такое, но я не могла дотронуться до шеи, потому что руки крепко держали охранники. Мы двигались по коридору, прорубленному в гранитном теле горы. По потолку тянулись трубы с электропроводкой. Настенные светильники за решетками, словно умирая, почти не давали света.

Коридор закончился неприметной дверью, перед которой мы остановились. Правый охранник загрузил в магнитный замок пластиковую карту-ключ. Морганием зеленого светодиода замок информировал, что карта пришлась ему по вкусу. Дверь убралась в стену, и перед нами открылась настолько потрясающая картина, что даже в моем измочаленном организме нашлись силы для восхищения увиденным.

Мы оказались под сводами необъятного подгорного зала, площадью в пять или шесть стадионов «Лужники». Внизу, у наших ног, разделенные бетонными перегородками и стеклянными стенками, простирались бесчисленные секции научных лабораторий, исследовательских отделов и сборочных цехов. В них копошились сотни людей, двигались автокары, механизмы и даже роботы, а над головами летали тележки с талями, кабины кранов и видеокамеры. В зале витал стойкий запах... не знаю, как его назвать — такой всегда бывает у новых, только что купленных вещей.

Охранники поволокли меня по узким металлическим мосткам, пролегающим почти под самыми сводами подгорного комплекса. Я ошеломленно глядела вниз за перила. Можно прожить целую жизнь, но не увидеть и десятой доли чудесных вещей, которые собраны здесь.

Прямо подо мной, в могучей кирпичной камере без крыши, военный в желтых очках целился из похожего на водяной пистолет устройства в бетонный блок. Нажатый курок — и без вспышки и грохота бетонный блок развалился на куски. К стрелку тут же подошли люди в белых халатах. Часть из них принялась о чем-то его расспрашивать, сверяясь с планшетными компьютерами, другая часть стала изучать произведенные дезинтегратором разрушения.

Мы прошли дальше, и мое внимание переключилось на секцию по правую сторону от мостков. В прозрачном кубе врачи осматривали нескольких молодых людей, обнаженных по пояс. Это выглядело как заурядный медицинский осмотр, и вряд ли я обратила бы на него внимание, если бы молодые люди не имели абсолютно одинаковые лица. Я прекрасно это видела и не могла ошибиться. Словно их штамповали по одной заготовке. В другом стеклянном кубе ученые в скафандрах выполняли какие-то манипуляции, припав к микроскопам. Чтоб я по горам больше не лазала, если никто из них не слышал о клонировании!

Под ногами проплыло несколько конструкторских отделов и лабораторий, где было еще много интересного и удивительного. Не все было понятно, но впечатлений хватало. Заслышав звон шагов по трапу, ученые и конструкторы отрывали головы от мониторов и схем, украдкой оглядывались на нас и, облегченно вздохнув, возвращались к работе. Я решила, что этим путем частенько прохаживается Том Кларк, чтобы лично понаблюдать за подчиненными и своим появлением подстегнуть их рабочую активность. Продемонстрировать, так сказать, недремлющее начальственное око.

Мы прошли над секциями и производственными участками через весь зал. Закончившись возле стены, трап уперся в дверь. Когда мы уже входили в нее, я услышала режущий ухо свист и оглянулась. В дальнем конце зала большой летательный аппарат в форме тарелки поднялся в воздух и завис над цехом. Я притормозила в надежде разглядеть его повнимательнее, но один из охранников толкнул меня в дверной проем, и я вылетела на свежий воздух...

Мы вышли на дно широкого ущелья. Высоко наверху светило солнце, но сейчас оно казалось чужим и недоступным. Со всех сторон нависали скалы, почти полностью закрывавшие небо. В просвете между ними поднимался горный пик, красоту которого я отметила еще возле озера. Значит, мы недалеко от тех мест.

На дне ущелья кипела жизнь, подчиненная внутреннему распорядку военного лагеря. Две казармы, навес для техники. Водонапорная башня с насосной станцией, несколько бунгало и большой хозяйственный блок, от которого доносился запах пищи. В дальнем конце ущелья, где находился выход в долину— пара сторожевых вышек и кольца колючей проволоки. Армия Кларка спрятана с большим искусством. Неудивительно, что ее до сих пор не могут обнаружить.

По бетонной дорожке охранники повели меня к дощатому зданию хозблока. Мимо плаца, где отделение боевиков тренировало поворот шеренгой, мимо спортивного городка, где вертелся на кольцах блестящий от пота атлет. В хозблок вошли с торца, который, думаю, является черным ходом. Прямо возле двери охранники положили меня на бельевые тюки. Не бросили, не опустили бережно — просто оставили на них мое безвольное тело, затянутое в водолазную резину. И быстро ушли.

Я лежала на тюках неподвижно, в той позе, в какой меня на них опустили. Только глазами вертела по сторонам. Смотрела на стены, обшитые вагонкой, на коробки стирального порошка, обтянутые пленкой и возвышающиеся до потолка. Смотрела на единственное окно, из которого виднелись опоры смотровой вышки. И медленно отходила от того, что со мной случилось.

Я в плену.

Со мной это не в первый раз. Но именно сейчас почему-то очень горько осознавать свою неволю. На душе гадко. Вероятнее всего, потому, что я не смогла воспользоваться медальоном, а мои противники смогли. Обычно всегда было наоборот, а тут... Старею, что ли? Хватку теряю? Теперь Кларку известен путь к древу, которое он собирается срубить под корень. Может, из-за этого так погано на душе? Или оттого, что меня побили?

Нет.

Оттого, что меня побили, только челюсть болит и под глазом. А сердце болит из-за Максимки. Что с моим мальчиком? Надеюсь, все закончилось удачно. Мысль о том, что он мог погибнуть, — тягостна и невыносима!

Как хочется домой! Даже не в свою квартирку, пустую и холодную, в которой от каждой вещи разит тоскливым одиночеством. Нет, хочется в бабушкину квартиру. Где на окнах герань в горшочках, где старый сервант набит книгами, которые я все читала в детстве, где мягкое и пахнущее табаком дедушкино кресло, а в комнатах аромат свежей выпечки. Бабушка — всегда гостеприимная, заботливая, немного ироничная... Я скучаю по ней. И по маме тоже. Пусть даже она немного не в себе и не узнает меня.

Вновь напомнило о себе жжение на позвонках. Пришлось приложить усилие, чтобы согнуть руку и дотронуться до шеи. Пальцы наткнулись на выпуклое шершавое пятно, сантиметра четыре в диаметре, похожее на родимое. Похожее, да не совсем. Четыре заостренных отростка, овальная сердцевина, в центре которой два провала. Какой-то узор. В зеркало бы глянуть. Но поблизости его не было. Впрочем, в зеркало свой затылок и не увидишь. Тут необходима система зеркал.

Я вспомнила мертвого археолога, на которого наткнулась неподалеку от деревни жевунов. У него на шее тоже был символ — черный и неприятный. Я еще тогда подумала, что это татуировка...

Левиафан заклеймил меня. Поставил на шею индивидуальный концлагерный шифр.

Глава 7

СТРЕМИТЕЛЬНАЯ КАРЬЕРА ПОСУДОМОЙКИ

За окном лаяли овчарки — должно быть, где-то рядом находится загон. Иногда раздавались голоса военных — тех, кто отдавал приказы, и тех, кто чеканил в ответ: «Есть, сэр!» Наверное, среди обладателей голосов присутствуют и мои знакомые Крыс с Клопом, хотя толком не разобрать.

Открылась дверь, ведущая внутрь хозблока. Сквозь проем протиснулась тетка в белом халате и белом колпаке. Назвав ее толстой, я покривила бы душой. Она была невероятно толстой! Если бы в сумо брали женщин, то она могла стать выдающимся борцом. Талия шире плеч, живот такой огромный, что вряд ли она обувается самостоятельно. Руки заплыли жиром и сделались похожими на руки боксера или лесоруба. Широкое и сальное лицо сидело прямо на плечах, шея отсутствовала.

Тетка с трудом пробралась между коробками со стиральным порошком и бельевыми тюками. Остановилась возле меня, вертя в руках полотенце. Я попыталась подняться ей навстречу, но смогла только сесть.

— Бедняжка, — сочувственно проскрипела тетка на английском с ужасным акцентом. Голос у нее был сдавленный и высокий. — Тебе больно?

— Ничего, я справлюсь.

Ее маленькие глазки оглядывали меня.

— Как же тебе досталось.

— Простите великодушно, я не знаю, зачем они притащили меня сюда, но...

— Не волнуйся, я знаю. Как тебя зовут?

— Алена.

— Алена, ты ведь не лентяйка?

— Что вы, конечно нет! Извините, но не найдется ли у вас какой-нибудь одежды? Какой угодно. Я устала от этого водолазного костюма. Он стягивает тело, кожа в нем не дышит, а на солнце резина нагревается просто бешено.

— Да, да, — сказала она, — я что-нибудь тебе подыщу. Прямо сейчас этим займусь... Все свои дела брошу и начну искать для тебя одежду.

Последняя фраза прозвучала не очень добро. Я удивленно посмотрела на нее.

— Извините, я вас чем-то обидела?

— Ничем, золотко.

— Тогда почему вы так разговариваете?

— Потому что, — сказала она громче, — пока ты валяешься на тюках, сраная принцесса, твоя работа стоит!

— Какая моя работа? — изумилась я.

— Сейчас я тебе покажу какая! — завизжала она и огрела меня по уху скрученным полотенцем. Удар вышел тяжелым, у меня потемнело в глазах. Я с удивлением поняла, что мокрое скрученное полотенце бьет так же сильно, как полено.

Пока я приходила в себя, тетка швырнула меня с тюков на пол и, схватив за волосы, поволокла к двери. У меня от боли из глаз брызнули слезы.

— Какие мы вежливые, — злобно ворчала она, — ах простите, ах извините! Пока ты нежилась в подсобке, А-ле-на... — Она до неузнаваемости исковеркала мое имя. — ...вторая рота закончила обед! Посуды скопилось горы!!

Она втащила меня в помещение, где стояли ряды стальных раковин, заваленных посудой, и огромные кастрюли, из которых гадко пахло остатками еды и чистящим средством. Несколько худых, рано состарившихся женщин оторвались от чистки, драйки и мытья и уставились на меня.

— Чего встали, бездельницы! — крикнула толстуха. — Моего полотенца захотелось? Живо за работу!

Они бросились к щеткам и тарелкам. Толстуха бросила меня возле раковин и встала надо мной, поигрывая полотенцем, словно тюремный надзиратель дубинкой.

— Ну что разлеглась? Поднимайся, берись за работу, она не ждет! Никто не станет работать вместо чужестранной лентяйки!

Я ухватилась за край раковины и подтянула тело, чтобы поставить его на ноги, которые сейчас напоминали глиняные. Раковина была завалена посудой. Гора тарелок поднималась из воды и пены.

— Бери щетку! Мой тарелки! — визгливо приказала толстуха.

Стоявшая рядом женщина с седыми висками протянула мне резиновые перчатки и щетку. В ее глазах я прочла жалость и неподдельное сочувствие.

Я натянула перчатки. Сначала одну, затем вторую. Неловко взяла щетку в левую руку. Правой вытащила из кучи тарелку с засохшими рисинками. В этот момент, кажется, все женщины в посудомоечной тайком наблюдали за мной.

— Знаете, как делают фотографии НЛО? — невинно спросила я. — Это очень просто. Фотоаппарат ставится на штатив, и включается режим мультисъемки. После этого перед объективом запускается тарелка... Вот так!

Я с размаха запустила тарелкой об стену. Брызнули осколки, грохот бальзамом пролился на мое сердце.

— Ой, — произнесла я. — Не получилось. Но сейчас точно получится...

Вторая тарелка грохнулась о стену на месте первой.

— Можете сами попробовать. Уверяю вас, это очень увлекательно.

— Не надо этого делать, — умоляюще прошептала женщина с седыми висками.

Лицо толстухи покраснело как кирпич. Щеки надулись, глаза выпучились. Пальцы-сардельки что-то положили в петлю полотенца.

— А ты не только бездельница, — выдавила она, — но еще и смутьянка!

Полотенце мелькнуло в воздухе. Я попыталась увернуться, но не успела и получила по затылку. На этот раз удар оказался намного тяжелее. Я рухнула на пол, где меня настиг пинок под ребра и еще два удара полотенцем между лопаток.

— Паршивка! Негодница! Тунеядка! — приговаривала толстуха. — Возомнила о себе! Ничего-о, я тебя обломаю. Я выбью из тебя дурь!

Закончив экзекуцию, она схватила меня за плечи и, с легкостью подняв, отбросила к раковине. Я уткнулась руками в гору посуды. Тарелки загремели, несколько из них едва не соскользнули на пол.

— Бери щетку! Мой тарелки!

Я взяла щетку. Похоже, если не сделаю то, что велит толстуха, она прибьет меня своим полотенцем. Только что мне делать со щеткой? Какая тут технология мойки?

Женщина с седыми висками, не глядя на меня, демонстративно ткнула своей щеткой в миску с порошком, затем вытащила из горячей воды тарелку и стала счищать грязь. Затем снова макнула тарелку в горячую воду и промыла под струей холодной воды в соседней раковине. Я попыталась повторить ее действия.

— Сильнее три щеткой! — прокричала толстуха в мое ухо. — По каждой тарелке води шесть раз! Если найду хоть каплю жира, будешь заново перемывать!

Она вдруг уставилась в проем распахнутой двери, ведущей на кухню. Я услышала, как скребутся когти по кафелю.

— Ах ты, проклятая псина! Сейчас ты у меня получишь!

Выдернув из чьей-то раковины сковороду, толстуха бросилась за дверь. За стеной что-то упало, зазвенели кастрюли, послышались несколько смачных ударов и жалобный собачий скулеж.

— Вот тебе! Вот! — визжала толстуха. — Будешь у меня знать, как воровать отбивные!

Прислушиваясь к звукам побоища из кухни, я автоматически вымыла две тарелки и потянулась за третьей. Эта женщина-гора все-таки подчинила меня. Она убедит кого угодно — и человека, и животное. Для этого у нее имеются весьма эффективные средства — полотенце и сковорода...

— Когда ее выводят из себя, она кладет в полотенце мраморную солонку, — прошептала соседка, все еще не глядя на меня. — Лучше делать как она говорит.

— Сомневаюсь, что у меня получится, — ответила я.

— Нет, нет! — испуганно заговорила женщина. — Нельзя высовываться! Вы должны ей подчиняться, она здесь главная. Она заправляет хозяйством: кухней, стиркой, глажкой. Тех, кто не слушается, — она отдает Ирбису, и они больше никогда не возвращаются.

— Куда отдает?

— Мы не знаем. Но ходят слухи, что их забирает повелитель.

— Левиафан?

— Умоляю вас, не произносите его имя.

Я замолчала, с тупым ожесточением смывая с тарелки мясную подливку. Переполох на кухне стих. Видать, собака сбежала. А толстуха за стеной тут же накричала на кого-то из кухарок.

— Давно вы здесь живете? — спросила я.

— Живу? — удивилась женщина. — Скорее существую.

— И давно вы здесь существуете?

— Не знаю. Сколько себя помню.

— А остальные?

— Они такие же. Здесь все такие, даже солдаты. И те, кто работает в лабораториях, и те, кто на подгорном заводе. Кто-то исчезает, кто-то появляется... Вы тоже здесь появились. Если не будете выделяться, то останетесь здесь надолго. Может, и навсегда.

— Сомневаюсь. Я сбегу отсюда, как только накоплю силенок.

— Отсюда невозможно сбежать.

— Кто-то пробовал?

— Нет, но...

— Значит, я сбегу.

Женщина замолчала, не желая продолжать разговор. Возможно, опасаясь услышать крамольные мысли. Она работала быстро, тарелки и щетка мелькали в ее руках. Я не могла за ней угнаться, стопка вымытых мною тарелок росла раза в три медленнее.

— Дурацкое занятие, — сказала я, умаявшись после десяти минут работы. — Почему тут не используют посудомоечные машины?

— Все новое оборудование покупают для завода и лабораторий. Там производство и исследования. Это важно. Еще солдатам покупают оружие. Это тоже важно. А мытье посуды — для кого оно важно? Зачем машины, когда есть мы? За нас не надо платить, потому что мы рабы. И потом, Шиншилла всегда говорит начальству, что машина моет хуже, чем руки.

— Как вас зовут?

— Чомга.

— Меня Алена. Как вы здесь существуете, Чомга?

— Как? — Очередная тарелка задержалась в ее руках дольше обычного. — День за днем проходит по одному и тому же распорядку. Посуда, посуда, посуда. И еще побои Шиншиллы. Здесь уныло. Я едва дожидаюсь ночи, чтобы предаться сну. Сны — это единственное, что нас радует. Там все такое яркое и красивое. Хочется остаться в этом сне, но он обрывается, когда перед восходом солнца нас поднимает крик Шиншиллы.

— А те, у кого есть семьи?

— Семьи запрещены.

Тарелка едва не выскользнула из моих пальцев на пол.

— То есть — как?

— Семьи запрещены. Можно тайком встречаться с кем-нибудь из солдат, но о том, чтобы заиметь от него ребенка, я не могу даже мечтать. Каждый месяц мы проходим тесты на беременность. Если кто-то попадается, ее тотчас уводят.

— Но это же... это возмутительно!

— Здесь всегда было так, — покорно произнесла она. — Хотя знаете, Алена, когда-нибудь это закончится. Прошел слух, что в долину идет кое-кто. Человек! Могучий и сильный. Никто не может его остановить. Он пришел из далекой страны и на перевале схватился с одним из Стражей долины. Страж выпустил в него тридцать три пули, но этот человек остался невредим, только на лице появился маленький шрам! Он уничтожил Стража и теперь идет сюда. И когда он придет в долину, то освободит нас!

У меня начала кружиться голова. Может, после побоев Шиншиллы. Или оттого, что я пыталась поверить в сказку Чомги, но не получилось.

А может, от знака, отпечатанного у меня на шее.

— Чомга, вы не могли бы взглянуть? — попросила я. — Что у меня там такое?

Я наклонила голову и подняла волосы, чтобы ей было удобнее. Стоило женщине взглянуть на мою шею, как она испуганно отпрянула.

— Чернота! Чернота! — приглушенно воскликнула она. — Он прикасался к вам!

— Он ко мне действительно прикасался, но все-таки скажите, что там такое?

— Я не могу. Мне страшно.

— Чомга, я вас умоляю. Пожалуйста! Ведь сама я не могу посмотреть.

Она подумала. Затем высыпала в мойку немного порошка из тарелки и разровняла его ладонью. Пальцем вывела четыре линии, которые при пересечении образовали знак. Мне на секунду показалось, что я могу прочесть его, что он напоминает один из символов санскритского письма. Но, как я ни напрягала глаза и мозг, разобрать его не смогла.

— А вы не знаете, что он означает? — спросила я.

Чомга уже мыла посуду и старалась не смотреть в сторону опасной соседки.

— Нет, — почти неслышно ответила она.

— А у кого-нибудь еще есть такие знаки?

— Не знаю, не видела.

— Ладно. Спасибо и на этом.

— Зря я вам помогаю, — вдруг сказала она. — Чувствую, что из-за вас мне будет хуже.

Я подняла на нее глаза:

— Вам будет хуже? Вы сказали «будет хуже», я не ослышалась? — Я бросила щетку и решительно повернулась к ней. — Да вам не может быть хуже! Вы живете под диктаторским гнетом! Вы трудитесь не разгибая спины, с утра до позднего вечера. Вы не имеете права завести детей! Вы даже не живете, а существуете! И ради чего? Ради того, чтобы каждый день стоять перед раковиной с вонючими тарелками? Вам не может быть хуже, чем сейчас. Вы уже и так на самом дне.

Чомга вымыла несколько тарелок, прежде чем ответить:

— У вас скопилось много посуды. Шиншилле это сильно не понравится.

Принесли ужин. Женщины-посудомойки на время прекратили работу, вытерли ладони о халаты и стали хлебать из плошек прямо на рабочем месте, возле груд немытых тарелок и чашек, которых привезли еще две полные тележки.

Поднимающийся из плошки запах решительно не сочетался с понятием аппетит. Я поболтала ее в руке, пытаясь определить качество продукта по его виду. На поверхность всплыли подозрительно тонкие кости. До того, как переместиться в похлебку, носитель костей, вероятнее всего, мяукал или каркал.

Есть хотелось. Но не эту гадость. Заставить себя проглотить похлебку я пока была не в состоянии. Так с плошкой в руках и отправилась на улицу через дверь посудомоечной. Чомга хотела меня задержать, но у нее не получилось.

Дневной свет мерк, наступал вечер. Дно ущелья накрыли тени. Я села на крылечко. Делая вид, что ем, разглядывала лагерь. Колючая проволока, вышки с пулеметами, патрули, собаки. Выбраться отсюда будет намного сложнее, чем из буддийского монастыря.

Однако выход есть. И как раз для меня.

Путь, который я усмотрела, это отвесные скалы ущелья, нависающие над лагерем. Высотой метров в сто пятьдесят, с виду они кажутся неприступной стеной, да еще и отрицательной кое-где. Но я и не такие преодолевала. Однажды в Германии одолела сорок семь этажей небоскреба «Мэйн Тауэр». Он был не чета этим скалам — гладкий, как стакан. Правда, там у меня было снаряжение. А здесь придется карабкаться без талька и скальных туфель. Будет тяжело, но перетерплю. Единственная проблема в том, что я не чувствую сейчас необходимых для восхождения силы и концентрации внимания. Кстати, чтобы накопить силы, мне нужно есть...

Я с сомнением заглянула в плошку. Горько вздохнула. Поднесла ее к губам.

— Умоляю вас, не ешьте это! — раздался голос.

Я подняла голову и обнаружила справа от себя Мэрфи. Помощника Левиафана. Третьего человека в иерархии подгорного царства. Мерфи оперся спиной о ствол дуба и иронично усмехался. В глазах бесенята. Сложенные на груди руки мускулистые, обтягивающая майка демонстрирует отличную фигуру, просто отличную!

— У меня сердце разрывается от вашей мольбы, — ответила я. — Но не беспокойтесь, я вам оставлю половину.

Он улыбнулся, показав великолепные зубы.

— Я хотел сказать, что это не еда, а отрава.

— Ах вот в каком смысле!

Появление Мерфи избавило меня от необходимости глотать гадкий ужин из плошки. От этого стало радостно, хотя не только от этого. Мне улыбался самый симпатичный парень в бригаде Кларка. Не знаю, до какой степени он мерзавец (а в этом я не сомневалась: у Кларка все подручные мерзавцы), но он был чертовски обаятельным мерзавцем.

Глядя в серые дьявольские глаза Мерфи, я стала вспоминать, когда это было у меня в последний раз. Собственно, вспоминать особенно нечего. Последний раз это было у нас с Лехой. В тот памятный день, на бабушкиной даче. Я была расстроена до глубины души, а Леха оказался единственным, кто мог меня утешить. После этого события он решил, что у нас произошел сдвиг в отношениях и он может сделать мне предложение выйти за него замуж. Опять. Через четыре года после нашего развода.

— Я бы посоветовал вам, Алена, — мягко произнес Мерфи, — не выделяться из общей массы.

— Вы о моем ослепительном водолазном костюме?

— Между прочим, это наш костюм.

— Вы и это знаете! Просто поразительно. Вы все знаете о паршивой похлебке, о водолазных костюмах — вы, наверное, Господь Бог?

Его улыбка поблекла.

— Господь бог у нас один, — ответил Мерфи. — И вы с ним, насколько мне известно, два часа назад имели неприятнейшую беседу. Еще раз хочу попросить вас не выделяться из общей серости. Иначе он вас сожрет. В прямом смысле! И это не шутка.

Меня моментально прошиб пот. Последние слова еще раз провернулись в голове, а Мерфи добавил:

— Мне очень не хочется, чтобы с вами что-нибудь случилось. Вы довольно милая девушка. Не выделяйтесь, и, возможно, скоро все уладится. До встречи!

Он оторвался от дуба и легкой походкой направился по бетонной дорожке в сторону казарм. Я смотрела ему вслед, а в голове крутилось: «Иначе он вас сожрет. В прямом смысле».

Он меня сожрет.

Сидеть на крыльце я больше не могла. Мерфи взбаламутил душу своими речами и своим обаянием. Я встала и принялась ходить между трех сосен, растущих у торца хозблока.

Он меня сожрет. Он меня сожрет.

Как это?

Хочешь узнать?

Нет, не хочу. Ни за что на свете не хочу снова оказаться перед Левиафаном. Мне хватает метки на шее, которую он поставил. При одном воспоминании о ней бросает в дрожь.

О чем там говорил Мерфи? Типа, скоро все уладится. Что он имел в виду?

Я остановилась, потому что на пути выросла огромная овчарка. Зубы оскалены, из груди вырывается гневный хрип, взгляд прикован ко мне.

— Ма... — пробормотала я. — ...ма!

На меня скалилась не просто овчарка. Это было то самое животное, которое обнюхивало мое сари в домике жевунов. Я уверена. Четырехлапый шерстяной киллер.

Я отпрянула.

Пес дернулся. И снова замер, показывая, что на взводе и может в любую секунду схватить меня за бок. Справа зашуршали ветви. Я скосила глаза на звук. Из кустов вышел еще один киллер, с черным носом. Псы собирались атаковать меня с двух сторон. Понятия не имею, что делать, но зато теперь стало понятно, почему посудомойки предпочли обедать в пропахшей порошком комнатенке.

Овчарки напряженно застыли, готовые броситься на меня в любой момент. Им требовался предлог, малейшее движение, а потому я боялась даже пошевелиться, чтобы не спровоцировать их. Секунды томительно шли. И я вдруг вспомнила, что продолжаю держать в руках плошку с похлебкой.

— Послушайте! — сказала я, почти не двигая губами. — Давайте вести себя цивилизованно. Видите эту плошку? Она ваша. Я не делаю резких движений и ставлю ее на землю. Можете съесть, что в ней находится, мне эта еда ни к чему. Договорились? Можно начинать?

Овчарки молчали. Будем считать это знаком согласия.

Я стала медленно опускать плошку на землю. Взгляды собачьих глаз пронзали меня яростью, но едва донышко коснулось травы, как овчарки бросились к еде. Толкая друг друга, они засунули носы в плошку и принялись лакать ее содержимое.

— Так вы, ребята, голодные! Вот почему так неприлично себя ведете!

Они сожрали все, даже подозрительные кости проглотили. Требовательно поскуливая, принялись тыкаться холодными носами в мои ладони и лизать их.

— У меня больше нет, — развела я руками. — Хотя постойте...

В кухню с улицы вела отдельная дверь. До нее овчарки шли за мной покорно, словно привязанные за веревочку. Возле двери я велела им сидеть и ждать меня. Они послушно выполнили приказ и высунули языки. Обученные звери!

На кухне никого не было. Повара и кухарки ужинали, разместившись в более удобном соседнем помещении, оттуда раздавались их голоса. Я прошла мимо огромной плиты, где на сковороде жарился лук и стояли два огромных чана, накрытых крышками. В углу на крюке висела говяжья нога. Отрежу небольшой кусочек, никто не заметит.

Ножей я не нашла. Куда их все попрятали? Зато между столов обнаружился приставленный к стене топор.

На весу рубить говяжью ногу было неудобно, и я сняла ее с крюка и положила на разделочную доску. Отчленив два небольших кусочка, услышала тихий скрип и обернулась.

Дверь на улицу была распахнута.

В первый момент я не поняла, в чем дело. А затем у меня за спиной пронеслись два призрака. Я кинулась за ними, но чертовы овчарки уже прошмыгнули в дверь, волоча за собой говяжью ногу.

Я застыла в замешательстве с двумя ломтиками мяса в руках. Вот и делай после этого добро!

Пока не вернулись повара и кухарки, еще оставалось время, чтобы улизнуть незамеченной. Но именно в этот момент из посудомоечной в кухню протиснула свои телеса Шиншилла... Она замерла на пороге, заметив меня посреди кухни. Ее придавленные щеками глазки расширились от удивления. Я вдруг осознала, что стою с обрубками мяса в обеих руках, а за спиной болтается крюк, на котором висела приличных размеров говяжья нога!

— Что здесь произошло? — Шиншилла произнесла это, почти не разжимая зубов, словно сдерживая молнию, рвущуюся изнутри. — Ты пожалела голодных собачек?

— Нет.

— Тогда что ты делаешь на кухне?

— Я хотела их выгнать отсюда.

Шаг за шагом она подбиралась ко мне. В руках появилось знакомое полотенце.

— Ты хотела выгнать их куском мяса?

Я попятилась от надвигающейся на меня горы в белом халате. Какие же сволочи эти овчарки! Надо ж так меня подставить!

— Не стоит убегать, голубушка. Ты ведь пыталась прогнать их. Это хороший поступок. Не нужно убегать, совершив хороший поступок. Я всего лишь хочу тебя наградить... — Ее маленькие глазки выкатились от бешенства. — Я ХОЧУ НАГРАДИТЬ ТЕБЯ ЭТИМ ПОЛОТЕНЦЕМ!!

Я бросилась из кухни на улицу.

Шиншилла за мной.

И вдруг застряла в дверном проеме.

Она дергалась, ворочала бедрами, но не могла освободиться.

— Не думай, что это сойдет тебе с рук, мерзавка! — вопила она. — Только попробуй вернуться в посудомоечную! Кровавыми слезами изойдешь!

Я поспешила скрыться за углом хозблока. Здесь, упав спиной на дощатую стену, попыталась прийти в себя.

Если я собираюсь бежать из плена, то делать это нужно сейчас. Иначе до утра не доживу. Паду смертью храбрых под ударами мокрого полотенца. Кто оценит такое геройство?

Осторожно выглянув из-за угла, я принялась рассматривать возносящиеся над лагерем скалы. Солнце ушло. Кусок неба, видимый в просвете между скал, стал багровым. Есть пара маршрутов, лежащих в густой тени. Вон тот, правый, пожалуй, самый оптимальный — это одно из немногих мест, где стена не отрицательная, то есть не нависает над тобой. Да и ухватиться есть за что. Все! Решила. Там и полезу. Черный водолазный костюм создаст дополнительную маскировку. Только путь к этому участку лежит через весь лагерь, мимо казарм. Как пройти незаметно?

Рядом на столбах были натянуты веревки, на которых сушилось белье. Очевидно, где-то рядом прачечная. Прогулявшись по бельевым рядам, я отыскала подходящий по размеру халат. Затем, спрятавшись между простыней, переоделась в него. Стянув опостылевшую резину, испытала невыразимое облегчение. Не хочется надевать его снова, но придется. Ненадолго. Мне только подняться по стене.

Скатала костюм в рулон и запихнула в наволочку. Для конспирации положила на него несколько сложенных простыней. Получилась стопка белья, которая будет моей легендой. Иду менять белье вон в то бунгало. Хорошо бы еще выяснить, кто там живет.

Я обошла хозблок с тыльной стороны, чтобы Шиншилла не увидела меня из окон или через открытую дверь. Справа от здания, за спортивным городком, находился загон из стальной сетки, по которому радостно носились две уже знакомые мне овчарки. Сволочи лохматые!

Оставив хозблок позади, я двинулась вдоль здания столовой. У ее входа начиналась бетонная дорожка, которая и вела к нужным мне казармам. Но едва я ступила на дорожку, как меня остановил патруль.

Двое солдат серьезного вида с короткоствольными «Хеклер-Кох» на груди преградили путь.

— Что вы здесь делаете? — спросил один и посмотрел на мои ноги. — И почему босиком?

— Гуляю, — ответила я, игриво улыбнувшись. — А босиком хожу, потому что это стимулирует на стопах биоактивные точки, которые влияют на...

— После захода солнца по лагерю гулять запрещено, — категоричным тоном сообщил солдат.

— Извините. Но мне нужно...

— Вы здесь недавно? Возвращайтесь в хозблок и, пока не взойдет солнце, не высовывайте оттуда носа.

Когда я возвращалась в посудомоечную, на душе скребли кошки. Солдаты патруля провожали меня взглядами до конца, пока я не захлопнула за собой дверь. Вот это открытие! Оказывается, по ночам у них комендантский час. Как неудачно все получилось! Побег придется отложить до утра, а ночь провести в хозблоке. Лучше перетерпеть несколько ударов полотенцем, чем заработать пулю.

Раковины и тележки были завалены рекордным количеством посуды. И, что самое удивительное, в помещении — ни души. Ни одной работницы!

Я задумчиво прошлась вдоль ряда раковин, накручивая на палец прядь волос. Куда они все подевались? Аннигилировались, что ли?

И едва я об этом подумала, как из-за ближайшей тележки, рассыпав по полу половники, выскочил Максимка! В своих шортах, куртешке и кедах на босу ногу. Во всклоченных волосах застряли травинки, лицо сияло счастливой улыбкой.

— Обормот ты этакий! — воскликнула я, держась за сердце. — Чем я тебе насолила, что ты решил меня в гроб вогнать?

— Я хотел обрадовать!

— Что ж, обрадовал. — Не снимая ладонь с груди, я глубоко вдохнула и выдохнула. — Ну, теперь иди сюда, солнышко. Неужто живой? Поверить не могу.

Мы обнялись.

— Постой, постой! — сказала я. — А когда ты появился? Не ты ли тут всех расшугал?

— Нет, не я, — помотал он головой. — Зашла какая-то корова и угнала всех женщин на кухню.

— Понятно... То есть ничего не понятно, но хотя бы обрело какую-то логику.

Максимка авторитетно кивнул. Будто понял.

— Ну, — велела я, — рассказывай! Что с тобой было?

О своем спасении он рассказывал, захлебываясь от восторга. На месте низины, куда сошло озеро, образовался новый водоем. В него и вынесло Максимку. Он упал с огромной высоты, но за эти несколько секунд падения пацан получил такую порцию захватывающих ощущений, что с удовольствием бы попробовал еще.

— Новое озеро нам никто не нальет, — сказала я, подытоживая его рассказ. — Хорошо, что так все закончилось. Могло быть гораздо хуже... Куда ты потом отправился? Не видел ли, чем занимались наши друзья?

— Да! — спохватился он. — Видел! Я видел, как они вставили медальон!

— Вот как? — сказала я, пытаясь скрыть, что Максимка наступил мне на больную мозоль. В принципе я уже знала, что Ирбис раскрыл секрет. Но было обидно услышать об этом снова. В марафоне к мировому древу я осталась далеко позади.

— Там собралась куча народа, — продолжал Максимка. — Был их главный, которого все боятся. Он на самом деле жуткий! С белой головой и черным телом.

— Это на нем свитер такой, чудушко! Водолазкой называется.

— Ну не знаю, я издалека наблюдал... Кстати!

Из наплечной сумки он вытащил пакет с сухим пайком.

— О-о! — не сдержала я экзальтированный стон.

Сухофрукты, орехи, печенье, ананасовый сок в пакетиках. Еда незамысловатая, но ее все-таки можно назвать едой, в отличие от подозрительной похлебки, которую здесь подают на ужин. Я ела быстро, в основном налегая на высококалорийные продукты. Максимка составил мне компанию, пожирая плитку шоколада.

Я с умилением погладила его по голове.

— Тоже хочешь? — спросил он, оторвавшись от плитки. Его губы были черными и липкими.

— Кушай, кушай... Лучше расскажи, что там было? Мне не терпится узнать. Что случилось, когда они вставили медальон в пирамиду?

Но только Максимка открыл рот, чтобы поведать мне эту историю, как из кухни донеслась знакомая поступь. Я затолкала мальчишку под раковину. Туда же сунула сумку и пакет с продуктами. Едва успела загородить его тележкой, как в комнату ввалилась Шиншилла.

А следом за ней вошел бритоголовый майор Ирбис.

По-офицерски осанистый, крепкий, уверенный. Взгляд вроде бы добродушный, как у домашнего пса, но не стоит обманываться. Появление Ирбиса для меня не самый приятный сюрприз.

— Вот она! — прошипела толстуха. — Вернулась, мерзавка... С ней сплошные проблемы, господин майор! Если у вас нет подходящей кандидатуры для Ритуала, то возьмите ее. Она бестолковая, постоянно хамит и не умеет работать.

— Это неправда! — возмутилась я.

— Заткнись! — рявкнула Шиншилла.

Ирбис пристально смотрел на меня, играя жилистой рукой часами с кожаным браслетом.

— Время истекает, господин Ирбис, — продолжала толстуха. — Остались сутки, а у вас никого нет. Она самая подходящая кандидатура: бестолковая и непослушная. Заберите ее, пусть он высосет из нее всю кровушку...

— Мы сами решим, кого забирать, — беспристрастно сказал Ирбис— А ты, Шиншилла, лучше занимайся своим хозяйством. Обед был несвежим, многие животами мучались. Или ты не в состоянии управляться с кухней?

Толстуха замерла, пораженно глядя в ухо господину майору. Повисла пауза. В наступившей тишине я с ужасом услышала, как под мойкой звонко щелкнули зубы, откусившие шоколадный ломтик.

— Что это? — насторожилась Шиншилла.

Я покрылась холодным потом.

— У тебя еще и крысы бегают! — сказал майор.

— Никак нет, клянусь своей безгрешной душой! Всех выморили. Ни одной не было!

— Пусть девчонка останется здесь, — подытожил Ирбис тоном, не терпящим возражений. — Нагрузи ее работой. А утром решим, что с ней делать.

Он бросил на меня прощальный взгляд, посмотрел на часы в ладони и вышел из посудомоечной. Его место передо мной тут же заняла толстуха.

— Думаешь, тебе повезло? — зажужжала она. — Думаешь, сейчас завалишься дрыхнуть и разглядывать сладкие сны? Даже не мечтай! Видишь эту посуду? Эти кастрюли? — Она пнула по алюминиевому чану, который отозвался задумчивым гудением. — Это ужин обеих солдатских рот. И еще лаборатории. И еще обслуги. Так вот, ты сейчас возьмешь щетку и вымоешь все до последней тарелки! Советую не тянуть и начать прямо сейчас, потому что работы очень много. Четыре опытные посудомойки, даже если будут работать очень быстро, не управятся и за три часа, а в твоем распоряжении только шесть! Если хоть одна тарелка окажется не вымытой к рассвету или хоть на одной я найду каплю жира — можешь не сомневаться, что ты отправишься...

Она наклонилась ко мне и зашептала, дыша в лицо жареным луком:

— Ты отправишься на жертвенник быстрее, чем успеешь сказать: «Ой, что я наделала! Почему я не мыла тарелки быстрее?!» Мой тебе совет: принимайся прямо сейчас, потому что дорога каждая секунда.

И, задев меня кисельным плечом, она вышла из посудомоечной на кухню, тяжело переступая с ноги на ногу. Дверь за ней оглушительно захлопнулась. Шиншилла отомстила мне за историю с говяжьей ногой.

Максимка вылез из-под мойки, облизывая пальцы. Шоколадной плитки при нем уже не было.

Я без интереса покосилась на горы грязной посуды. И повернулась к мальчугану:

— Рассказывай!

И он стал рассказывать. После того как Максимка вытек вместе с озером в новый водоем в низине, он первым делом утопил ребризер, чтобы замести следы. Прямо как я поступил, меня даже гордость взяла. Затем он поднялся на вал и из надежного укрытия стал наблюдать, что творится на дне бывшего озера. Меня к тому времени уже увезли. Боевики ковырялись в развалинах города. Они очистили от ила центральную улицу, затем долго ждали. Часа через полтора, по словам Максимки, в котлован съехала «большая стальная машина». Скорее всего, мальчишка видел бронированный «хаммер». Машина проехала по центральной улице и остановилась возле холма. Из нее вышли: бритоголовый в камуфляже, молодой человек и «самый главный».

Ирбис, Мерфи... и Кларк.

Боевиков они оставили у подножия холма, а сами поднялись на вершину, к пирамиде. Медальон вставлял Ирбис, очевидно, он уже делал это раньше, а сейчас повторно демонстрировал результат повелителю. Похоже, дело происходило сразу после моей встречи с Кларком в тронном зале.

— Так что же случилось? — спросила я.

— Медальон засиял на солнце, — ответил Максимка. — Ярко и очень красиво.

Вот значит как. Для активации артефакта требовалось солнце. Неудивительно, что под толщей воды у меня ничего не вышло. Как обидно! Если бы я не попалась, то моим врагам не достался бы артефакт и они не добились бы результата.

— И куда указал луч?

Максимка посмотрел на меня озадаченно:

— Не было никакого луча.

— Ну как же! Зачем тогда медальону светиться? Он должен был указать на какое-то место. Ты, наверное, чего-нибудь не увидел.

— Да все я увидел! — обиделся Максимка. — Я очень близко подобрался; прямо под их машиной залег!

— Медальон должен был указать, где растет древо. Может, он в какую-то сторону больше светил?

— Он во все стороны светил одинаково, как лампочка. Эта троица не меньше получаса пялилась на свечение и чесала в затылках. Затем они вытащили медальон, сели в машину и уехали. — Он помолчал и добавил: — И я вместе с ними.

Я вытаращила на него глаза.

— Ну а как, думаешь, я попал сюда? — развел он руками. — Прицепился к днищу. Травы насобирал за шиворот, зато теперь я здесь, рядом с тобой!

— И оба мы в узилище.

— Где?

— В неволе.

Я крепко задумалась. Максимка поведал очень интересную историю. И очень важную. Кларк и компания пока не знают, где находится древо Ашваттха. Это радует. Не все так плохо, как я думала.

Но куда указывает медальон?

— У меня есть великолепная идея! — воскликнул Максимка со злодейской ухмылкой. — Давай этой корове все тарелки перебьем! Тогда ей достанется от того серьезного мужика!

— У меня есть идея получше, — ответила я, задумчиво глядя на тележки с посудой. — Мы их вымоем.

— Ты серьезно? — усомнился мальчишка. — Ты в самом деле считаешь, что эта идея лучше?

Я не ответила.

Завалы из немытой керамики лучше всего символизировали бардак, который царил в моей голове. Я откровенно не понимала, на что указывал пылающий медальон, а разобраться в этом мешала куча посторонних мыслей, воспоминаний и фактов. Мне вдруг подумалось, что если я наведу порядок вокруг себя, то порядок установится и в моей голове. И я быстро найду решение.

— Вот тебе перчатки, — сказала я. — Вставай к этой раковине. За тобой все вилки и ложки. За мной чашки и тарелки. Как одолеешь, начнешь помогать мне. Знаешь, как мыть?

— Угу.

— Тогда в бой, супермен!

За окнами окончательно стемнело, а под потолком горели только две крохотные лампочки. Мы работали усердно и с энтузиазмом. Максимка драил столовые приборы, я возилась с посудой. Я брала тарелки, окунала их в горячую воду, натирала порошком до слепящей белизны, затем снова промывала в горячей воде и отправляла под струю чистой холодной. С каждой вымытой тарелкой мои мысли шажок за шажочком приближались к разгадке головоломки, подброшенной из глубины веков.

Древний город имеет форму мандалы, это очевидно. А так как мандала является картой, то и городские постройки то же самое. Карта. У меня есть подозрение, что эта карта обозначает саму долину Ашваттха. Нутром чую, только доказательств нет.

Медальон, установленный в определенном месте города (в определенном месте карты), является указателем. Ну а чем еще? Функция указателя состоит в том, чтобы обозначить направление поисков объекта. Какие бывают указатели? «Багдад на северо-востоке». «До «Икеи» два километра, вы на верном пути, друзья!» Если бы каждому хараппскому строению соответствовал объект в долине — скала, плато, ущелье, то сияние медальона в определенную сторону указало бы на место, где находится древо. На какую-нибудь поляну в лесу или тайное ущелье.

Но проблема в том, что медальон никуда не указывает! Светит себе и светит. И это, черт возьми, как нельзя лучше согласуется с учениями индуизма и буддизма! Потому что мировое древо не может располагаться ни в каком другом месте, кроме центра мира. А где этот центр на моей карте? Там же, где и медальон.

Получается замкнутый круг. Медальон указывает: древо Ашваттха находится в центре мира, не сомневайтесь! Но где центр мира? Там, где растет древо Ашваттха. А где растет древо? В центре мира... Это настоящее издевательство. Указатель указывает сам на себя — бессмыслица! Если только не воспринимать его указание буквально, но под пирамидой, покрытой илом, мировое древо расти не может!

...К середине ночи Максимка закончил со столовыми приборами и принялся за чашки, но эта работа его сморила, и он уснул, навалившись на раковину. Я отнесла его на руках в дальнюю комнату, куда меня днем привели охранники Кларка, и уложила на мягких бельевых тюках. Прикрыла с разных сторон, чтобы не заметила Шиншилла, затем вернулась к посуде и своей задачке.

Из-за нее мне совершенно не хотелось спать. Головоломка оказалась классической, да к тому же не разрешаемой методами традиционной европейской логики. Ты движешься по замкнутому кругу мандалы и пытаешься найти поворот, который приведет тебя в центр, к божеству и чуду. Проблема в том, что такого поворота не существует. Центр огорожен сплошным бриллиантовым кольцом, которое невозможно разорвать. Круг — это символ сансары, бытия, в нем вращаются души, перерождаясь из муравья в баобаб, из баобаба в человека, а затем обратно в баобаб и обратно в муравья. И так без конца. Вырваться из заколдованного круга сансары и войти в нирвану может лишь настоящий Будда (в переводе с санскрита «пробудившийся»). Будде решить эту задачку — раз плюнуть. А я намертво в ней увязла, видимо, рано мне еще в нирвану. Стану в следующей жизни овчаркой. Ею быть хорошо! Погавкала, поносилась по вольеру, стащила с кухни говяжью ногу, а отвечать будет Алена Овчинникова.

Небо за окном просветлело. Минула ночь, скоро рассвет. Я так и не решила, куда указывал отраженный свет медальона.

От моечного порошка в глазах щипало, от резиновых перчаток кожа на пальцах сморщилась, словно изюм. Мне стало душно в посудомоечной. Бросив перчатки в раковину, я вышла на улицу.

Воздух был чистым и прохладным. Я вдыхала его полной грудью, выгоняя из легких испарения оксидов и диоксидов. Заковыристые мысли моментально выветрились, демонстрируя тем самым, что в них не было ничего важного и существенного. В голове стало пусто, но то была не банальная пустота — отсутствие всего и вся. В самом ее возникновении чувствовался смысл. Этот мысленный вакуум был гораздо важней нагромождения логических теорем, увязок и рассуждений.

Я посмотрела на стены ущелья, нависающие над лагерем. В одном месте над ними виднелся кусочек горного пика — того самого, что стоял возле озера. Сейчас заметна только вершина, но я прекрасно помню всю гору. Ровные склоны, правильная треугольная форма, поразительная по красоте снежная шапка. Тысяч шесть метров высоты.

За вершиной пика вставало солнце.

— Боже мой! — выдохнула я.

За четыре перехвата я влетела на шиферную крышу хозблока. Она была высокой и довольно крутой, но мне высота только на руку. Вскарабкавшись на щипец, я вытянулась на нем в полный рост, оказавшись почти вровень с боевиком на смотровой вышке.

Горный пик возвысился над стенами ущелья, открывшись взгляду. Огромный, первозданный, дышащий свежестью сотворения. Оттенки породы и снегов словно расчертили склон ступенями. Глядя на пик, я почувствовала непонятную благостность.

Солнце стояло за вершиной. Лучи струились во все стороны, образуя вокруг нее волшебный светящийся ореол.

Максимка дрых с открытым ртом. Я не стала над ним умиляться и немедленно растолкала мальчугана. Хлопнув ресницами, он недоуменно уставился на меня.

— Нам нужны пуховики, зимняя одежда и теплые боты!

Максимка ошарашенно покосился на окно.

— Пока я спал, наступила зима?

— Я нашла, ты понимаешь? Нашла!!

— Не может быть, — пролепетал он.

Как я не додумалась раньше! Ведь по всему миру стоят подсказки, даже в Москве они на всех видных местах! Эти подсказки строили еще с древнейших времен. В любом городе и в любой стране они имеют почти одинаковую форму и смысл.

Церковные башни и храмовые купола всегда поднимались выше остальных зданий — в небеса, к солнцу. До них люди строили гигантские пирамиды-храмы, которые несли ту же функцию. Что означают эти сооружения? Некоторые ученые считают, что все они являются прообразами единого символа — мировой горы.

Олимп, Синай, Голгофа, Фудзияма, Меру. Во всех религиях повторяется этот могучий образ, поражающий воображение. Мировая гора — это центр мира, пуп земли, на вершине которой можно обрести контакт с трансцендентными силами... Но образ горы будет неполным без одной маленькой детали. Церковный купол увенчан крестом, вершины китайских пагод заканчиваются трезубцем, а на многих домах, например, бывшем доме Пашкова, а теперь здании библиотеки имени Ленина, находится шпиль. Крест, трезубец и шпиль — это образы мирового древа.

Как я раньше не вспомнила? Ведь ключевые религиозные символы древа связаны с холмом или горой! Крест Иисуса стоял на Голгофе, а Будда постигал откровения под фиговым древом на горе Меру... В общем, мировое древо растет в центре мира, на пупе земли. А за этой точкой давно и прочно закрепилось второе название — мировая гора.

Пирамида в центре хараппского города и золотой медальон, установленный на ее вершине, показывали, что искать, а не где! Они повторяли образ могучей и сказочной горы, как и десятки огромных пирамид, невероятных башен и куполов, разбросанных по всему свету. Просто пирамида и медальон находились ближе всех остальных к оригиналу. Прямо у его подножия.

У подножия горы, на вершине которой светит солнце.

— Как дерево может расти на вершине? — не понимал Максимка. — Там же снег!

— Оно там... Я это чувствую.

— Если бы ты еще чувствовала, где можно добыть теплые вещи, — вздохнул он. — Лично я даже не представляю... Нет, стой! Представляю. В монастыре должны быть войлочные халаты. Мы должны вернуться туда... — Он самодовольно ухмыльнулся: — Монахи не откажут в помощи своему настоятелю.

— Ты пока не настоятель, а его перерождение. Но это хороший вариант, ставлю тебе зачет. Осталось только выбраться из ущелья. У меня есть план. Скалы, окружающие лагерь, совершенно не охраняются. Не видать ни постов, ни сигнализации. Никому в голову не приходит, что по ним можно забраться!

— А разве можно?

— Я тебя научу.

Сон окончательно выветрился из Максимкиных глаз.

— Я хочу научиться!

— Сначала нужно найти кусок веревки, чтобы страховать тебя.

— А какой длины?

— Метров десять.

— У меня в сумке есть. — Он поискал сумку взглядом. — Кстати, а где она?

— Я вчера закинула ее под раковину. Сиди здесь, сейчас принесу.

Я осторожно вошла в посудомоечную. С кухни раздавался звон кастрюль и доносился запах приправ: повара начали готовить завтрак. Я нашла сумку под раковиной, закинула ее за плечо. Повернулась, чтобы возвратиться к Максимке, и... нос к носу столкнулась с Шиншиллой, которая неслышно вошла с улицы.

— Как успехи, дорогуша? — притворно-слащавым голосом осведомилась толстуха.

Ее пухлые губы растянулись в противную улыбку, глаза превратились в щели, похожие на бойницы. Счастье ей, конечно, доставляла не встреча со мной, а вселенский разнос, который она предвкушала устроить. Полотенце услужливо висело на предплечье, готовое к использованию. Я уверена, что, едва проснувшись, Шиншилла долго и тщательно вымачивала его в воде, а затем придирчиво выбирала солонку потяжелее.

В помещение робко вошли посудомойки. Среди них была и Чомга. Они остановились возле порога, чувствуя себя неловко в присутствии меня и Шиншиллы. А толстуха вдруг перестала улыбаться, когда глянула за мое плечо.

Развалы немытой посуды исчезли. Их место занимали колонны блестящих чистотой тарелок, пирамиды белоснежных чашек. Занятая мыслями, не без помощи Максимки, я перемыла все, что находилось в посудомоечной.

Шиншилла выпученными глазами обвела хозяйство от стены до стены. Моргнула. И повторила путь в обратную сторону. Когда до нее дошло, что то, что она видит, не иллюзия, толстая нижняя губа затряслась. Толстуха была уверена, что я не справлюсь с работой и до рассвета. Как приятно ее разочаровать!

Помещение посудомоечной незаметно заполнилось. Видимо, слух о конфликте между нами распространился по всему хозблоку. И вот уже через двери и окна заглядывали кухарки, поварихи, прачки... Среди них я заметила даже нескольких солдат.

— Неужели ты вымыла всю посуду? — спросила Шиншилла, не разжимая челюстей и все еще растягивая губы в ухмылке. При этом ее глаза быстро наливались кровью.

— Вымыла.

— До последней тарелки?

— До последней.

Не отрывая от меня взгляда, она вытянула из ближайшей стопки тарелку. И не успела я опомниться, как она превратилась в осколки возле ног Шиншиллы.

— Вы разбили тарелку, — деликатно констатировала я.

— Неужели? — Ее брови взметнулись кверху. — Ты говоришь, что вымыла все тарелки? Может, так оно и есть... но я не могу проверить эту, ПОТОМУ ЧТО ОНА РАЗБИТА!!

Последнюю фразу она проверещала.

— Так нечестно, она выполнила работу! — взволнованно сказала Чомга.

— Заткнись, Чомга! — прошипела толстуха, не глядя в ее сторону. — Как только я разберусь с этой своенравной чужестранкой, то так тебя отстегаю, что разогнуться не сможешь!

Моя соседка по мойке беспомощно захлопала ресницами. Ее глаза наполнились слезами.

Толстуха грозно двинулась на меня. Во взглядах окружающих я уловила жалость. Наверняка расправы случались здесь не раз и не два...

— Если вы тронете меня хоть пальцем, — хладнокровно сказала я, — или Чомгу, или кого-нибудь из этих женщин, я подвешу вас на мясной крюк, старая толстая ведьма!

Прачки и кухарки едва заметно охнули.

Шиншилла остановилась.

Я продолжила:

— Вам может показаться, что я говорю не всерьез. Но уверяю вас, что это только может показаться.

Мои слова прозвучали в полной тишине. Они проняли толстуху. На миг она нерешительно отшатнулась от меня, ибо никто еще не разговаривал с великой и ужасной Шиншиллой так оскорбительно. Но затем глаза подернулись мутной пеленой.

Шиншилла заорала.

Она вскинула полотенце и громадной тушей бросилась на меня.

Этого я не ожидала. Я чувствовала, что могу поставить ее на место одной фразой, но просчиталась. Шиншилла оказалась гораздо хитрее. Она просто щелкнула тумблером и выключила в себе человеческие схемы поведения, если они, конечно, были. Наружу вырвался зверь, с которым разговаривать бесполезно.

Я подалась назад и уперлась поясницей в дюралевый край раковины. Путей для отступления не было. А. это значит, что бешеные полтора центнера размажут меня по рабочему месту...

— Убью-у-у!!!

Они выскочили откуда-то из-под ног людей, заполнивших посудомоечную. Одна бросилась под ноги Шиншилле, вторая прыгнула на грудь. Через секунду свершилось то, что казалось невозможным. Огромная туша кухонного деспота со звучным шлепком опрокинулась на спину. Овчарки вскочили на нее, придавив лапами к полу.

Глаза Шиншиллы прояснились. Сознание вернулось, оправдав мое предположение, что она выключила его умышленно. Толстуха с ужасом глядела в оскаленные пасти перед ее лицом.

— Пошли во-о-о-он!! — заорала она.

Левая овчарка наклонила голову и одним движением вырвала ей щеку. Крик Шиншиллы мог разбудить мумии в пещерах подгорного дворца.

Толстуха попыталась сбросить с себя собак, но вторая резко цапнула ее за руку. Хрустнули пальцы. Боюсь, Шиншилла больше не сможет пользоваться своим полотенцем столь виртуозно.

Кто-то из солдат пытался протиснуться к пострадавшей. Кажется, воспитатель овчарок. Однако кухарки и посудомойки образовали плотную стену и просто не пустили его, наслаждаясь тем, как собаки рвали студенистое тело их давней мучительницы. Когда он все-таки прорвался, то не смог оттащить собак. Гвалт стоял невообразимый! Я решила, что это самый удачный момент, и незаметно выскользнула из помещения.

Максимка ждал меня.

— Называется, сходила за сумкой, — охарактеризовал он события.

— Да уж! — Я стала рассматривать ключи, которые стянула с пояса Шиншиллы. Они ей больше не понадобятся, потому что у нее теперь отсутствует необходимый минимум пальцев. — Знаешь, возможно, нам не придется возвращаться в монастырь.

Глава 8

ПОБЕГ

К тяжелому навесному замку подошел первый же ключ из связки, и я сочла это признаком сопутствующей нам удачи. Мы вошли в пропахший нафталином склад и остановились перед длинными рядами с одеждой.

— Ух ты! — выдохнул Максимка.

— Одежный гипермаркет, — сказала я.

Чего здесь только не было! Ватники, пуховики, арктические куртки, комбинезоны, дубленки, даже шубы. На громадных четырехъярусных стеллажах, смонтированных возле стен, находились тысячи коробок с туфлями, сандалиями, ботинками, ботами и сапогами. Там же можно было найти всевозможные шапки, свитера — от тонких полупрозрачных до тяжелых шерстяных. Кларк запасся одеждой на двести лет вперед.

Я пришла в долину Арьяварта, как говорится, в чем мама родила, поэтому начала «шопинг» с нижнего белья. Затем взяла серый спортивный костюм и легкие спортивные тапочки, которые не заменят скальных туфель, но похожи на них. Подобрала по размеру штаны, подбитые гагачьим пухом, и теплый, почти невесомый свитер из шерсти австралийского мериноса[7]. Закончила экипировку специальным пуховиком для высокогорных восхождений и специальными теплыми перчатками.

Максимка откопал для себя могучую кожанку, исполосованную металлическими молниями и клепками. Странно, что производящая такие куртки промышленность называется легкой.

— Нет, нет! — сказала я. — Это не подойдет. Возьми лучше пуховик.

— А можно взять очки как у летчиков?

— Обязательно.

Вообще одежду для Максимки пришлось подбирать самой, потому что он хватал вещи броские и непрактичные. Но наконец с выбором было покончено. Я максимально плотно свернула нашу добычу и затолкала в два рюкзака, отыскавшиеся тут же. Провиант из Максимкиной сумки мы разделили на две части и тоже положили в рюкзаки. Теперь мы готовы. Операция по захвату теплой одежды заняла не больше двадцати минут. Я заперла складскую дверь и выбросила связку ключей в кусты.

Склад располагался неподалеку от хозблока. Мне было интересно, что сейчас творится в посудомоечной, но окна и вход в нее находились с другой стороны здания. Судя по взволнованному гомону, прерываемому собачьим лаем, представление не закончилось. Крепкую заварушку я там устроила, долго будут расхлебывать.

Патрулей в поле зрения не было. Охранники на вышках смотрели в сторону выхода из ущелья. Похоже, их основная задача — не допустить проникновения извне. Нам же лучше.

Я долго разглядывала территорию, отмечая видеокамеры, установленные на столбах и под крышами. Выбрав путь, который не попадал в их объективы, мы двинулись к длинным казарменным баракам.

Несмотря на переполох в хозблоке, лагерь еще спал, поскольку время было раннее. Когда протрубят подъем, не имею понятия, да и часов у меня нет. Но это может произойти в любую минуту. Солдаты высыплют из казарм на гимнастику или кросс, поэтому мы должны оказаться на скалах до столпотворения.

Скрываясь за посадками декоративных кустов, мы добрались до казарм, прямо за которыми начинались нужные мне скалы. Здесь можно было не прятаться: барачные постройки загораживали нас от посторонних взоров.

Над нами нависала массивная скальная стена. Я некоторое время шла вдоль ее основания, выискивая подходящий участок для подъема. Максимка трусил за мной в нацепленных на глаза огромных очках-маске.

— Вот здесь, — решила я, разглядывая уходящую в небо стену. — Тень густая, она скроет нас. И скальное ребро загородит от патрулей.

Максимка посмотрел наверх сквозь свои иллюминаторы.

— Как же мы здесь поднимемся? Ведь ни одного уступа!

— Видишь эту расщелину? — Я указала на узкий разлом в породе, тянущийся наверх. — Идеальный элемент для подъема. Я сейчас покажу, смотри внимательно... Вставляешь руку в расщелину и поворачиваешь.

Я показала.

— Видишь? Предплечье заклинено и не выскакивает. Если внутри есть зацепа, то можно ухватиться за нее пальцами... Попробуй!

Максимка вставил руку в разлом. Я ему показала, какие участки предплечья следует заклинивать и как не травмировать руку на первых же метрах подъема.

— Молодец. У тебя хорошие задатки. Скалолазание заложено в твоих генах...

— В чем?

— Неважно. Носок ноги клинится таким же образом... нет, глубже вставляй... ага, точно так. Видишь, никаких уступов не требуется!

Максимка нетерпеливо выдохнул. Уже готов карабкаться на небеса. Мне он такой шустрый на скале не нужен.

Я взяла его за плечи.

— Не спеши и не торопись. Сперва настройся на подъем. И запомни главное правило... сними очки... Так вот, главное правило. Иногда я могу повиснуть на одной руке. Это ни в коем случае не означает, что ты можешь делать то же самое. Ты должен быть прицеплен к стене как минимум тремя конечностями. Как минимум тремя! Понял?

— Угу.

— Что «угу»? Повтори, что я сказала!

Максимка непокорно нахмурился.

— Почему тебе можно, а мне нет? Будто я никогда не висел на одной руке!

— Кое-кто сейчас договорится до того, что останется на земле.

— Хорошо, буду держаться тремя руками.

— И не хами старшим!

У него в сумке оказался кусок статической веревки с полиамидной сердцевиной. Где добыл такую — ума не приложу! Я обвязала один конец веревки вокруг его подмышек, другой обмотала вокруг своего пояса. Если малец сорвется, я его удержу.

На первых десяти метрах Максимка путался, в какой очередности переставлять руки и ноги. Но, поглядев снизу, как это делаю я, на втором десятке уже шел со мной почти синхронно. Мальчишка и в самом деле талантливый, я не лицемерила.

Лагерь остался внизу: стиснутый скалами участок земли с коробками зданий, зелеными кустами, полосами бетонных дорожек. Редкие люди казались игрушечными солдатиками. Они не бегали и не кричали, что исчезла важная пленница, поднять всех в ружье! И я подумала, что слишком легко вылезла из волчьего капкана. Слишком все просто получается! Хотя, если взглянуть с другой стороны — да какого лешего? Сколько может продолжаться мое невезение? Хватит! Закончилась черная полоса неудач, началась белая полоса. Чем я недовольна?

Метрах в ста над землей я остановилась на узком приступке, чтобы дать отдых Максимке. Он клялся, что не устал и что готов лезть выше, но я все равно подождала минут пять, прежде чем возобновить подъем.

Метров через сорок вертикальная расщелина закончилась, и путь нам преградил «бараний лоб». Это такой нависающий участок скалы. Приказав Максимке ждать, я перевалила через него на одних руках, затем на веревке втянула мальчишку наверх. Так мы вылезли из ущелья. Мы сидели на его краю, а перед нами в небо возносилась горная громада, которая, как я подозреваю, является прообразом всех пирамид и храмов, существующих на свете.

— Какая она красивая, — охнул Максимка. — Раньше я не замечал.

— Согласна с тобой.

Ветер срывал снег с вершины, и от нее влево тянулась струйка белого дыма. Я смотрела туда, пытаясь разглядеть дерево, но расстояние было огромным. Ничего не увидела... Забавно. Кларк вовсю его ищет, а оно растет на горе, под которой расположена база. Как они не заметили?

Мне вспомнились слова ламы с пухлыми губами: «Ашваттха окружено сильными магическими заслонами и скрыто от посторонних глаз. Человек, не допущенный к мировому древу, не увидит его».

— Ну, чего стоим? — спросил мой спутник, поправив лямки рюкзака. — Пойдем быстрее!

— Послушай-ка... — Я взяла его за плечо. — Максим, вот какое дело. Когда я поняла, где находится Ашваттха, у меня аж в голове помутилось. Я была так счастлива, что не подумала о довольно важных вещах. Хоть эта гора не Эверест, но восхождение на шесть тысяч метров довольно опасное путешествие. Для тех, у кого мало опыта, оно может закончиться плачевно. Очень! Да, мы добыли теплую одежду, но у нас мало еды, нет палаток, нет керосинки, чтобы согреть чай — а он на высоте может жизнь спасти. Из снаряжения только десятиметровая веревка, а этого катастрофически мало. У нас нет ни «кошек», ни ледорубов, ни ледовых крючьев. В общем, я что хочу сказать... не ходи со мной.

Максимка скривил физиономию.

— Я все понял, — сказал он с угрозой. — Ты хочешь меня бросить! Наобещала, что возьмешь меня путешествовать в другие страны, а теперь думаешь, зачем я это сказала? Как бы от него избавиться?

— Дурилка картонная! Вовсе не поэтому. Я не собираюсь тебя бросать. И обещание сдержу, мы обязательно поедем путешествовать по разным странам. Просто идти на эту гору в самом деле опасно. Там, на льду, ведь все по-другому, чем здесь. Я не прощу себе, если с тобой что-нибудь случится.

— А если с тобой что-нибудь случится? Тогда ты тоже не выполнишь обещание.

— Хватит, Максим! Не спорь! Возвращайся в монастырь, я тебя там найду.

Максимка подозрительно насупился, втянув голову в плечи. По его взгляду было понятно, что он что-то задумал.

— И не дай бог замечу, что ты идешь за мной!

Он аж подпрыгнул от обиды, что я с полулета раскусила его план.

— Встретимся в монастыре, — буркнул он.

Мне хотелось обнять его на прощание, но Максимка даже не оглянулся и побрел по насыпи в ту сторону, откуда мы пришли позавчера из леса. Я долго смотрела ему вслед, надеясь, что он все же обернется, но он не сделал этого и скрылся за насыпью.

Я вздохнула, поправила лямки рюкзака. И стала подниматься по склону.

Я решила идти до тех пор, пока у меня не кончатся силы. Хотелось оказаться как можно дальше от владений Кларка. Нас уже наверняка начали искать... хотя почему нас? Максимку никто не видел, никто о нем не знает. Должны искать меня. Ну пусть ищут, пусть пробуют.

Крутой склон порос низким ельником. Иногда путь преграждали песчаные осыпи, на которые трудно взбираться — ботинки вязли в крошеве породы и постоянно съезжали. И все же я шла быстро, хотя вряд ли выдержу такой темп на протяжении всего пути — обязательно скажется бессонная ночь, проведенная на ногах.

Однажды в стороне пролетел вертолет. Я его поздно заметила, потому что лопасти вращались очень тихо. «Найт Хоук» с темно-серыми бортами. Я спряталась в траве между елей и решила подождать, пока он уберется. Но стоило плечом и бедрами коснуться земли, как стали закрываться глаза. Не успев побороться с собой и даже не убедившись, что вертолет ушел, я провалилась в сон.

И пришло мне видение. Настолько яркое и реальное, что я усомнилась в его иллюзорности. Я снова входила в бабушкину квартиру, как в тот раз, когда приехала за мамой из Камбоджи. Только сегодня здесь было светло, как солнечным днем. А еще квартира была наполнена молодыми девушками.

Войдя в гостиную, я поразилась, — насколько их много. Одна девушка вязала, сидя на стуле. Другая медленно смахивала пыль со шкафов и натирала до блеска стекла. Третья поливала цветы, четвертая зашивала платье, пятая строчила на машинке, шестая занималась стряпней... Складывалось впечатление, что они давно живут в бабушкиной квартире; даже странно, что я с ними раньше не сталкивалась.

Бабушка ничего не делала. Она стояла возле двери в спальню, загораживая собой проход.

— Тебя долго не было, — строго сказала она. — Где ты пропадала? Твоя мать беспокоилась.

— Меня увезли очень далеко. Но я вернулась.

— У тебя джинсы разорваны.

— Я видела.

— Хорошо. Иди к ней. Веди себя кротко, не перечь ни в чем и не спорь. Говори матери все как на духу.

Она отошла в сторону. Я с опаской открыла дверь, ожидая увидеть там сумрак и синий торшер, изливающий неприятный свет. Но вместо этого обнаружила, что комнату заливает солнечный свет, струящийся из окон и не только. Мне показалось, что он выглядывает даже из углов.

Мама сидела в кресле — высоком, незнакомом, отчасти напоминающем трон Кларка. На ней было сверкающее серебристое платье и белоснежные туфли. Она вся была светлой, и даже казалось, что ее кожа лучилась светом. Только на шее мрачно поблескивало ожерелье из темных каменьев. Длинные волосы распущены, но больше остального меня поразило ее лицо. Я почти забыла, что оно может быть таким. Прекрасным, умным, интеллигентным и утонченным.

— Мама?

— Аленушка, — тепло улыбнулась она, и ее голос залил сердце сладкой патокой. Я видела, я чувствовала, что к ней вернулось сознание. Она вылечилась. Кроме пугающего ожерелья, в ней больше не было темноты, которую я ощущала раньше, когда находилась рядом. Пусть во сне, но я испытала невероятное счастье.

Я села на пол возле ее ног и положила голову на колени. Она стала гладить меня и перебирать волосы.

— Наконец я тебя увидела, — сказала она. — Какая ты выросла красавица!

— Мама, в жизни ты тоже стала прежней? Ведь правда?

— Это и есть жизнь.

— Но это же сон! — воскликнула я и тут же осеклась, вспомнив наставления бабушки, которая велела держать язык за зубами.

— Долго же тебя не было, — продолжала мама. — Я по тебе соскучилась. Но теперь все в порядке. Ты вернулась. Мы будем вместе, правда, не все время. Ты должна думать о своей второй половинке. У тебя есть мальчик?

— Был. Но у нас не получилось жить вместе.

— Ты говоришь об Алексее? Почему? Он сильный. Он намного сильнее, чем ты думаешь.

— Тогда почему ты ненавидишь его?

— Это неправда, — спокойно ответила она. — Я лишь проверяла, подходит ли он тебе. Знаешь, теща всегда испытывает своего зятя. И могу сказать, что он подходит. Он достоин... Но, Алена, доченька! Почему ты не следишь за собой? Почему не носишь платья? Ты же выглядишь как мальчишка. Эти ужасные джинсы, вся перемазанная. Откуда в тебе все это? Ведь я воспитывала тебя по-другому. Откуда?

— Я не знаю, — промямлила я.

— Алена, я тебя люблю больше всех на свете. Но ты должна понять, что ты больше не ребенок. Ты взрослая женщина. Ты должна быть особенной и выделяться среди остальных.

— Что же мне делать?

— Преодолей страх. Ты обязана заглянуть во тьму, которая тебя пугает. Только тогда ты станешь той, кем должна.

— Кем?

Она не ответила.

— Ты обязательно должна найти древо, — сказала мама. — Оно даст тебе важное откровение. Когда найдешь его, возвращайся сюда. Я буду ждать.

Мне не хотелось уходить, хотелось остаться у ее колен, но она легонько отстранила меня. Я поднялась с пола и внимательно посмотрела на нее. Ее мягкую улыбку и лучезарные глаза хотелось помнить как можно дольше...

Когда я разлепила веки, то увидела перед лицом еловые лапы. Солнце стояло почти в том же месте.

Вертолета не было.

Я спала около часа, но этого оказалось достаточно, чтобы прошла усталость. Сладкие воспоминания, оставшиеся после сна, грели душу. В глазах стоял царственный облик мамы, а в ушах звенел ее голос. Я словно побывала рядом с ней. И теперь чувствовала ее незримую поддержку.

Эта поддержка была весьма кстати перед чудовищными испытаниями, о которых я даже не догадывалась, но которые мне предстояли сегодняшним вечером.

С того момента как мы расстались с Максимкой, я находилась в пути больше трех часов, а вершина, казалось, не приблизилась ни на метр. Правда, кое-что изменилось. Стало тяжелее дышать, а воздух заметно похолодел. Я обмотала шею шарфом и натянула на голову спортивную шапочку.

Вскоре со мной начали происходить чудеса, которые трудно описать словами. Меня охватила эйфория и странное ощущение вседозволенности. А затем я почувствовала, что у меня в голове возник посторонний... Жуткая галлюцинация. Но понятно, откуда она взялась. Я поднялась высоко, примерно на тысячи три метров над уровнем моря, в организме стала развиваться горная болезнь, которая влияет на психику.

Через полсотни шагов вырубился слух. Резко. Внезапно. Я уже не слышала звуков. Вместо них в ушах возник истеричный вопль, рожденный не разумом — я уверена, разум не может породить такое. Затем от шейных позвонков по плечам и спине распространилось жжение — верхняя часть тела налилась расплавленным свинцом и потянула к земле.

Пять шагов, и меня пригнуло к бурой траве, опустив на четвереньки. Я упрямо пыталась ползти, но чья-то тяжелая рука словно тыкала носом в землю. Вопль, раздающийся в ушах, делался только громче. Я пыталась сопротивляться атаковавшему меня невидимке, но он был намного сильнее, и я не могла ничего сделать, лишь в глазах от натуги плыли кровавые круги...

Вопль оборвался.

Со всех сторон меня окружал черный дым. Густой, с едким запахом, клубящийся — он показался мне живым существом. Кровожадным потусторонним хищником, который догнал свою жертву и теперь неспешно кружит возле нее. Я раскрыла рот, чтобы заорать от страха, но язык не слушался. Из горла вырвались какие-то нечленораздельные звуки.

Я думала, что это конец. Но дым вдруг стал развеиваться. Слух моментально вернулся, и в уши ворвался грохот вертолетных лопастей. Невидимая тяжелая рука, пригибающая меня к земле, исчезла.

— Ты с ума сошла, бежать от хозяина метки? — раздался рядом со мной голос— Это самоубийство! Я же тебя просил!

Мерфи навис надо мной. На нем был теплый шерстяной свитер, кожаная куртка и джинсы. На ухе — гарнитура «блютус». После черного дыма я была счастлива видеть его, путь даже такого сердитого.

Парень помог сесть. Меня трясло и ломало, как при героиновом голоде. Позади него на склон опускался вертолет. Тот самый, темный «Найт Хоук».

Как все отрицательно!

Дверца на борту вертолета отодвинулась, и два знакомых охранника стали сбрасывать на землю большие сумки со снаряжением. Когда сумки закончились, боевики спрыгнули на склон сами. После них из салона появился Ирбис и, осмотревшись, тоже прыгнул вниз.

По комку, подступившему к горлу, я поняла, кто появится следующим. И предчувствие не обмануло.

Последним из вертолета черной тенью выпрыгнул Кларк.

— Больше не делай глупостей, — быстро заговорил Мерфи, не глядя на меня. — Держи рот на замке, и тогда я смогу что-то сделать. Самое главное, не перечить ему!

Вертолет ушел в небо, оставив на земле людей. Двое боевиков сортировали снаряжение. Кларк и Ирбис направлялись к нам, причем майор держался в нескольких шагах от своего босса. И через мгновение я увидела — почему.

Глаза Кларка были задернуты чернотой, а возле его рук клубилась угольная пыль. Пожалуй, в этот момент я впервые с невероятной силой осознала то, о чем раньше лишь догадывалась и даже знала, но не решалась сказать себе открыто.

Я имею дело с демоном, а не с человеком.

Залитые тушью глаза выделялись на бледном мертвенном лице. Было невозможно понять, куда они смотрят, потому что в них не было зрачков. Когда Левиафан вырос надо мной, от вьющейся возле рук угольной пыли почти не осталось следа, хотя Ирбис продолжал держаться от него на почтительном расстоянии.

Мерфи поднялся и доложил шефу, стараясь не смотреть ему в лицо:

— Вы вовремя успели, господин Левиафан. Еще чуть-чуть, и пришлось бы соскребать ее со склона.

— Можно было не торопиться, Мерфи. Невелика беда, если бы одной рабыней Арьяварты стало меньше.

На этих словах меня прошила дрожь. Не от осознания их смысла — от одной только интонации. Уверена, что Мерфи с Ирбисом чувствуют то же самое, недаром прячут глаза.

Левиафан повернул голову, и меня пригвоздило к земле. Теперь он смотрел на меня.

— Значит, древо Ашваттха находится на вершине горы? Вот так сюрприз!

Я хотела сказать, что он ошибается, но, во-первых, не могла, а во-вторых, любое отрицание только укрепило бы его догадку.

— Простите меня, повелитель, — подал голос Ирбис— На вершине горы нет никакого древа. Мы не раз летали над ней. Там пусто.

— Оно там, — произнес Левиафан. — Теперь я знаю. Магические поля не только охраняют древо от случайных прохожих, но и скрывают его от любопытных взоров. Но ведь мы не случайные прохожие, так? У нас есть пропуск...

В его руке появился медальон. И тут же был спрятан — не успел поймать даже луч солнечного света.

— Спасибо за подарок, Скалолазка. Ты сделала все, чтобы я мог без препятствий найти чудо из чудес. Жаль, что не могу отплатить тем же.

Я не отнеслась серьезно к метке, которую поставил на мне Кларк. Из-за этой бесшабашности черный дым едва не убил меня. И услужливо указала моим противникам место, где следует искать древо.

— Сколько осталось до Ритуала? — поинтересовался Кларк у Ирбиса.

— Чуть больше восьми часов.

— Назад возвращаться бессмысленно. Не стоит терять время, чтобы искать кандидата. В качестве жертвы выступит она.

Ирбис поджал губы.

Лицо Мерфи побледнело.

Я не знала, что означает эта фраза. По-видимому, что-то малопривлекательное, потому что сочетание слов «жертва» и «ритуал», да еще по отношению к тебе, заливает грудь ледяным холодом.

— Ирбис, проследи, чтобы до вечера с ней ничего не случилось, — холодно приказал Кларк.

— Слушаюсь!

— Позвольте мне охранять девушку, — сказал Мерфи, сглотнув. — Все-таки я догнал ее.

— Охранять ее будет Ирбис, — непреложным тоном заявил повелитель Арьяварты.

За все время его глаза не просветлели ни на миг.

Часть III

ЧЕРНАЯ ВОДОЛАЗКА

Глава 1

ЛЕДОВЫЙ ШТУРМ

Ветер хлестал по склону, недобро гудел среди камней и забирался под волосы, полосуя череп ледяными бритвами. Двадцать минут назад, неистово карабкаясь на гору в одиночестве, я не замечала его замогильного духа. Зато теперь чувствую весьма явственно. Возможно, потому, что сама нахожусь в шаге от могилы.

Из обрывков разговоров, услышанных мной, стало понятно, что выше на вертолете подняться нельзя. Ветер сильный и порывистый, вертолет не сможет зависнуть над склоном и высадить пассажиров. Ирбис приказал пилотам, чтобы они выбросили палатки и часть снаряжения на высоте примерно 4500-5000 метров, на леднике. Сами мы находились где-то на трех тысячах, а всего высота горы была шесть тысяч двести.

Молчаливые охранники, которых звали Капуцин и Панголин, вскинули на спины большую часть снаряжения. Мерфи взял компактный рюкзак и матерчатую сумку. Мне, в дополнение к собственному рюкзаку, досталась другая матерчатая сумка. Не знаю, что в ней, но она была не слишком тяжелой. Хотя посмотрим, буду ли я заявлять так уверенно после пары тысяч метров подъема.

Крепкий жилистый Ирбис взвалил на спину огромный рюкзак с биркой, на которой было выдавлено его имя. На плече у него висела штурмовая винтовка обтекаемой формы (я такие видела только в фантастических фильмах). На поясе кроме запасных обойм и пары осколочных гранат находился пистолет в кобуре.

Сложив руки на груди, Кларк стоял на большом камне и мрачно смотрел на вершину. При нем не было ни рюкзака, ни оружия. Когда разобрали снаряжение, Ирбис подошел к Кларку и тихо доложил, что все готово. Тот кивнул и спустился с камня.

Так началось наше восхождение.

Первыми шли два охранника Кларка — размеренно и даже монотонно, как роботы. Мерфи шагал за ними, уставившись себе под нога. Невольно загляделась на его спортивную фигуру, на упругую походку и широкую спину...

Ирбис велел идти впереди него, чтобы я была перед глазами. Я не удержалась и спросила, как быть, когда мне захочется пописать, но он так тяжело посмотрел в ответ, что желание шутить тут же пропало. Оно и правда, шутить не время. Время поплакать, потому что, вероятнее всего, это последнее, что я успею в этой жизни.

Вершина стала ближе. Теперь я могла заявить об этом уверенно. Почти идеальная пирамида сияла снегами на фоне пронзительно-голубого неба. И хотя я по-прежнему не видела там древа, вершина была яркой, чудесной, наполненной жизнью. Чего нельзя было сказать о цепочке людей, которые поднимались по склону. Среди нас царили уныние и гнетущее молчание, усиленные завыванием высокогорного ветра и присутствием темного нечеловеческого существа.

Кларк не держался определенного места в цепи. Он то шел первым, то вдруг исчезал и появлялся в хвосте. От каждого такого появления у меня замирало сердце. Повсюду его сопровождало облако прозрачной черноты, растягиваемое ветром в длинный шлейф.

Когда он в очередной раз внезапно возник во главе строя и я смогла перевести дух, из-за спины раздался хрипловатый голос Ирбиса:

— Понести твою сумку?

— Это очень любезно с вашей стороны, — ядовито ответила я, — но стоит ли помогать рабыне, которая через несколько часов станет еще и жертвой? Не лучше ли наоборот — нагрузить ее дополнительной поклажей?

— Если не желаешь, то не буду помогать, — ответил он.

Его даже не зацепила моя язвительность. Мне стало досадно.

— Хочу сказать тебе кое-что... хм... ты должна знать... — снова подал голос майор. — После того, что произошло на дне озера, многие солдаты восхищены тобой.

Я настолько удивилась, что сбилась с шага.

— Восхищены мной? С чего вдруг?

— Ты дралась так отчаянно, так яростно, просто на зависть. Не каждый солдат имеет такой боевой дух, а ты женщина. Обычно женщины слабые и не могут за себя постоять. Но не ты. Ты сильная, решительная. Ты поставила на место разжиревшую свиноматку Шиншиллу. А когда ты сбежала из лагеря, несмотря на черную отметину, то покорила всех. Сейчас в лагере только о тебе и говорят. В казармах, на кухне, на плацу, в подгорных лабораториях. Все о тебе говорят.

— И что говорят?

— Что ты первый человек, кто открыто выступил против повелителя. Немногие отваживались на это. На моей памяти, пожалуй, и не было таких. Ты стала первой. Обитатели подгорного царства говорят о том, что ты сильная и ничего не боишься.

— Что, в самом деле? — От смущения я покрылась краской. — Так и говорят?

— Мне нет смысла лгать, — отвечал Ирбис невозмутимо. Похоже, эта невозмутимость заложена в нем от рождения. — Ты осталась в сердцах обитателей царства. Они тебя боготворят. Многим хотелось, чтобы ты осталась в Арьяварте... Не скрою, и мне тоже.

Кларк уже шел слева и немного впереди. Убедившись, что он не смотрит на нас, я осторожно бросила через плечо:

— Вы поможете мне бежать?

— Нет, — ответил Ирбис— Левиафан мой повелитель. Я служу ему очень давно. Так давно, что ты не можешь и представить. То, что ты удивила даже меня, старого пса, не означает, что я откажусь нажать на курок. Я рассказал о настроениях в лагере потому, что считаю — ты должна об этом знать. Многие и многие огорчатся, когда тебя не станет.

Я усмехнулась. Впрочем, усмешка получилась горькой.

— К тому же, — продолжил Ирбис, — бежать невозможно. На тебе отметина. Она притягивает... — Он секунду подбирал подходящее слово. — Черный дым. Как только ты удалишься на определенное расстояние, он это почувствует. Догонит тебя и сожрет заживо. Это намного страшнее, чем любая другая смерть, поверь мне!

— И от него нельзя защититься?

— Нет. Он проникает даже сквозь стены. Его можно лишь отвлечь, но очень ненадолго.

— А если освободиться от метки?

— Способа не существует. Только повелитель может снять ее, но он не станет этого делать. Я ношу свою метку сколько себя помню.

— И у вас тоже?

Он промолчал.

— Черный дым — это Молох? — спросила я и лишь затем сообразила, что слова прозвучали достаточно громко.

Ирбис шикнул на меня и больно схватил за руку.

Два молчаливых робота во главе колонны вышагивали почти синхронно. Мерфи чересчур пристально глядел себе под ноги, вероятно о чем-то думая... Взгляд Кларка я ощутила затылком. Теперь он находился позади.

— Нельзя называть имя, — прошептал Ирбис.

— Почему?

— Он терпеть не может, когда кто-то пытается проникнуть в его суть. Он гневается, а гнев его страшен.

Я замолчала.

Некоторое время мы шли молча.

— Что со мной будет? — спросила я через плечо.

Военный за моей спиной ответил после долгой паузы:

— Пожалуй, следует начать с того, что мой повелитель... как бы тебе объяснить... в нем живут двое.

— Майор! — внезапно раздалось из головы строя. Кажется, это был Панголин, один из охранников. — Я думаю, вам нужно взглянуть на это!

Альтиметр на запястье Ирбиса показывал высоту 4200. И это чувствовалось. Хотя во мне изрядный запас прочности, но я буквально валилась с ног от усталости. Прежде чем Кларк и его группа догнали меня, я вскарабкалась на отвесную скалу и прошла не меньше десяти километров вверх по склону. Да еще разреженность воздуха давала о себе знать. Голова казалась чугунной и тупой. Из-за низкого атмосферного давления кислород хуже связывается с гемоглобином и приходится чаще дышать. Впрочем, это еще мелочи. Настоящая расправа начинается от пяти с половиной. Там у крепких на вид людей случаются инфаркты, отеки легких, внутренние кровотечения. Самое незначительное недомогание на высоте превращается в кровавого палача.

Ирбис и я (он велел не отставать!) добрались до охранников. Капуцин и Панголин стояли у основания ледника, сползшего на склон из седловины. Они что-то разглядывали возле своих ног.

Среди камней тускло поблескивал металл.

— Здесь кто-то был, — заявил угрюмый Капуцин. — Совсем недавно.

Ирбис поднял с земли вскрытую консервную банку. Глянул на дату.

— Произведено в Гонконге, — прочел он. — Меньше месяца назад. Это не наши люди.

— Что случилось? — спросил Кларк, неслышно возникнув за нашими спинами. Его глаза скрывали солнцезащитные очки.

— В долину пробрался посторонний, — доложил Ирбис.

Краем глаза я разглядывала Кларка, пытаясь разобраться в том, о чем ранее поведал Ирбис. Еще во дворце я заметила, что обладатель черной водолазки страдает раздвоением личности, но что это значит? Шизофрения? Сомневаюсь. Кларк выглядит уверенно. Он управляет огромным научно-производственным комплексом и держит в страхе не меньше тысячи человек. Такой человек не может быть психически больным.

— Чужак был здесь сегодняшним утром, — продолжал Ирбис, обследуя место, где нашли консервную банку. — Спустился с ледника. Интересно, как он попал туда? За ледником только горы и непроходимые снежные поля... Прикажете отправиться по следу?

— Не нужно... Мерфи, сообщи о чужаке в лагерь.

— Слушаюсь.

Мерфи достал из кожаного чехла на поясе спутниковый телефон. Раскрыл антенну.

— Скажи Бобтейлу, — распорядился Кларк, — чтобы поднял вертолет и отправил на поиски чужака четыре группы.

— Брать живым?

— Не вижу в этом необходимости.

Пока Мерфи передавал распоряжения шефа в лагерь, охранники распаковали один из своих рюкзаков. В нем оказались ледорубы и ледолазные кошки. Пара кошек досталась мне. Натягивая их, я краем уха слушала, как Ирбис предлагал шефу вариант траверса к вершине. Признаюсь, вполне профессиональный вариант. Он говорил, что следует подняться по леднику до восточного хребта. В том районе пилоты сбросили палатки, поэтому именно там надо разбить бивуак и заночевать. На следующее утро, если будет хорошая погода, можно подняться по хребту на вершину. Я с завистью подумала, что Ирбис гораздо опытней меня по части высокогорных восхождений. Уже не заявишь: «Вы не можете принести меня в жертву, потому что вам не справиться без такого специалиста, как я!»

Кларк слушал Ирбиса молча, мне показалось, без интереса. Когда майор закончил, шеф ни жестом, ни выражением лица не показал, что одобрил план. Но Ирбис счел это положительным знаком и велел всем разобрать ледорубы. Всем, кроме меня.

Закончив с экипировкой, люди Кларка перекусили бутербродами и чаем из термоса. Мне бутербродов не дали. Но потом я незаметно питалась орешками в шоколаде, оставшихся от Максимки. В любом случае эти двадцать минут отдыха позволили восстановить силы. В команде Кларка я нахожусь уже четыре часа. Половина времени, отпущенного мне для жизни, пролетела незаметно.

С привалом было покончено. Мы начали подъем по леднику.

Лед был крепким, кошки на нем держали плохо. Приходилось при каждом шаге опускать ногу с силой, чтобы глубже загнать стальные шипы. К тому же у меня не было ледоруба, на который при ходьбе можно опереться и переложить часть нагрузки, а потому силы расходовались быстрее, чем этого бы хотелось. Не на то ли рассчитывал Ирбис, когда не позволил взять ледоруб? Или, поняв мой характер, остерегался получить этим ледорубом по темени?

Кларк ушел вперед, и я смогла продолжить разговор.

— Вы так и не рассказали, что за Ритуал меня ожидает? — обратилась я к Ирбису, шагающему за моей спиной. — И что значат ваши слова о том, что в Кларке живут двое?

— Не оборачивайся... То и значат. В повелителе живут два существа. Первое — это Том Кларк. Один из лучших офицеров разведки за всю ее историю, он успешно возглавлял сверхсекретный спецотдел «Мгла» на протяжении многих лет. Это, несомненно, личность. На его счету десятки успешных операций, проведенных по всему миру, государственные перевороты, открытия уникальных артефактов, о которых человечество не могло и мечтать, новейшие достижения в науке, технике, медицине. Должен признать, что он вообще неплохой человек... в отличие от второго. Тот, второй, который сидит внутри него, редко показывается на людях. Это потусторонняя тень Тома Кларка и страшная сила, которой он владеет. Он называет её... тебе известно как.

Да, мне известно. Он называет ее Молохом.

— Разве можно считать силу, пусть даже такую необычную, существом? — спросила я.

— Можно, если она имеет свой разум. А она его имеет. Злой и прокаженный. Его можно увидеть. Когда у него чернеют глаза, а вокруг темнеет воздух и чувствуется резкий запах, то можно не сомневаться в сути существа, которое предстало перед тобой.

Я проглотила тугой ком, застрявший в горле.

— Эта сила могучая и необъятная. Но она также кровожадная и разрушительная. Если ей не принести своевременную жертву, она вырвется из-под контроля и наступит катастрофа. Жертв будут сотни. Однажды такое случилось, когда мы находились в Сомали. Дым уничтожил целый жилой квартал. По телевидению потом сообщили, что произошло столкновение повстанцев с правительственными войсками. Кларку тогда стоило невероятных усилий загнать дым назад. Страшно подумать, если он вырвется на свободу. Поэтому один раз в шестьдесят шесть дней нужно приносить человеческую жертву. Это непреложно, это закон. За все время лишь в Сомали мы нарушили его.

Я споткнулась.

Нога провалилась в трещину. Я вытащила ее, продолжив движение и ошеломленно слушала Ирбиса, рассказывающего за моей спиной:

— Да, ее нужно подкармливать. Она не должна быть голодна, иначе хозяин не сможет удержать ее, и последствия будут самыми непредсказуемыми.

Слова меня разозлили.

— Вы говорите о кормлении, словно о травке для овечек! Речь ведь идет о людях!

— Мои нравственные нормы остались в прошлом. Я спустился к первобытным принципам, которые состоят всего из двух пунктов. Первый: действия моего повелителя неподвластны моему разуму, а значит, я должен верить в повелителя и выполнять все его приказы. И второй: мои действия ограничены сводом запретов. Если я нарушу их, то меня ждет неминуемая кара.

Путь пересек большой разлом во льду. Мы обогнули его. Ирбис продолжал:

— И все-таки, так как выбор жертв для Ритуала лежит на мне, я стараюсь выбирать тех, кто ленив, туп, развратен и недобросовестен. Кто преступник в душе, кто получает удовольствие от того, чтобы мучить других... Должен заметить, мне очень жаль, что выбор пал на тебя. Ты не подходишь ни под одну из этих характеристик, ты совсем другая. Но я уже не могу ничего исправить. Так решил он!

— Легче от ваших слов не становится... В чем все-таки состоит Ритуал?

— Тебе так интересно?

— Я любознательная. Наверно, от этого все мои беды.

— Когда зайдет солнце, я отведу тебя в специальный шатер. Он сделан из плотной ткани, которая не пропускает свет, поэтому внутри темно. Чтобы ты не могла бежать, тебя прикуют к скале... Хотя здесь, наверное, придется ко льду. Двух ледорезов будет достаточно, чтобы приковать к ним ноги и руки. Повелитель в это время находится в другой палатке. Когда второе существо выходит из него в виде черного дыма, он не может оставаться в сознании и проваливается в сон. Дым перемещается в шатер. Вся процедура длится около пятнадцати минут. Я не знаю, что в это время происходит с жертвой, но после мы не находим даже костей... По завершении Ритуала дым возвращается в хозяина и успокаивается в нем до рассвета. Мне кажется, он засыпает на эти несколько часов, как хищник после плотного ужина. Как только дым возвращается в тело, Кларк приходит в себя.

— И совсем ничего не остается от жертв? — спросила я, потрясенная рассказом.

— Почти ничего. Обрывки одежды. Кольца. Золотые коронки. Черный дух забирает только тело.

— В чем состоит ваша функция, Ирбис? Вы главный палач в этой процедуре?

— Я приковываю жертву, — объяснил он. — А затем охраняю палатку повелителя до рассвета.

Метров двадцать я прошла, не разбирая дороги.

— И ничто меня не может спасти?

— Увы... Но я могу сделать маленькое одолжение. Я делаю его всем, и никто не отказывается. Когда дым проникает в шатер, это невыносимо страшно. Первые жертвы истошно кричали, просто захлебывались криком... Поэтому я всем предлагаю безболезненную смерть за две минуты до того, как тень Кларка выходит из него. Оно не чувствует разницы между живым и умершим только что... Хочешь, чтобы я сделал это?

— Вы прострелите мне сердце?

— Да нет, зачем? У меня есть ампулы с оксибутиратом натрия. Это средство для неингаляционного наркоза. Если ввести в вену больше пяти грамм, ты уснешь быстро и навсегда. — Он шел позади меня, громко хрустя шипами по льду. Я почувствовала на затылке его взгляд. — Ну как, ты хочешь?

— Не знаю... наверное да... я не хочу истошно кричать.

— Договорились.

Ровная поверхность ледника закончилась. Вообще ледник — это штука двигающаяся, пусть и на два-три сантиметра в год. В местах, по которым мы шли, его движение по каким-то причинам застопорилось. Верхние массы продолжали сползать с седловины, низ стоял крепко, в результате за тысячи лет образовалось нагромождение ледяных глыб, перемежающихся глубокими разломами.

Мы пробирались по узким извилистым проходам между огромных белых домищ. Ветер, дующий, словно в аэродинамической трубе, стал еще холоднее. Я облачилась в пуховик и обмотала лицо шарфом, чтобы не обморозиться, хотя забота о своем здоровье выглядела смехотворной в свете прогноза на мое ближайшее будущее, выданного Ирбисом. А прогноз неутешительный. Я не доберусь до мирового древа — меня сожрет черный дым. Так сожрет, что костей не останется.

Шутки шутками, но было страшно. Даже несмотря на обещание майора Ирбиса помочь уйти безболезненно. Наверное потому, что мою душу все равно заберет черный сатана, он утащит ее во мрак — туда, где жуть и безнадега. Я, правда, не верю в загробную жизнь. Но у меня есть четыре... нет, уже три часа, чтобы начать верить.

Вероятно, из-за страха, а может, от усталости ноги перестали слушаться, и я спотыкалась чаше обычного. Ирбис, идущий сзади, поддерживал меня, а однажды, когда я ступила в пустоту, он проворно схватил за капюшон, не позволив провалиться в расщелину.

Потом меня начала мучить жажда. Мы находились не на той высоте, на которой этот симптом может стать критическим, да и вряд ли доберемся до такой. На семи тысячах нужно пить воду до семи литров в день, чтобы предотвратить загустение крови, закупорку сосудов и, как следствие, эмболию легочной артерии, инфаркт, инсульт. Но мне ужасно хотелось пить уже на пяти тысячах. Фляги у меня не было. И Ирбис, как тогда, в кузове «хаммера», любезно позволил опустошить половину своей.

Он поддерживал меня на протяжении всего пути. Я, конечно, нужна ему. Если он не сохранит жертву, то сорвется Ритуал, и ему придется отвечать перед Кларком, а тот по головке не погладит. И еще одно. Введя смертельную инъекцию, Ирбис станет моим убийцей. Вроде бы я должна ненавидеть бритоголового майора, но вместо этого почему-то испытывала к нему невольную симпатию. И поддерживала симбиоз жертвы и палача, помогая доставить свое тело к плахе в сохранности.

Наступил вечер. Мои коленки затряслись еще сильнее. Сил не осталось, но я готова идти дальше и дальше — до бесконечности, только бы не кончался день.

Демон с черными глазами замыкал цепочку. Почему-то я не слышала лязга его кошек по льду. Всех слышала и даже научилась отличать одного от другого, а его — нет. Он словно парил надо льдом за нашими спинами. Жуткий, непостижимый.

— Ирбис, долго еще идти?

Мерфи отстал от молчаливых охранников и присоединился к нам. Он шел рядом со мной: в узких солнцезащитных очках, с непокрытой головой и без перчаток. В нем чувствовалась эдакая молодецкая удаль. Парень определенно мне нравился, я не могла оторвать от него глаз.

Но Мерфи словно не замечал меня. Что он там такое говорил о помощи? Сейчас самое время обратить слова в действия. Потому что через час или полтора помогать будет некому. Как мне сообщили по секрету, не останется даже костей.

— Шагай, шагай, Мерфи, — ворчливо ответил Ирбис— Когда прозвучит команда, тогда и узнаешь, что наступил привал.

Однако все-таки достал прибор GPS и стал определять по нему наше местоположение и высоту. Мерфи незаметно состроил ему гримасу. Я поняла, что отношения между ними далеки от идеальных.

— Мы преодолели высоту в пять тысяч метров, — сообщил Ирбис— Скоро доберемся до палаток, сброшенных с вертолета.

— Черта с два ты их найдешь в этих ледовых дебрях!

— Хочешь со мной поспорить? — поинтересовался майор, опустив ладонь на рукоять пистолета.

— Уймись, командир. Не буду я с тобой спорить. Но палатки могли провалиться в одну из этих расщелин.

— На них установлены радиомаяки. Я отыщу палатки быстрее, чем ты поковыряешься в носу, Мерфи! Вместо пустой болтовни лучше бы связался с лагерем. Как там у них дела?

Я ковыляла рядом, прислушиваясь к их перепалке. Не понимаю, зачем Мерфи пытается вывести из себя Ирбиса. Было видно, что он знает, как это сделать. Майор не терпел даже намека на то, что может совершить ошибку...

Внезапно я поняла!

Мерфи точно рассчитал момент. Он идет рядом со мной, зная, что сейчас Ирбис будет занят поиском сброшенных с вертолета палаток. На какое-то время он отвлечется от моей охраны, и у Мерфи появится возможность перекинуться со мной несколькими фразами.

— Есть! — вдруг сказал Ирбис, не отрывая глаз от дисплея. — Вот они! В двухстах метрах прямо по курсу.

Мерфи помрачнел. Что-то пошло не так, я видела по его глазам. Если у него и был план, то сейчас он, по моему скромному мнению, летел в тартарары...

А затем за нашими спинами резко грохнул взрыв.

Глава 2

БИТВА С ЛЕВИАФАНОМ

В первый момент я не поняла, что случилось. Все произошло стремительно. Сверху сверкнула вспышка. Воздух сжался и двинул по шее горячим кулаком. Нас сильно толкнуло в спины и осыпало обломками льда. В себя я пришла уже лицом в снегу. Медленно приходило осознание того, что взрыв случился где-то между нами и замыкающим цепочку Кларком.

Я села. Сквозь туман, застилающий глаза, и шум в голове увидела Ирбиса. Он уже сбросил с себя рюкзак и, присев на колено, короткими очередями расстреливал вершину снежного холма, мимо которого мы проходили. Глянув туда, я увидела человека.

Человек быстро вскинул на плечо трубу гранатомета. Конец трубы вспыхнул.

В десяти метрах от меня огромная глыба, похожая на кусок рафинада, вздрогнула и рассыпалась. Стоявший у ее основания Кларк успел только поднять голову.

Гора тяжелых обломков обрушилась на него и скрыла с головой.

Я не могла поверить! Какой-то неизвестный только что атаковал заклятого врага, ведущего меня на плаху. Атаковал внезапно и умело! У меня вновь появилась надежда! Но кто он? Кто этот человек? Не тот ли герой, о котором рассказывала Чомга? Не знаю, возможно. В данный момент могу сказать только то, что он враг моего врага, а значит — мой союзник.

Быстро дышащий Мерфи валялся в снегу рядом со мной. По его изумленному лицу было ясно, что он здесь ни при чем. Для него нападение стало таким же внезапным, как для остальных.

Ирбис уже был на ногах. Повернувшись к Мерфи, он коротко приказал:

— Уведи ее в безопасное место!

И кинулся в пролом между глыбами. Кажется, он надеялся взобраться на вершину, откуда чужак расстреливал Кларка из реактивного гранатомета. Мимо нас, лязгая кошками, пробежал Панголин. Он обходил холм с другой стороны. Капуцина я не видела.

Мерфи схватил меня за руку и куда-то потащил. А я не могла оторвать глаз от горы ледяных обломков, заваливших Кларка. Обычный человек, попавший в такую переделку, не выживает. Но Кларк не обычный человек, и я все ждала, что он сейчас выберется из-под обломков. Однако этого не происходило.

— Да не сопротивляйся ты! — разозлился Мерфи.

— Что? — Я обнаружила, что упираюсь кошками в лед и цепляюсь за трещины, всячески препятствуя ему. Это истерическое. Просто я впервые оказалась в эпицентре настоящей войны.

С вершины снежного холма раздались звучные хлопки выстрелов. Ирбис или кто-то из охранников взобрался туда.

— Послушай меня! — сказал Мерфи, схватив меня за плечи. — Послушай очень внимательно! Я не знаю, кто на нас напал, но он позволил нам остаться наедине и переговорить!

— Переговорить? О чем ты? К твоему сведению, меня собираются принести в жертву! Ты должен меня спасти, ты обещал!

Он встряхнул меня:

— Прекрати истерику!

Это помогло. Паника отступила. Я несколько раз глубоко вдохнула.

— Теперь ты можешь слушать? — спросил Мерфи.

— Не обещаю. Но попытаюсь.

— У меня прямой контакт с ЦРУ. С теми, кто ищет Тома Кларка активнее Бен-Ладена. Ты понимаешь, что это значит?

Гора обломков вздрогнула и зашевелилась. Раздался треск, и из ледового завала поднялась черная фигура Кларка. Я так и знала, что его трудно пришибить традиционными способами!.. Мерфи схватил меня в охапку, и мы повалились за куб смерзшегося снега. Помощник Кларка очутился на мне, наши лица оказались на расстоянии считаных сантиметров.

— Он нас видел? — испуганно спросила я.

— Надеюсь, что нет, — прошептал Мерфи. Наша близость стороннему наблюдателю могла показаться интимной. — Кларк обладает важнейшими секретами, касающимися новейших научных разработок, биотехнологий, тайных лабораторий, разбросанных по всему миру. Он ключ, отпирающий дверь в сокровищницу. Он нужен им, нужен живым, и они готовы заплатить за него сумму, на которую можно купить остров в Тихом океане... Я спасу тебя от смерти, но взамен ты поможешь мне похитить Кларка.

— Похитить Кларка? Ты в своем уме? По-моему, у тебя сдвиг.

Мерфи заткнул мне рот ладонью. Кажется, я говорила слишком громко. Далеко наверху ухнул новый взрыв. Послышался хруст льда.

— Мы украдем его сегодняшним вечером, — заговорил оперативник, озорно поблескивая глазами. — У нас сильная поддержка снаружи. Уже подготовлен специальный контейнер для транспортировки. Завтра утром на другой стороне горы нас будет ждать вертолет. Но для того, чтобы все удалось, ты должна войти в жертвенную палатку и позволить приковать себя.

— Что-о?!! Даже не мечтай!

Я сбросила его с себя. Он упал в снег. Я встала на колени и осторожно выглянула из-за снежного куба.

Кларка и след простыл. В горе ледяных обломков зияла дыра.

— Я все продумал, — сказал Мерфи, встав на колени рядом со мной. — Его можно выкрасть только во время Ритуала. Другого шанса не будет.

— МЕРФИ!! — заорал откуда-то Ирбис— Давай сюда! Живее!! Панголин тяжело ранен!

Похоже, дело принимает серьезный оборот.

— Иду! — громко крикнул Мерфи, не сводя с меня глаз. — Ну так что, ты со мной?

— Но как ты собираешься обезвредить его? Что ты задумал?

— Увидишь.

Он вдруг впился в мои губы. Поцелуй получился таким глубоким, что у меня закружилась голова. Так мы и целовались, стоя на коленях в снегу.

Когда он оторвался от меня, я сказала:

— Если это твой план, то я лучше не буду с тобой связываться.

Мерфи усмехнулся:

— Это не план. Просто мне давно хотелось поцеловать тебя.

Не успела я и глазом моргнуть, как он исчез. Убежал по проходу между ледяных глыб — туда, откуда раздавался голос Ирбиса. Слушая хруст снега под его кошками, я вспоминала озорные серые глаза и головокружительный поцелуй.

Господи боже мой! Мне кажется или нет?

Я по уши влюблена в этого безумного парня.

Все события происходили за пределами моего зрения. До меня доносились только выкрики и гром очередей. Еще раз прогремел взрыв, после которого в проход посыпались осколки льда. Я пыталась хотя бы по звукам разобраться в происходящем. Где кто находится, на чьей стороне перевес? Но момент для прояснения ситуации выбран не очень удачный. В голове сущий бардак из-за того, что сотворил со мной дьявол Мерфи.

Еще десять минут назад мне казалось, что жизнь кончена, что надежды не осталось и что пора задуматься о том, почему я до сих пор не верю в Бога. А теперь все это осталось на заднем плане, потому что я не могла думать ни о чем, кроме Мерфи. Я вспоминала его прикосновения, и по телу прокатывалась волнительная дрожь. Мне снова хотелось прикоснуться к его губам и ощутить их вкус — просто мочи никакой не было!

На голову посыпался снег. И рядом со мной приземлился суровый незнакомец, увешанный оружием. Я знала всех в группе Кларка, а потому это мог быть только виновник заварушки!

Я вскрикнула от неожиданности. Но тут же заткнула перчаткой рот, потому что незнакомец оказался моим старым и близким другом.

Дуглас Чедвик когда-то работал на спецотдел. Но, покрутившись на этой кухне несколько лет, он понял, что ему претят методы работы «Мглы». И Чедвик решил уйти. С этого началось его противостояние со спецотделом и лично с Томом Кларком. Сначала он лишился жены. Затем ему в голову вонзили штырь, управлявший его сознанием и сделавший из Чедвика зомби. Мне удалось освободить его от этой штуковины. Сейчас в том месте на виске зиял белый уродливый шрам.

Его лицо раскраснелось от бега, от непокрытой головы поднимался пар. За плечами торчали две гранатометные трубы, на шее висел пистолет-пулемет, а на поясе — обоймы к нему... Мне вдруг стало ясно. Чедвик был тем самым героем, о котором рассказывала Чомга и который сверг Стража долины, чтобы добраться до Левиафана! Все правильно. Он давно желал поквитаться с бывшим начальником за сломанную жизнь и смерть жены.

— Чедвик!

Я не могла сдержать радость при виде старого друга. Не знаю, что произойдет дальше, но я просто счастлива видеть его.

— Где он? — быстро спросил Чедвик.

— Он выбрался из завала и куда-то исчез.

— С вами все в порядке?

— Кажется, да.

Он обнял меня. Поспешно, но я успела почувствовать дружескую теплоту.

— Как вы здесь оказались?

— Я пришел убить Левиафана, — с ненавистью произнес он. — Я поклялся, что отомщу! И я сдержу клятву!

Меня словно ударило током.

Я растерянно оглядела трубы гранатомета, торчащие у него из-за спины, переброшенный через плечо автомат, многочисленные обоймы. В куртке на животе чернели пулевые отверстия; судя по тому, насколько бодрым выглядел хозяин куртки, под ней прятался бронежилет.

— Вы пришли за его головой? — ошеломленно спросила я.

— А вас что-то смущает?

— Да. Это глупость. Он уничтожит вас.

— Нет, не глупость. Вы не знаете, как долго я ждал этого момента. Месть выжигает меня изнутри! Его смерть для меня самое желанное, что может быть на свете!

— Вам его не убить. Его не берут пули. Я стреляла в него.

— Стреляли? — На мгновение решительность Чедвика отступила. И мне показалось, что я смогу его уговорить. Но затем он тряхнул головой, прогоняя секундную слабость. — Алена, вы не военный человек. Вы переводчица, а потому не понимаете элементарных вещей. Никто не устоит перед силой оружия!

— Он устоит. Потому что он демон!

Я была уверена, что эта фраза произведет на него впечатление. Потому что в моей голове она звучала мощно и пугающе. Но эффект получился обратным. Чедвик перестал воспринимать мои слова всерьез.

Он отстранился от меня.

— Простите, Алена. Кажется, вы перепутали мистику и реальность. Демонов не существует. А для всех остальных я захватил достаточно средств!

Мне не нравилась его самоуверенность. Очень сильно не нравилась. Она переходила в безрассудство.

— Дуглас, я вас умоляю! Вам лучше уйти сейчас, пока он не вернулся. У него другая цель, он не будет вас преследовать. Он ищет мировое древо!

— Уйти? Сейчас? Вы забыли, что он со мной сделал? — Он ткнул пальцем в свой изуродованный висок. — Простите, но я готов дать ему бой. Я долго ждал этого момента. И теперь никто не сможет меня остановить, даже вы!

Он вдруг обернулся, что-то почуяв за спиной. Я тоже повернула голову.

Кларк стоял посреди прохода ледовых джунглей. Черный дым клубился вокруг его мрачной фигуры. К завываниям ветра добавилось непонятное гудение. Даже с расстояния я ощутила резкий запах.

— Я готов как никогда дать ему бой, — закончил Чедвик.

Одна из труб, висевших за спиной, моментально очутилась у него в руках. Не забрасывая ее на плечо, он выстрелил с бедра, точно ковбой.

Реактивный снаряд врезался в грудь Кларка. Вспухший клуб огня поглотил человека. Осколки ударили по глыбам, просекая лед, и уже от них в стороны брызнула стеклянная крошка. Чедвик прикрылся ладонью от посыпавшегося на него крошева, наблюдая за результатом выстрела.

Когда пороховое облако рассеялось, я обнаружила, что Кларк остался невредим. Прямое попадание из гранатомета не стронуло его с места и даже не смяло одежду. Черный дым, окутавший тело в момент взрыва, медленно сползал с рук и груди.

Чедвик был потрясен. Он взглянул на трубу в руках, словно все дело было в ней. Словно ее заклинило и выстрела не произошло.

— Бегите, — сказала я.

Чедвик меня не слышал. Он выпустил по Кларку длинную очередь из автомата. Держал спусковой крючок до тех пор, пока не опустел магазин.

Черный дым, собравшись перед хозяином в облако, проглотил все пули.

За спиной Кларка возник майор Ирбис. Он расслабленно выпрямился и опустил ствол штурмовой винтовки. Старый солдат прекрасно понимал, что хозяину больше не требуется помощь. Только Чедвик, меняющий магазин в своем «Калико», не понимал этого.

Небеса заметно потемнели. С разных сторон послышался рев, заглушивший вой ветра. Он нарастал, словно к нам приближалась стая тираннозавров.

Глаза Кларка почернели в мгновение ока. Он вскинул руку, и в тот же миг Чедвик истошно закричал. Он судорожно схватился за глаза, выронив пистолет-пулемет, а затем упал сам. Когда он повернул лицо, я увидела, что его глаза затянуты мутной пленкой как при катаракте.

— Боже мой! Боже! — в отчаянии причитал Чедвик. — Я ничего не вижу!!

— Бегите! — умоляла я.

Рев быстро приближался. Он становился все громче и неистовее. Я невольно отпрянула назад и врезалась спиной в снежную стену. Идущий со всех сторон рев влетел в Кларка и моментально потух. А в следующий миг над его головой, словно рога, поднялись два длинных щупальца.

Они были плотными и тугими, обволоченными туманной чернотой, под которой сверкал огонь. Извивались словно змеи.

Ослепленный Чедвик наконец внял моим мольбам. Он больше не хотел сражаться, ибо это было бессмысленно. Он поднялся и побежал.

Щупальца скользнули через плечи Левиафана, отделились от него и вяло, с некоторой ленцой поплыли вслед за убегающим Чедвиком, оставляя за собой в воздухе чернильные следы. Они скользили над снегом и льдом, и воздух дрожал в тех местах, где они оказывались; в их поведении чувствовалось безразличие к окружающему миру и к своей жертве. Вжавшись спиной в снег, я с ужасом наблюдала, как одно из щупалец задержалось возле меня на секунду. Это едва не стоило мне разрыва сердца.

Убегающий Чедвик запнулся о ледяной обломок, перелетел через него и воткнулся головой в снег. Он вскочил, словно пьяный. Пробежал еще несколько метров, когда правое щупальце настигло его и, проскользнув мимо, на миг коснулось бедра.

Чедвик рухнул, как подкошенный.

Когда он поднялся, слепо водя вокруг себя руками, одна из штанин казалась набитой тряпками. Приволакивая отсохшую ногу, Чедвик еще надеялся убежать, но щупальца уже окружили его.

Еще касание.

Тело рухнуло в снег.

Он попытался ползти, но пальцы бесполезно скребли по льду.

Щупальца сделали неспешный круг над жертвой. И бросились на нее.

Чедвик закричал так жалобно, что я буду помнить этот крик до конца дней. Черные змеи легко подбросили его в воздух и, словно взбешенный хищник, принялись рвать тело. Хрустнули кости, и Чедвик перестал кричать. Кровь оросила вершины ледяных глыб, словно жертвенные камни. А щупальца взметнулись ввысь, унося с собой то, что осталось от человека.

Кларк безучастно смотрел в небеса черными глазами. В этот миг он казался могучим как никогда. Его невозможно победить, как невозможно одному человеку перевернуть мироздание. В этот миг идея Мерфи похитить его выглядела до крайности нелепой и смехотворной.

Стоявший позади Ирбис с восхищением взирал на повелителя. Я увидела в его лице страх и преклонение перед неистовой силой, которая жила в Кларке.

Мне неизвестно, что стало с Чедвиком. Щупальца скрылись вместе с телом за низким туманом, затянувшим вечернее небо. Хотя еще некоторое время я чувствовала дрожание воздуха и удаляющийся рев.

Чедвика погубила самоуверенность.

Я без сил опустилась на снег и тихо заплакала.

Глава 3

ПЛАН МЕРФИ

Вечерний сумрак затянул все вокруг. Ледяные глыбы превратились в мрачные камни преисподней. Ветер высокогорья накатывался шквалами, вырывая из людей остатки тепла, да еще выл без конца; казалось, что этот вой поселился у меня в голове навечно.

Я сидела на снегу, вытирая слезы. Сейчас мне хотелось только одного: провалиться в беспамятство. Я надеялась, что снова увижу яркую воодушевляющую галлюцинацию о маме, как в тот раз, когда одна поднималась на склон. Снова хотелось ощутить поддержку, которая исходила от того сна. Потому что силы мои были на исходе.

Ко мне протянулась открытая ладонь. Я ухватилась за нее, и сильная рука подняла меня на ноги. Взгляд наткнулся на грудь под черной водолазкой.

— Тебя зацепило? — спросил Кларк. Его глаза были ясными, без грамма черноты.

— Что?

— Я спрашиваю, с тобой все в порядке? Оно не дотронулось до тебя?

— Не могу поверить, что вас это беспокоит! — возмутилась я. — Вы только что убили моего друга, а через час я стану жертвой на вашем Ритуале!

Кларк замолчал. Мне показалось, он смутился.

— Значит, он выбрал тебя?

Его вопрос вогнал меня в ступор. Я ошарашенно посмотрела на повелителя Арьяварты.

— Меня выбрали вы! И не сваливайте ответственность на свою шизофреническую половину!

— Поверь, Алена, мне очень жаль.

— Я вас ненавижу, — процедила я ему в лицо.

Возможно, получасом раньше или получасом позже я бы ни за что не произнесла это. Но в том состоянии, в котором я находилась именно сейчас, мне было все равно, что он со мной сделает. Растерзает, как Чедвика, или использует в качестве ритуальной жертвы — абсолютно безразлично! Поэтому я могла говорить что угодно.

Кларк посмотрел на меня задумчиво. Без гнева, которого я ожидала. Может, потому, что глаза его были ясными и передо мной стоял человек, у которого что-то осталось от совести, а не бездушная черная тварь.

— В последнее время я стал замечать, что он все больше вмешивается в мое сознание. Я думал, что ему нужны только жертвы, не более. Но... знаешь, когда у тебя есть сила, ты даже не догадываешься, что эта сила может управлять тобой.

— Что? — удивилась я.

Он больше ничего не сказал и пропал из моих глаз так же неожиданно, как появился. Опираясь спиной на ледовые ребра, выступающие из-под снега, я пыталась обдумать то, что услышала. Но вместо этого в голове была пустота. Высокогорный воздух беден кислородом и не позволяет мыслить продуктивно.

Мимо прошел Ирбис, что-то разыскивая. Через несколько метров он поднял из снега оброненный прибор для определения по спутнику географических координат.

— Мерфи? — произнес он, заметив появившуюся из темноты фигуру.

— Я.

— Что с Панголином?

— Он умер.

— Проклятье! — в сердцах произнес Ирбис.

Мерфи подошел к нему. Его симпатичное лицо выражало скорбь.

— Я похоронил его в трещине, упокой Господь его душу.

— Ладно. Хорошо. Подбери свои вещи и последи за девочкой. Мне нужно отыскать палатки, пока не стемнело окончательно.

Ирбис включил прибор и, глядя на зеленый дисплей, прошел мимо меня в обратную сторону. Мерфи подобрал свой рюкзак. Не надевая его на плечи, подошел ко мне. Рядом никого не было. Если несколько минут назад здесь находился Кларк, то сейчас и он куда-то подевался.

— Ты в порядке? — спросил Мерфи.

— Нет, я не в порядке, — ответила я. — Человек, у которого все в порядке, не может так ненавидеть Тома Кларка! Я готова его убить!

— Говори тише. — Мерфи близко наклонился ко мне. — Ты прекрасно видела, что убить его невозможно. Но его можно лишить силы и заковать в кандалы.

— Да что ты говоришь! — Не сдержала я нервный смешок.

— Поверь мне... Я два года вместе с ним. Я наблюдал за черным дымом, и мне даже удавалось провести кой-какие эксперименты. Послушай меня! Этот дым просачивается сквозь что угодно, стоит ему найти крохотную щелочку... И только серебро его останавливает! Понимаешь?

Я вспомнила, как Кларк сторонился посеребренной плиты, когда мы спускались в расщелину под древнеиндийским храмом. Он сказал тогда, что не может смотреть на текст, потому что тот жжет глаза.

— Серебро его останавливает, — продолжал Мерфи. — Это шанс! Мои друзья уже приготовили серебряный саркофаг. Все готово к тому, чтобы пленить Кларка. Единственное, что мне нужно — твое согласие. А я до сих пор его не услышал. Ты поможешь мне?

Я глянула в его серые глаза. Азартные и лихие. Думаю, что ответ я дала под действием этого взгляда.

— Да. Я сделаю все, что ты скажешь.

— Отлично!

Он пожал мне руку. Его ладонь оказалась мягкой.

Сброшенные с вертолета тюки Ирбис отыскал метрах в ста пятидесяти от того места, где нас встретил Чедвик. Двухместная штурмовая палатка обычно весит килограмма четыре, но здесь были настоящие экспедиционные, рассчитанные на организацию базового лагеря. Один из трех тюков был из беспросветного черного полиэстера. Я долго не сводила с него глаз.

Небольшой цирк[8] окружали причудливые ледяные столбы, называемые сераксами, и только с одной стороны наверх уходил гребень горы. Он был чистый, без снега и льда, сплошная порода. Но самое важное я обнаружила, когда подошла к нему вплотную.

Вдоль гребня тянулись вырубленные ступени. Они выныривали из-под снега и уходили наверх, в темноту — я не могла разглядеть, как высоко они поднимались. Вполне возможно, что вели прямо к вершине. От времени ступени потрескались и частично разрушились, грани обтесались и закруглились, но все равно — это была настоящая лестница. Когда-то, несколько тысяч лет назад, по ней поднималась женщина, у которой тяжело заболел сын.

Ирбис приказал всем устанавливать палатки. В том числе и мне. Кларка я потеряла, но он бродил где-то неподалеку, во тьме. Я чувствовала его присутствие. Отметина на шее зудела и отдавала сладостной болью в позвоночник — ее хозяин был рядом.

Как я уже упоминала, палаток было три. Одна для Левиафана. Одна для свиты. И одна черная. Ее собирал Ирбис лично.

Стало совсем темно. Я не могла разглядеть, что творится в нескольких метрах от меня. Лучи лежащих в снегу фонарей освещали только небольшие участки, на которых разворачивались палатки. Мерфи — человек, собирающийся изловить самого дьявола, — взялся устанавливать палатку Кларка. Я помогала ему собирать дюралевый каркас, а сама все не могла оторвать взгляда от мрачного полушария, появляющегося у основания ступеней. На жертвенный шатер были направлены сразу три фонаря, поэтому я видела его отлично. В самой конструкции и натяжке внешнего тента было что-то нечеловеческое. Я с ужасом представляла, что должна буду оказаться внутри.

— Перестань на нее глазеть, — сказал Мерфи.

— Ничего с собой не могу поделать.

— У меня есть всего пять минут, чтобы рассказать. Как только Ирбис закончит собирать жертвенный шатер, он позовет тебя... Детка, слушай внимательно и запоминай каждое слово, потому что если ты хоть что-нибудь напутаешь, то все сорвется!

— Я слушаю очень внимательно. Излагай.

Он стоял передо мной за границей света — темный силуэт со сверкающими белками глаз.

— Ты должна знать, что до завершения Ритуала все будут начеку. Я имею в виду Ирбиса и Капуцина. Они будут стоять здесь, возле палаток — но немного в стороне, чтобы не оказаться на пути черного дыма. Панголина уже не будет — это облегчает нашу задачу, хотя она все равно остается невероятно сложной.

— Что дальше?

— Закончив сооружать черный шатер, Ирбис войдет внутрь и вкрутит в пол два ледореза. Ледорез это...

— Я знаю, что это такое.

— К петле каждого ледореза он прицепит одно из колец стальных наручников. Затем зажжет внутри несколько масляных светильников. Я не знаю зачем, но этого требует Ритуал. Затем он приведет в шатер тебя.

Я ощутила озноб в груди.

— К одной паре наручников он прикует твои запястья...

Мерфи звонко соединил две дюралюминиевые трубки.

— Ко второй — щиколотки...

Еще две трубки сошлись со щелчком.

— Ты окажешься вытянутой в струну.

У меня перехватило дыхание, когда я представила эту картину.

— После этого он предложит сделать смертельную инъекцию наркоза.

— Он уже предложил, и я согласилась.

— Ты должна отказаться от укола. — Мерфи решительно рубанул ладонью воздух. — Мотивируй чем хочешь: что у тебя аллергия, что ты ненавидишь уколы, что хочешь уйти из жизни в ясном уме и твердой памяти! Говори что хочешь, но не позволь ему сделать укол. Он будет уговаривать и даже настаивать, потому что слишком добр и не хочет слышать твоих криков, но ты должна сказать твердое «нет».

— Я постараюсь.

— Даже в моих ушах это звучит малоубедительно.

— Я скажу ему «нет»! — ответила я жестче.

— Уже лучше, но еще потренируйся... После того как Ирбис попрощается с тобой и выйдет наружу, у тебя есть не больше минуты. У тебя есть не больше минуты, прежде чем черный дым появится в шатре. Вот ключ. — Он коснулся моей руки в темноте, и я получила в ладонь кусочек металла. — Он крохотный. Держи его в кулаке. Когда Ирбис будет тебя приковывать, он начнет с ног, поэтому оставь ключ у основания ледореза. Добравшись до рук, он проверит твои ладони. Как только он покинет шатер, ты возьмешь ключ, разомкнешь замки сначала на руках, затем на ногах...

— Постой, постой! — сообразила я. — Если я сбегу, а черный дым не найдет в шатре жертву, то он устроит погром в лагере! Все сразу откроется! Как же быть?

— Не думай об этом. Он найдет жертву в шатре.

Каркасные дуги были собраны и установлены. Мерфи начал крепить на них за крючки внутреннюю палатку. Я пыталась помогать, но руки не слушались.

— Что это значит?

— Вместо тебя жертвой станет другой... Панголин жив. Он недалеко. Я связал его и заткнул рот. Ему осталось недолго, он тяжело ранен... Это большая удача! Раньше я планировал, что мне придется расправиться с ним или с Капуцином, но его ранение оказалось очень кстати.

Слова царапнули меня изнутри.

— Ты хочешь скормить Молоху человека?

— Тише! Не именуй его!.. Что тебя в этом беспокоит?

— То, что он еще жив, а мы фактически убьем его.

— Он все равно бы умер к утру... Алена! — Он крепко стиснул костяшки моих пальцев. — Ты хочешь променять свою жизнь на жизнь отморозка? Какой в этом смысл?

— Не знаю. Мне это кажется неправильным.

— А мне насрать на то, что тебе кажется правильным, а что нет! Слушай сюда! Пока Ирбис будет приковывать тебя к леднику, я отпрошусь у Капуцина — скажу, что мучаюсь животом, и отойду в темноту. Сам же незаметно подтащу Панголина за шатер. Я сделаю разрез в тентах палатки, и ты втащишь тело внутрь, когда освободишься от наручников.

Мне эта затея решительно не нравилась.

— Я все равно не смогу этого сделать, — сказала я.

— Почему?

— Я не могу убить человека вот так просто.

— Не ты убьешь его. Дым убьет. Тебе нужно просто втащить его внутрь шатра. Взять за шкирку и втащить. Я еще раз повторяю, что он практически мертв! Возьми себя в руки, детка.

— Перестань меня так называть! — разозлилась я.

— Это твой единственный шанс на спасение. Или ты хочешь остаться внутри, когда туда войдет дух, пожирающий людей заживо?

— Не хочу.

— Тогда хватит со мной спорить! Твоя задача проста. Я незаметно разрежу наружный и внутренний тенты шатра. Разрез во внутреннем тенте скрою скрепками, чтобы Ирбис не заметил отверстия. Когда ты освободишься от наручников, найдешь шов, раскроешь его и втащишь внутрь полудохлого связанного ублюдка. Прикуешь его за ногу и уберешься из шатра через то же отверстие. Повторяю, на все у тебя есть не больше минуты. Я не знаю, что происходит там во время жертвоприношения, но черный дым может вполне полакомиться и двумя людишками.

Я не видела, где находится Кларк. Мне все казалось, что он стоит рядом, за нашими спинами, внимательно слушая Мерфи. Было трудно избавиться от этого мерзкого ощущения.

— Что дальше?

— Дальше ты незаметно переберешься от жертвенного шатра к палатке, в которой будет сидеть Кларк. Я уже проделал в ней отверстия... вот одно, вот второе, видишь? Ты пролезешь сквозь них.

— А если он меня увидит?

— Он будет без сознания. Так происходит всегда во время Ритуала, когда из Кларка выходит дым. Если Ритуал совершают в лагере, Кларка охраняет целый взвод и к нему не подступиться. Нам невероятно повезло, что он спешит взобраться на эту долбаную гору, отчего Ритуал приходится проводить в походных условиях. Охранников только двое, не считая меня... Хотя Ирбис стоит целого взвода.

— А почему бы тебе самому не залезть в палатку Кларка?

Ирбис, собиравший черный шатер, вдруг оглянулся на нас. Мерфи замолчал, деловито натягивая внутренний тент. Я ему помогала. Майор смотрел долго, затем вернулся к своей работе. Мой напарник продолжил:

— Видишь, как смотрит? Ирбис мне не доверяет. Он давно с Кларком, он его верный старый пес. И этот пес каким-то нюхом чувствует во мне предателя. Поэтому когда он встанет на страже возле палатки повелителя, то первым делом посмотрит, где нахожусь я. И я должен быть возле него, чтобы он ничего не заподозрил! Пока дым не сожрет жертву, я должен торчать возле него, понятно?

— Теперь да. Что дальше?

— После этого дым вернется в тело Кларка и будет спать до рассвета. Обычно в этот момент Кларк приходит в себя. Чтобы пробуждение не наступило, ты сделаешь ему внутримышечный укол наркоза. Именно для этого ты пробираешься в его палатку. Когда дым вернется в тело, они будут вместе дрыхнуть до рассвета!

Он вложил мне в руку одноразовый шприц, иголка закрыта колпачком.

— После окончания Ритуала один из охранников, скорее всего, Капуцин, отправится спать в третью палатку. Ирбис останется охранять палатку Кларка. Я беру на себя обоих. Думаю, что проблем не возникнет, учитывая мою особую любовь к Ирбису.

Я едва не пропорола руку одним из крючков.

— Как только все будет закончено, по спутниковому телефону я свяжусь со своими друзьями из ЦРУ. На другой стороне горы будет ждать вертолет, на борту которого находится серебряный саркофаг. Сюда вертолету не подняться: ветер слишком сильный, и на этой стороне действует ПВО Арьяварты. Поэтому нам нужно перевалить тело через хребет и спустить со склона. Мы должны успеть до рассвета поместить спящего Кларка в серебряный саркофаг.

— И черный дым не сможет из него выбраться?

— Саркофаг сконструирован инженерами НАСА. Он настолько надежен, настолько аккуратно собран, что под крышку невозможно просунуть даже волос!.. Дальше все. Три часа — и мы будем в Гонконге. Было бы логичнее запихнуть его в секретную тюрьму под Кабулом, но эти чертовы правозащитники из «Хьюман Райт Воч» именно сейчас добились инспекции тюрьмы. Поэтому решено поместить его в строящемся здании транснациональной корпорации «Фаллс» в Гонконге. Там его точно никто не обнаружит, с китайцами все согласовано. Нас ждут. ЦРУ готово принять capкофаг в обмен на номер банковского счета, на котором лежит симпатичная восьмизначная сумма.

Палатка была практически установлена. Мы стали натягивать внешний тент.

— Мерфи, должна тебе сказать... мне кажется, ты об этом не знаешь... Это наглый и абсолютно безумный план.

— Я знаю, — довольно ухмыльнулся он. — В этом и состоит его прелесть. Только не говори, что ты передумала. Вспомни, какая у тебя альтернатива.

— Я уже говорила, что ненавижу Кларка, а потому согласна на твой план.

— Умница, детка.

Мы закончили палатку. Когда я оглянулась, то обнаружила, что черная полусфера жертвенного шатра тоже возведена — она стояла напротив нас непоколебимым монолитом, поблескивающим в свете фонарей силиконовым покрытием. Проверяя прочность установки, Ирбис пошатал дуги, похлопал по тенту, подергал за веревки. Остался удовлетворен. Капуцин принялся за сборку небольшой палатки для себя.

— Скажи мне вот что, — прошептала я, — мне жутко интересно. Допустим, все получится и Кларк окажется в серебряном саркофаге. Как вы собираетесь извлечь его оттуда, чтобы задать ваши вопросы? Молох к тому времени уже не будет спать. Он будет в ярости.

— Это не твоя забота. И не моя. Но если тебя интересует мое мнение, то изволь. Думаю, в этом нет ничего сложного. Когда придет время, они дадут Молоху жертву. Дым выйдет. Его заключат в отдельную серебряную камеру, изолировав от тела. Оп-ля! Кларк окажется в распоряжении следователей. Кстати, и сам Молох они собираются изучать, чтобы потом использовать. Представляешь? Черная магия на вооружении армии США! Каково?

Мы стояли перед возведенной палаткой, глядя друг на друга.

— Мерфи, помоги Капуцину! — крикнул Ирбис.

— Все запомнила? — спросил Мерфи, не глядя в мою сторону.

— Иди, тебя зовут.

Он направился к Капуцину помогать возводить третью палатку. Я осталась в темноте одна. Приближается решающий момент, но что-то продолжало беспокоить, и я не могла разобраться в первопричине. Что? В плане Мерфи есть какой-то изъян? Какая-то дыра, которую мы не заметили? Честно признаться, он весь в огромных дырах, как сыр «Масдам». Стоит одному из персонажей спектакля отклониться от роли, и все пойдет кувырком. Я потеряю ключ от наручников. Мерфи не справится с Ирбисом и приобретет пулю в голове. Капуцин заметит меня, когда я буду перебираться из жертвенного шатра в палатку Кларка. Мы не успеем доставить тело до саркофага... Господи, да это провальный план! Нет, лучше не думать о неудаче, и тогда, возможно, у нас появится шанс.

И все-таки меня беспокоил не план. Предупреждающие уколы поступали из области, в которой располагается совесть. Я испытывала чувство вины перед Панголином, который еще жив и который отправится на заклание вместо меня. Еще было неловко перед Ирбисом... Нужно заткнуть голос своей совести. Как раз такой случай. На кону собственная жизнь.

Едва я подумала о риске для жизни, как в кровь прыснул адреналин. Закружилась голова, в глазах потемнело. Из ниоткуда возникла ослепляющая злость. Я сделала исполинский глоток воздуха и оперлась на палатку, в последнюю очередь думая о том, не рухнет ли ее конструкция. В рукаве моего свитера находится шприц, который снимет все вопросы. Нужно только вонзить иглу в плоть под черной водолазкой. В этом мое спасение. А сомнения и совесть — им только помеха.

Яростный ветер стегал ледяным бичом по площадке, на которой разбит бивуак. Тяжко придется, когда мы с Мерфи потащим тело.

— Алена-а, — позвал из палатки детский голос.

Я схватилась за лоб, причем шприц выскочил из рукава и ткнул в щеку иглой. Хорошо, что она закрыта колпачком.

Я расстегнула клапан тубуса и пролезла в палатку.

Внутри на нейлоновом полу сидел Максимка. В руках у него был гранатомет Чедвика.

— Ты как здесь оказался? — обессиленно пролепетала я.

— Тут дырка сзади. Я пролез в нее.

Я даже сказать на это ничего не смогла.

— Зачем тебе гранатомет?

— Я пришел на помощь.

Я глубоко вдохнула. Как мало кислорода в здешнем воздухе! Кажется, что невозможно расправить легкие.

— Я где тебе велела находиться?

— В монастыре, — растерянно ответил он.

— А здесь разве монастырь?! — рявкнула я.

— Тебя поймали. И я пришел тебя освободить! — провозгласил он, гордо вскинув подбородок.

Взяла его голову в ладони и крепко тряхнула, выбив из нее весь героизм. Мальчишечьи глаза сразу сделались испуганными, и мне доставило наслаждение увидеть в них испуг.

— Освободил уже один такой! Теперь его ошметки можно собирать по всему леднику.

Максимка нерешительно улыбнулся, сочтя мои слова за юмор. Я тряхнула его голову еще раз — так сильно, что он выронил трубу гранатомета.

— Это не смешно, маленький чертеныш! Совсем не смешно! Кем ты себя возомнил? Рэмбо? Ты никто, понял?

Он побледнел.

— Но я хотел помочь...

— Мне не нужна твоя помощь!

Он еще раз посмотрел на меня. И вдруг заплакал.

— Где мы встретимся?

— Мы больше не встретимся. Я не хочу тебя видеть. Ты меня достал!

— Но ты же обещала...

— Я забираю свое обещание.

— Я тебя люблю, — вдруг прошептал он. — Пожалуйста, не гони меня. Я очень хочу помочь.

Но меня это не проняло. И не могло пронять. Столько адреналина и гнева во мне сидело, что эти слова показались пустым сотрясанием воздуха.

— Вали отсюда! Немедленно! Чтобы духу твоего здесь не было!! И выброси эту железяку.

— Алена? — раздался снаружи голос Ирбиса. — С кем ты разговариваешь?

Я схватила этого плаксу и вытолкала через разрез. Как я его ненавижу! Уже собралась вылезти сама из палатки, но тут заметила оставшуюся на полу трубу. Поспешно выбросила ее наружу, застегнула разрез двумя скрепками и вылезла в другую сторону через тубус, навстречу майору, стоящему на пронизывающем ветру.

Он смотрел на меня, сложив руки на животе, словно католический священник.

— Что ты там делала?

— Проверяла, все ли в порядке.

— А разговаривала с кем?

— Ни с кем. Я молилась.

Он нерешительно кашлянул в кулак:

— Нам пора.

Глава 4

ЖЕРТВА

Смерзшийся снег звучно хрустел под подошвами. Ветер выл зверем в окружающей нас темноте. Я шагала к освещенному несколькими фонарями входу в черный шатер, сжимая в кулаке между указательным и средним пальцами спасительный ключ от наручников.

Удивительно, но я не чувствовала страха. И поджилки не тряслись. Дыхание было ровным, размеренным, словно я собиралась принять ванну. Из чувств— только уверенность и холодная ярость. И еще толика презрения к мальчишке, который плакал и что-то там лепетал о любви ко мне. Идиот. Хорошо, что я успела вернуть на место скрепки, которыми Мерфи замаскировал разрез.

Третья палатка была почти закончена. Капуцин взглянул на меня без интереса, подобрал какие-то вещи и отправился в палатку Кларка, очевидно, для того, чтобы соорудить ложе. А может быть, чтобы установить складной трон. Не знаю, как Кларк проведет тридцать минут без сознания, пока Молох будет пожирать жертву в черном шатре.

Мерфи нигде не было. Умничка. Его даже никто не хватился. Пока Ирбис приковывает меня наручниками, а Капуцин обустраивает палатку Кларка, он притащит тело Панголина.

Еще дышащего. Еще в сознании.

И что из этого?

От палатки Кларка до черного шатра оказалось двадцать три шага. Ого. Оказывается, я подсознательно вела счет.

Вход в шатер был застегнут на широкую пластиковую молнию. Здесь мы остановились.

— Ты можешь снять куртку? — попросил Ирбис— С вытянутыми вверх руками тебе будет неудобно в ней.

— Свитер можно оставить?

— Оставь.

Я расстегнула куртку, Ирбис помог от нее освободиться, свернул и положил куда-то на снег в темноту. Я осталась в свитере, вязаной шапочке и шарфе. От плеч поднимался пар. Мороз градусов двадцать. Я чувствовала холод, но он не доставлял неудобств, а только бодрил.

Ирбис расстегнул входной клапан. Молния разошлась со звучным треском, полог отогнулся, напомнив кривую приоткрытую пасть. Проявляя галантность, майор предложил войти первой. Я не стала спорить, опустилась на четвереньки и пролезла внутрь.

Внутри жертвенный шатер оказался просторным. Здесь могли заночевать сразу несколько человек. Толстые стенки глушили завывания ветра. Три горящих масляных светильника, свешивающиеся на цепочках с потолка, источали благовония. На нейлоновом дне маркером начертана пентаграмма, в двух концах которой торчали головки ледорезов.

Ирбис влез следом за мной. Покопался во внутреннем кармане пуховика.

— Хочешь выпить? — робко предложил он, протягивая мне плоскую флягу.

Я скривила рот и отвернулась от сомнительного дара.

— Давайте начинать, майор. Казните меня побыстрее, скормите Молоху! Потом сами отпразднуете это событие.

Ирбис застыл в неловкой позе с отвергнутой флягой в руке. Я знала, что обидела его, что сильно зацепила чувства майора. И ощутила от этого жгучее удовольствие.

Потупив взгляд, он убрал фляжку. Натянул шерстяную шапочку на брови.

— Ложись, пожалуйста, в середину.

Вот это ближе к делу.

Я опустилась на колени в центре пентаграммы. Затем вытянулась между головками ледорезов. Ирбис присел на корточки и стал молча расшнуровывать мои ботинки. Пока он занимался этим, я незаметно извлекла из кулака ключ и запихнула его в щелку между дном палатки и ледорезом.

Стащив ботинки, майор достал из кармана пару наручников. Продев одно из раскрытых колец сквозь петлю ледореза, он вложил в него мою правую щиколотку и защелкнул стальную дугу. Через секунду вторая щиколотка оказалась прикованной рядом с первой. Я рефлекторно дернула ногами. Звякнула цепь. Дуги впились в сухожилия, но оковы держали крепко.

— Не нужно дергаться, — посоветовал Ирбис— Только кожу сдерешь.

— Обойдусь без ваших советов! — огрызнулась я.

Он поднялся. Сделал три медленных шага и очутился над моей головой. Постоял немного.

— Ты знаешь, как я уважаю тебя, Алена. Но с тобой что-то происходит. Мне бы очень не хотелось, чтобы ты уходила озлобленной. Я буду переживать.

— Давайте без сантиментов! Делайте свое дело!

Он вздохнул. Опустился на колени и приковал мои руки второй парой наручников. В это мгновение все понты резко ушли, и я ощутила удушающий страх. Я была абсолютно беспомощна. Прикованная к земле, растянутая за руки и за ноги, словно на дыбе... поверьте, в жизни найдутся более приятные позы, а в этой ощущаешь только страх.

Я задергалась, пытаясь вырваться. Сидящий на коленях Ирбис стал меня успокаивать, поглаживая голову теплой ладонью. От нее действительно исходило успокоение. Но мне не нужна его милость! Я с удовольствием понаблюдаю, как Мерфи чуть позже расправится с этим солдафоном.

Я перестала биться. Ирбис снял руку со лба.

— Ты готова, чтобы сделать укол?

— Мне не нужен укол.

Он замолчал. Затем произнес, пытаясь казаться невозмутимым:

— Ты сейчас в истерике. Но поверь, тебе нужен этот укол. Он поможет уйти спокойно, без ужаса в душе.

— Я хочу взглянуть на лик дьявола.

— Это сумасшедшее желание. Оно не принесет никаких открытий — только страдания.

— Безумное или нет, но это мое желание!

Ирбис нахмурился задумавшись. Я напряженно ждала. Он сидел так не меньше четверти минуты, после чего в его руке неожиданно возник пластиковый шприц. Я на миг подумала, что он вытащил мой из рукава, но потом заметила, что этот изготовлен из более светлого пластика.

— Ты не знаешь, что говоришь, — сказал он, сняв колпачок с иглы. — Я не могу позволить тебе испытать этот ужас.

Он уже собирался засучить рукав, когда я плюнула ему в лицо. Плевок получился скудным из-за сухости во рту.

Но Ирбиса он остановил.

— Что ж, твоя воля, — сказал он, надев колпачок на иглу. — Мне жаль, что ты приняла такое решение.

Он поднялся на ноги, и я больше не видела его лица. Прошел к выходу.

— Прощай. И будь мужественна, когда чарвати появится в шатре.

— Что? — опешила я. — Что вы сказали? Черный дым — это и есть чарвати?

Не ответив мне, Ирбис вышел. Молния со свистом застегнула клапан, отгородив меня от внешнего мира. Я осталась одна под дрожащим светом масляных лампад.

Я лежала, огорошенная, оглушенная этим открытием. Когда вместе сходятся два разрозненных кусочка информации — это всегда вызывает удивление и даже шок. У меня был шок. В голове совершенно никаких мыслей, а только ослепляющее: «Болезнь чарвати — это молох. Молох! Он существовал еще три тысячи лет назад. Тогда его сумели изгнать. И вот теперь, спустя три тысячи лет, молох вернулся в облике Тома Кларка!»

Не знаю, сколько времени я так провалялась. В чувство вернула возникшая под сводом тишина. И я вдруг вспомнила, почему лежу в черном шатре, вытянутая в струнку и прикованная наручниками. Сейчас ко мне придет людоед и палач в одном лице, и, когда это случится, мне уже будет все равно, как его называть, потому что в голове останется только ужас, а по ушам резанет собственный вопль.

— Мама!

Я поспешно стала ковырять пальцами вокруг основания ледореза.

Ключа не было.

Меня хватил паралич.

Я ощупала дно палатки вокруг ледореза. Ощупала сам ледорез до петли, сквозь которую продет один из браслетов.

Ничего!

Сердце заколотилось барабанной дробью. К глазам подступили слезы. Что же это? Чудес не бывает! Точнее бывают, но только не с ключами от наручников, от которых тебе нужно немедленно освободиться!

Я снова задергалась в кандалах, надеясь вырвать ледорезы. Напрасный труд. Эти стальные анкеры куют для того, чтобы они выдерживали нагрузку в несколько тонн. У них нет проблем, чтобы удержать одну тощую Скалолазку. Проблема есть у меня!

«Это Ирбис! — вдруг подумала я. — Он приковывал мои руки. Он и стащил ключ!»

Мне захотелось завопить во все горло, чтобы Ирбис немедленно бежал сюда. Быстрее, пока не началось шоу. Только он не побежит. Потому что вопящая и зовущая на помощь жертва, которая отказалась сделать укол снотворного, самое обычное явление для Ритуала.

Пламя в масляных светильниках задрожало, словно от ветра, хотя никакого ветра здесь нет, да и светильники накрыты стеклянными колпаками. Я уставилась на них, оглядывая каждый. И затем сама почувствовала ветер. Он коснулся лица, кожи рук, обдал их холодом. Откуда он взялся в плотно закупоренном шатре?

— Господи боже мой! — залепетала я. — Спаси и сохрани!

Ветер стих, а затем далеко из-под земли раздался грохот. Земля мелко задрожала. Светильники заморгали сильнее и один из них погас.

Пальцы внезапно нащупали под материей крохотный комочек. Ключ! Он сполз в сторону от отверстия под ледорезом, в которое я его запихнула.

Грохот из-под земли усилился. Дрожь превратилась в тряску.

Я просунула пальцы в отверстие и попыталась разорвать материал, из которого изготовлено дно палатки, но нейлон оказался крепче, чем я надеялась. Тогда я поменяла стратегию и стала выталкивать ключ к ледорезу, чтобы затем вытащить его пальцами.

Под нейлоном ключ двигался плохо и постоянно застревал. Возможно, из-за комков снега, налипших на поверхности льда, хотя, скорее всего, из-за суматошности, с которой я все делала. Но покажите мне человека, который в подобной ситуации будет действовать трезво и хладнокровно!

Кончик ключа наконец выглянул из отверстия. Я выхватила его. Непозволительно долго искала замочную скважину. В этот момент грохот и тряска внезапно оборвались. Оставшиеся два светильника погасли одновременно. Я словно ослепла — настолько резко опустилась тьма.

У меня больше нет времени. И даже не просто нет — я в глубоком минусе по времени, потому что момент, когда я должна была убраться отсюда, давно прошел.

Я все-таки нашла куда вставить ключ. Освободила сначала одну руку, затем другую. Проворно села. Ощупала дрожащими руками стальные кольца на ногах, отыскивая на них отверстия для ключа. Разомкнула кандалы в течение пары секунд. Так, теперь нужно отыскать разрез в стенке...

В ноздри вторгся резкий запах серы. А затем стало ясно, что мое одиночество закончилось. В шатре появился кто-то еще.

В кромешной тьме было ничего не разглядеть. И все-таки я чувствовала. Чувство было незнакомым, но очень сильным. Рядом со мной в жертвенном шатре возникло существо. Чуждое мне как по духу, так и по разуму. Казалось, протяни руку — и наткнешься на него...

Тьма внезапно расступилась.

Я заверещала, как бешеная, решив, что демон смерти явил мне свой огненный лик... но выяснилось, что это разошелся разрез в боковой стенке, впустив внутрь серый отсвет фонаря.

Не оглядываясь, трясясь от ужаса, я вывалилась в отверстие и очутилась в тесном пространстве между наружным и внутренним тентами палатки. И нос к носу столкнулась с Мерфи.

— Где ты пропадаешь! — страшно зашипел он. — Успела попить кофе с пирожными?

— Т-т-ты же должен стоять вместе с Ирбисом!

— Вот именно. А вместо этого вожусь с тобой! Почему ты до сих пор не затащила тело?

— Оно там! Молох уже в палатке!

— Бери тело! Заталкивай его внутрь.

Он пропихивал мимо меня связанного трепыхающегося человека с заклеенным лейкопластырем ртом. Человек не выглядел мертвым. Наоборот. Он выглядел поразительно живым.

— Ты загородила собой отверстие, — шипел Мерфи мне в ухо. — Уберись в сторону и помогай протаскивать его!

— Ты же говорил, что он будет почти мертв.

— Заткнись и делай! Иначе сейчас такое начнется...

— Я не могу. Он живой!

Мерфи рассерженно отпихнул меня в сторону и затолкнул связанного охранника головой в отверстие. Я слышала, как Панголин отчаянно мычал сквозь лейкопластырь, а через секунду запах серы усилился. Мерфи собирался подтолкнуть еще, как вдруг тело вздрогнуло, словно его кто-то тряхнул. И неведомая сила резко втянула его внутрь шатра — Мерфи едва успел отдернуть руки.

Я заткнула рот ладонью, чтобы не закричать. Мерфи стал спешно стягивать разрез скрепками. Пока шов не сошелся окончательно, я увидела сверкнувшую внутри вспышку, вслед за которой раздался отчаянный, полный безнадежности и боли вопль, заглушенный лейкопластырем.

Мерфи вытолкнул меня наружу, на ледяной ветер. Я упала лицом в снег. На мне ни пуховика, ни ботинок. Хорошо, что Ирбис великодушно оставил шерстяные носки.

Во тьме виднелись темные контуры сераксов, справа в двух метрах горели фонари, освещавшие небольшой пятачок между палатками. Именно оттуда раздался недовольный голос Ирбиса:

— Мерфи, ты где? Куда ты подевался?

— Ты сможешь сделать укол? — раздалось злобное в моем ухе. Я глубоко дышала, пытаясь унять колотящееся сердце. — Надеюсь, у тебя нет этических запретов, которые помешают это сделать? А? Нет?!

— Нет.

— Тогда отправляйся в палатку Кларка! — приказал он и громко произнес через плечо: — Сейчас иду! Фонарь уронил в снег.

Он насильно поцеловал меня в губы, но в этот раз я не испытала удовольствия. Мне было противно.

Мерфи встал. Сделал два шага в сторону и включил фонарь.

— Нашел, — крикнул он, обращаясь к Ирбису, которого я не видела.

Я нащупала шприц, спрятанный в рукаве свитера. Не пропал ли, как это было с ключом? Нет, вот он, на месте.

Нужно сосредоточиться. Я смогу. Кларк спит сейчас в своей палатке. Его потусторонней силы с ним нет, она в черном шатре пожирает Панголина. Опасность позади. Я на свободе. Мне нужно просто влезть в палатку и сделать укол ему в плечо. В этом нет ничего сложного. Все остальное сделает Мерфи.

Я смогу сделать укол?

Без сомнений. Потому что я ненавижу Кларка всей душой и каждой клеточкой своего тела. Вся моя ненависть к миру сосредоточена в нем. Чудовище в черной водолазке заслуживает серебряного гроба. И я его туда отправлю.

Я быстро пробиралась между ледяных столбов, стараясь держаться как можно дальше от света фонарей Ирбиса, Капуцина и Мерфи. Троица стояла в центре лагеря. У первых двух на плечах висело по внушительной штурмовой винтовке. У Мерфи оружия не было. Ирбис ему не доверяет. Правильно, кстати, делает.

Палатка Кларка светилась изнутри. Видимо, к потолку подвешен фонарь. Как разительно она отличалась от беспробудно-черного жертвенного шатра!

Я прокралась к ней с задней стороны. Разрез зиял в наружном тенте кривой ухмылкой. Я дала себе отдышаться. Затем влезла в дыру. В пространстве между наружным тентом и внутренним было тесно, но тепло. Я секунд десять приходила в себя, стряхнула снег с носков, затем начала снимать стальные скрепки, распуская аккуратный разрез длиной сантиметров в тридцать.

Когда последняя скрепка отправилась наружу, в снег, из открывшегося отверстия на меня упал свет. Я осторожно заглянула внутрь.

За стенками завывал ветер, а в палатке царило безмолвие. Под сводом на перекрестье дуг висел аккумуляторный фонарь. Щедрый поток света падал на человека, восседающего в центре палатки в раскладном кресле, и я могла различить каждую складку на черном свитере.

Кларк, даже находясь ко мне спиной, внушал трепетный страх. Я зачарованно глядела ему в затылок. Освещенный ярким светом, этот человек казался мне пришельцем из недоступной для людей части мира, где творятся дела более великие, чем на суетной земле. Его подбородок был поднят совсем не как у спящего. Казалось, что он в сознании. И знает, что я нахожусь позади него, но не поворачивается, так как что-то замыслил. Из-за этого страх во мне усилился. Захотелось бежать отсюда без оглядки.

Я долго мучилась от неуверенности, томилась на границе света и тьмы, разделенных стенкой палатки. Затем решилась. Прочь все чувства и размышления! Мне осталась сущая мелочь. Нужно сделать ее, да побыстрее.

Я сняла зубами колпачок с иглы. Выставив шприц перед собой, пролезла в палатку, зашуршав полиэстером. На посторонний звук Кларк не шелохнулся. Все-таки находился без сознания. Хотя, чтобы убедиться, нужно заглянуть в его лицо. Только мне совершенно этого не хотелось.

Я встала на колени за его спиной и вдохнула запах одеколона. В голове все поплыло. Как он дурманит! Околдовывает, вытягивает из меня потаенные и запретные чувства. Но недолго осталось куражиться этому запаху. Нужно закончить начатое! Чем дольше я тяну, тем труднее будет.

Мерфи сказал, что укол должен быть внутримышечный. То есть достаточно всадить иглу в плечо и надавить на пластиковый поршень.

Продолжая глядеть Кларку в затылок, я подняла иглу шприца. Не могу поверить, что это делаю я! Я в одной секунде от того, чтобы проткнуть Кларка!

Игла легко пронзила тонкую ткань водолазки и вошла в плечевую мышцу.

Кларк едва заметно вздрогнул.

Меня прошиб пот.

Я спешно надавила на поршень, вталкивая в мышцу два кубических сантиметра наркоза.

И вытащила иглу.

Кларк остался в той же позе. Сидя с поднятой головой, словно ожидая, что кто-то войдет в палатку. Я ошеломленно поглядела на пустой шприц.

Я сделала это? Неужели все оказалось так просто!

Шприц выбросила наружу. Еще раз взглянув на затылок Кларка, собралась вылезти следом. Скорее отсюда. Бегом! Невыносимо находиться здесь, в одной платке с чудовищем, пусть и уснувшим на несколько ближайших часов. Лучше оказаться снаружи, на морозе, в одних носках. Лучше переждать там, чем остаться...

Я уже просунула голову в отверстие, как меня озарило.

Что я делаю? Зачем бегу? Меня буравит страх, навеянный прошлым. И оно действительно было ужасным, вспомнить хотя бы смерть Чедвика. Или то, что случилось на гигантском столбе Камня Судеб. Все это так, это было... Но ведь сейчас Кларк спит! И лошадиная доза оксибутирата не прибавит ему бодрости. Он не проснется, даже если в долину Арьяварта рухнет гигантский метеорит. Так зачем я бегу, когда у меня остались вопросы, не дающие покоя вот уже много лет.

А ведь на главный вопрос я могу получить ответ прямо сейчас!

На четвереньках я отползла от отверстия, из которого сквозило холодом. Медленно, словно во сне, обогнула кресло, на котором сидел Кларк. Свет потолочного фонаря резал глаза.

Вот я возле его ног.

Встала на колени и посмотрела ему в лицо.

И едва не закричала.

Кларк сидел с открытыми глазами.

Он спал или находился в трансе — не знаю. Но это выглядело жутко и подавляюще. Кларк словно смотрел на меня из глубины, в которую был погружен его разум. Словно следил. У меня аж сердце заболело.

На груди висел золотой медальон. Тот самый, который нашла я. Под пристальным взором я сняла медальон и повесила на себя. В свете фонаря он засверкал и заискрился, я сразу ощутила непонятную ответственность, которая возлегла на меня. Странное чувство, но нужно поскорее забыть о нем.

Теперь главное.

Я положила пальцы на водолазку. Под мягкой шерстью прощупывались мышцы. Некоторое время я гладила пальцами ткань, а затем вытянула ее из-за поясного ремня.

Кровь оглушительно стучала в голове. Я дышала открытым ртом, чтобы заглатывать как можно больше воздуха, но все равно его не хватало. Если бы мне сейчас предложили кислородную подушку, то я бы от нее не отказалась.

Медленно, очень медленно я стала задирать водолазку. Она собиралась в складки и поднималась вверх, в то время как сантиметр за сантиметром открывалось тело. Хотя я все поняла еще в первые мгновения.

Торс опутывали цепи ужасных черных меток, напоминающих чьи-то уродливые письмена. Метки походили на ту, что стояла у меня на шее, только их было не одна, не две — их были тысячи! Он покрыт ими весь. Куда бы я ни смотрела, они находились везде — на животе, груди, плечах и даже ключицах. Они намертво сидели под кожей, словно невероятная зловещая татуировка. Белая человеческая плоть проступала между рядами, но казалась здесь лишней. В какой-то момент мне почудилось, что я смогу прочесть метки и даже вижу в них какие-то буквы. Но затем это ощущение исчезло.

А потом случилось то, что перевернуло во мне все. Черные надписи, оплетающие тело человека в кресле, показались совершенно пустой, малозначительной информацией. Увиденное потрясло настолько, что я испытала удушье.

Сначала взгляд наткнулся на ужасную рану в районе селезенки. След рваного рубца был велик, рана казалась несовместимой с жизнью. А уже затем на груди я различила татуировку, которую не заметила раньше. Она едва заметно синела меж черных строк. И когда я разобрала ее, разум просто взорвался.

Татуировка изображала крылышки, парашют и короткую надпись кириллицей:

ВДВ НАВСЕГДА!

Глава 5

ЗАКЛИНАНИЕ С ВЕРШИНЫ МИРА

Свет фонаря под сводом то мерк, то разгорался. Пульсировал, словно некая помпа в его недрах выталкивала фотоны порциями. Такого, конечно, не бывает. Просто мое сердце работает с огромными паузами, и кровь к глазным яблокам поступает с перебоями, отчего и получается такой фокус.

Вой ветра снаружи походил на скулеж пса — обиженный и пронзительный. Через разрез он забирался в пространство между внутренним и наружным тентами палатки и метался там словно птица. Полиэстеровые стенки вздрагивали, хлопали и морщились. Забавно.

Я сидела у подножия кресла на коленях и отрешенно наблюдала за игрой воздуха. Разглядывать картинки — единственное, на что способен человек, когда в голове вакуум. Полное отсутствие мыслей, эмоций и чувств. Если закрыть глаза, то мое состояние вообще будет похоже на смерть. Но только не время сейчас умирать, совсем не время!

Я набрала полную грудь воздуха.

Еще вдох.

И еще.

Кровь насытилась кислородом. Сердце протолкнуло ее в голову, передавая кислород лобным долям, в которых тут же зародились робкие ростки мыслей и образов. Они распускались, ветвились, соединялись друг с другом...

В поисках скандинавского Камня Судеб мои родители оказались на борту сухогруза «Бельмонд». Информация об этом просочилась к спецотделу «Мгла». Желая перехватить отца, они отправили на корабль вооруженную группу. Никто не ведает, что произошло на борту сухогруза. С берега виднелось только размашистое зарево. Об этой катастрофе вообще мало кто может рассказать толком. «Бельмонд» бесследно исчез, а из двадцати оперативников на берег вернулся лишь один. Джон Бейкер. Он привез смертельно раненного русского, который позже был похоронен на тридцать втором километре дороги на Эль-Хосейма.

Тот русский был моим отцом. Я нашла ту могилу и нашла под верхним камнем его талисман. Пулю на цепочке с инициалами Игоря Баля. Чедвик позже рассказал, что на «Бельмонде» находился еще Кларк. И я всегда считала, что это он повинен в гибели отца, хотя не совсем понимала, как он попал туда. И только сейчас, все еще не справившись с потрясением и ошеломленно разглядывая на груди повелителя Арьяварты татуировку, распространенную в воздушно-десантных войсках Советского Союза, я поняла все. Человека по имени Том Кларк никогда не существовало.

А существовал только Игорь Баль. Всегда был только он.

Талантливый разведчик. Бывший десантник.

И мой отец.

— Папа! — прошептала я.

Его взгляд, обращенный ко входу, казавшийся прежде холодным и беспристрастным, теперь выглядел по-другому. Я видела в нем усталость, боль и страдания десятилетий. Иначе быть не могло. Двадцать лет назад в моего отца вселился древний кровавый бог, именуемый Молохом.

Заклейменная меткой, я полностью была подчинена черной воле Молоха и не могла бежать. Я стала рабыней. Но на мне только одна метка. А на отце — тысячи, десятки тысяч! Он не просто такой же раб Молоха, как я! Он порабощен до последней капельки души, до последней мысли, до последней кровинки. Он всецело принадлежит Молоху в жизни и останется в его власти после смерти.

«Когда у тебя есть сила, — вдруг прозвучал в ушах его голос, — ты даже не догадываешься, что эта сила может управлять тобой».

— Боже!

Три тысячи лет черный дым чарвати находился в изгнании, но двадцать лет назад он вернулся из небытия и вселился в моего отца. Не знаю как, но произошло это на борту сухогруза «Бельмонд». Молох поработил отца и творил от его имени страшные вещи. То же самое он проделал с сыном бедной женщины из долины Арьяварта.

Обрывки первых строк с посеребренной плиты сложились в единый смысл. Я не придала значения этим фразам, а в них указывались все признаки «болезни» сына. И чернеющие глаза, и черный дым, выходящий из тела и двигающий предметы, и чужой голос.

Мой отец тяжело болен.

— Я устал, Ольга, — вдруг простонал он.

Я подумала, что произошло невозможное и он проснулся, но взгляд отца оставался отстраненным, и я поняла, что он говорит во сне. Редкий момент, когда он может выразить свои мысли без жесткой цензуры, которой подвергает его Молох. Хотя, вероятнее всего, это результат действия оксибутирата.

— Нужно найти древо и изгнать чарвати, — слабо произнес он, продолжая смотреть в пустоту. И добавил совсем уж тихо: — Как же я устал от него!

Я потрясенно смотрела, как его губы сомкнулись. Услышанные слова были пронизаны вселенским страданием. Как я могла его ненавидеть, как я могла видеть в нем врага, когда он только жертва! Он настолько несчастен, что даже свои чувства может выразить только во сне!

Я вдруг осознала, что с какой страстью ненавидела его, с такой же страстью люблю сейчас. Я прижалась щекой к его ладони.

Мне вдруг сильно захотелось, чтобы он проснулся. И узнал меня. Только вряд ли это возможно. Я заглянула в его темные глаза и потрясла за плечо, надеясь, что он услышит. Но он оставался неподвижен, словно статуя. По-другому и быть не могло, ведь я сама вколола ему убойную дозу оксибутирата натрия.

И это лишь еще одна из моих ошибок!

Палатка наполнилась ледяным воздухом, задуваемым через прорезь. Сделалось холодно. Я потерла озябшие плечи, хотя внутри, в душе, было тепло. Я почувствовала, как давняя боль отпустила и на ее месте появились спокойствие и уверенность.

Я встала рядом с креслом лицом ко входу и стала терпеливо ждать. Когда Молох появился в палатке, я встретила его, не испытывая ни малейшего страха.

Густой черный дым стал пятнами возникать в воздухе перед отцом. Словно кто-то растянул пространство, отчего в нем открылись дыры, за которыми находилась бездна. Эти дыры соединялись, и вскоре передо мной висело тяжелое гаревое облако, и веяло от него потусторонним ужасом.

Только я его не боялась.

— sthA molaH... zRNu me paramaM vacaH!![9]

Облако вздрогнуло при произнесении его имени. По клубящейся поверхности пошли волны, словно под ней зашевелился пучок змей. Из черной глубины раздался голос:

— Кто ты, женщина?

Голос, произносящий слова на санскрите, был низким и хриплым.

— Я та, кто изгонит тебя!

Облако рассерженно задрожало. Вместе с ним завибрировал воздух, затряслась земля и стенки палатки.

— Я узнал тебя, рабыня! Ты разговариваешь на праязыке? Нужно воздать тебе должное. Давно я не слышал изначального языка, очень давно... Но ты не увидела главного. И тебе не дано увидеть! В нынешнем мире нет существа, которое на это способно.

— Ты уйдешь из этого тела!

— Оно мое!! — зарычал голос из облака. — Я поднял его из мертвых! Но я сейчас не буду спорить, у меня нет на это желания.

— Ты уберешься из него навсегда!

Из облака выдвинулись дымные щупальца и вошли в глаза и рот Игоря Баля. Клубящийся дым заструился в человека. Прежде чем облако исчезло, я услышала из пустоты последние слова, прозвучавшие насмешливо:

— Поговорим на рассвете. И не пытайся опять бежать, как ты сбежала с жертвенника. Я настигну тебя везде, и ты познаешь настоящие боль и страдание!

Облако втянулось в моего отца. Он хлопнул глазами. Тело вздрогнуло. Он должен был проснуться сразу после того, как Молох вошел в него.

Но оксибутират не позволил.

Веки закрылись.

Отец провалился в настоящий человеческий сон.

Перед входом раздался хруст снега. Затрещала раскрываемая молния. И в палатку вполз Ирбис.

При виде меня он лишился дара речи. Лицо посерело, рот раскрылся, глаза выкатились. Он не смог подняться с коленей и застыл передо мной, словно в мольбе.

— Ты вернулась с того света! — ошеломленно пролепетал майор.

Я стояла возле кресла, держа в ладонях тяжелую руку отца. Лицо, побелевшее от холода. На груди сверкает золотой медальон. Вероятно, я и в самом деле чем-то похожа на восставшую из мертвых. Но...

— Это не так, Ирбис, — ответила я. — Я не умирала.

Судя по его лицу, он не поверил.

— Я слышал разговор на непостижимом языке, — увлеченно заговорил майор. — Я слышал рокот Молоха... и ангельский голос, отвечавший ему. А на моей памяти никто и никогда не осмеливался заговорить с ним.

— Мой голос совсем не ангельский.

— Значит, это ты отвечала ему?

Я кивнула.

— Тебе известен язык Молоха? — с трудом произнес он.

— Это не только его язык. Это язык сотворения мира.

— И ты пытаешься меня убедить, что не была на небесах после того, как умерла в черном шатре?

Он смотрел на меня испытующе.

— Сейчас нет времени это обсуждать, — ответила я. — Нам нужно доставить твоего хозяина на вершину горы. Ты ведь давно с ним? Ты знаешь, как он мечтает избавиться от Молоха?

— Знаю. Но почему это волнует и тебя?

— Потому что он мой отец.

Поднявшись с коленей, Ирбис пристально посмотрел на меня, желая убедиться, что я его не обманываю. Затем перевел взгляд на сидящего в кресле отца. Сходство между нами было заметным, я сразу поняла, что он поверил, — по взгляду, по тому, как у него опустились руки.

Майор открыл рот, собираясь сказать об этом...

Четыре резких хлопка взорвали тишину.

Я вздрогнула. Рядом с лицом что-то прожужжало, щеку обдало горячим воздухом.

В стенке палатки вскрылась полоса из отверстий.

Ирбис упал на колени, но в этот раз не по собственной воле. Лицо перекошено от боли, глаза сожмурены. Не издав ни единого звука, он стал заваливаться ничком. Я попыталась подхватить его, но он оказался тяжелым и, выскользнув из рук, воткнулся лицом в дно палатки.

В его спине чернели два пулевых отверстия.

— Ирбис, нет! — закричала я.

В палатку вполз Мерфи. Оскалившийся, с сумасшедшим блеском в глазах. Руки сжимали штурмовую винтовку, очевидно принадлежавшую Капуцину. Из ствола вился дымок сгоревшего пороха.

Коротко глянув на распластавшегося Ирбиса, он направил ствол на моего отца.

— Ты сделала укол? Он спит?

Глядя на его нервное лицо, я пыталась понять, как могла испытывать к нему какое-то чувство? Ведь в нем нет ничего человеческого. Он отправил на тот свет троих и даже не мучается угрызениями совести.

— Что ты застыла? Ты сделала укол?

— Я только сейчас поняла, Мерфи. Ты ничем не отличаешься от него.

— От кого?

— От Молоха.

Он не услышал моих слов.

— Похоже, ты все сделала как надо. У тебя просто шок, но это пройдет. Не загружай себя мыслями, детка! Лучше поторопись. У нас очень мало времени и очень много работы! Нужно перевалить тело через хребет и спустить...

— Я не стану тебе помогать, — оборвала я его.

Теперь он обратил на меня внимание.

— Что ты сказала?

— Ты избавил меня от ужасной смерти, и я тебе благодарна. Но не стану тебе помогать и не позволю забрать его. Потому что это мой отец.

Мерфи озадаченно скривил губы:

— У тебя крыша поехала, да? Поэтому ты нацепила на себя золотую побрякушку?

— Мерфи! Человека, которого ты знаешь как Кларка, нужно освободить от демона, который вселился в него.

— Я ни слова не понимаю из того, о чем ты говоришь! Кого освободить? Его? — Он нервно усмехнулся. — За это тело в черной водолазке дают сумасшедшие деньги! Такой шанс выпадает раз в жизни!

— Это мой отец. И ему нужна помощь.

Мерфи недобро прищурился:

— Значит, ты не позволишь мне забрать тело?

— Даже не надейся.

— Если так, — произнес он с гадливой улыбкой, — тогда ты отправишься вслед за Ирбисом и Капуцином.

И он без сожаления направил на меня штурмовую винтовку. Я невольно заглянула в ствол, и мне показалось, что я увидела там, в темной глубине, головку пули.

— И у тебя не дрогнет рука застрелить женщину?

— Выбор между брюнеткой и кучей денег. Так какие сомнения?

— Раньше я лишь подозревала, — произнесла я с презрением, — а теперь уверена. Ты подонок, Мерфи! Ты — подонок!

На его лицо наползла мерзкая улыбка, под которой он прятал злость. Я уже представила, как он нажимает на курок и в меня ударяет пуля, которая привиделась мне в глубине ствола. Собственно, меня уже ничто не отделяло от этой фантазии.

Сзади глухо звякнула струна.

Что-то просвистело рядом с моим локтем.

Мерфи отчаянно закричал. Схватился за левый глаз, из которого торчала стрела.

Я обернулась.

Из разреза в стенке палатки высовывался Максимка со своим самодельным луком.

— Быстрее! Сюда! — замахал он рукой.

Я в растерянности глянула на отца.

Скачущий по палатке Мерфи выдернул из глазницы стрелу и заорал еще громче. Из-под его пальцев сочилась сукровица.

— Мой глаз! — орал он. — Я убью тебя! Убью! Убью! Убью!

Повертевшись на месте, он с визгом выскочил наружу. Его удаляющиеся вопли долго слышались сквозь звериное завывание ветра.

Максимка влез в палатку и кинулся ко мне. Я обняла его и обнаружила, что он весь дрожит.

— Что с тобой?

— Я больше не хочу стрелять в людей.

Я крепче стиснула его.

— Прости меня! — Я с трудом подбирала слова. — Прости, что накричала на тебя. Я была настоящей ведьмой. Но теперь ведьма ушла, а той, которая осталась, очень стыдно за свой поступок.

— Я знаю, — пробормотал он, преданно глядя мне в глаза. — Знаю, что ты не такая! Потому и вернулся!

Ирбис оказался жив. Он был без сознания, но дышал. Я осторожно перевернула его на спину и расстегнула куртку, осматривая раны. Одна пуля прошла навылет чуть выше селезенки. Вторая угодила в плечо.

Мне пришлось вылезти наружу и искать в третьей палатке аптечку. Она нашлась в одном из рюкзаков. Кроме бинтов, ваты, антисептиков и разноцветных капсул в ней находилась коробка с ампулами. Четырех ампул не хватало. Все правильно. Содержимым двух из них воспользовалась я.

Возвращаясь назад, я наткнулась на бездыханный труп Капуцина. Он лежал лицом в снегу, из спины торчала рукоять ножа. Я растерянно глянула на аптечку, которую несла. Она ему уже не поможет.

Вернувшись в палатку, я села возле лежащего на животе Ирбиса и занялась раной в области селезенки. Обработала ее антисептиком, затем наложила тампоны на входное и выходное отверстия, остановив кровотечение. Со второй раной было сложнее. Пуля угодила в плечо и застряла в нервном узле, причиняя майору чудовищную боль, от которой он и потерял сознание.

Сейчас, правда, сознание возвращалось. Ирбис открыл глаза.

— Что случилось? — пробормотал он.

— В вас стрелял Мерфи. Он собирался похитить Кларка и сдать его людям ЦРУ.

Ирбис слабо кивнул:

— Они давно его ищут.

— Да, но еще им нужен Молох. Они собирались извлечь черный дым, чтобы использовать его в военных целях.

— Они что, идиоты?

— Я помогала Мерфи. Но он мерзавец. И теперь я знаю, что Кларк — мой отец. Я не отдам его ЦРУ. Он такая же жертва Молоха, какой могла стать я.

— Где сейчас Мерфи? — произнес Ирбис сквозь боль.

— Сбежал. Максим высадил ему глаз из самодельного лука.

Ирбис скосил глаза на мальчишку.

— Это мой близкий друг, — пояснила я.

— Здравствуй, Максим!

Ирбис протянул Максимке руку. Мальчишка пожал большую мозолистую ладонь военного.

— Здравствуйте. Классная у вас винтовка!

Майор умиленно хмыкнул.

— При Мерфи остался спутниковый телефон, — сообщил он. — Поэтому я не могу связаться с лагерем. А нам, черт возьми, нужны здесь еще люди!

Я почувствовала волнующую дрожь в груди, когда он сказал «нам». Буквально полчаса назад мы были по разные стороны баррикад. А теперь я, Ирбис, его люди, вся мощь долины Арьяварта на моей стороне.

— Должна признаться, что нам нужны не люди, а ваша эвакуация, — заметила я. — Вы ранены, Ирбис. Вам нужно вытащить пулю из плеча. А я... Пока не наступил рассвет, пока Молох спит, я должна подняться на вершину. Легенда гласит, что там находится слово, которое изгоняет черный дым. И сейчас есть уникальная возможность. Я могу за одну ночь получить это слово и избавить отца от болезни, которая пожирает его два десятка лет.

Ирбис взглянул на меня со странной робостью. В этом взгляде было благоговейное восхищение. Майор до сих пор верит в мое воскрешение.

— Не думай обо мне, — сказал он. — Отправляйся на вершину. Когда Молох проснется, вряд ли у тебя будет шанс отойти от него дальше чем на сто ярдов. Отправляйся тотчас! А я останусь здесь. Раны не смертельные, все будет в порядке.

Я закусила губу, прокручивая все варианты. И посмотрела на Максимку.

— Мальчик мой, ты сможешь спуститься в лагерь и вызвать подмогу?

— Спуститься могу. Только кто мне поверит?

— Я запишу на диктофон сообщение, — сказал Ирбис— Отдам приказ, чтобы прислали людей. Может быть, если к утру стихнет ветер, сюда поднимется вертолет.

— Тогда я немедленно начну готовиться к подъему, — сказала я.

— Отправляйся. Я останусь охранять твоего отца. — Он подтянул к себе штурмовую винтовку. — Это для Мерфи, если он решит вернуться. Да, и еще... Максим, правильно?

— Правильно, — ответил Максимка.

— Принеси мне ножницы. Они лежат в другой палатке, в левом кармане темно-зеленого рюкзака. Найдешь?

Максимка кивнул и исчез за пологом.

— Попытаюсь извлечь пулю, — пояснил майор. — У меня есть виски для дезинфекции, есть аптечка. Я справлюсь.

Я пожала ему руку. Прежде чем покинуть палатку, еще раз взглянула на спящего отца. Его голова оставалась поднятой, глаза закрыты, дыхание ровное. Наркоз продлится еще несколько часов. Кем он станет, когда откроет глаза?

Это зависит от моей прыти.

— До сих пор не верю, что нашла его, — сказала я. — Вы не представляете, как долго я считала, что он погиб!

— Надеюсь, тебе удастся избавить его от Молоха, — ответил Ирбис.

Я тоже на это надеялась.

Приготовления были скорыми. Возле черного шатра я отыскала свою куртку и ботинки. Стряхнув наметенный снег, натянула все на себя. Теперь ледяной ветер мне нипочем. Из трех фонарей, которые нашла в сумках, взяла тот, который светил ярче остальных. На всякий случай прихватила еще кошки и ледоруб — ступени чистые, но вдруг метров через двести путь преградит пласт смерзшегося снега?

С Максимкой мы расстались у основания каменной лестницы. Здесь наши пути расходились — мне нужно наверх, а ему вниз. Я велела ему быть осторожным и смотреть под ноги, потому что на леднике полно расщелин. Он покривился и ответил, что прекрасно знает об этом, потому что уже поднимался сюда, не нужно напоминать лишний раз. Я не стала спорить, поцеловала его в лоб, и мы расстались. Он начал спуск по леднику, а я свой путь наверх.

Я бежала по ступеням, почти не замечая их под собой. Звуки исчезли, даже ветер стих. На небо взошла полная луна, выхватив из мглы призрачные леса, серые горные лужайки и серебристую нить реки. Все это лежало внизу, подо мой, мелкое в деталях и первозданное в размерах. Быстрый подъем по скальному ребру создавал ощущение, будто моя душа вырвалась из тела и воспарила над долиной Арьяварта. Она летит все выше и выше к чудесному месту, достичь которого мечтают многие.

Вершину я не видела, ее скрывало облако клубящегося тумана или, может, снежной пыли, вздымаемой ветром. И когда я добралась до нее, когда туман заволок все вокруг, стало трудно дышать. Воздух сделался тугим, сопротивляющимся движениям. Голова и конечности налились свинцом. Весьма сомнительно, чтобы гипоксия навалилась на меня так внезапно. Скорее всего, причина в магическом заслоне, который охраняет вершину от непрошеных гостей.

Но я гость прошеный!

Я вытащила из-под куртки медальон и подняла его перед собой. Стоило мне сделать это, как на гранях бриллиантов вспыхнуло белое сияние. Не знаю, откуда оно взялось, лунный свет не был ярким. Возможно, камни аккумулировали дневной. В ту же секунду туман передо мной расступился. Вдоль лестницы открылся проход. Тяжесть из тела ушла, и я почувствовала легкость и даже некоторую эйфорию, словно вдохнула кислорода из маски.

Я поднималась вверх по темному коридору, стены которого были сотканы из тумана. Казалось, по обеим сторонам лестницы стояли херувимы. Мне даже почудилось, что я вижу проступающие сквозь дымку суровые лица, колышущиеся крылья за спиной и смертоносное оружие. Все вокруг было настолько ирреальным, что происходящее напоминало сон.

Высоко наверху, на конце лестницы, появился свет. Чем выше я поднималась по туманному коридору, тем он становился шире и ярче. Я летела вверх, не чувствуя под собой ступеней. В конце коридора я зажмурилась. А когда разомкнула веки, то обнаружила, что стою на могучем каменном пике. Со всех сторон лучился белый свет, у которого нет источника — ни солнца, ни галогенных ламп. Возле ног клубились облака: они загораживали мир, хотя, когда между ними появлялся просвет, мне открывался вид на землю с невероятной высоты.

Из центра вершины поднимался тонкий ствол. Я задрала голову и обнаружила раскинувшуюся надо мной пышную крону — ветвистую, удивительную и чудесную. Не отрывая от нее взгляда, я зачарованно приблизилась к стволу древа и остановилась от него в шаге. Помня легенду, три раза поклонилась, опустилась на колени и коснулась ладонью гладкой упругой поверхности. При этом крохотный электрический разряд пробежал по руке, словно подтверждая контакт.

Я открыла рот и тихо произнесла на прелюдийском:

— О мировое древо Ашваттха! Ось, пронизывающая Вселенную и центр мироздания! Молю тебя, услышь голос смертной и внемли моей просьбе! Будь милостиво, подари мне слово, что изгонит черный дух чарвати, вселившийся в моего отца.

Я замолчала, вслушиваясь в священную тишину.

Никаких изменений.

Ни раздвинувшихся небес, ни громогласных речей. Что-то не сработало, божественный механизм заклинило.

Я сосчитала про себя до десяти и уже собиралась повторить просьбу, как облака вокруг меня заклубились. Прорехи, сквозь которые виднелась земля, закрылись. Свет сделался нестерпимо ярким, заставив зажмуриться.

Ветви наверху зашелестели.

Я снова подняла голову.

Буйная листва кроны шевелилась от неосязаемого ветра. Сквозь нее пробивался свет, вырезая в зелени причудливые движущиеся узоры. Я смотрела на них, смутно подозревая, что где-то видела подобное. Форма этих узоров о чем-то напоминала. Я щурилась, напрягая зрение и пытаясь понять. И в какой-то момент ко мне пришло озарение.

В плетении листьев и ветвей я увидела проступившие буквы санскрита.

Когда я выбралась из тумана, что окутывал вершину, то обнаружила, что ветер стих. Больше не было звериных завываний и хватающих тебя невидимых лап. Стояла тишина. Затянутая туманной дымкой, долина Арьяварта спала внизу мирным сном. По другую сторону горы, под бесконечной заснеженной равниной, розовело небо.

Казалось, что мое пребывание на вершине длилось не больше десяти минут. Но когда я взглянула на часы, то стало ясно, что минула четверть суток! Целых шесть часов! Прорва времени!

Я полетела назад по ступеням, рискуя споткнуться и рухнуть вниз головой с отвесного склона. Только об опасности думалось меньше всего. В первую очередь я думала об отце.

Невероятно, но мне удалось его найти! Я больше двадцати лет жила, принимая за очевидный факт то, что его давно нет на свете. И вдруг эта встреча... Конечно, он в беде, однако в моих силах даровать ему свободу. Я могу вылечить болезнь. Дар кустистых ветвей способен изгнать Молоха. Я уверена в этом, потому что все элементы легенды о безутешной матери оказались правдой. И мандала в лесу, и местоположение древа, и слово на санскрите... Только я могу помочь отцу справиться с бедой.

Но узнает ли он меня? Вспомнит ли? Ведь семилетняя девочка, которую он научил карабкаться по веревке и которую носил на плечах, превратилась во взрослую самостоятельную женщину. А вдруг он скажет, что у него никогда не было дочери?

Это сейчас неважно. Передо мной стоит единственная задача. Помочь своему отцу обрести свободу. Успеть до рассвета, пока сатана в нем еще дремлет. Обладание одним словом, пусть и могучим, не дает особого преимущества, чтобы сразиться с Молохом лицом к лицу. А потому я должна воспользоваться своим преимуществом, пока Молох не проснулся и не отправил меня вслед за Чедвиком в преисподнюю.

С высоты наш лагерь, пристроившийся у основания лестницы на краю ледника, выглядел пустым и брошенным. Мне оставалось не больше ста пятидесяти метров, чтобы спуститься к трем палаткам. Сто пятьдесят метров, чтобы встретить отца после разлуки, которая кажется немыслимо долгой.

Только что-то в лагере изменилось. Что-то было не так в этих трех палатках.

Я побежала быстрее, поскальзываясь на скошенных ступенях. Когда до конца лестницы оставалось метра три, я прыгнула на ледник. После изнуряющего подъема и не менее изнуряющего спуска ноги не удержали меня и я опрокинулась в снег.

Я поднялась. Кровь молотом стучала в голове.

Лагерь предстал глазам в сером предутреннем сумраке. И если с высоты изменения были почти незаметными, то теперь стало ясно, что здесь произошел бой.

Палатки были изрешечены пулями. Черный шатер разодран и вывернут наизнанку. Снег перепахан мужскими следами, среди которых темнели капли и целые лужи впитавшейся крови. В нескольких местах зияли черные воронки от разрывов гранат.

— Ирбис! — позвала я. — Ирбис, где вы?

Ответом была тишина.

С замирающим сердцем я побежала к главной палатке, густо пробитой отверстиями, словно дуршлаг. Справа от входа зиял огромный разрез от основания до вершины, кто-то при помощи ножа соорудил проход внутрь. Я вошла.

Раскладное кресло покорежено и опрокинуто. Рюкзаки выпотрошены. Ни Ирбиса, ни отца.

— Что здесь произошло? — крикнула я в пустоту.

Когда я покинула палатку, из леса ледяных столбов раздался странный вой. Вчера вечером я бы приняла этот звук за ветер, но ветра не было уже больше двух часов.

Занеся ледоруб для удара, я двинулась на звук. Перебралась через лежачую глыбу, прошла мимо нескольких сераксов, пока наконец не увидела.

На одном из ледяных столбов вниз головой висел Ирбис. Одежда с него была срезана. Руки и ноги притянуты ко льду репшнурами. Во рту торчал кляп. Мои повязки сорваны с ран, и из них сочилась кровь. К великому счастью, он был жив. И не просто жив. Выкатив от напряжения глаза и исторгая грудной вой, Ирбис пытался освободить руки. Это было чем-то из области фантастики, но он не сдавался.

Ледорубом я перерубила репшнуры, которые стягивали запястья, затем распустила веревку на ногах. Майор упал в снег.

Кожа приобрела синюшный оттенок, волосы на груди покрылись инеем. Я растерла шерстяной перчаткой его спину и грудь, закутала в свою куртку. Еще бы приготовить горячего чая, но для этого нужно вернуться в лагерь и найти примус...

Ирбис узнал меня. Взгляд затравленного волка отступил.

— Я положил четверых, — произнес он, стуча зубами и трясясь всем телом. — Четверых... Я бы не сдался живым, но они применили газ.

— Люди из ЦРУ?

— Мерфи их привел... Посреди ночи ветер внезапно стих. Они п-прилетели на двух вертолетах. Наглые, предлагали сдаться. Сразу заткнулись, когда я положил четверых...

Дрожь усилилась. Ему пришлось сделать паузу, прежде чем он смог продолжить.

— Это Мерфи придумал подвесить меня. С одним глазом он теперь не такой красавчик, каким был раньше... — Майор нашел в себе силы усмехнуться. — Мне вкололи адреналин, чтобы я не потерял сознание.

— Где мой отец?

Прежде чем ответить, он зашелся в приступе сухого кашля.

— Они его забрали. Погрузили в вертолет, пожелали мне мучительно сдохнуть и улетели.

Я стиснула виски, в которых вспыхнула внезапная боль. Небо на востоке из розового превратилось в огненно-кровавое. Начинался рассвет.

— Это правда, что серебро останавливает Молох? — спросила я.

— Правда, — едва слышно ответил он. — Но еще никому не удавалось удержать Молоха в оковах. Он все равно вырвется, и, когда это произойдет, случится страшная катастрофа...

Издалека послышался стрекот лопастей. Он усилился, и вскоре над лагерем завис темно-серый «Найт Хоук». Когда он опустился возле палаток, первым из открывшегося люка выскочил Максимка...

Глава 6

ПЕРЕКРЕСТОК МИРОВ

Я смотрела на горный склон сквозь нижний иллюминатор и не верила, что меньше суток назад взбиралась по нему под конвоем Ирбиса. Впереди была только тьма — и никакой перспективы. А теперь Ирбис сидит в соседнем кресле, заново перевязанный, тепло укутанный в пуховик, желудок ему согревает не менее поллитра виски. От него больше не исходит угроза. Мы на одной стороне, потому что у нас появился общий враг.

Майор сидел с закрытыми глазами, но не спал, а смотрел сквозь ресницы перед собой. Я поражалась его невероятному здоровью. С двумя пулями в теле, после нескольких часов, проведенных на ледяном столбе, он держался на ногах, разговаривал и отдавал приказы. Не знаю, где заканчиваются его силы и сколько пуль еще нужно в него всадить, чтобы уничтожить окончательно, но я рада, что он жив. Мне симпатичен этот «старый пес», есть в нем что-то от настоящего мужчины.

Максимка прижался к моей руке и не отпускал ее, хотя взглядом он ласкал штурмовые винтовки боевиков, сидевших напротив... Он спустился в лагерь за рекордное время. Если учитывать, что спуск проходил ночью, в сложнейших условиях, то мальчишка оказался настоящим героем. Где-то на подходе к лагерю его перехватил один из передвижных постов. Максимка решительно заявил, что не будет разговаривать ни с кем, кроме самого главного начальника, и потребовал, чтобы его немедленно к нему отвели. Солдаты наверняка отвели бы его в каталажку, если бы Максимка не включил диктофон, из которого загремел голос Ирбиса.

Помощник Ирбиса, лейтенант Бобтейл, принял решение немедленно отправить группу к нам на помощь. К тому времени ветер утих и появилась возможность добраться до бивуака на вертолете... И вот теперь мы возвращались в подгорное царство. Только у меня не было радости по поводу нашего спасения. История не закончилась. Все только начинается...

— Куда мне приземляться, госпожа? — спросил пилот. — В ущелье или перед воротами в подгорный дворец?

— Не знаю... но нам нужно встретиться с лейтенантом Бобтейлом.

— Тогда, если не возражаете, я приземлюсь перед воротами.

— Лично я не возражаю... Но лучше спросить у майора Ирбиса.

Вертолет прошел над ущельем. Казармы, охранные вышки, здание хозблока мелькнули внизу и быстро скрылись за скалами. «Найт Хоук» обогнул склон, поросший соснами, и опустился на площадку перед скалой.

Ворота туннеля были раздвинуты. Возле них выстроились две шеренги. Вспомнив вчерашнее бегство, на миг я подумала, что для меня приготовили конвой. И лишь затем по начищенным пуговицам и как-то по-особенному подхваченным винтовкам я поняла, что вижу парадный эскорт. Они ждут своего повелителя. Еще не знают, что его нет на борту.

Караулом командовал незнакомый мне сухопарый военный в круглых очках. Когда я вылезла из вертолета вместе с боевиками, он решительно направился к нам.

— Кто эта женщина? — грозно спросил сухопарый. — Что она здесь делает?

Боевики не знали, что ответить. Я тоже растерялась. Парадный эскорт крепче впился в свои винтовки и вновь показался мне караулом.

— Отставить, Бобтейл! — раздался из-за моей спины голос Ирбиса. — Ни слова больше, ибо ты имеешь счастье лицезреть грозную и непреклонную, разговаривающую с черным дымом родную дочь нашего повелителя!

Лейтенант Бобтейл врос в землю. Боевики в ужасе попятились, словно опасаясь, что из меня шарахнет молния.

— Наш повелитель в руках врага, — продолжил Ирбис. Его поддерживали с двух сторон. — Пока мы не освободим его, с этого момента управлять подгорным дворцом и долиной Арьяварта будет госпожа Алена... если выразит на то свое желание.

Десятки глаз со страхом и изумлением смотрели на меня со всех сторон. А затем боевики, словно по приказу, опустились на одно колено и склонили головы. Лейтенант Бобтейл сделал это последним.

— Мы все в вашем распоряжении, повелительница Арьяварты! — покорно произнес он. — Вы вправе отдать любой приказ и можете не сомневаться, что он будет выполнен без промедления и в кратчайший срок.

Я ошеломленно оглядела не меньше трех десятков боевиков, стоящих передо мной на коленях, гудящую махину вертолета, темное жерло туннеля, ведущего в подгорный дворец.

— Немедленно встаньте! — сказала я. — Встаньте все! Никакая я не повелительница.

Ирбис наклонился к моему уху:

— Ты ошибаешься.

Через двадцать минут мы были в тронном зале. Памятное место, именно здесь я получила отметину на шею. Она и сейчас никуда не делась, чернеет все там же. Как у Ирбиса и его лейтенанта.. Сейчас она казалась безжизненной и напоминала обычную татуировку, потому что черный дым заперт в серебряном саркофаге и не может добраться до нас.

Ужас ушел из-под этих сводов. Трансформаторы за стенами не гудели, резкого запаха не чувствовалось. Трон пустовал, и, видимо, поэтому зал выглядел покинутым, хотя мониторы продолжали транслировать в реальном времени разные уголки долины — леса, деревни, буддийский монастырь.

Я не стала садиться на трон, как настаивал Ирбис. Мы расположились у его подножия.

— Почему наша ПВО не отреагировала на вторжение чужих вертолетов? — спросил Ирбис у Бобтейла. Когда он говорил, от него пахло виски, хотя у меня язык не повернулся бы назвать его «поддатым». Скорее уверенным в себе больше обычного.

— Со мной связался Мерфи, — признался лейтенант. — Он передал обычный приказ повелителя. Что из внешнего мира прибудут две машины и их нужно пропустить. У меня не было повода не верить ему.

— Мерфи, — выдавил сквозь зубы майор. — Навозная муха! Изменник... Теперь нам их не догнать.

— Я знаю, куда они направились, — сказала я.

Оба военных одновременно посмотрели на меня.

— Мне рассказал Мерфи, — продолжала я. — После того как тело отца окажется в саркофаге, они отправятся в Гонконг. Там, в строящемся небоскребе транснациональной компании «Фаллс», Левиафана уже ждут.

— Гонконг? — произнес Ирбис задумчиво. — Город на пересечении двух миров. Один из крупнейших в мире транспортных узлов и перевалочных пунктов. Хм... У нас есть некоторые договоренности с китайским руководством. Мы можем быстро перебросить наших людей в Гонконг и захватить небоскреб. Нам это по силам. Нанесем внезапный удар и освободим вашего отца. Вся мощь долины Арьяварта в вашем распоряжении, Алена! Вам стоит только отдать приказ...

— И я говорю — нет.

— Вы говорите нет? Но мы должны действовать. Из Гонконга вашего отца на реактивном самолете можно переместить в Штаты за несколько часов! Достать его оттуда будет уже невозможно. Пока он здесь, на континенте, мы сможем что-то сделать!

— Я еще раз повторяю вам, Ирбис — нет! Ни в коем случае! Гонконг — густонаселенный город. Я не позволю устраивать там побоище... Я сама отправлюсь туда. Одна. Без помощников. Без оружия. Только так можно подобраться к саркофагу.

Ирбис долго молчал. Ему не хотелось отпускать меня одну, но он переборол себя.

— Как прикажете, моя госпожа, — ответил он, склонив голову.

— Так и прикажу. А еще у меня будет просьба.

— Все что угодно.

Вертолет был заправлен и готов к взлету. Лопасти с металлическим клекотом рвали воздух. Люк был открыт, ожидая моей посадки. Перед эскортом из боевиков я прощалась с Максимкой.

— Послушай...

— Да я понимаю, — ответил он, стараясь не смотреть мне в глаза. — Ты отправляешься неизвестно куда, там очень опасно, и ты не хочешь мной рисковать.

— Правильно, но не смей думать, что я бросаю тебя. Я обязательно вернусь, когда все закончится. А пока меня не будет, ты должен выполнить очень важную миссию.

— Какую?

Я достала из кармана медальон, завернутый в обрывок полиэстера.

— Закопай в лесу, где мы его нашли. Пусть хранится в земле. Как знать, быть может, через три тысячи лет он понадобится кому-нибудь еще.

— Хорошо. Я это сделаю.

Я поцеловала его в щеку.

— Прощай... то есть я хотела сказать, до свидания.

— До свидания! — Он помахал рукой.

Пригибая голову, я побежала к вертолету и, не оглядываясь, забралась в люк. Ирбис был внутри. Он сказал, что проводит меня до самого Гонконга.

— Это оно? — спросил майор, показывая на сиденье рядом с собой. — В прачечной отыскалось. Еле нашли.

На сиденье лежало сложенное сари. Чистое и выглаженное. То самое, в котором я ходила какое-то время и которое потом осталось в грузовике.

— Да, это оно, спасибо.

Сопровождающий нас боевик запер люк. Вертолет пошел вверх. Я выглянула в иллюминатор. Максимка стоял посреди солдат и, задрав голову, смотрел на вертолет. Мы поднялись очень высоко, а он все продолжал смотреть. И у меня вдруг возникло горькое предчувствие, что в этот раз я простилась с ним навсегда.

Буйные леса внизу быстро сменились необъятными снегами, над которыми мы летели, кажется, бесконечно. От белого однообразия меня склонило в сон. Когда я открыла глаза, под нами уже проносились холмистые равнины Китая с возделанными рисовыми полями. Вот так незаметно я рассталась с долиной Арьяварта. С ее чудесными альпийскими лужайками и лесами, с деревенькой жевунов, буддийскими монахами и подгорным дворцом. С волшебным древом Ашваттха. Грустно. Долина Арьяварта стала для меня чем-то родной.

Ирбис сидел напротив. На его долю выпали тяжелые испытания, только по нему этого не скажешь. Он выглядел таким же подтянутым, каким я встретила его впервые в кузове «хаммера». Только оброс щетиной и левая рука закована в лубок.

— Вы говорили, что вместе с отцом с давних пор, — сказала я. — Значит ли это, что вы были на сухогрузе «Бельмонд»?

— Я был там, — медленно кивнул Ирбис— Я пришел туда в составе группы Бейкера, чтобы схватить советского разведчика Игоря Баля.

— Что произошло на сухогрузе, Ирбис?

— Нелегко это пересказать. Все равно что пережить заново... Я не знаю, где в него вселился Молох. Но когда мы поднялись на борт, тело Игоря Баля уже было покрыто черными метками. Мы схватили его и заковали в наручники. Оставалось только погрузить в лодку и доставить на берег. И тогда Молох вышел из тела... То, что ты видела на леднике, — жалкое подобие катастрофы на «Бельмонде». Я словно очутился в зоне ядерного взрыва. Казалось, что рухнули небеса. Воздух ревел, словно раненый зверь. Повсюду был огонь. Молох разорвал сухогруз на части, словно тот был сделан из бумаги. Жена Игоря Баля сошла с ума. Из всех оперативников в живых остались только я и Бейкер. Меня выбросило в море...

Я жадно слушала рассказ. Ирбис лично наблюдал события, информацию о которых я собирала по крупицам. Каждое слово было для меня будто слиток золота.

— В итоге Игорь Баль все-таки попал к нам в руки. Бейкер постарался... Руководство разведывательного управления было счастливо заполучить такого сильного агента. Остались все навыки, но Баль не помнил, кто он и что с ним произошло. Куратор дал ему новое имя. Том Кларк. Так твой отец начал работать на ЦРУ.

— А что же Молох? Никто им не заинтересовался?

— Никто о нем не знал. Молох прятался в теле, черным отметинам значения не придали, а наши с Бейкером рассказы посчитали бредом. Следствие по делу «Бельмонда» пришло к выводу, что на сухогрузе произошел взрыв бомбы. Ни я, ни Бейкер не возражали. Иначе бы нас до сих пор держали в закрытой психиатрической клинике.

— Итак, мой отец начал работать.

— Рядовым оперативником. Но сила, поселившаяся в нем, требовала большего. За короткий срок он добился ошеломляющих успехов и быстро взобрался по карьерной лестнице. Когда не хватало власти, он перетягивал ее на себя, он подчинял себе людей, находил дополнительные источники финансирования... Так возник спецотдел «Мгла» в том виде, в котором он существовал в последние годы. Я работал в спецотделе со дня его основания и всегда был рядом с твоим отцом. Однажды он привез меня в Арьяварту. И сказал, что это будет основная база. Его владение, его царство мертвых...

В стороне от нас пролетали города, поселки, дороги, железнодорожные магистрали. Ирбис продолжал рассказывать об удивительных исследованиях и невероятных поисках, которые вел мой отец. Некоторые из историй я знала. Неизвестная легенда Гомера о летающем юноше. Поиски живой и мертвой воды. Поиски Камня Судеб.

И, конечно, прелюдии. Тем или иным образом с ними были связаны все чудеса и артефакты. Ирбис рассказал, что у Молоха было предвзятое отношение к древней погибшей цивилизации. По какой-то причине Молох ненавидел ее и уничтожал все, что было связано с ней...

Вертолет легко перепорхнул через горную гряду, и перед нами вырос лес из стекла и бетона, за которым блестела морская гладь. Крупнейший мегаполис и перекресток миров лежал у меня под ногами.

После переговоров с гонконгским авиадиспетчером пилот провел машину над кажущимся бескрайним городом и опустил ее на крышу одного из высотных зданий. Я глянула в иллюминатор. Торчащие высотки занимали весь горизонт.

Прежде чем выйти из машины, я попросила Ирбиса отвернуться. Мне нужно напоследок сделать одно дело. Когда майор выполнил просьбу, я стянула одежду и стала заворачиваться в сари. Я делала это не торопясь и сосредоточенно, в результате чего впервые на моей памяти все у меня получилось почти идеально. Сари плотно обтягивало фигуру, подчеркивая изящество и женственность хозяйки. Взглянуть бы на себя в зеркало, но где его взять в вертолете?

— Здание «Фаллс» вон там! — сказал Ирбис, закончив разговаривать с кем-то по телефону. Он указал, пожалуй, на самую высокую башню из всех, что окружали нас. Помню, Мерфи упоминал, что здание «Фаллс» еще строится. Однако оно выглядело полностью застекленным, хотя на вершине еще торчала арматура, а рядом находился высотный кран.

— Ты спустишься на лифте и пройдешь шесть кварталов по улице, — наставлял Ирбис— Когда окажешься в небоскребе, я уже ничем не смогу тебе помочь. Это чужие владения, и я в них бессилен...

— Я знаю.

— Несколько наших людей на соседних зданиях будут внимательно наблюдать за окнами небоскреба. Подать знак — любой, какой угодно — и мы подлетим, чтобы забрать тебя.

— Ирбис, спасибо вам за все!

Я благодарно дотронулась до его руки. Он смутился.

— Что бы ни случилось, Алена, — произнес он, — ты навсегда останешься хозяйкой Арьяварты... До встречи. И удачи!

Я вылезла через распахнутый люк. Снаружи ждал важный китаец, одетый как метрдотель. Он провел меня к лифту, спустившему нас на первый этаж. В холле, возле тонированных стеклянных дверей, метрдотель простился со мной, тоже пожелав удачи. Я некоторое время постояла перед дверьми, а затем вышла на улицу.

После сонной малонаселенной Арьяварты Гонконг оглушил и ослепил. Ревели двигатели автомобилей и автобусов, сияли иероглифы неоновой рекламы, небо загораживали гигантские дома. Улицы бурлили людьми. В первый момент я даже растерялась. Когда я только попала в тихую гималайскую долину, мне хотелось вернуться назад, в город, к людям, в бурлящий поток, частицей которого я являлась. И вот теперь, очутившись в этом потоке, я поняла, что скучаю по первобытным лесам, по журчанию реки, по утренней тишине и пронзительным солнечным лучам, бьющим из-за снежной вершины.

Я двинулась по тротуару навстречу людям, одетым на западный манер — в блузки, костюмы, джинсы, футболки. В своем белоснежном сари я выглядела среди них белой вороной. Многие оборачивались и провожали меня заинтересованными взглядами. Откуда взялась эта особа европейской внешности и в индийском сари? Одинокая, но шагающая сквозь толпу с величественностью царицы, словно у нее за плечами грозная свита? Я не замечала их любопытства. Во-первых, мне безразлично, что думают обо мне окружающие. А во-вторых, я не сводила глаз с серой башни. Где-то в ее зеркальном теле находится отец.

Не ощущая ни дрожи, ни страха, чувствуя себя уверенной как никогда, я перешла улицу, обогнула заграждения и очутилась перед парадными дверями, с которых еще не отодрана предохранительная лента. Возле дверей меня встретили двое европейцев в строгих костюмах. Их просторные пиджаки вполне могли скрыть автоматические пистолеты.

— Извините, леди, — сказал по-английски охранник с рацией в руке. — Это строительная зона. Посторонним проход запрещен.

Я поглядела на два бронированных «мерседеса», припаркованных неподалеку. Чуть дальше за ними стоял пустой контейнеровоз.

— Леди, вы слышите меня? Прошу вас, вы должны немедленно покинуть зону!

Я подняла на него глаза, и он отшатнулся. Не выдержал взгляда. Видимо, в моих глазах отпечаталось нечто большее, чем у простого смертного.

— Я должна пройти внутрь. Меня ждут.

— Простите, но мы в этом сомневаемся.

Я посмотрела на рацию у него в руке.

— Сообщите своим боссам: пришла женщина, которая знает, что делать с Молохом. Они поймут.

— Я еще раз вынужден повторить, что это строительная зона, работы не завершены, и нахождение внутри здания опасно для жизни! Я прошу вас немедленно уйти отсюда.

— Вам трудно нажать кнопку и поинтересоваться?

Охранник растерянно глянул на напарника. Тот едва заметно пожал плечами, выражая этим жестом — почему бы и нет? Это решило исход.

Вперив в меня взгляд, охранник поднес рацию к губам:

— Мистер Харрис! Мистер Харрис!

— Слушаю, — прохрипел динамик.

— Это пост у входа в здание. Здесь находится женщина... Она утверждает, что ее ждут внутри.

— Что за женщина?

— Она знает, что делать с Молохом... так она сказала.

На другом конце установилось напряженное молчание, после чего голос произнес:

— Передайте ей рацию.

Охранник удивленно протянул мне устройство.

— Кто вы? — спросили из динамика. Это был уже не Харрис, а кто-то другой. Судя по интонациям, человек влиятельный.

— Я — Алена Баль. Дочь Игоря Баля. Если вы предпочитаете другое имя — дочь Левиафана.

Влиятельный человек на другом конце полудуплексной связи осторожно ответил:

— Я слышал о тебе, Скалолазка. Что ты хочешь?

— Поговорить с вами. Пропустите меня в здание.

— Это невозможно.

— Вы чего-то боитесь? Я женщина, явилась к вам одна, без оружия. Чего вы боитесь?

— Мы ничего не боимся. Но у нас мало времени, чтобы отвлекаться на посторонних. Всего доброго.

— Вы должны найти для меня время. Я могу решить вашу самую насущную проблему. Я знаю, как изгнать Молоха.

На другом конце вновь установилось молчание. Влиятельный человек исчез, снова уступив место Харрису:

— Передайте рацию охраннику, — попросил он.

Я выполнила просьбу. Охранник получил короткую команду: пропустить! Он отошел в сторону и открыл дверь. Я медленно вошла.

Огромный холл был пустым и неосвещенным. Наличие электричества здесь угадывалось лишь по горящей в темноте оранжевой кнопке для вызова лифта. К ней я и направилась.

Когда подъехал лифт, в кабине обнаружились еще двое. Они уже не скрывали оружия. Короткоствольные пистолеты-пулеметы с цилиндрическими магазинами висели на плечах, в любой момент готовые к бою.

— Извините, леди, но мы обязаны вас обыскать.

Я развела руки в стороны, и люди в штатском смущенно замерли. Сари обтягивало фигуру настолько плотно, что спрятать в нем что-либо было невозможно. Тем не менее охранники прощупали бедра, щиколотки, проверили волосы. На этом обыск закончился. Странные люди. Что они надеялись найти? Самое опасное всегда спрятано в голове.

После того как с обыском было покончено, один из охранников повернул ключ на панели выбора этажей. Створки лифта плавно сомкнулись. Кабина бесшумно полетела вверх.

Лифт привез нас на последний этаж. Выйдя из кабины, мы прошли по короткому коридору с бетонными стенами — здесь еще не произвели отделку. Остановились перед тяжелой стальной дверью, возле которой стоял еще один охранник. Он открыл дверь, а затем, когда мы прошли внутрь, закрыл ее за нами.

Я очутилась в помещении, которое в будущем должно было стать роскошным пентхаусом, а сейчас походило на подземную автостоянку — арматура, бетонные стены, бетонные столбы. Многочисленные окна закрыты металлическими ставнями, сквозь которые вряд ли удастся подать сигнал Ирбису. К потолку подвешены плафоны с наружной электропроводкой — временное освещение. К дальней стене приставлены четыре отбойных молотка, рядом груда обломков, которая когда-то была бетонной перегородкой.

Посреди будущего пентхауса стоял огромный морской контейнер с ребристыми стенками, и я поняла, что превращенная в груду обломков перегородка мешала установке этой громадины. Возле контейнера находилась батарея из плоских мониторов и шкафов с электроникой. Между ними копошилось десятка два озадаченных инженеров и специалистов — заваленные принтерными распечатками, пялящиеся в экраны, грызущие авторучки, разговаривающие по телефонам и что-то обсуждающие между собой. Возле стен расположилась охрана, вооруженная настолько основательно, что была в состоянии дать отпор маленькой армии. Часть охранников следила за учеными, другая часть разглядывала в мониторы окрестности здания и переговаривалась с наружными патрулями.

Но главными среди находящихся здесь, несомненно, были трое людей, окруженные охраной. Они выделялись среди остальных важными лицами и дороговизной костюмов. Двоих я никогда не видела, но третьего — подтянутого, с тонкими чертами лица и благородной сединой в волосах — опознала, хотя пришлось напрячь память. Такие люди предпочитают не светиться на публике, но тем не менее изредка попадают в телевизионные новости, когда выступают с докладом перед конгрессом или сопровождают президента.

Этот человек, назову его Босс, оторвался от монитора, который он разглядывал перед тем, как я вошла в пентхаус, и посмотрел на меня с удивлением. Он знал, кого встретит, но никак не ожидал увидеть перед собой вместо современной европейской женщины индийскую крестьянку.

Помощник Босса махнул рукой, и охранники подвели меня к высокопоставленной троице. В этот момент откуда-то сбоку появился Мерфи. Правая глазница залеплена сложной повязкой и удерживалась на лице «решеткой» лейкопластыря. Его единственный глаз выкатился на меня.

...Бросок Мерфи остановил один из охранников, с лицом, скрытым маской. Судя по конфигурации пальцев, моя бывшая любовь собиралась вцепиться мне в горло.

— Пустите меня к ней! — орал он, прорываясь через охранника. — Я порежу ее на куски! Я ее...

— Ваш Мерфи вместе с глазом потерял остатки разума, — сказала я Боссу, — если он у него вообще был.

— Не нужно так пренебрежительно отзываться о мужественном человеке. Он героическим образом сумел обезоружить самого Левиафана и при этом потерял глаз.

— Вот это новость! — удивилась я. — А по-моему, наркоз Левиафану вводила я. А глаз Мерфи выбил одиннадцатилетний пацан из самодельного лука.

С боков захихикали. Мерфи вспыхнул, снова рванулся ко мне, но охранник в маске опять помешал его намерениям.

— Ее нужно прикончить! — вопил Мерфи. — Все беды от нее!

Босс метнул суровый взгляд в сторону перебежчика:

— Возьми себя в руки, размазня!

Мерфи притих и перестал рваться ко мне; хотя на лице было написано, что он перегрызет мне горло — дай ему только волю.

— Сначала послушаем, — продолжил Босс, — что скажет эта леди, а потом определимся с ее судьбой.

Обтекаемая фраза, сказанная с иронией, прозвучала недобро. Скрытый смысл лежал на поверхности. Мне сразу вспомнились сообщения новостных агентств о международных тюрьмах ЦРУ, в которых пропадали заключенные. Однако я не испугалась. Женщину, которая разговаривала с абсолютным злом, трудно испугать чем-либо.

— В этом контейнере, — сказала я, — находится мой отец. Вам удалось пленить Игоря Баля вместе с древним богом, вселившимся в его тело. Что вы собираетесь делать дальше? Вам нужна информация, заключенная в мозгу человека. Но проблема в том, что этот мозг защищен черным дымом чарвати. И он не позволит извлечь информацию. Даже более. Стоит вам приоткрыть серебряный саркофаг, и чарвати уничтожит вас. Если вы не верите моим словам, то предлагаю вспомнить, что произошло на сухогрузе «Бельмонд»... Перед вами стоит серьезная проблема. Как выудить информацию? Только не надо говорить, что вы дождетесь, пока демон проголодается. Вы подсунете ему жертву и, когда дым покинет тело, изолируете человека от кровавого бога. В этом случае Игорь Баль впадет в кому, и вы не сможете пробудить его.

Пока я говорила, директор смотрел на мониторы. Как только я закончила, он жестом подозвал меня к себе.

— Подойдите сюда.

Я сделала несколько шагов и встала рядом с ним, за спинами людей, следящих за показаниями. Мерфи теперь испепелял взглядом мой затылок, но мне было наплевать.

— Посмотрите! — Босс указал на мониторы.

Экраны показывали с разных ракурсов одно и то же. Комнату с серебряными стенами. Я поняла, что это изображение контейнера изнутри. Посреди комнаты в массивном, похожем на электрический стул, кресле сидел мой отец. Я увидела крупный план лица с закрытыми глазами. Фас. Профиль. Полуоборот. Обнаженный торс, увитый черной неразборчивой вязью. Прикованные к подлокотникам серебряными браслетами руки. Размытые дымные щупальца, плавающие вокруг тела. Рядом с этими картинками тянулись кривые медико-биологических параметров: температура тела и окружающего воздуха, кровяное давление, дыхание, ритмы активности головного мозга. Люди изловили демона, запихнули в серебряную камеру и пытаются разобраться в его сути при помощи термометров, компьютерных моделей, используя научный подход. Какие все-таки они смешные существа!

— А где саркофаг? — спросила я.

— До того как Молох проснулся, мы успели переместить Левиафана из саркофага в этот контейнер. Стены комнаты двухслойные: наружная выполнена из двухдюймовой стали, внутренняя — из серебра толщиной с дюйм. Воздух циркулируется внутри при помощи аппаратов регенерации. Все необходимые параметры тела и среды фиксируются бесконтактными датчиками. В случае проявления агрессии мы можем запустить внутрь психотропный газ, но в последние часы он ведет себя спокойно.

— Который из них?

— Что?

— Который из них двоих ведет себя спокойно?

— Оба ведут себя спокойно.

— Зачем вы мне это показываете?

Босс посмотрел на меня:

— Не могу не отметить ваш экзотический вид, мисс Алена... Вот еще, посмотрите. В стены вмонтированы динамики и микрофоны. Их поверхности и детали изготовлены из серебра и его сплавов. Уникальные разработки... Я показываю вам все это для того, чтобы объяснить: нам не нужна помощь. Ни ваша, ни российской разведки, ни внеземного разума. У нас все под контролем. Мы в состоянии установить контакт с Молохом и вести с ним диалог. Я даже уверен, что мы сможем прийти к соглашению. У нас имеется то, что ему нужно. Взамен мы потребуем доступ к памяти Игоря Балл.

— Когда вы говорите о том, что ему нужно, вы имеете в виду людей, которых можно использовать в качестве ритуальных жертв?

— Неважно, что я имею в виду. Мы сможем с ним договориться.

— Да? Хорошо. Тогда скажите мне, пожалуйста, кто из вас разговаривает на прелюдийском санскрите? Кто-то может brahma vyAharan?[10]

Свет под потолком дрогнул после моих слов, мониторы моргнули. Заскрежетали металлические ставни на окнах. Люди испуганно стали озираться.

— Она ведьма! — закричал Мерфи. — Ведьма! Ее нужно спалить на костре! Дайте ее мне...

Стоявший рядом охранник в маске двинул его прикладом в солнечное сплетение, оборвав фразу. Мерфи беззвучно осел на пол, хватая ртом воздух.

Собеседник обдал меня холодным расчетливым взглядом. Напускная любезность исчезла.

— Что ты хочешь?

— Пустите меня внутрь. И я изгоню древнего бога туда, откуда он явился.

— Мы все равно не отдадим тебе Балл. Ему известно слишком многое. Эти сведения нельзя выносить за пределы Конторы.

В голове помутилось. Я с трудом устояла на ногах, чувствуя, что теряю контроль над ситуацией.

— Все равно. Пропустите. Я должна освободить отца!

Один из помощников что-то прошептал на ухо Боссу. Он кивнул соглашаясь.

— И еще, — продолжал он, — если ничего не получится, мы не выпустим тебя назад. Вдруг эта черная дрянь заберется в тебя, и ты вынесешь ее наружу, даже не узнав об этом? Поэтому ты останешься в контейнере при любом исходе.

— Я согласна.

— Ты готова угробить молодую жизнь ради сомнительной возможности экзорцизма?

— Там мой отец.

Босс посмотрел на меня без тени понимания. Переглянулся с советником. Тот едва заметной мимикой показал: «Да пускай идет! Одной сумасшедшей будет меньше!»

В напутственной речи Босс сообщил, что если я изгоню черный дух, то мы с отцом останемся внутри контейнера как минимум на протяжении четырех месяцев. Им нужно будет убедиться, что черного дыма нет, прежде чем вскрыть камеру. Хотя он сильно сомневается, что из моего плана что-то получится, и в любом случае свободы мне не видать, потому что я теперь тоже знаю очень многое... Контейнер какое-то время останется в этом здании, затем его погрузят на корабль и отправят в Штаты. Внизу уже ждет контейнеровоз, потолочные плиты пентхауса разбираются, а строительный кран в любой момент готов спустить контейнер на землю.

Я слушала его вполуха, сосредоточив внимание на мониторах. Они показывали черный дым, вьющийся по комнате. Он карабкался по стенам, прощупывая каждый сантиметр. Молох выискивал уязвимые места, сквозь которые можно вырваться на свободу.

Охранник, что прошелся по Мерфи прикладом, проводил меня к торцу контейнера, где находилась шлюзовая камера для прохода внутрь. Босс с помощниками и охраной остались возле мониторов.

Шлюзом управлял человек в посеребренном скафандре. На его шлемофоне не было ни маски, ни очков — только глухой щиток, отчего человек напоминал серебряного голема. Он набрал код на приборной панели, и на маленьком мониторе рядом я увидела, как промежуточную камеру начал заполнять белый газ.

Глядя на изображение, я ждала, когда смогу пройти внутрь. Но вдруг в голове раздался голос, от которого защемило сердце. Голос знакомый, родной, близкий. Он позвал меня на чистом русском:

— Алена.

— Папа?

Мне потребовалось непозволительно много времени и еще один оклик, прежде чем понять...

— Алена!

...что голос раздается не в голове. Когда едва слышно шепчут на ухо, то разницу почти не ощущаешь.

Я посмотрела на охранника, который сопровождал меня. И сразу узнала глаза над матерчатой маской. Как я не поняла раньше? В тот момент, когда их хозяин с удовольствием впечатал приклад в живот Мерфи?

Ноги не удержали. Охранник подхватил меня под руки. Хорошо, что серебряный голем уставился на монитор и не видел, что происходило за его спиной.

— Мне мерещится... Лешка, неужели ты?

Да, это был мой Лешка. Никаких сомнений. Реальный, живой. Я могу протянуть руку и пощупать его, чтобы убедиться. Он смотрел на меня с характерным прищуром, а если приподнять маску, то я увижу знакомую складку губ. Она у него всегда ироничная, словно у комика. Только сейчас почему-то я не могла назвать его комичным. И дело тут не в ситуации, которая может взорваться в любой момент, как бочка с порохом. Дело в нем самом. Язык не поворачивался называть его Лехой. В этом имени было что-то неправильное.

Потому что он — Алексей!

— Я пришел за тобой, — чуть слышно произнес он. — Я пришел спасти тебя!

Знакомые слова. То же самое говорил мальчонка в палатке. Словно он связан с Овчинниковым генетическим кодом!

— Как ты очутился здесь?..

И вдруг я поняла.

Лешкину щеку пересекал свежий шрам. Это о нем рассказывала Чомга! Это он, а не Чедвик, шел в долину, сметая все на своем пути, преодолевая барьеры и сражаясь со стражами долины Арьяварта.

Вовсе не Чедвик, а Лешка! Мой Лешка!

— Они приняли меня за близкого подчиненного Кларка... Но нет времени сейчас это обсуждать. Я не пущу тебя в эту серебряную табакерку!

— Ты не представляешь, как я счастлива тебя видеть... Но поздно меня спасать. Я должна войти внутрь.

— Ты не выйдешь оттуда живой!

— Скорее всего... Знаешь, я даже чувствую, как приближается смерть. Кажется, мои приключения закончились.

Цифры в углу монитора показали, что давление в шлюзовой камере опустилось до нуля. Компрессоры выгоняли из нее весь воздух, чтобы ни одна порция дыма не просочилась наружу.

— Что ты говоришь, Алена! Ты не представляешь, как долго я тебя искал!

Давление быстро выросло до атмосферного. На экране появился запрос, и голем ткнул пальцем в кнопку «Yes» на сенсорном дисплее. Через несколько секунд замок на двери щелкнул. Створка медленно отодвинулась, открывая мне проход в шлюзовую камеру.

— Прощай, Лешка... Какой же ты славный!

Серебряные стены камеры на мгновение ослепили. Я шагнула вперед и услышала вслед чересчур громкое и отчаянное:

— Я все равно тебя вытащу, слышишь?!

Тяжелая створка закрылась за спиной, уничтожив все звуки. Я осталась наедине с тишиной и пустотой, а за следующей дверью меня и вовсе ожидал сатана.

Зашипел воздух. Я ощутила какой-то медицинский запах. Заложило уши от перепада давления.

Дверь в серебряную камеру убралась в сторону.

Я вошла внутрь.

Глава 7

АПОГЕЙ

В камере было холоднее, чем в недостроенном пентхаусе. Я словно опять очутилась в палатке на высоте пяти тысячи метров. Все то же самое. Холод. Молотобойные удары сердца. Человек, сидящий в кресле. Черный дым, змеящийся вокруг. Только вместо серой палаточной ткани — серебряные листы, тускло отражающие четыре источника света на потолке.

Я сделала шаг к креслу.

Никакого волнения. Никакого страха. Только сердце сильно колотится: его удары, кажется, передаются даже сквозь стены. Состояние, близкое к смерти. И это не образное выражение, потому что черный дым чарвати и есть смерть в концентрированном виде.

Мне казалось, что едва я окажусь в камере, как Молох набросится на меня и примется уничтожать. Но происходило обратное. Он меня игнорировал. Не замечал. Я сделала еще шаг к креслу. Белоснежная ткань, обтягивающая голень, погрузилась в чумовую гарь, плавающую в воздухе, но та откатилась, словно волна.

Он не хотел связываться со мной.

Или не считал нужным.

Но ему придется. Потому что он ненавидит, когда вслух произносят его имя.

— Молох! Чарвати! — громко произнесла я. — Выйди из человека и явись передо мной, создание тьмы!

Тело отца вздрогнуло. Метки на теле почернели. Лицо сморщилось. Из-под опущенных век и рта стал выползать дым более густой и плотный, чем плавал вокруг. Характерный запах усилился. Воздух задрожал.

Дым струился вокруг меня, иногда дотрагиваясь, тяжело толкая в плечо или спину. Наконец между мной и сидящим в кресле отцом возникло тяжелое темное облако. И снова, как в прошлый раз, громовой голос раздался из его недр:

— Зачем ты позвала меня? Я умерщвлю тебя одним выдохом!

— Есть разговор.

Облако переместилось влево. Вся гигантская туша. Могу поклясться, что весит она две-три тонны. Мне пришлось повернуть голову вслед за ним.

— Наступил рассвет, и я явилась к тебе, как было оговорено. Я пришла объяснить, что происходит. Тебя не выпустят из этой коробки. Тебя собираются держать здесь бесконечно. Как тебе перспектива остаться на ближайшие несколько сотен лет без жертвоприношений? Люди за стеной могут это устроить.

Облако сдвинулось еще левее. У меня возникла сильная боль в лобных долях, отчего стало трудно обращать мысли в слова.

— Зачем ты это говоришь?

— Оставь тело моего отца по-хорошему.

— Как ты смеешь просить меня о чем-то, рабыня! — От одной только интонации я покрылась мурашками. — Это тело мое! И останется моим! Я его захватил! И никуда из него не уйду!!

Пол подо мной заходил ходуном. Представляю, что сейчас показывают бесконтактные датчики, которыми напичкан контейнер. Прелюдийский санскрит невероятно могучий язык.

Я дождалась, когда все утихнет.

— Что ж, я надеялась на благоразумие, но если ты не хочешь проявлять его... Мне придется тебя изгнать. Я добралась до древа и теперь знаю изгоняющее слово. Да-да, то самое слово, которым воспользовалась мать, в чьего сына ты вселился много тысячелетий назад.

Одно из щупалец коснулось предплечья — и отнялась вся рука, превратившись в бесчувственную плеть. Я схватилась за нее, а облако снова сдвинулось влево — оно норовило оказаться за моей спиной. Я поворачивалась вслед за огромным черным клубом, сжимая омертвевшую руку и ожидая ответа.

— Так что скажешь, Молох? Что ты выберешь? Остаться на сотни лет в серебряном каземате? Или вернуться во мрак?

— Забавно, — медленно произнес Молох. — Ты еще не знаешь, что тебя ждет дома.

Чего я могу не знать? Моя мама излечилась!

— Нет, речь не о ней, — ответил он, и я с ужасом поняла, что он читает мысли. — Хорошо, я уйду из твоего отца.

Я не могла поверить.

— Только предупреждаю, — добавил Молох, — что он тебя не помнит. Он не помнит ничего из своей прошлой жизни.

— Мне все равно.

— Хорошо. Тогда изгоняй меня. Я готов... готов переселиться в тебя.

Пол под ногами вздрогнул. Зашумело в ушах.

— В меня? — ошеломленно переспросила я.

— Я могу переселиться только в человека. Но других людей здесь нет. Поэтому только в тебя.

— Но я думала...

— Ты думала, что изгонишь меня в никуда? Но я и есть это никуда!

Я стерла ладонью пот со лба.

— А как же мать, излечившая сына?

— Прибежищем стало ее тело... Меня невозможно изгнать или уничтожить. Я пришел сюда из глубины веков, переселяясь из человека в человека. Из человека в человека! Я тень! Я сумрак души! Я вечен!!

Из облака вырвался темный сгусток и сильно ударил в грудь. Меня бросило на пол. Дым окутал со всех сторон, заслонив свет. Перед глазами поплыли черные туманные щупальца. Только что они находились снаружи, а в следующее мгновение прошли сквозь роговицу. Вторжение было осязаемым и очень болезненным. В омертвевшей руке я почувствовала уколы и жжение. То же происходило в груди и спине. Жжение сопровождалось чудовищной ломотой в костях и разрывающей мышцы болью. Цепи черных отметин появлялись на мне, ветвились, проступали из-под кожи. И я уверена, что в то же самое время они исчезали с тела отца.

Тьма заслонила взор. Именно тогда я почувствовала, как внутри меня растет другое существо. От него исходила невероятная жуть, разрывающая сердце. Сознание не выдержало ужаса и отключилось.

В тот день я умерла.

Специалисты, техники и военные, расположившиеся возле мониторов, делали ставки. И должна заметить, расклад был далеко не в мою пользу. Поэтому когда Молох набросился на меня и повалил на пол, никто особенно не удивился. Расправа над жертвой, словно представление в римском Колизее, притянула к экранам практически всех, кто находился в пентхаусе. Даже охранники подошли к мониторам — настолько им было любопытно, что произойдет. Босс достал из кармана очки и нацепил их на нос, чтобы не упустить деталей. Пожалуй, все были убеждены, что со мной покончено...

И только один человек думал иначе. Едва увидев меня на полу, он оттолкнул голема в серебряных доспехах и влетел в шлюзовую камеру. Еще до того, как закрылась наружная дверь, Лешка за четыре удара сковырнул отбойным молотком замок внутренней двери и ворвался в главное помещение. Листом серебра он отсек черный дым, струящийся в мои глаза.

— Я тебе ее не отдам! — выкрикнул он в середину черного облака, загородив меня собой. — Убирайся прочь!

Облако вздрогнуло и отпрянуло. Показалось, что оно испугалось, хотя это невозможно в принципе. Поведение облака было обусловлено только тем, что в серебряном каземате появилась лазейка...

Те, кто находился снаружи, засуетились, забегали. Кто-то из техников рванулся к шлюзу, чтобы восстановить нарушенную герметичность. Только все попытки были тщетны.

Щупальце Молоха стремительно метнулось сквозь промежуточную камеру и вонзилось в щель закрывающейся наружной двери, не позволив ей закрыться. А в следующую секунду оно с силой вырвало дверь из полозьев и швырнуло прочь. Тяжелая створка — с одной стороны серебряная, с другой стальная — пробила насквозь щиты, загораживающие окна. Один из охранников, стоявший возле них, не успел опомниться, как обнаружил себя за пределами небоскреба на высоте двухсот метров над улицами Гонконга. Его отчаянный крик услышали в офисах соседних зданий, несмотря на плотно закрытые окна.

А на вершине новенького с иголочки небоскреба «Фаллс» происходили невероятные события. Вырвавшуюся из заточения силу уже ничто не могло удержать. Черный дым вырвался из серебряной камеры и поднялся до потолка, напоминая огромное бесформенное чудовище из кошмарных сновидений. Возникший из ниоткуда шквальный ветер разом смел бумаги, аппаратуру, повалил людей. Моментально погас свет. Несколько мониторов взорвалось, осыпав оказавшихся на полу осколками.

Черное щупальце хлестнуло по контейнеру, и он раскрылся, точно картонная коробка. Серебряную крышу одержимый гневом Молох метнул через весь зал пентхауса. Она пронеслась, кувыркаясь — люди едва успевали отпрыгивать в стороны. Высадив целый ряд окон, крыша рухнула на улицу вместе с бетонными обломками. Она расплющила два автомобиля и устроила крупную аварию на дороге.

Вторжение Алексея и возможность вырваться из заточения на время отвлекли Молоха от переселения в мое тело. Цепи заклинаний частично сошли с моего отца, частично появились на мне. По сути, корнем и прибежищем молоха стали двое людей. Только я этого не видела, потому что была мертва.

А может, спала?

Ведь сон очень похож на смерть.

Не обращая внимания на то, что происходило вокруг, — на мелькающий черный дым, свист воздуха и падающие стены — Лешка сидел на коленях, обхватив меня руками...

Находясь во тьме, я услышала далекий зов. Мне не хотелось никуда идти, вообще не хотелось двигаться. И все же я пошла на зов, не видя ничего вокруг себя и не чувствуя себя. Полная авантюра. Как и все в моей жизни.

Сначала вернулся свет.

Я увидела солнечные лучи, бьющие сквозь проломы в стенах. Они отражались от серебра, разбросанного по бетонному полу, отчего создавалась атмосфера иного, неземного мира. Мира удивительного света — сияющего и серебристого.

В этом волшебном свете я увидела Лешкино лицо, которое находилось очень близко от моего. Мне хотелось сказать о том, как я счастлива его видеть, но не хватило дыхания. И лишь затем я поняла — почему.

Он оторвался от моих губ, обрывая поцелуй. С надеждой заглянул в мои глаза, радуясь тому, что в них возвращается жизнь.

— Алена, — произнес он, вкладывая в это имя всю нежность своего сердца. — Алена...

— Кто это? — искренне недоумевая, спросила я.

Он замешкался. Даже ироничная складка губ расправилась и стала строгой.

А затем ответил:

— Это ты!

И я вспомнила.

Воспоминания хлынули потоком, прогоняя сумрак...

Я поднялась. Белоснежное сари сияло в солнечном свете. Испуганные люди, жавшиеся к полу, на мгновение позабыли о страшной, мечущейся под сводом пентхауса силе и подняли головы, уставившись на меня. А я не замечала их и с удивлением разглядывала окружающий мир...

...который был для меня абсолютно новым.

Составляющий стены бетон я видела насквозь, до металлической арматуры. Песок и цемент складывались в четкую структуру, и, приглядевшись к ней, я узнала буквы и строки санскрита. Открытие настолько потрясло, что я несколько раз моргнула. Строки не исчезли. Они были очень близко расположены одна к другой, но я все равно могла их прочесть. Это оказалось легко.

Я глянула через Лешкино плечо и обнаружила, что серебряная стенка контейнера, лежащая на полу, буквально соткана из светящихся строк. Я зачарованно посмотрела на небо и увидела переплетающиеся буквы в солнечном свете. С детским удивлением я рассматривала их и даже пыталась потрогать рукой, но пальцы прошли насквозь.

Древний язык лежал в основе всего. Трава на лугу, листья на ветвях, вода в реке, фотоны в свете — все эти элементы создавали особые знаки. Магические слова. Теперь я поняла тщетность поиска потерянных слов санскрита. Я искала их по всему миру, листала древние книги и манускрипты, охотилась за свитками, а они всегда были перед глазами! Мир соткан из магических слов. Созданные природой, они оплетают все и связывают все. Нужно только научиться видеть их.

...Слева рядом со мной мелькнуло движение. Я повернула голову. Трое людей в штатском, у каждого за плечами по автоматической винтовке, подтаскивали к нам тяжеленный пенал размером с человека. Вероятно, это и есть серебряный саркофаг. Руководил людьми Мерфи.

Я поняла, что им нужно. Пока молох метался под сводами, они подобрались к креслу, в котором находился отец, и расстегнули кандалы. У дальней стены, окруженный охраной, за их действиями следил Босс. Они собирались запихнуть отца в саркофаг. Они не расстались с надеждами заполучить голову Игоря Баля и даже обрадовались, что Молох вышел из него. Глупцы. Надписи еще не сошли, и черный дух все еще сидит в теле.

Я двинулась им навстречу. Леха пытался меня остановить, но не смог.

— Убирайтесь вон! — приказала я.

Люди в штатском и Мерфи заметили меня. Автоматические винтовки моментально очутились у них в руках.

— Стреляйте! — закричал Мерфи. — Стреляйте в нее! Изрешетите девчонку пулями!

— БХАДЖИ АЗМАН!!

Бетонный потолок над ними взорвался. Раскаленная бетонная крошка брызнула по лицам. Агенты в штатском заорали от боли, роняя оружие. По затылку Мерфи хлестнул разорванный электрический провод, мошенник повалился без чувств. Его помощники, ослепленные и задыхающиеся, отползали назад, бросив саркофаг возле кресла.

Молох вздрогнул при звуках санскрита. Клочья черного дыма, метавшиеся по пентхаусу, задрожали от ярости, слились в могучее облако, которое ринулось ко мне. Воздух рассерженно загудел. В лицо ударил ветер. Знак на шее потяжелел. Как и руки...

До локтей их увивали черные письмена. Рабские оковы Молоха. Корни, которые держат его в человеке. Но так странно... Теперь я видела каждое слово, каждую букву. Я могла прочесть их, это не составляло труда. Просто не было необходимости.

Когда ищешь суть, то видишь, что всего лишь одна фраза связывает все воедино.

Я прочла ее с левой руки.

Молох страшно взревел. Несущееся ко мне облако ударилось о невидимую стену. Строки слетели с предплечья, превратившись в увесистый жгут. Хлестнув в потолок, он пробил его насквозь и поднялся в небо, увлекая за собой два здоровенных обломка перекрытия, которые очень быстро скрылись в вышине.

Облако откатилось назад и разнесло не меньше четверти периметра стен (не могу не отметить панораму города, которая при этом открылась). Бетонные обломки и оконные рамы вновь посыпались на улицы. Снизу донеслись металлические удары, звон стекла и визг людей.

Я прочла надпись с другой руки, и второе щупальце взвилось в небеса, разметав перекрытие. Одна из потолочных плит, крутясь, словно летающая тарелка, снесла шпиль соседнего небоскреба. Теперь надо мной колыхались два огромных угольных ростка, уходящих в небо.

На этаже пыль стояла столбом, с потолка сыпались бетонные обломки. Люди из ЦРУ, по-моему, только сейчас поняли, с чем им пришлось столкнуться. Они бросились прочь... и попали под хлесткие струи черного дыма, мечущегося от боли, которую причинял ему экзорцизм. Молох разметал бегущих. Кого-то размазал по полу, кого-то выбросил из здания. Двоих штатских метнул в небо; они улетели вверх, и я даже не видела, куда они упали. Словно остались на облаках.

Сквозь огромные дыры в крыше я заметила чужой вертолет. Он пытался приблизиться к этажу — вероятно, чтобы забрать Босса. Одно из колышущихся в небе щупалец вдруг изогнулось и стегануло по лопастям. Вертолет перевернулся и с надрывным воем стал резко падать вниз. Через несколько секунд раздался взрыв.

Пентхаус был основательно разрушен. Хотя часть перекрытий еще держалась, от ощущения новизны здания не осталось и следа. То что я наблюдала, больше напоминало Сталинград. И все же мне было необходимо закончить начатое.

Я подобралась к отцу.

Его руки были чистыми, надписи остались только на теле. Я нашла ключевую строку и прочла ее. То, что вырвалось в ответ, уложило на пол даже меня. Ураганный ветер хлестнул во все стороны, словно взрывная волна. Строки слетали одна за другой оглушительными щелчками. Образовавшийся из них черный хлыст сделал круг, снося остатки конструкций пентхауса, и отправился в небо, в дополнение к двум предыдущим.

Никто из людей на разрушенном этаже уже не пытался бежать. Вместо этого они почему-то катались по полу и рвали на себе одежду. Отовсюду раздавался счастливый плач, рыдания, стоны. Обливавшиеся слезами трое охранников возле серебряного саркофага, прежде пытавшиеся застрелить меня, тянули ко мне руки и вопили, что любят меня. Они умоляли притронуться к ним, но мне было не до благотворительности.

Над головой раскинулось небо, под ногами лежал Гонконг. Пентхауса больше не было. Молох снес его начисто. Над небоскребом колыхались три исполинских щупальца. Когда они задевали друг друга, в небе сверкали багровые вспышки и грохотали громовые разряды.

Тело и плечи отца стали чистыми. Остались только уродливый шрам на животе и синяя татуировка «ВДВ НАВСЕГДА!» Надписи сошли все до одной. Он свободен!

Отец открыл глаза. И посмотрел на меня.

— Я... помню... тебя, — пробормотал он. — Алена...

Глаза его закрылись, и он вновь провалился в беспамятство.

Щупальца, поднявшиеся к небу, колыхались не меньше минуты. Потом я видела по телевизору любительские видеозаписи этого события. Со стороны щупальца казались стеблями дикого растения, распустившегося от вершины небоскреба до небес. В комментариях недостатка не было, их называли по-всякому, начиная с торнадо и «лучей смерти», испускаемых НЛО, и заканчивая заурядной массовой галлюцинацией.

Стоя у основания трех щупалец, уходящих в небо, массовой галлюцинацией я их не считала. Где-то через минуту они рассыпались, превратившись в дым, который окутал вершину небоскреба гигантским светонепроницаемым облаком. Темные частицы в нем словно мошкара летали, гудели, проносились с невероятной скоростью мимо меня, Лешки и отца. Потом начали собираться в нечто единое и концентрированное — на этот раз не бесформенное облако.

Частицы собирались в фигуру.

Когда дым собрался воедино, я обнаружила перед собой мерзкого старика в черном балахоне. Лицо под капюшоном в отвратительных морщинах, глаза затянуты блевотною поволокой. От него веяло холодом, гневом и смертью. Древний бог явился предо мной в своем истинном обличье.

— Только посмей приблизиться к нам! — воскликнула я. — Я вижу тебя насквозь, Чарвати!

Молох посмотрел на меня страшными глазами. Мне показалось, что взгляд его будет длиться вечность. Но он отвернул лицо, и тогда я увидела на полу рядом с ним Мерфи.

Мерфи как раз пришел в себя. Обнаружив над собой жуткого старика, он истошно закричал. Молох шагнул в него.

И исчез.

Молодчик захлебнулся криком.

Его подбросило в воздух. Одежда слетела, сорванная невидимыми руками. Невидимый бич хлестал по телу, оставляя черные строки санскрита. Они быстро проступали на коже, точно бежали по ней. Увивали грудь, живот, накручивались на руки. Когда Мерфи рухнул на бетонный пол, подняв облако пыли, его тело сделалось черным от надписей.

Теперь все закончилось. Я поняла, что невероятно устала. Чтение магических строк вытянуло все силы. Я покачнулась, Леха тут же подхватил меня. Теряя сознание, я увидела заходящий на посадку «Найт Хоук». В тот момент мне подумалось о том, что Ирбис все-таки заметил мой сигнал.

Глава 8

ВОЗВРАЩЕНИЕ ДОМОЙ

Когда я открыла глаза, то обнаружила себя в салоне вертолета. Я лежала в кресле, свернувшись калачиком, на мне были блузка, джинсы — и никакого сари. Кажется, в них я пришла на юбилей к Семену Капитоновичу... или нет? Не могу вспомнить. Каждая попытка воспоминаний отдается в голове острой болью.

Перед лицом находилось стекло иллюминатора. Я чуть повернула голову, чтобы заглянуть в него. Снаружи стояла ночь. Внизу проносились темные леса и поля. Мы летели. Куда?

Как странно... Мне приснился большой и красочный сон. А что было до сна? Последнее воспоминание из реальности — Левиафан, похитивший меня из «К.. фе», где я гуляла на юбилее. Он погрузил меня в вертолет, и вот теперь мы летим в неизвестность.

Все остальное приснилось. И чудесная долина Арьяварта с плодоносными рощами, окруженная со всех сторон непроходимыми горными кряжами. И затопленный город. И подгорный дворец, где в стенных нишах люди сотни лет погружены в летаргический сон. И чудесная гора, на вершине которой находится удивительное древо. И Гонконг... Люди, демоны — все мне приснилось!

— Это был сон! — разочарованно протянула я.

— Что за сон? — спросил Леха. — Эротический? Я там был?

Не меняя позы эмбриона, я развернулась в кресле на сто восемьдесят градусов. Лешка сидел рядом. Выглядел точно так же, как на юбилее. Только галстука на нем не было, а в остальном — такой же милый и замечательный парень, каким я его знаю. По жизни он старается испортить этот имидж, но я почему-то подумала, что теперь не поддамся на провокацию.

— Нет, сон не эротический. Но ты там был. И спас меня от чудовища.

— Ух ты! Мне такой сон нравится... — Он потрогал мой лоб. — У тебя был жар, но сейчас он ушел. Как себя чувствуешь?

— Паршиво. Страшно есть хочется.

— Ты ничего не ела почти сутки. На вот крекеров...

— Как ты очутился здесь?

Леха пожал плечами, подразумевая, что это не так важно. Я взяла у него полную ладонь крекеров, которые он насыпал из пакетика. Крекеры были солеными и необычайно вкусными. Я все съела, попросила добавки и снова все съела. Лишь тогда смогла разогнуться в кресле и оглядеть салон.

И обнаружила в дальнем конце отца.

Он лежал на носилках, без сознания. К вене на локтевом сгибе подключена капельница. Вместо черной водолазки на нем клетчатая рубашка. Я видела его ключицы и открытое предплечье. На них не было черноты.

— Это был не сон! — зашипела я на Леху. — Гонконг мне не приснился!

Он виновато развел руками:

— Твой отец так и не пришел в себя. Он в коме.

Я слезла с кресла и присела на пол возле отца. Взяла его руку. Леха опустился рядом и обнял меня за плечи.

— А где Ирбис?

— Ты говоришь о мрачном майоре с бритой головой?

— Да.

— Он остался в Пакистане. Знаешь, того одноглазого подонка, в которого вселился черный дым, мы погрузили в серебряный гроб. Ирбис сказал, что знает возле своей базы одну заброшенную шахту, в которой можно захоронить гроб на долгие века.

— Постой-постой! Какой Пакистан? Какая база?

— Самая обычная. Военная. Несколько бараков посреди пустыни. Майор сказал, что это основная база Левиафана, его убежище. Он выгрузил там гроб, попрощался с тобой, и мы полетели.

— Куда полетели?

— Домой. Где-то через час будем уже в Москве.

— Как в Москве? Стой! Нужно повернуть назад!

— Алена, мы почти прилетели.

— Так нельзя. Я оставила мальчика. Я обещала, что возьму его с собой!

Леха внимательно посмотрел на меня:

— Не было никакого мальчика.

— Нет, был! Ты его не видел. Его звали Максимка. Он помогал мне в Гималаях, в долине Арьяварта. Если бы не он, то я бы...

— Алена. — Леха взял меня за руку, внимательно глядя в глаза. — На карте Гималаев такой долины не существует. Поверь мне, я искал ее, долго искал. Все карты пересмотрел, все путеводители перерыл. Шастал по Непалу, Тибету, даже до Гонконга добрался... Кстати, мне очень помог Глеб Кириллович. Он указал, как найти нужных людей, и документами обеспечил. Он ведь тоже искал эту долину, но тоже не нашел, а у него есть для этого возможности! В общем, все ее искали. Но долины Арьяварта не существует.

— Она существует. Там находится огромный подгорный дворец, где в стенных нишах сидят люди, спящие столетия. Там в подгорных лабораториях исследуют удивительные вещи вроде клонирования или НЛО. Там стоит огромная гора, на вершине которой растет мировое древо, содержащее кладезь знаний. И я добралась до этого древа!

— Алена, — серьезно сказал Алексей, — ты описываешь мистическую Шамбалу. Место в Гималаях, с которым связаны невероятные чудеса. Шамбалу ищут все, но никто пока не нашел. Она тебе приснилась!

Я растерянно посмотрела на Леху:

— Неужели Максимка тоже остался в моем сне?

Посадочная площадка приближалась, обозначая конец моего необычного путешествия. Когда шасси вертолета коснулись бетона, я почувствовала грусть от того, что все закончилось. Но когда открылся люк и салон прострелили задорные солнечные лучи, грудь стала наполняться радостью. В самом деле все закончилось! В том числе — и тяжелые испытания, и постоянная угроза смерти. Стоит ли грустить об этом?

На посадочной площадке военного аэродрома, окруженного густым сосновым бором, нас встречали три автомобиля. «Скорая помощь», такси и знакомый «БМВ» с нулями на номерном знаке. Возле последнего стоял сам Глеб Кириллович.

Первым из вертолета выпрыгнул Леха и помог спуститься мне. К чекисту мы подошли вместе. Леха тепло поздоровался с ним за руку. Я тоже пожала сухую ладонь, хотя мне показалось, что Глеб Кириллович хотел обнять меня, но не позволил себе выказать слабость. Только глаза блеснули влагой.

Он раскрыл рот, собираясь что-то сказать, но я его опередила:

— Даже не пытайтесь снова уговаривать меня работать на вас!

— И не собираюсь, — ответил старик. — Просто я рад тебя видеть, Алена. Ты мне как внучка.

Санитары бережно выгрузили из вертолета носилки с телом отца и понесли к «скорой». Когда они проходили мимо нас, Глеб Кириллович жестом задержал их.

— Здравствуй, Игорь, — сказал он. — Я рад видеть и тебя. Твоя командировка получилась чуть дольше, чем мы планировали.

— Куда его отвезут? — спросила я.

— В клинику. Я тебе потом сообщу в какую.

Носилки с отцом исчезли в недрах реанимобиля. Там ему поменяли капельницу — и больше я ничего не видела, потому что водитель захлопнул дверцы.

— Надеюсь, вы не спрячете его в казематах? — с подозрением спросила я.

Глеб Кириллович хмыкнул:

— Не скрою, знания Игоря Баля невероятно ценны для нас. Но я тебе обещаю, что не стану прятать его и выкачивать сведения при помощи транквилизаторов. Все-таки он мой старый друг.

— Я вам верю.

Он попрощался с нами и поплелся к «БМВ».

— Позвоните мне, как только его привезут в клинику! — крикнула я вдогонку.

Глеб Кириллович обернулся, как-то отстраненно посмотрел на меня и кивнул.

Такси предназначалось для нас с Лехой. Мы погрузились на заднее сиденье.

— Двигайся, Алена! Ну что ты как неживая?

— Лешка, я обожралась твоими крекерами, меня даже тошнит...

— Куда ехать? — устало спросил водитель, когда Леха захлопнул дверцу.

— Куда? — спросил Леха, обращаясь ко мне.

— К маме. Только у меня денег с собой нет.

Леха покопался в карманах брюк и выудил пачку юаней.

— У меня только такие. — Он протянул их водителю. — Возьмете?

Водитель презрительно покосился на купюры с иероглифами, пихаемые ему под нос. Затем так же презрительно глянул на Леху.

— За вас заплачено, — пробурчал он. — Куда ехать?

Я назвала ему адрес. Мы скатились с плит посадочной площадки, проехали металлические ворота, охраняемые солдатами-срочниками. Оглянувшись назад, я увидела сквозь заднее стекло, как темно-серый «Найт Хоук» ушел в небо. Он был последней ниточкой, связывавшей меня с таинственной долиной, не существующей на карте Земли, местом, где обитают то ли люди, то ли призраки. Возможно, пилоты и смогли бы что-то рассказать об Арьяварте, но почему-то мне думается, что они стали бы описывать военную базу в пустыне Пакистана.

Мы нырнули в темный бор. Старенькая асфальтовая дорога змеилась между деревьями. Водитель включил радиоприемник, из которого грянула «Фабрика». Девочки пели о том, что не хотят любить богатого. Довольно странно с их стороны. А может, он хороший человек.

Вроде моего Алексея...

— Знаешь что? — шепнула я. — Я согласна.

Он подозрительно покосился на меня.

— На что согласна?

— Если предложение еще в силе, то я согласна выйти за тебя замуж. На юбилее я сделала глупость, что отказалась. Лешка, прости меня! Ведь ты был прав. Я все время думаю о тебе. И мне хочется, чтобы ты всегда был рядом... Ты ведь не передумал, а?

Алексей устало посмотрел на меня:

— Не для того я отправился за тобой на край света.

Я прижалась к нему. Он меня обнял.

— Ой!

— Что? — спросил Овчинников.

— Крекеры опять... Ох-х!

Он положил мою голову себе на колени и стал поглаживать ее, перебирая волосы. От ладоней исходило мягкое тепло, мне сразу стало легче.

Песня закончилась. Пропиликали позывные «Европы плюс», и пошел блок новостей. Среди прочих я услышала две довольно занятные. Диктор говорил о том, что ни одна из террористических организаций до сих пор не взяла на себя ответственность за взрыв на небоскребе «Фаллс» в Гонконге. И еще сообщалось, что после неофициального визита по азиатским странам директор ЦРУ слег в больницу с внезапным инсультом. Не уверена насчет инсульта, но множественные переломы он будет лечить еще очень долго.

При въезде на МКАД водитель задышал с болезненным присвистом. Он поспешно выудил из кармана ингалятор, прыснул в рот, но облегчения ему это не принесло.

— Что с вами? — спросила я.

— А вам какое дело?

— Просто поинтересовалась.

— Алена, не доставай человека, — попросил Леха.

Я просунула голову между передних кресел и взглянула на водителя. Сквозь боковое окно светило солнце, мне пришлось сощуриться. И едва я сделала это, как взгляд провалился в человека. Он прошел сквозь рубашку, кожу, жировой слой, мышцы... Я увидела темно-красные органы, артерии, подходящие к ним, ветвистые капилляры и пепельные легкие. Именно на них, на правом мешке, сидела до боли знакомая черная отметина, похожая на отвратительную кляксу.

Она бледнела при выдохе и наливалась чернотой при вдохе. Сидела прочно, распустив корни во все стороны и поразив болезнью ткани.

— Эй, на что вы смотрите?! — возмутился водитель.

Не обращая на него внимания, я сощурилась еще больше. И клякса, питающаяся болью человека, превратилась в отчетливую букву.

— Врдди!!

Корни, за которые клякса держалась на тканях легкого, рассыпались. Клякса потеряла черноту, сделалась прозрачной и... растворилась.

Я сморгнула, рентген исчез.

— А сейчас как себя чувствуете? — спросила я.

Левая ладонь водителя лежала на груди, рот распахнут в безмолвном крике. Хорошо, что другая ладонь осталась на руле, а то бы въехали вон под тот КамАЗ.

— Господи, как больно!

— Вдохните еще раз.

Он сделал осторожный вдох, опасаясь знакомой режущей боли. Но боли не было. Водитель вдохнул полной грудью. Удивленно выдохнул.

— Еще ни один препарат не помогал мне от этой долбаной опухоли! Что вы сделали?

— Ничего.

Я вернулась в объятия Лешки.

— Ребята, кто вы такие? Откуда прилетели?

Я предпочла не отвечать. Зато Леха не удержал язык за зубами.

— Мы из Китая, — доверительно поведал он. — Шестнадцать лет на Тибете — это вам не шутки! Я-то обычный человек, а вот она — тибетский лама.

Когда мы вошли в бабушкину квартиру, я испытала сильное ощущение deja vu. Эту жизнерадостную атмосферу я уже переживала в сновидении, что явилось мне на склоне мировой горы.

Квартиру заливал яркий солнечный свет. Не снимая туфель, я вбежала в гостиную. На этот раз молодых женщин не было, как и бабушки. Дверь в спальню была открыта, и оттуда тоже изливался свет. Только идти в спальню не потребовалось, потому что мама стояла перед окном в гостиной. На ней длинное светлое платье — вроде того, что я ей подарила однажды. Темные волосы были распущены и падали на плечи.

Она повернула голову на звук шагов, чего я за ней раньше не замечала.

— Алена? — спросила она.

— Да, мама! — ответила я. За последние полтора года я отработала эту фразу до автоматизма, она уже выскакивает сама собой.

— Тебя долго не было, — произнесла мама с упреком. — Я беспокоилась.

Только сейчас я обнаружила, что ее взгляд направлен на меня, а не в пустоту. Болезненные заостренные черты лица смягчились, и оно приобрело изящество и даже красоту. Глаза больше не были тусклыми. Они светились вниманием и проницательным умом. Мне вспомнились сказанные давным-давно слова светила швейцарской психиатрии: «Она вас потеряла и до сих пор не нашла». И это было правдой. Но лишь до сего момента.

Теперь мама меня нашла.

Разум вернулся, и она стала прежней — такой, какой я ее помнила и какой хотела видеть. Магия не потребовалась. Было достаточно того, чтобы она снова потеряла меня. А затем нашла.

Я бросилась ей на шею.

— Аленушка, доченька! — сказала она, удивленно ощупывая мои плечи. — Как ты изменилась...

— Я просто выросла... Мама, мне так тебя не хватало!

— Мне тебя тоже.

— Знаю. Я восемнадцать месяцев наблюдала за тем, как ты искала меня...

За нашими спинами послышалось всхлипывание. Это Овчинников не сдержал чувств.

По поводу встречи мы решили организовать праздничный ужин. Мама вызвалась приготовить его, только ее смущали некоторые вещи на кухне, назначения которых она не знала — тефлоновая сковорода, полуфабрикаты в холодильнике, микроволновая печь. Леха заявил, что с удовольствием поможет во всем разобраться. Я некоторое время наблюдала, как он объяснял маме принцип действия микроволн, а затем ушла с кухни. Хотелось есть, но я не могла вынести вида продуктов. Меня от них воротило. Проклятые крекеры, где их Леха откопал? Небось купил второпях, не поглядев на срок годности.

Вскоре выяснилось, что в квартире нет подсолнечного масла. Я вызвалась сходить в магазин, надеясь немного проветриться.

Шагая по улице, я грызла маринованный корнишон, который стащила из банки. Странно, но к огурцу не возникало отвращения. Наоборот...

Я остановилась как вкопанная.

Потоки людей двигались по обе стороны, а я словно приросла к асфальту, осмысливая неожиданную догадку.

Что же получается?

Когда должны наступить?

В четырех шагах находилась витрина аптеки. Растолкав людей, я пробралась к висящему за стеклом календарю и прикинула срок...

Девять дней.

— Ой!

Задержка, тошнота, соленья... Но с чего? Ведь у меня никого не было уже давным-давно... Ошибочка, Алена. Кое-кто был. Дача, бестолковые заклинания с тряпицы... и Алексей Овчинников. Неудивительно, что я забыла. После той встречи произошло столько событий, что, кажется, будто она случилась в меловом периоде.

Но встреча была. И был контакт.

Еще некоторое время я тупо пялилась на календарь, а затем вошла в аптеку.

Когда я вернулась домой, Леха встречал меня у двери. Выглядел он слегка взъерошенным и едва не подпрыгивал на месте от нетерпения.

— Где ты пропадаешь?!

— Ой, Лешка! — вспомнила я. — Совсем забыла купить подсолнечное масло. Я сейчас обратно сбегаю, погоди, только в ванную заскочу...

— К орангутангам подсолнечное масло! Только что звонил Глеб Кириллович! Твой отец пришел в себя.

Я почувствовала, что не могу оторвать ладонь от дверной ручки.

— Быть не может, — пролепетала я. — Как он себя чувствует? Он здоров? Он помнит меня?

— Он слаб, но в трезвом уме. Он хочет тебя видеть, Алена! Глеб Кириллович прислал машину, и Ольга Сергеевна уже уехала. Я остался тебя ждать.

Я вспомнила про упаковку в кармане джинсов, приобретенную в аптеке.

— Это замечательная новость... Но ты можешь подождать еще несколько минут? Мне нужно в ванную.

— Алена!

— Я знаю, знаю. Но мне очень нужно, поверь!

Не дожидаясь ответа, я скользнула за дверь.

...Действовала быстро, дотошно выполняя наставления на упаковке. Выждав необходимое время, сравнила тест с цветом образцов. Рабочая часть палочки сделалась фиолетовой. Образец такого цвета на упаковке был назван положительным результатом.

Положительным.

Положительным.

Не отрицательным.

Что это значит? Ничего иного, кроме того, что у меня будет ребенок. У меня будет ребенок! Маленький человечек от большого человека, изнывающего от нетерпения сейчас за дверью.

У меня будет ребенок... Как это неожиданно! Я не готовилась стать матерью, даже мысли об этом не возникало. Что мне делать?

Какая разница!

У меня будет ребенок. Частичка меня и Алексея. Обаятельный, своенравный, упрямый, с блестящими скалолазными навыками... Нет, он не будет. Он уже со мной! И пока я находилась в потусторонней долине Арьяварта, тоже был со мной.

Он всегда был со мной.

Он всегда был со мной!

Я дотронулась до живота.

— Так ты здесь? А я думала, что потеряла тебя... Вот, значит, где твоя берлога. Потерпи, скоро мы снова встретимся. Теперь я смогу сдержать обещание. Ты обязательно увидишь большой мир, я тебе его покажу!

Ярославль

Октябрь 2005 — март 2006

1

психическое заболевание (фр.).

2

бабушка (фр.).

3

Психометрия — получение любой информации о человеке при исследовании какого-либо предмета.

4

Из растительного масла и травяных экстрактов.

5

Земное воплощение небожителя.

6

Природу-Совершителя свою направляя, Я проявляюсь своей сверхъестественной внутренней силой.

7

Длинношерстная овца.

8

Естественное чашеобразное углубление, обычно в гребневой части гор.

9

Стой, Молох... Выслушай мою изначальную речь!!

10

... слово произнести?

Content

Олег Синицын
Скалолазка и мировое древо

Часть I МОСКОВСКИЕ ТЮЛЬПАНЫ

Глава 1 ПЕРЕПОЛОХ НА КОЛЕСАХ

Глава 2 ЭКЗОРЦИЗМ

Глава 3 ВЕСЕЛЕНЬКИЙ ЮБИЛЕЙ СЕМЕНА КАПИТОНОВИЧА

Глава 4 ПОГРУЖЕНИЕ В ХРАМ

Глава 5 ТЬМА И СВЕТ

Глава 6 ЖЕВУНЫ

Глава 7 В МЕРТВОМ ЛЕСУ

Глава 8 МАКСИМКА

Часть II ГИМАЛАЙСКИЕ ТАЙНИКИ

Глава 1 БОЖИЙ УКАЗАТЕЛЬ, ТУМАН И СМЕРТЕЛЬНАЯ ОПАСНОСТЬ

Глава 2 БЛАГОДАРНОСТЬ И ГОСТЕПРИИМСТВО

Глава 3 БЕЗ УЧАСТИЯ АЛЕНЫ

Глава 4 О ТОМ, ЧТО ТАКОЕ РЕБРИЗЕР

Глава 5 ДРЕНАЖ

Глава 6 ПОДГОРНЫЙ ДВОРЕЦ

Глава 7 СТРЕМИТЕЛЬНАЯ КАРЬЕРА ПОСУДОМОЙКИ

Глава 8 ПОБЕГ

Часть III ЧЕРНАЯ ВОДОЛАЗКА

Глава 1 ЛЕДОВЫЙ ШТУРМ

Глава 2 БИТВА С ЛЕВИАФАНОМ

Глава 3 ПЛАН МЕРФИ

Глава 4 ЖЕРТВА

Глава 5 ЗАКЛИНАНИЕ С ВЕРШИНЫ МИРА

Глава 6 ПЕРЕКРЕСТОК МИРОВ

Глава 7 АПОГЕЙ

Глава 8 ВОЗВРАЩЕНИЕ ДОМОЙ

1