Стеф Свэйнстон

Год нашей войны

Прежде всего — огромная благодарность Саймону Спэнтону. Спасибо моим эсзаям — бессмертным агентам Мику Читхему и Саймону Кевено за их неоценимую помощь. Моя признательность Бену Джипсу за его превосходный совет. Благодарность и любовь Брайану, непоколебимость которого делает мою силу неодолимой.

ГЛАВА 1

Сразу по прибытии в Лоуспасс я купил газету и прочитал ее, сидя в тени крепостной стены. Заголовок гласил: «Замок призывает подкрепление. Наступление Рейчизуотера продолжается». Хмыкнув, я принялся за передовицу:

Замок потребовал, чтобы восемь тысяч свежих пехотинцев из Равнинных земель присоединились к авианскому фюрду на Лоуспасском фронте. Авианские солдаты под командованием короля Данлина Рейчизуотера отбросили Насекомых на запад и заняли развалины города Лоуспасса, который был захвачен мерзкими тварями в ходе их прошлогоднего наступления.

Во время совместной пресс-конференции в пятницу, на которой в качестве представителя Замка присутствовал Комета, король Рейчизуотер объявил, что в результате боевых действий было отвоевано порядка пяти километров наших земель. Король отметил, что впервые за последние двадцать лет удалось отодвинуть Стену назад. Чтобы продолжить наступление, его величество обратился за подкреплением к "нашим братьям с Равнин". Комета сообщил, что император "удовлетворен успехом Авианской операции".

Сейчас Лоуспасс — это печальное зрелище, которое вызывает шок у всех, кто впервые столкнулся с "творениями" Насекомых. К опаленным стенам и остовамдеревянных строений — город подожгли перед эвакуацией - Насекомые добавили свои жилища с остроконечными крышами, сделанные словно бы из серой бумаги. Земля испещрена их тоннелями.

За последние две недели самые тяжелые потери понесла авианская пехота - тысяча убитыми и почти столько же ранеными. Кавалерия потеряла пятьсот человек, а среди лучников под командованием Молнии - двенадцать раненых. Ни один из бессмертных не пострадал, и они продолжают поднимать боевой дух войск. Ветеранам военной кампании были обещаны имения на отвоеванных землях.

Комета также сказал, что, несмотря на столь впечатляющие достижения, угроза появления роя Насекомых сохраняется. Он сообщил, что строения за Стеной протянулись на многие километры. "Лететь над ними - это как…"

Я узнал собственное, весьма неточно процитированное высказывание, после чего открыл пятую страницу газеты, где мой взгляд наткнулся на карикатуру, главный персонаж которой был удивительно похож на Молнию. Он вцепился в хорошенькую девушку с гитарой. Фигура девушки, подобно призраку, распадалась на маленькие, вырезанные из дерева сердечки. Внизу имелась подпись: «Хочешь проглотить? Размечтался!»

Хихикая, я свернул газету, засунул ее за пояс и направился к скалистому утесу. Внизу шумела река. Я сделал несколько шагов, а затем побежал, все быстрее и быстрее. Три, два, один — и вот, оттолкнувшись от края скалы и расправив крылья, я уже лечу. Неторопливо и солидно я начал по длинной дуге снижаться к лагерю.

Днем наш лагерь в Лоуспассе наполнял речную долину шумом и блеском. Палатки, словно разноцветные чешуйки на крыле бабочки, полностью закрывали землю.

Солдаты патрулировали Стену Насекомых, а изможденные лошади тащили крытые повозки по изрытой копытами и колесами дороге. У крепости их разгружали, а раненых сразу заносили внутрь. С воздуха повозки казались не больше спичечных коробков, выстроенных в линию. С той стороны, где тренировались несколько взводов, доносились голоса командиров, выкрикивавших команды; остальные солдаты отдыхали, сидя по несколько человек на траве или под тентами вокруг костров. Флаги подразделений фюрда развевались на ветру подобно ярким цветным язычкам пламени. Белые орлы на синих знаменах Авии, и раковина моллюска на стягах земель Саммердэй, изображение сжатой в кулак руки на флагах города Хасилита, а на знаменах Равнинных земель — звезды, плуги и корабли. В центре лагеря гордо реял флаг Замка с начертанным на нем сверкающим красно-золотым солнцем. Символ нашей стойкости развевался на отвоеванной у Насекомых земле, и солдаты, проходившие под ним, смотрели вверх с улыбкой.

Я влетел в полночь, почти ничего не видя и пытаясь вспомнить, насколько далеко протянулась долина. Балансируя на длинных крыльях, я начал постепенно опускаться. Река напоминала осколок серебристого зеркала, лежащий позади изломанной линии черных холмов, а неподалеку уже виднелась Стена.

Слишком быстро. Я лечу слишком быстро.

Вот так лучше.

Я опустился ниже. Возведенная на разделявшей долину огромной скале крепость Лоуспасса возвышалась теперь за моей спиной. Темная земля подо мной была испещрена красными пятнами — лагерными кострами фюрда. Приблизившись, я увидел бледные лица солдат, сидевших возле огня, и ничего более. Меня обеспокоила тишина, которой меня встречал Лоуспасс. Я замедлился, сложил крылья и аккуратно приземлился на кусочке земли в двух метрах от кучи спальных мешков, из которой тут же послышался визг.

Я прошел между палаток к шатру Замка. Из-под неплотно прикрытого полога пробивалась узкая полоска света. Я постоял немного, пытаясь уловить обрывки фраз, которые доносились изнутри, но потом вспомнил, что те, кто подслушивает, редко узнают о себе что-либо хорошее.

— Добро пожаловать, Комета, — кивнул в мою сторону Данлин.

— Можешь называть меня Янт, — ответил я.

Когда мои глаза привыкли к свету, я увидел, что вокруг маленького стола сидели трое мужчин. Они играли в карты. Стенки огромного шатра скрывались в тени. Центральный шест был украшен красными и желтыми лентами. Я поклонился королю Данлину Рейчизуотеру и его брату Станиэлю, после чего поприветствовал Молнию, главного стрелка Замка.

Тасуя карты, Молния взглянул на меня и слегка улыбнулся.

— Что нового?

— Див выиграл у Хасилита два-ноль.

Он зевнул.

— Ты можешь хоть иногда быть серьезным?

Данлин наклонился вперед.

— Тебе удалось?

— Естественно. Ваше величество, с побережья к нам направляются пять тысяч солдат. Через неделю они будут здесь. К тому же я был в Замке и говорил с императором. Он очень доволен достигнутыми результатами и поддерживает все планы, о которых вы велели мне доложить…

— Подожди-ка! Разве мы просили пять, а не восемь?

— Я могу привести еще три из Авии, если вы дадите мне время.

Мне стало немного стыдно, что последние несколько дней я провел в Замке со своей женой, вместо того чтобы работать. Из всех, кого я знал, лишь король Данлин Рейчизуотер обладал достаточной силой воли, чтобы находиться на фронте неделями, не чувствуя потребности провести ночь с женщиной.

Он покачал головой.

— Лучше из Равнинных земель, а не из Авии. Иначе кто будет нас кормить?

— Мой король, на побережье осталось очень мало солдат, и большинство из них слишком молоды. Никто пока не ропщет, однако, я думаю, не стоит забирать у них так много людей.

— Раз моя родная Авия отдает все, что может, то, значит, и Равнинные земли должны делать то же самое.

— Позволю себе небольшое критическое замечание, — осторожно возразил я. — Это ваш план — изгнать Насекомых с земель, где они неплохо обосновались, и он уже стоил многих жизней.

— А ты предпочел бы остаться в этом тупике еще на пару тысячелетий?

Я вздохнул.

— Цель Замка — защищать заскаев от Насекомых, а их никогда не бывает мало. Если же вы используете весь военный ресурс поколения, то мы вряд ли сможем гарантировать даже сохранение существующего равновесия.

— Бессмертные иногда утомляют, — обратился Данлин к брату. — Нам вполне по силам победить Насекомых. С восемью тысячами мы сможем контролировать их передвижение. Мы должны поддерживать друг друга!

— Я многое видел, — устало проговорил я, — и могу с полной ответственностью утверждать, что в таком деле не стоит горячиться.

Рейчизуотер уже приготовился дать мне отпор, но вмешался Молния:

— Ваше величество, не стоит спорить с Кометой.

— Прости, Янт.

— Нет, нет, это моя вина. Я слишком долго летел и немного устал.

Мне принесли стул и налили красного вина из хрустального графина. Выпив на голодный желудок, я вскоре почувствовал головокружение. Остальные продолжали играть в карты.

— Ты действительно выглядишь изможденным, — заметил Молния, и в его голосе явственно звучала подозрительность.

Изображение стилизованного алмаза — символа Микуотера — сверкнуло в свете лампы на его плече. Такой же знак имелся и на колчане со стрелами, свисавшем со спинки стула. Там же обнаружился и небольшой современный композитный лук из полированного дерева, украшенный золотом, с затейливо изогнутыми кончиками. Это означало, что Молния хочет покрасоваться, поскольку в бою он обычно пользовался большим луком. Молния был немного выше Данлина, гораздо шире в плечах, чем Станиэль, и более мускулистый, нежели я.

Между Данлином и Станиэлем имелось определенное сходство, однако Данлину досталась вся сила и темная мощь, а его младший брат походил на сухой тростник.

— Мы должны сосредоточиться на кампании, — прорычал Данлин. — Особенно завтра, ибо нам предстоит тяжелый день. А от тебя и твоих людей, Лучник, будет зависеть слишком многое.

Молния промолчал.

— И Вестник? Янт?..

— К вашим услугам, — отозвался я.

Данлин наполнил кубок, поднял его и произнес тост в честь императора. Я легонько стукнул о его кубок своим и, сделав маленький глоток, поставил его на стол. Мне не хотелось, чтобы он видел, как дрожит моя рука.

На лице Данлина появилось выражение задумчивости.

— Из бессмертных, помимо вас двоих, к нам присоединятся Торнадо, Туман и Ата. Райн останется в крепости Лоуспасса. Такого многочисленного собрания Круга не было уже… сколько лет?

— Всего сотню, — ответил я.

Бледные глаза Станиэля светились энтузиазмом, а его костлявая рука нервно теребила белобрысую бородку. Без сомнений, он представлял себе, как напишет потом: Станиэль Рейчизуотер при поддержке бессмертных бесстрашно сражался с Насекомыми.

По-авиански бессмертные называются «эсзаи». В своих стихах Станиэль изображал нас, бессмертных, как некую божественную силу, своего брата-силача — как героического воина, и таким образом отблески нашей славы падали и на него самого, хотя я ни разу не видел, чтобы Станиэль держал в руках меч. В его обязанности входило следить за тем, чтобы всех раненых или отравившихся едой доставили обратно в крепость и чтобы фюрды, возвращаясь на родину, не задерживались и не занимались грабежом. Однако с самого начала он передал эти полномочия мне и теперь был занят лишь тем, что исписывал своими виршами блокнот за блокнотом.

— У меня флешь червей, — сообщил Молния. — Господа? О, понятно. Жаль. Значит, я получаю амфитеатр Рейчизуотеров и библиотеку Станиэля. — Он сдавал, и карты с красными рубашками гнулись в его больших руках. — Я ставлю Микуотерский мост, который, как вы знаете, является одним из семи чудес света, так что отнеситесь к этому соответственно. Янт, ты играешь?

— Проклятые глупые авианцы, — недовольно пробормотал я.

— Это просто развлечение. Утром я верну тебе имение.

Я отказался, поскольку не видел смысла в карточных играх. Моя реакция гораздо быстрее, чем у авианцев, и если бы я захотел стать победителем, то мог бы это сделать исключительно за счет ловкости рук. Но если не прибегать к жульничеству, то я проиграл бы Данлину, ибо он — умелый карточный стратег, а Данлин, в свою очередь, уступил бы Молнии, потому что тот играет в карты полторы тысячи лет и без труда видит насквозь любую стратегию. Мне было трудно сосредоточиться. Я почувствовал, что меня немного трясет, и на тот случай, если мои товарищи это заметили, посетовал на усталость. Я поднялся, сдвинув стул на сырую траву.

— С вашего разрешения, я откланяюсь.

— Жду тебя на рассвете, — милостиво отпустил меня король.

— Сладких снов, — пожелал Молния.

Легкий ветерок показался мне живительным. Мы находились возле самого подножия горного хребта, и, призвав на помощь воображение, я почувствовал аромат горной сосны и холодное дыхание ледников, пробивающиеся сквозь резкие запахи готовившейся на кострах еды и давно не мытых тел. Я понимал, что это лишь плод моей фантазии, но мысль о покрытых снегом вершинах, откуда к нам в Лоуспасс прилетел этот ветер, вызвала у меня приступ ностальгии. Я тут же с горечью вспомнил, что подобное состояние души является еще одним признаком ломки.

У меня нет своей палатки, да она мне и не нужна. Поэтому я поспешил в шатер Молнии, где гора меховых одеял, сваленных у входа, служила мне постелью. Он не тронул мои карты и одежду, которые грудой лежали там, где я их оставил. Только теперь они стали сырыми от росы. Кое-как я зажег свечу, достал свои инструменты и сделал укол. Вскоре я свернулся калачиком и уснул, погрузившись в мучительные галлюцинации.

И спал, пока золотистый рассвет не разбудил меня своим тяжелым сапогом.

Я зевнул и потянулся, постепенно приходя в себя. Я лежал, закутавшись в одеяла. Мне было тепло и уютно. Я взглянул на долину Лоуспасса, простиравшуюся до самой Стены. Поднимающиеся к небу столбы серо-голубого дыма от сотен костров расчертили все окружающее меня пространство, приглушая солнечный свет. Солдаты собирались в группы и направлялись в сторону самого высокого и широкого столба, ибо там раздавали завтрак. Фронтовая еда была на удивление вкусной — скорее всего, потому, что лишь немногие люди сами стремились встать под знамена фюрда, а для Замка было предпочтительнее привлечь их хоть чем-то, нежели заставлять. Я смотрел, как солдаты сворачивают низкие зеленые палатки и привязывают их к центральным шестам. Некоторое время я в приятной полудреме наблюдал за всей этой суетой и понял, что хорошо бы уколоться еще разок. Моя игла лежала на развернутой карте, но, как только я протянул к ней руку, тяжелый сапог придавил мою кисть к земле.

— Нет! — рявкнул Молния. Он закинул оба конца алого шарфа на одно плечо, присел и забрал ложку, шприц и свернутую бумагу. — Я присмотрю за этим.

— О нет! Молния, да брось ты! Не начинай снова.

— Нас ждет Данлин. И я хочу, чтобы ты поговорил с Торнадо. Так что поднимайся!

Наверное, такое поведение, а главное, внешний вид Молнии должны были меня вдохновить. Он надел доспехи — медную чешуйчатую кольчугу, чем-то напоминавшую перья, которая закрывала его грудь и мощные руки до локтей. На Молнии были также кожаные штаны со шнуровкой по бокам, а на бедре висел роутский меч. Шарф с вышитыми знаками отличия Замка лежал на взъерошенных перьях его более длинных, чем у других авианцев, крыльев. Кто-то другой наверняка поразился бы красоте доспехов, а я начал размышлять о том, сколько роутские ремесленники за них получили и не перепадет ли что-нибудь и мне.

Чувствуя себя грязным и ничтожным, я проследовал за солнцем, изображенным на мантии Молнии, наружу и далее через весь лагерь. Вокруг были лица — кто-то сидел У погасших и подернувшихся пеплом костров, кто-то прилаживал завязки походных мешков, кто-то проверял застежки кирасы, кто-то дул на горячий, обжигающий губы кофе. Солдаты, завидев нас, вставали, а после того как мы проходили мимо, снова садились, так что мы шли сквозь живую волну, состоявшую из удивленных людей.

Между солдатами основного фюрда и избранными существовала большая разница. Последние гордились своим воинским статусом и соревновались между собой, стараясь привлечь внимание правителей и бессмертных. Их мечи всегда были острыми как бритва. Когда мы проходили мимо, они моментально вскакивали на ноги.

Подавляющее большинство лучников относились к избранными, поскольку на их обучение уходило долгое время. Они ждали у шатра Молнии, и тот кивками отвечал на их приветствия, причем некоторым почти по-дружески. Его доспехи, похожие на чешую золотой рыбки, сверкали на солнце.

Мы дошли до месторасположения основного фюрда, состоявшего из необученных солдат и плохо вооруженных рекрутов. Большая часть оружейных мастерских находилась в Роуте, поместье моей жены. По указанию Замка они снабжали солдат щитами, мечами и пиками, однако призванные на войну фермеры не могли позволить себе ничего, кроме самого дешевого снаряжения. Они носили очень простую, к тому же, как правило, местами уже изорванную и запачканную одежду. Некоторые прилаживали на себе покореженные куски доспехов, наверняка найденные на поле боя. Эти мужчины и женщины неуклюже поднимались на ноги, держа при этом в руках миски с едой. В их лагере царил беспорядок, заштопанные палатки были натянуты кое-как. Некоторые из них представляли собой и вовсе просто каркасы, с которых свисали утяжеленные снизу сетки от москитов.

Командование основным фюрдом входило в обязанности Торнадо. Он сидел, скрестив ноги, на траве, голый по пояс, и водил лезвием боевого топора по огромному точильному камню, оглашая пол-лагеря звуками, напоминающими визг пилы. Над потрескавшимся кожаным ремнем нависал живот. Торнадо был великаном двух с половиной метров ростом, самым крупным и сильным из эсзаев Замка. Никто не мог победить его вот уже тысячу лет. Темно-русые волосы Тауни были острижены почти под корень, и вместе с буйной растительностью на груди и руках это производило странное впечатление. Однако эти густые заросли не могли скрыть бледных шрамов, толщиной с палец и длиной с ладонь, покрывавших его грудь и живот. Пока он возился со своим топором, на его загорелых плечах перекатывались бугры мышц. Вместе с мускулами двигалась и древняя поблекшая от солнца татуировка на предплечье.

В отличие от большинства эсзаев, у Торнадо никогда ничего не было — ни земельных владений, ни денег, кроме нескольких грошей на пиво. Он пользовался репутацией безумнца, бросавшего вызов смерти в самой гуще боя. Но если бы он не спорил с безносой так часто и так яростно, то не научился бы с ней справляться. В этом мы с Тауни похожи — мы оба считаем, что наша связь с жизнью гораздо слабее, чем полагают люди.

Верная подруга Тауни, Вирео Саммердэй, тоже была великаншей. Она пыталась почесаться, ковыряясь палочкой в щели своих доспехов. Я не мог понять Вирео — она меня не боялась, но и симпатии не испытывала. Она никогда не назовет лопату лопатой, если может окрестить ее паршивой сволочью. Молния поклонился ей, а она подмигнула мне.

— Доброе утро, — поприветствовал гигантов Молния.

— Здорово, — откликнулся Тауни. — Все в порядке, Янт?

— Да вроде.

— Я готов уже черт знает сколько времени, а ничего не происходит, — проворчал Торнадо. — Когда мы полезем в драку?

— Ты будешь командовать людьми из Хасилита и Эске.

— Городскими, — уточнил я.

— Тогда здесь ничего не изменится.

— Когда Насекомые нападут, отступайте, — распорядился Молния. — Чтобы их направить в нужную сторону, поставим заслон из щитов. Мы приведем их в шестой загон. Вы должны попытаться преодолеть Стену. Данлин считает, что мы можем пробить их защиту и освободить еще немного земли.

— Опа! Подожди-ка. Ты хочешь, чтобы я отправился за Стену? Ни за что, малыш. Я останусь там один, потому что городские — паршивые трусы, как ты сам знаешь. Они побегут так быстро, что, наверное, даже смогут взлететь! Отправиться за Стену — черта с два!

— На данный момент это цель Данлина, — напомнил Молния.

— Если бы ты думал своими яйцами, а не сердцем, то не позволил бы этим заскайским хлюпикам указывать эсзаям, как им делать свою работу.

— Разве не мы недавно решили поддержать короля Авии?

— Но в последний раз погибло около тысячи человек, — вмешался я.

Если бы я был на поле боя, а не валялся в отключке, то войскам пришлось бы полегче. Молния, похоже, хотел указать мне на это, поэтому я предпочел замолчать. Тауни пререкался еще некоторое время, но потом сдался — у него было недостаточно силы воли, чтобы спорить с Молнией.

— Послушай, Тауни, — начал я, — император поддерживает Данлина, а значит, мы должны это сделать. Никто из нас не знает, почему у императора именно такие планы. Но они могут принести пользу, пусть даже через столетие.

Он уважал меня, понимая, что опыт дал мне спокойствие — знание, которое ограждало меня от повседневных забот. Он чувствовал это и восхищался подобной стойкостью.

— Как скажешь, Янт. — Тауни легонько провел по блестящему лезвию топора грязным ногтем. — Но война с Насекомыми — это игра в выжидание. И будь я проклят, если хочу ее подгонять.

Он оперся на топор и встал. Я немного отступил назад, как всегда, слегка обалдев от его размеров. Торнадо потянулся, и под слоем жира буграми заходили мускулы.

— Будь осторожен… — начал Молния.

— Отвали, герой-любовник, — перебил его Тауни. — Я делаю свою работу — вырезаю Насекомых. Я знаю, что выживу — за Стеной, под землей, где угодно! Данлин пытается спасти жизни простых людей. Хорошо, что он заботится о них, но он слишком усердствует. — Он прицепил топор к поясу, ущипнул стоявшую позади Вирео и обратился к ней на языке Равнинных земель: — Идем, любовь моя. Здесь все, у кого есть крылья, — сумасшедшие.

— Что он сказал? — встрепенулся Молния.

Я дал вольный перевод. Он посмотрел им вслед.

— Разве все влюбленные не довольствуются своим маленьким мирком?! — воскликнул он.

Я был наконец в шатре один. Молния ушел, чтобы обратиться к своим лучникам и избранным авианским пехотинцам. Их шлемы украшал синий плюмаж, а доспехи — геральдические фигурки из кости и фаянса. Крылья защищали искусно выполненные иридиевые кольчуги. Воспользовавшись шансом, я перерыл все вещи Молнии в поисках своей наркоты. Но обнаружил только пару писем, которые прочитал бы с интересом, если бы меня не так лихорадило. Дури нигде не было. Я проклял Молнию тысячу раз. Оставил после себя ужасный бардак. Сел на траву. Начал дрожать в преддверии ломки — результат паники.

Ладно' План Б. Я нашел свой компас, нажал на кнопочку, и маленький серебряный приборчик открылся, как раковина. Внутри лежал сложенный кусочек бумаги, оторванной от карты. Всегда следует иметь при себе несколько доз. При помощи длинного ногтя я выложил аккуратную дорожку на стекле компаса, свернул пятифунтовую банкноту и вдохнул. С севера на юг.

О да!

Беспокойство постепенно покинуло мой разум. Даже бессмертному нелегко держать в душе столько тревог. Вытерев нос рукой, я задумался о предстоящей битве. На мне были браслеты, выцветшие джинсы и обрезанная футболка с надписью «Хасилитский Марафон 1974».

Я взглянул на кучу своих серебристых доспехов: на кирасу, украшенную смарагдами и ониксом, на шлем с резьбой и высоким белым пером. Он прекрасно сочетался с серебристо-черными наручами. Пояс и ножны, круглый щит… Рукоять меча обвивали две змеи. На оплечье лат, укрывавших крылья, красовалась надпись «Во имя Бога и Империи». Еще у меня были окованные железом сапоги, черный плащ из тонкой тафты с застежкой из черненого серебра и черные же кожаные перчатки с изображением Замкового Солнца и моего личного знака — Колеса.

Какого черта! Я снял футболку, засунул за пояс ледоруб и был теперь готов к любой схватке.

— Янт?

Это был Данлин. Он выглядел удивленным.

— Ваше величество, — низко поклонился я.

— Комета, — в голосе Данлина слышалось недовольство, — Торнадо уже рубится у Стены. Ты должен подняться в воздух как можно скорее.

Поначалу я чувствовал раздражение, но потом понял, что главная цель бесконечной суеты и энтузиазма Данлина — обрести душевный покой.

— Что на самом деле сказал император?

Данлин оказался более проницательным, чем я рассчитывал.

— Сан оценил дальновидность ваших поступков, — ответил я.

— Он ничего не просил передать мне лично? — Рука Данлина покоилась на резной рукояти меча. — Я важен для императора? Он меня заметил?

— Сейчас не время углубляться в детали!

— Тогда после сражения, риданнец. Я прекрасно осведомлен о том, что ты помнишь каждое слово, произнесенное при дворе, и я тоже должен знать, о чем там говорилось.

— Как пожелаете, — пожал я плечами.

Мне хотелось выбраться на свежий воздух из того угла шатра, в который загнал меня авианский король. И я вовсе не испытывал радости оттого, что человек, которым я искренне восхищался, упоминал о моем риданнском происхождении.

Данлин внимательно посмотрел на меня. Взгляд авианского государя светился живым, ясным умом. Его глаза были серыми, без единого пятнышка, словно серебряные монеты, — Данлин был одним из немногих, кто мог меня переглядеть.

— Не забудь сообщить мне мнение лорда императора о нашей победе на прошлой неделе, когда я сражался рядом с Тауни.

На его коричневой от загара шее блеснули капельки пота.

Прямота Данлина заставила меня открыть карты.

— Ты хочешь присоединиться к Замковому Кругу, так?

— Именно, Комета. И хочу этого больше, чем ты можешь себе представить.

— Ваше величество, тут я ничем помочь не могу.

Повернувшись ко мне спиной, он убрал меч в ножны и грустно сказал:

— В более спокойное время я имел бы шанс добиться Места, но не сейчас. Долгие годы я наблюдал, как вы — Тридцать — сражаетесь, и, конечно, я не могу биться, как Торнадо, стрелять из лука, как Молния, и двигаться так же быстро, как ты.

— Более девяноста лет в Круг не было принято ни одного нового члена.

— Это не имеет значения. Молния говорил, что даже трое могут прийти одновременно.

— Мы высоко ценим твои заслуги в установлении связей между Замком и простыми людьми, — заученно произнес я, покидая шатер вслед за ним.

— Да, конечно. Но позволь нам, смертным, помечтать.

Похоже, все смертные грезили о том, чтобы присоединиться к Замковому Кругу. Все они стремились к бессмертию. Упорно искали пути остановить колесо судьбы, которое вырывалось из рук и оставляло после себя лишь занозы. Как, наверное, прекрасно быть вечным и чувствовать себя почти неуязвимым. Но в то же время присоединиться к подобному братству означало во многом себя ограничить. Взгляды и позиции других эсзаев неведомы. Сделай неверный шаг — и остальные ополчатся против тебя. Откуда новоиспеченному эсзаю знать, что наименее опасное находится под самым строгим запретом?

— У бессмертия есть свои недостатки, — все, что я смог выдавить из себя.

Авианец недоверчиво улыбнулся. Я сказал ему, что поменял бы каждую минуту своей длинной жизни на недолгое обладание его землями и богатством. Какой смысл жить вечно, если вечно живешь в долг?

— Бессмертный или нет, ты можешь летать, — проговорил он с тоской.

— Иногда и за это удовольствие приходится платить.

— Давай, Янт, — уже бодрее произнес он. — Позволь мне увидеть твой полет!

Трепещущая тень от стяга Замка металась по полотнищам бесчисленных палаток. Я слышал, как осадные тараны врезались в Стену. Их монолитные колеса с визгом прокручивались и закапывались в щебень, от ударов орудий сотрясалась земля. Два тарана по очереди врубались в Стену. Резкие крики солдат фюрда под командованием Тауни становились громче после каждого удара. Наркотик начал действовать, и в моей голове этот без того ужасный шум усилился и еще больше исказился.

— Надо взглянуть поближе, — пробормотал я и побежал, разворачиваясь и пытаясь поймать легкий ветерок.

Шипы на подошвах моих сапог крепко цеплялись за сырую траву. Я подпрыгнул, нагнулся вперед и побежал быстрее. Еще быстрее. Я бежал вниз по склону и когда подумал, что достиг максимальной скорости, то… побежал еще быстрее. Еще и еще, пока не стало трудно дышать.

Скорость — вот счастье.

Я опустил наполовину распахнутые крылья, и перья ударились о землю. Со следующим ударом я подпрыгнул, и благодаря совместному усилию крыльев и ног меня подбросило вверх. Я почувствовал, как приподнялся на метр, однако взлететь не смог, и это стало для меня сущей мукой.

Снова подпрыгнув, я начал наконец подниматься.

Тело подчинялось мне, но сознание помутилось от боли. Каждый взмах крыльев едва не разрывал мышцы живота. Я быстро поднялся на нужную высоту и, взглянув вниз, увидел крохотных людей. Взлетая медленно и плавно, я описал большой круг и оказался над Данлином. Полный размах крыльев дарит настоящую радость — вначале ощущение упругого сопротивления воздуха, а затем легкое скольжение. В конце взмаха мои длинные пальцы-перья касались друг друга в трех метрах под животом. Я наслаждался холодным ветром, который разрезали кисти моих рук-крыльев. Подниматься в воздух тяжелее, чем тащить на себе Тауни. Снова взмах вверх, и простые серебряные кольца на вытянутых пальцах звенят, соприкасаясь. Мой центр тяжести смещается к пояснице, а настоящие руки сложены на груди. Иногда я развожу их в стороны, чтобы сохранить равновесие.

Приложив огромные усилия, я поднялся на высоту, откуда подразделения фюрда потеряли всякую индивидуальность и стали похожи просто на цветные пятна. По рядам основного фюрда прокатилась волна, когда солдаты начали поднимать головы, чтобы взглянуть на меня.

Тараны откатывались назад и снова устремлялись вперед, чтобы сокрушить Стену. Над ней образовались неприветливые потоки теплого воздуха, и я использовал один из них, чтобы взглянуть на Стену поближе. Пяти метров в высоту, она тянулась с востока на запад и напоминала светлую ленту на фоне зеленого лесного полотна. Даже в ясный день с огромной высоты я не сумел бы разглядеть, где она заканчивается. Зато вблизи было заметно, что поверхность Стены неоднородная и не очень уж гладкая, особенно на трудных для Насекомых участках земли и местах недавних сражений. На всем своем протяжении Стена была ровного белого цвета, но имела самую разнообразную текстуру, поскольку Насекомые строили ее из всего, что могли нести или тащить.

Впрочем, присматриваться не имело особого смысла. Истекавшие потом солдаты, орудовавшие таранами, смогли увидеть все досконально, когда после очередного удара Стена начала крошиться на белые, похожие на мел куски размером с кулак, которые до сих пор удерживала вместе застывшая слюна Насекомых. Внутри гладких, подобно изделиям из керамики, осколков, иногда покрытых твердой, как камень, пеной, можно было различить пережеванные ветви деревьев, обломки мебели из разрушенных деревень и покореженные части доспехов. А также панцири мертвых Насекомых, палатки, оружие и детей, пропавших много лет назад. Тут и там виднелись полусгнившие руки, лошадиные хребты, а иногда даже чьи-то лица, сохранившиеся благодаря застывшей слюне. Солдаты фюрда Тауни отодвинули в сторону колючую проволоку и начали лупить в Стену молотами. Торнадо увидел меня и помахал. Я махнул крыльями в ответ.

— Ты можешь заглянуть за Стену? — гаркнул он, когда таран снова поехал назад.

— Да, — крикнул я.

— И сколько там Насекомых? — спросил он.

По ту сторону Стены скопились тысячи глянцевых коричневых тел — каждое размером с человека. Они копошились около ее основания, касаясь друг друга усами-антеннами. Из поземных тоннелей появлялись один за другим новые Насекомые.

— Тысячи. Они…

И тут Насекомые прорвались. Люди Тауни собрались вместе.

— Закрыть! — заорал он.

Тут же поднялась стена щитов. Просачиваясь через пробоину в их собственной Стене, Насекомые сталкивались с раскрашенными во все цвета радуги щитами фюрда, пытались заползти на них и проникнуть дальше. Люди Тауни стояли плечом к плечу, у них были сильные руки, но территория между ними и Стеной быстро заполнилась Насекомыми. Мерзкие твари рвались вперед по головам друг друга, и их челюсти длиной с хороший меч скрипели, соприкасаясь со щитами. Я поднялся повыше, чтобы увеличить обзор.

Солдаты, атаковавшие Стену на одном из двух таранов, были уже в безопасности. Они подняли свои круглые щиты и отступали, пока не укрылись за основной стеной цветных щитов.

Команда второго тарана задержалась всего на минуту, пытаясь вытащить свое орудие из щебня, в котором оно прочно застряло. Но этого оказалось достаточно, чтобы Насекомые прошли сквозь них, словно живая бритва. Я видел, как челюсти одной твари сомкнулись на предплечье солдата, а второй — вцепились ему в горло. Я видел, как двое других воинов остановились, спина к спине, однако волна Насекомых прокатились по ним, и они просто исчезли.

Из-за стены щитов Тауни срубил усики одному из Насекомых, и тот, потеряв ориентацию, набросился на своих собратьев.

Челюсти другого Насекомого, грызшего поверженного человека, застряли между пластинами доспехов. Другой солдат топором отсек их, разрубив тело своего мертвого товарища. Следующим точным ударом он отрубил Насекомому задние ноги. Но и такой хороший воин не мог устоять против потока, отрезавшего его от стены щитов. Крича и задыхаясь, он упал, и усик Насекомого тут же впился ему в лицо, а челюсти заскребли по кирасе. Еще одна тварь прокусила ему колено до кости и тут же потащила несчастного к Стене, где другие заделывали пробоину. Работа кипела вокруг второго тарана, который уже был полностью покрыт быстро твердеющей пеной.

Люди чувствовали давление на щиты, челюсти и усики Насекомых появлялись даже в крошечных щелях между ними. Люди кричали. А Насекомые не издавали ни звука. Внезапно я отчетливо услышал треск и скрежет тел омерзительных тварей, забиравшихся друг на друга. Они едва не сцапали меня, поскольку, наблюдая за сражением, я опустился слишком низко. Запаниковав, я снова поймал теплый поток, и резко уменьшившееся поле боя завертелось где-то далеко подо мной.

Солдаты в середине линии обороны стали понемногу сдавать назад. Постепенно в стене щитов образовался проход, который все увеличивался и углублялся. Фюрд Тауни распался на две части — толкаясь, люди медленно отступали. Этот маневр создал некое подобие тоннеля, в который и устремились Насекомые, а солдаты направляли их движение с обеих сторон щитами. Я поразился мужеству воинов фюрда. Присев за щитами, люди прижимались друг к другу, кричали и истекали потом. Каждый солдат чувствовал плечо своих товарищей слева и справа. Живая стена держалась. Внезапно между двумя щитами протиснулся усик Насекомого, и молодой воин в ужасе закрыл лицо рукой. Все его детские страхи в долю секунды стали реальностью. Но Насекомое выдернуло усик и унеслось дальше.

Несколько солдат с Равнинных земель с веревками наготове собрались вокруг перевернувшегося на спину и отчаянно извивающегося Насекомого. Было видно его мягкое брюхо и бесцветные, выпученные глаза. Люди связали среднюю пару ног и повернули его правым боком вверх. Насекомое изготовилось было броситься на них, но два человека потянули за концы веревки и снова уронили его. Тварь сделала еще несколько бессмысленных попыток вырваться и успокоилась. С широко раскрытых челюстей хлопьями падала пена. Не понимая, почему оно не может двигаться, Насекомое извернулось и наконец увидело путы. Когда существо сомкнуло челюсти на веревке, солдаты быстро и крепко связали их, накинули петли на задние ноги и уволокли тварь прочь.

Я слышал приглушенный звук ударов — это панцири Насекомых, бегущих по тоннелю, бились о щиты. Из-за Стены появлялись все новые и новые твари, их поток не иссякал. Насекомые, словно водный поток, стекали вниз по склону. Их направляли в обширный загон.

Этот загон, окруженный заостренными, глубоко врытыми в землю бревнами, люди Данлина строили несколько месяцев. Он был примерно полкилометра в длину. Лучники, разместившиеся на возвышении, гнали Насекомых По сужающемуся тоннелю. Я решил еще немного подняться, чтобы обезопасить себя от стрел, и переключил внимание с фюрда, которым командовал Тауни, на людей Молнии. На них не было брони, и даже головы оставались непокрытыми, а из всей амуниции, кроме лука, имелись лишь колчаны со стрелами. Лучники натягивали тетиву лишь до щеки, поскольку расстояние до загона было небольшим, и выпускали около десятка стрел в минуту. Их механические движения заворожили меня, и я кружил над ними, слыша приглушенный расстоянием голос Молнии:

— Натянуть тетиву. Целься. Залп! Натянуть тетиву. Целься. Залп!

Ближе.

— Натянуть тетиву. Целься. Залп!

Тучи стрел поднялись вверх, достигли своей максимальной высоты в нескольких метрах подо мной и, как зловещий дождь, опустились на загон.

Молния прикрыл глаза затянутой в перчатку рукой и посмотрел на небо, пытаясь увидеть меня. Я висел в воздухе за рядами лучников.

— Вестник! — крикнул он. — Комета! Ты здесь?

— Да! — тут же отозвался я.

— Уберись прочь от солнца, чтобы я мог тебя видеть!

— Прости.

— Все в порядке?

— Почти все они пронеслись мимо меня, — ответил я, кружа в воздухе.

— А как у нас?

— Потери очень малы.

Похоже, Молния был удовлетворен.

— Внимание! — повернулся он к своим лучникам. — У нас еще есть стрелы в запасе! Продолжать! Натянуть тетиву. Целься! Залп!

Некоторые Насекомые, достигнув конца загона, были настолько утыканы стрелами, что напоминали членистоногих ежей. У одних не хватало конечностей, у других из ран сочилась желтоватая жидкость. Нескольким стрелы пробили панцири и увязли в основаниях прозрачных крыльев. Стрелы не могли убить Насекомых, если только не удавалось, расколов хитиновый покров, попасть в голову. У людей Молнии на стрелы вместо острых наконечников были насажены плоские, напоминающие лезвие бритвы готовки, которые предназначались специально для того, чтобы отрезать конечности и пробивать панцири. По всей длине тоннеля в долине я видел следы желтой жидкости и куски глянцевых панцирей. Сотни насекомых валялись на земле — кто-то с одной ногой, кто-то вообще без ног; хут и там виднелись туловища с культяпками вместо конечностей.

Импровизированный коридор заканчивался круглым загоном с чем-то вроде клумбы посередине. Насекомые постепенно заполняли его. Они по-прежнему бежали, не издавая ни звука, в то время как люди выли от напряжения. Вокруг частокола в сосредоточенном молчании ждала авианская пехота. Немного позади верхом на лошадях находились Данлин и его личная гвардия. Серые крылья короля подрагивали.

Другие генералы, в том числе Туман и Ата, вместе с дивизией Островного фюрда расположились еще дальше. Им было приказано занять позицию позади солдат, чтобы останавливать тех, кто в панике бросится бежать, и снова направлять их в гущу схватки. Туман смотрел на грубо сколоченную стену загона, возвышавшуюся перед ним, потом его взор переместился на неестественно блестевшую Стену, созданную Насекомыми. Я мог разглядеть угольно-черные волосы Морехода и отполированные доспехи Аты, видневшиеся из-под мягкого синего плаща, который закрывал седло и круп ее лошади.

Пехотинцы подняли свои сариссы над частоколом. Эти специальные семиметровые копья с поперечной планкой, расположенной за наконечником, использовались для того, чтобы поражать Насекомых, носившихся по кругу вдоль тенок загона. Метательные копья другого отряда фюрда достигали центра загона. Пригвожденные к земле Насекомые умирали одно за другим.

Однако слишком много трупов Насекомых скопилось в сравнительно небольшом замкнутом пространстве. Я даже не успел заметить, как гора панцирей выросла настолько высоко, что Насекомые, забиравшиеся на нее, начали падать за ограждение и разбегаться. Вот освободились пятеро. Десять. Пятьдесят. Сотня. Первые натыкались на сариссы и погибали, но постепенно Насекомые стали пролезать под копьями и между ними. Авианские копейщики развернулись и побежали. Они врезались в стоявших позади солдат, которые тоже начали поворачивать назад. Насекомые прорывались сквозь ряды людей, кусая, придавливая туловищем, ногами отбрасывая солдат в стороны. Оставшиеся на флангах пехотинцы, которые оказались достаточно сообразительны для того, чтобы выхватить мечи, прожили чуть дольше, но по два Насекомых на человека оказалось все же слишком много.

— Черт! — заорал я. — Нет! Черт!

Я провалился сквозь слой теплого воздуха, и мне пришлось отчаянно замахать крыльями.

Данлин со своего наблюдательного пункта видел, что происходит. Я устремился вниз, проносясь над его кавалерией, но солдаты уже опустили копья, и сотни шпор впились в лошадиные бока.

— Рейчизуотер! Данлин! — кричал я. — Вы слышите меня? Не делайте этого! — Ветер унес мои слова в сторону, и ответа от Данлина не последовало.

Мы редко направляли лошадей против Насекомых, поскольку они боялись членистоногих тварей и норовили ускакать прочь. Я видел битвы, когда лошади проносились сквозь шеренги пехотинцев. Но одним из преимуществ бессмертия было то, что мы постоянно учились на своих ошибках. Хейл Эске потратил столетие, разводя и тренируя авианских боевых коней, и сейчас они были в распоряжении Данлина и его людей.

Насекомые были покрыты своей и человеческой кровью. Они двигались быстро, перебирая всеми шестью довольно короткими ногами. Время от времени их жвалы касались земли — той земли, на которой несколько мгновений назад стояли копейщики Данлина.

Я летел достаточно быстро для того, чтобы догнать Насекомых и увидеть, что они спешат к Стене. Я рванул назад и попытался сообщить об этом Данлину. Забрало его шлема было опущено, а серебристо-синяя мантия заткнута сзади за пояс. Я мог видеть синеватый блеск его доспехов. За королем следовала его личная гвардия, кирасы всех без исключения офицеров были украшены длинными перьями, широкими лентами и блестящими галунами.

Они начали объезжать загон. Тем временем Молния и его люди снова натянули луки и сразили первую волну Насекомых. Стрела Молнии безупречно поразила цель — Насекомое погибло, и его тут же затоптали бегущие следом сородичи. Лучники собирались выстрелить еще раз, но Молния придержал их, ибо в этот миг мимо них пронесся Данлин.

Копейщики пересекли открытое место, где раньше стояли тараны. Теперь оно было заполнено телами с рваными, бурыми от спекшейся крови ранами. Авианцы прошли мимо солдат Тауни, с топорами наперевес закрывавшими выход из загона. Еще недавно плотный заслон, организованный Торнадо, теперь распался на отдельные группки уставших и испуганных людей, одежда которых приобрела рыжевато-винный цвет. Когда копейщики Данлина проходили мимо них, солдаты инстинктивно подняли щиты вверх. Тауни стоял с открытым ртом. Я облетел вокруг него. Чертовы крылья убивали меня, и все шло из рук вон плохо.

— Следуйте за ними! — крикнул я Тауни.

Солнечный луч скользнул по сплошь покрытому желтыми пятнами большому топору, покоившемуся на плече Торнадо. Он двинулся за копейщиками, солдаты устремились за ним. Но сверху казалось, будто они еле шевелятся.

Данлин рванул вперед, и копыта лошадей взрыли мертвую траву.

А потом он устремился к пробоине в Стене.

Он пронесся через то место, где Тауни сокрушил Стену, вперед — на земли Насекомых. Гвардейцы последовали за ним, пригнувшись к шеям лошадей. Хвосты животных бешено развевались на ветру. Люди знали, что проникать за пределы Стены запрещено, но их гнал азарт. К тому же они не оставили бы Данлина в любом случае.

Я понимал, почему он так поступает. Это была храбрость, а не бравада. Он действительно хотел одолеть Насекомых и показать Замку, как много можно сделать. И хотя у Данлина имелись свои причины не подчиняться моим приказам, тем не менее его поступок был достоин порицания. Я решил, что в сложившейся ситуации могу лишь наблюдать за действиями короля, а потом доложить об этом императору. Меня трясло от напряжения.

Всадники смяли бумажное сводчатое сооружение, наполовину утопленное в землю. Это был вход в тоннель, напоминавший стоящий без поддержки серый капюшон, в глубине которого начинался гладкий коридор. Через несколько минут они достигли еще пяти таких же «капюшонов», расположенных между изгрызенными пнями. Группа Насекомых, не снижая скорости, вбежала в первый же тоннель и тотчас исчезла. Данлин так резко натянул поводья своей лошади, что она сбилась с шага и резко остановилась. Ее глаза побелели от страха. Гвардейцы сгрудились вокруг короля, слушая его гневные крики.

— И после всего этого мы их потеряли! Проклятье! — Данлин снял себя перчатки и раздраженно ударил ими о седло. — Черт! Давайте выведем отсюда лошадей — им не по душе вонь Насекомых.

— Ваше величество, — начал один из гвардейцев, — а мы можем вернуться обратно, за Стену?

— Пожалуйста, Мерганзер, если ты хочешь. — Король пристально посмотрел на него, остальные неуверенно засмеялись.

Они оглядывались по сторонам, рассматривая новый для себя пейзаж. В полукилометре от них начинался бумажный мир. Там располагались сотни тысяч одинаковых построек Насекомых. С остроконечными, как у пагод, крышами и низкими входами, они напоминали покосившиеся грибы. Ни окон, ни дверей — просто ячейки из серой бумаги. Я пролетел над ними, внимательно усматривая слоистую, неоднородную, но в то же время совершенно не поврежденную поверхность построек. Опустившись на высоту Стены, я снова воззвал к королю:

— Данлин, вы слышите меня? Это…

— Да, я слышу тебя.

— Возвращайтесь в лагерь. Это приказ!

Но он не обратил на меня внимания. Никто раньше не видел тоннелей так близко, кроме тех, кого притаскивали сюда Насекомые. Данлин, похоже, был одержим своей идеей.

— Я отправляюсь вниз, — сообщил он. — Кто-нибудь со мной?

— Нет! Рейчизуотер!

Я принялся искать безопасное место, чтобы приземлиться и остановить его.

— Разве вы не хотите узнать, что там внизу? — спросил Данлин своих людей. — Вперед!

Он вновь надел перчатки, покрытые тонкими металлическими пластинами, и опустил забрало. Больше половины людей решили последовать за ним, и он дал им время, чтобы собраться с духом. Мерганзер развернулся и решительно направил лошадь обратно к Стене, которая со стороны Насекомых выглядела так же, как и со стороны Лоуспасса.

Данлин пришпорил своего коня и вскоре оказался в неровной тени ближайшего «капюшона». За ним в качестве елохранителя последовал солдат с мечом. Они заглянули в низкий, круглый проход, прорытый в бурой земле. Внизу было темно, как ночью.

Позади них раздался крик, а затем — скрежет металла о панцирь. Полчища Насекомых выползали из других тоннелей. Они двигались очень быстро. В одно мгновение все пространство вокруг заполнилось сотнями тварей. Острые зубы вцепились в бедро Данлина — Насекомое пыталось стащить его с лошади. Взмахнув мечом, король отрубил жвалы, и они повисли на его ноге, сочась желтой жидкостью. Тут же еще два Насекомых напали на Рейчиз-уотера.

Нет, о Боже, нет! Взяв себя в руки, я опять позвал Данлина. Он вместе с преданным гвардейцем бился за свою жизнь, круша Насекомых налево и направо длинным мечом и нанося удары кинжалом тем тварям, которые пытались добраться до седла. Его закованная в броню лошадь отступала вбок и назад, топча Насекомых, стремившихся перегрызть ей ноги. Приземляться сейчас было не слишком мудро. Я поднялся выше и полетел прочь.

Мерганзер почти добрался до Стены. Его черная кобыла мчалась по опаленной траве. Я снял с пояса шпоры и, сделав круг, опустился перед ним. От удара перехватило дыхание, но я, не медля ни секунды, подбежал к гвардейцу, который, заметив меня, резко осадил лошадь. Я видел глаза животного в прорезях чешуйчатых доспехов. Возможно, лошадь и была готова к битве с Насекомыми, но риданнцев она явно недолюбливала, и я подумал, что сейчас она попятится от меня.

— Мерганзер! — задыхаясь, обратился я к гвардейцу. — Давай слезай с лошади и отдай мне поводья. Быстро, быстро!

Мерганзер взглянул на меня, и на его лице отразился страх, сменившийся почтением. Узнать меня было легко — кто еще мог летать? Но вряд ли он предполагал, что когда-нибудь окажется с эсзаем лицом к лицу.

Он спрыгнул с лошади и, передав мне поводья, молча стоял и смотрел, как я сажусь в седло.

Мерганзер был худым молодым человеком с длинными русыми волосами, стянутыми в хвост на затылке. Он оказался очень высоким, и я долго дрыгал ногами, пытаясь попасть в слишком низко для меня закрепленные стремена. Наконец мне это удалось, со вздохом облегчения я взял у Мерганзера копье и положил его на плечо.

— Что мне делать, Комета? — пролепетал он.

— Советую тебе бежать отсюда со всех ног.

Я тряхнул поводьями и издал боевой клич. Запах крови Насекомых был очень силен, однако животное повиновалось.

Данлин развернул свою лошадь, то и дело нанося удары по коричневым панцирям и глазам Насекомых. Его гвардейцев становилось все меньше. Они сбились вместе в плотную группу и вполне успешно отбивались, но их было слишком мало. Одному из Насекомых удалось вцепиться в ногу лошади, на которой сидел король. Бедное животное на мгновение застыло и упало как подкошенное. Острые, словно бритва, челюсти полуметровой длины тут же сорвали ее кожу с ребер. Кишки вывалились наружу. Данлин откатился в сторону, прямо на поверженное Насекомое. И хотя оно было перерублено почти пополам, тварь схватила короля двумя оставшимися передними конечностями, покрытыми желтой жидкостью.

Время, которое мне потребовалось, чтобы добраться до Данлина, стало для меня ужасной пыткой. Я так долго находился в воздухе, что до сих пор невольно пытался отклониться влево, нырнуть вправо, но сейчас я скакал на лошади, запертый в двух измерениях, и галоп казался мне катастрофически медленным. Приподнявшись в стременах, я заставил лошадь нестись прямо на Насекомых, в самую гущу боя. Твари цеплялись за ремни, и я поражал их копьем. Я — не копейщик, поэтому использовал оружие как пику, разя покрытых хитином врагов в грудь, брюхо, крылья. Вскоре я отбросил копье и достал ледоруб — тяжелый топор с длинной рукоятью и острым, зазубренным лезвием. Я прокладывал себе дорогу, размахивая своим оружием и рыча от напряжения. Эти движения были мне отлично знакомы — словно рубишь ступени, чтобы подняться на ледник. Насекомые одно за другим падали на землю, лишаясь голов и извиваясь в агонии.

Данлин заметил меня и попытался приблизиться, однако на его пути стояло слишком много коричневых тварей. Гвардейцы, увидев меня, начали сражаться с удвоенной силой.

— Убирайтесь отсюда! — кричал я, указывая на Стену. — Давайте скорее!

Но орда тварей преградила им путь.

Я видел, как Данлин пробивается сквозь жесткие тела Насекомых. Ему в ногу впились жвала одного из них, прокусив икру до кости. Он резко перенес вес на эту ногу и сумел избавиться от Насекомого, оставив в его челюстях кусок собственной плоти. Данлин поднял забрало и нанес яростный удар твари, вцепившейся ему в крыло.

Меч Данлина взвивался над прочными грудными панцирями Насекомых. Одна из тварей попыталась схватить оружие зубами и лишилась челюсти, но тут же две другие поймали клинок плашмя и вырвали меч из рук короля. На его глазах закаленная сталь была перекушена, как зубочистка. Насекомые сбили Данлина с ног и принялись его топтать своими паучьими ногами. Везде, где конечности Насекомых находили щель, появлялись кровоточащие раны. Челюсти сомкнулись. На ногах не осталось ни одной лошади и ни одного человека. Насекомые жадно пожирали еще живую добычу.

Закрыв забрало, Данлин перевернулся на живот и прикрыл затылок руками, защищенными доспехами. Насекомые вцепились ему в крылья, и на землю полетели перья. Некоторые твари бежали к Стене, и я мог лишь надеяться, что Тауни подготовил свой фюрд. Несколько Насекомых надели на головы ребра лошадей подобно еще одному панцирю.

Рядом с королем присело Насекомое. Страшным ударом я расколол его панцирь, вогнав ледоруб между двумя позвонками; оттуда начала извергаться желтоватая, густая жидкость. Переломленный усик висел словно проволочка, но тварь все равно чуяла меня. Она открыла пасть, и я увидел, как в глотке, подобно пальцам, извиваются щупальца. Я пнул Насекомое, и острая боль пронзила всю ногу — челюсти разорвали мой ботинок от носка до пятки. Я вновь обрушил ледоруб на спину Насекомого, причем с такой силой, что он вошел в тело ненавистного существа по самую рукоятку. Когда я вытащил его, рука стала мокрой.

— Следующий! — заорал я. — Кто следующий?

Данлин. Король. Представив себя героем, я подумал о том, чтобы наклониться и закинуть его на лошадь. Однако я был не настолько силен. Ухватив Данлина за пояс, я некоторое время тащил его тело по земле, пока лошадь металась из стороны в сторону. Я изо всех сил замахал крыльями, но все равно не смог поднять его. В конце концов мне пришлось спешиться и примотать тело короля к луке седла при помощи перевязи его собственного меча. Вскоре я был весь покрыт кусочками перьев и кровью Данлина, которая сочилась из многочисленных ран. Его доспехи стали настолько склизкими, что я едва сумел справиться со своей задачей. К тому же на меня волной накатил отходняк от наркотика и сумасшедшего выброса адреналина. Невдалеке маячила депрессия. Я подумал о том, что же это такое — умирать, и в душе возникли какие-то непонятные чувства.

— Ты — благородный скакун, — шепнул я коню. — Черный — это подходящий цвет, не правда ли? Думаю, его могила должна быть из черного мрамора. А теперь позволь мне вернуть тебя хозяину.

Запах мертвечины не беспокоил животное, но ему было не по душе ощущение липкой крови, струившейся по бокам. Я уговорил коня перейти на рысь, но развить более подходящую скорость ему мешал труп Данлина. Труп, который вдруг зашевелился и что-то пробормотал. Он был жив!

— Рейчизуотер! Мой король!

Ответа не последовало. Я сорвал с него плащ и сложил под головой на манер подушки. Что теперь делать? Лоуспасс — крепость! Зажав покрепче поводья, я что есть сил начал погонять коня. Он понесся вперед словно риданнский скакун.

ГЛАВА 2

Земля на пятьдесят километров вокруг Лоуспасса покрыта шрамами, как тело Тауни. Молния еще помнит, что когда-то здесь были зеленые цветущие холмы и густые перелески, а единственным серым пятном оставалась скала, на которой теперь высилась крепость Лоуспасс. С момента ее возведения минуло уже более тысячи лет, и укрепления постепенно заполнили всю долину. Ров соорудили из перенаправленной реки, а внешние стены вырезали в цельной скале. Конюшни и оружейные разрослись и превратились в целые деревни.

Наша война — это война твердынь, и Лоуспасс укрепляли, перерыв всю землю вокруг. Шесть больших загонов, некоторые из них с несколькими входами и специально огороженными участками, частоколы вдоль дорог, канавы, насыпи, стены из обтесанного камня с шипами — все эти сооружения предназначались для того, чтобы замедлить наступление Насекомых, но солдатам приходилось перестраивать их снова и снова, каждый раз немного изменяя, поскольку Насекомые учились их преодолевать. Молния знал каждый сантиметр этой земли. Он помнил строительство самых первых укреплений — пятиметровых земляных валов, похожих теперь на ряды кротовых нор и траншей, ныне полузасыпанных и поросших травой. Долину многократно перекраивали, так что Молнии, я думаю, уже казалось, будто земля двигается сама по себе, выталкивая на поверхность искусственные берега и складываясь в холмистые преграды, белые шрамы которых быстро зарастали зеленой травой, закрывая искусственные ловушки и изменяя пространство вокруг по собственному усмотрению.

Фюрды занимались военной подготовкой на измученной местности, которую одно поколение готовило к битвам следующего. Они изгоняли Насекомых и очищали Бумажные земли. Мы называем основной материал наших врагов бумагой, хотя он обладает абсолютно не присущими бумаге свойствами — он очень твердый и практически не гнется, к тому же слюна Насекомых покрывает его огнеупорным слоем. Мы сжигали деревянные дома, оставляя только обугленные головешки, чтобы Насекомым нечего было жевать, однако они использовали все, что могли найти, — от тряпок до костей. Когда на Бумажные земли приходили фюрды, они рубили топорами и предавали строения Насекомых огню, но те почти не горели.

Ландшафт Лоуспасса похож на трехмерную настольную игру, выполненную из мрамора и зеленого вельвета. Эту территорию отняли у нас Насекомые, мы отвоевали ее, снова потеряли — и так много раз. Данлин знал, что изначально земли вокруг Лоуспасса были такими же плодородными, как и золотые поля Авии. Но мне так и не удалось заставить короля понять, что это было очень давно. Он так не смог осознать, сколько времени прошло с тех пор, хотя каждый день проезжал по дорогам мимо заброшенных деревень и земляных валов, выросших на костях солдат фюрда пятой земли. Данлин был убежден, что если эту территорию отбить у Насекомых раз и навсегда, то ее снова заселят мирные жители. Конечно, мы тоже сражались ради этого, но даже если бы мы победили, то крики фюрдов и звуки битв навсегда остались бы в памяти эсзаев, и эта земля казалась бы нам странной без противников.

Представление заскайских солдат о Лоуспасском фронте еще более ограниченно, чем у Данлина. Для них эта долина является местом, где происходят ужасные вещи и где при виде Насекомых оживают все их детские страхи.

Мне Лоуспасский пейзаж виделся по-другому. Да, здесь совершались кровопролития, но, когда я летал над долиной, меня охватывало потрясающее чувство безумной свободы. Для меня она каждый раз была другой. Над ней проносятся перистые облака, превращаясь за Стеной в кучевые. А сейчас небо на западе ясное и теплое. Каждое утро солнце встает из-за скопления пиков, напоминающих острые акульи зубы.

Маленькая речушка, зародившаяся в горах Дарклинг, постепенно становится все шире и полноводнее и течет через Лоуспасс в Мидлспасс, к побережью. Это едва ли не крупнейшая водная артерия Четырехземелья, и она носит красивое имя — Ориоле. В одном месте мы пытаемся с ее помощью подмыть Стену, и там течение настолько сильное, что кажется, будто кто-то расчесал водяные растения на поверхности реки. На стремнине обитают раки, которые, подобно маленьким Насекомым, питаются плотью мертвых солдат. Потом река несет свои воды по рукотворному руслу, а затем у подножия крепости Крэг опускается на двадцать футов. Предгорья Дарклинга в Лоуспассе еще достаточно пологи, и вся долина исчерчена дорогами, по которым подвозят обеспечение. Массовые захоронения давно поросли лесом, однако до сих пор обугленные кости попадаются то здесь, то там. Поля, принадлежащие фермам, которые построены на месте отхожих мест фюрда восемнадцатого века, очень плодородны.

Валы и пустоты, порой решающие исход битвы, почти незаметны с воздуха, поскольку по большей части покрыты травой. Я лечу низко, и моя тень бежит следом за мной, постоянно меняясь в размерах. Как бы я хотел быть не единственным, кто может любоваться Лоуспассом с высоты птичьего полета! Я пытался спроектировать аппараты, которые могли бы плыть над землей и нести на себе людей, но безуспешно. Думаю, если бы Бог хотел, чтобы мы придумали летательные машины, он не дал бы нам крыльев.

Дверь с шумом распахнулась, и в мою комнату вбежал Станиэль. Позади него показался Молния, который извиняющимся жестом развел руками. Станиэль удивился, увидев, что я сижу, скрестив ноги, на своих постельных принадлежностях, которые находятся на полу, а не на кровати. Аромат сандалового дерева и тот факт, что я как раз находился в процессе написания доклада императору, расстроили его и заставили напрячься. Станиэль опустил голову, уставившись на каменные плиты пола. Он приложил одну руку к своей узкой груди, и теперь вся его поза напоминала поклон.

— Пожалуйста, — залепетал он. — Данлин… Как он?

— Ну…

— Мне нужно знать! Райн ничего мне не говорит!

— Ты его видел. С тех пор ничего не изменилось. Он все еще в госпитале, без сознания. Райн ухаживает за ним.

— Он очнется, так ведь?

— Я выжил после таких ранений.

— Но он смертный…

— Не думаю, что стоит сейчас беспокоить Янта, — вмешался в разговор Молния.

— Прошу прощения, Комета. Но… возможно, эсзаи поддержат нас в такой трагический момент.

— Чего ты от меня хочешь?

— Данлин умирает, не так ли?

— Не знаю. Да.

Одежда Станиэля была чистой и сухой, как и подобало человеку его положения, однако казалось более логичным ожидать, что после сражения он будет таким же грязным, как и все мы. Его длинные волосы цвета спелых зерен еще оставались влажными — он уже успел помыться в реке, естественно, выше по течению от того места, где толкались и гомонили изнывавшие от жары солдаты. Я же форсировал Ориоле как раз возле них, двигаясь сквозь царивший там хаос брызг, крови, грив и копыт, и позади меня сразу же начали шептаться, что король мертв.

Я был весь в грязи, к тому же несколько моих перьев сломались. Густая пыль покрывала плащ Молнии, а Стани-элю уже удалось найти грубый черный шелк, чтобы продемонстрировать свой траур. Он вплел в волосы перья канюка и не забыл надеть тонкую серебряную корону со вставками из лазурита. Его голубые глаза воспалились оттого, что он постоянно их тер, — из-за этого Станиэль напоминал плаксивого подростка. Молния положил руку ему на плечо.

— Нам не стоит обсуждать это до утра, ваше величество.

— Прекрати меня так называть! В самом деле, Лучник. — Станиэль мял шелковые манжеты своих длинных рукавов, оставляя на них влажные следы. — Мало того что ты всюду следуешь за мной, ты еще постоянно повторяешь «ваше величество», «мой король»! Как ты можешь называть меня королем?

Молния ничего не ответил, но я чувствовал, как у него в душе растет недовольство принцем.

— Чего ты от меня хочешь? — повторил я свой вопрос.

— Спаси его.

— Райн делает все, что может. Ей не нужна моя помощь. Чего, во имя Дарклинга, ты от меня ожидаешь?

— Не знаю… просто не знаю. — Он потер лицо обеими руками, надеясь избавиться от гнетущей печали.

— В Солнечном зале есть кофе, — снова начал Лучник миролюбивым тоном. — Женя приготовила хлеб и мясо. Люди поели, и я не понимаю, почему мы должны морить себя голодом.

Услышав имя «Женя», Станиэль вздрогнул, как ребенок, которому сказали, что в комнате для рисования поселился дракон. Ко мне он привык, но риданнок — моих соплеменниц — никогда не встречал. Я послал к ней гонцов и уговорил организовать еду для израненного, изможденного фюрда.

— Женя… — пробормотал Станиэль. В его голосе звучала смесь отвращения и восхищения.

Я очень устал, и потому гнев во мне вспыхнул слишком быстро. Такую же реакцию я видел у тех, кто встречался впервые со мной. Часто неприятие и страх заставляли людей оскорблять меня, а то и осыпать стрелами. Я отбивался как мог, к тому же был менее чувствителен в этом смысле, чем мстительная и склонная к насилию Женя.

— Осторожно! — предупредил я Станиэля. — Если ты заденешь ее, она выцарапает тебе глаза.

— Мы должны постоянно находиться у ложа моего брата.

— Мы будем гораздо полезнее в качестве военачальников, если, конечно, поедим и наконец-то поспим!

— Я не могу есть.

— Это улучшит ваше самочувствие.

— А может быть, я не хочу, чтобы мне было лучше.

Молния глубоко вздохнул.

— Я не могу поверить, что династия Рейчизуотеров произвела на свет такое бесхребетное существо, как вы! Ситуация ужасна, я согласен, однако не кажется ли вам, что нужно собраться с духом и мужественно принять свою судьбу? Вы из рода Авернуотеров, который пятьсот лет удерживал трон и крепостные стены — с тех пор, как оборвалась моя линия. Ветвь Рейчизуотеров оказалась такой живучей и мощной, что разрослась в отдельное древо. И я не могу понять, как один из листочков на этом древе может столь разительно отличаться от других. Среди моих родственников нет ни одного, кто пытался бы подобным образом уйти от ответственности, возложенной на него по праву рождения, в тот момент, когда вся Авия так в нем нуждается! Я не вижу в вас ничего от Рейчизуотеров! Ваш прадед Сарселл, прибыв на фронт, никогда не прятался в своем шатре.

Станиэль взглянул на меня, пытаясь найти поддержку. Он неплохо держался, и я сжалился над ним, поскольку никогда не соглашался с Молнией, считавшим уместным сравнивать разных людей друг с другом. Станиэль не был воином — напротив, он был трусом, — и сильной его стороной, как я заметил, было красноречие. Со временем, возможно, мне удастся сделать из него великолепного дипломата.

— Молния, успокойся, — попросил я.

— Нет уж! К примеру, Станиэль бесцеремонно прервал твой отдых, чтобы спросить о его величестве, и даже не подумал поблагодарить тебя за то, что ты приволок Данлина живым с поля боя. Он настолько…

— Довольно!

Я видел, что Станиэля начало трясти от смущения. Если до этого его нервы были натянуты до предела, то теперь они просто разрывались в клочья. Я хотел дать ему возможность ответить, но остановить Молнию так же трудно, как обуздать несущегося боевого скакуна. Я протянул Станиэлю руку, и он, придя в себя, пожал ее. В его пальцах все еще ощущалась легкая дрожь.

— Да. Несомненно. Да… Комета, — окрепшим голосом обратился он ко мне. — Авия приносит тебе благодарность за спасение моего брата. Твой поступок — лучший пример проявления великого мужества в момент страшной опасности. Я обязательно сообщу об этом в письме императору, которое Молния, к сожалению, пока не дает мне отправить. Возможно, ты сам его доставишь. Спасибо и за то, что предотвратил дальнейшие потери среди фюрда, которому не удалось бы вернуть тело моего брата.

Если бы слова, начертанные на бумаге, превращались в наличные, они доставляли бы мне большее удовлетворение.

— Где ты был? — поинтересовался Молния.

— Хм. На пресс-конференции.

— Что?!

— Кроме этого, я хотел бы извиниться за то, что Данлин нарушил твой прямой приказ и отправился в Бумажные земли.

Станиэль явно нервничал, его светлые крылья, практически белые на кончиках перьев, беспомощно обвисли на спине. Принц носил на них тонкие золотые браслеты, как кольца на пальцах.

Я не обязан был слушать его извинения и знал, что император тоже не станет этого делать. Данлину не было прощения. Его провал — очередная иллюстрация того, что случается, когда заекай — неважно, какого положения, — ослушиваются приказов эсзаев на поле боя. С другой стороны, я не хотел осложнять ситуацию. В будущем нам еще неоднократно представится возможность обсудить произошедшее, и не стоит заниматься этим сейчас, у смертного одра короля.

— Я принимаю твои извинения, — кивнул я, — но поговорим об этом позже.

— Ты придешь в Солнечный зал? — спросил Станиэль, и тут из коридора донесся едва слышный шорох.

Станиэль застыл.

— Что это? — прошептал он.

Я почувствовал напряжение, нарастающее в воздухе.

Кто-то подслушивал за дверью, очень тихо и сосредоточенно. Я уловил тончайший запах папоротника и алкоголя, после чего прыгнул к двери и широко распахнул ее. Мы выбежали в коридор, но там никого не было.

— Женя, — сказал я.

— Женя Дара, — повторил Станиэль.

В первый раз за десять лет наши пути пересеклись. Все хорошо, сказал я себе. Никто ничего не знает.

Месяц становился все ярче на темнеющем закатном небе По коридорам и дворам серого Лоуспасса разносились приглушенные разговоры солдат. Копейщики, лучники, уланы и кавалерия — все ждали, когда объявят последние новости о состоянии Данлина.

Если бы я не был так занят, то именно мне выпала бы обязанность ходить среди воинов, выясняя их мнение о происходящем. Теперь же этим занимались Тауни и Станиэль — Торнадо общался с фюрдом Равнинных земель, а принц — с гарнизоном крепости, который размещался за поросшим травой Внешним барьером, который был дополнительно укреплен насыпью из известняка. Авианская пехота разбила палатки за толстыми стенами куртин. Большинство солдат спали, но некоторые сидели группами и тихонько говорили о павших на поле боя товарищах.

Вдоль реки росли первоцветы. После битвы на Известковых Перекрестках, девяносто лет назад, их желтые лепестки стали розовыми. Солдаты срывали их в память о фюрде, который ушел навсегда, потому что я написал однажды, что это наша кровь окрасила цветы в розовый цвет — тогда, в тысяча девятьсот двадцать пятом. Было странно видеть крепкого, закаленного в походах, обросшего щетиной мужика с цветком первоцвета, закрепленным в щели в доспехах.

Я прогуливался вокруг крепости, пытаясь избавиться от странного чувства, будто чего-то не хватает. Меня преследовало скорее наваждение, чем осознанная мысль, однако такое состояние мне было хорошо знакомо, и я не сомневался, что постепенно оно будет только усиливаться. Как правило, когда такое происходит, я в конце концов запираюсь в своей комнате, чтобы вколоть еще дури. Куда бы я ни шел, люди спрашивали меня, как Данлин, жив ли он и сколько еще времени фюрд будет оставаться в холодной крепости.

Я прошел мимо открытого окна и ощутил Женино присутствие. Я чувствовал ее. Шагая вдоль строгой колоннады, которая резко заворачивала вместе со стенами куртин каждые сто метров, я точно знал, что за мной кто-то наблюдает. Я позвал ее по имени, и в ту же секунду она молча растворилась.

Я не винил ее за желание понаблюдать за мной издали, мне, пожалуй, было даже приятно, что она вообще хочет этим заниматься. Возможно, она играла со своими эмоциями так же, как с моими. Она дразнила собственный страх, все ближе подбираясь к краю пропасти. Одновременно она подвергала серьезному испытанию и мое желание. Я продолжал идти вперед, в то время как она неслась по темным коридорам. Я представил, как Женя крадется по черепичным крышам, проходит мимо цистерн, кладовых, захламленных кухонь, бежит по лестницам, ловя на себе удивленные взгляды людей. Промелькнувшая перед глазами картинка вызвала у меня рык: «Я — эсзай! Этот фокус не пройдет». Я знал, что если бы захотел, то поймал бы ее.

Я пришел в церковь, которая была частью главного комплекса зданий Лоуспасской цитадели. Как только за мной закрылись двери, украшенные вставками из цветного стекла, из темноты появилась Ата Дей. Я тут же перестал думать о Жене — волосы Аты были прекрасным отвлекающим средством. В квадратном портике церкви царил сумрак, но ее волосы все равно светились.

— Привет, кошачьи глазки, — проговорила она, глядя сквозь меня.

Я подумал, что на ее лицо падает тень, однако, подойдя ближе, понял, что на самом деле это синяк. Он красовался на переносице и вокруг одного глаза, а вся щека от нижнего века и до скулы опухла. Красная точка на темном кровоподтеке указывала на место, где была разорвана кожа.

— Ты заработала это в битве? — поинтересовался я.

— О да. — Ее бледные губы задрожали. — Но к Насекомым это не имеет никакого отношения. Туман ударил меня. О, как бы я хотела не зависеть от него!

— Но почему он тебя ударил? — осторожно спросил я. Я знал, что лучше не вмешиваться в конфликт между женой и мужем. Любому, кто попадал между Атой и Туманом, приходилось хуже, чем им самим. Долгий опыт превратил драки между ними в некое подобие игры, а я не знал правил.

Ата начала рассказывать:

— Данлин со своими гвардейцами проскакал мимо нас. «Давай последуем за ним», — предложила я, поскольку мне казалось, что ему нужна поддержка. Да и ты крикнул Тауни то же самое. «Нет, оставайся здесь», — ответил Туман. Он чертовски странный. И слишком давно живет. Так что я сказала: «Ты, тупой ублюдок, тогда я сделаю это сама», — и собиралась уже кликнуть островитян, когда он взмахнул кулаком и разбил мне лицо.

— Ух.

— Я попыталась врезать ему сзади, однако он парировал удар, и тут я заметила, что за нами наблюдает весь фюрд. Я надеялась, что ты перехватишь Данлина — ты быстрее, чем проклятье в зале суда.

— Я не мог остановить атаку.

Бескрылые люди, подобные Ате, и авианцы, которые имеют крылья, но не умеют летать, никогда не поймут, что я могу лишь наблюдать за сражением с воздуха, а не управлять им.

— Ну да, — выдохнула она. — Надеюсь, ты горд собой.

Я промолчал, и она снова заговорила:

— Данлин просил восемь тысяч пехотинцев. Если бы ты набирал их в Равнинных землях, а не на побережье, как он тебе сказал, то они были бы уже здесь. Этим утром нам не хватило примерно тысячи человек, однако дальнейшие действия Данлина вряд ли увенчались бы успехом, даже если бы у нас было вдвое больше солдат.

Я с осторожностью относился к Ате. Ее разум разделял нас подобно барьеру. Я, конечно, сообразителен, но не так дальновиден. Лучше всего для меня — держаться от нее подальше. Ее сознание подобно стальному капкану — -либо ты в нем, либо нет. Тех, кто попался, капкан перекусывал надвое.

— Если бы ты последовала за Данлином, то потеряла бы Островной фюрд, — заметил я.

— Да, я знаю, в нем слишком мало копейщиков, и Молния может подтвердить это. Будем надеяться, что император не догадается.

— Надеюсь, ты не сообщишь ему.

Она ухмыльнулась.

— И что ты все-таки здесь делаешь?

Я беспорядочно помахал руками в воздухе.

— Улаживаю некоторые вопросы.

— Если ты ищешь место, чтобы уколоться, то проваливай. — Ата указала на дверь.

— Я чист, — машинально солгал я.

Каждый раз, когда меня уличали, я испытывал смешанное чувство раскаяния и негодования — странное желание ползать и извиняться и одновременно сопротивляться и спорить. Опасность разоблачения давно стала для меня источником удовольствия, и я уже не мог избавиться от этого.

— Да, конечно! Ты даже не можешь идти прямо.

Она сложила руки на груди, но ожидаемого впечатления материнской власти, которое должен был создать этот жест, не получилось, поскольку результатом явилась некая странная двусмысленность. Я сказал ей, что она замечательно выглядит, но жена Тумана лишь пожала плечами в ответ. Ата не особенно заботится о своей внешности, но ее волосы все равно завораживают. Совершенно белые, почти прозрачные на фоне загорелой кожи, они свободно ниспадали ей на спину. На голове она носила скрученный, как венок, платок.

— Как король? — спросила Ата.

— Не знаю.

— Для официального сообщения это абсолютно не подходит, Янт Шира. Я думала, у тебя более богатое воображение.

— Он умирает.

— Ага. М-м-м. Не оставив детей, идиот. Как король Станиэль будет истреблять Насекомых? Смерть от сонета?

Я захихикал, обхватив руками живот, а Ата недоверчиво за мной наблюдала, пока я не закипел от унижения. Меня пробрало с головы до ног, и я почувствовал легкую дурноту.

Ата пополнила Замковый Круг, выйдя замуж за Морехода и став бессмертной за четыреста лет до меня. Те, кто недолюбливал Тумана, говорили, что он сделал ей предложение, поскольку опасался получить от нее вызов на состязание за место в Круге. Женившись на Ате, он удовлетворил ее жажду вечной жизни, но, кроме этого, брак гарантировал ему, что она будет рядом и не даст ему покоя на протяжении всех долгих столетий, которые выпадут на его долю. И, как и у прочих эсзаев, присоединившихся к Кругу посредством брака, бессмертие Аты зависело от членства ее мужа в Круге.

Рубашка Аты была из прозрачного желтого шифона, дополняла ее наряд бледно-голубая газовая накидка. То, что я поначалу принял за юбку, оказалось на самом деле широкими штанами. С тонкого кожаного пояса свисала шпага с искусно выделанной рукоятью в форме мужских гениталий. Ата оставалась тридцатипятилетней женщиной уже шесть столетий.

— Будь осторожен, Янт. Последнее, что нужно императору, — это Вестник, который принимает столько наркоты для расширения сознания, что потом не может запихнуть свои мозги обратно.

— Оставь меня.

Ата пожала плечами.

— Твоя риданнская госпожа видела тебя. Она хочет знать, что ты делаешь.

— Ты говорила с Женей? — Я задал этот вопрос слишком поспешно.

Ата кивнула и ушла.

Комнаты Райн находились в глубине крепости и были построены по ее приказу во время возведения самой цитадели. Она старалась, чтобы в ее апартаментах всегда хранился запас лекарств, бинтов и воды. Во время войны она оставалась в крепости, и всех раненых приносили к ней.

Я размышлял о Данлине и скорее чувствовал, чем обдумывал необходимость принять дозу. Похоже, лучший выход — навестить Райн, ради королевства и собственного здоровья.

Я брел в полуобморочном состоянии, стараясь обходить стороной спящих прямо на земле солдат. Мне было плохо из-за того, что внутри образовалась какая-то холодная пустота. Мышцы судорожно подрагивали, ремень пришлось застегнуть на самую последнюю дырочку. Тяжелые, плоские руки-крылья шелестели за спиной.

Моренцианские сапоги ручной работы стучали по истертым камням двора, а бусинки, вплетенные в волосы, отскакивали от затылка. Между башен стремительно, словно черные искры, летали галки. Им хорошо, подумал я. Это зрелище вызвало закономерный вопрос: зачем я иду пешком? Мне понадобилась лишь пара секунд, чтобы подняться вверх и присоединиться к птицам, а затем тихо пробраться в апартаменты Райн.

Данлин лежал на простой кровати у серой стены в первой комнате, не имевшей ни окон, ни украшений. Сквозь дверной проем проникал свет факелов, доносился шум, поднятый метавшимися в суматохе слугами, которые готовилиеду и лекарства, а также крики и стоны солдат. Я прикрыл дверь и молча воззрился на короля.

Гримаса боли изменила лицо Данлина — глубокие морщины, залегшие между бровей, и нахмуренный лоб придали ему устрашающее выражение. Короткие волосы слиплись от запекшейся крови, а Райн еще и обрила полголовы, чтобы иметь возможность обработать глубокую рану, тянувшуюся от мочки уха до ключицы. В уголках пересохших губ застыли капельки крови. С рук короля, которые лежали на постели, словно опавшие листья, сняли все украшения. Данлина одели в широкую белую рубаху, из тех, что копейщики носили под доспехами для дополнительной защиты. Но боль не смогла стереть с лица короля печать благородства.

Помимо этого, я отметил специфический запах — не крови, а времени. Он всегда окутывает пожилых людей, независимо от того, как они себя чувствуют, — это смерть приближается к ним. Запах земли и тлена въедается в одежду и расползается по комнатам. Когда я его чувствую, мне приходится сдерживать подступающие слезы. Воспаленные глаза короля приоткрылись.

— Не двигайтесь, — обратился я к нему на авианском. — Мы думали, что потеряли вас, и я не знаю, что успела сделать Райн.

— Это…

— И говорить тоже не пытайтесь, — мягко добавил я. — Не знаю, поймете ли вы меня, но вы должны знать, что Станиэль сам не свой. Он настолько напряжен, что может сойти за риданнца. Я пытаюсь его успокоить, а Молния постоянно запугивает.

Данлин захрипел, потом закашлялся. Под загаром его лицо стало пепельного цвета — цвета смерти.

~ Надеюсь, Насекомым потребуются годы, чтобы восстановиться, — неуверенно начал я. — Хочется верить, что все это было не зря.

Король прокашлялся, потом прошептал:

— Это… агония?

— Да. Она скоро закончится. Вам повезло, — с трудом выдавил я и наклонился к нему поближе.

— Я хотел быть бессмертным. — При этих словах по его лицу, не касаясь губ, скользнула улыбка.

Воцарилась тишина. Что я мог сказать? Я ощущал отвратительное чувство вины, что он умрет, а я — нет. Но мир несправедлив. Только во власти императора делать людей бессмертными. Я подумал, стоит ли сообщить Данлину о Перевоплощении. Я не мог не учитывать возможность того, что он рассмеется или просто не поверит.

— Эта боль… — прошептал Данлин.

Я задумался о неприятностях, которые ждут меня, если все раскроется. Но кто до этого докопается? Глаза короля, в которых плескалась адская боль, помутнели, он практически впал в забытье. Кровь из рваной раны на крепкой шее просачивалась сквозь повязку. Его крылья были обглоданы Насекомыми до костей, на которых кое-где остались подрагивающие мышцы. Эта картина повергла меня в шок.

— Есть еще Перевоплощение… — Я решил рискнуть.

— М-м…

— Это — другая страна. Даже другой мир. Вы умираете здесь, но остаетесь там.

— Хм. Правда? — Меня наградили еще одной улыбкой, не столько царственной, сколько сардонической. — Как?

Я со щелчком открыл свой компас и выкул свернутую бумажку.

— С помощью этого.

Данлин вздохнул. Ему не хватало сил пытаться понять. Ему было уже все равно.

— Это что-то вроде бессмертия.

— Тогда делай, что можешь.

Молния может трепаться о Золотом веке в период правления Тила Микуотера, но я не представляю себе времен, когда Авия так же процветала, как при этом короле. Я стоял над ним с траурным выражением лица, обгрызая до крови ноготь и чувствуя себя, как последний в очереди за вином на похоронах. Я еще несколько минут поговорил с Данлином и слово в слово записал его последнюю волю, которую он продиктовал мне.

На низком столике рядом с кроватью стояла оловянная чашка, кувшин с водой и тарелка с губкой. Там же лежало кольцо Данлина — серебряное, со вставкой из синего агата и выгравированной на нем печатью Рейчизуотеров.

Я понюхал то, что было в чашке, — жидкость имела аромат корицы. Я высыпал туда порошок, размешал и поставил посудину на место.

Думаю, это было состраданием. В оправдание своих действий я вспомнил окончание «Полного Гербария» — книги, которую я купил, когда жил в Хасилите: «Это наш долг — исцелять недуги, облегчать страдания и боль; благородный и священный долг». Райн написала эту книгу за несколько столетий до того, как я родился.

Я не знал, правильно ли облегчать боль, приближая приход смерти, но в данном случае такое решение казалось мне верным. Король умирал, и я хотел, чтобы его смерть была достойной. Я не мог видеть своего друга изуродованным агонией до неузнаваемости. Я сказал себе, что будь он эсзаем, то выжил бы. Если бы мы смогли доставить его в госпиталь Райн в Замке, то я сделал бы для него больше, однако здесь, в Лоуспассе, ощущался недостаток всего, в том числе и медицинских препаратов. Надеюсь, мне никогда больше не придется делать подобный выбор, но, если ситуация повторится, я снова подступлю так же, а пока буду помнить, как он уходил — почти в сознании и с прощальной улыбкой на губах.

Сострадание? Цареубийство? Этот вопрос навсегда останется в моем сознании и исчезнет, только когда меня разоблачат. Если это случится, то мне придется покинуть Замковый Круг. Но с этой проблемой я буду разбираться, когда и если до нее дойдет дело.

В следующей комнате стояло всего две кровати. На одной я увидел авианку, бледную как бумага. Она лишь слегка вздрогнула, когда я поцеловал ей руку. На другой кровати лежало искусанное Насекомыми тело, представлявшее собой комок окровавленной плоти, полностью замотанный бинтами. На полу, вытянувшись во весь рост, лежали человек пятьдесят солдат. Двое попытались встать, однако я махнул им как можно дружелюбнее, чтобы они не шевелились. Я пересек комнату и проскользнул в личные покои Райн.

— Данлин уснул, — бодро сообщил я.

— Наконец-то. Приятно видеть тебя, змеиные глазки.

Я обнял ее, утонув в мягком и пухлом немолодом теле.

На ней было длинное, все в бурых пятнах сатиновое платье и испачканный свежей кровью передник. Райн подняла на меня морщинистое лицо — маленькая женщина едва доставала мне до груди.

Я взглянул на полки, заставленные маленькими бутылочками и пузырьками, сердечными средствами и настойками, порошками и пилюлями. В полумраке я с трудом различал надписи на потемневших от времени этикетках. Заметив, куда я смотрю, Райн резко оттолкнула меня.

— Нет!

— Пожалуйста. Мне очень нужно немного дури! — противно заскулил я.

— Как Станиэль? — попыталась сменить тему Райн.

— Дай мне сделать укол, и я скажу.

— Уже? Проклятье, Янт. Я думала, твоего запаса хватит до конца столетия!

— Давай поменяю на что-нибудь?

Райн наградила меня своим «ты-ведь-не-человек-не-так-ли?» взглядом. Я не любил, когда на меня так смотрели.

— Круг хочет меня завтра увидеть, — проникновенно начал я, — но от меня не будет никакого толка, если не удастся до этого достать дозу.

Я чувствовал, как вокруг глаз появилось знакомое напряжение, спина и конечности начали болеть. Скоро к этому добавятся судороги и тошнота. Я запаникую и полечу в Хасилит в бессмысленной попытке добыть хоть что-нибудь.

— Чем я могу тебе помочь? Сделать что-нибудь для госпиталя?

— Еще мази из березовой коры.

— Готово.

— Водяной абсинтии.

— Готово.

— Мак.

— Да-да.

— Молибденит?

— А-а-а… Готово.

— И еще ты можешь подкинуть мне монет.

Райн улыбнулась, обнажив зубы цвета слоновой кости. Я поцеловал ее в щеку, прошел через комнату и взял с полки прозрачную стеклянную бутылочку. На этикетке значилось: «Сколопендиум, 10%». Основной компонент — лист папоротника-многоножки, который в Хасилите называют дурью. Не советую никому пробовать это зелье. Позади меня Райн что-то говорила, однако я был слишком занят, чтобы отвечать. Она смотрела на меня с профессиональной озабоченностью.

— Как ты думаешь, умирать — это приятно? — вдруг спросила она.

— Не знаю. Не пробовал.

— Для твоего сведения, есть спокойная, умиротворяющая секунда после того, как сердце останавливается, и до того, как умирает мозг. Тогда ты замечаешь, каким шумным всегда было твое тело. Ты видишь последнюю в своей жизни картинку и медленно теряешь представление о том, что именно это такое. Даже быстрая смерть наверняка кажется медленной. Я вздохнул.

— Райн, это становится навязчивой идеей.

— Янт, не тебе рассуждать о навязчивых идеях!

— Я — наркоман, а не одержимый. Пожалуйста, не говори со мной о смерти.

Обыскав маленькие, обитые плюшем ящики, я нашел чистый шприц. Проткнув иглой крышку склянки, я потянул за поршень. Сил сопротивляться не осталось — у меня началась ломка. Мышцы на руках подергивались, спину сводила судорога, взъерошивая перья. Легким движением я сложил крылья. Но рука оставалась твердой — я смотрел, как она совершает точные движения, не заботясь о находящемся где-то далеко разуме.

Помощники Райн отпрянули от меня и выскочили за дверь. Я сделал паузу, чтобы определить количество «кубиков». Несколько. Больше. Все равно — это не точная наука. Если я введу двойную дозу, то должно хватить.

Я снял с шеи черный шелковый шарф и, воспользовавшись им как жгутом, перетянул руку. Под кожей тут же вздулась вена. Я лизнул ее и, надавив на кожу, проткнул. Я ослабил импровизированный жгут и ввел иглу. На коже появилась капелька крови, а дурь пошла внутрь. Меня сразу же взяло. Я решил, что лучше лечь на пол.

Я улыбнулся. Мне очень понравился пол. Изношенный ковер был теплым, и я постепенно сливался с ним. Райн выглядела обеспокоенной. Я попытался объяснить ей, что все в порядке, но уже не мог произнести ни слова. Немного. Больше. Много, слишком много.

Теперь я — это уже не моя проблема. Я улыбнулся и отключился.

Меня сбросило в Перевоплощение резче, чем когда-либо раньше. Я был настолько дезориентирован, что мне пришлось постоять несколько минут, прикрыв глаза руками и думая: «О Господи! Господи, Господи, Янт, ты наверняка об этом пожалеешь!»

Когда я опустил руки, Эпсилон меня ослепил. Я стоял на рыночной площади. Сладковатый воздух то и дело разрывали крики торговцев. Лавки ломились от корзин со специями, звенящих лазуритовых украшений, ковриков, расшитых медью и стеклярусом, мяса и овощей, а также от чего-то, что могло быть мясом и овощами, и даже от полусгнивших фруктов и клеток с живыми зверями, которые метались внутри или ели корм.

Раздался цокот копыт. Мимо пронеслось несколько повозок, в каждую из которых было запряжено по четыре лошади. Люди вместе с несколькими обнаженными экии-нами сидели за круглым столом под тентом летнего кафе и попивали вино. Геопарды — леопарды с квадратными пятнами — мурлыкали на ступеньках Городской управы или сидели у лавок, выпрашивая лакомый кусочек. Геопарды бегали быстро и легко, однако только по прямой, потому что не замечали поворотов, и жители Эпсилона тратили немало времени, вытаскивая их из фонтана.

Рядом с белой мраморной стеной, за занавеской, на которой были развешаны разнообразные кольца, бронзовые цепи, стразы и безделушки из томпака, присели двое мужчин. Один из них курил, и запах яблочного табака заставил меня окончательно поверить в реальность Перевоплощения. Я здесь, и я все еще жив.

Живые дирижабли парили и толкались в воздухе. Лы-козубый тигр смущенно бродил в толпе, а люди восхищенно и ласково трепали его по полосатой спине. Некоторые дети поначалу пугались, а потом начинали смеяться, когда понимали, что зубы огромного зверя сделаны из древесного волокна.

Я ждал, люди и вечные продавцы кружили по рынку. Тут и там прогуливались зубцы. На их отполированных черепашьих панцирях стояли плетенные из проволоки корзины. Я наблюдал за архаичным и пряным базаром, где люди листали крапленые «карты судьбы» и пробовали острия бывших в употреблении сабель.

Рынок раскинулся возле высокого сверкающего здания. Оно было построено из метеоритного хрома и бетона, вдоль всего фасада тянулись укрытые листвой рестораны, а между ними находились грузовые подъемники, на которых сейчас с криками катались дети.

Я ждал, ждал и ждал. И когда уже начал думать, что мой план провалился, то увидел его. Я рванул через площадь и схватил его за руку. Данлин стоял возле крайнего лотка, вытянувшись в струнку и закрыв лицо руками. Когда я к нему прикоснулся, он в панике отпрыгнул в сторону. В Перевоплощении я выглядел более крепким и загорелым и к тому же одет был в темный костюм з полоску. Мои густые рыжие волосы отливали на солнце бронзой. Пришлось немного подкорректировать эти изменения, чтобы он смог узнать меня.

— Комета?

— Да, мой король.

— Что произошло?

— Ты умер. Думаю, тебе лучше присесть.

Я подвел его к небольшому фонтану и усадил на низкий бордюр. Данлин был сам не свой. Он ловил ртом воздух, словно рыба, выброшенная на берег.

— Добро пожаловать в Перевоплощение, — улыбнулся я.

Он перестал пялиться на рынок и начал пялиться на меня.

— Помнишь Лоуспасс? — спросил я.

Данлин пошевелил руками и понял, что боль ушла.

— Я не верил, что есть жизнь после смерти, — пробормотал он.

— Ее нет, — покачал головой я. — Загробную жизнь придумали люди, чтобы успокоить испуганных детей. Это — Перевоплощение. — Я махнул рукой в сторону рынка. — Сквантум-Плаза в городе Эпсилон.

Данлин уставился на меня с таким выражением, что я сразу сообразил: он абсолютно ничего не понял из моих объяснений. Я не был уверен, как он отреагирует, поэтому положил руку на рукоять клинка.

— Это — просто наркотик, дурь. Обезболивающее. Если примешь слишком много, попадаешь сюда. Но, боюсь, для смертных это билет в один конец.

— Так… Думаю, что основное я уразумел. Шира! Я никогда больше не увижу Рейчиз?

Я кивнул. В жизни смертных всегда наступает момент, когда они умирают, а те, кто остается, испытывают горькое чувство утраты, даже если из их жизни уходит всего один человек. Данлин потерял все, и я почувствовал всю глубину его безутешного горя, оно даже приглушило шум рынка.

— Ты привыкнешь, — пообещал я. — Некоторые вещи одинаковы и здесь и там. Хорошая компания. Еда. Женщины. Насекомые. Подозреваю, что у тебя возникнут вопросы.

— Твое последнее заявление — это преуменьшение века.

— Не переживай. Я познакомлю тебя с тем, кто сможет дать на них ответы. — Я указал на несколько живых золотистых зданий, расположенных на северной стороне площади, и мы с Данлином направились к ним сквозь толпу, между многочисленных лавок. Несмотря на духоту и яр-кии свет, тени удлинялись, как перед закатом, что казалось немного странным, ведь я прибыл сюда в полдень. Я никак не мог научиться определять время по здешним двум солнцам, а мои часы растворились во время перехода.

~ Ты выглядишь по-другому, — буркнул Данлин.

— Ну да. Если бы ты был наполовину риданнцем, то разве не захотел бы изменить свою внешность?

— Ты хочешь сказать, что мы можем выглядеть так, как захотим?

— Нет, только я, поскольку на самом деле я не здесь, а все еще в Лоуспассе. И вскоре мне придется туда вернуться. А ты… не можешь этого сделать.

— Мне незачем возвращаться.

— О да, мой король.

Данлин отвел меня в сторону, в тень лавки, торгующей бумажными фонариками. Боже, как он был силен!

— Мне показалось или ты упомянул, что здесь тоже есть Насекомые? — потребовал он ответа.

— Насекомые есть везде.

— Кто еще здесь есть? — заскрипел зубами Данлин. — Как ты приходишь сюда? Почему мы об этом не знаем?

Я пожал плечами.

— Четырехземелье заперло себя в темной комнате, — проговорил я с такой глубокой меланхолией, что она могла показаться наигранной.

— А я заключен здесь, ублюдок! Черствый бессмертный ублюдок! — Он схватил меня и начал трясти.

— Отпусти! У меня мало времени.

Стало ясно, что Данлин даже здесь сильнее меня. Физически сильнее, к тому же он сразу сроднился с Перевоплощением. Я рассчитывал, что смогу получить некоторое преимущество за счет опыта, пока не увидел бешеный огонек в его глазах. Я ни в ком, особенно в мертвых, не видел столько жизненной энергии, как в Данлине. Я начал его немного побаиваться.

На этот раз Фелисития работал в баре Кезии. После появления в Перевоплощении короля Авии я раздумывал, стоит ли оставлять его с Фелиситией, однако у моего приятеля имелось одно неоспоримое достоинство — он прибыл из того же мира. Я решил, что пока у Данлина нет собственной жизни, имело бы смысл влиться в чью-то еще. К тому же мне было не устоять перед соблазном их познакомить. Я провел Данлина через торговый центр за квартал зубцов, и мы подошли к низенькому зданию с соломенной крышей — бару «Воловьи яйца». Данлин оживился, увидев заведение, которое напоминало обычный трактир Четырехземелья. Мы вошли, и я усадил его на одну из деревянных скамеек, стоявших вокруг исцарапанного стола.

Я обнаружил Фелиситию за барной стойкой.

— Янт! — воскликнул он, а затем подбежал и обнял меня. Все присутствующие в баре с интересом следили за этой сценой. — Выпей, все за счет заведения! Чего бы ты хотел?

— Отстань! — От неприятных воспоминаний мое сердце забилось как безумное. — Если ты снова так сделаешь, я порву тебя от крыла до крыла!

— Хотя бы один поцелуй, в память о старых временах.

— Да не было никаких «старых времен»!

— О, не просто какие-то времена, а те великолепные часы, которые мы провели вместе, мой озорной мальчишка!

Он попытался хлопнуть меня по заднице, но я был слишком быстр для него.

Данлин сидел, скрестив на груди мощные руки, и смотрел на все это с выражением мрачного отчаяния на лице. Я еще не успел прийти в себя, а Фелисития уже поставил перед нами по пинте пива. Он большую часть жизни провел в Перевоплощении. Выглядел он, как всегда, более чем колоритно — на нем были надеты колготки с блестками, волосы уложены в замысловатую прическу. Двигался он мягко и плавно.

— Хочешь пиццу? — спросил Фелисития.

— Нет.

В Перевоплощении я старался есть как можно меньше, особенно с тех пор, как зубцы взяли под контроль закусочные.

— Автоматный соус и сыр монстерелла? Ангстоусы? — Я отрицательно покачал головой, и он драматически вздохнул. — Ты стал таким худым.

— Если бы ты видел, как я теперь выгляжу в Четырехземелье!

— Если бы я только смог, мой похотливый юноша! А это кто? — воскликнул он, словно только что заметив Данлина.

— Данлин Рейчизуотер. Король Авии.

Фелисития подмигнул, потом понял, что я не шучу.

— Этого не может быть. Сейчас правит династия Танагеров, — театрально прошептал он.

— В твое время так и было, но не сейчас.

— О Янт, мой забывчивый друг, неужели тебе трудно держать меня в курсе последних событий? — Фелисития присел перед Данлином в аккуратном реверансе, но тот прикрыл глаза рукой. — Как же сюда попал Рейчизуотер?

— Тем же путем, что и мы. Мой король, это — Фелисития Авер-Фальконе из Хасилита. М-м… из того, что было Хасилитом двести лет назад.

Данлин ничего не ответил, однако наверняка заметил взгляд, брошенный Фелиситией на его бицепсы.

— Янт, ты хочешь посадить мне на шею авианца, который будет мешать мне хорошо проводить время? Я мертв и намереваюсь продолжать веселье.

— Я надеялся, что ты станешь кем-то вроде гида, — признался я.

— Все, что попросишь, мой щедрый мальчик.

Фелисития красовался в белой мини-юбке и блестящих сапогах на высоком каблуке, которые добавляли десяток сантиметров к его крохотному росту. Женская блузка из шелковистого материала плотно облегала его мускулистую грудь.

— Со мной ты можешь пойти куда угодно, — обратился он к Данлину.

— Авер-Фальконе — это авианская фамилия, — заметил Данлин.

— _Я как раз оттуда, — ответил Фелисития.

Он слегка расправил небольшие коричневые крылья, сильно натянув блузку между ними. Перья были украшены серебром и красной киноварью.

Данлин удивился.

— Я хотел бы вернуться домой.

— Ничем не могу помочь, — прямо сказал Фелисития и окинул Данлина оценивающим взглядом. — Мы с Янтом знакомы очень давно, — проинформировал он Рейчизуотера. — Двести лет! И все эти двести лет я держал для него свечку. И ни разу не обжег пальцы.

— Вряд ли сейчас это важно, — пробурчал я.

— О, он такой стеснительный. Но что же это я! Мы должны выпить! Мы должны отметить! Кезия, пива его королевскому величеству. Виски для риданнца. А себе налей томатного сока.

— Я не против, — ответил ящер.

— Счастливого падения, ваше величество.

— Янт, мне стоило бы содрать с тебя кожу заживо.

Король обнаружил, что уже охвачен необъяснимым духом товарищества, а в это время на улице сгущалась тьма, и окна, похожие на мишени, начало заносить снегом.

Я был примерно на середине своего рассказа Данлину о Перевоплощении, когда покореженная от жары дверь задрожала и открылась. В баре повисла напряженная тишина, и мой голос в ней прозвучал неожиданно громко. В заведение ввалился зубец. Он подошел к барной стойке. Под его тяжестью тоскливо скрипели половицы. Кезия передал зубцу литровую емкость красного сока, и тот осушил ее одним махом, потом потребовал добавки и взгромоздился на край стола, за которым сидели мы, раздавив пепельницу и подняв противоположный край здоровенной столешницы высоко в воздух. В руки и ноги зубца были вшиты прозрачные пластины, сделанные из странного материала, похожего на гибкое стекло. Его конечности покрывала паутина шрамов, под которыми при каждом движении перекатывалась розовая масса мышц. Синие пятна татуировок, каждая размером с пенни, создавали на его лице замысловатые узоры. Волосы зубца имели серебристо-белый цвет, но некоторые пряди были выкрашены в разные оттенки ультрамаринового и пурпурного, и при этом они стояли торчком, словно тонкие длинные спицы. На одну из них страшилище насадило не меньше двадцати серебряных колец.

Он был, без сомнения, самым крупным существом в баре. Руки и ноги представляли собой сплошные мускулы; наготу зубца прикрывала только синяя шелковая тряпка, подвязанная на животе. Спину защищал отполированный до блеска чешуйчатый панцирь, напоминавший черепаший. Края трещины, проходившей через него, были стянуты с помощью бронзовых гвоздиков, позеленевших от времени. Украшавшая панцирь золотая проволока, покрытая коркой застывшей лимфы, в одном месте была связана желто-красной лентой.

Данлин сдавленно хмыкнул, и гигант уставился на нас. Его бледно-голубые глаза, не имевшие ни зрачка, ни радужки, вперились в короля.

— Снова туристы, — низким, грубым голосом прорычал зубец.

— Я — не турист, — рявкнул Данлин.

Его кровь тут же вскипела из-за того, что нас так нахально прервали. Я тронул его рукав. Первое, что необходимо знать в Перевоплощении: зубцы очень опасны.

— Кто же, к чертям, ты такой?

Он покосился на Данлина, его глаза стали похожи на два синих хрусталика. Авия для зубца — то же самое, что для нас культ Перфорированного Легкого.

— Суверен Авии.

— Ясно. Турист. Проваливай, пока я не выпустил тебе кишки.

С тех пор как в баре появился зубец, никто не издал ни звука. Тишина стала еще ощутимее, каждый незаметно прислушивался к нашему диалогу. Злобный урод оскалился, обнажив полную клыков пасть.

— Данлин, — быстро сказал я, подняв руку, когда зубец уже потянулся к нам, — знай, когда нужно отступить, иначе не протянешь здесь и двух минут.

— Зубец, — обратился я к твари, — я — вечен. Бессмертен. И я защищаю его. Так что, черт тебя раздери, только попробуй.

Создание тут же рухнуло на колени, едва не сломав от усердия тяжеленный стол, и преданно лизнуло носок моего ботинка татуированным языком.

— Господин. Я Пирс. Зубец. Пью базиликовую кровь из вены, ем селезенку, на завтрак съем твои яички, турист. Если они у тебя есть, ур-ур.

— Как ты это сделал? — удивился король.

— Бессмертные не вписываются в их систему верований. Так что они либо поклоняются мне, либо нападают. Поверь, здесь я сильнее, чем в Четырехземелье. Но не спрашивай, во что верят зубцы, — тебе лучше этого не знать.

— Что ты тут делаешь? — обратился я к здоровяку.

— Меня выбросили из Ауреаты, — процедил тот. — Культ Тромбированной Артерии — это культ еретиков. Здесь нет хорошей охоты, даже куска нормального мяса не добыть.

— Мне жаль это слышать, — спокойно проговорил Данлин.

~ Ты знаешь, что пахнешь беконом? — почти добродушно буркнул Пирс.

Теперь, когда опасность миновала, снова появился Фелисития и стал разносить напитки. Данлин расслабился, хотя вопросов у него осталось еще очень много. Как я могу помочь ему, запертому здесь с ящером, зубцом и геем-авианцем? Я решил, что отдам ему свой дворец, который построил за множество Перевоплощений. Это был масштабный и изматывающий проект.

— По крайней мере, я могу подарить тебе Сливеркей, — сказал я.

Я отцепил от стены бара карту и положил ее на стол. Мое тело вдруг начало мерцать. Я почувствовал напряжение и, понимая, что времени осталось совсем немного, быстро заговорил:

— Возьми и ее тоже. Составление этой карты Эпсилона заняло у меня несколько десятилетий. Единственной карты Эпсилона!

Мой силуэт замерцал интенсивнее и стал распадаться.

— Данлин! Прощай! — крикнул я.

Мы успели предпринять отчаянную попытку пожать друг другу руки, но моя уже напоминала дым, и Данлин просто схватил воздух.

Я поднял глаза и с полуулыбкой растаял в воздухе, слегка поклонившись на прощание. Последняя ниточка, связывавшая Данлина с Четырехземельем, оборвалась.

ГЛАВА 3

Я понимал, что если смогу шевельнуть мизинцем, то, значит, мне удастся сделать движение рукой, потом всем телом и, наконец, встать. Мысленно я посылал отчаянные приказы своей безжизненной руке, но она — скрюченная, костлявая, посиневшая — отказывалась повиноваться. Покрытый кровью шприц все еще свисал с локтевого сгиба. Мне казалось, что он ввел в меня еще одну душу — неестественную, вытягивающую жизненные силы и отравляющую.

Эта мысль настолько меня разозлила, что я задергал своим чертовым мизинцем, затем всей кистью, затем больной рукой и, в конце концов, неожиданно сел на кровати, после чего комната передо мной бешено завертелась.

Райн находилась поблизости — в кресле-качалке и наблюдала за мной со свойственным ей бесконечным терпением. Она страстно молилась за меня. Услышав это, я попросил ее заткнуться.

— Это не привычка, Янт, — сразу же заявила она. — Это попытка самоубийства.

— На самом деле у меня впереди долгая жизнь.

— Янт, — снова начала она, — то, что ты употребил, было практически чистым.

~ Думаешь, стоит перейти на разведенное?

— Возможно, вечность — это не лучшее спасение от бессмертия.

— Раньше я называл передозировку «вечностью», — согласился я. — Однако теперь это просто забвение.

— Данлин умер.

Ее мрачный тон превратил мой отходняк в бешенство.

— Я знаю, Райн! Ко всем чертям, я уже знаю! — Я встал на ноги, и от предпринятых усилий кровь чуть не разорвала голову. О, крылья Бога. — У меня есть кое-какая работенка.

— Правильно. Иди, отнеси его завещание. Они встречаются в Солнечном зале. Ты в состоянии это сделать?

— Если я умру, ты похоронишь меня?

— Комета? — В ее голосе звучало беспокойство.

— Послушай, доктор, он умер счастливым. Попав за Стену, он исполнил тем самым свое сокровенное желание. Он был полноправным хозяином своей жизни. Дай мне знать, когда найдешь хоть одного бессмертного, который может честно сказать это о себе.

Райн мрачно улыбнулась.

— Поэтому мы и не умираем, — ответила она.

Когда я шел к выходу из госпиталя, то увидел, что постель короля разобрана. Пустая оловянная чашка все еще стояла на столе. Ее могли проверить на сколопендиум. Я выбросил чашку из окна в реку.

— Итак, мы пришли к соглашению?

— Я его поддерживало, — раздался голос Тумана.

— Да, — сказала Ата.

Я проскользнул в Солнечный зал в тот момент, когда Станиэль произнес:

— Нет. Я категорически против. Со всем уважением, Лучник…

— О, а вот и он!

Шесть пар глаз уставились на меня, но Станиэль быстро отвел взгляд в сторону.

— Прошу прощения за опоздание, — пробормотал я, понимая, что выгляжу настолько же плохо, насколько себя чувствую.

— Наконец-то. Нам придется начинать все сначала. Где, во имя империи, ты был?

— Я неважно себя чувствовал, — ответил я. — Вчера был тяжелый день.

Я опустился на стул в конце стола и крепко прижал к деревянной спинке свои крылья. Наверняка эта мебель была изготовлена не в Авии. Я взглянул на длинный обеденный стол, ставший теперь полем битвы.

Туман и Ата сидели слева от меня, напротив Станиэля. Справа от них располагались Тауни и Вирео. Разгоняя темноту, горели свечи. Был примерно час ночи. Огонь, обычно полыхавший в большом камине, погас, оставив лишь красные угли, которые вместе с мерцавшими свечами заставляли неверные тени метаться по лицам присутствующих. На спинках стульев висели плащи; небольшая пепельница, стоявшая перед Туманом, была доверху наполнена окурками. Я заметил в его сумке под столом еще одну пачку, лежавшую там вместе с ножом, свернутым синим плащом и журналом «Вот это шлюха».

На столе стоял графин с водой, к которому никто не притрагивался, и бутылка с виски, которую, скорее всего, приказала принести Женя. Ночь была жаркой, и я чувствовал запах, исходивший от бутылки. Я осторожно глотнул немного воды. Это уменьшило тошноту, и мне стало несколько лучше. Меня ужасно тянуло опустить голову и уснуть, однако я поймал взгляд Молнии.

~ Прошу продолжать, — сказал я.

Молния руководил собранием. Он расхаживал вдоль стола и иногда получал угрюмые ответы.

— Комета, — обратился он ко мне, — мы пошлем тебя обратно в Замок, чтобы сообщить о последних событиях императору.

— Конечно.

— Я останусь, чтобы расформировать Равнинный фюрд, после чего последую за тобой, так что встретимся на следующей неделе.

— У меня есть кое-какие дела на побережье, — вставила Ата.

Синяк вокруг глаза пожелтел, и она выглядела еще более устрашающе, чем обычно.

— Мореход с женой отправятся в Перегрин. Но мы не можем бросить Лоуспасс без защиты, и поэтому я рекомендую Торнадо, Вирео и Станиэлю остаться здесь с Авианским фюрдом.

— По-моему, неплохо, — одобрил я Молнию. — Я мог бы…

— Нет. Я возражаю, — перебил Станиэль. Он сидел с закрытыми глазами и теребил тонкими пальцами свои длинные золотистые локоны, охваченный жалостью к самому себе. — Мой брат… — начал он, его голос дрогнул, и он замолчал, не сумев взять себя в руки.

— Завтра мы пошлем кортеж, — пообещала Вирео.

— Я… Я… — мямлил Станиэль.

— Да?

— Я хотел бы, чтобы Вестник императора объявил новости. Все магазины должны быть закрыты, все флаги приспущены. Мне не стоит оставаться. Завтра я покину Лоуспасс и по прибытии в Рейчизуотер назначу дату коронации.

— Не беспокойтесь, мой король, — вскинулся Молния. — Авия в безопасности. — Он улыбнулся, и — только я заметил — весьма снисходительно. Возможно, Авия и была в безопасности — для Молнии, который владел почти третью страны. — Вы не должны покидать Лоуспасс, находящийся под угрозой нападения Насекомых. Чем больше здесь военачальников, тем лучше! Следуйте по стопам своего брата!

— Комета однажды справедливо заметил — я не воин, — напомнил Станиэль.

— Учитесь этому!

— А нужно ли, когда Лоуспасс охраняют Тауни и Вирео? Я буду править страной из дворца, который построила моя семья, и тогда точно проживу дольше, чем Данлин.

Станиэль сомневался в мотивах Молнии. Не зная, как отреагируют на последние события другие правители, он хотел сохранить в безопасности свое королевство. Мне казалось, что плохие предчувствия — это следствие слабости Станиэля. Король, который боится своих подданных, никогда не станет хорошим правителем. Я также знал, что Молния не хотел бы видеть его на троне Авии, однако император ясно дал понять, что эсзаи не должны вмешиваться в жизнь простых смертных. Ну, разве что совсем немного. Наша цель — помогать им, а не править ими или заставлять поклоняться нам. Молния не считает для себя нужным придерживаться этого негласного правила, ибо его поместье имеет на протяжении веков замечательную тенденцию все расширяться и расширяться. И ему гораздо лучше, когда Авией правит мудрый король — достаточно мудрый для того, чтобы понимать, когда следует оставить его, Молнию, в покое.

А моя жизнь так же далека от придворных интриг, как трущобы — от дворца. В мою обязанность входит напоминать правителям о воле Замка.

— Ваше величество, — обратился я к Станиэлю, — если вы принимаете это решение как новый суверен Авии, то нам остается только подчиниться.

— Разве это так? — мягко спросил Молния. — Пока не ясно, кто будет новым королем, страной управляет Замок.

— Но с этим как раз все просто и понятно.

— Мы не знаем воли Данлина.

— Знаем. — Я вытащил из заднего кармана свернутый кусок простыни и потряс им. — Пока вы сидели здесь и препирались, я занимался кое-чем полезным. Мне прочитать? «Я, Данлин, оставляю поместье Рейчизуотеров и королевство Авия моему брату и наследнику Станиэлю. Все мое состояние полностью переходит к нему, никто на законных основаниях не может на него посягнуть. Подписано моей рукой этой ночью, 15 августа 2015 года. Засвидетельствовано Кометой Янтом Широй и подписано им ниже».

Я достал кольцо с эмблемой орла и передал Станиэлю, который сидел опустив плечи.

— Ты говорил с ним? — спросил он.

— Да.

— Что еще он сказал?

— У него и на это едва хватило сил, — пожал я плечами.

Все присутствующие по очереди прочли волеизъявление Данлина, и, когда очередь дошла до Станиэля, он тоже внимательно изучил его.

— Ничто не мешает мне отбыть на рассвете, — заявил он, поднимаясь с гордым видом победителя, — с эскортом в пятьсот человек. Янт, ты согласен?

— Как скажете.

— Молния, тебе есть что добавить?

— Только то, что вам надо набраться опыта власти, чтобы она не так напоминала высокомерие.

— Леди Вирео, оставайтесь здесь, — торопливо вмешался я. — И ты, Тауни. Защищайте Лоуспасе. Держите Каламу сскую дорогу свободной, чтобы мы могли обеспечивать вас оружием и провиантом из Авии.

Вирео была в восторге — она только что получила в свое распоряжение крепость.

— Спасибо! Мне это по вкусу! Янт, смотри, это она!

Женя, схватившись за верх рамы, проскочила в окно, в долю секунды оказалась у стола и, вспрыгнув на него, присела в центре, как паук. Ее тело прикрывало какое-то странное зеленое одеяние, оставлявшее обнаженными руки и ноги. Она начала медленно, практически не меняя позы, стягивать с себя свой необычный наряд, и, когда он наконец оказался на столе, Женя на какой-то момент стала похожа на сбросившего шкурку белого паука. Я подумал, что зеленая ткань — это занавеска, но в следующую секунду Женя взяла ее за концы, развернула и продемонстрировала всем флаг Лоуспасса, после чего аккуратно сложила его и, пробежав через весь стол, опустила перед Станиэлем.

— Для Пернатого короля!

— Спасибо, — пробормотал Станиэль.

— Женя. Добро пожаловать… — начал я.

Туман пихнул меня ногой в лодыжку. Я вздрогнул и быстро протер рукавом рубахи край стола, на который успел уронить пару капель слюны. Когда я протянул к Жене руку, она переместилась ко мне и зарылась лицом в мою ладонь, глубоко вдыхая носом и ртом мой запах. Она тыкалась в мою руку как кошка, которая хочет, чтобы ее погладили.

— Женя, Женя… М-м-м…

Я попытался поцеловать ее, но она отпрыгнула назад. Почувствовав напряжение в области ширинки — к счастью, сие было скрыто столом, — я поудобнее устроился на сиденье.

— Ты можешь бегать? — промурлыкал я.

— Р-р-р. Мурлыканье или рычанье?

— Простите-ка вы, двое!

Женя встала и пересекла стол по направлению к Лучнику. Усик Насекомого в ее волосах плавно покачивался. Она протянула к нему свои длинные обнаженные руки, Молния, похоже, почувствовал неловкость.

— Я хочу знать, что происходит, — объявила Женя. — Я плюю на Насекомых с бастионов. Они кусают наши стены. А что делаете вы — сидите в темных комнатах и болтаете? За что бился Данлин?

— Послушай, риданнка… — прорычал Молния, но она тут же оказалась позади него, а ее пальцы с длинными и острыми, как гвозди, ногтями начали ласкать его шею.

— Что ты хотел сказать? — поинтересовалась она.

— Я не буду с тобой разговаривать, пока ты не начнешь вести себя пристойно.

— Говори, Пернатый, или я порву тебе горло!

— Миледи!

Женя скользнула обратно на стол и села, скрестив ноги. На ее лице появилась широкая ухмылка. Она склонила голову к плечу. Завязанные в конский хвост густые черные волосы доставали ей до талии. На Жене были узкие, обтягивающие шорты. На ней вообще был минимум одежды, поскольку, будучи риданнкой, она не чувствовала холода. Ей нравилось подчеркивать это. Едва различимая татуировка — зигзаги и орнамент в виде завитков — покрывала ее бледные, подвижные ноги. Она была нанесена с использованием белого свинца и до сих пор оставалась ядовитой. Рисунок становился виден только при соприкосновении с горячей водой, получении удовольствия или в состоянии опьянения, пребывать в котором Женя, по-видимому, считала своим долгом.

Молния вздохнул, пытаясь смягчить эффект ее присутствия.

— Мы обсуждали… — начал он.

— Помоги мне.

— Как? — нервно спросил я.

Как много она скажет? Смогу ли я остановить ее, если она решит раскрыть кое-какие секреты? Я знал, что не смогу причинить ей вред.

Женя проползла через стол и обратила на меня вопрошающий взгляд.

— Я хочу домой, — проговорила она. — Если я побегу, то Насекомые погонятся за мной. Я здесь как в ловушке. Янт говорит, что он мне поможет, но сколько я уже здесь пробыла? Джей ушел, так зачем оставаться? Я хочу знать, где весь снег? Это очень плохое место. Здесь очень жарко. Воздух тяжелый. Полно Насекомых, а теперь и Пернатых.

— Простите?.. — Станиэль убрал руку с покрасневших глаз.

Женя не обратила на него внимания.

— В Дарклинге все по-другому, — мгновенно подытожила она.

— Сестра… — предупреждающе молвил я, поймав ее взгляд.

— Я не твоя сестра! Если бы я была ею, то вышла бы за тебя замуж!

— Мы не в Скри. Пожалуйста, замолчи.

— Ты звучишь жалко, Шира. Насекомые выгрызут нас прямо отсюда, а ты и не заметишь. В Скри этого бы не случилось.

— Это потому, что в Скри нет Насекомых, — прошептал я, но она услышала мой комментарий.

— Их там нет, — вроде согласилась она. — Зато есть ошибки.

Я зашипел. Мне было больно, когда напоминали, что я — незаконнорожденный, Шира. У Жени была фамилия Дара, она родилась в браке, и в культуре гор это означало, что она может считать себя выше меня. Риданнка, рожденная законным путем, не может отождествляться с ошибкой, подобной мне. Воспоминания о несчастном детстве пронеслись у меня в голове.

— Чертова шлюха Дара! Черепаха! Сука! Сгвина!

— Пастух!

Молния с силой усадил меня обратно на стул. Я указал трясущейся рукой на Женю.

— Уберите эту сучью волчицу отсюда или я убью ее! Тауни, выкини ее в окно!

~ Не надо, — бросил Молния.

Противоречивые приказы обескуражили Тауни, и он не сдвинулся с места. Я одарил Женю продолжительным взглядом, и это возымело свое действие.

Она оперлась ладонями о стол, вытянула худые ноги и, подумав, успокаивающе потрепала Станиэля по голове.

Станиэль взглянул на нее, как ребенок на охотничьего ястреба.

— Я понимаю, — начал он мягко, — что у вас не было шанса получить представление о наших возможностях из-за недавних конфликтов и из-за того, что мы вели себя не очень галантно по отношению к вам. После того как ваш муж оставил вас в качестве правителя Лоуспасса, мы самонадеянно взвалили слишком много на ваши хрупкие плечи. Моя власть распространяется только на земли Пернатых, однако я предлагаю вам, с позволения эсзаев, любую помощь, которую мы в состоянии оказать.

Мне пришлось перевести это Жене, и она захлопала в ладоши от радости.

— Я хочу домой.

— Ну, риданнка хочет сбежать, — заметила Вирео.

— Вот этого не надо! — осудила ее Ата.

— Джею самому не стоило уноситься отсюда на коне вдоль Стены, — вызывающе заявила Вирео.

— Рыбачка! Он убил больше Насекомых, чем ты сможешь сосчитать.

— Замолчи и слушай, что скажет Янт, — велел Туман. — Лошадиная морда.

Все уставились на меня, как будто чувствовали, что между мной и Женей что-то было и что я способен разрешить ситуацию, причем мирно. Я задумался — для Жени Лоуспасс был чужим и пугающим местом. Вирео и Тауни, когда мы все разъедемся, и вовсе перестанут обращать на нее внимание. Оторванная во всех отношениях от приятной жизни рядом со своим добрым мужем, она пребывала в растерянности и страдала от одиночества. Управление поместьем и крепостью ничего ей не приносило. Наоборот, она чувствовала себя побежденной.

Обнаружив стоявшую на столе бутылку виски, она схватила ее и, закинув голову назад, шумно сделала несколько глотков.

— Сестра? — позвал я. Ее зеленые глаза сверкнули. — Спускайся завтра в конюшни. Я найду для тебя лошадь. Оставь форт на Вирео. Я позволю тебе отправиться домой. — Я увидел, что глаза ее сузились. — Никаких фокусов, обещаю. Прости.

Ата практически сходила с ума от желания узнать, почему я веду себя так покорно.

Женя кивнула. Она расстегнула верхнюю пуговицу тонкой рубашки и вынула печать Лоуспасса, висевшую на грязной нитке. Перекусив нить, она опустила толстое золотое кольцо в протянутую ладонь Вирео.

Леди Саммердэй крепко сомкнула пальцы, и ее лицо осветилось радостью. Тауни сжал возлюбленную в своих медвежьих объятиях.

— А лошадь хорошая? — спросила Женя, глядя на меня сквозь локоны темных волос.

— Да. А теперь мне нужно отдохнуть, сестра. Мы были на ногах всю ночь.

— Что? — заверещал Станиэль. — Ты спал несколько часов.

— Я не спал всю ночь. Просто я был в другом месте. Я отодвинул свой стул и почти — почти! — сумел поймать Женю за руку.

Она резко прыгнула со стола к окну, заставив Тумана выругаться. Ухватившись за росший возле рамы плющ, она перелетела через подоконник и проворно, как белка, рванула вниз по стене. Очутившись на земле, она на мгновение остановилась. Замковый двор был пуст. Она присела, быстро пересекла его и исчезла под портиком в дальнем конце.

Ее тень в лунном свете — мускулистая и поджарая, — подобно молнии, стремительно пронеслась по мостовой около внутреннего барьера. Это не просто худощавость — в ней было что-то особенное, постоянный животный голод. Женя — это секс на палочке для меня и просто палочка — для всех остальных.

Конюшни крепости Лоуспасс состояли из двух длинных, невысоких зданий. Мощеный проход между ними, с желобом посередине, был сырым, и мои сапоги постоянно скользили. К тому моменту, как я добрался до входа в конюшни — в темные предрассветные часы он напоминал круглый черный рот, — я был покрыт грязью и лошадиным дерьмом. Впрочем, это могло быть и человеческое дерьмо, ведь уборные в крепости давно обветшали и давно уже не функционировали нормально.

Конюшни выглядели непрезентабельно: стены из побеленного камня, шиферная кровля. Сразу за ними находился внешний барьер Лоуспасса — толстая стена с проходом наверху. Я провел там много часов, расхаживая туда и обратно по бревенчатому полу, посыпанному, чтобы не скользить, песком.

Я оперся на дверной косяк, ожидая прихода Жени.

В каждом помещении крепости находилось множество людей, большинство из них — раненые. Однако единственный звук, который я сейчас слышал, — это сопенье и фырканье привязанных лошадей. Кто-то из них почувствовал мое присутствие и заржал, стуча копытом по насыпному полу. С сеновала, расположенного на чердаке, мне на нос упала соломинка, и я смахнул ее. Еще несколько приземлились мне на голову, и я тут же их стряхнул, ибо волосы были моей гордостью.

Скоро я окажусь в Замке со всеми его удобствами — горячей водой, чистой одеждой, легальными наркотиками и моей женой. Еще одна соломинка упала сверху. Длинная фиолетовая черта разрезала небо. Я наблюдал, как она постепенно светлела, становясь сначала лиловой, а затем — темно-красной. Когда взошло солнце, она превратилась в узкую карандашную полоску на бледно-голубом небе.

Я ждал Женю. Я безумно желал ее и безумно боялся, что никогда больше ее не увижу. Она могла затеряться в горах, и даже если бы я ждал ее в Скри в самый страшный буран, не было никакой гарантии, что ей захочется наведаться в «Филигранного паука». Даже если бы я выследил ее — а я отличный следопыт, — то вряд ли смог бы поймать.

То, что делает меня великим, одновременно и отдаляет меня от других. Если бы я был чистокровным неженатым риданнцем, то Женя вышла бы за меня замуж и с согласия императора вошла бы в Замковый Круг бессмертных. Но нет! Мой отец был авианцем, и благодаря сочетанию авианских крыльев и худощавого риданнского телосложения я получил способность летать, и поэтому Женя смотрит на меня как на сумасшедшего. В риданнской культуре приняты ранние браки, и, как правило, мужья помогают растить детей, пока худые от природы риданнские женщины восстанавливаются после родовой травмы и вновь обретают способность развивать подходящую для охоты скорость. Новорожденного риданнца кладут на пол — он может сразу подняться. К концу дня он начинает ходить, а к концу недели — уже носится туда-сюда.

Еще несколько минут я насиловал свой мозг старым, знакомым до боли вопросом: каким образом авианский торговец и насильник — мой отец — сумел поймать девушку-риданнку?

Время лечит не все раны. Некоторые поступки можно четко разглядеть и понять только сквозь призму прожитых лет. Мучительные воспоминания не исчезают, наоборот, со временем они все более тяжкой ношей ложатся на плечи. Это поступки, свидетелей которым нет и в которых я отчаянно хочу покаяться, однако тогда я погибну. Они постоянно приходят ко мне в ночных кошмарах, и это — мое наказание.

Конюх, громко зевнув, отвлек меня от тягостных воспоминаний. Он был одет в ярко-красный замшевый жилет, обрезанный сзади для крыльев. Он проскочил мимо и, увидев меня, явно удивился, но все же сумел выдавить из себя приветствие:

— Доброе утро, Вестник.

— Хорошее утро для полета, — ответил я.

Он взглянул на мои маховые перья метровой длины. Сами крылья были сложены под плащом, и оттого он сильно топорщился, приоткрывая мои мускулистые ноги. Слуга никогда не видел у других людей ничего подобного. Он кивнул в сторону двери.

— Приготовить вашу скаковую лошадь?

— Нет. Мне нужна черная кобыла, на которой я ездил вчера.

— Это лошадь Мерганзера. Из Рачиса. Зовут Шарабия.

— Приведи ее и убедись, что вся сбруя в порядке.

— Как прикажете, Комета.

— Мне плевать на украшения, но ей придется проделать долгий путь, так что она должна быть хорошо подготовлена. А теперь оставь меня.

Оставь меня с моей печалью. Я все еще ждал Женю, поглядывая на крыши, по которым она часто лазала, мечтая увидеть лед у внешнего барьера и сосульки на парапетах. Я все ждал и ждал, и вздрогнул, различив над головой легкий шорох. Я замер, но, услышав смешок, взглянул наверх и в щели между досок увидел глаза — узкие золотистые зрачки, в которых отражалось солнце. Женя, вытянувшись, лежала на сеновале. Она выдернула еще одну соломинку из своей импровизированной постели и бросила в меня хихикая и просовывая в щель свои длинные пальцы. Я быстро схватился за нижний брус и поднялся наверх, надеясь поваляться там с ней, однако, когда я забрался на сеновал и упал в солому, она легко спрыгнула вниз и быстро, на цыпочках, засеменила между стойлами, обращаясь к лошадям:

— Вы хорошие? Нет, я так не думаю. Плохая лошадь, хорошая лошадь? Что насчет тебя?

Ее тело свисало с узких прямых плеч как с вешалки — так же, как свисало лицо со скул. Белое, как бумага, треугольное лицо-оригами с большими, словно нарисованными химическим карандашом кругами под глазами от недостатка сна.

— Госпожа! Моя госпожа!

Я спрыгнул вниз и, припав к ее ногам, зарылся лицом в шнуровку ее сапог. Она попыталась пнуть меня в нос. Я потянул ее за отворот сапога, но она осталась стоять да еще и приняла грозный вид.

— Мне жаль, что так произошло, — умолял я. — Прошу, прости меня. Я хочу тебе помочь.

Она больно ущипнула меня за плечо, ее длинные ногти впились в кожу. Я представил, как она нагибается и кусает меня за язык.

— Говори на скри! — потребовала Женя. — Я… не очень хорошо говорю по-авиански.

Это испортило бы мою мольбу, поскольку в нашем родном языке отсутствуют слова «извини» или «прощать». Никогда не доверяй языку, в котором нет будущего времени, но есть двадцать разных слов, обозначающих пьянство.

— Теперь ты со мной в безопасности. То, что мы сделали, было неправильно. Во всяком случае, авианцы сочли бы это неправильным. Я сожалею и хочу как-то отблагодарить тебя, Женя. Идем во двор, я помогу тебе вернуться в горы.

— Все лошади — испорченные твари. Они кусаются!

— Я нашел одну, которая, похоже, не возражает, чтобы ее наездницей была риданнка.

— Ах, черт тебя раздери, неужели?

Не искушай меня. Очень сложно находиться рядом с тобой и держать себя в руках. Порхающая с места на место девчонка оказалась достаточно близко для того, чтобы я смог схватить ее. Или просто вытащить нож и прижать ее к стене. Желание взять ее обуревало меня. Черт, никто не узнает, к тому же никому нет дела!

— Я видел, как ты поймала мышь. Не заставляй меня так же играть с тобой.

Она отбросила назад волосы и, пригнувшись под сеновалом, выбежала из конюшни.

Солдаты, отобранные для эскорта Станиэля, собирались во дворе крепости. Звон оружия и амуниции заполнил все вокруг. Солдаты прилаживали седельные ремни, сворачивали спальные мешки, скручивали цигарки и смачно жевали сочные сэндвичи с беконом.

Я увидел, что один из них осматривает свой меч, однако большинство солдат уже упаковали начищенное оружие. Они крепили к седлам небольшие барабаны, раскрашенные золотистым, аметистовым и синим цветами, вставляли перья и усики Насекомых в волосы. Уланы развернули разноцветные попоны, которые использовали как подушки. Копья превратились в древки для вымпелов — голубых и цвета слоновой кости, украшенных изображениями белокрылых орлов, башен, собаки с жемчужными глазами и ястреба с хохолком из разноцветных перьев.

Хромоногий солдат оперся на свое копье, и друзья помогли ему забраться в седло. В его волосах до сих пор виднелись синие пряди — в этот цвет самые дерзкие и желавшие выделиться воины красили волосы перед боем. Несколько человек довольно посмеивались, радуясь возвращению в Авию, но большинство молчали, держа в уме приказы Станиэля. Я заметил флаг с изображением черной ласточки с расправленными крыльями — символом Роу-Та поместья моей жены, — и узнал в коренастом человеке державшем его, тамошнего стража, однако я не мог заговорить с ним, пока рядом со мной, подобно пуме, расхаживала Женя.

Она вставила ногу в стремя и оказалась верхом на лошади, прежде чем я успел понять, что происходит. Животное принялось лягаться, вставать на дыбы — в общем, делало все, чтобы сбросить с себя наездницу. Та вцепилась обеими руками, похожими на натянутые веревки, в гриву. Авианские солдаты оторвались от сборов и, широко раскрыв глаза и рты, наблюдали за происходящим.

Я скорчил им рожу.

— Хотите поймать всех лоуспасских мух? Занимайтесь своими делами!

Женя тем временем подчинила себе Шарабию, причем самым простым способом — она позволила лошади вымотаться, и та оставила попытки сбросить риданнку.

— Обещай не есть лошадь, Женя… Хотя бы пока не доберешься до Дарклинга. Вот мой компас.

Я показал ей серебряный приборчик и попытался объяснить, что это такое, но она взвизгнула: «Симпатичная!» — и начала его трясти, заставляя разрисованную стрелку вращаться. Ей это нравилось. Мне пришлось вырвать компас из ее когтей.

— Закат должен оставаться у тебя за спиной, — втолковывал я. — Эти холмы постепенно превращаются в горы, так что если ты будешь ехать прямо, то доберешься до торгового тракта, и по нему — до Скри.

Женя оскалилась в безумной ухмылке. Я вытащил из сапога нож и отдал ей. Если компас оказался бесполезен, то, может быть, пригодится хоть и маленький, но острый клинок?

— Если по дороге повстречаются Насекомые или воры, тебе он понадобится. Помни, Насекомых слишком сложно укусить. Рази их в голову.

— Да, Шира.

Я хотел попросить ее о поцелуе, но такая сентиментальность была не в ее стиле. Вместо этого я легонько сжал ее прохладную, бледную руку с нарисованными на заостренных ногтях белыми полумесяцами. Я всегда буду помнить ее холодную, как мрамор, кожу. Контраст между ней и теплыми перышками моей жены до сих пор приводит меня в трепет. Я подумал: до чего же они разные, но как сильно я хочу их обеих. Наверное, это потому, что во мне есть что-то от каждой из них, но в то же время я — ни то и ни другое.

— Все, что тебе нужно, — это сугроб, чтобы лечь в него, и тогда ты почувствуешь себя здоровой, как Райн, — сказал я Жене.

Ворота открылись, Женя выехала из Лоуспасса, а потом пустила недовольную лошадь в галоп. Она не оглядывалась, но я знал, что она улыбалась.

Некоторые вещи не принадлежат тебе и никогда не будут принадлежать, как бы хорошо или давно ты их ни знал. Я должен был позволить Жене покинуть меня, поскольку страсть к ней разрушала мою душу. Впрочем, я никогда не понимал, чем плоха тяга к саморазрушению.

Я щедро заплатил старшему конюху и, погрузившись в размышления, направился в свою комнату. Чтобы обрести мир и покой в душе, надо отказаться от того, чем дорожишь. Нельзя двигаться дальше, если продолжаешь цепляться за прошлое. И даже бессмертные должны развиваться. Страсть к риданнской девушке тянула меня назад. Я знал, что следует ее отпустить. Но обрел ли я покой? А, к чертям. Я приготовил большую дозу дури и вколол ее. Этого было достаточно для Перевоплощения.

ГЛАВА 4

В Перевоплощении Кезия с ножовкой в руке прятался в Ауреате. Мы стояли в тени толстой, сверкающей стены, которая тянулась, насколько хватало глаз. Я был симпатичным, хоть и немного костлявым человеком в черно-белых одеждах, отражавшихся в блестящей поверхности стены как разные оттенки желтого. Кезия не носил одежды. Он был ящером размером с человека и ходил на сильных задних ногах, а слаборазвитые передние лапы, как правило, прижимал к груди. Удлиненная пасть была полна острых зубов, чешуйчатую кожу усеивали серо-зеленые пятна. Я отчаянно, с помощью знаков и яростного шепота, пытался увести Кезию обратно в бар.

Я начал поиски Данлина Рейчизуотера в Эпсилоне там же, где его оставил, — в заведении, которое принадлежало самому ящеру и носило гордое имя «Воловьи яйца». Однако короля там больше не было, к тому же я услышал от картежников, что Фелисития тоже ушел. Никто не мог объяснить мне куда и зачем. Затем я проверил свой замок Сливеркей, как обычно, оказавшийся пустым и неприбранным. Поиски Кезии, которого я хотел расспросить о Данлине, привели меня в Ауреату.

Ящер придерживался мнения, что временные ночные работники бара вроде Фелиситии были бесполезными бродягами. Ему было лучше без них и вообще без авианцев, Независимо от их королевского происхождения.

— Днем они разбегаются, парень, кто знает куда? Присоединяйся ко мне, и мы оба разбогатеем.

— Это обиталище зубцов. Если они нас поймают, то убьют на месте!

— Она сделано из чистого золота! — прошипел Кезия.

Он повернулся, чтобы лучше видеть меня, поскольку его глаза были расположены по бокам головы.

— Я знаю!

— Так что если мы вырежем кусок, то…

— Вырежем?! Ты в своем уме?

— Т-с-с-с! Тогда нам больше не придется работать.

— Но бар…

— Плевать на бар, парень, ты только взгляни на это…

Он жестом велел мне присесть и указал на зазубренные следы от пилы, образовавшие треугольник у основания золотой стены. Выпиленный клиновидный кусок соединялся с ней на отрезке не более чем полсантиметра.

— Почти богаты, — прошептал Кезия.

— Жадный ублюдок.

Я наблюдал за тем, как ножовка вгрызалась в стену. Кезия быстро пилил, ухватившись за рукоятку задней ногой и балансируя на другой. Кусок золота отделился от стены и упал. Кезия поймал его когтями и быстро завернул в кусок ткани.

— Уходим, — рявкнул он.

Мы подобрались к краю стены и осторожно выглянули из-за угла. Там стояла большая группа зубцов, молча наблюдавших за нами.

Татуировки покрывали их голубую, обгоревшую почти до синевы кожу, испещренную шрамами. У каждого зубца на спине имелся плоский черный панцирь, покрытый завитками и петлями золотой проволоки. У самого огромного из них на лбу росли короткие рога. Толстые пальцы с изогнутыми когтями сжались в кулаки. Двадцать пар глаз без зрачков моргнули. Зубцы медленно оскалились — перед нами возник целый лес похожих на толстые иглы зубов.

Обладая гораздо более хорошей реакцией, чем Кезия, я развернулся и побежал. Мчась по выложенной золотыми слитками дороге, я оглянулся и увидел, что ящер принял боевую стойку и зарычал.

— Давай сюда! — крикнул я.

— Удирай, — прорычал он в ответ, обнажив свои ужасные зубы. — Трус!

Зубцы окружили его. Самый маленький из них был на голову выше Кезии. Под синей кожей буграми перекатывались мускулы. Ящер ударил ближайшего к нему зубца. Его когти вспороли брюхо противника, и розовые кишки вывалились наружу. Второй зубец прикончил соплеменника и впился зубами ему в ногу.

Кезия махнул хвостом и, попав каннибалу в затылок, мгновенно убил его. Зубец рухнул на свой обед. Ящер увернулся от следующего хищника, укусил его, и тот вынужден был попятиться назад. Кезия снова пнул кого-то задней лапой, и тут его коготь запутался в проволоке, украшавшей панцирь врага. Двое зубцов бросились вперед и схватили Кезию за ногу. Ящер качнулся и упал.

Я видел, как зубцы окружили Кезию, вцепились в него когтистыми лапами и начали рвать на части. Те, кто завладел головой, стали тянуть налево, остальные, удерживавшие ноги, — направо. Раздался звук, словно лопнуло несколько веревок, а потом я услышал треск. Это переломился хребет ящера. Один из зубцов вонзил зубы в его чешуйчатый хвост, другой начал выковыривать длинные клыки из челюсти. Кезия орал. Синие пальцы нажали ему на глаза, выдавливая их из глазниц. Ему вырвали язык, и зубцы принялись драться за него. Другие с хрустом пережевывали пальцы ящера.

Один из зубцов вытащил прямую кишку Кезии и сжал ее, чтобы темная желчь вылилась на камни. Приставив конец кишки к губам, он надул ее, а потом несколько раз свернул. Получился воздушный шарик в форме собачки. Зубцы покатились со смеху.

Беспомощный, я убегал прочь. Монстры обратили наконец на меня внимание и бросились следом. Золотая дорога содрогалась под их ногами. Я почувствовал их запах — - вонь гниющего мяса. Они не могли добраться до меня. Очень трудно поймать такого испуганного риданнца, как я. Однако они не прекращали погони.

Я несся вприпрыжку, иногда поскальзываясь, по золотой дороге, которая сузилась и резко повернула. Это было Колено города. Священные здания со ступенчатыми фронтонами стояли вплотную друг к другу вдоль дороги. Красное золото, белое золото. Запах опаленной плоти. Зловоние разлагающейся крови и экскрементов ящеров. Я припустил вдоль Голени города.

Голень, Икра, площадь Лодыжки. В центре находилось круглое здание, заполненное зубцами. На них были только набедренные повязки, а на ногах — ремни. Согласно обычаю зубцы обливали ноги жидким золотом, которое впитывалось в кожу. Из-за этого казалось, будто они росли прямо из дороги, постепенно приобретая свой естественный синий цвет. Я резко остановился перед ними. Зубцы, гнавшиеся за мной, сгрудились позади, тыча в мою сторону своими когтистыми лапами. Они напоминали вонючую стену мускулов.

Я положил руку на рукоять меча и понял, что он исчез. Я попытался взлететь, но не смог. Зубцы напряглись, собираясь броситься на меня.

— Шира! — раздался голос слева от меня.

Я взглянул туда и увидел светловолосую девушку, закутанную в плащ. Еще секунду назад там никого не было.

Зубцам она не очень понравилась. Забыв обо мне, они двинулись к ней, и я закричал, решив, что сейчас ее разорвут на части. Незнакомка отбросила в сторону плащ, и оказалось, что это была ее единственная одежда. Она былаочень красива. Зубцы захихикали и облизнулись. Но как только плащ девушки коснулся камней мостовой, ее те-то начало распадаться и постепенно стекать вниз, трансформируясь сначала в изогнутое дерево, потом в корни этого дерева, разбегающиеся толстыми нитями по земле. Последним потеряло форму и уплыло вниз лицо. Наступила тишина.

Некоторые зубцы опустились на одно колено. Другие отпрянули назад. А я просто продолжал кричать. Тело незнакомки превратилось в корабельный трос, сотканный из тончайших нитей плоти. Она проползла через площадь и оказалась у канализационного колодца, где снова превратилась в прекрасную девушку. Она окликнула меня, потом подняла золотую решетку, которую не сдвинул бы даже Тауни, и скользнула внутрь.

Зубцы стали приходить в себя и принялись оглядываться в поисках меня. Я бросился к трубе и последовал за девушкой, слегка оцарапав крылья об узкие стены. От зловония меня тошнило.

Мы оказались в темноте. Синие руки пытались схватить нас, однако не могли дотянуться. Потом в отверстии показались ятаганы, но и на этот раз у зубцов ничего не вышло. Твари начали реветь. Девушка взяла меня за руку, и мы пошли вперед вдоль глубокого золотого желоба, но которому бежала кровь и грязная вода. Поток нес осколки костей, части органов, клочки чьих-то волос, панцири Насекомых и еще какие-то обломки и огрызки, о происхождении которых я не хотел даже думать.

— Это главный сток, — ласково пояснила девушка. — Не советую тебе плавать здесь.

— Что? Кто? Кто ты? — потребовал я ответа.

— Это просто плохой сон, Янт, — проворковала она.

— Откуда ты знаешь мое чертово имя?

Я попытался вырвать свою руку, но это оказалось невозможно.

— Ты должен вернуться обратно в Замок и забыть все это, — велела девушка.

Она прекрасно говорила по-авиански. У нее был приятный голос с очень высоким тембром. Казалось, что одновременно звучит хор из множества голосов. Внезапно на ее щеке появилось несколько отверстий, последовало какое-то неуловимое движение, и плоть тут же затянулась. И вдруг я понял, что она вообще не была однородной. Приглядевшись внимательнее, я в ужасе отпрянул назад. Девушка состояла из тысяч длинных, тонких червей. Переплетаясь между собой и постоянно двигаясь, они создавали иллюзию кожи. Она улыбнулась — точнее, черви, которые были ее губами, на короткое мгновение разделились, чтобы обнажить червей, изображавших зубы.

— Странно видеть столь опытного путешественника таким растерянным, — заметила она.

— Кто ты? — повторил я, содрогаясь от страха.

Я оказался между этим существом и наполненным всякой мерзостью потоком. Девушка снова улыбнулась, словно говоря, что имя ей не требуется, а я — просто идиот. Должно быть, она пришла сюда из очень отдаленных мест — слишком чужой она была.

— Если ты считаешь меня странной, — сказала незнакомка, — то тебе нужно увидеть остальных членов двора.

Она просунула руку сквозь грудь и почесала затылок.

— Двора? Какого двора? Единственный двор находится в Замке!

— Я говорю о королевском дворе. Там обеспокоены. Думаю, и зубцы не очень довольны тобой. — Спокойный, медовый голос странной девушки ласкал меня. Если бы она была невидимой, я бы уже влюбился. — Никогда больше не возвращайся в Ауреату. Никогда не говори с заурийцем.

— Кезия мертв, — сказал я.

Еще одна легкая улыбка.

Я попытался вести себя как можно любезнее.

— Спасибо тебе… Спасибо, что спасла мне жизнь. Возможно, в будущем мне представится возможность оказать тебе такую же услугу, леди. Что я могу сделать сейчас, чтобы отплатить тебе?

— Ты должен отправиться домой и остаться там.

— Только не это!

— Как насчет поцелуя? — спросила она, высунув язык — клубок извивавшихся червей. Кончик языка вдруг стал ярко-красным, как будто черви открыли крохотные пасти и высунули свои собственные язычки.

Я отпрянул назад.

Девушка засмеялась и рассыпалась. Она вновь стекла вниз, разделяясь на множество мелких извивавшихся тварей, которые просачивались между камней и, один за другим шлепаясь в сток, тут же уплывали вместе с течением. Последние из них соединились в некое подобие руки, которая дружелюбно помахала мне на прощание. Я помахал в ответ, не зная, видит ли она меня.

Потом я сел рядом с отвратительным потоком и стал ждать, пока меня вернет обратно. Во время полета в Замок меня наверняка накроет отходняк. Противно предчувствовать похмелье, будучи совершенно трезвым. Мысль о моем жалком теле, лежащем на полу комнаты в холодном Лоуспассе, кишащем Насекомыми, показалась мне отвратительной.

ГЛАВА 5

Даже если бы Замок построили в форме солнечных часов, он не был бы более точен. Летом ровно в три часа дня солнечные лучи проникают через ставни Северо-Западной башни в мою комнату и скользят по столу. Это происходит на протяжении сотен лет. На этот раз они меня разбудили.

Я проснулся, и меня тут же ослепил яркий свет. Я сидел за письменным столом, а моя голова покоилась на груде испорченных таким жестоким обращением бумаг — отчетов и вариантов пресс-релиза по итогам последней военной операции Данлина. Это наверняка означало, что чернила отпечатались на моем лице. Мне придется провести еще одну ночь, переписывая все это с помощью зеркала. Я вздохнул, зевнул и потянулся.

— Ты сам себя уничтожаешь, — раздался позади меня теплый голос. Коричный голос. Запах ванили. Терн.

— Не знал, что ты вернулась, — проговорил я, не оглядываясь.

— Я выехала из Роута прошлым вечером. Прибыла в Замок в полночь. Ты уже крепко спал.

— Хорошо провела время в Роуте, обворожительная моя?

Терн полулежала на тахте, обитой бархатом шоколадного цвета. На груди у нее покоилась раскрытая книга в мягком переплете.

— Нужно починить вот это. — Она указала унизанным кольцами пальцем с длинным накрашенным ногтем на сломанный ставень, через который проникало солнце. — Тогда ничто не помешает тебе спать хоть весь день.

Может показаться странным, но главной причиной моей любви к ней был ее голос. Она выдыхала округлые, мягкие слова подобно тому, как легкое облачко пара поднимается от стакана подогретого вина или какао. Ее слова пахли бренди и сладким сиропом. Я люблю звучание слов, а мое величайшее желание — навсегда погрузиться в медленный, медоточивый голос Терн. Я смотрел на нее с восхищением, согреваемый лучом солнечного света. На ней было неяркое, кремового цвета кружевное платье с длинными рукавами. Шикарная, изящная и утонченная, она напоминала сахарную глазурь, украшавшую шоколадную тахту. Леди, которую я избрал, чтобы даровать ей бессмертие. Девушка, которая для меня лучше всех в мире. Самое прекрасное создание из тех, что я когда-либо встречал. Она начала вращать карамельного цвета зонтик от солнца, гордясь моим вниманием, как ребенок. У нее были темные волосы и мягкая, теплая кожа, оттенком напоминающая демерарский сахар. Красная, почти бордовая помада на губах и легкий макияж цвета шампанского, кофе и лакрицы вокруг глаз подчеркивали прекрасные черты лица.

— Любовь моя, — пробормотал я, — ты так хороша, что я готов тебя съесть.

Терн устремила взгляд в потолок.

— Ты по-прежнему улетаешь, — осуждающе проговорила она.

— Нет. Я завязал.

— Глупости. — Терн недоверчиво покачала головой. — Дорогой, на твоих руках дырок больше, чем в этой крыше.

Я начал судорожно искать возможность уйти от разбора на эту тему. Настойчивость не была сильной стороной моей жены. По опыту я знал, что если некоторое время поблефую, то ее внимание переключится на что-нибудь другое.

— Все будет в порядке.

— Я беспокоюсь о тебе, Янт. Твоя зависимость не была такой сильной вот уже… я даже не упомню, сколько лет.

На самом деле с тех пор, как я в последний раз видел Женю.

— Это все из-за тяжелых воспоминаний о битве и смерти Рейчизуотера, — солгал я, получая удовольствие от заботы Терн.

Я знал, что это до добра не доведет, но мне нравилось наслаждаться ее вниманием и беспокойством. Еще я размышлял, какие тайники можно использовать, если она решит найти и выкинуть весь мой запас наркоты. Для Терн было не совсем естественно так сильно волноваться по поводу моей маленькой слабости. Кроме того, я полагал, что имею право на небольшое удовольствие после всего, через что мне довелось пройти.

— Я хочу помочь тебе завязать.

— Ну, пока я не совсем готов.

Терн вздохнула — она уже не раз слышала это.

— Я завяжу, — пообещал я. — Правда. Я постараюсь.

Терн, без сомнения, различила напряжение в моем голосе и смягчилась. Последняя передозировка напугала меня, и теперь я употреблял меньше дури, боясь снова оказаться в Эпсилоне. Настоятельное требование девушки-червя не появляться больше в Ауреате по-прежнему вызывало панику. Но я больше не хотел об этом думать. Размышления вызывали желание уколоться, а меня и без этого до сих пор трясло.

— Пожалуйста, так и сделай, дорогой. Ты неважно выглядишь — кожа да кости… — Она не смогла продолжить, потому что я упал на тахту, прямо на нее, и начал покрывать ее поцелуями. Она вскрикнула и захихикала. — Оставь меня! М-м-м… Ой!

Я укусил ее за плечо.

— Пойдем в кровать.

— М-м-м. Хорошо. Ах, нет — вот записка для тебя.

Я уставился на нее. Еще работа?

— От кого?

Терн указала на желтую квадратную карточку, лежавшую на каминной доске.

— От Лучника, — ответила она.

Я попытался встать, однако Терн обвила ногами мою талию — довольно приятный трюк. Я осторожно ткнул зонтиком в ее животик, и она освободила меня.

— Молния может подождать, — надула губки Терн.

— Если я ему нужен, то должен идти.

Терн была раздосадована. Я прочел записку Молнии. В ней говорилось: «Приходи как можно быстрее. Затребованное тобой подкрепление прибыло прошлой ночью: губернатор Свэллоу Ондин со своими войсками направляется в Лоуспасс. Из-за катастрофы, постигшей Станиэля, она решила сначала заехать в Замок, и за это я ей благодарен. - Я перевернул карточку. — Но я намерен свернуть тебе шею за то, что ты отправил Свэллоу на фронт. ЛСМ».

Терн вопросительно посмотрела на меня.

— У тебя неприятности.

У нее было такое выражение лица, словно она смотрела на меня поверх очков, которых никогда не носила.

— Мне все равно.

Я начал жадно лизать ее ноги, захватывая губами подол платья. Терн ритмично ласкала мои перья, и я сходил с ума от желания.

— Не повторишь ли ты свой фокус с ногами?

— Вот так? Зачем?

~ Затем, что теперь я могу сделать вот так.

Терн охнула. Даже ее крики были похожи на кусочки кремового торта.

Терн тащила меня за крыло, которое раскрывалось до тех пор, пока она не упала с кровати. Я с характерным щелчком вернул крыло на место.

— Давай поднимайся! Тебе нужно идти.

— Торопятся только смертные. Поцелуй меня еще раз.

— Ты ему нужен!

— Да, любовь моя! Нет, подожди-ка…

— Готов?

— Подожди минуту. Я что-то упустил. Что Молния имел в виду под «катастрофой, постигшей Станиэля»? Какого черта это все значит? И какой сегодня день, в конце концов?

— Пятница.

— Не может быть. Когда я прибыл ко двору, была пятница… О, проклятье! Неужели прошла целая неделя?!

Терн вздохнула. Она имела вполне определенное мнение о наркотических опьянениях, длящихся неделю. Она нащупала на грязном полу свернутую газету и передала ее мне.

"Роут Стандард" рад опровергнуть предыдущую информацию и сообщить вам, что после вчерашней катастрофы его величество король Станиэль достиг дворца Рейчизуотеров живым и невредимым. Он не пострадал и даже сделал заявление, в котором воздал должное своему гвардейцу (полный текст на странице 2), преданно защищавшему его после того, как семь восьмых колонны было уничтожено. "Обнаружив, что наш авангард полностью разбит, мы поспешили на помощь его величеству с тем, чтобы обеспечить его безопасность", — рассказывает выживший.

Пятьсот человек погибли, когда Насекомые настигли колонну Станиэля, мирно возвращавшуюся назад с телом покойного короля. Насекомые вдвое превосходили наших солдат числом и напали на них, воспользовавшись общей неподготовленностью к атаке. Тела наших воинов не были найдены, как и гроб с останками Данлина, поскольку Станиэлъ заявил, что возвращаться слишком опасно. Однако он понимает, что этот инцидент вкупе с такими огромными потерями бросил тень позора на весь его род.

Многие семьи Рейчизуотера и Роута в трауре. Все королевство разделяет их скорбь, которая утихнет еще не скоро.

Станиэлъ не стал распускать уцелевших солдат по домам, напротив, он призвал остатки авианского фюр-да для того, чтобы те защищали его в Рейчизе. Эта мера весьма непопулярна, так как в результате Каламус-ская дорога и северо-запад страны останутся беззащитными.

Янт Шира, 09.09.15.

Дерьмо. Неудивительно, что Молния хочет меня видеть.

— Потрясающе, — пробормотал я. — Написал статью для «Стандарда», даже не зная о сражении.

— Ты у меня в долгу, — ехидно взглянула на меня Терн.

Я просмотрел другие газеты, валявшиеся на полу среди учебников по строению Насекомых и моих заметок по химии. «Морэн Тайме» взахлеб описывала, что придворные надели на коронацию, а на третьей странице, кстати, была изображена неплохая грудь. Но я обратил внимание на «Модерайт Интеллидженсер», в которой написали вот что:

Никогда раньше король не привлекал столько сил исключительно для того, чтобы обеспечить собственную безопасность. В связи с чем нас очень волнуют следующие вопросы: почему он отделился от остальных земель Авии и как небольшие поместья должны защищаться от Насекомых? Как Замок планирует уберечь Авию, не имея солдат? Почему Замок не делает официальных заявлений? Если император поддерживает Станиэля, то не значит ли это, что вскоре будут оставлены Лоуспасс и Танагер? За небольшим исключением обитатели почти всех малых поместий приходят к выводу, что Станиэля необходимо сместить. Мы ждем ответа от Круга удивительно молчаливых на сей раз бессмертных, а в это время Насекомые пожирают остатки нашего скота к югу от Стены и пугают наших детей.

Кестрел Альтергейт, 10.09.15.

— Мне пора идти. — Я легонько погладил Терн по плечу. — Нужно срочно выяснить, чего добивается Станиэль.

Терн кивнула.

— Когда-нибудь мы сможем провести вместе больше чем один день, — с горечью заметила она.

— Извини, мне правда очень жаль.

Я вдохнул еще немного дури, стараясь думать о ней как о лекарстве, способном отдалить начало ломки. Слабое утешение! Ведь я знаю — то, что я называю «лекарством», на самом деле является причиной моего недомогания.

Духота снаружи была еще ужаснее, чем я себе представлял. Солнце походило на серебряную монету, поблескивавшую в разрывах туч, которые затянули небо. Все пространство между поверхностью земли и низко висящей серой хмарью напоминало раскаленную печь. Постепенно я снимал с себя все, что можно, и к тому моменту, когда добрался до комнат Молнии, уже нес в руках кожаную куртку и футболку с длинными рукавами, с трудом уговаривая себя этим и ограничиться, дабы остаться в рамках приличий.

У меня было двести лет, чтобы подробно ознакомиться с этим крылом Замка, однако его великолепие у любого могло вызвать ощущение дискомфорта. Я всегда чувствую, что не должен здесь находиться, но в то же время здание кажется благосклонным по отношению к нынешнему Вестнику — словно люди, обитающие здесь по праву, улыбнулись и позволили мне провести здесь какое-то время. Коридор в глубине Замка был полностью облицован черными и белыми плитками и поэтому казался трехмерным. В его стенах располагались высокие белые арки, служившие дверными проемами. Я свернул в одну из них, пересек ухоженную лужайку и вошел в белое здание, опоясанное длинным рядом окон.

Кирпичная кладка фундамента заметно отличалась от ровных высоких стен. Окна находились так близко друг к другу, что создавалось впечатление, будто вся стена стеклянная и лишь изредка ее прочерчивали полоски темно-синих вельветовых драпировок. Изнутри можно было видеть каждый сантиметр дворцовых садов, круглых, идеально подстриженных лужаек и конические вершины кипарисов.

Я услышал прекрасную музыку и направился к ее источнику, будто подхваченный волной. Мне казалось, что звучит чудесный дуэт клавесинов, но, оказавшись в покоях Молнии, я увидел, что это Свэллоу каким-то образом играет одновременно обе партии дуэта.

Молния сидел на стуле настолько близко к ней, насколько это позволял этикет, и на лице его блуждала отрешенная улыбка. Он был доволен — не только тем, что Свэллоу находилась в одной с ним комнате, но и тем, что она восхищена его последним подарком — позолоченным клуазоне-клавесином, ножки которого были украшены затейливыми завитками, а клавиши выполнены из золота и лазурита.

Покои Молнии были обставлены заботливо подобранной мебелью, в основном черепахового цвета, изготовленной лучшими мастерами первого тысячелетия. Но было здесь и несколько более поздних предметов из серебра и эмали, относящихся к эпохе расцвета модерна. Молния был заядлым коллекционером и не собирался отказываться от своего увлечения, хотя и жаловался, что за последние несколько столетий не встречал ни одного достойного художника. На дальней стене висел отполированный щит с синим ромбом на серебряном поле, позади него — колчан со стрелами, а по обеим сторонам расположились старинные портреты, написанные маслом. Подними — мраморный камин, занимавший большую часть стены. Крылатые статуи поддерживали инкрустированную каминную доску. На столе из полированного карнисского гранита стоял изящный винный бокал. На серебряном подносе лежал копченый лосось. Прочие морепродукты имели лапы и панцири и слишком живо напоминали Насекомых, что вызывало неприятные ассоциации. Я обошел стол и коснулся плеча Свэллоу, пробудив ее от музыкальных грез. Последнему аккорду досталось еще несколько мгновений сладкозвучия, а затем он растворился в воздухе.

— Привет, Янт, — улыбнулась она. — Отлично выглядишь.

Некоторые люди нравились мне с каждым разом все больше.

— Губернатор Ондин, рад видеть вас. Хотя мне хотелось бы встретиться при иных обстоятельствах. Кто-нибудь из вас знает, что за чертовщина происходит в Рейчизе?

— Нет, — бодро ответила Свэллоу.

Она перевернула нотный лист, вытащила из-за уха карандаш и начала что-то торопливо писать — должно быть, новую музыку, которую только что сочинила. Однажды после нескольких стаканчиков горячительного Молния долго говорил мне о том, как ему жаль, что Свэллоу так коротко стрижется; у нее были медно-красные шелковистые волосы, а также густые брови и веснушки, усеивавшие лицо и даже руки.

Свэллоу предпочитала играть на пианино, нежели ездить верхом, и поэтому была пухленькой, хотя большой грудью, как многие полные женщины, похвастаться не могла. Она сидела, скрестив ноги, возле своего нового инструмента. На ней был жакет, сшитый из нескольких кусков вельвета разных цветов. Темно-зеленый берет был щегольски сдвинут, причем под таким углом, что я, признаться постоянно нервно дергался, чтобы поймать его, если он начнет падать. Остальные детали ее гардероба меркли в сравнении с вызывающим разноцветным жакетом, и потому, во что еще она была одета, я просто не запомнил.

Молния потянулся и вздохнул.

— Сядь, — предложил он. Я опустился в кресло. — Император спрашивал о тебе сегодня утром. Я не понимаю, как ты осмеливаешься испытывать его терпение. Я получил письмо от Гончего, моего управляющего, который был на церемонии коронации. Станиэль так спешил сесть на трон, что не стал дожидаться прибытия всех эсзаев, будь он проклят! Это первая за пятнадцать столетий коронация, которую я пропустил. На самом деле Гончий опасается за Микуотер. Если Рейчиз окружен солдатами для защиты от Насекомых, то как насчет моего дома, который расположен всего в пятидесяти километрах от него? Гончий хотел знать, не ожидается ли вторжение. Я успокоил его. И послал всех, кого смог отыскать, на фронт, и всем отрядам, которые сейчас формируются, приказал отправляться в крепость.

— А ты не хочешь последовать примеру других и бросить все силы на защиту Микуотера? — спросила Свэллоу.

— Нет, конечно! Если мы не сможем удержать фронт, все рухнет.

— Станиэль хочет, чтобы Рейчизуотер был в полной безопасности, — добавила она.

— Он будет в безопасности. Только Рейчиз превратится в остров посреди моря Насекомых. Как долго смогут продержаться солдаты, пусть даже самые лучшие, если командовать ими возьмется Станиэль? — Молния вздохнул. — Свэллоу, я бы хотел оставить свой фюрд для себя, но ты же понимаешь, мы должны действовать сообща, чтобы не допустить захвата северной Авии.

— Я прибыла с подкреплением в две тысячи человек и не понимаю, почему ты хочешь, чтобы я отсиживалась в тылу.

— Потому что ты до сих пор не стала эсзаем.

Я взял бокал, который, очевидно, был налит для меня, и отхлебнул освежающего белого вина.

— Насекомые останутся за Стеной, Молния. Их не может быть так много.

— Да, а потом они отодвинут свою Стену и построят еще одну, и еще, и так, пока мы не потеряем всю Авию. Я помню, как быстро они захватывали земли вначале.

Лучше сменить тему, пока Молния не начал вещать о тех героических днях, когда Круг только формировался.

— Похоже, что чудесное спасение только добавило Станиэлю страха.

Молния вынул письмо с пометкой «Секретно».

— Судя по тону этого послания, он просто в ужасе.

— Пока Данлин сражался, он валялся в стогу сена и сочинял стихи. — Свэллоу продемонстрировала свою приверженность общему мнению о военном мастерстве нового короля, не отрывая взгляда от нотной тетради.

Не знаю, было ли это связано с вином, но я почувствовал прилив сил и оптимизма.

— Не беспокойтесь. Ему не удастся долго держать солдат в Рейчизе. У них есть дома, возлюбленные и урожай, от которого ничего не останется к концу следующего месяца.

— Ну, — мрачно заметил Молния, — будем надеяться, что они предпочтут собирать пшеницу и печь хлеб, чем сидеть в парке Рейчиза за пять фунтов в день.

— Он им платит?

— Похоже, это действительно так, если я правильно понимаю то, что написано в этом письме. Но время идет, и, когда посевы начнут гибнуть, ему придется платить им все больше и больше. Казна опустеет. Если бы Данлин был жив, он бы умер тысячу раз, узнав, как его брат пускает на ветер семейное состояние.

— Позволь мне поехать и поговорить с ним.

— Хорошо. Но мы также хотим знать, как дела у Торнадо в Лоуспассе. По крайней мере, один из нас на передовой. Я хотел бы вернуться… но Сан считает, что то, чем я занимаюсь здесь, на данный момент важнее.

Я знал, что не стоит много болтать в присутствии Свэллоу, однако не удержался:

— И что же ты здесь делаешь?

— Пишу письма и разговариваю с людьми.

Свэллоу отложила свои ноты.

— Если ты направляешься ко двору, можно мне пойти с тобой?

Наши затруднения никак не были связаны с Ондин, и я сказал об этом, но Молния не согласился:

— Еще одна встреча с императором может помочь прошению Свэллоу. Ты вел ее концерт в Зале, и теперь я буду тебе признателен, если ты сопроводишь ее ко двору.

Как я и полагал, целью этого визита была очередная встреча с императором.

— Почему ты сам этого не сделаешь? — простонал я.

— Вряд ли меня можно считать лицом незаинтересованным.

Свэллоу как-то сказала, что обдумает предложение Лучника выйти за него замуж только после того, как будет принята в Круг. Тактически очень верный ход, поскольку теперь Молния старался получить у императора как можно больше аудиенций. Однако я знал, что если у Сана складывалось определенное мнение по какому-то вопросу, то он редко его менял. На самом деле именно его мнение и было определяющим при решении любого вопроса. Продолжая настаивать на своем, Свэллоу шла ему наперекор. Сан ничего не должен своим эсзаям — он платит им бессмертием, а это гораздо больше, чем любые привилегии.

Молния попросил меня сопроводить Свэллоу для того, чтобы сохранить лицо в том случае, если ее прошение будет отклонено. В отличие от него, я ничего не боялся, поскольку скандалы уже давно испортили мою репутацию. А если бы я помог Свэллоу получить желаемое, то Молния проявил бы по отношению ко мне великодушие и одолжил денег либо простил бы те двести тысяч фунтов, которыми ссудил меня в девяносто третьем.

Поначалу, когда я только присоединился к Кругу, Молния присматривал за мной. Я был юнцом из Хасилита, ничего не знавшим ни о Насекомых, ни о владении мечом, к тому же весьма осторожным, но отчаянно желающим угодить. Он давал мне уроки верховой езды и этикета и даже позволил вести вольную жизнь в Микуотере, пока я досконально не изучил авианский язык. За это время я стал его близким другом, и только он и Терн удерживали меня на прямой линии. Я мог отплатить ему тем же, взяв Свэллоу под свое крыло.

— Тогда идем, — обратился я к ней. — Сейкер, а у тебя какие планы?

— Я пойду наверх, на галерею.

— Я так и знал.

— Может быть, мне стоит спеть при дворе, — задумчиво произнесла Свэллоу. — Я уверена, мне удастся растопить даже сердце императора. Он согласится сделать меня бессмертной только для того, чтобы вечно наслаждаться прекрасными концертами.

Она не хвасталась — все так и было на самом деле, однако, насколько я знал, император ненавидел музыку и не мог отличить Лунную сонату от футбольного марша.

— Мне сложнее, чем другим, — снова заговорила Свэллоу, — поскольку не существует музыканта Круга, которого я могла бы вызвать на состязание и сместить. Имеет ли значение мнение остальных эсзаев?

— Голос императора — решающий, — с грустью сказал Молния.

Он видел, как изменилась Свэллоу за прошедший год, но с каждым разочарованием ее стремление присоединиться к Кругу только росло. Ее желание было прочным, как алмаз, и в то же время хрупким, как старое стекло. Оно могло иссушить ее душу, и тогда она осталась бы обиженной на весь мир и неуклонно стареющей.

— Ну, мы идем?

Молния одним махом осушил бокал своего безумно дорогого вина. Бледная от напряжения Свэллоу кивнула. Молния как-то сказал мне, что если девушка бледнеет — это знак любви, а если краснеет — скромности. Но насколько я мог судить, Свэллоу была просто испуганной девочкой, запутавшейся в сложной паутине собственных амбиций. Я хотел освободить ее. Я был абсолютно уверен, что Свэллоу безумно волнуется, поскольку она смотрела не на меня, а словно внутрь себя, прокручивая в голове возможные сцены, которые могут разыграться при дворе. Я участливо обнял ее за плечи, схлопотав ревнивый взгляд Молнии, и сказал, что ей нужно быть мужественной.

Молния не раз повторял Свэллоу, что ее борьба за вступление в Круг закончится раз и навсегда, стоит ей только выйти за него замуж. Прошел уже год, но она так и не согласилась. Я хотел выяснить, что мешает ей пойти на этот шаг, с тем чтобы запастись достойными аргументами, которые помогут ее переубедить. Слава богу, я не восхищаюсь ею так, как Молния, но я хотел бы, чтобы она к нам присоединилась. И хотя я плохо разбирался в музыке, но я знал, что она — самый талантливый композитор, которого рождало Четырехземелье за все время его существования. К тому же она была прекрасным человеком, с которым можно выпить и который замечательно играет на гитаре.

Я двигался, привычно обходя или переступая неровные плитки в полу, но Свэллоу оказалась в этом коридоре впервые, и ей приходилось спешить изо всех сил, чтобы не отстать. Лучник шагал позади нас, и стрелы в его колчане ритмично постукивали друг о друга.

Я слегка замедлил шаг, чтобы Свэллоу было легче.

— Ты всю жизнь прожила в Ондине? — поинтересовался я, пытаясь ее отвлечь.

— Кроме прошлого года — его я провела в Хасилите.

— А мама твоя наверняка из Дива.

— Да. Но как ты?.. Ах да, ты определил по акценту. Удивительно!

Я пожал плечами, чтобы показать, что это не более удивительно, чем ее способность запоминать каждую ноту в каждой симфонии. Она написала два своих первых произведения еще до того, как ей исполнилось двенадцать.

У нее были полосатые — темно-красные и коричневые — перья на крыльях, что встречалось очень редко. Они выглядели такими роскошными, а ее тело — таким мягким и нежным, что мне захотелось дотронуться до нее. Я подавил в себе это желание и ускорил шаг, чтобы оставить соблазн позади.

Тронный зал находится в центре Замка, который находится в центре мира. Я провел Свэллоу через резные арки мимо витых колонн к лестнице. Здесь Молния покинул нас. Он взбежал вверх по ступенькам и исчез в двери, которая вела на галерею. Стены, вдоль которых мы шли, украшали вырезанные из камня барельефы в виде голов Насекомых. Их выпученные обсидиановые глаза были отполированы до зеркального блеска. Каменные усики-антенны соединялись так, что казалось, будто треугольные головы свисали с них, подобно луковым головкам. Я слышал, что этими каменными изображениями заменили настоящие трофеи, добытые в незапамятные времена первыми эсзаями. Наверное, это проделали из-за запаха или из-за того, что все: и члены Круга, и придворные, и слуги — устали от падавших на них извивающихся червей. Помимо всего прочего, на стенах висели щиты, а между ними на постаментах стояли бюсты, которые Свэллоу разглядывала так, словно могла кого-то или что-то узнать.

— Не получится, — предупредил я. — Эта часть замка не перестраивалась с момента его основания, а география Четырехземелья с тех пор полностью изменилась.

— Ясно. А здесь есть Микуотер?

— Нет. Все, что ты видишь, — это история, которой две тысячи лет.

Свэллоу замолкла; она украдкой рассматривала потускневшую геральдику на потолке, для изображения которой использовали всего три краски: темно-красную, похожую на старую кровь, умбру и зеленую. Сотни лет я исследовал заложенный во все это тайный смысл, но так и не добился успеха.

Я каждый раз мучился с дверью в Тронный зал — она была сделана из дуба так давно, что дерево почти окаменело. Чтобы сдвинуть ее с места, нужно было надавить на нее всем весом. Моего явно не хватало.

Рядом с дверью стоял страж, одетый просто и опрятно. Он держал в руках начищенное копье, на боку висел меч в ножнах. Увидев меня, он вытянулся в струнку, однако, когда я помахал ему, тут же расслабился.

— Приветствую тебя, Комета.

— И тебе привет, Лайнер. Сто лет тебя не видел.

— Лайнером звали моего отца, — чуть улыбнулся страж.

— О…

— Я — тот маленький мальчик, которому вы давали сласти и говорили: «Однажды он станет отличным солдатом».

Я ошеломленно кивнул. Ошибки такого рода случались со мной все чаще.

— Миледи?

— Это — Свэллоу, избранница Молнии. Она хочет стать бессмертной. Ей нужен титул, который заменит ее противное имя.

Страж оглядел Свэллоу с ног до головы и потом обратился к ней:

— Здесь вы должны сдать оружие.

— У меня нет оружия, — сказала она, взглянув на меня.

— Даже ножа?

— Даже ножа!

Стражник взглянул на меня через голову Свэллоу и ухмыльнулся.

— Драгоценности тоже придется оставить, — продолжил он.

— Заскаям не разрешено носить драгоценности, когда собирается Круг, — объяснил я.

Свэллоу кивнула, думая, что это очередной способ заставить людей чувствовать себя маленькими и бесполезными.

— Все чувствуют себя маленькими и незначительными перед лицом императора, даже эсзаи. — Я попытался ободрить ее. — Вряд ли это мудро — прятаться за золотыми побрякушками, а не за своими достижениями.

— И часы.

— Но зачем?

— Потому что времени не существует в присутствии императора, — объявил страж.

Свэллоу вынула своа карманные часы и отдала их. Страж подошел к двери и спиной открыл ее. Свэллоу двинулась вперед, но я успел положить руку ей на плечо.

— Один совет, сестра. Не смотри наверх.

Первое, что сделала Свэллоу, когда вошла в Тронный зал, это взглянула наверх. Она остановилась, ее рот и глаза одинаково округлились, и она словно погрузилась в транс. Я легонько подтолкнул ее вперед. Свэллоу пошатнулась, но не двинулась с места.

— Сделай глубокий вдох и иди, — велел я.

— Шира! Он гигантский! — В ее голосе звучал испуг.

Я взглянул вверх, и потолок затянул мой взгляд в свои бесконечные глубины. Я потерял ориентацию в пространстве. Я падал вверх. С золотистого мозаичного потолка свисали огромные штандарты, на которых были изображены плывущие по волнам корабли и стремительные орлы, и фигуры в десять раз больше человека, укутанные в плащи, как в многослойные облака. Потолок освещали масляные лампы, а огороженный перилами путь к трону — свечи в золотых канделябрах в виде изящных статуй. В который раз я был ошеломлен величественным зрелищем и не мог отвести от него взгляд. Хотя я уже привык к казавшемуся бесконечным расстоянию до потолка, мои глаза не могли сфокусироваться на чем-то конкретном. Я взглянул на узкую галерею, которая была настолько далеко, что у меня закружилась голова, и я едва не раскрыл крылья, чтобы избежать падения. Там я увидел Молнию, перегнувшегося через балюстраду. Я ощущал силу его предчувствия — он излучал уверенность в том, что у его избранницы все сложится хорошо.

Свэллоу еле слышно бормотала:

— О Боже. О Боже. Сколько моих поместий может поместиться в этом зале?

— По крайней мере, ты приехала не из деревушки в Скри, сестра.

— Сам Бог построил это?

— В некотором смысле. Думаю, что он попросил императора.

Она двинулась вперед, и чем дальше она шла по алому ковру между двумя медными перилами, тем больше изящества и грации вбирала в себя. Ее плечи расправились, голова гордо приподнялась, на лице появилось невозмутимое выражение, а руки, до этого отстукивавшие нервный ритм, стали спокойно покачиваться в такт шагам. Не останавливаясь больше нигде, она направилась к трону, пройдя мимо ширмы, за которую заекай не допускались.

Мы прошли мимо прекрасных эсзаев в великолепных одеждах. Они сидели на скамьях вдоль стен и тихонько перешептывались, глядя на Свэллоу.

Мы шли мимо орлов из черного дерева, вырезанных на каждой скамье. Глаза их переливались.

Когда мы шли мимо огромных светильников, тень Свэллоу то увеличивалась, то уменьшалась в размерах. Я сожалел о том, что предварительно не успел взглянуть на себя в зеркало.

Мы подошли к ступеням возвышения, на вершине которого в блеске шелков и отполированного золота на троне восседал император.

Свэллоу была достаточно догадливой для того, чтобы не смотреть на него. Она опустилась сначала на одно, а затем на оба колена, потом коснулась руками пола и склонила голову. Я встал позади, положил руку ей на плечо и объявил:

— Мой повелитель, я привел губернатора Свэллоу Ондин с побережья — смертную, которая жаждет твоего внимания.

— Я уже слышал ее просьбу?

— В прошлом году в это же время ее отослали прочь. Но с тех пор она многого достигла, путешествовала по всей Авии, построила оперный зал в Ондине и выступала в «Гранд-Морен». — Далее я огласил список смертных и эсзаев, которые поддерживали Свэллоу, однако прервался, поскольку понял, что император ничуть не впечатлен.

— Ондин, — обратился к ней Сан. При звуке его голоса она напряглась. — В чем назначение моего Круга?

— Самый одаренный представитель каждого ремесла становится бессмертным для того, чтобы Четырехземелье всегда обладало запасом мудрости и знаний, которые необходимы нам с тех пор, как Бог покинул нас и мы ведем войну.

— Цель Замка — защищать Четырехземелье от Насекомых, не так ли?

Она кивнула.

— И как же музыкант может помочь нам? — продолжал император. — Твоя мелодия способна превращать Насекомых в камень?

— Она может повести фюрд в атаку. Я слышал ее марши… — вмешался я.

— Вестник, довольно. — Император засмеялся. — Еще расскажи мне, что смелые речи построят солдат в шеренги и поведут в бой! Мне кажется, что присутствие Свэллоу будет только отвлекать эсзаев. Губернатор Ондин, если бы в Четырехземелье царил мир, то, возможно, твоя музыка и понадобилась бы, но сейчас, когда все искусства смертных остались в прошлом… Если я сделаю тебя бессмертной, то на каких основаниях другой музыкант сможет бросить тебе вызов? Критериев, чтобы определить лучшего, просто не существует.

Ее мягкое тело коснулось моей ноги. Она дрожала от волнения. Терять ей было нечего, и она хотела выжать максимум из ситуации, в которой оказалась. А я разозлился — разве мы имеем право решать, какая деятельность полезна, а какая нет? Я видел фокусы Молнии со стрелами, а моя способность летать — это обычная акробатика. Наконец, невозможно отделить творчество от военного ремесла, ибо они, безусловно, влияют друг на друга. Творчество — это особенность человечества, которую мы пытаемся сохранить. Если эсзаи — просто машины войны, то мы ничем не лучше Насекомых.

— Даже на войне есть место музыке, — мягко сказала Свэллоу, однако император предпочел ее не услышать.

— Я не желаю наделять людей бессмертием только за то, что у них имеются всевозможные увлечения, — произнес он.

— Мой повелитель, она — лучшая из всех.

Император улыбнулся, как волк в детской сказке.

— Губернатор Ондин, я думаю, что ты уже сделала себя бессмертной. Твоя музыка не умрет.

— Мой император, я могла бы сделать намного больше — я могла бы творить вечно! Если я умру, то Четырехземелье потеряет мой талант.

— А не погибнет ли твоя творческая натура, если ты обретешь бессмертие? Люди творят, чтобы оставить миру память о себе. Бессмертным не надо заботиться о подобных вещах.

— Но только если моя жизнь будет вечной, я смогу выразить в музыке все, что есть в моей душе.

— Любой житель империи видит военные таланты бессмертных, а музыку способен воспринять далеко не каждый, поэтому твое членство в Круге будет подвергнуто жестокой критике.

Мужество оставило Свэллоу — она не могла спорить с императором и замолкла, боясь, что и так сказала слишком много. Я подумал, что виртуозы обладают своеобразной силой — не такой, как у меня, но ничуть не меньшей. Те, кто понимает ее музыкальный дар, убеждены и в силе ее духа. Многие эсзаи утомлены однообразием и любят нововведения, а некоторые, подобно мне, изобретают их для того, чтобы сделать нашу жизнь интереснее и чтобы доказать, что мы — лучшие во всех видах деятельности. Более уверенные в себе бессмертные приветствуют новшества и благосклонно отнесутся к тому, то Свэллоу сможет творить вечно.

— Ты считаешь, что музыке нужен хранитель-эсзай, подобно тому как Молния сберегает в веках стрелковое ремесло? — спросил Сан. — А может, лучше позволить музыке изменяться и развиваться от поколения к поколению? Я думаю, что твое желание присоединиться к Замку не связано с музыкой. Ты преследуешь личные цели. Комета спросил в свое время, как он может служить мне, а ты, похоже, просто требуешь бессмертия.

— Мой император, простите меня, если я слишком спешу. Но это в природе обычных людей — думать, что время стремительно уходит и смерть неизбежна.

Агатовые глаза императора смягчились, и он вздохнул.

— Ах да, — проговорил он. — Я помню… Вестник, как, по-твоему, любили бы музыку Ондин больше, если бы ее создательнице было суждено однажды умереть?

Я подумал о щитах снаружи Тронного зала, которые раньше были так важны, что их повесили в сердце Замка. А теперь мы даже не знаем, какие земли они представляли.

— Если музыку Свэллоу будет играть кто-то другой, — сказал я, — то это будет уже совершенно иная музыка. Если Свэллоу умрет, ее творчество тоже погибнет.

Я взял себя в руки, выпрямился и встретился со взглядом Сана. Император напоминал лиса. У него было узкое лицо и белые волосы; руки, выглядывавшие из-под плаща золотого с оттенком слоновой кости цвета, покоились на каменных подлокотниках. В невероятных глазах плясал озорной огонек.

— Сколько ей сейчас лет?

— Девятнадцать, мой лорд.

— А какой у тебя возраст на протяжении уже двух сотен лет, Комета?

— Двадцать три. Но я стал мудрее!

— Правда? Я думаю, мы не можем лишить Четырехземелье музыки, которую она напишет в более зрелом возрасте. Она наберется опыта, и ее творчество настолько разовьется, что остальной мир будет учиться у нее. Тогда мы вернемся к этому вопросу, — закончил Сан. — Мы еще увидимся. Этим вечером я буду слушать твою игру.

Свэллоу встала и сделала несколько шагов назад, после чего развернулась и покинула зал. Я услышал, как на галерее раздались торопливые шаги — это Молния бросился за ней вслед. Несколько эсзаев рядом со мной захихикали.

Сан ограничил количество членов Круга. В нем было пятьдесят бессмертных, не считая императора и их мужей или жен. Свободные места появлялись очень редко. Похоже, Свэллоу придется долго ждать.

— Что же нам делать с тобой? — спросил Сан. Наступила моя очередь упасть на одно колено и уставиться в красный ковер. — Отправляйся обратно в Рейчизуотер и поговори с королем. Я хочу знать, чего он добивается, что планирует и как себя ощущает. Последнее — самое важное.

— Да, мой повелитель.

— Можешь напомнить ему, что Замок все еще в его распоряжении.

На это «все еще» было сделано какое-то странное ударение, и я осмелился уточнить:

— Не будет ли лучше, если на трон взойдет новый король?

— Комета, ты же прекрасно знаешь — у Замка нет своего фюрда. Мы не имеем власти ни над королем Авии, ни над губернатором Хасилита, ни над какими-либо другими губернаторами и лорд-губернаторами поместий. Мы помогаем им, когда они нас просят, и даем совет, если это необходимо. Иначе как мы продержимся еще тысячелетие до возвращения Бога?

— Я понимаю, мой повелитель.

— Если нас считают могущественными, то нашим мнением заинтересуются. Решать, достоин Станиэль трона или нет, должны губернаторы Авии. Молния единственный из них, кто разъяснил мне свою позицию. Он обеспокоен развитием событий и опасается междоусобиц. Это было бы катастрофой.

— Да, это так.

— Все свежие новости ты должен в первую очередь докладывать мне. Не Молнии — иногда он слишком самоуверен. Медлительность в оценке ситуации может создать для Замка сложности. Не допустить этого — твоя обязанность, Комета. А я ничего от тебя не получил, не считая того доклада, который написала твоя жена и подписала твоим именем.

— Ах да. Я…

— Я понимаю, что тебе был нужен отдых. Но мне интересно, как часто и как долго ты собираешься отдыхать… — Император, похоже, ожидал от меня ответа, но даже если бы мне и было что сказать, я не смог бы, так как был слишком напуган. — Если это повторится, мы отберем у тебя титул.

— Но у меня нет титула, — выдавил я, чувствуя, что почва уходит из-под ног.

— Люди больше не будут звать тебя Кометой.

Я нервно опустил свободную руку на рукоять меча.

— Ты не так давно стал бессмертным, Вестник, — продолжил император. — Я советую тебе помнить, почему тебе посчастливилось оказаться здесь, но представь, что произойдет, если я призову претендентов на твое место и объявлю состязание.

— Прошу прощения, мой повелитель.

— Когда будешь говорить с Рейчизуотером, помни, что ты обращаешься к нему от нашего имени. Как представитель Замка. Он боится тебя. Это естественно. Я знаю, что ты находишь такое положение забавным, но, пожалуйста, не играй на его слабости. Испуганные короли могут быть очень опасны.

ГЛАВА 6

Мягкая прохлада Рейчизуотера пролилась на меня, словно целебный бальзам, после жаркого утра в окрестностях Замка. Здешний дворец был спроектирован так, чтобы создавать впечатление воздуншост п, чему очень способствовали окружавшие его совершенно неповторимые сады. Его арки и белые стены украшал элегантный геометрический рисунок, похожий на причудливый рукописный шрифт.

Дворец, казалось, вовсе не имел углов, только плавные изгибы, и стоял посреди сада, обвивающего его множеством кругов и спиралей. С воздуха он напоминал груду потускневших костей, брошенных в зеленую низину; здесь даже холмы были украшены статуями. Архитектура дворца выдавала в нем современное здание, и зал, на подоконнике которого я ждал, был абсолютно круглым. Все поверхности были белыми, а сам он впечатлял своими размерами. У меня же вдруг создалось ощущение, будто я смотрю в огромный широкий барабан. Единственным украшением зала служил окрашенный в светло-кремовый цвет балкон, вознесенный на пять метров от пола. Однако подняться же на него можно было только по широкой внешней лестнице, поскольку внутри огромного помещения ступеней не имелось.

Лететь в Рейчизуотер из Замка было очень приятно. Меня убаюкивала однообразная панорама внизу — разные вариации леса и отдельно стоящих деревьев. Но когда я приблизился к дворцу, леса сменились более ухоженной, обработанной землей. Охотничьи домики теперь встречались чаще, чем деревни. Естественный лес становился все опрятнее и опрятнее, пока внезапно не закончился широкой вырубкой, и вот я уже летел над геометрически правильными садами. Передо мной возвышался дворец, и его пятиэтажные крылья как будто приглашали в свои каменные объятия. Из-за внезапно налетевшего встречного потока меня чуть не перевернуло в воздухе. Я напрягся и, наклонив голову, врезался прямо в ветер. Затем я пролетел над изогнутой аллеей с красивыми деревьями, а после над фонтаном, причем так низко, что чуть не искупался в нем. Теперь снова наверх и через крышу. Опустился на землю я прямо во внутреннем дворе.

Как я могу описать полет? Да, наверное, так же, как вы опишете ходьбу.

Я запрыгнул на подоконник второго этажа и заглянул внутрь, уцепившись за выступающий фрагмент лепнины, которая окружала окно. Несколько солдат заметили, как я забрался туда — моя тень, упавшая на поле, заставила их прервать футбольный матч, и они разбежались, точно провинившиеся дети. У меня было еще несколько минут, пока весть о моем прибытии не достигла Станиэля, чтобы понаблюдать за ним.

В зале, кроме него, никого не было, но он все равно сидел на своем серебряном, отполированном до блеска троне, который по форме напоминал веретено. Его золотистые волосы были стянуты в хвост лентой из тафты. Станиэль облачился в белую рубашку, вдоль длинных, узких рукавов которой тянулся ряд пуговиц, что лишний раз подчеркивало, насколько худые у него руки. Его вытянутое, бледное лицо склонилось над карточным столом. Я наблюдал, как он быстро и умело раскладывал карты: красная пятерка под черную шестерку, красный туз треф под черную двойку, черная десятка под красного солдата. Красный солдат отправился под черного губернатора, а тот, в свою очередь, — под красного короля.

Он разыгрывал карту терпения. Прошло десять минут. Боже, какая скука.

Черная пятерка и красная шестерка под черную семерку.

Я, похоже, провел непозволительно много времени, стоя на подоконнике.

Я готов поспорить: кто бы ни строил это окно, он и не предполагал, что Комета использует его со столь высокой целью — немного пошпионить за королем Авии. Исходя из этого — разве столь выдающийся момент не предназначен для того, чтобы я узнал кое-какую интересную информацию?

Свэллоу однажды сказала мне: терпение — это ключ к достижению цели. В отличие от нее я не верю, что «талант рано или поздно сделает свое дело». Единственный результат проявленного терпения — чертовски долгое ожидание.

Разозленный, я спрыгнул с подоконника и, скользнув над полом, приземлился точно перед королем. Я низко поклонился, отбросив с лица длинные волосы и сложив крылья.

— Мой король, я поздравляю вас и передаю наилучшие пожелания императора.

Станиэль аж подпрыгнул, приложив руку к сердцу.

— Ты когда-нибудь входишь через чертову дверь?

— Император послал меня, чтобы узнать, не нужна ли новому королю Авии какая-либо помощь Замкового Круга или, может быть, появились планы, о которых возникла необходимость сообщить?

— У меня все под контролем, — быстро произнес он.

— Да. Кроме, пожалуй, некоторых огрехов в этикете.

Станиэль раздраженно откинулся на спинку выглядевшего весьма хрупким трона и щелкнул пальцами. Почти сразу же появился слуга с подносом, на котором стоял предназначенный для меня бокал с белым вином. У этой страны есть свои достоинства.

— Расскажи мне о своем путешествии, — предложил я.

— Я едва спас свою жизнь! В моей провинции теперь полно Насекомых. Мы столкнулись как минимум с тысячью — ночь была безоблачной, и я не могу ошибаться. Они бежали на своих коротких ногах почти параллельно нам, словно большие жуки… Ух. Я призвал свой эскорт. У нас не было другого выхода, кроме как спасаться. Они везде! Комета…

— Янт.

— Янт, откуда они приходят?

Я пожал плечами, чуть покачивая в пальцах холодный хрустальный бокал.

— Вы знаете, что однажды Насекомые появились в трущобах Хасилита? Мертвые твари были также найдены на островах далеко в море. Но откуда они берутся, не ведает никто, ваше величество.

— Возможно, они приходят из подземелий.

Он поежился при мысли о пещерах, кишащих Насекомыми, которые только и жаждали вырваться наружу.

— Я уверен, что Насекомые — это одна из напастей, которые Бог создал для того, чтобы Четырехземелье боролось с ними. Вот почему он попросил императора быть его наместником в этих землях, пока он не вернется. Так что вы должны позволить нам разобраться с ними, чего, боюсь, мы не сможем сделать, пока вы не обеспечите нас солдатами. Тогда мы очистим Рейчиз от Насекомых и оттесним их обратно за Стену.

— Начнем с того, что, если бы Замок выполнял свои обязанности, мы не оказались бы в такой ситуации.

— Извините, но я с вами не согласен.

— Янт, послушай меня. Ты не смог спасти моего брата, так? Следовательно, в той битве Замок не защитил его. Я… О черт. Не важно, насколько… насколько он был силен — почти как эсзай — это не спасло его от тех… маленьких мясников. Так есть ли хоть малейший шанс у меня?

— Мне жаль, что я не смог спасти Данлина.

— Он не подчинился твоим приказам, так ведь?

— Так.

— И я должен извиниться за него, равно как и оплакать его.

— В пылу битвы любой человек сделал бы то же самое, — попытался я поймать Станиэля на удочку.

— Но не я, Янт. Я хочу учиться на ошибках. И, однажды схватившись с Насекомыми после наступления темноты, я больше никогда не покину пределы Рейчиза.

Станиэль ужаснулся бы, увидев все мои шрамы. Я махнул бокалом, и хмурый слуга вновь наполнил его.

— Пусть другие поместья снабжают вас солдатами, — продолжил Станиэль. — Пусть Молния использует Микуотер, который, как я заметил, часто обходят стороной. Привлеките, наконец, Хасилит к делу. Я остаюсь здесь, потому что если мои худшие опасения окажутся справедливыми, хотя бы столица будет в безопасности.

— Это тот ответ, который я должен передать Сану?

— Совершенно верно. Я распущу свой фюрд, когда буду уверен, что Рейчизуотер в безопасности. Я хочу, чтобы вы, бессмертные, доказали мне свою полезность. Мой брат отныне будет лежать в мавзолее, и я никогда не прощу этого Замку. Ты, по крайней мере, попытался, Комета, но где были остальные? Туман и Торнадо, помнится, долго похвалялись тем, сколько Насекомых они зарубили на пару.

— Они были слишком далеко.

— Тогда вся вина на Молнии, который оказался никудышным стратегом.

— Есть еще что-нибудь, о чем вы хотели бы сообщить императору?

Он какое-то время думал.

— Я в такой же безопасности в этом дворце, как Вирео — в Лоуспассе.

— Да, я под впечатлением от вашей защиты.

— Солдаты — это еще не все, у нас достаточно запасов.

— А что с деньгами?

— Не так хорошо, но мы справимся. Я — пЪследний из своего рода. На мне династия оборвется. Моя семья экономила и сберегала деньги именно для такого случая. Я собираюсь наиболее разумно использовать это богатство, чтобы старания предков не пропали даром… Почему ты ухмыляешься?

— Когда я родился, Рейчизуотер был самым маленьким поместьем, — ответил я.

Авианец посчитал мой комментарий совершенно неуместным.

— Попытайся понять нас, смертных. — Он уже завелся и продолжал себя накручивать. — Возможность жить вечно настолько извратила твое мировоззрение, что оно теперь не имеет с реальностью абсолютно ничего общего! Для тебя, Янт, каждый день — это начало золотого века, очередной шанс стать плейбоем для всего мира. Для Молнии мир как будто переломлен пополам — лучшие времена окончились в тысяча сто пятидесятом. Даже Туман, похоже, остался где-то в прошлом тысячелетии. В чем смысл помощи эсзаев заскаям, если они и так видели смерть стольких из нас, что мы в их глазах лишь немногим отличаемся от жуков? Как ты на самом деле о нас думаешь? Как о жуках? Ради бога, Янт, я просто пытаюсь остаться в живых!

— Я обещаю, что так и будет.

— Ха! Я буду принесен в жертву, как мой брат, а никто и ухом не поведет. Ведь вы пребываете в вечности! Ты заметил, что стены Замка даже толще, чем стены крепости Лоуспасс?

— У тебя здесь в тысячи раз больше солдат, чем эсзаев во всем Четырехземелье. — Я еще пытался переубедить его.

Но, к сожалению, пока он настолько взвинчен, от него не добьешься ничего дельного. Я рисковал лишь усугубить положение, хотя абсолютно не хотел усиливать его недовольство Замком. Разумнее будет покинуть его на время и сообщить императору о том, что я узнал. Высокомерие и заносчивость Станиэля напоминали одержимость, которая усиливалась от страха и осознания того, что он все более и более усложняет ситуацию, с которой не в силах справиться. Я хорошо знал, насколько бессмысленно пытаться спрятать боль и растерянность под маской таинственности и романтизма.

— Пусть Сан знает, что я не представляю угрозы для Круга.

— Прямой — нет, — прошептал я. — Смею ли я просить вас о разрешении вернуться в Рейчизуотер, если появятся новости?

— Конечно, в любое время.

Я снова поклонился и, попрощавшись, направился прочь. Станиэль позвал красную от смущения служанку, чтобы та проводила меня по закругленному мозаичному коридору к выходу из дворца.

Я спросил служанку, что она думает о новом режиме. Она шла, опустив голову, и не отвечала. Девушка была красивой, стройной и проворной. Я схватил ее за рукав, и когда она подняла глаза, обнажил шрам на своем предплечье — колесо, которое вырезал в свое время Фелисития.

— Видишь? Это — знак хасилитской уличной банды. Когда-то я был никем, просто беспризорником. Теперь я эсзай и не могу просто поболтать с людьми. Мне этого действительно не хватает, ты даже не представляешь, насколько. Пожалуйста, не стесняйся говорить со мной, просто расскажи всю правду.

— Нас бьют, — чуть слышно проговорила она. — Мы в самом деле не в состоянии прокормить всех этих людей. Я слышала, что его величество будет платить им, сколько сможет. Лорд эсзай, не думаю, что я должна была вам обо всем этом говорить.

— Все в порядке, продолжай.

— Каждый час Станиэль требует, чтобы городская стена строилась быстрее и быстрее. Я не знаю зачем. Кто-то говорит, что император недоволен нами и что нам придется сражаться с Кругом и нам всем придет конец.

— Этого не произойдет, — неуверенно сказал я.

— А еще говорят, будто полчища Насекомых - на этот раз даже больше, чем в две тысячи четвертом, — вырвались из-за Стены, и они захватят Озерную Авию и пожрут нас всех.

Я вернулся через Хасилит, где получил письмо от губернатора, адресованное Сану. На обратном пути я останавливался в каждом поместье Равнинных земель — в Шивеле, Эске и Фескью, — для того чтобы переубедить тамошних правителей и собрать корреспонденцию для императора.

Нота из Хасилита гласила:

Мой повелитель, император.

Мы крайне обеспокоены деятельностью суверена Авии, который вывел своих людей из-под командования Круга и к тому же отменил призыв солдат и не посылает их на фронт. С глубоким сожалением мы вынуждены сообщить вам, что города Хасилит и Морен также пока прекратили призыв. Авия, расположенная в непосредственной близости от Стены, не стремится защитить свои земли, и мы не уверены, что для этой цели должен быть послан фюрд из Морена. Если угроза нападения Насекомых действительно настолько неотвратима, как утверждает король Рейчизуотер, то Хасилит, ваш Святой Город, нуждается во всех своих дивизиях для защиты своих стен и остальных городов в пределах Моренции.

Мы пересмотрим свою позицию в том случае, если авианский фюрд покинет пределы Рейчизуотера в результате либо полного расформирования, либо передачи под мудрое командование Круга. Мы верим, что такое решение суверена Авии не заставит себя долго ждать, и мы умоляем вас послать к нему вашего Вестника, дабы направить его суждение. Мы с нетерпением ждем вашего ответа.

К.Авер-Фальконе, лорд-губернатор Хасилита и Морен.

В депеше из Эске говорилось:

Мой повелитель, император.

Новости на Равнинах разносятся быстро, и до меня уже дошла информация о том, что Авия и Хасилит собирают свои собственные армии. Мне сложно было осознать, что это из-за страха, который испытывают Станиэль и Авер-Фальконе по отношению к Насекомым, ведь Замок всегда справлялся со всеми нашествиями. Эске граничит с Рейчизуотером и находится всего в трех днях езды от Хасилита, так, что для нашей безопасности я считаю целесообразным оставить фюрд Эске в провинции. Лоуспасс, Равнинные земли и Моренция - это всё человеческие страны, и они находятся между собой в прекрасных отношениях, но, боюсь, для Равнинных земель и Авии это утверждение не совсем верно. Вы можете вспомнить недавние события, когда Авия силой расширяла свои владения, продвигаясь в горы Дарклинг, и мы не желаем, чтобы тоже самое произошло и с Равнинными землями. Я молю вас о том, чтобы вы оказали влияние на Рейчизуотера ради нашей безопасности и дальнейшего сотрудничества.

К.Эске, леди-губернатор.

Из Фескью:

Мой повелитель, император. Ваш трижды великий Вестник только что объяснил ситуацию и поторопил меня призвать очередной фюрд. С грустью сообщаю вам, что отныне предоставить солдат я не смогу. Славная кампания Данлина Рейчизуотера опустошила мои земли, и я рискую спровоцировать восстание, если продолжу отрывать мужчин и молодых женщин от их домашнего очага. Как ваш верный вассал, я жду дальнейшего рассмотрения ситуации премудрым двором Круга, однако обстоятельства вынуждают меня к тому, чтобы предупредить — если через сорок восемь часов я не получу вашего ответа, то присоединюсь к Эске и сохраню свой фюрд исключительно для своих земель.

Л.Л.Ф., губернатор.

После всего этого я вернулся в мою комнату в Замке, отскреб весь воск с писем и снова аккуратно их запечатал. За последние две сотни лет я изготовил разные типы воска и печати всех земель и хранил их в замечательном укромном месте. Убедившись, что все готово, я доставил письма ко двору и передал их императору, сопроводив устным докладом.

Часом позже я обнаружил себя снаружи Тронного зала, привалившимся к стене, пытающимся отдышаться и трясущимся с головы до пят. Я был похож на сломанную марионетку, свисавшую с горячих цепей. Мои ноги и крылья дрожали от запредельного нервного напряжения, а когда я потер свои воспаленные глаза, то размазал по всему лицу тушь. Из-за резкого скачка давления у меня из носа пошла кровь. Кровь. Тушь. Чертовски здорово.

Домой, подумал я. Отдохнуть, подумал я. Однако все равно продолжал стоять, размышляя о том, как же мне оторваться от стены.

Когда мне нужна доза, у меня начинаются вспышки рефлексии. Дарклинг, Хасилит, Роут. Вот я истекаю кровью на поле боя, вот спасаюсь от городских банд. Я боялся, что если не перестану трястись, то просто развалюсь. И наверняка я оставлю на стене потный след, похожий на тень. Мне нужен отдых. И шоколад. А еще золота в вену и чтобы Терн помассировала мне крылья теплым маслом.

Рассекатель вод Туман спустился с галереи.

— Император выместил все на тебе, — заметил он.

— О да. И остановился, только когда увидел, что у меня больше нет сил.

— Если бы я проплыл семь сотен километров, у меня тоже не осталось бы сил. Отдых. Злой. Мы — всего лишь чертовы люди. Плоть. Кровь. Риданнская, в твоем случае.

— О да. — Я сполз вниз по стене и плюхнулся на пол, выставив колени. Надо мной нависло спокойное лицо Тумана; в плаще, обернутом вокруг его бочкообразной груди, он был похож на куколку Насекомого. Не в обиду, — прохрипел я, — но меня, похоже, сейчас вырвет.

— Ты так устал?

— Мне нужна доза…

Мореход поставил меня на пол и попытался хоть как-то пристроить верхнюю часть моего туловища на своих плечах. Это было самое глупое зрелище за всю историю Замка — как будто толстая ворона пытается удержать цаплю, — я был настолько выше его ростом, что операция по моему спасению могла бы стать лучшим номером в любом бродячем цирке. Он наступал мне на крылья, я цеплялся носками сапог за все выбоины в полу, однако в конце концов мы добрались до Большого зала, где он влил в меня несколько глотков рома и отвернулся, когда я вкалывал себе сколопендиум.

— Боже. О Боже, как я долго ждал. О. Твою мать. Почему империя, черт ее подери, разваливается на части?

— Ты в порядке?

— О да. Да. — Я внезапно захихикал, потом понял, что это истерика, и замолк.

— Императору не стоило подвергать тебя такому.

— Эй, мы же бессмертные. Это наш долг — тяжело работать.

— Тяжело — да. Но не до смерти. Свеча. Оба конца.

— Если Сану нужен козел отпущения, то им в любом случае буду я! Я — самый безответственный, Туман. Он обвинит во всем меня и выдворит из Круга!

— Это пьяный разговор. Я слышал такое от моряков в доках Хасилита. Ты в твердом сознании?

— Вообще-то нет.

— А сейчас никто не может этим похвастаться. Это от слишком долгой жизни.

Он ссутулился над своей пивной кружкой, держа в руке с тремя пальцами умело скрученную папиросу.

— Не говори никому, что видел меня в таком состоянии, пожалуйста, — торопливо попросил я.

Моя проблема не должна стать достоянием широкой общественности. Туман потряс своей львиной гривой и успокаивающе улыбнулся.

— Тут недавно происходило такое, что тебя наверняка никто и не заметил. Капля. Океан. Свэллоу Ондин точно была громче.

— Хм?

Туман затянулся папиросой.

— Она закатила самую страшную истерику за все время. Орала даже громче, чем Ата. — Я осознал, что нарушил собственное золотое правило — был слишком занят своими делами и не спросил о последних происшествиях. — Она раскурочила клавесин Молнии, ну, ты знаешь. Дареный конь. Зубы. Эта вещица стоила как полтора корабля. Зачем? Эх, бродяга, ты пропустил настоящее шоу. Свэллоу поставила клавесин прямо здесь, в зале, и по крайней мере два часа пела изо всех сил. Она так била по клавишам, что я думал, они разломаются.

— Что она пела?

— В основном оперные вещи. Иногда блюз. Без аккомпанемента. Основную тему из «Песни коноплянки». Это было потрясающе. Пришел император. Все пришли; твоя жена была восхитительна.

Он ловко свернул папиросу и передал ее мне. Я отказался, ведь курение — это дурная привычка.

— Ха! Горшок. Чайник. Император слушал Свэллоу, и казалось, что ему это нравится… Я всего лишь во второй раз видел Сана вне Тронного зала… После этого он говорил с ней. Он сказал, что ее выступление было замечательным, но она не может присоединиться к нам. Кошка. Голуби. Она была измождена — она даже была не такой рыжей, как обычно. После этого разговора она окончательно вышла из себя. Женщин и корабли нужно иногда приводить в порядок. Возможно, с твоей помощью у нас бы получилось утихомирить ее. Думаю, ты ей нравишься. Птицы. Перья. А теперь она говорит, что отправляется на фронт…

— Что?!

— Да, именно так. Она не послушает Молнию. Он в такой заднице, какую ты только можешь себе представить, однако он сам в этом виноват. Сердце. Рукав. Он — влюбленный дурак, и всегда им был. А Круг не крепче, чем его самое слабое звено.

— Молния не дурак!

— У тебя никогда не было отца, так ведь? — спросил Туман.

— Нет… А к чему ты это спросил?

— Пора уже вырасти, бродяга. Ты крутишься вокруг Молнии, подобно одному из его псов. И ты лижешь его руку, если он позволяет.

Глупости.

— Я хочу знать насчет Свэллоу — когда она отбывает?

— Я думаю завтра, или даже сегодня — уже почти полночь. Удар. Железо горячо, говорит она мне, но я думаю, она просто хочет убраться подальше от Замка, чтобы избежать затруднений. Я заметил, что все возлюбленные Молнии выглядят одинаково. Это потому…

— Она возьмет свой фюрд?

— Конечно. Они уже собираются в дорогу. Я отбываю в Перегрин, поскольку Ата хочет обсудить со мной что-то по поводу нашей дочери. Разлука. Любовь сильнее.

Я взглянул на него совершенно больными глазами, поскольку мои зрачки очень сузились. Наркотик действовал.

— Так же, как когда Станиэль покинул Лоуспасс.

— Да. Сковородка. Огонь. Но рыжая лисичка слишком сообразительна для того, чтобы попадать в неприятности, как богатенький мальчик. Мел. Сыр. Без обид, но я хочу, чтобы богатенький маменькин сынок остался королем — я уверен, он не посмеет вмешиваться в мою торговлю в Перегрине. Проклятый Данлин облагал табак налогами.

Я решил, что Туман не прав, — Станиэль достаточно глуп для того, чтобы совать свой нос всюду.

Император и я были единственными, кто знал, насколько в действительности тяжело положение. Чтение чужих писем возлагает и очень большую ответственность.

— Император запретил Свэллоу ехать на фронт?

— Напротив, он сказал, что это — ее выбор.

— Проклятье!

Я попытался удержаться на трясущихся ногах, и у меня даже получилось, хоть и не очень уверенно. Мне нужно было отправиться к Свэллоу и переубедить ее. На фронте она не протянет и минуты.

— Куда ты идешь? — спросил Туман.

— Мне нужно ее увидеть.

— Не глупи, бродяга. Спешка. Скорость. Ты сейчас не в том состоянии, чтобы…

— Не беспокойся. Мне надо идти.

Я покачнулся, и Туман сосредоточил все свое внимание па пиве.

Говорю тебе, Янт, сперва отдохни. Тебе пришлось несладко.

— Дурь гонит меня вперед.

— Не то состояние…

Я прошел через весь зал и почти добрался до двери, когда потерял сознание. Проснулся я в своей кровати двумя днями позже.

ГЛАВА 7

Перехватить отряд Свэллоу было не так уж и трудно, хотя мне и пришлось несколько раз приземляться, чтобы поблевать. Они двигались по Эскской дороге на север, к Авии, и колонна всадников, пехотинцев и повозок с фуражом растянулась на семь километров. В то время как Свэллоу и Молния, гордо возглавлявшие войско, уже миновали наполовину заросшее лесами поместье Эске, хвост их фюрда только входил в него. Те, кто находился в середине, помогали друг другу переправляться через реку. Когда Свэллоу миновала кладбище Квадривиум, солдаты из середины колонны собралась вместе, чтобы окинуть взглядом поместье, а конец отряда еще форсировал водную преграду. Когда же Свэллоу пересекала границу Авии, середина ее колонны еще тащилась через кладбище, а конец и вовсе находился в Эске. Она ехала мимо Силк-Милла и Донэйса, Фойна, Слотэрбриджа и Плазы де ла Пример-Аттак. Проходя по Рейчизуотеру, ее войско перекрыло все городское движение. Молния немного вытянул шею, чтобы окинуть взглядом стену здания, где хранилась казна Микуотера.

Сейкер ехал, выпрямившись в седле, рядом со Свэллоу; на его лошади была красная попона, а доспехи самого лучника сияли подобно солнцу. Довольно часто он оглядывался назад, словно собака, чуявшая опасность. Однако спорить со Свэллоу он прекратил уже давно и теперь следовал за ней просто для ее безопасности, потому что знал: она не станет доискиваться причины. Я подумал, если бы у него было достаточно сил для того, чтобы остановиться, Свэллоу была бы вынуждена продолжить путь в одиночестве. И уже километров через десять она почувствовала бы сомнения и вернулась к нему. Но каждый из них невольно подстрекал другого двигаться дальше, и они излучали опасную храбрость, которая поднималась вверх подобно теплому воздуху. Волосы Свэллоу отливали медью, на коленях у нее лежала гитара. Ее штандарт с изображением дельфина развевался на ветру. Фюрд двигался вперед, шелестя опавшими листьями, погруженный в размытые цвета осени: пожелтевшего каштана, ржавчины и золота.

И все это время я парил над ними в вышине, как бумажный змей.

На самом деле я не мог повлиять на эту странную ситуацию, закрутившуюся из-за неразделенной любви Молнии к музыкантше. Хотя мне доверяли оба, я все же не был настолько близок, чтобы вмешиваться со своими попытками разрешить их проблему.

Невольно желая внимания, я однажды принял слишком большую дозу наркоты, но даже этим не смог вызвать гнев Молнии — настолько он был увлечен Свэллоу. И та не снизошла до меня, хотя мое дивное состояние не заметить было практически невозможно. Решительная Ондин не обращала внимания на мужчин.

Я не буду забивать вам голову рассуждениями на тему природы любви, поскольку слишком мало о ней знаю. Думаю, мое неумение, а может, нежелание любить уберегло меня от многих неприятностей. В моей жизни было достаточно женщин, начиная с Серии в Колесе и заканчивая Терн, но мне до сих пор незнакома страсть, сжигавшая Молнию. Я заметил: влюбленные очень привязаны к местам, где они бывали вдвоем, даже если это трамвайные остановки холодными ночами, и подобное поведение дает мне право считать, что любовь не просто слепа — она ослепительно глупа. Я люблю Терн, но у меня есть на то причины, к тому же взаимоотношения не причиняют мне неудобств. Молния исповедовал старомодный способ любить, и это сотрясало основы его естества.

Впервые Молния увидел Свэллоу в опере в Хасилите. Ее выступление стало сенсацией, зрители аплодировали стоя. В то время Молния практиковался в стрельбе на Длинном поле, в Микуотере. Он немедленно взял карету, чтобы посмотреть на «новое дарование». Все билеты в «Гранд-Морене» были распроданы, но у Молнии была личная ложа так близко к сцене, что он мог смотреть ей прямо в глаза. Когда она вышла на авансцену и запела, он, весьма заинтригованный, перегнулся через перила и случайно выронил свою программку, которая медленно, в полной тишине опустилась у ее ног. Остальное время он провел во тьме ложи, обхватив голову руками, настолько его поразил великолепный голос юной певицы. Он решил послать ей красные розы, и цветов для нее срезали столько, что с тех пор в Авии розы встречаются крайне редко.

Молния заплатил мне, чтобы я передал Свэллоу его первое письмо. Я обнаружил ее за сценой; на ней было полосатое трико и зеленый вельветовый платок. Визит императорского Вестника напугал ее. Потом, прочитав послание, она и вовсе упала в обморок, и мне пришлось приводить ее в чувство с помощью нюхательной соли.

Я служил у них почтальоном целый год. Молния вкладывал письмо в мою правую руку, пятьдесят фунтов — в левую, и я, спрыгнув с очередного уступа, улетал прочь. Свэллоу роняла письмо в мою правую руку и пять фунтов — в левую, и я отправлялся обратно. Молния пьет кофе на стрельбище в Мике, Свэллоу проводит время на сцене в Ондине. Молния в длинном парчовом камзоле, Свэллоу в смокинге и перьях. Курсируя между ними, я почти сколотил состояние.

Извозчичий двор Микуотерского дворца

Суббота, 20 июня 2014

Дорогая Свэллоу.

В своем последнем коротком письме ты была настолько добра, что поблагодарила меня за подарок, который я послал. Ничего особенного, это пустяки. Я умоляю тебя не придавать значения ценности такого рода вещей, когда ты сама настолько драгоценна для меня. Ты говоришь, что различия между Микуотером и Ондин очень велики, но, уверяю тебя, финансовые вопросы значат немного. Золото и купюры имеют ценность лишь потому, что мы — каждый из нас — изо дня в день соглашаемся на это. Мы находимся во власти иллюзий, однако деньги — это просто штампованные кусочки металла и бумаги, и, если обращаться с ними мудро, они будут служить нам. Причем даже небольшое их количество может быть использовано также разумно, как и огромное состояние, главное - это значимая и важная цель. Ты обладаешь незаурядным музыкальным талантом — и ты уже гораздо богаче меня.

Знай, что я буду ждать тебя и на меня можно положиться. Хорошо, что ты хочешь стать бессмертной за свои собственные заслуги. Как я уже говорил тебе, и, раз ты так хочешь, повторю еще раз: я искренне верю в твои способности, твоя музыка - настоящее наваждение, и я постоянно говорю о тебе с императором. Я могу ждать даже до тех пор, когда седина убелит твои роскошные волосы. Эсзаи, которые навеки стары, более благодарно принимают бессмертие, чем нахальные юнцы, но они скучают по своей молодости и мечтают о том, чтобы повернуть время вспять.

Я ни разу не получил от тебя прямого ответа, ты кувыркаешься и изгибаешься, как ласточка в полете, но как бы мне ни было больно ждать, я готов на это. Знаешь ли ты, что для внутренней части луков используется сердцевина дерева, поскольку она старше и белее эластична. Крепкая и прочная, она быстро принимает прежнюю форму, и луки, сделанные из нее, посылают стрелы дальше. Микуотер - это сердцевина Авии, закаленная и несгибаемая семья с безупречной репутацией. Однако хорошим лукам необходима также и заболонь, чтобы сделать их более гибкими и точными.

Меня бесконечно мучает желание понять, как я могу доказать тебе свою преданность. Скажи мне, что ты хочешь, и я сделаю это. Любовь несправедлива, она всегда заставляет мужчину испытывать страсть к женщине, ответных чувств которой не добьешься усердными ухаживаниями, которая холодна как лед, ибо ее не коснулись стрелы любви. Брак вечен, но смертным этого не постичь. Только бессмертные могут быть на самом деле женаты, и только в браке любой бессмертный обретает целостность.

Не беспокойся насчет моего вестника. Первый ридан-нец, вернее, риданнка, которую я повстречал, тоже встревожила меня. Она сказала моему брату, как тот умрет. Долгое время я думал, будто все они обладают какой-то таинственной силой, но на самом деле это было всего лишь совпадением. Мой брат Шрайк был замечательным охотником, он отправлялся на промысел каждый день и всегда возвращался с кабаном или оленем. Ему нравился наш амфитеатр, в котором мы проводили бои быков и куда время от времени притаскивали Насекомых и голодных волков.

Каждый год на лугу около реки проходила ярмарка. Мои братья всегда хотели посетить ее, но мама не спешила дать свое разрешение. В тот раз проводились состязания в искусстве владения луком. Мама гордилась моим мастерством и к тому же горела желанием доказать Авии, что наша семья достойна трона. И я отправился туда в сопровождении Шрайка, моего старшего брата. Я помню яблочные ириски, пожирателей огня, ледяное вино, жонглеров и лошадей, участвовавших в гонках на заросшей травой дороге.

Была там и риданнка, которая предсказывала судьбу, используя такие же карты, какие есть у Янта. Она сидела на сырой траве, среди ярких палаток и вывесок. На ней была длинная черная юбка, которую она расправила перед собой и раскладывала на нее карты. Я не был уверен, стоит ли подходить к ней, поскольку она выглядела очень странно, но Шрайк весьма заинтересовался - он улегся рядом с риданнкой и лежал, пока люди не стали понемногу расходиться, и мне тоже захотелось уйти. Он дал ей монету, и она с удивлением взглянула на металлический кругляшок, лежавший на ее плоской, длинной ладони. Шрайк тут же забрал у нее монету, ушел и вернулся с шоколадным батончиком, который и подарил ей. Риданнка улыбнулась. Я ожидал увидеть острые зубы, похожие на кошачьи, но они оказались совершенно обычными. Она перемешала карты и быстро разложила их, Шрайк стоял и наблюдал. Потом она сказала, что он умрет в течение года. И причиной его смерти станет животное.

Я смотрел на девушку-риданнку. И я знал, что она говорит правду. Шрайк же засмеялся и не обратил на ее слова внимания, заявив, что любому придется рано или поздно умереть. Всю обратную дорогу он твердил мне, что карты судьбы не говорят правды, что это просто игра, не более того, и в любом случае только риданнцы верят в подобные вещи. На следующий день он отправился в амфитеатр биться с леопардами. Ничто не могло отвратить его от охоты, в том числе и ястребиной, и рыбалки. Мне кажется он даже стал еще более безрассудным, пытаясь доказать, что карты лгут. Вскоре празднование моей победы на турнире лучников отвлекло меня от тревожных мыслей.

Река Мика протекает через узкое ущелье в лесу рядом с Донэйс. Шрайк часто прогуливался там вместе со своей любимой собакой, и я иногда ходил с ним. Перепрыгнуть ущелье было довольно сложным делом, но всеже выполнимым. Однажды утром мой брат ушел, а потом, когда я был в своей комнате, вбежала моя кузина, и по ее лицу струились слезы. Я попытался успокоить Мартину, но она была безутешна и сквозь рыдания попросила меня спуститься в главный зал. Там я увидел тело Шрайка, лежавшее на катафалке, и мою маму. Она сидела на полу, завывая и заламывая руки.

Егерь обнаружил в Перегрине, что в двадцати километрах вниз по течению реки, останки брата. Руки и ноги Шрайка были переломаны, а кожа покрыта синяками и царапинами. Никто не может выжить, пройдя через пороги Мика - эта река прогрызает даже камни. Мама сказала, что его убили разбойники, но, когда верный пес вернулся с поводком на шее, я понял, что Шрайк попросту пытался перепрыгнуть ущелье. Его собака отказалась, а он сорвался вниз.

После этого я никогда не говорил с другими риданнцами, пока не появился Янт. Я внимательно наблюдал за ним и убедился, что горцы не могут предсказывать будущее.

Любовь моя, пока я писал все это, уже стемнело, и на поверхности озера отражаются звезды. Звезды, подобно людям, не меняются, но увидеть среди них действительно яркую — непростая задача, однако тебя, Свэллоу, не заметить просто невозможно. Напиши мне, но, пожалуйста, не разрывай мое сердце отказом - не стоитшвыряться тем, что было вверено только тебе. В прошлом находилось немало женщин, мечтавших запустить руку в богатства Микуотера и обрести бессмертие, но я отверг их, потому что их любовь не была искренней. Твои отказы говорят о том, что ты достойна. Если бы только я мог найти тропинку к твоему сердцу и если бы хоть маленькую часть твоей страсти к музыке ты оставила для любви, я был бы счастлив.

Твой Сейкер.

Получив это, Свэллоу написала мне следующее:

От Свэллоу, "Пляж", 02.08.14

Комете, "Филигранный паук", Скри.

Янт, помоги мне! Помоги! Лучник просит меня выйти за него замуж! Ты говорил, что я могу относиться к тебе как к брату, так что подскажи — стоит ли мне сказать "да"? И могу ли я отказать, не оскорбив его? ? Он не тот, кого мне стоило бы оскорблять! Я хочу быть бессмертной сама по себе, но мои слова звучат скорее как требование, нежели как ответ на его предложение! Я знаю, какого решения ждал бы от меня мой отец, но ведь я не особенно обращала на него внимание, даже когда он был жив, так зачем это делать сейчас? Пошли свой ответ в Ондин. И еще, Янт, я знаю, что у тебя самый длинный язык в Четырехземелъе, но, пожалуйста, не болтай об этом. Или еще о чем-нибудь.

Молния сделал ей самое фантастическое предложение в мире. Она была единственной за пятьсот лет. Гордая и принципиальная, Свэллоу не соглашалась. Может быть, она не понимала, насколько важен для императора Лучник Молния — его бессмертие никогда бы не подверглось сомнению. Она должна знать о том, что своим глупым поведением медленно убивает Сейкера. К тому же как у невесты Молнии, у Свэллоу было бы достаточно времени, чтобы убедить императора сделать ее Музыкантом Круга, бессмертной по ее собственному праву. Я быстро послал ей ответ.

Гостиница "Филигранный паук", тракт Турбари, Скри

27 сентября 2014

Дорогая губернатор Ондин.

Ответ на твой вопрос: скажи "да". Микуотер так долго тянул с предложением потому, что не осознавал, каким длинным может оказаться год. Терн заставила меня задуматься о вещах, о существовании которых я до ее появления даже не подозревал, а потому, если ты считаешь себя в этойжизни путешественником, то принимай его предложение. На самом деле я хотел бы пригласить тебя в Роут, чтобы мы могли более подробно обсудить этот вопрос за бутылочкой виски.

Лучник — охотник и воин, но его личная жизнь все как-то не складывалась, хотя за прошедшие века мог бы уж ее и наладить. Обычно он хранит свои дела в тайне, но в последнее время он сходит с ума от мучительного ожидания, и даже литры вина не могут его успокоить. Я думал, что в его душе нет места романтике, что время закалило его. Я терялся в догадках, на кого ты положила глаз вместо него… Однако сейчас я пишу следующее: пожалуйста, соглашайся на предложение Молнии, в противном случае ты можешь свести его в могилу. Даже в самые ужасные дни я не выглядел так плохо, как он сейчас.

Если ты отправишься на север по Прибрежной дороге, то после Кобальта и Перегрина ты попадешь в поместье Роут; остановись там. Я прибуду туда, чтобы встретиться с тобой. Там мы сможем спокойно поговорить, не боясь, что нас обнаружит Молния.

Мне приходит на ум множество подробностей из его частной жизни, упоминание о которых могло бы изменить твое отношение к нему в ту или иную сторону. Если бы ты видела его с Сэвори в Моренции, то не сомневалась бы в его нежности. К сожалению, Сэвори нет в живых. Он был ее братом по крови - взгляни на шрам на его ладони. Раньше Молния говорил, что собирался на ней жениться. Я же уверен, что для него она являла собой пятую расу — кроме авианцев, Насекомых, людей и риданнцев была еще леди Сэвори. Его возносила к небесам горячая, юношеская страсть; я же напоминал игрока, прикасавшегося к фигурам, которые не желал двигать.

С другой стороны, откровенно говоря, Молния может быть высокомерным и грубым типом. Он отказался одолжить мне денег, когда я сильно в них нуждался, к тому же в сделках, например затрагивающих недвижимость, он превращается в самого настоящего корыстного торгаша. Твои с ним отношения должны быть всем или ничем, черным или белым. Пока, насколько я могу судить, это — скорее "ничто", чем "все", и я прошу тебя еще раз подумать. Тебе наверняка будет приятно узнать, что он тоже бывает плохим.

К примеру, я все еще не могу простить ему того, что он и Тауни сделали со мной на моей последней холостяцкой вечеринке. Это случилось в декабре 1892-го, за неделю до того, как мы с Терн поженились. По всем правилам мальчишники проводят за ночь до свадьбы, но я решил, что это было бы не слишком дальновидно. Молния уступил моей просьбе провести вечеринку в Микуотере, и там были все, поскольку широко известно, что я устраиваю лучшие приемы. Естественно, присутствовали только мужчины, со всех четырех земель, и к тому времени, как это произошло, мы пьянствовали уже два дня…

На ужин у меня были сливки с вином и сахаром — чего уж скромничать, я был весь покрыт ими — и бутылка виски. Ну и скажем по правде, меня немного мутило. Молния знал, что так и произойдет, и сказал с той презрительной ухмылкой, которую мы все так хорошо знаем:

— Ты все еще думаешь, будто ты — самое быстрое существо в Четырехземелъе?

Заикаясь, я торжественно объявил, что это так и есть. Он сказал, что мои слова звучат неубедительно и мне стоит поработать над этим, потому как в противном случае следующий день принесет с собой кучу вызовов от идиотов, которые думают, будто смогут перегнать меня. Я забрался на стол и повторил это всем. Сарцелл Рейчизуотер в восторге хлопнул ладонью по столу и заорал:

— Точно! Схватите-ка его!

Следующее, что я помню, — это крепкие руки Тауни, мое лицо, прижатое к столу, и крылья, связанные ремнем за спиной. Они раздели меня, обернули кусок замши вокруг пояса и водрузили на голову пару рогов. Они были тяжелыми, двенадцатизубцовыми, да к тому же еще и позолоченными. Пока я ощупывал их, с меня свалилась моя набедренная повязка, что вызвало буйное веселье среди тех, кто был еще в сознании и не ушел развлекаться с проститутками.

Молния встал, упер руки в бока и заявил:

— Теперь ты — король леса.

— Послушайте, ребята, — - выдавил я, — все это не очень-то весело.

Сарцелл ловко впихнул нож для масла мне в руки. Тауни уложил меня на плечо и вынес наружу, в покрытый снегом сад, за нами следовала целая процессия. Часы на башне как раз показывали час, и в лунном свете снег казался желтоватым. Я стоял на снегу, а все остальные отступили к дверям и молча глядели на меня.

— Ну и что мне теперь делать? — спросил я. - Мочиться на деревья и есть ягоды?

Потом из конюшен раздался лай, а затем хруст снега под сотней паршивых лап. Они спустили собак. А ты знаешь, что это такое — гончие Микуотера? Чистокровные, прекрасно выдрессированные, злые маленькие убийцы. Молния подтолкнул меня в бок и сказал:

— Думаю, тебе лучше бежать!

Как я бежал! Во мраке я несся сквозь лес, и свора мчалась за мной. Через некоторое время следы, которые я оставлял в снегу, стали кровавыми. Глаза вылезали из орбит, а холод стегал обнаженное тело. Рога цеплялись за низкие ветки, и я едва не сломал шею, а потом потерял несколько драгоценных секунд, мучаясь с завязками. Я перемахивал через бурелом и валежник, как и положено удирающей жертве, мое сердце то и дело уходило в пятки, в рту появился соленый вкус, а все существо требовало одного: беги. Где-то в глубине своего разума, сузившегося до оленьих инстинктов, я знал: я смогу сделать это. Я верил, что мне по силам скрыться от своры из двадцати собак. И я просто бежал.

Пока не достиг вершины взгорья и не взглянул на раскинувшуюся внизу долину. Я понял, что это Биттер-дейл — на противоположной стороне виднелись огни Роу-та. Остановившись, чтобы отдышаться, я услышал сопение приближающихся псов. Они начали возбужденно выть, почуяв близость жертвы. Прижавшись спиной к дереву, я понял, что у меня нет сил, чтобы забраться на него. На краю владений Терн, почти в безопасности, я сдался. Я был слишком изможден, чтобы бояться. Я решил, что буду биться.

Псы, еле видимые во тьме, были уже совсем близко. Первый из них, вытянувшись стрелой, бросился на меня. Я подумал, успею ли я вонзить нож ему в горло, прежде чем он начнет рвать меня на части?

Я прошипел, выдыхая. Я знал, что зверь ликует, ведь я сам загнал так много оленей. Собака приблизилась, истекая слюной и подрагивая впалыми боками.

Потом пес прыгнул, и стрела поразила его прямо в воздухе. Он упал на снег и завертелся, скуля от боли.

Мускулистое тело белой лошади выросло между мной и собаками, и Молния, одной рукой вцепившись в мое крыло, а другой — в плечо, легко поднял меня в седло. Тем же легким движением он перекинул колчан за спину, развернул коня и рванул прямо на свору псов, заставив тех разбежаться в стороны. В этот момент из леса выехал егерь на взмыленном скакуне и, щелкая кнутом, заставил псов собраться вокруг него. Мы с Сейкером возвращались в полном молчании. Я не помню никаких подробностей, разве что мучительную тряску, да еще мир перевернулся с ног на голову. Я был все еще пьян, и мои беспомощно болтавшиеся руки ударялись о каждую кочку, которая встречалась на пути.

Я помню, как Молния вынул нож из моей руки и прижал пальцы к моей шее, чтобы уловить тихое и слабое сердцебиение.

— Риданнец… — прошептал он, и в голосе явственно слышался страх.

Пока я не восстановился, Молния поил меня подогретым вином с пряностями и кормил олениной. Как выяснилось, я пробежал сорок километров и почти достиг Роу-та, остановившись на самой границе владений Молнии. Сорок километров — это не так много, учитывая, что в день я делаю по сотне плюс еще триста в воздухе, но принимая во внимание обстоятельства…

Свэллоу, когда я в последний раз видел Молнию, он стрелял по мишени с двухсот шагов и, похоже, собирался заниматься этим бесконечно. Он у тебя на крючке, он грезит тобой. Не говори: "Он ведь даже не знает меня" - он живет настолько долго, что ему и так прекрасно известно, какой ты человек. Он может, основываясь на своем опыте, предсказать твои поступки. Возможно, каждые двести лет он будет находить сильную, волевуюженщину, которая будет достойна его. Остальные вызывают лишь разочарование, а те, кто не придерживается норм морали, — и вовсе презрение.

Так что, сестра, когда лорд-губернатор Микуотер встанет перед тобой на одно колено, ты скажешь "да". Мне не стоит говорить этого тебе, ты ведь не риданнка. Ты хочешь быть бессмертной, так? Во имя всей крови Лоуспасса, что нужно, чтобы до тебя наконец дошло?

Никогда не думай, будто у тебя еше много времени, ведь ты не знаешь, насколько близок конец. Я постепенно открою тебе тайны, которые сделают твое вхождение в Круг более естественным. Есть вещи, которых, по мнению императора, не должны знать заскай, да и эсзаев он не особенно просвещает.

Первый дом в деревушке выкрашен белой краской, причем только на высоту человеческого роста, поскольку хозяин не озаботился покупкой лестницы. О да. Я люблю эту деревню.

А теперь мне нужно идти. Судя по тому, как скучиваются облака и кружат орлы над Мхадайдом, нужно скорее подниматься вверх. Мне не терпится присоединиться к птицам, однако с тобой мы встретимся на земле, в Роуте, на следующей неделе. Не забудь захватитьгитару.

Фалите бхача, искренне твой по воле Богаи под покровительством Круга,

Комета Янт Шира, вестник и переводчик при суверене императоре Сане.

Позже мы написали друг другу еще около двадцати писем, а теперь мы находились здесь, в поместье Рейчизуотер, на окраине Авии. Погода была бодрящей даже для меня. Фюрд Свэллоу маршировал до сумерек, после чего она скомандовала привал. Солдаты достигли самой южной линии окопов и принялись вычищать их. Это была очень грязная работа. До наступления ночи фюрд успел вырыть вокруг лагеря ров, вдоль которого курсировал патруль. С воздуха я мог видеть их круглые стальные шлемы.

Переломанные конечности Насекомых торчали из земли подобно деталям каких-то механизмов. Солдаты, рывшие ров, извлекли из земли множество покрытых грязью скелетов и собирались похоронить их в общей могиле. Здешняя земля была зловонной, глина, перемешиваясь со снегом и водой, превращалась в замерзшую грязь. Пахло серой.

У меня было такое чувство, будто я едва поспеваю за течением времени, меня хватает только на самые насущные дела. Мне надо наконец как следует отдохнуть, тогда я разберусь с проклятыми серьезными вопросами.. Я летел над лагерем в сгущающихся сумерках, не в силах думать, просто следя за разворачивавшимся внизу пейзажем. Рейчизуотер был в руинах. Я видел разрушенный амбар, где фюрд запер Насекомых и поджег. Я видел самих Насекомых, казавшихся крошечными с такой высоты. Они стремительно пересекали бледно-зеленые поля. Перспектива была немного странной — отсюда мерзкие твари казались такими же маленькими, как и обычные насекомые, однако в то же время они довольно успешно преодолевали барьеры из колючей проволоки, имевшие порядка двух метров в высоту, так что на самом деле наши противники были никак не меньше взрослого оленя. Моя первая отчетливая мысль за сегодня: этого не может быть. Мы прибыли на фронт, имея меньшее количество солдат, чем когда бы то ни было, а Насекомых, напротив, оказалось больше, чем когда бы то ни было.

Я сосредоточил свое внимание на точке, где я хотел приземлиться, после чего, миновав земляные укрепления и колючую проволоку, облетел холщовые крыши палаток и опустился перед шатром Замка. Молния и Свэллоу стояли снаружи и о чем-то беседовали. У нее на плече висела гитара, украшенная крупными жемчужинами. Я остановился перед ними.

— Добрый вечер, Янт. Красиво летаешь.

Я пытался отдышаться.

— А… Свэллоу! Разворачивайся и отправляйся назад! Что ты такое творишь? Сейкер, ты же все прекрасно понимаешь! Сколько у вас солдат?

— Шесть тысяч.

— А сколько же, ты думаешь, здесь этих паршивых Насекомых?

— Это приказ императора?

— Нет, мой!

— Свэллоу, — начал Молния, — я говорил тебе. Послушай Янта.

— Ты можешь отправляться обратно, эсзай. Я остаюсь.

— Начнем с того, что сейчас не лучшее время года, — напомнил Молния.

— Так ты тоже немного напуган?

— С этой проклятой погодой мне трудно сохранять тетиву лука сухой.

Я потряс крыльями, пытаясь избавиться от намерзших на них льдинок, и заговорил примирительным тоном:

— Давайте вернемся во дворец. Солдаты могут расположиться в парке, а я поговорю со Станиэлем и постараюсь убедить его помочь нам. Затем мы направимся в Лоуспасс и, надеюсь, сумеем добраться до крепости. Это просто глупо — сражаться всего с шестью тысячами.

— У нас слишком мало времени. Я уже послала гонцов в Эске и Равнинные земли с просьбой о поддержке, — сообщила Свэллоу.

— Ага. Прекрасно. Все поместья Равнинных земель отказались посылать свои фюрды в Авию, поскольку они не согласны с позицией Станиэля. Так же поступили Эске и Хасилит Морен, а это значит, Свэллоу, что ты сама по себе.

— А Танагер? — спросила она, побледнев.

— Знаешь, что произошло с Танагер? Она собрала фюрд и отправилась забрать гроб с остатками Данлина, который его братец по рассеянности потерял. Не успела она добраться до окопов Лоуспасса, как Насекомые врубились в ее отряд, вынудив повернуть вспять. Половина ее людей погибли. Элеонора, конечно, храбрая женщина, но сейчас она зализывает свои раны в Танагере и собирает новый фюрд.

Лучник с чувством выдохнул:

— Мы — империя. А империя не может быть столь слабой и недолговечной! Ведь это наиболее жизнеспособное объединение! Почему они больше не хотят сотрудничать?

Я вздохнул. Если уж Молния со всем его жизненным опытом не мог этого понять, то надежды у нас не оставалось.

— Свэллоу, давай покинем это место…

— Нет. Позволь мне внести свою лепту в общее дело.

— Я могу сказать, что ты стареешь.

Свэллоу начала использовать эти пустые словесные конструкции, которые позволяли ей справляться с любыми проблемами, абсолютно не задумываясь. На кончике ее языка набор готовых штампов: «мне жаль», услышав известие о чьей-то смерти. Вообще, что, к чертям, значит это «мне жаль»? Она знает, как сказать «тебе повезло», «добрый день», «я — прекрасно», «увидимся в следующем году» — не понимаю, оттуда у смертных столько нахальства, чтобы загадывать на такой срок? Скорлупа становится толще, скоро сквозь нее будет уже не достучаться. Через несколько лет Свэллоу полностью потеряет способность глубоко и искренне чувствовать, и тогда, боюсь, ее музыка исчезнет.

— Я намерен попробовать занять следующую линию траншей, — вдруг объявил Молния. — Мы можем освободить от этих наглых тварей еще двадцать семь километров земли. Это не так много, но это продемонстрирует, что Замок все еще пытается защитить империю, несмотря на отсутствие помощи от губернаторов и короля. Потом мы отступим и посмотрим, какую реакцию вызовут наши действия.

— Отлично, Сейкер. Я знала, что ты со мной.

— Я мог бы всегда быть с тобой.

— А мне нужно проявить себя перед императором. Он сказал, что эсзаи — прекрасные воины. Сие заявление есть крещендо в его композиции. Хорошо, если это может помочь мне, то я покажу ему, что умею драться.

Я внимательно оглядел ее безмятежное лицо и расслабленное тело — широкие, веснушчатые скулы, задранный кверху носик и аппетитные губы, обгрызенные ногти и мускулистые ноги.

— Если ты претендуешь на то, что ты — эсзай, значит, ты — лучший в мире музыкант…

— Это так.

— И чем это поможет тебе сражаться?

Свэллоу пожала плечами.

— Спроси императора. Это за гранью моего понимания.

Я отвернулся от нее и, уставившись в темноту шатра, сказал:

— Не в обиду тебе будет сказано, но ты не воин. Твой отец предпочитал держать тебя подальше от поля боя. Это было весьма недальновидно! А теперь ты думаешь, что можешь командовать и победить, в то время как даже Элеонора с Рейчизуотером потерпели поражение! Причем Элеонора — умелый фехтовальщик, а ты — всего лишь неплохая пианистка.

— Янт, следи за своим языком.

— Сейкер. Прикажи мне, и я улечу прочь. Я не собираюсь наблюдать за тем, как ваши замерзшие, голодные солдаты начнут мародерствовать в своей собственной стране, подчиняясь приказам жадной до славы рыжей девки!

— Янт!

— Он просто напуган, — вставила она.

— Если тебя убьют, у Сана появится очередная проблема. В этих полях ты вместо вожделенного бессмертия получишь ОЧЕНЬ короткую жизнь. А я закажу памйтник — дева, вооруженная гитарой, против орд! И подпись: «Больше амбиций, нежели здравого смысла». — Я вынул меч из ножен, удобно располагавшихся между крыльями, и ковырнул его кончиком траву возле ее ног. — Иди, поставь тяжелую работу эсзаям. Однажды ты поблагодаришь меня за спасение своей жизни.

Свэллоу протянула руку в сторону Молнии, и тот сразу понял, что от него требуется. Он снял с себя перевязь меча и протянул ей роутский клинок рукоятью вперед. Она, ни секунды не раздумывая, вынула оружие из украшенных драгоценными камнями ножен. Несколько находившихся рядом солдат заинтересованно подняли головы.

— К бою, — приказала она.

— Не будь такой чертовски глупой.

Она была в ярости, оттого что я не считал нужным с ней сразиться. Когда я отвернулся, она сделала выпад и проткнула кожу штанов на внутренней поверхности моего бедра. Сучка! Я отбил ее меч, и он скользнул вверх по моему клинку. Следующий ее удар я парировал легко, а потом мы схватились всерьез. Я был быстрее, чем она. И руки у меня были длиннее. Я сделал выпад, но она отбила его за счет более тяжелого клинка. Затем уже она попыталась добраться мечом до моего горла, но я, угадав ее намерение, легко отскочил. Трижды я пытался достать ее ноги, и все три раза она, содрогаясь всем телом от напряжения, отбивала удары. Свэллоу сделала ложный выпад слева, потом снова слева, а затем я окончательно потерял ее меч из виду. Где она? Справа? Да здесь, снизу. Я резко опустил свой меч, словно косу.

Но мой клинок не встретил сопротивления, и я, как и полагается в таких случаях, потерял равновесие. Отчаянно взмахнув руками, я тяжело рухнул боком в грязь. Воздух с шумом вышел из легких, когда Свэллоу дополнительно наградила меня пинком в почки.

Острие ее меча уперлось мне в спину.

— Здесь? — спросила она.

— Нет. Ниже, — прозвучал голос Молнии.

— Здесь?

— Ой! — Кончик меча проткнул мой кожаный жилет.

— Янт, сейчас я могу чуть-чуть шевельнуть клинком, кончик которого, как ты, наверное, чувствуешь, касается твоего хребта в том месте, где соединяются два позвонка. Это не причинит тебе особого вреда — просто ты больше никогда не сможешь бегать.

— Эй!

— И как ты на это смотришь?

— Нет! Пожалуйста, не надо!

— Отпусти его, — попросил Молния.

Свэллоу взъерошила перья на моих плечах и убрала меч, после чего я резко вскочил на ноги.

— Неплохо, — похвалил Молния, когда она отдала ему оружие. — Со временем ты научишься совсем не смотреть на клинок. Это к тебе еще придет. Следи за реакцией противника.

— Он давал мне уроки, — объяснила Свэллоу, пока я вычищал из своих волос комья грязи.

Я уставился на Молнию.

— Почему ты не научил меня этому приему?

— У меня было чувство, что однажды даме нужно будет перехитрить тебя.

— Свэллоу, прости меня.

— Рада это слышать. Теперь ты с нами?

— Если нужно.

Этой ночью в центре лагеря был разведен большой костер, на котором солдаты жарили оленя и разогревали хлеб, принесенный из окрестных деревень. Свэллоу попросила оленьего жира и самозабвенно поедала его, отрезая куски своим кинжалом. Я оценил ее аппетит, размышляя над тем, так ли она жадна в постели.

После долгого полета я был ужасно голоден, но еще больше я сейчас злился из-за того, что недооценил Свэллоу. Многие женщины — прекрасные воины и могут одолеть меня. Я уважаю их способности. Однако солдаты-заскаи видели, как Свэллоу победила, и я знал, что эта история распространится быстро и широко.

Пока Гончий разносил чашки с вином, я отошел, чтобы спрятать свой запас наркоты. Естественно, я не удержался и вкатил себе дозу. Это позволило мне расслабиться и слегка утихомирило уязвленное самолюбие. Дорожка порошка на бумаге, гипнотизирующее пламя свечи, шипение жидкости, приятное сопротивление вещества, выдавливаемого из шприца. Я научился разбираться в травах, еще будучи хасилитским мальчишкой, и на это свое знание мог положиться всегда. В ботанике я — дока, и это дарует мне ощущение безопасности, но как бы я хотел иметь силы остановиться.

Мое недовольство собой еще усилилось, когда я начал копаться в глубинах времени, минувшего с момента основания Замка. Я думал обо всех бессмертных Вестниках, которые предшествовали мне, ибо титул продолжает существовать и без своих прежних владельцев. Лучник, Фехтовальщик, Вестник — важен только титул, личность не имеет значения. Я бессмертен, а остальные бессмертные, бывшие Вестниками до меня, умерли, поэтому я не должен чувствовать себя хуже них, однако мне иногда кажется, что своими поступками я подвожу этих достойных людей, подвожу первого Комету, который присоединился к Замку, когда создавался Круг, и по крайней мере еще двадцать его преемников. Последней Вестницей до меня была дружелюбная моренцианская блондинка, которую я одолел в гонке на выносливость восемнадцать на восемнадцать. Лучником же всегда был только Молния, и он помнит всех эсзаев, когда-либо входивших в Круг. Я позволил себе поразмышлять над тем, кем они были и как умерли — может, были смещены более талантливыми мастерами, а может — повреждены Насекомыми и не подлежали восстановлению. Только я успел извлечь иголку из вены и уставился на кровавую точку, как, откинув полог, в шатер вошла Свэл-лоу. Я удостоверился, что все спрятано, и понадеялся, что она не заметит моих полуопустившихся век и бледных губ.

— Янт, я должна извиниться перед тобой за то, что произошло сегодня.

— Почему? Ты все сделала правильно.

— Я выставила тебя в неприглядном свете. Это было жестоко. Ведь я знала, что ты устал.

Соболезнования от заская укололи меня еще больнее, чем само поражение.

— Ты никогда не станешь эсзаем, если будешь беспокоиться о подобных вещах, — сказал я мягко.

— Если бы бессмертные не были честны, то мир перестал бы их любить, — ответила она.

Я отмахнулся от нее — никто не любит сидеть и выслушивать трюизмы.

— Знаешь, сестра, что такое Круг? Это просто способ изолировать могущественных людей от общества и объединить их под контролем императора, чтобы они не могли причинить миру вред. А затем отправить их на борьбу с Насекомыми, дабы мир оставался неизменным… Свэллоу, будь мудрее. Оставайся в Ондине и правь им — только так Сан не сможет подрезать тебе крылья, а затем начать распоряжаться твоим потенциалом. Нам еще понадобится твоя свобода и беззаботность в ближайшие лет двадцать.

— У меня нет такой свободы, которую я могла бы потерять в Круге.

— М-м-м. — Я откинулся назад на медвежьей шкуре и, сфокусировав взгляд, посмотрел на нее. — На самом деле ты упорно пытаешься навсегда заковать себя в цепи. Смертные свободны от ответственности за… это… — Я махнул рукой в сторону сложенных колчанов со стрелами, принадлежавших Молнии, его луков и доспехов. — Во многих смыслах я был счастливее, когда был безработным юнцом, лазавшим по скалам Дарклинга.

— Я не хочу быть сорокалетней.

— Ну, здесь я уже не знаю, что ответить.

Она передала мне гитару, украшенную превосходным жемчугом. Я бережно взял в руки прекрасный инструмент с колками из слоновой кости, синим с золотом ремнем и эмблемой Ондина на задней части деки. Свэллоу улыбнулась, когда увидела, с какой любовью я держу гитару, не подозревая о том, что просветление, дарованное наркотиком, может заставить инструмент ожить в моих руках.

— Пожалуйста, пригляди за ней для меня.

— Но почему?

— Я больше не сыграю ни одной ноты, пока не убью хотя бы одного Насекомого.

— Ох, Свэллоу, зачем ты это делаешь?

— Империя вынуждает меня. Я сделаю все, что нужно, чтобы стать эсзаем.

— Так выйди замуж за Молнию!

— Ты знаешь, что он утомит меня. Я — не река, не бабочка и не звезда, как он называет меня в своих письмах. Я не так чиста и идеальна, как они, однако все же более интересна и непредсказуема, чем все они, вместе взятые.

— Да, это правда.

Я постучал ногтями по деке, лег, положив гитару на живот, и сыграл рифф. Свэллоу взвизгнула.

— Она никогда раньше не издавала таких звуков!

— О, прости.

— Нет, продолжай.

Она заставила меня сыграть мелодию полностью. Свэллоу стремилась учиться у всех. Я почувствовал легкое раздражение, но все равно поиграл немного, пока смущение не остановило меня. Она ухмылялась.

— Таким образом я зарабатывал в Хасилите деньги, — объяснил я.

— В концертном зале?

— Что ты! Так, на улице. Меня научил один из членов Колеса. Его звали Бабитт.

— Пойдем, поиграй мне у костра.

— Нет. Оставь меня одного.

Употребление сколопендиума — это очень интимная процедура, и я не любил появляться на людях по крайней мере в течение часа после укола. Но Свэллоу была убедительной — она объяснила мое состояние сильнейшей усталостью и сказала, что мне необходим свежий воздух. Она вытащила меня наружу, к огромному костру, где солдаты пили, резали жареное мясо, оживленно разговаривали и смеялись, пока Свэллоу песней поднимала их боевой дух. Я играл мелодии народных танцев и неистовый чардаш, а она танцевала, искрясь и блистая, у огня. Молния наблюдал за всем этим.

Двести лет назад в Хасилите воздух был ужасным. Помнится, я так страшно кашлял, что выронил гитару и скорчился, пытаясь избавиться от мокроты. Бабитт-гном оперся на черные стальные перила. Я помню запах чаечьего масла, которым он мазал волосы.

— Я могу играть, — захрипел я. — Правда, еще было бы неплохо продышаться.

— Фелисития говорит, что ты больше зарабатываешь на торговле и поэтому тебе лучше на ней и сосредоточиться.Он говорит, что не может прокормить нас. Он говорит, что у нашей банды больше не осталось денег.

Бабитт почесал волосатую задницу, которую едва скрывали его залатанные штаны. Я поднял гитару и начал снова настраивать ее.

Бабитт был пухлым, волосатым, низкорослым и самодовольным, а я — длинным и, как правило, очень стеснительным. Я был уверен, что мы прекрасно дополняли друг друга и вместе выглядели неплохо. Я ненавидел его, а он — меня, но слово Фелиситии было законом. Как-то однажды ночью Бабитт ограбил зоомагазин, а потом позвал меня и сказал:

— Слушай, у меня есть две тысячи золотых рыбок. Ты можешь их куда-нибудь пристроить?

— А денег вы, что ли, не взяли?

— Они у Фелиситии, — терпеливо ответил Бабитт. — У меня — золотые рыбки.

Но не в этом дело. Я объяснил ему, что покончил с торгашеством, поскольку у Петергласса заключен контракт на меня, к тому же я устал от клиентуры, бродящей за мной по пятам, подобно нежити. Бабитт прекратил чесать задницу и принялся теребить свою бородку.

— Фелисития будет тобой недоволен.

— В таком случае он, возможно, себя переоценивает, так ведь?

Я присел и начал собирать монеты, пока до них не добрались волосатые лапы Бабитта.

— Может, ты этого не знаешь, но Фелисития в момент разорится, если я покончу с торговлей, — добавил я.

Бабитт ухмыльнулся, и это было не самое приятное зрелище.

— Шира, я знаю. Ты никогда не прекратишь торговать наркотой в Хасилите. Ты одержим жаждой власти, а это еще хуже, чем быть нежитью.

— Это все, что ты знаешь. Целый мир будет лизать мне пятки.

Я засунул руки глубоко в карманы и поплелся по направлению к улице Жженой. Бабитт последовал за мной, и его глаза были на одном уровне с отверстием в деке гитары, висевшей у меня на спине. Возле входа в бар «Кент-ледж» нас остановил запах пива, и мы, взглянув друг на друга, поддались соблазну. Я придержал дверь, дабы Бабитт без затруднений ввалился внутрь, а потом выгреб из кармана горсть мелких монет, которые мы насобирали за утро. Я вяло протянул их Бабитту, чтобы тот пересчитал.

— А маленькие, с дырочками — что это?

— Пуговицы.

ГЛАВА 8

Хасилит, 1818. Как умер Фелисития

Утренняя гроза часто кажется не к месту — бури должны случаться исключительно по ночам. Пять утра, с моря набежали иссиня-черные тучи и собрались над Хасили-том, заслонив собой рассвет. Я не спал всю ночь — следил за человеком, который следил за моим домом.

Не думаю, что она видела меня, но уверен, что у нее был арбалет, поскольку она практиковалась на всех окрестных кошках. Я вышел из аптеки через заднюю дверь и добрался до угла улицы под прикрытием старой кирпичной стены. Присев среди мусора и битого стекла, я взглянул назад — туда, где стояла девчонка. Она развернулась и посмотрела прямо на меня. Я побежал…

…Я бежал по тротуару, заплеванному жевательной резинкой, через узкий стальной мост, мимо Кандальных ангаров. Девчонка выпустила первую стрелу, но она прошла далеко от меня — я уклонился. Стрела воткнулась в высокий зеленый забор. Я перебрался через него и немного отдышался на другой стороне. Забор был весь покрыт граффити. Лучшим рисунком был мой.

Я бежал по грязным лужам и голубиному дерьму. Она сильно отстала на углу квартала. Я поскользнулся и выругался. Она услышала это и прибавила ходу. Густой воздух Хасилита застревал у меня в горле, а раннее солнце отражалось в зловонной реке. Ты не сможешь настичь риданнца, подумал я, когда вторая стрела просвистела в миллиметре от уха. Кто же ты, ко всем чертям, такая? Сучка из банды Лучников.

Я стремглав мчался к огромной свалке хлама. Пути, лежавшие через горы мусора, были мне прекрасно знакомы, а вот для девочки эти места были чужими — она была с другой стороны реки. Это делало ее осторожной. Полкилометра от ее территории, и она могла бы попасть на Равнинные земли.

Я добрался до склада у доков. Здесь всюду торчали кольца и стальные швартовочные тумбы, вделанные в бетон, которые использовались, когда под разгрузку приходили узкие лодки. Сами доки были заброшены и полны ила; в воздухе висел запах соли и разложения. Стены склада, размером превышающего три городских дома, были сколочены из досок, теперь уже сгнивших, и их поддерживали мешки с песком. Я быстро как никогда постучал особым образом в дверь, встроенную в большие раздвижные ворота, и тут вновь появилась девчонка, но теперь ее золотистые волосы были здорово испачканы грязью.

Я скользнул в помещение, захлопнул дверь и, задыхаясь, прислонился к ней. Наконечник арбалетной стрелы в щепки раскрошил древесину над моим плечом. Я рывком открыл дверь и в пяти метрах от себя увидел девчонку. Она замешкалась, заряжая свое оружие, а я расстегнул пуговицы на рубашке и распахнул ее, на мгновение позволив дурехе насладиться видом прекрасной обнаженной груди. Затем я снова захлопнул дверь и задвинул нижний и верхний засовы.

Где-то в глубине помещения раздался тонкий смешок. Мое прибытие пробудило что-то к жизни.

— Ты опоздал, козлина, — прохрипел слабый голос.

В Дарклинге все было однозначно. Жизнь в горах отличалась простотой — я рано ложился спать и все время был голоден. Каждый день был таким же, как и предыдущий, просто иногда у нас выдавалось больше бурь и сокращалось количество еды. А вот город Хасилит обернут тканью сложностей, будто плащом. Во мне теперь, подобно въевшейся грязи, была какая-то частица этого города. Хасилит поддерживал жизнедеятельность людей, которые ни за что не выжили бы в Дарклинге, — таких, к примеру, как Фелисития.

— Мне пришлось ждать до рассвета, — вздохнул я, осторожно двигаясь в сторону источника слабого света. Сильный дождь стучал по дырявой крыше.

— Стал плохо видеть в темноте?

— Нет.

Фелисития Авер-Фальконе лежал на полуразвалившемся диване у низкого стола. Притулившиеся у дальней стены гигантского помещения с просевшим земляным полом, эти два предмета составляли всю его меблировку. Авер-Фальконе читал при свете свечи, прилепленной к столу собственным воском.

Авер-Фальконе заправлял нашей бандой. Мы с благоговением слушали его рассказы о шикарных вечеринках и модном обществе, хвастливом и высокомерном. Все-таки он был правнуком Нейла Эске, жившего в Замке, а для нас его родство с эсзаем приравнивало его к Богу. Сначала Авер-Фальконе обижал меня, поэтому я ненавидел его. Колесо, которое он вырезал у меня на плече, осталось со мной на всю жизнь, подобно клейму.

Фелисития пожирал глазами мое тело. Белки его глаз приобрели желтоватый оттенок, а зрачки находились слишком высоко, как будто хотели скрыться под веками.

— Наркота есть? — нервно спросил он.

— Да.

— Подойди и подари мне любовь, мой нежный мальчик.

— Нет!

— Это Колесо у тебя на плече говорит о том, что ты принадлежишь мне.

Фелисития предпринял попытку сесть, но этот подвиг был не для него. Он когда-то ошивался в небольшой забегаловке, торговавшей алкоголем, потом обитал в казино с Лэнсом Картежником, а закончил на нашей базе в доках, всаживая себе огромные дозы каждые несколько часов, а в перерывах читая мелодрамы. Когда он заканчивал свое жадное чтение, я забирал книги себе, поскольку у меня было странное чувство, будто эти знания смогут когда-нибудь помочь мне, если я попаду в Замок.

— Ты — везунчик, мой милый мальчик, — прокаркал Фелисития.

Я продолжал оценивающе глядеть на него — единственной его одеждой была юбка из потемневшей от времени кожи, едва прикрывавшая тщательно выбритые бедра, и цепочка с медальоном в форме колеса у лодыжки. Я знал наверняка, что это чистое золото, и во мне уже не в первый раз вскипела жадность.

— Почему это?

— Эта девушка — стрелок, не уступающий в мастерстве эсзаям, мой обсидиановоглазый мальчуган.

— Ты знаешь, что я могу летать, — не без гордости напомнил я. — И к тому же в беге я тоже могу поспорить с эсзаем. Лэйс сказала мне это.

Уверенность в том, что в своей способности бегать, летать или сражаться я могу сравниться с эсзаями, не давала мне покоя. Я хотел присоединиться к ним.

Фелисития утвердительно прожужжал что-то.

— Но чтобы поймать хоть одного из этих козлов, тебе нужно будет бежать очень быстро, — произнес он вслух.

— Мне нужно быстро бежать, чтобы положить конец этому безумию до того, как проснется мой хозяин. Тебе уже лучше? — спросил я, испытывая легкий профессиональный интерес.

Фелисития был просто кучей костей, скелетом в одеянии из собственной кожи, покрытой синяками от бесконечных уколов. Его бледность еще больше подчеркивала размазанная ярко-красная помада и видневшиеся в темно-русых волосах окрашенные перекисью локоны. Огонь, догоревший в очаге, оставил лишь едва дымившиеся головешки. Становилось холодно, однако Фелисития не дрожал. Он давно миновал стадию дрожи; его кожа была ледяной, как вода возле пристани.

— Уже? Что значит «уже»?

— Не начинай сначала. Либо тебе лучше, либо нет. А если нет, то я не хочу этого знать.

— Ничто, кроме дури, не имеет значения, мой сладкий полукровка. Ничто, даже твоя неописуемая красота.

— Ты знаешь, что умрешь, — негромко проговорил я.

— Это тоже не важно, мой прекрасный странник, — заверил меня Авер-Фальконе. — Я буду жить в Перевоплощении. Я был там много дней…

И ты будешь мне рассказывать!

— Вернее, месяцев, — поправил я.

— Я влюбился в Перевоплощение, — просто сказал он. Понизив голос почти до шепота, он сообщил мне свою сладостную тайну: — Там ты можешь быть кем угодно. Даже женщиной.

Мне стало, противно.

— Черт возьми, для чего тебе нужно быть женщиной?

— Чтобы трахаться, — ответил Фелисития.

Я был поражен силой, толкавшей его идти против правил, о существовании которых я и не подозревал. Не обычных правил, которые были установлены Замком или губернатором, — ихия нарушал каждый день. Фелисития нарушал законы самой природы.

— Там есть торговая площадь со всякими развлечениями: шпагоглотателями, пожирателями огня и укротителями ящеров…

Я захихикал.

— Это такие чешуйчатые звери.

— Нет, ты говоришь о настоящих пустяках, мой мальчик.

Его мысль порхала, как бабочка, редко принимая четкие очертания, — планы, которые он разрабатывал, приводили нас в остолбенение.

— Лэйс любит тебя, — вздохнул я и закусил губу.

— Хех. Ты можешь забрать ее себе, мой энергичный юноша.

Если бы я только мог. Она общалась со мной только потому, что Фелисития зависел от меня. Я оставался с ним, потому что знал: ему нужно нечто большее, чем просто ощущения, — ему нужно спасение, так уж он был устроен. Я понимал его, поскольку был уроженцем гор, поглощенным городом, и необходимость приспосабливаться приводила меня в отчаяние. А Фелисития был женщиной в мужском теле и принимал сколопендиум в качестве лекарства от депрессии. Я знал, что ему не стоило отправляться на Восточный берег, принимая во внимание его привычку ширяться каждый день. Мне бы никогда не удалось вернуть его.

— Я принес тебе дурь, но вначале мне нужны деньги.

— Попался на крючок этой штуки, да? — проворчал Фелисития.

— Какой?

— Наличных.

О да. Безусловно. Он дал мне ключ, и я быстро вынул из несгораемого шкафа под столом его недельные карманные деньги. Я пересчитал банкноты три или четыре раза, пока Фелисития облизывал свои накрашенные губы, словно дешевая уличная потаскуха.

— Здесь сотня фунтов, — отрезал он. — На что ты их потратишь, бесполый?

— Ничего, если я потрачу их на книги?

Я учился читать на авианском, зная, что это язык Замка. Доттерель позволил мне раз в неделю брать книги из его собрания, которое он бережно хранил в своей квартире над аптекой. Фелисития фыркнул, поскольку был уверен, что тратить деньги на книги — ужаснейшее из преступлений.

Я прикоснулся к маленькому бумажному кулачку, лежавшему в кармане моих кожаных штанов с бахромой.

— А что, если я сейчас убегу с деньгами? — полушутя спросил я.

Фелисития разгладил свою юбку.

— Моя ангелоподобная лучница ожидает тебя снаружи. По первому моему слову она тебя прикончит.

Я не понимал.

— Это же девчонка Петергласса, она из Лучников… — пробормотал я.

Я был уверен, что он посылает убийц, поскольку он — торговец, а я отбиваю у него клиентуру.

— Да, но никто из них до сих пор ни разу даже не задел тебя, — ухмыльнулся Фелисития. Я со злостью шагнул вперед, и он наградил меня умоляющим взглядом. Он бы очень хотел, чтобы я прикоснулся к нему, и потому я не стал этого делать. — Я платил лучникам Петергласса, чтобы они внимательно следили за неточностью своих выстрелов. Петергласс и не подозревает об их предательстве и все еще хочет убить тебя.

Я не мог поверить в это.

— Но зачем ты защищаешь меня?

— Очевидно, потому что ты делаешь лучшую дурь, мой юный возлюбленный.

Это совсем не то, чем я хотел бы быть! Фелисития и я не считали друг друга жильцами на этом свете — мы были наполовину мертвецами. Я стал его личным дилером. Я хотел бы работать у Доттереля, бегать марафоны и читать книги. Я, дикий мальчуган с гор, хотел Лэйс, денег, свободы и думал, что смогу достичь всего этого посредством смирения. В моей голове собиралась холодная буря — имелся более быстрый путь.

Я поклонился и поблагодарил его. Пора заканчивать с моим лизоблюдством, я принял решение. Я сунул руку в другой карман, в котором находился пакетик, выглядевший точно так же, как и первый. Это зелье я использовал, когда хотел избавиться от кредиторов и тех, кто пытался поживиться за мой счет. Со всеми полагавшимися церемониями я передал его Авер-Фальконе.

— А не приготовишь для меня дурь?

— Этого не было в договоре! — Я не хотел прикасаться к этой дряни чаще, чем того требовала необходимость. — Тебе хватит на неделю, — сладким голосом добавил я.

— На неделю. Одну неделю! Во мне сейчас столько, что хватит на месяц.

Мне очень нравилась аптека, и каждое утро, открывая ставни, я неизменно глядел на золотисто-зеленые буквы над окнами — «Доттерель Томас». Я надеялся, что однажды там будет начертано мое имя, и эта моя почти несбыточная мечта благополучно уживалась с желанием присоединиться к Замковому Кругу, исполнение которого было и вовсе из области сказок. Возможно, я бы сохранил на вывеске и имя моего хозяина, выглядело бы неплохо: «Доттерель и Шира».

Множество стеклянных бутылочек, стоявших на узких полках, которые занимали все стены, были наполнены разноцветными жидкостями. В каждой из них заключался свой оттенок солнечного света. Стоял медицинский запах спирта и пыльной бумаги. Несколько ярлыков на связках растений, которые сохли, свисая с потолка, были написаны моей рукой. Впервые я почувствовал причастность ко всему этому.

Одновременно с любовью к моему своеобразному убежищу я испытывал страх перед совершенно новыми для меня понятиями, такими как полномочия и обязанности. Я уважал моего хозяина. Я считал его гением и — поскольку он мог говорить на скри — спасителем. Условия и правила моей работы подмастерьем, которая будет завершена через год, были вырезаны в черном дереве и помещены под стекло в галерее моего сознания. И пока Фелисития, лежа на боку, чтобы удобнее было дотягиваться до стола, вспрыскивал в вену ужасное количество яда, который он только что сам у меня купил, я мысленно пробегал по строчкам этих правил. Фелисития криво взглянул на меня; он не понимал, что слова, написанные на бумаге, были священными.

Дословно мое соглашение с Доттерелем гласило, что я буду постигать мистическое искусство своего мастера в течение семи лет. Ничего не покупать, не продавать без разрешения вышеупомянутого хозяина. Таверны, гостиницы и пивные для меня закрыты. Я не должен играть в карты, рулетку и другие запрещенные губернатором игры; мне нельзя отлучаться с места службы ни днем, ни ночью, зато мне полагалось полностью подчиняться вышеуказанному хозяину и выполнять все его указания.

Прошло уже шесть лет двойной жизни, лорд Авер-Фальконе. Думаю, мне не нужно объяснять вам всю напряженность ситуации, в которой я находился. Я нарушил все и каждое из правил моего договора, хотя он был закреплен на бумаге. Если бы у Доттереля возникло хотя бы крохотное подозрение касательно того, чем я сейчас занимаюсь, то я тут же снова стал бы бездомным, и все — риданнец не протянул бы и недели, оказавшись на улице.

— Надеюсь, это хорошая штука, — промурлыкал Фелисития, и в его голосе звучали сладкие нотки предвкушения. Я почувствовал себя неловко и немного наклонил голову, что он принял за знак уважения. — В последний раз меня сбросило в Перевоплощение на полтора дня, — хихикнул он.

Фелисития проткнул все еще горячей от огня свечи иглой нанесенную на кожу татуировку в виде Колеса. Я вздрогнул и отвернулся.

Он понял, что что-то не так, и начал ругаться. Боль превратила его ругательства в крики. Его вмиг скрутило и парализовало, на шее вздулись вены, ослепшие глаза вылезли из орбит.

Это эффект сколопендиума, смешанного со стрихнином. Я в ужасе наблюдал за мучениями Фелиситии. Конечно, я мог сделать его смерть более быстрой, однако я специально подобрал дозу, чтобы замедлить действие яда и в это время успеть скрыться. Но теперь я застыл, глядя на его корчи и слушая последние хрипы его агонии. В конце концов он сполз с дивана. Я уставился на пустой диван и ждал, когда же его накрашенные ногти перестанут скрести по полу. Взглянув на Фелиситию, я тут же с омерзением отвернулся — его лицо стало черным.

— Фелисития? — промурлыкал я. — Любовь моя?

Если бы он мог восстать из мертвых, чтобы услышать это, он бы так и сделал. Ну что ж, значит, теперь я нахожусь в безопасности, хотя риданнские суеверия твердили мне: его труп оживет и схватит меня за локоть.

Я долго пытался опустить ему веки. В конце концов мне это удалось, но я испачкал в туши пальцы. Правда, как оказалось, закрыть глаза мертвого парня — это легко. Куда сложнее закрыть ему рот. Я снял с него украшения. Все вещи со стола я бросил в огонь, и мне стало немного лучше, поскольку тот разгорелся и стало теплее. Книгу и ножной браслет я спрятал в карман.

Янт, ты убил члена своей собственной банды. Хотя вряд ли его существование можно было назвать жизнью. Впрочем, это же утверждение относится и к тебе, Янт. Теперь ты — добыча Петергласса. Черт. Мне нужно убираться отсюда.

Ветер, сотрясавший стены, напомнил мне о мире, который был снаружи. Нужно идти; здесь нет ничего, кроме обломков. Оставив скрюченный труп Фелиситии, я добежал до двери и рискнул выглянуть наружу. Лучницы не было. Осмотревшись еще раз, я метнулся обратно — все, как учила меня Лэйс. То, что могло гореть, я бросил в огонь. У двери стояла жестяная банка с парафином, и я принялся размазывать его по стенам пустого здания достаточно толстым слоем, который смог бы противостоять дождю. Жадные языки желтого пламени уже плясали вовсю; через несколько минут запылало все здание.

Выбравшись наружу через сгущавшееся облако черного дыма, я захлопнул дверь и дотронулся до символа Колеса, изображенного на ней. После этого я отбежал на безопасное расстояние и с детским ликованием наблюдал за тем, как горит наш штаб. Моя жизнь в Хасилите подходила к концу. То же самое я чувствовал, когда покидал долину. Я был на лезвии ножа в тысячи раз более острого, чем покрытые льдом горные пики. Это, слава богу, дети, пусть и очень опасные. Однако как я объясню свой уход хозяину? Или взять да и убраться без объяснений? А как, Дарклинг меня раздери, я растолкую все это своей банде?

Наблюдая за пожаром, я решил, что было бы неплохо оседлать поднимающийся над ним теплый поток и отправиться обратно в Галт по воздуху, нежели рисковать и бежать по Восточному берегу. Я снял с себя рубашку и расправил мощные крылья. Четвертый и пятый пальцы были соединены друг с другом, несгибаемый большой палец — чуть отставлен в сторону. Мои кости представляли собой аэродинамические кривые, принявшие идеальную форму за годы полетов. Отлично, оседлаем погребальный костер Фелиситии, чтобы вернуться домой.

— Сделай это — и умрешь, дорогуша, — раздался голос позади меня.

Я застыл и оглянулся. Ангелоподобная лучница уселась на бочку и наставила свой небольшой арбалет прямо мне в лицо.

— Как грустно, — заметила она.

Мне пришлось согласиться, и я сложил крылья, чтобы показать, что я никуда не собираюсь, а также чтобы защитить их от возможных повреждений.

— Фелисития? — спросила она.

У лучницы был высокий, резкий голос, который вместе с ее тонкими ногами и руками, похожими на палки от швабры, производил впечатление того, что вы разговариваете с юным дарованием из музыкальной школы. Она была вполовину ниже меня ростом.

— Я не вооружен.

— Похоже, что тебе и не нужно оружие, чтобы оставлять после себя чертовы разрушения. Ты пойдешь со мной. — Она говорила на повышенных тонах, стараясь перекрыть рев огромного костра и шипение капавшего с крыши склада расплавленного свинца. Желтое пламя отражалось в зеленых, застоявшихся водах доков.

— Миледи, — обратился я к ней, в то время как мечты о богатстве и славе рассыпались, словно карточный домик. Вместо них в мозгу возникали картины того, как, во-первых, Доттерель кричит, чтобы я принес ему кофе, а во-вторых, как меня прибивают гвоздями к водяному колесу, и я уже больше не способен приготовить этот дурацкий кофе, не говоря о наркоте. — Вы позволите мне предложить вам сотню фунтов. Они у меня вот здесь. — Я с надеждой полез в один из карманов, и она захихикала.

— Тебе это не поможет, но деньги я возьму. — Она подошла ко мне, продолжая держать меня под прицелом своего арбалета, и быстро выхватила из рук наследство Фелиситии. — Что ты с ним сделал? — осведомилась она.

— Наркотики, — хмуро ответил я.

Когда она снова заговорила, в ее голосе явственно прозвучало торжество:

— Меня ждет еще сотня у Петергласса, когда я приведу тебя к нему в штаб. Так что двигай вперед.

Я поклонился, демонстративно не обращая внимания на приглашающий жест ее арбалета. Оружие было совсем небольшим, и она легко могла удерживать его в одной руке, но при этом, несмотря на острый наконечник стрелы, пробивной силой оно явно не отличалось.

— Нет! — крикнул я, чувствуя, как нарастающий жар от пламени опаляет мои крылья и разжигает мою ярость. — Я отправляюсь обратно в Галт. Так что оставь меня, неспособная летать!

— Стрелы отравлены, — предупредила она меня.

— Мой хозяин знает антидот к любому яду!

— В это дело вовлечен взрослый? — спросила она оторопело.

— Будет, если ты не отпустишь меня!

— Взрослый? Но как это…

— Мой хозяин может положить конец всем нашим играм. — В качестве награды за мужество я легонько взял ее свободную руку и стал успокаивающе ласкать, другой рукой она продолжала поглаживать спусковой крючок арбалета. — Я почти могу слышать его зов, — добавил я.

— Ты — мой пленник, — завопила она.

Дождь отскакивал от ее плеч, на которых красовался узкий кожаный жакет. Внезапно слезы растерянности сделали ее лицо, похожее на свежий фрукт, ярко-красным. Руки девчонки затряслись, и кончик стрелы задергался из стороны в сторону — я внимательно за этим следил. Итак, она была связана с Лучниками, а я — с Колесом. Если бы мы могли объединиться, Хасилит был бы нашим.

— Кстати, — задумчивым голосом проговорил я, — думаю, что в случае шантажа это потянет на целый миллион.

— Что?

— Ну, смотри, сын губернатора, лорд Авер-Фальконе, пропал где-то в трущобах Восточного берега. Убийства, наркотики, секс. Список может быть очень длинным! За такую информацию газета заплатит нам хорошие деньги, однако я уверен, что его отец даст еще больше.

— Я предупреждаю тебя, кошачьи глазки… Хм…

— Идем со мной, и у нас будет миллион. — Я широко улыбнулся. — Мы свалим из Хасилита. Будем путешествовать по миру. Даже увидим Замок. Это лучше, чем банда Лучников, не так ли?

— Шантаж?.. — Светловолосая девчонка вынула стрелу из арбалета и заткнула ее за широкий кожаный пояс. Она фыркнула и неуверенно протянула мне руку. — Я — Серии. Кроме того, что я — злобная убийца, я еще танцую в кабаре «Кампеон». И ты все еще мой пленник.

Я воспринял это заявление весьма скептически.

— А я — Янт. И я могу летать.

В ее глазах мелькнуло подозрение.

— Если ты обдуришь меня, я выслежу тебя, где бы ты ни прятался. Я буду потрошить… — Она подскочила, напуганная грохотом, с которым позади нас обрушилась крыша склада. Одной рукой лучница прикрыла глаза, чтобы защитить их от страшного жара. — Встретимся в «Кент-ледже», сегодня, в шесть, — прокричала она. — Не вздумай опаздывать — занавес поднимается в девять.

— В шесть, миледи, — подтвердил я.

Она изобразила реверанс с грацией девушки из группы поддержки, а затем восхищенным взглядом, в котором все же немного не хватало обожания, понаблюдала за тем, как я поймал восходящий темный поток и отправился домой.

Это все, что на сей раз я собирался рассказать о моем прошлом, поскольку мне до сих пор приходят гневные письма из туристического управления Хасилита.

ГЛАВА 9

Молния слушал сбивчивый, торопливый рапорт усталого солдата, который несся через покрытые инеем поля, чтобы нагнать нас. Опустившись на колени, я помог Свэллоу застегнуть кольчугу, поскольку руки у нее замерзли почти до бесчувствия. Время перед битвой известно как «пивной час» — люди запивали свой завтрак полными кружками рома. Оленины больше не предвиделось — животные были потревожены, и теперь нам придется урезать свой рацион до солонины и хлеба. Я видел, как открывали бочку с вином: замерзшее содержимое раскалывали топором и уносили в корзинах и шлемах. Чтобы не тонуть в грязи, солдаты соорудили настил из бревен и проложили его из конца в конец лагеря.

Лицо разведчика отразилось в браслете Молнии.

— Ты был с Танагерским фюрдом? — обратился я к нему.

— Да, Вестник. Я добрался даже до Лоуспасса. Все деревни в округе пусты. — Разведчик говорил с сильным восточным акцентом; у него была великолепная борода.

— Ты видел крепость?

Он выдержал паузу.

— Насекомые строят вокруг нее стену.

— Разве Тауни не может остановить их?

Молния, слушавший рапорт с самого начала, пояснил:

— У Вирео и Тауни недостаточно солдат, чтобы противостоять такому количеству Насекомых. Я думаю, им лучше бежать, пока стена не сомкнулась, и направиться на юг, чтобы встретиться с нами. Если нет, они окажутся в ловушке, и только Сан сможет помочь им.

Я знал, что у них полно еды и порядка полумиллиона стрел в оружейной, а посему, если бы мы могли попасть в крепость, у нас появился бы шанс пополнить собственные запасы.

Разведчик склонил голову.

— Долина полна Насекомых. Их пробудили несколько человек из Рейчиза, которые крошили Стену, пытаясь извлечь из нее своего друга.

— К Стене прикасаться запрещено, — заметил я.

Разведчик пожал плечами, как будто говоря, что законы Замка ныне не имеют в Рейчизуотере силы.

— Насекомые направляются на юг. Они приближаются. Эти твари скоро будут здесь.

— Как много? — спросил я, ловко управляясь с застежками Свэллоу.

— Много, очень много.

— Нельзя ли чуть более точно?

— Тысячи тысяч.

Не веря своим ушам, я поднял глаза.

Рог пропел три раза. Первый призывал солдат собирать лагерь. Однако большинство палаток осталось на прежнем месте, ибо они намертво примерзли к земле. Со вторым сигналом солдаты должны были разбиться по поместьям, что не заняло много времени, так как в поход выступили лишь Ондин и Микуотер. После третьего отряды заняли свои позиции, и войско, подняв стяги, начало движение.

Фюрд был построен так, чтобы атаковать в открытом боевом порядке — расстояние между солдатами в строю было достаточно большим. Разведчик и отряд лучников остались позади, чтобы охранять лагерь, повозки и окопы.

Все эти солдаты уже сталкивались с Насекомыми, и я не хотел перемешивать их со свежими, исполненными боевого духа бойцами.

Лошадь Свэллоу оставляла аккуратные следы в тонком снегу, разбрызгивая при этом ледяное месиво во все стороны. Губернатор Ондин обкусывала обмороженные кусочки кожи с губ и дышала на посиневшие пальцы. Утреннее небо напоминало жемчужную гитару Свэллоу. Пробегавшие по нему серые облака поливали нас дождем со снегом. Между ними иногда прорывался слабый солнечный свет — и мы тут же начинали тянуться к нему, пытаясь хоть немного обсохнуть и погреться. Но не проходило и нескольких минут, как небо вновь приобретало стальной цвет.

10.00 утра.

Свэллоу отъехала подальше, чтобы отдохнуть от бесконечных споров со мной и Молнией. Она, видите ли, поклялась вести свое войско в бой и поэтому решила, что ее место впереди, на острие клина солдат. Я попытался доходчиво растолковать ей ситуацию: если ее солдатам придется соорудить круг из щитов, то она просто не выживет в этом строю — ее сомнут. Свэллоу была ненавистна мысль о том, что физически она — слабое звено, но, поскольку ее комплекция совершенно не напоминала формы Вирео, она была вынуждена принять мои аргументы.

Как объяснил Молния, отец Свэллоу был убит на войне, и она жила с убеждением, что он не мог погибнуть за недостойную цель. А потому сейчас девушка решительно ехала за первой дивизией пехоты, а за ней следовала кавалерия. Колонна то и дело изгибалась и ломалась, двигаясь все дальше и дальше по замерзшим полям.

10.30.

Молния отвел меня в сторону и попросил присмотреть за Свэллоу.

— Будь рядом с ней, — сказал он. — Пожалуйста.

— Хорошо, не беспокойся. — Я потрепал его по плечу.

— Янт, я серьезно. Находиться на фланге — это самый настоящий кошмар для меня, ведь я и половину времени не смогу присматривать за ней.

Я был раздражен. Молния не верил в меня.

— Я клянусь, что буду охранять ее так же рьяно, как это сделал бы ты! От Насекомых и от людей, восстань они против мокрой обуви и укусов этих тварей.

— Я боюсь за нее, — признался он. Это было не совсем то, что я хотел услышать. — Когда начнется сражение, постарайся убрать ее подальше от гущи боя.

Я вспомнил о том, как Свэллоу одолела меня на дуэли; сейчас ее мощные плечи казались еще более массивными.

— Ты что? Если разгорится схватка, то я спрячусь за ее спину и буду молить о защите.

— Я серьезно.

Молния был в страшном напряжении — его голос звучал так, будто он держал в руках половинки разбитого сердца. Я искренне поклялся защищать ее — разве он не понимал, что мне это по силам? Молния удовлетворенно кивнул и вернулся к своему фюрду.

10.45.

Молния полностью изменил построение своих солдат только для того, чтобы быть немного ближе к Свэллоу.

11.00.

Люди стали бодрее и дружелюбнее — марш разогрел их. Солдатам было разрешено разговаривать, и некоторые беседы — о мечах, топорах и способах убиения Насекомых — доносились до нас. Некоторые делились друг с другом табаком или передавали товарищам фляги. Им также было позволено идти в свободном строю, поскольку передвижение боевыми порядками в таких условиях плохо отражалось на моральном состоянии солдат. Мы маршировали наперекор метелям, окрашивавшим наш авангард в снежно-белый цвет. Пропитанные воском солдатские плащи трепетали на ветру, свои лица бойцы обмотали поношенными шарфами, а щиты держали против ветра. Пригибаясь, они шагали вперед, не обращая внимания на снег, слепивший глаза, боль в ногах и то стихавшую, то снова усиливавшуюся бурю.

Полдень.

Марш был монотонным, и я, изучавший этот вид передвижения достаточно долго, нашел его успокаивающим, не скучным, а гипнотическим. На меня снизошло умиротворение, скованные страхом мышцы расслабились, и я даже начал наслаждаться процессом. Каждый километр, который мы оставляли позади, был частью вновь отвоеванной земли. В течение нескольких часов мы двигались по безопасной территории. Теперь до укреплений Лоуспас-са было уже недалеко.

Свэллоу и я ускорялись в конце каждого поля, заставляя лошадей перескакивать препятствия, через которые солдаты когда перелезали, когда просто прорубались, а потом снова занимали свое место в строю. Свэллоу все время посматривала на свои карманные часы. Печально оглядевшись, она покачала головой и прикусила губу. Мне подумалось, что ей не хватало ее гитары, однако, когда я протянул ей инструмент, она нахмурилась:

— Янт, ты помнишь мои слова. Не раньше, чем мы доберемся до укреплений. Не ранее, чем я отгоню Насекомых обратно за Стену.

Одиннадцать тысяч ног и две тысячи копыт раскалывали тонкий лед. Крошили его на искрившиеся песчинки. Погружались в зеленую от сырой травы воду и разбрызгивали замерзшую грязь — мы двигались вперед.

2.00.

После полудня мы добрались до более холмистой местности, и на вершинах небольших возвышенностей начали встречаться каменистые участки. Вскоре Молния выдвинулся в голову колонны, а дивизия Гончего пристроилась за нами, поскольку ущелье было слишком узким для того, чтобы стрелки могли продвигаться по флангам.

Несколько раз мы замечали одиноких Насекомых, несшихся по дороге, а также пару раз видели группы тварей в редколесье. Никто из них не спасся: наши солдаты окружили и изрубили всех. Земля позади нас была свободна от пожирателей людей.

Я наблюдал за тем, как с течением дня моя тень становилась все длиннее. Мы продолжали марш на север.

3.00.

— Уже темнеет, — сказал Молния, подойдя ко мне. — Будем разбивать лагерь прямо здесь.

— Я бы хотела добраться до конца ущелья, — тут же инстинктивно возразила Свэллоу. — Янт говорит, что оно выходит прямо к Лоуспассу. Оттуда мы уже сможем увидеть крепость. Это поддержит наших людей морально.

— «Янт говорит, Янт говорит…» — Молния зло хлестнул поводьями. — Может быть, риданнцам и доставляет удовольствие шарахаться из стороны в сторону в темноте, но мне — нет.

— До наступления ночи осталось всего два часа, Молния говорит дело, — повернулся я к Свэллоу.

— Мы сможем добраться до долины за полчаса?

— Да, но у нас останется совсем мало времени!

— Нужно, по крайней мере, попробовать. В любом случае — как мы сможем разбить лагерь в этом крохотном овраге? Как мы будем здесь маневрировать?

— Ты права, — согласился Молния, обдумав ее слова. Окружить ущелье стеной из щитов, дабы предотвратить проникновение Насекомых, будет несложно, однако в таком случае мы не сможем использовать наше численное преимущество, чтобы разгромить их. Молния знал, что лучникам необходимо пространство для маневра, и мы предвидели, какая может произойти бойня, если нас атакуют Насекомые, а мы не будем иметь возможности передвигаться.

— Нам стоить попробовать выйти из ущелья. Свэллоу абсолютно права.

После этого никакие мои слова не убедили бы его в том, что его возлюбленная может хоть в чем-то ошибаться.

3.30.

Мы вышли из ущелья с последним вздохом потрясающего заката, и перед нами открылся весь Лоуспасе. Увидев Крепостную скалу, люди издали торжествующий клич. И внезапно они замолкли.

— Что это? — Свэллоу задрожала.

— Я не знаю, — пробормотал я. — Раньше этого здесь не было.

— Сейкер?

Молния кричал людям, чтобы те успокоились. Колонны пехоты сбились в ощетинившуюся остриями копий толпу, все уставились на открывшийся перед нами вид.

— Господи, я не знаю.

Я никогда не видел ничего подобного.

Возле крепости, возвышаясь над ней, находился мост. Вернее, половина моста, ибо сооружение было еще не завершено, но уже сейчас по сравнению с ним скала не казалась такой уж большой. Мост устремлялся, выгибаясь, прямо в ясное небо. Последние солнечные лучи сияли между его опор.

— Как он держится? — прошептала Свэллоу.

— Не знаю. — Молния развернулся на месте. — Разбиваем лагерь! Гончий, мне нужны окопы, с двух сторон перегораживающие ущелье, и шатры прямо на этом месте.

Люди, продолжая перешептываться, повиновались.

— Это Насекомые, — ошеломленно проговорил я.

— Чертовски ясно, что это строили не Тауни с Вирео, — буркнул Гончий.

— Займись делом! — прикрикнул на него Молния. Земля под огромным мостом была усеяна серо-белыми постройками Насекомых. Низкие остроконечные крыши их жилищ были похожи на замерзшие волны. От основания моста до бледного горизонта тянулось море серой бумаги. В ней выделялись длинные отрезки стен Насекомых. Те, которые они уже миновали, твари могли использовать в качестве опорных пунктов при отступлении. Сейчас они были заняты возведением стен перед ближайшими к скале новыми постройками. Я взглянул туда, где надеялся увидеть дружелюбный дымок из труб Уитторна, однако там не было ничего, кроме зданий Насекомых. Деревня исчезла. Обгоревший остов башни Пасквина торчал из массы однообразных построек. Сам Лоуспасс был окружен кольцом стен.

— Саммердэй? — подумал я вслух.

— Что?

— Я надеюсь, Насекомые не дошли до побережья, — объяснил я. — В Саммердэе живут тысячи людей.

— Но как мост удерживается в воздухе? — повторила Свэллоу.

— Это не может быть мостом! Он никуда не ведет!

Сооружение было таким же беловато-серым, как и жилища Насекомых, его поддерживали тонкие изогнутые опоры. По всей видимости, они были гораздо прочнее, нежели выглядели. Пролет, который на них опирался, имел в длину, пожалуй, не меньше километра. На высоте двухсот метров мост внезапно обрывался. Там заканчивались опоры.

— Это потрясающе, — прошептала она.

Молния потряс головой.

— По нему спускаются Насекомые.

Я уставился в сумерки. У Сейкера было великолепное зрение, я же далеко не так хорошо видел в сгущающейся тьме. Но все же и я вскоре стал различать до боли знакомые приземистые туловища, спешившие вниз по мосту, который и вправду был совершенно необъятных размеров. Достигнув земли, они исчезали в своем городе, но вот что странно: в обратном направлении — вверх — не двигался никто. У меня быстро разболелись глаза, когда я попытался определить, в каком конкретно месте они… возникали прямо из воздуха.

— Там поместятся в ряд четыре большие кареты, — сообщил Молния.

— Мне подобраться поближе?

Я раскрыл крылья, и моя лошадь попятилась назад.

— Во тьме? Нет, Янт, оставайся здесь, на разведку отправишься завтра.

3.50.

Как только мы разбили лагерь, на нас напали Насекомые.

3.55.

Одно Насекомое, второе… Они были похожи на вырвавшихся вперед гончих. Затем из долины, из этого моря разрушенных домов, тоннелей и бумажных построек рекой потекли тысячи и тысячи тварей.

Свэллоу выругалась.

— Они все прибывают и прибывают, и упорно идут вперед.

— Как и мы.

3.57.

— Убери к черту эти хреновы часы! — заорал я на Свэллоу.

Молния был, как всегда, молниеносен.

— Избранные, на передовую! Полная готовность! Донэйс — в центр, Биттердэйл — на фланги!

Решив не терять времени, он приказал пехоте:

— Вперед!

Солдаты, у которых были щиты, перебежали вперед и опустились на колени. В несколько заученных движений они сформировали плотный шестиметровый заслон.

Мимо пронеслись стрелки. Двести лучников скрылись во тьме, заняв позиции на флангах. Первый отряд выпустил стрелы ровно над головами щитоносцев, а два задних выстрелили высоко в небо. Просвистев в воздухе, стрелы вонзились в туловища Насекомых, находившихся в трехстах метрах от нас.

Воздух наполнился специфическим запахом членистоногих тварей, словно возле нас рассыпали груду старых медных монет. Пока они неслись вперед под градом стрел, их силуэты принимали более ясные очертания. Весь рой двигался, как одна особь; жвала источали ядовитую кислоту, челюсти царапали камень. Насекомые, с их острыми, как лезвия, когтями на ногах и похожими на пилы клыками, были идеальным оружием массового убийства. Их усики-антенны покоились на спинах. Они могли чувствовать наш запах. Знали, каковы мы на вкус! Однако пока я видел лишь серые головы, почти такие же, как у обычных жуков, которые по мере приближения приобретали свой естественный коричневый окрас.

— Медленнее, Донэйс, — прозвучал слева голос Молнии. — Шесть в минуту — это то, что нужно. — Он оказался рядом со мной. — Я экономлю стрелы, — выдохнул он. — Полчаса в таком режиме, и у нас ничего не останется.

Насекомые вломились в стену щитов. Звуки ударов металла о панцири и металла о металл были похожи на шум литейного завода.

— Мне это не нравится, — пробурчал Молния. — Люди не ели. Они были в пути весь день.

Я приказал, чтобы позади нас развели костер. Люди передавали головни из рук в руки, пока поле боя не озарили первые языки дрожащего пламени. Мы сдерживали напор Насекомых, а их прибывало все больше и больше. Уставшим солдатам подносили воду, чтобы они могли немного промочить горло. Напрягаясь изо всех сил, они своим весом удерживали щиты. Лучники были разуты, для того чтобы лучше сохранять равновесие в грязи. Молния послал тех, кто находился на внешнем радиусе нашей диспозиции, в гущу схватки, а дивизию Донэйс оставил вести дальний огонь. Никто из нас не мог видеть, как ложатся их стрелы. Молния приказал, чтобы к нам подвели наших лошадей и оставили животных немного позади. Наше дыхание повисало в воздухе — холод был просто ужасный.

— Я не вижу всадников Гончего, — воскликнула Свэллоу. — Проклятье, я надеюсь, что они все еще здесь.

— Ему можно доверять, — вспыхнул Молния.

— Конечно, но где он, черт его побери?

Вокруг почти ничего не было видно. Я поднял факел, и он осветил кольчуги и кожаные перевязи на спинах солдат, находившихся передо мной. Пять человек стояли плечом к плечу, остальная часть строя скрывалась во тьме. От стены щитов доносились рев, визг и громкий хруст. Разведчик доложил мне, что наши ряды прорваны.

— Комета? — Еще одно напряженное, бледное лицо.

— Да, Скоп. Как идут дела?

Он ткнул куда-то вбок.

— Прорыв на этом фланге, в него устремился Гончий.

— Я ничего не слышал, — повернулся я к Молнии.

— Комета, — моргнул Скоп, — наших осталась всего горстка.

Я — Вестник, так что я должен быть там, среди них, чтобы передавать приказы Молнии, однако я обещал охранять Свэллоу.

Стена щитов опустилась на обеих флангах, а потом и прямо передо мной. Молния и Гончий тут же устремились вперед. Насекомые волной перемахнули остатки стены и врезались в фюрд, находившийся за ней. Солдаты подняли свои мечи и щиты. Некоторые инстинктивно вскидывали руки, и Насекомые отрубали им пальцы, продолжая просачиваться внутрь. Как много их было? Они корежили и сокрушали щиты, а их челюсти разрывали тех, кто застрял под ними.

Я кивнул, и Скоп крикнул:

— В атаку!

Его голос прозвучал слева от меня.

— В атаку! — эхом прозвучал справа голос Свэллоу.

Жадная до крови сучка! Прямо как Вирео. Почему, интересно, сражения так действуют на женщин?

Мы вели лошадей вперед все десять метров до прорыва. Насекомые бросались на нас, взбираясь на трупы. Их панцири были мокрыми от растаявшего снега. Направляя лошадь коленями, я начал крошить мерзких тварей. Свэллоу, улыбаясь, разила Насекомых мечом. Одним выпадом она срезала усик Насекомого, находившегося справа от нее, а потом хитрым взмахом проткнула фасетчатый глаз. После еще двадцати Насекомых ее рука заболела, и она уже не улыбалась так широко. Я разобрался еще с двумя десятками, пока не стало ясно, что им нет конца. Лошадь Скопа вдруг застыла на месте — это Насекомые добрались до ее брюха и теперь ковырялись в теплых внутренностях.

Белый конь Молнии нервно приплясывал, стараясь не наступить на трупы.

— Нам нужно отступать, — мрачно сказал Сейкер.

— Но ведь в таком случае нам придется оставить пеших солдат! — запротестовала Свэллоу.

Ее перчатка была залита кровью из глубокой раны на кисти, но девушку, похоже, это не заботило. Последнее обстоятельство и определило решение Молнии.

— Мы уходим отсюда, и немедленно. Ты первая — и отправишься в Рейчиз.

— Нет.

— Янт идет. Гончий идет. Свэллоу, укрой щитом спину и следуй за ними.

— Это мой долг!..

Она явно собиралась умереть со своими людьми. Ее крик оборвался резким вздохом, когда я вырвал у нее из рук поводья, хлестнул животное и мы понеслись прочь.

Промчавшись вниз по холму, мы оказались в ущелье. Камни разлетались в разные стороны из-под копыт лошадей. Мы скакали наобум, вслепую, а за нами следовала кавалерия Ондина. Я оглянулся, чтобы понять, сколько их там было. Семь или восемь сотен. Неужели мы потеряли сотню всадников?

Кавалерию преследовала орда Насекомых. Нас догонял Молния. Я видел, как он перекладывал в колчан связки стрел из седельного мешка.

Крики и глухой стук разносились по ущелью — это покинутая нами пехота сражалась до последнего. Голоса постепенно затихали, хотя от шума, который создавали отчаявшиеся солдаты, все еще закладывало уши. И вдруг внезапно наступила полная тишина.

Скоп исчез. Гончий тоже. На нашем пути я не видел следов копыт. Мои ноги тряслись. Я пригнулся к шее лошади, и ее грива щекотала мое лицо. Животное исходило пеной и потом. Кожа у нее на ногах была изрезана льдом. Лошадь Свэллоу была в еще худшем состоянии — пена, падавшая из ее рта, была смешана с кровью. Однако сама Свэллоу широко улыбалась, и это разожгло огонь в моем сердце. Я начал понимать, почему Молния так любит ее.

Мы отступали тем же путем, которым пришли. Я обернулся и крикнул людям, чтобы следовали за мной. Большая часть преследовавших нас Насекомых отстала — их отвлекли трупы наших солдат.

— Медленнее, Янт, — взмолилась Свэллоу.

— Еще не время. Скоро.

— Ты убьешь эту лошадь.

Я направлялся в Авию. Там мы могли бы перегруппироваться; возможно, мы оказались бы рядом с Рейчизом.

В шесть утра мы пересекли границу. Часом позже мы замедлили шаг. Лошадь Свэллоу почти взбесилась от боли. Между нами и Насекомыми был Молния, а под ногами звенели отшлифованные булыжники рейчизуотерской мостовой, и я облегченно вздохнул — самое страшное позади.

— Мы бросили нашу пехоту, — простонала Свэллоу. Она чувствовала себя предательницей.

— Не думай об этом. Мы и сами еще не в безопасности.

— Они все погибли. И смерть их была ужасна. Это моя вина.

Я вспомнил слова Молнии о том, что все заекай умирают, это лишь вопрос времени. Я не мог помочь Свэллоу. Темные силуэты слева от дороги, за которыми я наблюдал, превратились в группу Насекомых. Они бежали параллельно нам и немедленно атаковали.

Свэллоу посмотрела туда же, куда и я, и вскричала:

— Да откуда, черт их дери, они появляются? И так близко к городу?

Свэллоу пришпорила свою умирающую лошадь. Галопом мы съехали с дороги и поскакали по ровно подрезанной траве. Мы неслись по ухоженным лужайкам к садам белого дворца Рейчизуотера. Копыта лошадей взбили в пену тихо плескавшуюся возле берега воду озера.

Наша бешеная скачка превратилась в сплошной хаос. У нас не было строя. Отдавать приказы получалось только на пределе голосовых связок. Но орали все. Лошади вставали на дыбы, раненые солдаты стонали. Женщины-солдаты выли. Мужчины звали своих товарищей. Свэллоу собрала вокруг себя группу всадников — ее мощный голос перекрыл невыносимый шум, однако все это было ужасно — особенно бежавшие среди нас Насекомые, которые кусали лошадей за ноги. Казалось, люди со всех сторон мчатся к свету, к стенам дворца.

Возле дворцовых ворот загорелся дрожащий огонек факела. На стенах также появились огни, отражавшиеся в водах озера. Запах дыма и гари был таким сильным, что на мгновение мне показалось, будто дворец горит. Затем я увидел, как из дворца маршем выходят войска — встречавший нас отряд. В руках у солдат были пики, и они выстроились в шеренгу возле стены. Вокруг факела тут же собралось множество наших людей, стремившихся попасть внутрь дворца, и тут я впервые увидел их лица с открытыми от удивления ртами. Ворота были закрыты.

— Свэллоу, — крикнул я. — Будь рядом!

— Что происходит? — в недоумении вопрошала она.

Я не знал, но мне это было не по душе. Солдаты Рейчизуотера держали свои длинные копья в свободном положении. У многих в руках были факелы или лампы со свечками, а у некоторых даже масляные светильники. Тени от пик полосами ложились на мокрую траву. Из сторожевой башни прозвучал какой-то приказ — я не расслышал его из-за шума, — и копейщики сделали шаг вперед. Затем они одновременно подняли копья. Со стороны кавалерии Ондина, внезапно оказавшейся прямо перед остриями пик, раздались возгласы недоумения.

Я натянул поводья своего коня, и он остановился менее чем в метре от ближайшей пики.

— Нет, — закричала Свэллоу. — Нет! Все это неправильно! — Потрясая мечом, она закричала на копейщика. — Эй ты там! Какой у тебя приказ? Что сказал король?

Тот оставался безучастным.

— Почему ты не впускаешь нас внутрь? — Она подавила в себе желание расстроенно всхлипнуть.

Солдат по-прежнему молчал.

Я приблизился к сторожевой башне.

— Не волнуйся, — уверенно сказал я. Это было странное недоразумение, однако я мог с ним разобраться. — Комета взывает к вам от лица императора Сана, во имя Божьей воли я прошу защиты. — Эта моя фраза была наследием прошлых Вестников, и неисчислимое количество лет до меня она никого ни разу не подводила. — Откройте эти ворота! — Ничего не произошло. Я предпринял еще одну попытку. Снова ничего. — Станиэль? — позвал я. — Рейчизуотер! Выйди на стену и поговори со мной!

— Ублюдок, — прошептала Свэллоу, и я не мог понять, кому она это адресовала, Станиэлю или мне.

Там, где свет был слабым, две лошади налетели прямо на копья. Это ознаменовало прибытие людей Молнии. Его стрелки смешались с Насекомыми, и их участь была незавидна. А тварей прибывало все больше и больше. Они покрывали всю землю. Каждое новое Насекомое тут же принималось за работу — кусало лошадей, стаскивало солдат из седел. Кони шарахались от ненавистных тварей, втискиваясь между выставленных пик. Пехотинцы падали на землю, обессилевшие и израненные. Толпа кавалеристов, оставшихся без лошадей, росла; они пятились назад от копий, подталкивая всадников ближе к Насекомым.

Молния заметил ярко-зеленую ливрею Свэллоу и пробился к нам через воцарившийся хаос.

— Следовать за вами было чертовски тяжело, — прохрипел он. — Гончего укусили.

— Он здесь? — спросил я.

— Он где-то в этой куче. К чему все эти копья?

— Я не знаю.

Я с ужасом наблюдал, как солдат в белых доспехах схватился с несколькими Насекомыми сразу.

— Скоро мы положим этому конец. — Молния поднял вверх руку и возвысил голос: — Именем императора Сана, во имя Бога…

— Я уже пробовал это.

— Открывайте! Немедленно! Да вы знаете, кто я? Молния Микуотер. Комета здесь! И губернатор Ондин здесь! Именем императора, впустите нас!

— Может быть, они думают, что мы нападаем на них, — предположил я.

— Теперь я, черти их дери, так и сделаю, — рявкнул Молния, выдергивая стрелу из колчана. — Я перестреляю их одного за другим.

— И что это нам принесет?

— Даст нам больше места.

— Нет! Они все равно не откроют ворота!

— Они что, забыли, кто мы такие?

— Все потому, что здесь Насекомые, — вдруг спокойно сказала Свэллоу.

Я взглянул на ее грязное лицо.

— Ты права.

Страх Станиэля перед Насекомыми был настолько велик, что он бы не осмелился впустить даже одного из них во двор дворца. И если это означало, что люди будут сражаться и умирать прямо у его стен, то пусть так и будет.

С каждой секундой нашего пребывания возле дворца организовать отход становилось все труднее, поскольку мы буквально по колено стояли в трупах наших людей и Насекомых. Моя лошадь едва брела, отыскивая клочки свободного места между телами павших. Наши кавалеристы, сталкиваясь с пехотинцами, сбивали их с ног и втаптывали в грязь. Тяжелые копыта, размером почти с обеденную тарелку, опускались на головы и сокрушали щиты.

Двое из наших капитанов были все еще живы. Я махнул им и крикнул:

— Направляйтесь к горам! Туда! Да нет! Вот туда! Пусть Донэйс следует за вами к городу! Двигайтесь медленно!

Последний приказ я отдал потому, что нам нужно было перестроиться, а резкие перемещения могли вызвать панику.

Люди, оказавшиеся с краев этой свалки, были изнурены, а из середины доносились громкие стоны раненых. И вот теперь те, кто был с края, начали разбегаться. Они пребывали в таком ужасе, что абсолютно перестали соображать и понеслись в кишащую Насекомыми долину. Они скидывали шлемы, чтобы лучше видеть, отстегивали мечи и мчались как сумасшедшие. Каждый бежал, наклонившись вперед, сверкая пятками, на ходу срывая с себя доспехи. И когда наутек бросался один, находившийся рядом с ним не выдерживал и не мог не рвануть следом. За ними бежали остальные, человек за человеком, и вскоре уже большая часть толпы неслась прочь. У них были совершенно пустые лица людей, перешагнувших грань стыда за свои поступки или боязни возмездия за них.

— Проклятье!

Я понимал, что те, кто ринулся во тьму, обречены. Но их было не остановить. Уверен, потом нам придется собирать их тела. Однако «потом» может и не наступить, если мы сами не спасемся.

Капитаны сделали все, что могли, чтобы спустить людей с вала, сведя давку к минимуму. Гончий своими приказами более-менее привел фюрд в порядок, и солдаты, похоже, поняли, куда им нужно двигаться. Я взглянул вниз на кучу спрессованных, едва живых людей. Их головы были на одном уровне с лошадиными хребтами, и они задыхались. Значок Замка привлекал их ко мне, но я был бессилен хоть чем-то им помочь. Я мог только догадываться, каково было тем, кто находился внутри этой давки. Люди выставляли щиты, чтобы сохранить в целости ребра.

Я двинул свою лошадь прочь из толпы, но это лишь еще плотнее прижало людей, оставшихся позади меня, к Насекомым. Свэллоу своей шпорой резанула солдата по лицу, а затем пнула его в шею, после чего он попятился назад. Губернатор Ондин безостановочно рыдала. Гончий указал на город Рейчиз и вопросительно поднял руки, сжимавшие поводья. Я хотел, чтобы в первую очередь спасались пешие воины, а всадники следовали за ними, но, кроме того, мне нужно было вытащить отсюда Свэллоу.

Я почувствовал такое всепоглощающее бессилие, что меня внезапно охватило какое-то черствое равнодушие, и я подумал: она, должно быть, мертва; Боже, она не сможет выжить, размышлял я, наблюдая за падавшими на землю израненными людьми.

Насекомые вспарывали толпу людей и коней. Я слышал треск, который они издавали, слышал, как они разрывали плоть, слышал, как бешено ржали лошади, — и чем ближе были Насекомые, тем эти звуки становились громче.

Одно из Насекомых с ходу вгрызлось в сердце лошади, и мое лицо обрызгало кровью. Свэллоу кричала — ее залило с головы до ног. В свете факела кровь казалась черной. Свэллоу посмотрела в мою сторону, и в ее взгляде плескалась паника — она пыталась закинуть ногу на спину лошади, чтобы убрать ее подальше от челюстей. А потом она исчезла. Ошеломленный, я увидел, что нога Свэллоу застряла в стремени и она судорожно пытается освободить ее. А затем Насекомые стащили девушку вниз. Лошадь наткнулась на нее.

Я услышал рев Молнии, пробившийся сквозь шум, — он что-то орал Гончему. Переднюю ногу моей лошади вдруг повело — Насекомое перекусило ей сухожилие. Животное упало вперед и вбок, выбросив меня из седла. Ударившись о землю, я скорчился от боли и схватился за плечо, уверенный, что сломал какую-то кость. Увидев над собой грудную клетку Насекомого, я едва успел закрыться щитом. Тварь обхватила мой щит четырьмя ногами и не отпускала. Я изо всех сил боролся с ее весом, но в конце концов мне все же пришлось отбросить щит в сторону. Я наскреб в грязи свой ледоруб, и следующие пять Насекомых пали жертвами моей силы и таланта.

Но позади меня, слева и справа были Насекомые; они скрипели жвалами и изгибали свои усики. Это было невозможно. Каждый раз, когда я поднимал руку, за нее хваталась очередная тварь. Кроме того, стоило мне подняться, как они начали атаковать ноги и спину.

Я пробивался сквозь горы трупов в поисках Свэллоу. Копыта лошадей, лишившихся всадников, стучали вокруг меня. Свэллоу. Где Свэллоу? Где же она, черт ее побери?

Я увидел ее и позвал. Лишь на мгновение я утратил концентрацию и тут же был сбит с ног Насекомым размером с пони. Его усик ткнулся мне прямо в лицо. Я закрылся одной рукой, и жвала твари заскребли по моим доспехам. Я видел вязкую жидкость в ротовой полости Насекомого и был чертовски близок к тому, чтобы самым непосредственным образом ознакомиться с устройством этой самой ротовой полости. Я тяжело опустил свой топор на тварь. Он воткнулся ей в плечо и застрял в панцире — я не мог его высвободить.

Панцирь Насекомого был усеян дыхательными отверстиями. Я опустил руку вниз и, крепко сжав пальцы, порвал мембрану. Тварь продолжала кусать меня. Я был прижат к земле. Еле дышал. Изо всех сил пытался отпихнуть голову проклятого Насекомого подальше от себя. Его усики-антенны были вне пределов моей досягаемости и потому, не встречая никакого отпора, ползали по моему лицу и шее, пробуя на вкус мою кожу. Твердая грудная клетка тяжело давила мне на грудь, выпуклый живот врезался в бедра.

Мое лицо бесконечное количество раз отражалось в фасетчатых глазах Насекомого и в трех таких же многогранных выпуклостях на лбу. Его треугольная голова со сложным узором темных линий между коричневыми пластинами прижалась к моему лицу.

Острые края его передних ног сжали мою шею. Жвала Насекомого раскрылись, чтобы перекусить мне горло. Я в упор смотрел на зубы, торчащие из верхней челюсти. Мои руки дрожали, я кричал от боли. Вот он, конец, подумал я. Меня охватило предчувствие близкой смерти. Я сдался.

Насекомое вдруг дернулось и опустилось на меня, его тяжелая голова плюхнулась в грязь. Ощутив прилив сил, я заорал и выскользнул из-под твари. Она лежала неподвижно. Была ли она мертва? Я пнул ее и увидел оперение стрелы, торчавшей из задней части головы. Стальной наконечник выглядывал наружу в точке между глаз Насекомого.

Молния был в ста метрах от меня и вновь целился. Я горячо поблагодарил его, но он только нахмурился. Два глубоких вдоха, потом он задержал дыхание. Наконечник стрелы вошел в цель, как в масло. Насекомое на небольшом расстоянии позади меня упало замертво.

Несколько долгих секунд я смотрел на величайшего в мире стрелка, занятого своей работой. Пока я наблюдал за ним, ко мне вернулась уверенность в собственных силах. Я — эсзай. Я бессмертен. Я решил сражаться.

Лошадь Молнии стояла неподвижно, а он вновь и вновь натягивал тетиву и выпускал стрелы, поражая Насекомых на одном небольшом участке. Там, где лежала фигура в лохмотьях — красно-зеленая фигура. Я догадался, что он таким образом не давал Насекомым сожрать Свэллоу. Я вынул кинжал и бросился к ней. Подбежав, я вонзил клинок в брюхо Насекомому, уже залезшему на девушку, отбросил его в сторону и поднял ее. Кольчуга Свэллоу была липкой от невероятного количества крови, а лицо — очень бледным.

— Проклятье, Янт! — выругался подоспевший Молния. — Больше так не делай!

— Это самое страшное поражение…

Я замолчал, потому что появился Гончий. Он сидел на чужой лошади, и его раненая нога была перевязана куском рубахи.

Свэллоу начала стонать. Ее глаза остались закрытыми, а зубы покраснели от крови.

— Гончий, — позвал Молния.

Его слуга понял намек.

— Передайте ее мне.

Я осторожно поднял девушку в седло и пристроил перед Гончим. Она привалилась к его груди и тут же едва не сползла, однако я показал ему, как надо придерживать находящегося без сознания седока во время езды.

Молния четко поразил стрелами еще двух приблизившихся Насекомых.

— Она серьезно ранена? — спросил он. — Она выживет? И выдержит ли долгую поездку?

— Да. Возможно. Куда?

— Ко мне.

— Мы не можем скакать всю дорогу до Микуотера!

Свэллоу слабо лягнулась. Я увидел глубокую рану с блестящими краями на ее бедре.

— Следуйте за мной в город.

— Лучше в Микуотер, — уперся Молния.

— Я не хочу снова встречаться по дороге с Насекомыми, — поддержал меня Гончий, руки которого были заняты.

— Станиэль укрепил Рейчиз, — напомнил я. — Если нас впустят, мы будем в безопасности.

Я был довольно сильно изранен и слишком устал для бега, а потому забрался на карнисского чалого и пустил его легким галопом, пока мы не выехали на главную дорогу. Затем я пришпорил лошадь, и она побежала резвее. Лес по обеим сторонам стремительно пролетал мимо. Я исхитрился встать в седле, чем заставил очумевшую лошадь нестись еще быстрее. Я немного поднял крылья и чуть расправил их, чтобы поймать поток воздуха, а потом полностью раскрыл. Три взмаха, и я уже летел, глядя вниз на белого скакуна Молнии и гнедую лошадь Гончего.

Мы двигались без задержек и привалов и прибыли в Рейчизуотер вместе с рассветом. Наполовину построенные стены были сложены из огромных, пока еще не обработанных камней. Увиденное внушало тревогу. Я подумал, что заекай больше не верят в нас. Деревянные ворота были приоткрыты, и в них вливался настоящий людской поток. Я взглянул вниз на растрепанных солдат, уже заполнивших рынок. Город выглядел чересчур неестественно, когда в такой ранний час на его улицах было так много людей. Я знал, что мне предстоит найти место для них всех, иначе ситуация окончательно выйдет из-под контроля, однако сначала мне нужно было помочь Свэллоу.

Я летел вдоль улиц на уровне первого этажа, а за мной следовали Молния и Гончий. Два раза я заблудился, ибо со времени моего последнего визита тридцатилетней давности город несколько изменился. Взмыв вверх и оглядев город с высоты птичьего полета, я нашел Гранд-Плейс и отвел Молнию и Гончего в великолепный отель «Парящий орел». Приземлившись на балкон, я увидел, как мои спутники слезали с лошадей.

Холодное бело-голубое рассветное небо заставило Молнию и его слугу разговаривать совсем тихо. А может, они опасались, что громкий звук убьет Свэллоу. Я спустился по внутренней лестнице, пока Гончий вносил ее по элегантным ступеням в холл.

ГЛАВА 10

Хозяином гостиницы оказался невысокий, энергичный человек с животиком. Из заднего кармана его штанов торчала тряпка. Бросив быстрый взгляд на наши с Молнией значки в виде солнца, он сразу понял, что перед ним эсзаи. Мы молча стояли, а он смотрел на запятнанного кровью воина с раненой девушкой на руках; ее кровь капала на розовый мрамор. Хозяин уставился на них с безмолвной оторопью.

Ему будет что рассказать детям, подумал я.

— Нам нужна комната.

Разинутый от удивления рот он прикрыл рукой.

— Мы хорошо заплатим, — добавил Молния.

Хозяин наконец осознал, что мы очень спешим, и обрел дар речи.

— Конечно, мой господин.

Он побежал вверх по лестнице, украшенной огромным количеством металлических завитушек и искусно сделанных стеклянных лепестков. Молния мрачно последовал за ним. Хозяин гостиницы распахнул дверь в роскошный, выполненный в кремовых тонах номер.

— Я уберу гостей с этого этажа, — подобострастно сказал он. — Все здание в распоряжении моего господина.

— Это не обязательно, — улыбнулся я.

— Спасибо, — бросил Молния. — Мы позовем тебя, когда будет необходимо…

Я оглянулся, но хозяин уже исчез.

Я расстелил на полу простыню все того же кремового цвета, и Гончий опустил на нее Свэллоу. Затем широко распахнул шторы, чтобы в комнату проник мягкий утренний свет.

Молния упал на колени рядом с кроватью.

— Ты разрываешь мне сердце, — прошептал он. — Выглядит ужасно, не так ли? — обратился он ко мне. Его голос дрогнул.

Я кивнул, осматривая Свэллоу, как учила меня Райн.

— Ты ей поможешь?

— Я не хирург.

— Пожалуйста…

— Я сделаю все, что смогу.

— Нет… Еще одна. Опять… Я надеюсь, ты сможешь сделать для моей возлюбленной больше, чем Райн для Данлина!

— Хм, да. Свэллоу? Свэллоу, ты слышишь меня?

Ответа не последовало. Первое, что бросалось в глаза, — это рваные раны на ее животе и бедрах. Кровь уже запеклась, и мне потребовалось время, чтобы отодрать кусочки ткани и понять, насколько они глубоки. Одна нога казалась сплошным кровавым месивом, словно побывала в мясорубке, — из нее торчали обломки костей. Мне уже приходилось видеть такие повреждения у кавалеристов, покусанных Насекомыми. Гончий хромал — у него над коленом тоже зияла рана, хоть и менее глубокая.

Я коснулся лба Свэллоу и подумал, что ее наверняка скоро начнет лихорадить.

— Мне понадобится множество вещей.

— У тебя будет все, что нужно. — Молния подозвал Гончего. — Цена не имеет значения.

— Просто повязок будет недостаточно. Мне потребуется несколько чистых тряпок, чтобы порвать на лоскуты. Кроме этого, нужна марля, горячая вода, мазь из толченой коры дуба и корпия, чтобы остановить наружное кровотечение. Для внутреннего кровотечения — лесной хвощ и пастушья сумка. Побеги тысячелистника и арники, чтобы очистить кожу. Как болеутоляющее подойдет аконит, как успокоительное — мак, а если начнется лихорадка — понадобится отвар из бузины. К тому же необходимы нити и нож…

Гончий утвердительно кивнул.

— И немного сколопендиума.

— Вестник, его я достать не смогу. В этой стране он уже много лет запрещен.

— Я знаю, где его найти.

Райн всегда истово ратовала за то, что ключом к успешному исцелению пациента является максимально возможная стерильность. За столетия своих наблюдений она пришла к выводу, что причиной болезней и инфекций очень часто становится пыль. В бытность подмастерьем в Хасилите я целыми днями изучал ее трактат и был весьма удивлен тем фактом, что даже крохотное количество пыли может вызвать усугубление болезни. Пыль есть практически везде, и ее чрезвычайно трудно заметить, так что важно соблюдать предельную аккуратность. Для обработки инструментов Райн использовала горячую воду, воду с солью, алкоголь и огонь.

Молния стоял у меня над душой, пока не понял, что я собираюсь раздеть Свэллоу, и, как только показался участок оголенной кожи, юн быстро придумал какой-то предлог и исчез. Я сделал все, чтобы очистить комнату от пыли и всякого старья, после чего обработал и зашил раны Свэллоу и одел ее. Затем позвал Молнию. Надо было разобраться еще с одной проблемой.

— Она будет жить? — умоляющим голосом спросил Молния.

— Нам придется задержаться здесь на несколько дней, пока ее состояние не стабилизируется, — ответил я.

— Что ж, так тому и быть, — пробормотал Сейкер, опускаясь на колени около Свэллоу.

— За это время, — продолжал я, — мы должны собрать весь выживший ондинский фюрд, наградить их и отправить домой. Ты понимаешь, что теперь они возненавидят копейщиков Рейчизуотера, и чем дольше они будут оставаться здесь, тем больше шансов, что они предпримут попытку отомстить.

— Предоставь это мне, — промурлыкал он, уставившись на закрытые глаза Свэллоу. — Она как будто спит.

— Она действительно спит. Вот что — мне нужен надежный курьер, который сможет доставить мой отчет императору. И еще один гонец, который отправится к губернатору Хасилита. Кроме того, хорошо бы выделить пятьдесят всадников, чтобы разведать обстановку к северу от поместья, оценить нанесенный вчера ущерб и определить нынешнее местоположение Насекомых.

— Насекомые проучили нас. Для нее это катастрофа, — вздохнул Лучник и рискнул погладить руку девушки, покоившуюся на слипшихся от крови простынях.

— Я предстану перед императором от ее имени. И мне нужны данные обо всех солдатах, павших возле дворца Станиэля, поскольку я намереваюсь представить Сану список имен.

— Ты приглядишь за ней, хорошо? — Сейкер поднял на меня глаза.

— Ни на шаг не отойду.

— Тогда об остальном позабочусь я.

Он поцеловал руку Свэллоу и ушел, окликнув по дороге Гончего.

Я написал Райн, и она прислала в ответном письме указания, которым я старался следовать, однако мне чуть ли Не каждый час хотелось опустить в отчаянии руки. Что, к Чертям, такое «метатарсия» и куда она пропала? Ответственность напрягала, работа была кровавой, но ради Молнии я хранил свои сомнения при себе.

Хозяин отеля приносил еду мне в номер. Ничто не могло заставить его сказать больше чем два-три слова зараз. Мой внешний вид й кровь девушки у меня под ногтями ужасали его, и он говорил мне только то, что я хотел услышать. О событиях, происходивших в городе, нас оповещал Гончий.

Мы провели в «Парящем орле» две недели, но в сознание Свэллоу так ни разу и не пришла. Я с неохотой согласился на перевозку ее во дворец Молнии, и наутро к отелю подъехала карета, запряженная двумя красавцами-гнедыми. Бог знает, что это был за день, — я провел столько бессонных ночей рядом со Свэллоу, что потерял счет времени.

Гончий и хозяин отеля на носилках спустили девушку по широким ступеням из розового мрамора и устроили внутри кареты. Я забрался следом и примостился на коленях возле нее, чтобы хоть немного уберечь ее от тряски в пути.

Когда мы добрались до дворца, у Молнии явно прибавилось оптимизма. Старые эсзаи не привыкли к потерям, и, я мог поклясться, Лучнику потребуется некоторое время, чтобы прийти в себя после столь сокрушительного поражения. Мы положили Свэллоу на кровать в комнате, выдержанной в темно-голубых тонах, с видом на озеро. Проверяя помещение на отсутствие пыли, я заметил на потолке нанесенные тонкими золотыми мазками созвездия.

Молния занял свой пост у постели возлюбленной, взял ее теплую безвольную ладонь в свои и принялся целовать каждый ее пальчик. Вечером я нашел его там же, казалось, он вообще не двигался с места.

— Что будем делать с королем? — спросил я.

— Сначала Данлин, теперь это… О, любимая! Ты, наверное, уже посчитала себя бессмертной?

— Эй! Молния!

— Она скоро придет в сознание?

Меня нисколько не удивило, что он жаждал поскорее увидеть девушку вновь озорной и бодрой, особенно после всех наших тревог и волнений.

— Сейкер, — снова начал я, теперь уже сочувствующим тоном, — нам нужно как можно скорее взять под контроль столицу. Отправляйся к Станиэлю; не бери с собой большую свиту, однако озаботься хорошим подарком для него.

— Этот бесполезный тип должен извиниться передо мной за все потери, которые я понес по его вине!

Я хотел вставить: «Я тебе говорил», — но прикусил язык.

— Похвали его как следует. Скажи, что он избрал верный путь.

— Но…

— Сейкер, просто прикинь, в каком он сейчас ужасе, хотя наверняка никогда и не признает этого. Я хочу, чтобы ты предоставил ему все возможные заверения, и так искренне, как только сможешь. Если убедить его в нашей доброй воле, то повлиять на его последующие шаги будет гораздо проще.

— Или не позволить ему их сделать.

— Нет! — Я испуганно оглянулся на Свэллоу, желая убедиться, что не разбудил ее криком. — Война пришла в Рейчизуотер. Мне нужен фюрд Станиэля, чтобы удержать линию фронта и предотвратить проникновение Насекомых дальше на юг. Предложи ему объединиться. Будь верным вассалом, а не бессмертным советником, понял? Предложи перевести одно из подразделений своего фюр-да под его непосредственное командование. Чтобы удержать его войско, нужны деньги, которых у него, насколько я знаю, не хватает. Ты должен выглядеть таким довольным его восшествием на престол, что даже выразишь готовность одолжить ему денег.

— Никогда, — встрепенулся Молния и сжал руку Свэллоу.

— Это лишь на время. Я, например, отдам ему в подчинение Роут.

— Теперь я понимаю, что это шутка. У Роута почти нет денег, а те, которые имеются, нужны для того, чтобы прокормить беженцев.

— Мы будем поставлять армии оружие. Ведь твоему фюрду тоже нужны стрелы? Если мы сейчас дадим Станиэлю разумный и мудрый совет, то он охотнее прислушается к нашим рекомендациям в будущем.

— Никогда.

Я только что насладился полноценным ужином, принял горячий расслабляющий душ и ко всему прочему наконец снял кожаную одежду, которую носил так долго, что она, казалось, приросла ко мне. Кроме того, я закатил отличную дозу высококачественной наркоты и чувствовал себя замечательно. Меня даже вдохновляла идея того, что Сейкеру придется для разнообразия побыть послом доброй воли.

— Я сделал бы это сам, но мне нужно ухаживать за Свэллоу.

— Мне не хочется оставлять ее.

— Гончий разыщет тебя, если будут какие-то новости.

— Эх, Янт, как было бы замечательно, если бы ты оказался более безобидным.

— Что?

— Теперь Сан осторожен с амбициозной молодежью. Я-то с самого начала знал, что ты родом с Восточного берега Хасилита, однако со временем твои злодеяния стали очевидными для всех. Тобой руководили амбиции не слабее, чем у Свэллоу, правда, они уже давно стали декадентскими. Сан понимает, что подобное горячее стремление может обеспокоить членов Круга. Ему более не нужны ни уголовники, ни идеалисты, ни торговцы наркотиками. Он не желает рисковать, не будучи уверен в том, что она не станет такой же. Поэтому если бы не твои проступки, она уже наверняка стала бы бессмертной.

— Вряд ли!

— Внимательно присматривай за ней. И если ты еще раз принесешь в мой дворец наркоту, я запру тебя в этой комнате.

— Вот и славно.

— Я не могу допустить, чтобы слуги застукали тебя. Пожалуйста, веди себя как подобает эсзаю.

Если ты эсзай, то твое поведение является поведением эсзая. Я долго обдумывал эту мысль, но озвучить ее не решился.

— Мне нужно поговорить с его величеством. Я не для того пятнадцать столетий защищал Микуотер, чтобы теперь его разрушили Насекомые.

Он поцеловал руку Свэллоу и бережно положил ее обратно на простыню.

В конце третьей недели лихорадка Свэллоу перешла в озноб, и я понял, что кризис миновал. Я перевел лечение с заживляющих растений на жаропонижающие, продолжая прилагать все усилия, чтобы содержать швы в чистоте. Гончий очень мне помог — он оказался совершенно не брезгливым и очень способным учеником. Мне пришлось заняться и его ранами, на которые он до сих нор просто не обращал внимания.

Гончий был приятным человеком — спокойным и расслабленным, когда его хозяина не было рядом. Довольно молчаливым, но не скрытным, вежливым, но не подобострастным — слугой, который стоял за плечом хозяина с высоко поднятой головой. У него остался дом в Донэйсе, однако он вместе с семьей жил в качестве управляющего во дворце и очень гордился явным благорасположением Молнии.

Король Станиэль извиняться не собирался и постоянно держал своих гвардейцев под рукой. Молния работал с ним над планом окопов и бастионов в парке Рейчиза. Бессрочное расквартирование большого числа солдат вызывало в городе бунты, и нам приходилось посылать жителям пищу и вино, чтобы немного остудить их пыл. Деревни Слейк-Кросс и Тамбрин были уничтожены в результате нападения Насекомых. Создавалась новая защитная зона, с востока на запад, от побережья до предгорий Дарк-линга, вдоль реки Рейчиз и границ поместных владений. Насекомые на это ответили постройкой собственной Стены, которая ввергала в ужас мирных жителей. Нам понадобился месяц непрерывных боев, чтобы замедлить наступление коричневых тварей.

Все это время Свэллоу спала, не приходя в сознание. Проснулась она лишь на исходе второго месяца.

— Она будет ходить? — донимал меня Молния, пока мы шли по полузатопленным в это время года садам к импровизированной палате Свэллоу.

Сады были пустыми и темными, все деревья облетели, и только на нескольких дубах, стоявших возле озера, еще желтели пожухлые листья.

— Насекомые ободрали все мышцы с ее ноги. — Я решил наконец сказать ему всю правду. — Не думаю, что она сможет ходить самостоятельно. Но она будет стараться — с упорством, присущим людям. К тому же я очень сомневаюсь, что теперь она сможет когда-либо выносить ребенка. Я еще не говорил ей…

Лучник остановился и уставился на меня.

— Она не сможет иметь детей?

— Ее рассекли от ребра до бедра, Молния. У меня не было возможности пригласить Райн, чтобы она самолично обследовала Свэллоу. Брось!

Неторопливому Стрелку с трудом удавалось идти и одновременно выражать сильные эмоции.

— У Свэллоу не будет детей. Ты уверен?

— Я не могу сказать точно. Однако это однозначно большой риск.

— Это ужасно! Я… Она была… Мы собирались… Как я понимаю, жить ей осталось не очень долго. Император ей откажет. Что же случится с поместьем Ондин?

Я пожал плечами.

— Свэллоу еще повезло, что она вообще выжила. Я поражен способностью ее организма к регенерации. А еще ей повезло, что у нее осталось восемь пальцев, две ладони и гитара. А о судьбе Ондина она позаботится позже.

Свэллоу удобно устроилась среди хорошо взбитых белых подушек. Когда мы вошли в золотисто-сапфировые апартаменты, она одарила нас бриллиантовой улыбкой. Мне нравилось ее мужество, и Молния тоже не мог его не оценить по достоинству. Кровать была завалена кучей исписанных бумаг; на сползших на пол листках, подобно Насекомым, маршировали ряды нот. В руках девушка держала блокнот, вырванные страницы из которого и заполняли собой все вокруг.

Молния быстро подобрал несколько листков и изучил их. А затем начал искренне смеяться. Невозможно завидовать гению или ревновать его, ибо тебе невольно хочется пожелать такому незаурядному таланту удачи. Гении видят свет, сияющий за пределами кругов тьмы, в которых мы обитаем. Даже без слов музыка Свэллоу может заставить слушателя смеяться. Это потому, что сама композитор видит веселье как обратную сторону всего сущего. После ее концертов люди чувствуют, что их словно бы наполнила всемогущая истина, которую они пытаются сохранить в своей душе навсегда.

Свэллоу тоже улыбнулась.

— Дождись грома битвы, это будет партия генерал-баса[1]. Тогда ты уже не будешь смеяться.

— Ты должна остаться здесь и дописать это, — серьезно сказал Молния.

— Я сдержала клятву. Я же сражалась с Насекомыми, ведь верно? Хоть это и закончилось не так, как я надеялась.

— Не стоит волновать себя мыслями о Лоуспассе. Не копайся в этих воспоминаниях. — Мы с Молнией знали, что Насекомые — это самый большой ужас нашего мира, и после встречи с ними было трудно избавиться от ночных кошмаров. Никто из нас не хотел, чтобы эти твари отравляли сон невинной Ондин. — Ты можешь оставаться здесь, сколько пожелаешь, и набираться сил. Увидишь, как прекрасен дворец весной. Я попрошу императора еще об одной аудиенции, и мы снова поддержим твои притязания на членство в Круге.

Я потихоньку продвигался к двери, думая, что лучше предоставить этой парочке возможность поговорить наедине.

— Нет! — вдруг сказала Свэллоу и засмеялась.

Я немедленно вернулся к ее кровати.

— Что?

— Забудь об этом, Лучник.

— Что?!

Свэллоу замолчала, глядя на камчатный полог своей кровати и пытаясь разделить бесконечную муку на отдельные уколы боли. После того как девушка два месяца находилась без сознания, металась в лихорадке и ничего не ела, она очень похудела. В широкой постели она казалась изящной, особенно в своей мильфлеровой шали, наброшенной на выцветшую шелковую блузу.

— Теперь передо мной открылась новая перспектива. Я больше не боюсь смерти, хоть и едва разминулась с ней в той битве. Я поняла то, что не могу пока выразить. Я не могу даже сыграть это, воплотить в музыке, — так что же говорить о словах?

Я предложил ей хотя бы попробовать, а уж мы постарались бы понять.

— Я могла бы попытаться, и, быть может, у меня бы даже вышло что-нибудь толковое, однако объяснять это вам нет никакого смысла, поскольку вы бессмертны и вам никогда не придет в голову озадачиваться подобными материями… — Свэллоу вдруг замолчала, но я ощущал радость, искрившуюся в ее душе. Недавний страшный опыт вызывал у нее неподдельный смех, и она действительно расхохоталась. В ее глазах плясал веселый и невесомый, но в то же время настоящий огонь. — Бессмертие теряет всякий смысл по сравнению с тем, что доступно мне.

— Возможность умереть? — скептически спросил Молния.

— Возможность меняться. Для меня очень важно никогда не забыть этот урок — я буду постоянно думать о нем, пока он не станет частью меня самой… Всю свою жизнь я стучала в двери и просилась войти. Но теперь я знаю, что отказ Сана не более чем мелкая нелепость. Ну да и хорошо.

Я перевел свой взгляд с одной на другого — Свэллоу явно чувствовала себя куда более уверенно, чем Молния. Если между ними целый год длилась затяжная битва, то сейчас девушка, без всякого сомнения, победила.

— Но я все равно люблю тебя.

В ответ она просто закинула голову назад и рассмеялась еще громче. Он уставился на нее, не зная, что делать, а потом резко развернулся и вышел, громыхнув дверью.

Я слышал, как с грохотом — бах, бах, бах — захлопыва лись вслед за ним двери по всему длинному коридору, который тянулся по нашему крылу дворца.

— Ох, дорогой мой, — отсмеявшись, сказала она. — Думаю, это конец.

В общей сложности Свэллоу провела в постели четырнадцать недель, считая кому, лихорадку и выздоровление. Еще неделю она провела в садах дворца, привыкая ходить на костылях. Она писала музыку и пела; пела прозрачному озеру и пустым клумбам, в которых видела невероятную красоту. В ее глазах блестели слезы восхищения. Свэллоу изо всех сил пыталась выразить открывшуюся ей тайну в музыке. Она оказалась права в том, что я не понимал ее, но тем не менее я был уверен, что никто из бессмертных не сумеет сочинить ничего столь же чудесного.

В конце ноября она в карете, без эскорта, отбыла в Ондин. К сожалению, я пропустил торжественный ужин в ее честь, который устроил Молния. Я даже не видел, как она уезжала, поскольку все это время провел в сапфировой комнате. Взаперти.

ГЛАВА 11

Кому. Комете, для императора

От: леди Вирео Саммердэй

12.11.25, крепость Лоуспасс

Пишу, чтобы сообщить, что все жители моего города Саммердэй эвакуированы. Гражданское население переправлено в Рейчизуотер. Воины Саммердэя, Лоуспасса, Мидлспасса и Мируара собрались в крепости Лоуспасс.

У нас не хватает пищи. Мне уже пришлось сократить дневные нормы. Нам не выстоять и двух недель в таких условиях.

Отряды фюрда под руководством Торнадо трудятся днем и ночью, чтобы помешать Насекомым выстроить вокруг крепости свою стену. Нас замуровывают заживо. Все наши попытки тщетны; только за вчерашний день протяженность стены возросла на пятьдесят метров. Пока мы рушим ее с одной стороны цитадели, эти твари возводят ее с другой. Им нет числа - за полчаса я насчитала три тысячи. Насекомые наводняют долину, и мы все больше становимся похожи на заключенных на Крепостной скале. Осаждающие не издают ни звука, слышен только скрип панцирей, когда они забираются друг на друга.

Янт, если бы мы постигли принцип устройства роя Насекомых, то, возможно, смогли бы нанести им поражение. Они строят стены только на захваченной земле. Создается впечатление, будто они нужны не для того, чтобы предотвратить наше вторжение, а для того, чтобы прятаться за ними. Насекомые окружают себя стеной потому, что знают: мы опасны.

Я излагаю свои догадки в этом письме, поскольку оно может стать последним. Каждый день я веду бой за выживание. Прошу, передай мою просьбу Станиэлю Рейчизуотеру. Нам необходимо подкрепление, и немедленно. Думаю, что солдаты Рейчизуотера сумеют добраться до нас.

Вирео, губернатор Саммердэя и Лоуспасса.

Торнадо, его печать: Т.

Всю дорогу до Замка и еще какое-то время после прибытия я пребывал в отвратительном настроении и мог думать только о том, как со мной обращались в Микуотере. Я способен вскрыть большинство замков, однако тот, в двери сапфировой комнаты, был сделан мастером из Хасилита, и взломать его оказалось очень непросто.

Я выходил Свэллоу — композитора и певицу, израненную в битве. Я сочинял и отправлял с авианскими гонцами письма королю Станиэлю, в которых превозносил его заслуги и очень ненавязчиво направлял его действия. Я летал над территорией Насекомых, чтобы доставить исполненные отчаяния послания Вирео из крепости Лоуспасс. И вся благодарность, которую я заслужил, — это пребывание взаперти, подобно преступнику.

Туман говорил, что, когда его приняли в Круг, он десять лет пил, не просыхая, поэтому, возможно, употребление сколопендиума — это всего лишь некая фаза адаптации, которую мне предстоит пройти, поскольку теперь я каждый день просыпаюсь с мыслью, что за плечами по меньшей мере две сотни лет и что меня вообще не должно быть в живых. Когда я под кайфом, то даже к дворцу Молнии перестаю относиться с должным пиететом, да и вообще в такие моменты для меня в этом мире нет ничего значительного, кроме тепла дури или галлюцинаций Перевоплощения. Думаю, я всегда буду выглядеть неудачником. В Скри я веду себя как авианец, в Авии — как риданнец, а во дворце — отвратительно.

Я начал употреблять сколопендиум, когда сватался к Терн — он давал мне уверенность в себе и энергию, необходимую для ночных полетов в Роут и отшивания других ее ухажеров. Да и до этого, будучи смертным, я торговал дурью. Я быстро понял, в какую грязь умудрился вляпаться, и хотел бросить отвратительное занятие, но не смог этого сделать — Фелисития заставил меня продолжать.

Хасилит, 1812

Впервые я столкнулся с Колесом в далекой юности. Будучи уже некоторое время подмастерьем в аптеке Доттереля, я приобрел некоторые знания и теперь выносил их мелкими партиями на улицы города. Тогда, помню, я проработал несколько ночей подряд и как раз направлялся на рынок, чтобы прикупить кукурузных хлопьев на завтрак. Дойдя до главной улицы Хасилита, я решил прокатиться на трамвае, хотя он и двигался медленнее, чем я шагал. К передку каждого вагона — а они, все как один, имели весьма преклонный возраст — крепился гибкий трос, заканчивающийся крюком. В трамвайном парке все эти тросы соединялись в грязную черную паутину, болтавшуюся примерно на уровне головы. Чтобы переводить пустые трамваи на запасные пути и обратно на линию, наняли кучу мальчишек, для которых эта тяжелая работа превратилась в азартную игру в «перетягивание каната». Крюки, отполированные до блеска тысячами рук, подцепляли к толстому канату, тянувшемуся над рельсами через весь город, который в свою очередь крепился к механизму, обеспечивавшему движение. Этот механизм представлял собой систему огромных водяных колес, помещенных в сцепленные друг с другом клетки и медленно вращавшихся под напором реки Морен. Многие лишились на этой работе кто пальцев, а кто рук или ног, но трамваи все же имели большую популярность, нежели прогулки по городу. Равномерное покачивание вагона, неторопливо поспевавшего за наматываемым на катушку проводом, убаюкивало. Вскоре я уснул. Знакомый мне крохотный кусочек города вскоре остался позади, и за грязным, сделанным из крыла Насекомого окном трамвая теперь тянулись совершенно чужие мне улицы. Мы миновали рынок, на остановке возле которого вышло большинство пассажиров, и я, полусонный, растянулся на задней скамейке. Я всегда считал, что в Моренции стулья, диваны и вообще сиденья слишком маленькие и узкие, однако вот уже год я засыпал на предназначенной для бутылочек полке в подвале аптеки. По сравнению с этим задняя скамейка трамвая казалась невиданной роскошью.

Меня разбудила резкая остановка. Я скатился с сиденья и прижался носом к окну. Воздух в этом странном месте был пропитан запахом масла. Из передней части трамвая донесся скрежет, свидетельствовавший о том, что вагон отцепляли, после чего ватага мальчишек взялась за скобы по его бокам и отбуксировала в темный провал ворот большого ангара. Я прислушался к голосам снаружи: «Раз, два, три — взяли!» Неряшливые на вид ребята вбежали по ступенькам в вагон и принялись осматривать места под сиденьями на предмет потерянных пассажирами вещей. В конце концов они в изумлении столпились передо мной.

— Кто это?

— Что это?

— Что ты здесь делаешь?

— Тебя здесь быть не должно!

— Дети, которые едут до конечной остановки, уже никогда не возвращаются!

— Заткнись, Сэм.

— Пожалуйста, отпустите меня, — взмолился, я. — Я обещаю вознаграждение любому, кто покажет мне путь в Галт.

Они начали ухмыляться, услышав мой акцент и чересчур старательное произношение, — я отлично знал язык, но владел им еще недостаточно свободно — говорил по-книжному, слишком правильно. Грязные лица округлились подобно воздушным шарам, однако предлагать помощь они не спешили. Вместо этого один из них наклонился вперед и прижал меня к сиденью. Из-под его полосатого жилета на груди пробивались рыжие волосы, а изо рта пахло луком и каким-то маслом. Мне даже показалось, будто я слышал, как закрутились шарики и ролики в его мозгу, пока он медленно соображал что к чему.

— Я тебя знаю, — вдруг заявил он.

О нет. Пожалуйста. Не сейчас.

— Я так не думаю.

— Ты тот тип, которого ищет Петергласс. Лучники объявили награду в двадцать фунтов тому, кто сообщит о местонахождении твоего логова. — Вся толпа застыла при упоминании такой невероятной суммы. — И пятьдесят фунтов за твое мертвое тело. — Они осмотрели меня инквизиторским взглядом. — Но главное — это сто фунтов тому, кто притащит тебя к ним живым, чтобы они сами с тобой поквитались.

Ну, по крайней мере, у меня появился шанс выбраться отсюда с целой шкурой.

— Нет. Боюсь, вы ошибаетесь. Я не знаю Петергласса. И никогда не слышал о Лучниках. Вам наверняка нужен кто-то другой.

— Ага. Вокруг просто сотни таких, как ты, кошачьи глазки.

— Тогда, возможно, это один из них.

Я попытался встать, но меня цепко ухватили десятки рук.

Я слышал, что толпа очень тонко чувствует, что правильно, а что — нет. Толпа, состоящая из одних детей, четко знает, сколько карамелек можно купить на сто фунтов. Меня вытащили из трамвая и куда-то поволокли, одновременно пиная и толкая, в то время как Волосатая Грудь и старшие мальчишки совещались. Малышня была чертовски сильной — я не мог не только отпихнуть их от себя, но даже посмотреть поверх их потных голов. В каждый сантиметр моей одежды вцепились грязные руки. Мальчишки висели на мне, как гири. Вся банда, как волна, вынесла меня на яркое солнце и повалила на землю. Несколько человек тут же уселись на мои крылья.

От группы совещавшихся отделился Волосатая Грудь и объявил:

— Мы доставим его к Фелиситии. Он будет злее Насекомого, если мы продадим это чудо, не показав ему.

— У меня есть имя — Янт, — с негодованием произнес я с земли.

Он взял меня за футболку и потянул вверх.

— Ты сам в этом признался.

Все это время из-за ближайших трамваев выглядывали любопытные мальчишки и, обнаружив незапланированное развлечение, пролезали сквозь грязные решетки, перепрыгивали через медные рельсы и присоединялись к банде. Оставленные без присмотра трамваи разъезжались в разные стороны, и неотцепленные тросы натягивались сильнее и сильнее. Волосатая Грудь явно не хотел привлекать внимание работников старше двадцати и поэтому приказал большей части детей заняться работой. Из тех, что остались, некоторые побежали за своими велосипедами, остальные вцепились в меня и не отпускали. Их главарь поднял свой ухоженный велосипед на плечо, а второй рукой крепко ухватил меня за запястье, и мы отправились в дорогу, в долгий путь по улицам Хасилита. Мы миновали множество аллей и переулков, а орава беспризорников не отставала от нас ни на шаг. Кричавшие дети то и дело выезжали вперед на своих деревянных, велосипедах, а потом растягивались по улице позади нас, подобно хвосту кометы.

Велосипед, прислоненный к стене возле входа в бар, был не просто сокровищем. Узкая лента, приводившая в движение колеса, была не холщовой, а кожаной, причем очень хорошей выделки. Раму легкого, изящного велосипеда любовно выпилили из красного дерева и отполировали почти до блеска. Мальчишки восторженно тыкали пальцами в резные фигуры — лошадей, ястребов и змей. Сиденьем служила волчья голова, а руль украшали розовые перья и атласные лоскуты. Над дверью бара красовалась вывеска: «Пьян за пенни, мертвецки — за два, место на полу — бесплатно». Два юноши-близнеца, одетые в подновленные кольчуги фюрда и, видимо, служившие здесь охранниками, ни слова не говоря, впустили нас в помещение. Мы с трудом протиснулись внутрь, затем толпа расступилась, дав возможность нам с Волосатой Грудью пройти вперед. Мы оказались в довольно маленьком зале, всего с шестью круглыми столами, за которыми играли в карты, курили и пили вино. Посетителями были по большей части молодые люди, одетые в кожу и замшу. Они молча смотрели на нас. С хрустом распахнулся веер, и из-за него раздался голос:

— Вэнс, дорогуша, что ты нам принес?

— Я — Янт Шира, и я…

Вэнс скрутил мне руку.

— Это тот парень, который торговал наркотой в Галте. Как вы знаете, лорд Авер-Фальконе, Петергласс-Лучник предлагает за его голову награду. Я нашел его… — Почувствовав неуверенность, он замолчал.

Авер-Фальконе? Это фамилия губернаторской семьи. Я задумался, почему беспризорник с улицы выбрал в качестве псевдонима имя людей, которых всем его дружкам полагалось ненавидеть.

Веер немного опустился, открыв моему взору сильно накрашенное лицо.

— Правда? — произнесли напомаженные губы. — Риданнец, как забавно! А разве не все они остались за Стеной? Тогда понятно, почему тебя до сих пор не могли поймать, проказник.

Вместо ответа я от удивления широко открыл рот. Что здесь происходит и кто это передо мной? Я мог поклясться, что Авер-Фальконе — парень. Однако он был одет в зеленое платье, а я точно знал, что мужчины, и даже мальчики, в платьях не ходят. Девочкам можно носить брюки, а вот мальчикам платья — нет. Может, в таком случае это была девочка? Так? Значит, она просто выглядела как мальчик. Или, возможно, я попал на костюмированную вечеринку. Я читал о маскарадах, но полагал, что обычно на них гораздо веселее. Хасилит снова поставил меня лицом к лицу с чем-то непонятным. Стоит мне почувствовать себя увереннее в этом городе, как он снова меня дезориентирует. Трамваи, море, деньги. Толпы, преступность, иерархия. Я думал, что уже преодолел состояние культурного шока и смогу без труда приспособиться к любым новшествам. Но сидевшее передо мной создание умудрилось самим фактом своего существования полностью выбить меня из колеи. И я не мог спросить об этом своего хозяина!

— Риданнец?..

Я слегка расправил свои непропорционально большие крылья. Моренцианцы были ленивыми и вялыми людьми и поэтому нуждались в велосипедах. Я просто бежал туда, куда мне нужно, люди же этого никогда не делали.

— Только наполовину, — ответил я. — Я могу бегать и летать.

Мальчик тоненько засмеялся, и остальные присутствовавшие засмеялись вслед за ним.

— Летать? Что, правда? Я не верю!

И пусть не верит. Возможно, ему придет в голову сбросить меня с крыши.

— Шира, — произнес он вслух. — Это имя ты получил, потому что незаконнорожденный. У риданнцев с этим очень строго. Ты сирота, насколько я понимаю. — Я кивнул. — И не женат. Ах ты, бедняжка, тебя, надо полагать, оставили умирать на каком-нибудь крохотном уступе далеко в горах. Я понимаю, почему ты решил податься в город.

— В прошлом году я сбежал из Дарклинга, потому что снежная лавина разрушила мой дом, — сообщил я ему. Сам того не желая, я с такой горячностью произнес последнюю фразу, что они даже переглянулась. — В доме осталась Эйлен Дара. Она в бурю выгнала меня на улицу, так что я спасся благодаря ее жестокости. Когда снег и ветер утихли, я поднялся в воздух и отправился на восток, и летел, пока не упал от усталости.

— И теперь ты торгуешь дурью? — Ехидная улыбка. — В это трудно поверить. Чтобы так хорошо говорить на моренцианском, ты должен был прожить здесь много лет. Дорогой мой, да из-за того, что ты торгуешь наркотой, Петергласс просто прыгает от злости — ведь это его сфера. А у тебя качественнее, дешевле и дозы больше, чем у него. Зачем ты продаешь эту боль и страдания в красивой обертке удовольствия?

— Наркоманы все равно раздобудут дурь, у меня или у кого-нибудь другого. А мой товар купить проще и безопаснее.

Доттерель однажды разъяснил мне основы финансовой деятельности, и тогда в моей голове созрел грязный и коварный план. Я фанатично следовал ему, одержимый жаждой наживы, жаждой денег. Это стало моей новой верой. Я был подмастерьем, и зарплаты мне не платили, однако ночь за ночью я собирал свою дань на улицах и причалах. Удивительно, но у меня оказался прямо-таки талант к зарабатыванию денег. Я мог заговорить с любым, ибо все здесь жаждали моего товара. Я складывал мятые купюры в маленькую жестяную коробочку и собирался остановиться, только когда она заполнится до краев. Моей целью было накопить достаточно денег, чтобы покинуть Хасилит или открыть свою аптеку и жениться, найти любовь и понимание. Я трудился, чтобы жить лучше, — в чем я виноват? Меня считали опасным, поскольку я умело обращался не только с монетами, купюрами и белым порошком, — жизнь в Дарклинге научила меня искусству выживания в большей степени, чем привязанности и раскаянию.

Грудастая девица, сидевшая слева от Авер-Фальконе, глотнула розового коктейля из своего высокого стакана и проговорила:

— Нам пора. Убейте его, да и дело с концом.

— Тихо, Лэйс, тихо! Ты что же, не чуешь запаха денег?

Я заявил, что работаю только на себя и только в одиночестве. Это было ошибкой. Авер-Фальконе встал и махнул Вэнсу. Тот вместе со своими ребятами рванул вперед и принялся профессионально выколачивать из меня заблуждение. Удар в живот — и я согнулся пополам. Затем по затылку, в челюсть и под колено. Одному из них мне удалось врезать по скуле, он в ответ пнул меня ногой по яйцам. Я упал на опилки, скорчившись от боли. Перед глазами колыхалась черная пелена. Я сплюнул желчь — Господи, не дай мне проблеваться на глазах у этих парней. Нижняя половина тела горела адским огнем.

В поле зрения появилась пара белых босоножек на высоком каблуке.

— Ну что же ты, мой бесхарактерный злодей! Какой стыд.

— Помочись на него, — предложил Вэнс.

— Как будто недостаточно просто лишить его последнего шанса.

Авер-Фальконе посадил меня так, чтобы я мог видеть стол, и резко сдернул длинную скатерть. На пол слетели бутылки и лампы, а я оторопело уставился на клетку, стоявшую под ним. В ней сидела девочка, которая тут же отпрянула от решетки. Она была страшно грязной и оборванной, а в глазах плескался нечеловеческий ужас.

— Итак, ударим по рукам, — объявил Авер-Фальконе. — Янт Шира, прошу, присоединяйся к нам. Колесо — это самая крутая банда Восточного берега Хасилита. Мы предлагаем тебе защиту от Петергласса в обмен на три четверти твоего дохода.

Все еще страдая от приступов тошноты, я пожал плечами и потряс головой. Обычно мне не требовалось убежище. Обычно я мог удрать от кареты, запряженной четверкой лошадей.

— Если ты откажешься, я отпущу Серии на свободу. Она принадлежит к Лучникам Петергласса и передаст ему наше сообщение, получив которое он сразу же нанесет мне визит. Здесь, в этом зале, произойдет обмен — я вручу ему тебя, а он мне стопку купюр. И я не думаю, что ты долго протянешь у него в гостях.

Светловолосая девушка, сидевшая в клетке, жадно впитывала каждое слово. Она понимала, что сейчас преимущество было не на моей стороне, и смотрела на меня с таким же любопытством, как и я на нее.

Огненная буря, бушевавшая внутри меня, начала понемногу затихать. Я был уже избит, вернее, снова избит. Я не мог драться с этими парнями. Люди говорили, что дети трущоб совершенно неуправляемы, и их слова оказались правдой.

— Ладно… — прохрипел я. — Я знаю яды и противоядия от них. Этот наркотик — лишь одно из зелий, которые я умею готовить. Если вы будете держать Петергласса подальше от меня, то я смогу приносить Колесу двести фунтов в неделю.

— А кто удержит Фелиситию подальше от тебя? — прошептал Вэнс.

Фелисития? Это был Фелисития Авер-Фальконе? Я с трудом поднялся на ноги, и странный мальчик подал мне руку. Его ногти были накрашены лаком цвета морской волны и украшены стразами. На меня снизошло озарение, и я поцеловал тонкие пальцы Фелиситии. На обратной стороне его запястья красовались дорожки уколов, покрасневшие и распухшие. Я сразу же понял, в чем дело, — у него имелись свои причины вербовать меня.

Веер раскрылся, подобно хвосту павлина, и скрыл внезапно вспыхнувший румянец на щеках главаря Колеса.

— Если бы я знал, кто ты, то сразу поклялся бы в верности, — проговорил я.

Передо мной сидел младший сын губернатора, который, сбежав из дома, стал проклятием семьи, но все равно носил родовое имя. Я знал, как важно сделать вид, будто меня впечатлил его титул.

Никто из присутствующих в баре не осмеливался дышать, и тут Фелисития наконец улыбнулся.

— Больше не упоминай об этом.

— Ты закончил? — От грубого окрика Лэйс зашевелились перья на веере. — Мы закончили с этим козлиной?

— Да. О да. Хм.

— У нас билеты в «Кддшеон» на Февверсов. Прямо сейчас. Пошли. — Окружавшие их юнцы быстро поставили свои стаканы, подхватили куртки и направились к выходу. Снаружи донесся грохот велосипедных колес.

Лэйс потянула Фелиситию за руку, но он вывернулся и снова обратился ко мне:

— Хочешь пойти с нами?

Я поперхнулся слюной. Мне еще никогда не приходилось бывать в местах, подобных «Кампеону». Я всегда опасался яркого света и больших скоплений взбудораженных людей. Если собрать воедино все звуки, которые раздаются в Дарклинге, то они все равно не смогут сравниться по громкости даже с одним ночным представлением в Хасилите. Похоже, это будет моим первым вступительным испытанием.

— Да… О да. Я бы с радостью.

— Умеешь ездить на велосипеде?

— Я встречусь с вами там.

Сзади платье Лэйс украшали перья, по последней моде изображавшие крылья авианской аристократии. Однако ее фальшивые перышки не могли тягаться с моими настоящими. Фелисития подошел поближе, за ним, переливаясь, потянулся полутораметровый шифоновый шлейф изумрудного цвета, усеянный сверкающими глазками Насекомых. Я даже не знал, стоит мне начать беспокоиться или нет. Чего он хочет? Я привык к смирению и поэтому сделал вид, что не замечаю его руку на своей заднице.

Все эти жалостливые воспоминания вызвали у меня острое чувство голода, и оно на корню пресекло желание предаваться мыслям о прошлом. Я принялся за работу над корреспонденцией Замка и трудился, пока напольные часы не пробили полночь. К тому времени я был уже настолько голоден, что не мог ни на чем сосредоточиться, и в конце концов отправился в Большой зал, где эсзаям, гостям и даже слугам круглосуточно подавали еду.

В Замке было так тихо, что казалось, будто в нем никого нет. Я чувствовал себя великолепно. Я счастлив наедине с собой, пока не услышу, как люди наслаждаются друг другом, и тогда я начинаю сравнивать себя с ними. Странно, но если бы вокруг не было других людей, я бы никогда не ощущал себя одиноким.

ГЛАВА 12

Большой зал был выложен темно-красной, цвета засохшей крови, плиткой. Несколько рядов колонн, располагавшихся в центре, поддерживали сводчатый потолок. Ночью Большой зал казался еще просторнее, поскольку основную часть столов убирали. Когда я попадал в поток лунного света, лившегося сквозь очередное высокое арочное окно, в морозном воздухе начинали серебриться облачка пара, которые я выдыхал. Внезапно раздался шум, и я остановился. Мое сердце бешено заколотилось.

Я стоял в тени красной колонны и пытался разобрать неясные голоса. Двое мужчин на другом конце зала яростно орали друг на друга. Я подобрался ближе. Вдруг что-то грохнуло, раздался треск и звон упавшей на пол металлической тарелки. Я осторожно подкрался еще ближе и уже мог разобрать слова.

— Я так и думал, что найду тебя здесь, ублюдок.

Голос резкий и глубокий, с округлыми и мягкими, как перезрелый фрукт, авианскими гласными. Молния. Другой голос, более тихий что-то глумливо ответил.

— Тронь Ату еще раз, и ты — труп, — рявкнул Молния.

— Я должен был догадаться, что она побежит к тебе. Порт. Шторм. Вот поймаю ее, тогда…

— Сначала тебе придется разбираться со мной, — заявил Лучник. — Любой знает, что она лучше тебя.

До меня донеслись звуки драки, затем что-то рухнуло. И наступила тишина.

Я не мог решить, что лучше — стоять и слушать либо же обнаружить свое присутствие. Когда нужно что-то сделать не раздумывая, мое сознание, как правило, заполняет пустота. Например, при встрече со стаями Насекомых или в процессе приготовления дури. Так, ладно, ухожу. Но вдруг контроль надо мной взяла в свои руки та часть меня, которая заставляет бросаться в атаку на Насекомых или вкалывать слишком большую дозу наркоты. Я глубоко вздохнул и, ступив в круг света от масляной лампы, сощурился, словно разбуженный днем филин.

— Ребята, — воззвал я, — давайте не будем драться.

Туман Волнорез сидел, откинувшись назад, на краю стола, упираясь ладонями в груду перевернутых тарелок. Из небольшого пореза на ноге на пол капала кровь. Над Туманом нависал Молния с только что отобранной у своего противника шпагой. На спине у Стрелка висел колчан со стрелами, однако стягивавший его тисненый шнурок, должно быть, развязался, и из-за этого тень моего друга, колеблющаяся на темно-красной стене, очертаниями напоминала дикобраза. Я отвлекся от мыслей о жареном поросенке и сосредоточился на морщинистом лице Тумана.

— В чем дело? — спросил я.

— Отвали, бродяга, — откликнулся Волнорез.

Молния ткнул его в плечо кончиком шпаги. Когда-то это плечо Тумана было прокушено Насекомым, и Мореход вздрогнул от боли.

Я шагнул вперед, но Молния наставил клинок на меня и провел взглядом по лезвию.

— Занимайся своими делами, — бросил он.

Он прав — это не мое дело, и он не хочет, чтобы оно становилось моим, и вообще мне не стоит ошиваться в темноте по углам.

Расстояние до Молнии я покрыл за пару прыжков и схватил его за свободную руку. Он отшвырнул меня в сторону. Туман оскалился, став на мгновение похожим на волкодава. Я чувствовал себя дворовым котом, наблюдающим за схваткой львов.

— Прекрати немедленно! — заорал Молния на Тумана.

— Тебе придется многое объяснить, Мик, — гаркнул в ответ Туман.

— Если бы не я, ты был бы никем!

— Пытаешься получить все назад? Свиньи. Летать.

Одна сторона лица Тумана скривилась, как от паралича, в презрительной усмешке. Молнии, похоже, прямо не терпелось врезать ему.

Я стащил со стола бутылку сливового вина и уселся возле колонны, продолжая наблюдать за ними. Пальцами левой руки Туман подцепил ремень, на котором у Лучника висел колчан, и попытался подтащить противника поближе к себе. Я подумал, что кожаная лямка вот-вот лопнет и стрелы рассыплются по полу, как палочки.

Молния бросил шпагу и, выхватив свой короткий меч лучника, приставил его к шее Тумана таким образом, что острие клинка торчало у того откуда-то из-за уха.

— Ты пожалеешь об этом, — прорычал Стрелок. Туман попытался пнуть его в колено. Кривая улыбка снова приклеилась к лицу Волнореза — сейчас он был очень похож на оскалившуюся акулу. Его черные волосы разметались по воротнику, и тут я заметил в них широкую белую прядь. Сначала я удивился тому, что Мореход красит волосы, а затем сообразил, что это самая настоящая седина. Туман сверлил Молнию яростным взглядом.

— Я расскажу Сану, — пригрозил я.

— Есть много фактов из жизни Янта, о которых я могу сообщить императору, — отозвался Молния.

Вот он, инстинкт вымогателя.

— Ну, вперед, — пробормотал я себе под нос.

— Только из-за того, что у тебя куча денег, ты думаешь, будто тебе все позволено?

— Это вопрос чести, не денег! — заорал Молния прямо в лицо Мореходу.

— Деньги — это честь, — заметил я в пространство, и на мгновение Туман ответил мне искренней улыбкой.

Затем она снова превратилась в оскал. Правой рукой он схватил ту руку Молнии, в которой тот держал меч, и сжал ее. Стрелок надавил посильнее, и из-за уха Тумана потекла тоненькая струйка крови. Это была схватка характеров. Мускулистая рука Молнии мелко дрожала от напряжения, а на толстой руке Тумана вздулись вены. Лучник выронил свой меч, и, аккуратно съехав со стола, Волнорез ногой прижал к полу оба клинка. Затем он поднял шпагу. Я обратил внимание: костяшки пальцев на той руке Молнии, в которой он сжимал меч, все еще оставались белыми. Он прищурился, увидев, что Туман стоит наготове с оружием.

— Волнорез?.. — Мой голос прозвучал жалко.

— Убирайся прочь, грязный бродяга, — угрожающе прорычал он.

Я так и сделал.

Скользя сапогами по обледеневшим булыжникам, я выбежал во внутренний двор. В центре темной площади я расправил свои еще более темные крылья и, напрягшись, поднялся к своему окну. Ставни оказались закрыты. Я распахнул их ударом ноги и опустился на подоконник. Комната показалась мне какой-то особенно неопрятной и нежилой. Единственным звуком, нарушавшим тишину, был легкий стук падавших на пол капель воска, отчего тут и там образовались похожие на сталагмиты голубые наросты.

— Терн! — позвал я. — Терн! Губернатор Роута? А, черт.

В записке, лежавшей на каменной доске над потухшим очагом, жена сообщала, что уехала в Хасилит. Она намеревалась обратиться к губернатору с просьбой принять беженцев, заполонивших ее поместье, с тем условием, что она будет продолжать оказывать всяческую помощь.

Я глотнул выдохшегося вина, внезапно осознав, что все еще держу в руках бутылку. Потенциальное оружие. То есть там, в зале, у меня все время было при себе оружие. Не очень, конечно, подходящее против этих авианских лордов, подумал я и захихикал.

Я только один раз в своей жизни резал человека битым стеклом, и в тот раз это тоже был богатый лорд. Дело было еще в Хасилите. Тогда я покинул бар уже при свете луны и неторопливо брел к дому по грязным улицам Галта. В конце концов я понял, что меня кто-то преследует. Я был очень наивным и почувствовал неладное, только когда уже дошел до Опаленной улицы. Аптека была совсем рядом: я видел складочки на свернутом на ночь навесе перед входом. Я не мог рисковать, пытаясь добежать до своего жилища и скрыться там, ибо если преследователь был из банды Фелиситии, то последний мог узнать, где я живу. Поэтому я прошел чуть дальше и свернул за угол. За баром «Кентледж» пьяницы наблевали столько, что казалось, еще чуть-чуть и тротуар просто разъест. Я взял первую попавшуюся бутылку из мусорного ведра, разбил ее и остался ждать.

Из-за угла показалась фигура, и я сразу же прыгнул, пытаясь дотянуться до горла. Но это мне не удалось, и тогда я прижал «розочку» ко рту преследователя. Если бы я немного повернул ее, то она раскроила бы кожу вокруг рта, подобно резаку для леченья.

— Кто ты такой? — заорал я.

Ярость — это главное чувство, которое я помню из тех времен.

— М-м-м!

— Ах, черт.

Я осторожно убрал бутылку — мои пальцы были настолько напряжены, что она едва не лопнула, — и поймал на себе спокойный взгляд Фелиситии. По его лицу струилась кровь из многочисленных порезов, своим расположением напоминавших усы и маленькую бородку. Фелисития сомкнул губы, подобно тому, как это делают женщины, только что накрасившиеся помадой, и расплылся в широкой кроваво-красной улыбке.

— Прекрасно, мой воинственный юноша, — промолвил он. — Ты действительно нужен бандам Восточного берега.

У Тумана и Молнии таких воспоминаний быть никак не могло, но тогда даже трудно представить, какие же у них были. Я подошел к единственному чистому столу и разжег фитиль над дистиллятором, предварительно удостоверившись, что воды и листьев папоротника в резервуаре достаточно. Есть определенный набор действий, которые я произвожу машинально каждый раз, когда вхожу в эту комнату. Я не мог успокоить старших эсзаев. Я в самом деле бесполезен. Молния постоянно использовал Тумана в качестве примера, когда обучал меня боевым искусствам, то и дело отсылая к примерам его глупости и недальновидности.

— Защищай свои зубы, пальцы, глаза. Эти органы не вырастут у тебя еще раз. Ты наверняка не хочешь жить без них, подобно Туману, рука которого попала в якорную цепь — давно, когда он был еще обычным моряком.

Я сел за свой рабочий стол и принялся переписывать приказы, заверяя их печатью Замка в виде солнца.

Несколькими письмами позже — подсознательно я все это время контролировал процесс — звук при падении капель в маленькую стеклянную емкость изменился. Сие означало, что теперь у меня есть целая доза. Игла скрипнула по стеклу, когда я втянул еще теплую жидкость в шприц. Перевязав руку кожаным ремешком, я укололся в самую толстую вену.

Усталость исчезла. Я вернулся к столу и сел. Дурь все же полезна для работы. Иногда полезна. Твердой рукойпродолжил заниматься приказами, которые Сан велел мне разослать. Через четверть часа приход начал угасать, однако желание принять еще я сумел отогнать. А потом пошел и вмазался еще раз. Эх, хотел бы я иметь такие вены, как у Морехода. На некоторое время я полностью сосредоточился на буквах. У меня есть теория, что каждый человек в мире получает за свою жизнь пятнадцать минут экстаза. Кроме меня — я получаю его каждый вечер.

Со второй вершины сорвался так резко, что не смог преодолеть расстояние между столом и кроватью. Вместо этого я опустился на пол и уставился в пространство, кажется, на лес за окном. На меня накатила невыносимая усталость. Стекла были покрыты тонким ледяным узором, походившим на извивающиеся ветви сколопендиума. Они переплетались друг с другом, изворачивались и шевелились. Они были словно пушистые девчачьи крылья. Вот бы Терн оказалась здесь. Шедевры, созданные морозом, медленно меняли цвет — сначала они стали темно-серыми, а потом настолько ярко-голубыми, что начали резать глаза. Я был запутан. Лед — белый. Синий — это не белый… Голубое означает небо… Днем… Днем. Конечно. Мне лучше отправиться в кровать.

Чья-то рука осторожно потрясла меня за плечо. Я каким-то образом догадался, что она лежала на нем уже некоторое время. Я собрал все силы, что у меня еще оставались, и открыл глаза. Пряжка ремня Молнии. Мой взгляд пополз вверх и остановился на его круглом лице и волосах цвета выгоревшего песка. Зимы Равнинных земель плохо сказывались на его загаре.

— Доброе утро. — Приветствие почему-то получилось на скри, подумав, я повторил его по-авиански.

Я поскреб щетину и понял, что мне необходимо привести себя в порядок.

— Дверь была открыта. Я постучал, но ответа не было. Здесь холодно, — заметил он.

Он использовал мои книги, чтобы перебраться через огромный ворох всевозможных бумаг, поочередно шагнув с «Постэвентуализма» на «Фармакопею и лингвистику Дарклинга», а потом на «Практическую химию».

— Правда? А я и не почувствовал.

Тишину нарушал лишь звук падающих из дистиллятора капель, а воздух был наполнен запахом горящего масла и лучшей в мире травы.

— Эй, Янт. Ты в порядке?

Меня снова охватила старая злоба. Колчан со стрелами так до сих пор и висел на плече у этого идиота. А на голове, если присмотреться, виднелась небольшая круглая корона, которая скрывалась в его волосах, как золотой червяк в стоге сена.

— Я — ничто. Это нечестно. Сейчас не время продолжать твои, длящиеся уже пятнадцать столетий свары, Микуотер!

Я наблюдал за кончиками стрел, пока он не снял колчан и не положил его с характерным мягким стуком на ковер. Оперения были окрашены в ярко-красный цвет по двум причинам: во-первых, это был традиционный цвет Замка, а во-вторых, так их было легче находить в снегу — они были похожи на маленькие капли крови.

Иногда, нервничая, Молния делает бессознательный жест правой рукой. По тому, как часто он его повторяет, можно судить о том, насколько он взволнован. Выглядит жест так — Молния сжимает руку в кулак, а потом проводит кончиками пальцев по ладони. Я знаю, он делает это для того, чтобы коснуться края шрама на своей руке. Однажды, когда еще была жива леди Сэвори, его кровная сестра, он сжал клинок своего меча в руке и быстрым движением провел ею вниз по лезвию, разрезав ладонь до кости. Он любил ее, и бледная пустошь этого шрама всегда напоминала ему о том, чего никогда не вернешь. Хотя, кстати, именно из-за раны он и потерял ее. Трудно стрелять точно, когда на ладони рассечены мышцы и связки.

Я вытолкнул себя с пола и доплелся до тахты, где и лег, свернувшись калачиком и положив голову на прохладную сатиновую подушку.

— Я должен чем-то возместить то, что произошло прошлой ночью. Думаю, ты заслуживаешь объяснения.

Да? На самом деле мне было все равно. Пришла пора уколоться. Тем не менее мне было приятно, что он подумал обо мне.

— Мне нужны извинения от Волнореза, — заявил я, расправив крыло и укрывшись им, как одеялом.

— От него? Ха! — Молния прикрыл ладонью глаза и устроился в кресле, которое я не так давно освободил. Он действительно выглядел разбитым. — Я ненавижу Тумана, — выпалил он. — Помоги мне Сан! Я презираю его, и так было всегда. С тех пор, как он присоединился к Кругу. Насилие — это не способ обращаться с женщиной. Женщины… Ата… В общем, женщин бить не следует.

Вот уж да. Ведь они дают сдачи.

Я подумал о том, что изгадил свою жизнь наркотиками, но это ничто по сравнению с тем, как некоторые умудряются разрушить ее любовью. Я ободряюще улыбнулся Молнии.

— Говори, — подтолкнул я его.

— У Аты есть идея, как забрать Торнадо из Лоуспасса. Она может провести большие корабли с фюрдом на борту вверх по реке и постараться причалить как можно ближе к основанию скалы. Оттуда мы сумеем пробиться к крепости с гораздо меньшими потерями, чем если бы двигались обычными путями. Ты знаешь, что Насекомые не суются в реку. Если бы каравеллы Тумана прошли туда, а я расположил бы на них своих лучников… — Молния запнулся, когда вспомнил, что я не очень-то люблю корабли.

— То есть ты поддерживаешь этот план? — уточнил я.

— Не знаю. Это новый способ ведения войны. Я бы, конечно, предпочел действовать проверенными методами… Однако на данный момент это единственная возможность спасти Торнадо.

— Император согласен?

— Он считает это отличным новшеством!

— Тогда я не понимаю, — пожал я плечами. — Почему он не прикажет Туману отправиться вверх по реке?

— Туман не станет этого делать. Он уверяет Сана, что путешествие невозможно, поскольку Ориоле слишком мелководна. Они с Атой предоставляют Сану противоречивую информацию. И при этом Туман категорически отказывается передать ей полномочия для воплощения этого плана в жизнь. Все закончилось тем, что прямо здесь, в Тронном зале, Ата вызвала Тумана на состязание! «Позаботься о своем титуле, Волнорез Туман!» — вот что она сказала. Потом они вышли из зала, и он напал на нее. Ата обратилась ко мне с просьбой обеспечить ее безопасность. Она все еще сидит, запершись, в моей комнате. Она вся в синяках. Туман избил ее; он трус и ничтожество. Ата хочет доказать, что она лучший мореплаватель, чем он. И я верю, что так и есть, — уверенно добавил Молния.

— Что говорит Сан?

— Что у Аты есть законное право на состязание.

— И, конечно, именно сейчас! — Я подобрал с пола несколько бумаг. — Города Саммердэй больше нет, Рейчиз и Танагер подверглись нападению. Насекомых видели в Роуте. В Карниссе. На дороге Алула. Авернуотеру нужна помощь, Шелдрейк не может ее предоставить. Эсзаи нужны нам в Авии. Это безумие — бросать вызов именно сейчас. — И Туман точно так же не прав, провоцируя ее на это. — Это необдуманный шаг. Пусть бы Туман развелся с ней, а Сан снова бросил ее в поток времени. Обещаю, я не буду по ней скучать.

— Чтобы поразить удаленную цель, нужно запустить стрелу высоко в небо. Я поддерживаю ее, поскольку она собирается освободить Торнадо и Лоуспасский фюрд.

Я молчал и впитывал то, что он говорил. Одновременно я изучал бумаги, которые составил этой ночью, сообразуясь с текущим положением дел. Теперь все изменилось. Я поднял бровь.

— Императору нужен Туман. С учетом пребывания Станиэля на троне, только поместье Перегрин может помешать тебе захватить всю Авию.

«Вряд ли с этим как-то связаны женщины», — подумал я.

— Нет! Из-за того, что Туман владеет Перегрином? Нет! Да как ты смеешь? Думаю, ты просто не знаешь. Слушай, ты о многом не имеешь понятия, Янт. Перегрин - это тоже моя земля, это поместье было моим. Туман — авианец не более, чем ты. Его семья — это лживые воришки, которые стремятся стать теми, быть кем не могут. — Он наградил меня пронзительным взглядом. — Трудно говорить о прошлом, — вздохнул он. — Так что будь снисходителен ко мне. В тяжелые годы мне пришлось продать Перегрин. Я не хотел, чтобы мои люди голодали, а на побережье дела шли куда лучше. У Волнореза были корабли, на которых он доставлял запасы. Я потерял Тамбрин, а Донэйс был полностью опустошен. На месте бывших деревень я посадил виноградники — только благодаря этому мне удалось потом выкупить Тамбрин назад. И месяц назад его разрушили Насекомые… Волнорез оставил себе Перегрин, хотя я умолял его вернуть мне эти земли… Черт, если ты снова воткнешь в себя эту иголку, я прикончу тебя!

— О, я даже и не собирался. Хочешь кофе?

— Да, пожалуйста. И разожги чертов камин — здесь холодно, как в заднице у Насекомого. Пойми, Волнорезы всегда были безнравственными паразитами и авантюристами. Спасибо. Перегрин Микуотер был моим старшим братом. Нас было восемь братьев и одна сестра. Перегрин был путешественником — в этом вы чем-то похожи. А еще он был великолепным лучником. Он отправился в Хасилит, чтобы увидеть место, где родился император. Большую часть своей жизни он провел на побережье, где построил усадьбу под названием Перегрин. Именно по его приказу были заложены и спущены на воду первые корабли, чтобы у нас появилась возможность перемещаться между островами. До этого флота у Авии не было. Мой брат хотел, чтобы авианские корабли были лучшими в мире» Отсюда и Ондин, и Авер-Фальконе, и Волнорез — все они ничто без мощи флота…

Когда мать умерла, Микуотер достался Перегрину. К тому времени я уже был в Круге, однако передача дворца непосредственно мне могла вызвать некоторые волнения. К тому же я был немного не в ладах с моими родственниками по материнской линии. Перегрин хорошо заботился о землях, но я знал, что его сердце отдано океану. Как у Аты. Он делал для дворца все, что мог, поскольку собирался перед смертью передать его мне. А я бы сохранил его навсегда. Проклятье… Я видел, как все они старели и умирали или были убиты Насекомыми. Шира, ты никогда не испытывал подобных мук.

Мой второй по старшинству брат был еще жив. Он считал, что станет следующим наследником и получит дворец в свои руки. Но у Перегрина были другие планы. Тогда брат попросил об этом меня. Я отказался, и у нас вышла ужасная ссора. Я сказал тогда, что он виноват в смерти моей сестры. Его семья сменила имя.

Волнорез Туман не пожелал привести с собой в Круг ту, с которой был обручен, надеясь, что у него будет бесконечное число молодых любовниц — он всегда был эгоистичным ублюдком. Но за всю жизнь у него не было никого, и нельзя сказать, что он от этого страдает!

Молния остановился и уставился на меня. Он уже разошелся — воспоминания о прошлом были для него как наркотик. Он опять сделал привычный жест правой рукой, и на ладони показался похожий на ленту шрам.

Я пожал плечами.

— Нам стоило бы сражаться с Насекомыми, а не друг с другом.

— О боже, Янт, я люблю тебя. Какая глубокая, а главное, свежая мысль. Пойми, биться из-за Аты стоит, поскольку она, может быть, единственный ключ к победе над ними.

— Ты любишь ее, не так ли? — поинтересовался я, закатывая левый рукав рубахи.

— Это не совсем так. Ладно, продолжай. Делай, что хочешь.

— Что?

— Да ладно. Ты ухаживал за Свэллоу, и тебе нужно расслабиться. Разве я могу тебя останавливать?

— Это скорее облегчение, чем награда, — пробормотал я, однако ощущение вины все же ушло.

Я ввел иглу, хотя меня все еще держал прошлый укол. Молния рылся в кармане своего расшитого красного камзола.

— Здесь у меня письмо от Аты ее мужу. — Он протянул мне прямоугольный конверт, надписанный очень женственным почерком. — Я не хотел бы с ним разговаривать, поэтому буду признателен, если ты его доставишь.

— Где его найти? В Харкорте?

— В госпитале. Райн врачует его сломанные ребра.

— О, Сейкер!

— Никто не смеет махать мечом у меня перед носом, Комета. Ты уж должен бы это знать.

Теперь, немного выговорившись и облегчив груз прошлых обид и горестей, который лежал на его плечах, Молния смягчился. Рассыпаясь в благодарностях, он ушел, пообещав вскоре вновь навестить меня. Он явно думал, что нашел союзника для поддержки Аты. Пробежав вниз по спиральной лестнице, он направился к конюшням. Я захлопнул дверь, закрыл ее на засов и наполнил резервуар моего дистиллятора свежей водой. Мне нужно было придумать, как отпарить печать, чтобы прочесть это письмо.

Насекомые продвигались в глубь поместий Танагер и Роут. Терн сообщила мне, что жители Роута собирают вещи и перебираются по побережью в Хасилит. Я направил десять дивизий фюрда Элеоноре Танагер и послал ей письмо от императора с советом двигаться на запад и рекомендациями относительно тактики.

Затем я задумался, как мне повернуть весь этот разговор о каравеллах и огромных состояниях. Я хотел уберечь Тумана и Ату от взаимоуничтожения, когда империи нужны были они оба. И еще — для меня лучше иметь дело с Насекомым, нежели просто подойти к кораблю.

Я выбрал подходящую одежду, помылся, поел простой пищи, которую надеялся все же удержать в желудке, и отправился к императору, где узнал, что Сан не намерен отклонять просьбу Аты о состязании. Затем я полетел к перевалу Симург и там, немного повисев на послушном ветерке над небольшой толпой зевак, определил, какие окна принадлежат Молнии и на каких из них опущены занавески. Приземлившись на подоконник, я постучал в стекло.

В окне появилась растрепанная Ата. Она раздвинула занавески и некоторое время мучилась с задвижкой. Одна ее щека была ярко-лилового цвета и сильно распухла, в середине нижней губы красовался широкий красный надрыв. И это лицо женщины, которая водила в плаванье сотни кораблей. Она была бледной настолько, что походила на призрака, но огонь негодования в ее глазах питал тысячи иллюзий.

— Королева кораблей, — пробормотал я, с ужасом глядя на ее ушибы и кровоподтеки, которые не мог скрыть никакой макияж. — Это Туман сделал такое с тобой? Я убью его собственноручно!

— Да, это он, однако вряд ли ты сумеешь что-нибудь сделать.

Лицом к лицу, скорее всего, и правда не сумею, зато в следующем бою с Насекомыми я могу, например, невыгодно расположить его войска. Или попросить Райн дать ему какое-нибудь жуткое зелье. Я достал письмо.

— Я просто желаю удостовериться, что ты действительно хочешь, чтобы твое послание дошло до адресата.

— Да, — сказала она дрожащими губами.

— Просто у меня есть странное чувство — некоторым образом догадка, — что когда ты его писала, ты была очень зла.

— Как?..

— На самом деле еще никогда, с тех пор как ты была юной девчонкой в полосатой кофточке, ты не выплескивала на бумагу столько яда.

— Я…

— Письмо получилось таким острым, что с его помощью можно разрезать рыбу. Эпистола, невзирая на краткость, просто сочится безумной ненавистью и жаждой возмездия. А такие слова могут привести к серьезнейшему конфликту между мужем и женой, в дополнение к войне с Насекомыми — к гражданской войне в Перегрине, опустошению, морям крови и решающей смертельной битве.

— Возвращайся, когда придешь в себя после наркоты, — рявкнула она.

— Так ты не жалеешь об этом? — попытался я зайти с другой стороны. - Ты хорошо знаешь Тумана и можешь предположить, какого результата ты добьешься этим своим письмом. Ты провоцируешь его или меня — ну, это ладно, я просто живу здесь…

Я еще говорил, когда платиновая блондинка вытянула руку и спихнула меня с подоконника. Мои широкие крылья распахнулись, поймав свежий ветер, и я завис у нее перед глазами и медленно опустил письмо в карман куртки.

— Передай это ему! — крикнула она. — Да ты боишься всего! Янт, меня поддержал император. Почему Волнорез так мне мешает? Просто он понимает, что я — лучший Мореход, нежели он. Туман — морской торговец и брезгливо пренебрегает возможностями, которые имеет речная крыса. А я могу быть и тем и другим! Мороз говорит, что во время весеннего прилива пройти по Ориоле теоретически возможно. А ведь она — лучший инженер и архитектор. Она использует реки, чтобы бороться с Насекомыми, и ее карты весьма надежны.

— Ата, но это будет означать, что у нас всего десять дней. За это время очень трудно мобилизовать достаточно военных сил, но я попробую.

— Ничто не остановит меня.

Я кивнул.

— Леди Дей, я прошу вас о том, чтобы вы дали мне еще один приказ. Хотели бы вы, чтобы я слетал на Травяной остров и убедился, что башни Сута все еще принадлежат вам? Я могу попросить Диу Выпь доставить туда припасы.

Призрачный свет в ее глазах стал ярок, как свет факела в ночи.

— Да, — выдохнула она. — Хотя я никогда тебе не доверяла. Возвращайся вечером, послания будут готовы.

— Жду не дождусь, — промурлыкал я, сложив крылья так, чтобы подняться вертикально вверх, подобно бумажному змею.

Стена унеслась вниз, уменьшилась в размерах, и уже вскоре я вновь оказался над зелеными крышами Замка. Теперь у меня появилась новая информация, которой не владел Молния. Как он смеет говорить: «Ты заслуживаешь объяснений»! Мне нужно знать больше, чем он, о том, что происходит вокруг, — такая вот своеобразная форма голода.

Волнорез Туман был единственным пациентом в госпитале, поэтому все внимание Райн было сосредоточено именно на нем. Думаю, она специально придумывала, что бы еще такого с ним сделать. Я тоже как-то был предметом ее экспериментов, с моей риданнской потребностью в восьмисотметровой высоте и пульсом меньше пятидесяти ударов в минуту. Я знал, как дотошна Райн. Она показала мне, где находился Туман. Он сидел на высокой кровати, застеленной накрахмаленными белыми простынями. Меня едва не растрогал жалобный взгляд его серых глаз. Моряк дышал, открыв пересохший рот, часто и неглубоко — как умирающее животное. Светлые волосы на груди, жесткие, словно проволока, пробивались сквозь бинты, которыми был обмотан поверх белой рубахи его мускулистый торс. Райн, похоже, пришлось покорпеть над тем, чтобы так туго затянуть их.

— Здорово, бродяга, — прохрипел он. — Ты классно выглядишь. А вот мне стоило бы одеться. Попрошайки. Избирательность.

— Я ненадолго, — предупредил я. — Мне поручено передать тебе письмо от Аты. Она не требует немедленного ответа.

Я протянул ему конверт, быстро проверил возможные пути отступления и немного отошел назад. Конверт лежал на раненой ноге Тумана и выглядел крохотным.

— Ты собираешься его вскрывать?

— Янт, — вздохнул он, — я хочу извиниться за то, что произошло прошлой ночью.

— Никогда…

— …не думал, что это случится со мной. Гордость. Крах. Молния — великолепный фехтовальщик. Когда Райн отпустит меня, мы с ним сойдемся снова. И на этот раз без подобного окружения. Мухи. Дерьмо.

Меня уязвило его замечание, но я сохранил спокойствие.

— С другой стороны, если тебе нужен секундант, то я буду рад предоставить тебе свои услуги, — предложил я, но он лишь покачал головой.

— Лошадь. Вода. Ты известен своей непокорностью, и я уверен, что Молния уже рассказал тебе всю историю со своей позиции.

— Да, это так.

— Я ненавижу его. И его проклятую жадность — он хочет, чтобы вся Авия стала Микуотером, а нам ничего не осталось. Это я тоже ненавижу. Пес. Кормушка. Проблема в том, что в любом споре люди делают свой выбор в пользу более богатой стороны. Я знаю, что меня не поддержат. Он богат и громогласен. И хотя я стою на своем, меня никто не слушает. Голова. Стена.

— Я бы назвал это не просто жадностью, а стяжательством.

— Что?

— Я понимаю, какова твоя позиция в этой истории. И она гораздо более обоснованна, чем у Молнии.

— Правда?

— Смотри сам. Он продал Перегрин твоему отцу в засуху восьмидесятых годов шестнадцатого века. По мне, это честная сделка. На самом деле это достойно презрения — так долго испытывать раскаяние в содеянном, и это наверняка влияет на его оценку ситуации. Каждый знает, как отчаянно Молния пытается сохранить Микуотер, веря, что он отдает долг своей семье. У меня нет семьи, поэтому я плохо понимаю эту его потребность. Остальное меня не интересует. Мы, риданнцы, не очень-то любознательны. То, что происходит между тобой и Атой, — ваше личное дело.

— О да. — На его указательном пальце блестело потускневшее золотое кольцо. — По крайней мере, у меня есть жена. Птица. Рука.

Я искоса взглянул на него своими кошачьими глазами. Он не мог выдержать этого взгляда. Когда я жил в Хасилите, я всегда старался ни с кем не пересекаться взглядами. Проходя мимо людей на улице, я всегда смотрел в землю. Больше всего я хотел, чтобы меня не замечали, ибо в противном случае на меня сначала ошеломленно смотрели, а потом начинали обзывать или, хуже того, забрасывать камнями. Теперь, похоже, моя инаковость стала моей сильной стороной.

— Могу я положиться на тебя в борьбе против Насекомых?

— Конечно, бродяга. На землях за пределами Рейчизуотера. Безопасность. Количество.

— Теперь ты говоришь как Станиэль.

— Он идиот, но он — король, — уверенно проговорил Туман, но в хрипловатом голосе заядлого курильщика прозвучали нотки сожаления. — Кто осмелится предположить, что эсзаи станут поддерживать дурака? Самый мудрый шаг — ударить на север, поскольку в Рейчизе у него более пятидесяти тысяч солдат. Я держу в уме будущее своего поместья. И не хочу, чтобы оно страдало от неприязни Станиэля. Одна рука за себя и одна за корабль, как говорят в Диве. — Туман закашлялся и сморщился. — Янт, почему Сан не верит мне? Живет дольше, видит больше. Я говорил ему, что необходимая глубина — это семь метров, а в реке такой не найти. Незагруженной каравелле нужно пять метров в соленой воде, загруженной, в пресной, - гораздо больше. Сан слушает Ату потому, что она громко кричит, а не потому, что она права. Скрипучее колесо. Грязь. Бухта Ореоле — это только приливные течения и песчаные мели, ничего более. Корабли водоизмещением более пятисот тонн не заходят туда — они останавливаются в Саммердэе. А у меня — океанские каравеллы, а не чертовы баржи. Книга. Переплет. Набитые дурью и всякими подобными отбросами, они так быстро пойдут ко дну, будто их утопили специально. Если Ата решится на такое, то либо сядет на мели, либо утонет, либо Насекомые разорвут ее на кусочки. Отчаянные очень заразительны. Но это и полезно — потом никто не осмелится бросить мне вызов.

Я рассказал Туману, что я пришел именно по этому поводу. Ата, сказал я, очень зла на тебя. Затем я упомянул, что у нее есть фюрд в Диве, а еще на Травяном острове. Все это я закончил таким предложением:

— Стоит мне направить ее фюрд в Ондин? Я уверен, что ты предпочел бы не сталкиваться с тремя сотнями островитян, если дело примет неожиданный оборот.

— Сделай это, — согласился он после минутного раздумья.

— Как скажешь. Что-нибудь еще?

— Нет. Пока нет, бродяга. Спасибо.

Я направился к выходу, краем глаза заметив, что его желтые от никотина пальцы начали вскрывать конверт с письмом от Аты. Я подавил в себе желание где-нибудь спрятаться, однако обнаружил, что иду все быстрее и быстрее, делаю все более и более широкие шаги, пока не оказался в относительной безопасности белого коридора. Там я остановился и прижался лбом к стене, и тут раздался жуткий рык, за которым последовал обильный поток отборной брани на наречии Равнинных земель, которая подобно пламени закружилась вокруг меня. Ругань Морехода могла расплавить свинец.

Дерьмо. Раздувать. Жизнь определенно становилась все более интересной.

ГЛАВА 13

Ата покидала Замок верхом на лошади. Я приложил все силы, чтобы ее путешествие не затянулось, и в конечном итоге она достигла побережья на два дня раньше мужа. Мы расстались на пристани в Диве незадолго до того, как роскошный закат, размыв линию горизонта, окрасил небо и океан всевозможными нежнейшими оттенками розового. Ату ждала лодка с пятью гребцами. Она села в нее и вставила в уключину шестое весло, сказав, что будет грести вместе с остальными. Они вышли из бухты и направились в сторону причудливого остова давным-давно севшей на мель каравеллы.

Поместье Див принадлежало дочери Аты. Вообще-то у них с Мореходом было в общей сложности пять дочерей, еще двое сыновей-ювелиров и двое — кораблестроителей. Все ее девочки благополучно вышли замуж. У пяти дочерей было двадцать пять детей, десять из которых состояли в браке. У двадцати пяти внуков было сто двадцать пять правнуков. У ста двадцати пяти правнуков было шестьсот двадцать пять праправнуков. Потом мне надоело считать. Ата дала знать, что ей нужна помощь, этот слух быстро распространился по всему ее клану, и в Див сразу же потекли деньги.

Некоторые дети поддерживали Тумана, но он, не отличаясь чадолюбием, крайне редко уделял им внимание. Ата, напротив, старалась поддерживать контакт с представителями всех поколений своего семейства, и они яро защищали ее.

Розовый закат стал алым, потом потемнел и превратился в лиловый. На нисходящих воздушных потоках я добрался из Дива до Травяного острова, черный сил_уэт которого был окружен огнями. Много лет назад по всему периметру острова Ата приказала построить сторожевые башни, но в процессе реализации проекта император заставил ее отказаться от этого замысла. Однако двенадцать башен Сута, как их называли, на тот момент были уже построены, и теперь с каждой из них открывался обзор определенного сектора океана. Ни один корабль не мог приблизиться к острову, ибо эти молчаливые стражи бессменно несли свой дозор. Таким образом, Ата сделала свою вотчину настоящей твердыней, в то время как Туман просто украшал порт. Я за двадцать минут облетел вокруг острова — от Январской до Декабрьской башни, — слушая плеск волн и вдыхая запах горящего каменного угля. Когда на Июльской башне зажглись приветственные огни, я резко снизился и опустился на крытую красной черепицей крышу. С конька на карниз, а потом в открытое окно — и я уже внутри, по привычке ожидая оказаться среди огромного количества слуг и моряков, которые, сбиваясь с ног, спешили выполнить распоряжения Аты.

Мне сразу бросилось в глаза, что огромный зал практически пуст. В Суте остался только военный гарнизон. По всему Травяному острову гасили огни, сундуки закрывали на ключ, запирали двери на засовы. В воздухе пугающе пахло концом; Ата оставила на острове только своих воинов. Не двигаясь, я ждал у окна и смотрел на последних оставшихся здесь мирных жителей. Это были Сиан и ее няня. Ата вздохнула и опустилась на стул, стоявший возле стола, на котором горела единственная свеча. Мне показалось, что жена Морехода вдруг в одночасье постарела. Кровоподтеки на ее лице стали желто-коричневого цвета, как опавшие листья. Волосы, напоминавшие белый шелковый платок, выглядели очень светлыми на фоне брон-зово-загорелой кожи. Она сидела скрестив длинные ноги, затянутые в синие кожаные штаны. Подвернутые рукава ее голубого жилета были украшены перьями — синими и цвета слоновой кости. Рубаха натянулась на широких, приятно округлых плечах, а на руках рельефно выступали мускулы. Она смотрела в никуда.

Я перевел взгляд на няню Сиан, которая сидела на полу и пыталась привлечь внимание своей маленькой подопечной, безучастно глядевшей в окно, какой-то уродливой куклой. Я всегда представлял себе нянь как строгих старух, однако эта была стройной и довольно молодой — очень, кстати, привлекательной.

Ата вздохнула и откинулась назад на жесткую спинку стула. Над ее ремнем появилась небольшая жировая складка. Полнота сгладила некогда острую линию ее скул, а свет свечи еще больше подчеркнул черные круги под глазами. В остальном ее тело по-прежнему напоминало только что выкованную шпагу. Она могла бы с легкостью одолеть меня в честном поединке на мечах.

— Знаешь, Комета, — проговорила она, — я вообще не могу понять тебя.

Я ждал. Молчание — мой излюбленный способ защиты, ибо рожденные ползать тонут в тишине — для них она совершенно невыносима. Для того чтобы ее разрушить, они нередко говорят больше, чем стоило бы.

— Я имею в виду — зачем ты здесь?

Влезаю в долги.

— Ожидаю приказа моей госпожи.

— Не держи меня за дуру! Ты просто желаешь полюбоваться представлением. В таком случае, я клянусь тебе, здесь будет на что посмотреть. — Она встала и мимо Сиан подошла к окну, а потом вернулась обратно. — Я собрала все силы, которые есть в моем распоряжении, — продолжила она, расхаживая взад-вперед. — Я сейчас делаю то, на что должна была решиться еще пятьсот лет назад. Для этого я и была рождена! Но нет — каждый раз я думала, что я заблуждаюсь, а он прав, и в моменты сомнений я следовала за ним. Теперь все изменится! Мой недалекий муж ждет указаний из Рейчизуотера, а Станиэль из-за своей трусости ведет Авию к гибели! Мне еще тогда нужно было вызвать Волнореза на состязание, и я сделала это, но потом влюбилась. Вышла за него замуж и прожила в браке пятьсот лет. Пятьсот чертовых лет! Кровь и песок! Прости, Сиан. Иди ко мне, дитя. Я думала, что войти в Круг в результате брака столь же достойно и правильно, как и после победы в состязании. Но это, как выяснилось, не так. Волнорез присваивал себе мои достижения, а у меня не хватало смелости даже возмутиться! Эти каравеллы все еще ходят под флагом Авии. Все! Хватит! Отныне на кораблях Замка знамен не будет. На моем флагмане не будет герба. Я прибью его яйца к мачте! — Ата сделала паузу. — Риданнец, ты был бы полезен мне, однако я не знаю, как обращаться с тобой. Ты слишком умен, черт тебя раздери. Никакой верности.

Я уселся на подоконник и закинул ногу на ногу. Позади меня по обточенным морем валунам застучал каплями мелкий дождь.

— Я — чтобы тебе было известно — полностью за независимость. Ты говоришь, тебе потребовалось пятьсот лет на понимание того, что я осознал в пять. Правда, потом мне пришлось пройти через такое, что тебе не привиделось бы даже в кошмарном сне.

— Да неужели?

— Да.

Она присела за стол, скрипя своим кожаным одеянием, и цепь, на которой висел меч, звякнула о рукоять. Открыв ящик стола, она вынула оттуда пачку банкнот, перевязанных лентой.

— Ты верен деньгам? — Она сняла ленту и передала ее Сиан, чтобы девочка украсила свою прическу. Стопка купюр была тут же пересчитана и разделена пополам. — Это все, что у меня осталось, — заявила она. Я, естественно, ей не поверил. — Возьми двести фунтов. Они тебе пригодятся, когда ты в следующий раз окажешься в Хасилите.

— Ата, я не прошу денег.

— Я слышала, что тебе нужен каждый пенни, который ты только можешь получить.

Я взял у нее пачку помятых серых купюр, еще раз пересчитал и сунул в карман потертой куртки.

— Туман — Мореход Замка, и твоя обязанность — выполнять его просьбы, независимо от того, сколько я тебе заплачу. Ты — свободный игрок. Впрочем, мы все такие; в этой сраной колоде все карты — джокеры. Вывези Сиан с острова. В заливе вас будет ждать лодка. Вам нужно добраться от Сентябрьской башни до побережья. Там вы пересядете в карету. Пожалуйста, приглядывай за моей малышкой, и не попадитесь Насекомым! Доставь ее туда, где она будет в полной безопасности…

— И это?..

— Дворец Микуотер.

Я захихикал.

— Молния никогда не согласится…

— Уже согласился. Если захочешь вернуться, тебе придется лететь, поскольку после вашего отплытия сообщение между побережьем и островом будет прекращено. Лодка Сиан станет последней. Кстати, выход в открытое море я тоже перекрою, и Авии придется довольствоваться сухопутными маршрутами.

Я уставился на нее. Она полсала плечами, положив руки на укрытые клетчатым пледом плечи Сиан.

— Все не так плохо, — ухмыльнулась она. — За отправку фюрда на фронт будет взиматься плата.

— Что-то вроде подати?

— Нет, просто достойная оплата лоцмана. «Ортолан» и еще пять каравелл отправятся патрулировать южный пролив. На северном направлении будет достаточно всего четырех кораблей. Флагман Тумана не сможет войти в бухту Перегрина.

Я и не подозревал, что она обладает такой военной мощью. Потом я сообразил, что она держит под контролем флот, который Туман оставил в Диве, — а это шестьдесят каравелл, и в том числе «Буревестник» и «Ортолан», корабли с огромным водоизмещением.

— Я боюсь, что ты захочешь передать мое дитя Туману, — продолжила Ата. — Но, полагаю, ты этого не сделаешь, поскольку ее прибытия ждет Молния, а ты не захочешь разочаровывать своего основного кредитора.

— Ата, я не какая-то чертова нянька, — попробовал возмутиться я.

— Конечно, нет. — Она пожала плечами. — Ты вполне можешь отказаться.

— Хорошо, я сделаю то, что ты просишь, но учти, при первой же возможности проинформирую Сана.

Я слез с подоконника и протянул Сиан руку. Девчушка поспешно зарылась носом в кожаный наряд матери. Та потрепала золотистые волосы дочери — свет, отражавшийся от них, образовывал самый настоящий нимб над головой девочки, — и прошептала что-то ей на ухо. Сиан приподняла полы юбки, подбежала ко мне, резко остановилась и торжественно подала руку.

— Сиан Дей из Перегрина, — робко представилась она.

— Из Сута, дорогая, — сморщилась Ата.

— Из Сута. Рада познакомиться с вами, сэр.

— Янт. Рад служить вам и Суту.

— Правильно, — живо откликнулась Ата и улыбнулась с довольным видом. — Вы отбываете на рассвете, так что у вас есть еще пять часов. До этого, риданнец, побудь полезным — займись тем, что у тебя лучше всего получается. Отправляйся в «Ночную кружку» и поставь всем морякам выпивку за мой счет. — Она снова разделила свою пачку банкнот и дала мне около ста фунтов. — Прислушивайся к разговорам — я хочу знать обо всех их мыслях и страхах. И заодно разыграй перед ними свою карту предвидения — предскажи, что любой конфликт между мной и моим мужем окончится в мою пользу. Ты сможешь сделать это убедительно?

— Легко, — хмыкнул я.

Поклонившись, я раскрыл крылья, чем вызвал ошеломленный взгляд Сиан. Шагнув в окно, я поймал пробуждавшийся поток теплого воздуха и нырнул в него. Девчушка забралась на подоконник и молча наблюдала за тем, как я медленно спикировал вниз, на темный причал.

Дорога становилась все лучше, следовательно, мы приближались к Перегрину. Во мне нарастало беспокойство. Когда я говорю «беспокойство», я имею в виду страх. Карета ненадолго остановилась — возница решил сменить лошадей, однако я упорно не поднимаю шторы на окне. Сейчас где-то между двумя и тремя часами ночи, и я уже до смерти устал трястись, подобно костям, в этой крохотной лаковой коробке. На нашей карете нет ни гербов, ни какой-либо символики. В окошки вместо стекол вставлены испещренные прожилками кусочки крыльев Насекомых. Их покрывала вековая пыль и трещины, и потому в карете гулял ветер. Вскоре мир снаружи снова станет бледно-серым, и мы, на бешено мчащихся лошадях, ворвемся в очередной рассвет. А потом будут ходить легенды об экипажах-призраках, которые видели на этой дороге.

Потолок нашей кареты обит старой, прогнившей уже тафтой, а стенки отделаны фанерой. Я сижу на неудобном кожаном сиденье и смотрю на девочку, расположившуюся напротив меня. Хотел бы я, чтобы ей было лет на двадцать побольше, и мы находились в Хасилите, а не на границе Авии. Она лежала на скамье; коленки под длинным платьем подтянуты к животу, а голова покоилась на моей сложенной куртке. На мизинце девочки сверкало маленькое медное колечко, а льняные волосы, собранные в хвостик, перехвачены широкой лентой. И все — ни багажа, ни теплой верхней одежды, ни дорогих сердцу личных вещей, — ничего. Я всю ночь тащил ее на плечах вдоль зловонного побережья от Июльской башни до Сентябрьской, а затем весь покрылся грязью, песком и потом в этой чертовой лодке. Благодаря чему ее носки оставались по-прежнему белоснежными.

— Ты все время молчишь, — заметил я, сажая ее в карету. Она пожала плечами и, расстегнув свои сапожки, поудобнее устроилась на сиденье. — Ты не напугана?

— Нет.

— А должна бы.

Колечко представляло собой крохотного дельфина, который обвивал ее палец; его нос соединялся с хвостом. Судя по всему, это маленькое украшение было для Сиан важнее, нежели весь окружающий мир.

— Ты знаешь, что происходит? — спросил я ее.

— Да.

— Мамочка и папочка снова враждуют. Только на этот раз все очень серьезно. Сиан Дей, смотри на меня, когда я говорю.

Я сдвинул солнечные очки на нос и поглядел на нее поверх оправы.

— Ты — один из них, — заявила она, — не так ли?

— Из кого?

— Из людей, которые не умирают.

— Да, это так.

Она удовлетворенно вздохнула и снова опустила голову на свою импровизированную подушку, очевидно решив, что теперь она в полной безопасности. Уже через несколько минут Сиан уснула. Ее доверие трогало меня, вот почему я, не позволяя себе расслабиться, бодрствовал возле нее всю ночь.

Мы промчались по Перегрину, плотно задернув шторы на окнах кареты. Я помнил, как бандиты останавливали экипажи в Хасилите, натягивая веревку поперек мощеной улицы. Колеса беспомощно крутились в воздухе, мы взламывали двери с помощью мечей и колунов, вытаскивали оттуда лопочущих богачей и пускали кровь лошадям.

Одно-единственное Насекомое могло напугать лошадей так, что они бы понесли, и я бы уже ничего не смог поделать. Я был настороже, ожидая, когда же все это произойдет, но нам повезло: ни преступников, ни проголодавшихся Насекомых нам на пути не попалось. Мы прорвались.

Сиан проснулась с первыми лучами солнца и сладко потянулась. Ее юбка была вся в щепках.

— У нас есть какая-нибудь еда? — первым делом осведомилась она.

— Нет. — Я вынул из сапога небольшую серебряную флягу. — Если хочешь, можешь попробовать вот этого.

Ее пальцы пробежали по изысканной резьбе, украшавшей мой любимый походный сосуд. Девчушка явно любила красивые, блестящие вещи.

— Что это? — спросила она, откинув крышку и понюхав содержимое.

— Джин из терновых ягод. Из «Ночной кружки».

Сиан попробовала немного, и ей, похоже, понравилось.

Она глотнула еще и покатала специфически пахнущую жидкость на языке. Да, вот уж точно ребенок Аты, подумал я.

— Он очень крепкий. Тебя вырвет!

Она сняла с пальца кольцо в форме дельфина и передала его мне.

— Мне его подарил папа, — начала она и закашлялась. Я постучал ее по спине. Девочка вскоре продышалась и продолжила: — Не мог бы ты передать кольцо ему? Чтобы он знал, что я в безопасности и люблю его. Очень сильно.

— Конечно, Сиан. Так и сделаю. — Ну вот докатился, теперь я принимаю поручения от восьмилетней девчонки.

Каменная кладка дворца Микуотер — нежного цвета песочного коржика — почти светилась в голубом утреннем свете. Гончий стоял на ступеньках, между резных колонн; на нем был серый полосатый жилет и узкие штаны, кисти рук скрывали длинные манжеты со шнуровкой. Богато украшенные ворота закрылись за нами. Я поднял штору на окне кареты, чтобы Сиан могла оценить здешние красоты. Из последних сил лошади доплелись до конца длинной, извилистой подъездной аллеи, и мы оказались возле парадного входа. Я открыл дверь кареты, опустил маленькую лесенку, вылез наружу, радуясь возможности размять ноги, и посмотрел на небо. Утро было прекрасным.

Громко топоча, два совсем юных прислужника подбежали к нашим изможденным пегим лошадям, а третий — к усталому вознице и, вручив ему чашку горячего кофе, пригласили следовать за собой. Я извлек Сиан из кареты и поставил на землю. Она тут же упала. Карета медленно отъезжала прочь. Я взял флягу из обмякшей руки девочки и торопливо спрятал в сапог, краем глаза наблюдая за тем, как к нам приближается управляющий Молнии.

— Доброе утро, Комета, — кивнул он.

— Янт, — поправил я его. — Надеюсь, ты в порядке? Как укус, заживает? Нет, у нас было ужасное путешествие. Это, кстати, дочь Аты — пожалуйста, позаботься о ней. А мне пора.

Я быстро схватил свою куртку. Сиан честно попыталась встать, но, громко икнув, снова плюхнулась на гравий. Даже ее икание было неразборчивым.

— Комета, ты уверен, что не хочешь остаться? У нас как раз готов завтрак.

— Я не завтракаю. На самом деле я вообще не ем. Пожелай Молнии всего самого лучшего. Пока.

Гончий поставил Сиан на ноги, с легким удивлением взглянув на ее белые носочки — сапожки мы так и забыли в карете. Она повисла на его руке, словно тряпичная кукла. Озадаченный, он сделал несколько шагов, но Сиан слишком сильно мотало из стороны в сторону.

Я распахнул крылья и тут же понял, что слишком голоден и изможден, чтобы немедленно отправляться в Замок. Гончий, похоже, заметил мое состояние и снова предложил воспользоваться гостеприимством своего господина.

— Если ты хочешь отдохнуть и помыться, то знай — комнаты для гостей готовы.

Там можно поспать. Или просто прилечь. Можно даже уколоться. Да, это была неудачная мысль — по телу пробежал холодок, а напряжение в суставах стало просто непереносимым. Я посмотрел на Гончего взглядом, полным бессильной гордости.

— Пожалуйста… — пробормотал я.

— Воля ваша. — С этими словами он без всяких усилий положил Сиан себе на плечо, одернул подол ее юбки и зашагал между колонн к сверкающим дверям дворца, в уменьшенном виде отражавшимся в его начищенных сапогах.

ГЛАВА 14

Вернувшись в Замок, я обнаружил записку, приколотую к моей двери. Она была запечатана голубым воском и содержала только шесть чисел, обозначавших определенное место на карте. Я немедленно полетел туда — в бухту Шелдрейк, где океан мягко накатывал на прибрежный песок. Я летел ночью, к тому же был полный штиль. Шелдрейк показался мне неестественно спокойным и теплым.

Два города — настоящий и иллюзорный, отраженный в воде. Сначала я увидел отражение, и у меня возникло странное чувство, будто я лечу вверх ногами. Да что, к чертовой матери, здесь происходит? Откуда все эти тучи?

Бухта была объята пожаром — горел флот. Повсюду плясали желтые языки пламени, густые клубы дыма висели над морем.

Один из пирсов был полностью охвачен огнем. Я видел фигурки людей, запертых пламенем на дальнем от берега конце. Они сгрудились, как стадо баранов, и ревели в исступлении.

Я облетел всю бухту, с ужасом глядя на плававшие в воде обугленные бревна и обезображенные трупы. Желтые пальцы пламени с хрустом сжимали деревянные внутренности кораблей. Дым, забивавшийся в нос, пах смолой. Корабль Тумана стоял на якоре в центре бухты, на достаточном удалении от горящих каравелл, и его отражение в воде слегка лишь колебалось. Я опустился пониже и внимательно рассмотрел появившиеся на его фалах сигнальные флажки. Их очередность означала фразу: «Это сделала Ата».

Я приземлился на корму флагмана, не зная, что лучше — вцепиться в поручни, рискуя в случае чего утонуть вместе с кораблем, или же предоставить океану шанс смыть меня за борт, после чего я моментально пойду ко дну. В действительности «Медовый канюк» находился в полной безопасности и невредим. Но как может что-то такое громадное и чересчур украшенное держаться на воде, не напарываясь при этом на подводные камни и морских чудищ? Как люди строят столь огромные суда? И как они умудряются куда-то плыть? Флагман спокойно стоял на якоре, подобно чистокровному скакуну.

Я перевел взгляд на обгоревшие бревна за бортом и заволновался настолько, что весь покрылся холодным потом. Оранжевое пламя, бушевавшее повсюду, бросало свои отблески и на палубу «Канюка».

— Туман, — начал я, сосчитав горящие корабли, — в проливе Травяного острова стоят четыре каравеллы. Если ты отправишься на подветренную сторону залива, то столкнешься еще с шестью. Это все, что я знаю. Я могу возвращаться?

— Да как же я туда отправлюсь? Мой флот превратился в пепел! Посмотри на мои корабли! Где эта сучка спрятала мою дочь?

— Дворец Микуотер. Теперь я свободен?

— Как она туда попала? По воздуху? А где Молния?

— Отстреливает Насекомых в Рейчизуотере. Пожалуйста, могу я наконец улететь прочь с этого корабля?

Туман перешел на наречие Равнинных земель. Судя по его выкрикам, он был уверен, что за ним кто-то охотится. У него на коленях сидела брюнетка с совершенно безразличным выражением лица. На ней были надеты вельветовые шорты, демонстрировавшие всем желающим слишком полные бедра. В раковине морского гребешка, служившей пепельницей, тлела недокуренная сигарета.

Сама раковина стояла на одной из моих карт, которая едва не рассыпалась от ветхости и постоянного использования. Я поймал себя на мысли, что малейшая ошибка при составлении этих карт, неточность в расчетахлли просто описка могли завести корабли на подводные скалы, и сотни человек утонули бы, а я даже не узнал бы о своей вине.

Лорд-губернатор Волнорез был облачен в длинный, тяжелый синий плащ, хотя было совсем не холодно. Он сидел, прислонившись спиной к мачте, обнимая своими мощными руками талию женщины и положив подбородок ей на плечо. На груди Морехода покоилась толстая золотая цепь.

— Расскажи об этом Сану, — распорядился он, обведя широким жестом усеянную обломками гавань. — Видишь, что сделала Ата, пытаясь вынудить меня пойти в Лоуспасс? Я потерял сорок кораблей и черт знает сколько людей! Хуже не бывает. Как вообще может император терпеть Ату в Кругу бессмертных, если она способна на такие проступки? И в такие времена! Пусть сидит и помирает с голоду на своем дерьмовом острове. Я вернусь в Перегрин и найду способ остановить ее.

Недавно прозвучавшее упоминание о Сиан напомнило о кольце, которое она мне дала. Зеленоватое колечко крепко сидело у меня на пальце, но я снял его и передал медного дельфина Туману.

— Девочка попросила меня вернуть тебе это.

Он непонимающе и даже зло посмотрел на кольцо, совершенно его не узнавая.

— Ну, — протянул он, пощипывая свою девку за дряблую задницу, — я даже и не знаю. Их было очень много. Капля. Море.

Толстуха захихикала и закинула голову назад, чтобы поцеловать воздух, наполненный вонью сгоревшей плоти.

— Нет, не девушка. Маленькая девочка. — Я добавил жест рукой, опустив ладонь до уровня колена.

— Нет, среди них не было такой маленькой, — парировал он.

Было ясно, что я зря трачу время, однако Сиан заслуживала терпения.

— Ты не помнишь это кольцо?

— Янт, я никогда раньше не видел этой штучки. Ты что-то путаешь — видимо, вколол себе слишком много.

Сильный замах, и Туман швырнул кольцо за борт. Оно тут же скрылось во тьме.

Как только оно вылетело из его руки, я пришел в движение, в долю секунды взмыв в воздух. Два взмаха наполовину расправленными крыльями — и вот я уже лечу вниз быстрее, чем падало бы кольцо, но я его не видел. Я изо всех сил устремился вперед и еще успел подумать, что падаю в море расплавленной бронзы. Вот, точечка — кольцо. Я резко вытянул руку и схватил его чуть раньше, чем оно успело удариться о воду.

Раскрыв крылья, я замедлил свое падение, но кончики маховых перьев все же скользнули по поверхности воды, подняв фонтанчики брызг. Боль пронзила поясницу. Я заставил себя успокоиться и начал глубоко дышать в такт взмахам крыльев. Понемногу я набрал скорость и стал подниматься вверх.

Корпус корабля был обит тонкими железными листами. Нос судна украшала деревянная женская фигура с выкрашенной в розовый цвет грудью. На корме слегка покачивалась красная лампа. Я быстро скользнул по воздуху между такелажем и мачтами. Ветра почти не было, так что мне пришлось тормозить исключительно крыльями, и они выгнулись, как паруса в шторм. Я слишком жестко приземлился на палубу, и удар сразу отозвался в коленях. Я пробежал еще немного, постепенно замедляясь, и перешел на шаг.

Меня всего трясло, но кольцо Сиан было крепко зажато в кулаке.

— Ублюдок! Урод! Туман, ты же знаешь, я не умею плавать. Черт.

Подружка Морехода высвободилась из его объятий и изумленно уставилась на меня — на непривычную окраску моих крыльев и мои риданнские глаза. В ее взгляде, как я и ожидал, было написано: «Что это, к чертям собачьим, такое?»

Туман достал из заднего кармана золотой портсигар, вынул из него сигарету и протянул мне. Потом он откинулся назад, и дымок от его сигареты растаял в воздухе, в то время как дым от сгоревшего шелдрейкского флота висел над нами темными кучевыми облаками. Я чиркнул спичкой и уже через секунду благодарно втянул в легкие едкую гадость.

Сиан, подумал я, что за сообразительная девочка. Я недооценил ее. «Передай это моему отцу», — сказала она. Теперь мне нужно выяснить, кто он такой.

ГЛАВА 15

Пол Тронного зала украшал ярко-бордовый ковер. Золотые нити переплетались в искрящийся рисунок, напоминавший то ли золотые листья, то ли перья, то ли движущиеся волны. А в воздухе висела сеть из синих точечек, которые на самом деле были просто моей галлюцинацией, приключившейся от слишком быстрого полета, а может, от исполнения переворотов назад на мокрой крыше, которыми я увлекся, чтобы произвести впечатление на Терн.

По краю ковра шла широкая золотистая бахрома, похожая на женские волосы. Я следовал за ней, а она, будто сияющая змея, повторяла все изгибы ступеней — первой, второй, третьей. Здесь я остановился, а золотая бахрома продолжила струиться вверх, к самому трону императора, в данный момент пристально наблюдавшего за мной. Смотреть ему в глаза было плохим тоном. Да я и не мог этого сделать, поскольку в каждом моем капилляре кипела дурь, и если бы я поднял взгляд, то меня обуял бы дикий страх. Оживший ковер был ненамного лучше, и я мечтал, чтобы хоть эти синие точки поскорее оставили меня в покое.

— Я думаю, это далеко не все, что ты хотел мне сообщить, — заметил Сан. Где-то там, наверху, сидя на мраморном троне и облаченный в тяжелую парчу, он вздохнул и потянулся. Я полностью сосредоточился на изучении потертой части ковра — той, где уже столько раз опускался на колени. — Потому что, — продолжил Сан, — я читал твои послания с побережья. Спасибо за твои сообщения, за то, что Замок имеет исчерпывающую информацию касательно сложившейся ситуации.

Это что, сарказм? Я не был уверен, поэтому наградил его, как и любого из тех, кому не дано летать, своим обычным молчанием. Однако для императора времени не существовало, и он просто перемолчал меня.

— Мой повелитель? — разрушил я тишину.

— Первое послание — Див в огне. Второе — порт Шелдрейк спален дотла. Третье — Ондин сражается, чтобы защитить корабли, находящиеся в его бухте. Помимо этого, письмо от Кармины Дей с просьбой направить к ней солдат для того, чтобы она могла защищать порт Морен и чтобы корабли, стоящие на рейде, не погибли в огне, подобно всем прочим. Комета, скажи мне, в каких еще бухтах остался наш флот?

— Мой повелитель, я бы осмелился утверждать, что самого флота больше нет. — Опять тишина. — Ата украла из Дива шестьдесят кораблей. Те, которые она не смогла обеспечить командой, были сожжены, все остальные она отвела к Травяному острову. Оттуда послала эскадру, которая спалила все доки, порты и суда, имевшиеся в распоряжении Тумана. Уцелела только бухта Ондина — фюрд Свэллоу сумел защитить ее. Помимо этого, Ата не потерпела ни одной неудачи. Ее корабли вернулись к Травяному острову, где находятся по сей момент. Сама она перемещается из башни в башню, а они практически неприступны. Я направил ее пехоту в поместье Ондин и намерен использовать их против Насекомых в Рейчизуотере, пока состязание Аты и Тумана не завершится.

— Как Мореход?

— В последний раз, когда я его видел, он собирался срочно направиться в Перегрин, пока Ата не поймала его.

— Нет. В смысле, что у него осталось?

— Все то, что два дня назад не стояло непосредственно у причалов и потому спаслось. То есть один корабль — «Медовый канюк» с верной командой.

— И все?

— Да, одно-единственное судно с прямым парусным вооружением, мой повелитель. Под началом у Аты восемьдесят кораблей — я считал.

— Таким образом, она пытается полностью блокировать выход к морю. — Император по-волчьи оскалился.

— Не пытается, мой повелитель, — она уже преуспела в этом.

— Чего же она хочет от нас?

Я порылся в своей затуманенной дурью памяти, и от этого усилия у меня возникло неприятное ощущение, что меня вот-вот подбросит вверх.

— Она шлет следующее сообщение: «Я хочу сместить Тумана Волнореза и вернусь в Замок только затем, чтобы получить титул. В противном случае я клянусь рыскать вдоль побережья и пускать ко дну корабли до скончания своих дней».

Император был в ярости. Я молчал. Его пальцы сжались в кулаки.

— Кроме этого, Ата попросила меня передать: она сожалеет о погибших людях, однако уверена, что бессмысленных потерь можно было бы избежать, если бы Туман не поддерживал короля Станиэля. Ей неприятно и грустно осознавать, что Туман не обладает необходимой гибкостью мышления и не желает понять, какой прекрасный шанс спасти Лоуспасс он из упрямства отвергает.

Император резко наклонился ко мне, и его парчовый плащ жемчужного цвета неуклюже смялся. Свет лампы вспыхнул на остроконечной короне из белого золота.

— А тон?

Истерическая веселость. Туман крушил ее жизнь и надежды, и тут ей представился шанс все изменить. Теперь она свободна, и у нее бездна возможностей.

— Она преисполнена решимости, — сказал я.

— Туман передавал какое-либо послание?

— Я оставил его, когда «Медовый канюк» отправлялся в путь. Его дружелюбие похоже на треснувшее стекло, которое рассыплется при первом же прикосновении. Он говорит так: собирать подати противозаконно, а пиратские действия Аты в отношении прибрежных городой поистине ужасны. Он призывает вас и Круг признать, что она зашла слишком далеко. Он просит о разводе и ниспровержении ее в поток времени. А также говорит, что любое дополнительное наказание… любое дополнительное наказание для Аты — на усмотрение императора. Он собирается сам вернуть себе свои корабли и свою дочь и доказать, что титул принадлежит ему по праву.

Эсзаи никогда не просят о помощи. Это может заставить мир сомневаться в том, что они — лучшие.

Стены и купол огромного зала были настолько далеко от меня, что казалось, будто пространство, заключенное между нами, почти безгранично. Я с легкостью мог бы взлететь в этом необъятном помещении, паря между стройными витыми колоннами, вдоль галерей, расположенных на нескольких уровнях. Центральное место — не по расположению, а по значимости — занимал трон императора: он находился у дальней от входа стены, под балдахином, украшенным парчовой драпировкой с кисточками по краям. Ткань была искусно вышита — с одной стороны красовался герб Авии, с другой — Хасилит Морена, а между ними — герб Равнинных земель. На последнем был изображен необузданный белый скакун размером с человека, серебряные подковы которого едва виднелись из-за костлявого плеча императора. Поднеся скрюченный палец к сухим губам, Сан поинтересовался, что я думаю о поведении Аты. Я ответил, что это неслыханно и эсзаи должны сражаться не друг с другом, а с Насекомыми, и он знал, что я действительно считаю именно так. Я не стал поддерживать Тумана или Ату. Я не стал говорить, чья вина меньше. Ощутив прилив мужества, я решился узнать:

— Что будет делать Замок?

— Делать? — переспросил он таким тоном, что я, против собственной воли, ощутил себя мелким и незначительным. — Ну, Комета, я думаю, мы просто дадим ситуации разрешиться естественным путем.

— Да, мой повелитель, — кротко отозвался я.

— Отправляйся и наблюдай за ними. Это ведь состязание Аты и Тумана, не так ли? Как еще мы сможем определить, кто из них лучший Мореход? Она впитала все его знания. Теперь посмотрим, как она сможет ими распорядиться. Я буду ждать твоих регулярных докладов.

— Да, мой повелитель.

К моему удивлению, я чувствовал себя достаточно окрепшим для того, чтобы стоять, причем достаточно грациозно. Повернувшись, я собрался покинуть зал.

— Комета, откуда в Авии Насекомые?

На этот раз мое молчание было ненамеренным. Я просто не знал, что сказать — Насекомые прибывают потому, что мы не уничтожаем их. Их слишком много, и со всеми нам не справиться.

— Я не знаю, — промямлил я.

Сан пришел в ярость. Он ударил кулаком по мраморному подлокотнику трона, и балдахин с кисточками задрожал.

— И почему же ты не знаешь? — потребовал он ответа.

Как будто Насекомые имели ко мне какое-то отношение. Я замер.

Он сдвинулся вперед на своих белых подушках и уставился вниз, прямо на меня.

— Почему их так много? Скажи мне! Что они такого делают, чего не было раньше? И что в ответ предпринимаем мы? Или чего мы, наоборот, не предпринимаем? Подумай об этом. И завтра утром приходи сюда. Дай мне ответ. Мне нужны ответы!

— Это не… — На языке вертелось мальчишеское: «Это нечестно», однако Сан заставил меня замолчать.

— Подумай как следует. Для чего ты вообще здесь? У тебя же ясный ум. Так используй его! Заслуживаешь ли ты того, чтобы быть бессмертным? Я начинаю в этом сомневаться. Завтра возвращайся сюда и объясни мне, почему Лоуспасс вновь почти потерян. Теперь иди.

Я торопливо поклонился, спеша покинуть Тронный зал. Приказ императора был невыполним. Как мог я узнать, что двигало Насекомыми? И одновременно следить за Туманом и Атой? Это было выше моих сил, но эсзаи не знают слова «невозможно».

Я не успел еще спуститься вниз, как Сан позвал меня обратно и поручил написать письмо Кармине в Хасилит с обещанием помочь.

— Да, да, конечно, — согласился я, пытаясь бороться с нараставшим во мне смятением.

Зал начал кружиться вокруг меня. Несколько длинных шнурков у меня в волосах расплелись, сползли на пол и теперь там извивались. Некоторые из них начали подбираться к браслетам на моих крыльях.

Подобно белой гончей, преследовавшей изможденную бегством кошку, император отпустил меня и снова позвал назад.

— Ты сказал, что у Аты хватало людей только на десяток кораблей, — невинно начал он. — И где же, интересно, она нашла еще две тысячи моряков? Тоже украла?

Он подождал, пока я обдумывал варианты ответа. Избежать правды не представлялось возможным, однако внезапно я понял, что вопрос Сана вошел в конфликт с моей личной преданностью. Я не хотел навлекать на Сейкера Микуотера какие бы то ни было проблемы. Эта позиция была частью моего менталитета, и я сохранил ее еще со времен, проведенных в хасилитской банде. Все прокатит, кроме лжи, измены и предательства.

— Скажи мне, Комета, — вежливо произнес император, совсем не так, как орал по поводу Насекомых.

Я был прав — он наказывал меня страхом.

— Молния, — прошептал я, — снабдил ее моряками и стрелками, чтобы защищать ее остров…

Сан глубоко, драматически вздохнул.

— Я так и думал.

Я сцепил руки на животе — во-первых, словно бы пытаясь защититься, а во-вторых, желудок уже начинал скручивать спазм.

— Отправляйся и скажи Молнии, что я хочу его видеть, — приказал император. — И немедленно, пожалуйста, — добавил он.

Я шел вниз по истоптанному бордовому ковру, каждую секунду ожидая, что меня позовут обратно, и при этом ускоряя шаг, пока не миновал ширму. Дыхание перехватило, рот наполнился слюной. Двое стражников распахнули украшенные гербами двери, и я выскочил из зала, шелестя перьями и шелком. Мне удалось добежать до террасы, прежде чем меня вырвало.

Начищенное до блеска чучело Насекомого с венком увядших цветов на шее охраняло мою комнату в башне. Для большей устойчивости оно было прислонено к стене. Несколько выбоин на красно-коричневом хитине делало чучело похожим на древнюю мебель. Его звали Бабочка, и сейчас он переживал жестокий допрос с пристрастием. Я бродил вокруг него и тыкал в полупрозрачную коричневатую оболочку его задних ног. Я вертел усик-антенну в ее шарнирном креплении, придавая ей неестественный угол наклона. На Бабочке была надета ржавая кираса с гербом и ножны, из которых выглядывала маргаритка. За многие годы Бабочку наряжали в самые разнообразные костюмы, которые иногда я даже специально заказывал у портного.

— Бабочка, мне нужно узнать, откуда вы приходите к нам. Я хотел бы знать, куда вы направляетесь. Пункт назначения, маршрут, протяженность пути, время прибытия, по каким картам… и под чьим командованием. Клянусь — это важнее, чем вся моя жизнь, а она имеет довольно большое значение, по крайней мере для меня.

Авианцы считают, что Насекомые неразумны, но можем ли мы знать наверняка?

— Ты живешь в Замке и полностью находишься во власти своего врага, великого императора Сана, поставленного Богом губернатора Четырехземелья. Ты должен следовать каждому его слову, как и все мы, простые бессмертные.

Чучело ничего не ответило. Я крепко обнял его, а потом прислонил обратно к грубой стене и сел за письменный стол. Будучи всего лишь пустым панцирем, Бабочка напоминал огромные причудливые доспехи. Это было первое Насекомое, которое я убил, — первое из сотен, — и я до сих пор хранил его и бережно ухаживал за ним. Его выпуклое шипастое брюхо имело тонкие, но прочные стенки, посередине спины проходил, словно позвоночник, шов, также усеянный шипами. Челюсти, похожие на остро заточенные косы, соединялись с грудным отделом. Там, кстати, были прилажены петли, чтобы можно было заглянуть внутрь ребристой утробы чудища.

Я снял чайник с огня и налил две чашки кофе. Тут из-за занавески, разделявшей нашу круглую комнату на два полукруга, появилась Терн. Она протерла глаза, прогоняя сон, и жалобно попросила:

— Янт… Янт, пожалуйста, заканчивай эти чертовы драмы.

— Кофе?

— Как можно заключать Бабочку в объятия?

Терн указала на чучело своей маленькой ручкой с накрашенными бронзовым лаком ногтями. Белый пеньюар с завязками на шее скорее подчеркивал, чем скрывал, нежные изгибы ее великолепной фигуры. На плечи ниспадали волны глянцевых темных волос, а крылья на спине призывно разошлись в стороны.

— Я должен найти путь остановить Насекомых, мой котенок, — объяснил я.

— Объятия вряд ли помогут.

— Ты великолепна.

За персиковыми духами я чувствовал аромат ее тела. На губах еще виднелись следы помады, а в волосах — блестки.

— А ты — вовсе нет, — топнула она ножкой, и в ее сладком голосе прозвучали сердитые нотки. — Всю ночь не спать!

— Прости, любовь моя.

— Иди в постель, — с притворной суровостью велела она.

Ее гнев постепенно превращался в желание:

— Не сейчас. Мне нужно уколоться.

Она прижалась ко мне, обвила мою талию хрупкими руками и положила голову мне на плечо. Я нежно обнял ее. Кожа Терн была мягкой.

Сегодня я вновь разочаровал мою крошку. Нам не нужно было слов — я чувствовал ее эмоции, как потоки воздуха во время полета. Но на ее печаль я должен был ответить жестокой неумолимостью.

— А потом мне нужно будет вернуться к императору, который только и ждет повода, чтобы избавиться от своего преданного Вестника, а возможно, и от тебя заодно, поскольку котята, подобные тебе, слишком игривы для Круга. К тому же необходимо слетать в Рейчизуотер и проведать твою родню. Может кого из них съели? И наконец, мне приказано отправиться на побережье и удостовериться в том, что Туман и Ата уже прикончили друг друга.

Не буду описывать ее слезы, мольбы и причитания. Что такое желание Терн по сравнению с приказом императора? Но сейчас я был дома, и она хотела сделать так, чтобы я остался.

— Я брошу тебя, — пригрозила она. — Я вернусь в Роут и буду жить там.

— Если ты сделаешь это, — ухмыльнулся я, — то через двадцать лет превратишься в старуху, а еще через тридцать умрешь.

ГЛАВА 16

Море шумит лишь там, где встречается с землей. Меня бесил неумолчный тихий плеск и шелест у подножия скалы, который к тому же далеко разносился над спокойной водой. Ему вторили волны, с хлюпаньем разбивавшиеся о борт корабля, что стоял на якоре в нескольких километрах от берега. Зато кроме этих в общем-то негромких звуков в мире царила тишина. На холодном небе не было ни единого облака. Меня же донимали птицы, и я поднялся над скалой. Несколько длинных, ленивых взмахов крыльями, и я оказался на достаточном удалении от пенных бурунов, после чего уже не спеша полетел над переливающимся голубым покрывалом. Я больше не слышал шума прибоя, но от быстрого полета у меня ужасно замерзло лицо. Солнце светило очень ярко, и я был вынужден постоянно щуриться. Подо мной стрелой пронесся баклан, рассекая воздух своим длинным загнутым клювом. Я нырнул вперед, и испуганная птица шарахнулась в сторону. Затем я снова набрал высоту, чтобы оказаться подальше от сверкающей поверхности моря. Я терпеть не мог его переменчивый нрав.

«Если ты сдашь "Медового канюка", — гласил ультиматум Аты Туману, — то в целости и сохранности доберешься до Перегрина. И мы больше никогда не встретимся. Любые другие твои действия я буду рассматривать как объявление войны». Я написал это на бумажке, положил ее в свой рюкзак и сбросил на палубу «Канюка» с большой высоты. Я специально не стал приземляться — содержание записки было весьма опасным.

Туман прочитал ее и помахал рукой с тремя пальцами.

— Передай императору, — проорал он, — что ее время вышло. Она перешла последнюю границу!

Я махнул крыльями в ответ и, поймав свежий бриз, последовал за кораблем.

Я слушал, как Волнорез обращался к своим людям. Он говорил сразу со всей командой. Моряки, плотно столпившись на корме, ловили каждое его слово. Поначалу команда была явно напугана и настроена пессимистично, однако дикий энтузиазм эсзая был заразителен.

— Это — самый быстрый корабль из всех, что когда-либо бороздили океан, — ревел Туман, потрясая кулаками, — а вы — лучшая команда, которой мог бы гордиться любой капитан! Если сейчас вы поработаете как следует, то в скором времени станете управлять собственными кораблями.

Он расхваливал их с такой горячностью и обещал такие награды, что они наконец начали ухмыляться и толкать друг друга локтями. Он объяснил им последовательность действий и распределил судовые роли. Затем он ткнул пальцем туда, где я кружил в воздухе. Грязные лица уставились наверх, как полосатые грибы в ящике для растений.

— Видите! — прокричал Туман. — Янт сопровождает нас! Это — лучший впередсмотрящий, которого «Медовый канюк» мог только пожелать! Теперь за дело. Мне нужна скорость!

Небо было чистым, с суши дул приличный ветерок. Я наблюдал за «Канюком» с достаточной высоты. Вся команда собралась на палубе, и закипела работа. Сначала корабль засосал в себя якорь на длинной мокрой цепи. Затем свободу получил ослепительно белый парус, он расправился и, поймав ветер, надулся. Одновременно с этим развернулись еще три полотнища. Синий флаг Перегрина развевался впереди. Корабль разрезал волны, постепенно набирая скорость. Туман стоял на капитанском мостике и кричал что-то вниз, на главную палубу. Люди сообща тянули просмоленные веревки. Сравнительно небольшой парус с потрясающе ярким изображением солнца натянулся над носом корабля. Огромное судно устремилось вперед, все увеличивая скорость. Туман со вздувшимися на руках жилами вращал штурвал. Я упал в новый воздушный поток и принялся внимательно наблюдать за тем, как Моряк управляет кораблем. Ветер наполнил все паруса, и «Канюк», задрав нос, понесся вперед.

Я несколько раз облетел вокруг корабля и вскоре был весь мокрый от брызг. Тогда я решил занять более спокойную позицию. Стараясь не задеть край паруса, я без особого труда поймал тот же ветер, что гнал вперед «Канюка», и получил таким образом возможность, не затрачивая лишних усилий, нестись вперед рядом с кораблем. Холодный воздух, казалось, сам поддерживал мои крылья. Это был прекрасный полет.

Заекай, находившиеся на палубе, поначалу бросали на меня любопытные взгляды, а потом привыкли и потеряли интерес, к тому же Туман загружал их все новой и новой работой. Они действовали очень быстро и слаженно, чему в немалой степени помогало то, что Туман знал всех по именам. Стоя у штурвала, он зажег спичку, чиркнув ею по компасу. Затем он ухмыльнулся своему помощнику. Когда тот наконец ушел с мостика, выражение лица Тумана стало отрешенным и задумчивым. Он вглядывался в горизонт. Сильный ветер трепал его плащ, и это, похоже, здорово злило Тумана, поскольку он носил его для того, чтобы скрыть бинты, стягивавшие переломанные ребра.

И, невзирая на боль в груди, Мореход умудрялся поворачивать штурвал. Правда, у одного человека, даже такого могучего, как Туман, не хватило бы сил удержать столь величественный корабль на нужном курсе. Для этого под палубой имелась целая система механизмов, с помощью которой осуществлялось управление судном даже в самых тяжелых условиях.

«Медовый канюк» довольно быстро добрался из укромной бухты, где он скрывался, до Кобальтового побережья, оставив слева но борту и скалы Вертиго, и низкий песчаный берег Ондина. Стального цвета тучи нависали над Травяным островом, словно он отражался в небе. Естественно, я увидел остров первым. Сначала он выглядел совсем плоским, однако постепенно все выше поднимался над океаном, и я уже вполне отчетливо мог разглядел обращенные на юг Апрельскую и Мартовскую башни Сута. А спустя пару минут и впередсмотрящий Тумана пронзительно завопил:

— Травяной остров!

Моряки явственно заволновались. Заметив серые очертания земли, они начали напряженно хмуриться, и даже работа как-то разладилась. Туман заорал на них. Потом на меня. Я опустился пониже и повис в воздухе на уровне поручней. Еще немного — и я рисковал рухнуть в море и быть затянутым под судно, чтобы потом мой обезображенный труп всплыл в кильватере «Канюка». Туман враскачку подошел к борту и, примерившись, ухватил воздух в том месте, где секунду назад была моя нога, — он зачем-то хотел заставить меня опуститься на палубу. Я быстро облетел вокруг корабля и вернулся.

— Комета, помоги нам, — попросил он. — Пожалуйста. Когда ты там висишь, изображая еще одну ростру[2], пользы от тебя не больше, чем от этой деревянной раскрашенной бабы.

— Что я могу сделать? — Да все, что угодно, только на палубу и ногой не ступлю.

— Ты знаешь, это безнадежно. Хлестать. Мертвая лошадь. Мы еще не видели ее. Эта сучка наверняка что-то замышляет. Смотреть. Прыгать. Слетай к острову, а потом расскажи, что там происходит.

Я кивнул ему, набрал высоту и задержал дыхание на несколько мощных взмахов крыльями. А потом устремился вперед. Ветер ревел в моих крыльях. Для команды я наверняка просто исчез. Оглянувшись, я увидел корабль, который был теперь просто темной точкой посреди бескрайних водных просторов.

За островом располагался флот Аты — умело расставленные корабли притаились, подобно охотникам. Жена Морехода выстроила сеть из пятидесяти каравелл, которые покачивались на волнах, удерживаемые якорями, и, все как одна, были развернуты носом к побережью Перегрина.

Я полетел на уровне мачт вдоль линии каравелл и обнаружил Ату на палубе центрального судна. Рядом с ней стояли два миловидных парня. Кисточки ее шелкового платка развевались на ветру. Она помахала мне и широко улыбнулась. Все корабли находились друг от друга на равном расстоянии — примерно в один корпус. Я опустился ниже, совсем близко к белым гребням волн и лицам заскаев, удивленно наблюдавших за мной. Палубы всех кораблей были надраены до блеска, медные части сияли. Я пролетел вдоль всей армады и обратил внимание на то, как Ата умело использовала мелководье у берега.

Самый большой корабль, «Ортолан», патрулировал рифы у дальней оконечности острова, выдававшейся в море. У него был хороший шанс поймать «Медового канюка», если бы Туман решил идти этим путем. Ему все равно пришлось бы обходить остров, и на подветренной стороне его обнаружили бы наблюдатели Апрельской и Майской башен, а затем он попал бы прямиком в капкан Аты. Я не знал, на что надеется Туман.

— У тебя нет шансов, — сообщил я Волнорезу, вернувшись.

— Что она сделала?

Я рассказал ему о том, что видел, и добавил:

— Жаль, но я ничем не могу помочь. На твоем месте я бы сдался.

— Тощий бродяга. — Он усмехнулся.

— Забудь о Перегрине, — взмолился я. — Отправляйся в бухту Морен или Гэллейн-Пойнт, там ты сможешь набрать подкрепление и как следует подготовиться.

— Такого удачного момента, как сейчас, больше не будет. - Туман пнул карту, лежавшую на палубе, и она развернулась. — Спустись и взгляни сюда, — приказал он.

Я не мог приземлиться на палубу — даже находиться рядом с кораблем было для меня слишком суровым испытанием.

— Нет, — заныл я.

— Давай спускайся! Проклятый бродяга. Бык. Рога. — Ему надоело задирать голову и щуриться, разговаривая со мной, и он перевел взгляд на компас.

— Ата потопит нас, если поймает! — Одна мысль об этом ввергала меня в состояние плохо контролируемой паники.

— Да у нее кишка тонка. Это мое ремесло, и со мной никто не сравнится в целом мире. Фокусы. Дело. Я занимался этим десятилетиями.

— Замечательно, но у нее восемьдесят кораблей, — напомнил я.

— Готовка. Бульон. Да брось, Янт, я хочу доказать, что я — лучший, ко всем чертям.

— Прости. Я не могу.

— Наверное, до меня никогда не дойдет, каким образом изнеженный риданнский хлюпик сумел добиться расположения такой пылкой красотки, как Терн.

— Я никогда не поднимал на нее руку.

Туман ехидно скривился. Он никогда не понимал, как нужно себя вести с Атой. Ее гордый нрав и самоуверенность заставляли его забывать, что перед ним женщина, и он обращался с ней, как с мужчиной, — думаю, если бы она была одним из его моряков, то он бы выпорол ее перед всем флотом.

Наш спор начал привлекать внимание заскаев, которые с суеверным страхом косились на меня. Туман заметил это и, забыв о препирательствах, во всю мощь голосовых связок и легких разразился потоком отборной брани. Он прижал руку ко рту и перегнулся через штурвал, хрипя и задыхаясь. Смущенный, я больше минуты ждал, когда закончится приступ. Наконец он сплюнул и вытер рот подолом своего плаща.

— Стоило убить Сейкера, когда у меня был шанс, — прокаркал он.

Я сложил крылья и приземлился на палубу. И тут же, вытащив из-за пояса флягу, допил остатки тернового джина. Вот она, риданнская храбрость.

— Ты знаешь о том, что у нее в распоряжении часть фюрда Молнии?

Туман поднял брови — очевидно, он об этом и понятия не имел.

— Ну и черт с ним, — рявкнул он и тряхнул головой. — Я направляюсь в Рейчиз через Перегрин, и они не остановят меня. Все они — турнирные лучники. Микуотер стреляет по мишеням, он осыпает стрелами тухлые фрукты, прах его побери!

Продолжая одной рукой держать штурвал, он выхватил шпагу из ножен и ткнул ею в карту.

— Эти каравеллы, как они погонятся за нами? Стоя на якоре? Со свернутыми парусами? Палки. Грязь.

Подружка Тумана сидела на ступеньках, которые вели на капитанский мостик, и наслаждалась морским воздухом. Одаривая меня типичным взглядом заскаев «я вовсе не любопытствую, но, может, чего-нибудь нужно?», она тем не менее во все глаза пялилась на меня, когда думала, что я этого не замечаю.

Мне уже было нехорошо. Опустившись на корточки, я развернулся лицом к носу корабля — специально на тот случай, если возникнет необходимость быстро смыться. Сапоги Тумана с заправленными в них синими штанами, а также борта, украшенные искусной резьбой, полностью заслоняли мне весь обзор. Глаза слезились. Я прополз немного вперед и устроился на мятой карте, испещренной дырочками, которые оставил кончик шпаги. Травяной остров, напоминавший по форме орех, имел в длину километров тридцать и находился сравнительно недалеко от побережья Авии. Берега практически по всей длине были скалистыми, а у северной оконечности — там, где высился маяк, — неопытных моряков подстерегали малозаметные, а потому крайне опасные рифы. Для того чтобы избежать встречи с «Ортоланом», мы решили идти вдоль южного побережья, между островом и большой землей. Это был весьма мелководный проход при таком слабом приливе. Флот Аты растянулся поперек пролива.

— Они расположились отсюда досюда, — прошептал я, проведя линию между бухтой Сентябрьской башни и побережьем Перегрина.

— Хорошо, — взглянув через плечо, откликнулся Туман.

Я сжался, сидя напротив выполненного в стиле барокко штурвала, и попытался расправить крылья, чтобы спрятать лицо в перьях.

Я сидел на палубе корабля. Вот дерьмо.

— Нам не о чем беспокоиться, — - пророкотал Туман. — Я хорошо знаю эти места. Киль. Ловкость.

Волнорез уже придумал, как будет действовать, и, пока он мысленно просчитывал отдельные тактические шаги, моряки сновали по главной палубе. Толстуха бездумно пялилась за борт, а я, не в силах пошевелиться, практически уже глядел смерти в глаза. Холодные волны были такими гладкими и медлительными, что, казалось, один толчок превратит замерзшую воду в лед.

— Я хожу по морям с пятнадцатого столетия. Мой дед тоже был торговцем. Так что нечего так пугаться, черт тебя возьми. Рожден. Взращен. От погрузки бочек до командования флотом Замка. С тех пор как мы выкупили Перегрин у Стрелка, здесь всегда ходили каравеллы. Именно это и сделало Авию великой, и я не хочу, чтобы что-то менялась. Но Ата хочет. Гусь. Золотые яйца. Почему она не могла быть счастливой? У нее было все лучшее из обоих миров. Пирог. Ешь. — Это было не совсем верно. Ата хотела все пироги мира. — Как она может думать, что лучше меня, Янт? Как она смеет вызывать меня на состязание?

Настоящий, мать его, корабль. Как такое могло произойти?

— Я знал, что она этого хотела, — продолжал он своим глубоким басом. — Я не дурак. Но победить. Вызвать. Это такие вещи, о которых даже думать не хочется.

Ход «Медового канюка» стал замедляться — мы входили в бухту Травяного острова. Он встретил нас желтыми от лишайника и потрескавшимися от времени и непогоды скальными уступами. Они не спеша проплывали мимо, пока Туман вел корабль по глубокой воде вдоль берега. В той стороне, где находился Перегрин, море казалось очень светлым и прозрачным. Под скалами вода была темно-синей, а в том месте, где шли мы, — просто черной. Множество морских птиц, черных и белых, облепляли уступы, забирались в узкие щели в камнях, кружили вокруг покрытых гуано, остатками дохлой рыбы и хлопьями пены зазубренных скал.

Внезапно корабль страшно тряхнуло. Я заскользил и вцепился в штурвал, отчаянно пытаясь спасти свою шкуру. Волны по левому борту вздыбились выше поручней, а киль заскользил по воздуху.

— Что ты делаешь? — завопил я.

— Крадусь, — спокойно ответил Туман.

Он курил одну сигарету за другой и раздавал приказы, которых я не мог слышать, потому что почти оглох от страха. Тогда я попытался понять, чем заняты матросы, и обнаружил, что они таскают из-под палубы самое разное барахло — от сложенных в мешки и наскоро перевязанных спальных принадлежностей до досок и наскоро откуда-то отодранных железных листов, — после чего размещали все это вдоль бортов по обеим сторонам палубы между поручнями и такелажем. В результате этих действий по периметру корабля образовался дополнительный довольно высокий щит.

— Нам нужно прикрытие от лучников Аты, — пояснил Туман.

Я был поражен его дальновидностью. Можно сказать, что я увидел его в новом свете. Он вел «Медового канюка» опять под всеми парусами и на полном ходу, лавируя между выступающими из воды скалами и крошечными островками.

— Ага! Вот и она.

С воздуха корабли Аты производили впечатление грозной силы. Теперь, с ужасом взирая на них снизу вверх, я понимал, что все хуже. Гораздо хуже. Флот Аты выглядел монолитным, незыблемым и неуязвимым. Прямо напротив нас вальяжно покачивались на волнах четыре деревянные громады. В обе стороны от них растянулись цепочкой похожие суда, и чем дальше они были, тем казались меньше.

На флагмане Аты появились один за другим несколько сигнальных флажков. Это рассмешило Тумана.

— Вот он, «Буревестник»! — воскликнул он. — Ата предлагает мне сдаться. Какая наглая женщина, черт ее возьми!

Внезапно толстуха взвизгнула и уставилась через плечо на Тумана.

— Старлинг, дорогая, — обратился он к ней, — почему бы тебе не спуститься вниз, в каюту? Не в кормовую часть, слышишь меня! Когда все закончится, я присоединюсь к тебе. — Она торопливо надела сандалии и ушла прочь. — И держись покрепче, — добавил Туман. — Если бы у тела Аты был еще и разум… Черт! Этот корабль недостаточно быстроходен! Поднять марсель! Да не смотрите на меня как на чокнутого — за работу! Метод. Безумие. И еще. Я хочу, чтобы лучники были наготове.

На палубе каждого корабля Аты я видел готовых к бою лучников. На самом деле стрелять по нам могли только с тех кораблей, которые находились строго по нашему борту, в противном случае пострадали бы их же собственные суда. Мы приближались к эскадре Аты с безумной скоростью, и я начал всерьез задумываться, не стоит ли нам идти немного потише. Даже морская болезнь, мучившая меня с того момента, как я опустился на палубу «Канюка», отпустила — настолько я был напуган лучниками.

— Это самоубийство! — заорал я.

— Разве? — откликнулся Туман.

Игнорируя «Штормового буревестника», он направил наше судно к свободной воде между двух других кораблей. Лица находившихся на них солдат становились все более и более напряженными. Затем на борту одного из них послышалась громкая ругань, и корабль, спешно подняв якорь, начал поворачиваться. В мышеловке образовалась лазейка.

Отборная брань Аты была слышна, наверное, даже в Перегрине.

— «Кудряшка», проклятая посудина! Держи строй! Держи строй, черт тебя побери! Оставайся на месте!

— Вот оно, — прошипел Туман. — Прочь с моей дороги.

Подгоняемые сильным попутным ветром, мы неслись прямо на них.

— Подготовить грот! Это нам не поможет. Проклятье! Хотел бы я иметь еще один парус. — Все глаза были устремлены на него. — Поднять грот! — заорал Туман. — Поднять! И тотчас убрать!

Крепкие ребята на главной палубе бросились выполнять его команду. Ухватившись за веревки, они развернули огромное белое полотнище и тут же принялись спускать его. Непокорный грот громко захлопал на ветру, но благодаря расторопности команды был быстро свернут, и нам открылось голубое небо. Третью мачту безжалостно перерубили, шпринтовый парус рухнул вниз, и через секунду мы оказались на свободной воде. И вдруг…

Сильнейший удар отбросил меня на поручни, так что я едва не перелетел через них. Крылья рефлекторно распахнулись. Туман всем телом навалился на штурвал, стараясь удержать корабль на месте. Ужасный грохот не утихал — «Медовый канюк», вклинившись между двух кораблей, продолжал двигаться вперед. Я видел ошалевшие лица матросов, как в тягучем ночном кошмаре проплывавшие мимо нас. От жуткого шума можно было оглохнуть: треск ломающихся досок, истошные вопли людей, металлический скрежет. Лучники подняли оружие и начали палить прямо по нам. Дождь стрел обрушился на борта «Канюка», его мачты; точно голодные мухи, впивались в беззащитные тела людей острые металлические капли. Я попытался свернуться клубком возле штурвала, слушая свист, который нес смерть.

Наши матросы прятались за своим общим импровизированным щитом, однако некоторые просто не успели убраться с середины палубы и упали на светлые доски, сраженные меткими выстрелами в лицо.

— Стреляйте по такелажу! По парусам! — кричал Туман своим лучникам.

Наконечники их стрел были обмотаны тканью, перед выстрелом они макали их в смолу и поджигали. Через пару минут такелаж соседних кораблей уже вовсю пылал. Поток стрел, летевших в «Канюка», иссяк — матросы и лучники бросились тушить свои корабли.

Нас по инерции все еще несло вперед. Доски трещали, борта со скрежетом терлись о борта. Наконец «Канюка» вынесло кормой перед носом корабля по правому борту от нас.

— Смотри, — объявил Туман.

Я вцепился в поручни. Он крутанул штурвал, и «Медовый канюк» развернулся, врезавшись в нос несчастного судна и сокрушив его. Цветные осколки стекла и обломки резных скульптур, украшавших нашу корму, разлетелись в стороны метров на двадцать.

Узкий нос небольшой каравеллы был раздавлен, словно орех. Ее бушприт раскололся, и корабль, быстро набирая воду, начал клониться вперед. Наши матросы свистели и улюлюкали в сторону команды «Кудряшки», находившейся теперь позади нас на расстоянии немногим дальше вытянутой руки.

Палуба «Кудряшки» погрузилась в воду, сбросив в волны всех людей. Когда судно наконец начало переворачиваться, его грот-мачта обрушилась на корабль, находившийся справа, в результате весь такелаж был порван и спутан. Веревки, свисавшие с бортов, цеплялись за плававшие в воде обломки досок. Туман продолжал орать на своих ошеломленных людей.

Я выругался раз и продолжал браниться, наверное, целую вечность.

— Это не позволит ей организовать погоню, — сказал Туман мрачно. — Мне нравился этот корабль. Янт, ради Бога, встань с пола.

«Канюк» израсходовал весь заряд инерции, благодаря которому мы вырвались из капкана, и теперь спокойно и горделиво покачивался на волнах.

Я только что стал свидетелем того, как мои самые ужасные кошмары становятся реальностью. Я не мог встать. Я не мог смотреть на это и просто сидел, сжавшись и закрыв руками глаза, возле штурвала. Я не перестал трястись, даже когда Туман ткнул меня в шею округлым носком своего сапога. Он торжествовал победу и презирал мои страхи. Расправив широченные плечи и подбоченясь, он оглядел матросов, которые сновали туда-сюда, возвращаясь на свои места.

— Поднимите грот, и прочь отсюда!

И прежде чем хоть одна из каравелл Аты смогла выдвинуться из строя и устремиться за нами, мы поставили паруса и набрали хорошую скорость. Теперь я был уверен, что мы спокойно доберемся до Перегрина. Ата, должно быть, стояла на мостике «Штормового буревестника», поскольку ее высокий голос доносился до нас сквозь скрип и скрежет такелажа и крики тонущих людей. Туман услышал ее и, поежившись, поплотнее закутал свои повязки в синий плащ.

— За ними! Да забудьте вы о «Кудряшке»! — Темноволосый человек положил руку ей на плечо, желая успокоить. Он просил спустить лодки и веревки, чтобы вытащить тех, кто еще плавал в воде. — Забудьте о «Кудряшке»! Поднять фок!

Она кричала лучникам, чтобы те продолжали стрельбу, однако воины Микуотера не привыкли к кораблям. Да и вообще ситуация была слишком странной — один эс-зай против другого.

Выглянув из-за нашего импровизированного щита, я увидел ее — перегнувшись через поручни, она яростным взглядом провожала удаляющегося «Канюка», края ее шелковой шали прилипли к бортам корабля. Двое сопровождавших ее воинов держали в руках длинные луки. Она торопила их, приказывая стрелять. Ата была нетерпелива, как эгоистичный ребенок. Когда один из лучников — тот, что был в отливающих бронзой доспехах, — покачав головой, сделал шаг ей за спину, Ата впала в форменную истерику.

— Ты что, пытаешься за меня спрятаться? — заорала она. — Вспомни, откуда ты! А ну, отдай мне!

Она толкнула его в грудь, отобрала лук и тут же, натянув тетиву, выпустила стрелу в нашу сторону. Но та быстро потеряла высоту и вонзилась в корпус «Канюка» лишь чуть выше ватерлинии.

Туман простонал.

— Ты что, ранен?

— Они — мои сыновья, — проговорил он медленно. — Они оба. Плоть. Кровь. То, что она использует моих мальчиков против меня, просто нечестно. Это неправильно, Янт…

— Да все это неправильно, — ответил я.

— Они делают то, что она говорит. Привязаны. Мизинец. Она сошла с ума, старик. Разве ей обязательно быть такой чокнутой? Оскорбление. Боль. — Туман передал штурвал своему старшему помощнику. Вязко прокашлявшись, он сказал: — Я иду вниз. — К дорогой Старлинг, по всей видимости. — Посмотрю, нет ли каких повреждений.

— Вряд ли ей что-либо повредит, — пробормотал я.

— Что?

— Да ничего.

Матросы стаскивали тела своих погибших товарищей к борту и бросали в воду, зная, что уже к вечеру их прибьет к берегу. Я посмотрел назад и увидел, что большинство кораблей Аты сгрудились вокруг того места, где затонула «Кудряшка». Меня поразило, как быстро она пошла ко дну. Одна из каравелл, находившаяся на самом краю оказавшейся бесполезной ловушки, попыталась было погнаться за нами, но даже не сумела приблизиться. Туман, как-то подозрительно быстро вернувшийся наверх, помог своим матросам очистить палубу, а затем присоединился ко мне. Я сидел, свесив ноги с капитанского мостика, наслаждаясь приятным теплом, которое разливалось по всему организму после выпитого джина.

— Что ты теперь собираешься делать?

— Встану на якорь у Перегрина. Укреплю бухту. Проведу ремонт. — Он пожал плечами. — Если смогу, найду тех, кто поможет мне. Если нет, сделаю все сам. Когда есть желание, возможность найдется. Я заплачу команде. Сомневаюсь, что кто-то из них вернется назад. Грызть. Совесть. — Он передал мне конверт, запечатанный бледно-голубым воском и подписанный его корявым почерком. — Передай это Ондин, — приказал он.

— Что это?

— Любопытство убивает. Это похоже на письмо. Ты — Вестник. Так что просто доставь его, хорошо?

Я встал на поручни и раскрыл крылья. Имение Ондин было почти по пути в Замок. А как раз сейчас мне следовало предстать перед императором и подробно доложить обо всем, что здесь произошло.

— Пожмем руки?

Он крепко стиснул мою протянутую ладонь. Его мускулистые руки сплошь поросли светлыми волосами, на запястьях блестели толстые золотые цепочки. Мне нравился Туман — никто другой из эсзаев не мог покинуть Тронный зал для того, чтобы быстренько покурить, выйти на террасу и громогласно посмеяться над моими двусмысленными шуточками. Я пожал его руку, чувствуя себя до омерзения сентиментальным. Он наверняка испытывал то же самое, но держал это в себе.

— Хотел бы я знать, что Ата сейчас думает обо мне, — хмыкнул он. — Держу пари, сегодня я здорово выбил весь ветер из ее парусов. — Веселые серые глаза на морщинистом, изъеденном морской солью лице, клок седых волос в длинных черных кудрях, небольшие крылья на широкой спине, похожие на сложенный пушистый веер.

— Волнорез, — сказал я, — спасибо за то, что пропустил меня сквозь замковые ворота тогда, в тысяча восемьсот восемнадцатом.

Я знал, что обязан ему за это.

— Ты заслужил это, старик. Даже не упоминай. — «Но сейчас помоги мне», — звучало в его голосе.

Проблема была в том, что я не знал как. После этого я не мог бы оставаться доверенным лицом Аты. Все, что было в моих силах, — это доставить письмо. Я взял его, попрощался с Туманом, оттолкнулся от поручня и полетел прочь. Морской бриз сразу подхватил меня, и я направился в сторону берега.

ГЛАВА 17

Кому: Комете, для императора

От: короля Станиэля Рейчизуотера

Официальный кабинет

Дворец Рейчизуотер

25 ноября 2015

Вечный лорд император.

Хочу принести свои самые искренние извинения за трагедию, произошедшую перед воротами моего дворца в ту ночь, когда кавалерия Ондина билась с Насекомыми. В той схватке около шести сотен человек погибли или были смертельно ранены. Я осуществлю выплаты их семьям из своей казны и сделаю все, что в моих силах, дабы смягчить последствия этого ужасного инцидента.

Я возлагаю вину за происшедшее на двух капитанов моей стражи, но ради справедливости должен отметить, что у них был приказ не пропускать никого внутрь. Ворота дворца слишком широки, чтобы отделить людей от Насекомых, если и те и другие устремятся внутрь. С целью сохранить внутреннее убранство дворца и был отдан этот приказ.

Если бы я слышал, что бессмертные просили защиты именем императора, то я, несомненно, отменил бы решение капитанов. Однако ни один из моих стражников не мог разобрать ни единого слова в ужасном шуме. В тот момент я находился в самой дальней части своего дворца и следил за ситуацией, как и полагается, из тронного зала. Теперь я понимаю, что сообщения, которые я получал, были ошибочными. В почти кромешной темноте мои воины не заметили символов Ондина и возглавлявших фюрд эсзаев. Защищавшие дворец солдаты крайне переживали за возможные последствия, но я рассеял их страхи — ведь Замок не наказывает смертных.

Насекомые продолжают сеять хаос в Рейчизуотере. Из своего окна я вижу дорожки, проделанные ими в цветнике — - низкие изгороди для них не преграда. В основном все животные погибли. Мы располагаем только тем небольшим поголовьем скота, что было заблаговременно перемещено внутрь дворцовых стен.

Из своих владений на севере страны прибыла губернатор леди Элеонора Танагер - ее поместье уничтожено. Это самая страшная потеря в ее жизни и жесточайший удар для Авии - городская ратуша Танагера была одной из архитектурных жемчужин нашей страны. Леди Танагер прибыла во главе шестнадцатитысячного фюрда, охранявшего караван повозок с восемью тысячами мирных жителей, которым удалось спастись со своими скудными пожитками. Я расположил их, как и всех прочих беженцев, в моем городе, поскольку на полях Насекомые уже начали выстраивать свои Бумажные города.

Леди Танагер гостит в моем дворце. И находясь в Рейчизуотере, она продолжает преследовать Насекомых в своих фамильных серебряных доспехах и в окружении верных копейщиков. Она, по меньшей мере, весьма яркая личность.

Возьму на себя смелость порекомендовать вам сконцентрировать свои усилия на поместье Танагер, чтобы вернуть земли, принадлежащие ей по праву. "Мы любимы там, где нас более всего знают" — так сказал поэт.

Станиэль Рейчизуотер, король Авии. Подпись и печать его величества.

Кому: Комете, для императора

От: леди Вирео Саммердэй

Крепость Лоуспасс

25.11.15

Как получается, что хоть я и запросила подкрепление и припасы, ничего этого мы до сих пор так и не получили? У нас осталось четыреста человек, и провиант подходит к концу. Припасы нужны нам прямо сейчас.

Замок отрекся от Лоуспасса. Торнадо — единственный здесь, кто еще не осознал, что империя оставила нас. Среди моего фюрда распространяются слухи о том, что Замку безразлична наша судьба, и либо нас сожрут Насекомые, либо, что еще хуже, мы погибнем от голода и зимних холодов. Почему вы не можете защитить нас?

Мы в полной изоляции. Мой повелитель, я умоляю вас поспешить.

Вирео, губернатор Саммердэя и Лоуспасса.

Торнадо, его знак: Т.

— Откуда приходят Насекомые?

Император начал с этого вопроса, как только я опустился перед ним на колени. Как будто с момента моего прошлого доклада и не прошло двух наполненных ужасными событиями дней. Я провел долгие часы, готовясь к этой аудиенции, однако моя уверенность рассыпалась в пыль, спаленная жарким гневом Сана.

— Ты не знаешь? Но я просил тебя выяснить это!

— Мой повелитель, я пытался. Мне жаль.

Никто в Четырехземелье не имел ни малейшего понятия, откуда на самом деле приходят Насекомые. Я спрашивал у эсзаев, губернаторов, даже у солдат фюрда — и слышал только сказки. Райн сказала, что две тысячи лет назад Насекомые появились на севере Авии, в маленьком, окруженном Стеной анклаве, занимавшем территорию не больше, чем этот Тронный зал. И оттуда они стали распространяться подобно наводнению.

Мы все знали эту историю, но никто не озвучивал ее перед лицом императора. Когда Насекомые только появились, королева Пентадрики в сопровождении большой свиты отправилась осмотреть Бумажные земли. Насекомые убили их всех. События, последовавшие за этим, удалось восстановить благодаря обрывкам чудом уцелевших документов. В Пентадрику стекались авианские беженцы, чьи прекрасные города и плодородные земли, расположенные на юге континента, были захвачены ужасными пришельцами. Моренция и Равнинные земли сражались за то, чтобы остановить неуклонное наступление Насекомых. Так началась первая война. Сан сумел объединить все страны для борьбы с общей опасностью, и его провозгласили императором. Он обосновался в пентадрикском дворце, который был переоборудован в тот Замок, что мы имеем сейчас, и поклялся посвятить себя защите Четырехземелья.

— Расскажи мне все, что ты знаешь, — потребовал Сан.

— Если мне будет позволено говорить откровенно, то мое мнение таково: если кто-то в Четырехземелье и знает, откуда приходят Насекомые, — это мой лорд император.

Сан улыбнулся. Я вздохнул и продолжил:

— Большинство людей утверждают, что Насекомые живут под землей. Если бы я спустился в их тоннели, то увидел бы лабиринты коридоров, которые тянутся на многие километры, и пещер, огромных, как тронные залы в губернаторских дворцах.

— И никто не может подтвердить твой рассказ? — поинтересовался Сан тоном, который невозможно описать.

— Никто, мой повелитель!

— Иногда я задаюсь вопросом: а достаточно ли прилежно трудятся члены моего Круга, чтобы быть достойными бессмертия?

Разве мог император, проводивший все дни своей бесконечной жизни здесь, в святая святых Замка, по-настоящему осознать, в какой кровавый хаос погрузилось сейчас Четырехземелье?

— Там так много Насекомых, — раздраженно ответил я, — что появление у входа в тоннель было бы равносильно суициду. Именно так погиб Данлин. Если бы я повторил его попытку, то разделил бы и его участь, а вы бы и вовсе остались без доклада.

— Да, Комета.

— Вы и так можете понять это из письма Вирео.

— Комета, я огорчен тем, что целостность Круга оказалась нарушена Туманом и Атой, и теперь еще и ты разочаровываешь меня. Как я могу компенсировать наши неудачи в попытках спасти Лоуспасс и Авию?

Император поднялся с трона и подошел к верхней ступени лестницы. Я смотрел мимо него, не в силах встретиться с пронзительным взглядом его лучистых серых глаз.

Я сосредоточился на красно-золотом сиянии тяжелого парчового балдахина, под которым во всем своем великолепии стоял трон императора. Искусно вышитые парчовые драпировки, окружавшие трон, поддерживали четыре толстые колонны: одна из них была из порфира, вторая — из лазурита, третья — из гематита, а четвертая — из нефрита. Было гораздо легче смотреть на все это великолепие, нежели на самого императора. Если бы мой взгляд мог точить камень, то эти колонны очень быстро стали бы не толще спички.

— Туман сейчас направляется к нам. Мой повелитель, с письмом, заверенным Замком, я мог бы принудить Ату вернуться в Рейчизуотер и отложить состязание на потом.

— Оставь их в покое, пусть они завершат то, что начали. Вот письмо, которое ты должен передать Ате. После него она прекратит набеги на наши бухты. Сообщи губернаторам прибрежных поместий, что Замок обеспечил их защиту. Затем направь все войска в Рейчизуотер. Я хочу укрепить нашу оборону. Пусть все Четырехземелье видит нашу решимость защитить город Рейчиз.

— Да, мой повелитель.

— Вирео просила тебя передать какие-нибудь письма другим губернаторам?

— Нет.

— Хорошо. Уберечь побережье будет сложно, однако на дороге в Эске не должно появиться ни одного Насекомого. Иначе они подступят прямо к нашим стенам. Отправь Косаря с его фюрдом и Оружейника со всеми воинами, которых он сможет собрать, в Рейчизуотер. Мы сосредоточим свои силы там. Думаю, Станиэль не будет возражать. Побывай во всех поместьях, договорись с губернаторами — я хочу видеть здесь всех смертных, которые могут держать в руках оружие, и всех бессмертных Замка.

— Мне тоже остаться в Рейчизуотере, мой повелитель?

— Тебе? Я уже думал об этом. Расскажи еще раз, вкратце, об этом лоуспасском мосте.

Меня трясло. Я описал белый мост, сделанный из слюны Насекомых, которая, твердея, делалась настолько прочной, что плавные изгибы огромной конструкции удерживали в воздухе опоры толщиной с проволоку, поднимавшиеся почти до самого неба, — оттуда появлялись мерзкие твари…

— Эти создания, разрушающие империю, возникают из воздуха?

— Да, это так. Молния может подтвердить.

— Комета, придумай, как их остановить.

Я с мольбой посмотрел на свои плотно прижатые к полу руки в неизменных длинных перчатках без пальцев, скрывавших дорожки от уколов. На многочисленные изысканные браслеты и рукава рубахи, украшенные богатым шитьем в виде виноградной лозы. Перевел взгляд на серебряную рукоять своего меча, плотно прижатую к бедру. Как мог один человек решить проблему, которая занимала весь Замковый Круг на протяжении двух тысячелетий? О чем говорит Сан?

— Ты расшифровал Дернские манускрипты менее чем за год. Ты сыграл важную роль при заключении Карнисского договора. Уверен, тебе должно понравиться такое поручение, Комета.

Я не ответил. Ни на кого из Вестников, носивших этот титул до меня, не возложили бы такой ответственности. Сану, должно быть, нужен повод, чтобы избавиться от меня, но, черт возьми, почему именно сейчас? Конечно, в последнее время я многое делаю не так, но в этом нет ничего нового. Ни с кем из бессмертных император не обращается так плохо.

— Если ты не сможешь нам помочь…

Я задержал дыхание. Меня не выкинут из Круга. Я нужен Сану. Никому другому не удастся перелететь через Бумажные земли к осажденной крепости и доставить письма обратно в Замок. Никто другой не может с такой легкостью общаться с заскаями.

— …ты будешь изгнан из Круга. Я уже просил тебя подумать об этой проблеме! Ты же не уделил ей и минуты своего драгоценного времени. Если смертные решат, что ситуация вышла из-под контроля Замка, то они все вместе выступят против нас, и сколько тогда продержится Империя? Несколько месяцев? Насекомые распространятся по всему нашему миру, и он станет их миром! И это произойдет из-за твоей безответственности!

— Да, мой повелитель.

— Ты должен дать мне ответ, Комета..

— Я постараюсь.

— Четырехземелье остается единой империей только благодаря мне. Судьба Замка зависит от этого хрупкого равновесия. Твоя жизнь зависит от этого.

Я в ужасе прикусил один из своих ухоженных ногтей.

— Можешь идти, — милостиво прошелестел император и вдруг рявкнул: — Я сказал: ты можешь идти.

Вытирая холодный пот с шеи, я покинул Тронный зал и медленно побрел к своей башне. Главные замковые часы пробили полночь. В моей жизни полночь наступала уже семьдесят пять тысяч раз, и вот теперь я задумался о жизни вне Круга. Какой она может быть? Короткой. Обычной жизни у меня осталось лет пятьдесят, не больше. Я привык видеть бурный поток времени так, как его видят все бессмертные. Пятьдесят лет пронесутся незаметно, и я буду постоянно ощущать, как старею. Нет, нет, император не может вышвырнуть меня из вечности в смерть — это было бы слишком жестоко. Я потер глаза руками, пытаясь прогнать головную боль, вызванную отсутствием наркотика. Лучше сразу умереть, чем видеть, как стареешь, подумал я. Я взбежал по серебристым ступеням широкой винтовой лестницы, пинком открыл дверь в нашу комнату и не обнаружил там моей притомившейся жены.

Сан не может изгнать меня из Круга, пока не минует кризис, потому что иначе он лишится и Морехода, и Вестника. Однако предугадать действия императора не представлялось никакой возможности. Он жил очень долго, и, вполне вероятно, у него уже имелся определенный план, в котором мне не было места. Столкнувшись с неопределенностью, я снова почувствовал себя уличным пацаном. Мне нужно немного дури.

Я опустился на четвереньки и залез под кровать в поисках ящичка, в котором хранил иголки, ибо точно помнил, что прикрепил его клейкой лентой около самой дальней ножки. Терн сюда еще не заглядывала, поскольку тут было слишком пыльно, и, кроме того, она бы никогда не смогла так скорчиться в своих пышных юбках с обручами из китового уса.

У меня на столе стоит пара серебряных подсвечников, весьма элегантных. Я открутил холодное донышко одного из них, и мне на руку вывалилась маленькая скляночка. Наполняя шприц, я сидел и разглядывал себя в зеркале трельяжа.

Я снял жилет и зажег масляную лампу, чтобы лучше видеть собственное, как казалось, навеки неизменное отражение. Я привык к этой лисьей физиономии, волосам цвета воронова крыла и глубоко посаженным глазам. Я не могу себе представить, как буду выглядеть, если состарюсь. Мысленно я попытался изменить свою внешность — добавил складки под зелеными глазами и морщины вокруг губ, сейчас кривившихся в усмешке. Я словно воочию увидел свою бледную кожу ссохшейся и дряблой, а не упругой и гладкой, как сейчас. Я мог набрать вес и стать жирным, подобно старому солдату-заскаю. При одной мысли об этом мне стало противно. Не надо, пожалуйста, подумал я, чувствуя подступившую тошноту. Для того чтобы полюбоваться отражением в зеркале, я расправил крылья, порвав рубашку точно посередине спины.

Если меня выкинут, я возьму будущее в свои руки — совершу самоубийство. Я поднял шприц и выпустил из него пузырек воздуха. Живи быстро, умирай молодым. Я вколол себе большую дозу. Сан собирается изгнать меня из Круга. Земля начала уходить у меня из-под ног, и, захлестываемый бурей эмоций, я отвернулся от зеркала и залез на кровать. Тени от башен Замка, похожих в серебристом лунном свете на усталых великанов, полосами расчертили комнату. Я всегда выполняю все прихоти Сана, какими бы они ни были. Я у него на крючке — на протяжении стольких лет пребывая вне времени, я уже не смогу вновь погрузиться в его беспощадный поток. Все мои успехи, все мои достижения станут ничем; я сам стану ничем. Мое положение в Замке — это все, что у меня есть. Быть изгнанным из Круга — означает смерть, и для Терн тоже.

Сан знает, когда я лгу. Мне придется снова предстать перед ним и признать, что я не знаю, как одолеть этих ублюдочных Насекомых, тем самым подписав свой смертный приговор. Я жаждал поддержки от Терн. Где она, когда ее присутствие мне так необходимо?

Я еще долго лежал и размышлял о Насекомых, пока наконец в комнате не начали проявляться сине-серые силуэты обстановки, от которых стали отделяться тени, когда взошла Терцель, розовая утренняя звезда.

Спрашивать, откуда пришли Насекомые, это совсем не то же самое, что спрашивать, как были сотворены люди, ибо в начале времен Бог не создавал Насекомых — они появились позднее. В отличие от авианцев или людей, они обитали во множестве миров — я знал это по моим путешествиям в Перевоплощение… Я посмотрел на иглу и подумал, что хочу догнаться. Я хочу провалиться туда и не возвращаться очень долго. Пусть этот мир, который обрекает меня на бесконечные страдания, катится ко всем чертям.

Я помедлил мгновение, вспомнив, что и в Эпсилоне меня сейчас не очень-то ждут. Заполучив Кезию, зубцы наверняка все еще жаждут моей крови. Девушка-червь намекала, что он, может быть, все еще жив. Зубцы любили продлевать агонию своих жертв, создавая скульптуры из плоти, пока не возникала необходимость в определенных органах для их ритуалов. Мог ли я помочь ему? Мог ли спасти?

Я выбрался из своей рваной рубашки и перетянул руку вместо жгута шнурком для волос. Зеркало безжалостно продемонстрировало мою сутулую спину и напряженное лицо. Я дождался, когда выражение моей физиономии стало расслабленным, и только тогда прилег.

Опять Эпсилон, как будто я никогда его и не покидал. Рынок выглядел так же странно, как и всегда. Я отправился в путь сквозь море обветшалых лавок. Повсюду колыхались полосатые ковры и раздавался стрекот хрустальных бус. Мне не давало покоя напутствие девушки-червя: «Никогда больше не возвращайся в Ауреату». Но почему нет? Потому что зубцы сожрут меня заживо. Я в болезненной нерешительности бродил по рынку Эпсилона. «Никогда больше не возвращайся в Ауреату. Никогда больше не возвращайся…» Мое любопытство меня погубит. Я пригладил перья, которые встопорщились от жары.

От рынка разбегались мощеные дороги во все районы города. Кареты, рикши и отдельные всадники носились взад-вперед, иногда задевая углы и сбивая лотки. Я шел и шел, пока булыжники под ногами не стали золотыми. Выбоины и царапины обозначали места, где люди пытались выковырять их. Там же остались следы крови и полуразложившиеся кисти рук — люди быстро учатся не воровать золото зубцов. Высокие здания, окружавшие меня, словно растворялись в ослепительном сиянии — я добрался до территории, принадлежавшей этим злобным чудовищам.

Лес Грешников представлял собой Волосы Ауреаты. До него сложно добраться, тем более что Голова занимала огромную территорию, обнесенную стеной. Сотни существ бродили по золотым дорогам, засыпанным песком, между двумя одинаковыми соборами Очей и дальше, у Заброшенных Скалистых Гротов, где находится Пасть, а на самом деле бездонная пустота, окруженная золотыми зубами, и Уши — замысловатые изгибы, подлинные имена которых не дано знать. Я бежал, петляя, и иногда даже летел сквозь весь этот непонятным образом упорядоченный хаос, и в конце концов добрался до украшенной шипами изгороди Леса Грешников. Там я спрятался в кустистой золотой Брови и стал наблюдать.

В поле моего зрения появился зубец. Своими длинными синими руками он переливал какую-то густую бордовую жидкость из ведра в лейку. Я посмотрел на него повнимательнее — благо он был один и выглядел довольно старым. Когда он шел, его когтистые ноги оставляли в блестящей пыли глубокие следы. Из одежды на нем были только потертые шорты, над ремнем которых нависало толстое брюхо. Тощие пряди седых волос падали на мощную мускулистую спину и остатки панциря, некогда украшенного фиолетовой татуировкой. В качестве ремня он использовал переплетенные глазные нервы — знак культа Множественного Перелома. На специальном брелке, покоившемся у него на брюхе, были нанизаны оторванные пальцы. В его коллекции имелись и изящные женские пальчики, и толстые пальцы солдат, и детские пальцы с обгрызенными ногтями. Я видел и бирюзовые органы осязания других зубцов, и короткие, мясистые пальцы лардваарков — все нацепленные на одно кольцо. И они шевелились, гнулись, извивались… Пальцы были живыми! Зубец поднял свою зеленую лейку, и я выступил из-за стены.

Расправив плечи, чудовище зарычало.

Я кашлянул.

— Простите, вы не могли бы мне помочь? Я ищу Кезию, ящера. Он серого цвета, примерно вот такого роста, — я взмахнул руками над головой, — с вытянутой мордой и кучей зубов. Вы его не видели?

— Гр-р-р?

— Я оставил его неподалеку отсюда несколько месяцев назад, однако я думаю, что если он все еще жив, то должен быть здесь.

— Гр-р-р!

— Ну, если вы так настроены, то я, пожалуй, пойду…

— Как ты вообще осмелился ступить на землю Ауреаты?

Создание захлебывалось от ярости. Когда оно шагнуло ко мне, я попятился назад.

— Я — бессмертный, — с пафосом воскликнул я, разыгрывая единственную карту, которой снабдила меня судьба.

Зубец был слишком разгневан, чтобы впечатлиться. Он ухмыльнулся, и его сухие губы прилипли к острым резцам.

— Какую плату я мог бы предложить за возможность поискать там? — Я указал на ворота, и синие, похожие на гальку глаза уставились на мою руку. — Ах да, — продолжил я, демонстративно протянув вперед руки. — Я восхищен вашей коллекцией пальцев, и, полагаю, у меня найдется, чем расквитаться за то, что вы позволите мне поискать моего друга в этом лесу…

Престарелый последователь культа Множественного Перелома вытащил из-за пояса острый нож. Я спрятал руки за спину.

— После того, — рявкнул я, оскалившись, — как ты покажешь мне Кезию.

Зубец кивнул своей тяжелой головой.

— Его посадили.

— Что? На кол?

— Нет. В ведро.

Когда я увидел их, мне стало плохо. Зубец сопровождал меня, стараясь не выпускать из виду все то время, пока мы шли сквозь ряды зловонных тел, среди леса из плоти. В конце концов, ведь я задолжал ему палец. Меня пробирала дрожь, и я старался не смотреть никуда, кроме как на залитую лимфой землю. Меня окружали ряды тростника, неравномерно посаженного под знойным небом. И повсюду живые растения, привязанные к тростнику. Некоторые кричали. Те, кто уже не мог кричать, тихо стонали, что было еще хуже. Но самыми ужасными оказались те, кто уже даже и не стонал — обмотанные мокрыми лентами кишок, которые, словно корни, пускали побеги новых конечностей. Садовник поливал их всех какой-то красно-коричневой жидкостью из своей лейки.

Мы прошли под американскими горками, сооруженными из костей. Там я увидел каких-то забальзамированных тварей, которые явно кричали своими зашитыми ртами.

Мы двигались дальше, и запах плоти становился все более кроваво-соленым, почти невыносимым. Нам встречались жуткие существа с глазами на пальцах, молившие о том, чтобы кто-нибудь положил конец их агонии. Некоторые из них походили на деревья: одни были неестественно тонкими, поскольку их сделали только из мышц, другие, напротив, слишком живо напоминали настоящий зимний лес, ибо состояли из белых костей. В то время как Насекомые просто уничтожают все, что встречается им на пути, зубцы подходят к процессу творчески. Садовник обвел меня вокруг комковатых зарослей из пищеварительных органов желчно-зеленого и темно-пурпурного цвета, украшенных орнаментом из кровеносных сосудов, в которых пузырилась какая-то непонятная жидкость.

— Кезия? — позвал я. Почему, интересно, на этом дереве столько зубов? — Кезия!

— Ты — отвратительный торговец дурью, — прозвучало в конце концов. Голос потускнел от невыносимой боли.

— Проклятье, Кезия, мне очень жаль.

Я остановился перед высоким деревом, покрытым чешуей.

— Что ты снова делаешь здесь, парень? — прошипело дерево. — Ты сказал, что будешь держаться подальше от порошка.

— Я пришел, чтобы найти тебя.

— Поразительно. Хочешь тоже стать растением?

— Есть некоторые вещи, которые мне необходимо узнать.

Голова и морда Кезии был ободраны до мяса, длинную шею поддерживала трехметровая подпорка, подсунутая куда-то под нижнюю челюсть. Разноцветные провода, веревки и ужасного вида трубки обвивались вокруг его покрытого слизью хребта. Кишки Кезии лежали в ведре, и зубец обильно полил их из своей лейки. Ящер шумно вдохнул, голое розовое веко задрожало над единственным оставшимся глазом янтарного цвета.

— Теперь они никогда тебя не отпустят. — Опять вздох. — Даже за все мясо Пангеи. — Кезия шепелявил, поскольку нижняя челюсть ему досталась от какой-то другой твари.

— Кезия, что такое королевский двор? Там была светловолосая девушка, состоящая из червей. Она спасла меня. Когда тебя…

— Разорвали на части. Да, это было чертовски неприятно. — Верхняя губа Кезии скривилась в подобии усмешки.

— Кто она?

— Я не могу…

— Кто она такая?

— Плохие новости, приятель. Она — Повелительница Червей, капитан стражи… Она работает на короля.

Король Эпсилона. Как странно.

— Кто он? Зубец?

Кезия помолчал и снова жадно вдохнул, ожидая, что садовник плеснет ему еще немного красной жидкости. Но тот уставился на меня и не двигался.

— Нет. Человек, которого ты привел сюда. Данлин.

— Данлин? Рейчизуотер? Но как?

— Он сказал, что мы все должны сплотиться… Он ненавидит Насекомых. О нет. О, черт. Вот и она.

— Что…

Земля под ногами затряслась, и я умолк. Я посмотрел вниз — камни катались туда-сюда и подскакивали. У меня между ног проскользнул длинный, тонкий червяк. Я подпрыгнул. И тут всю землю вокруг меня наводнили черви. Без труда расталкивая золотые булыжники, они протискивались на поверхность и тут же соединялись, образуя некое подобие шевелящейся фигуры. Живой столб, состоящий из червей, быстро стал выше меня ростом и принял форму красивой девушки. Она стояла, слегка покачиваясь. Ее волосы словно бы слегка пританцовывали.

Садовник поспешно покинул наше общество.

— Во имя Мелового периода! - завыл Кезия. — Мы обречены.

— Янт, — произнесла Повелительница Червей голосом, похожим на звук арфы, — мы говорили тебе, чтобы ты не возвращался.

— Да, я помню, — пробормотал я. — Но я хотел спасти своего друга, правда от него немного осталось…

— Ты сказал ему о его величестве, — обвиняющим тоном обратилась она к Кезии.

— Не совсем. Он…

— Мы везде. Мы знаем.

Она вытянула руки, и они удлинились за счет червей, моментально перебравшихся с ее плеч и шеи. Ее волосы стали короче, а потом и вовсе исчезли. Голова девушки сжималась и таяла подобно огарку свечи — это черви продолжали удлинять ее руки, которые теперь походили на острые корни. И они вонзились в Кезию. Он заорал от боли. Я шагнул вперед, собираясь хоть как-то помочь, однако он качнул своей ободранной головой, а в его глазу сверкнул хитрый огонек. Ясно — он хотел положить конец своей мучительно долгой агонии. Я наблюдал за происходящим, превозмогая желание немедленно убежать, ибо понимал, что не имею права покинуть его во второй раз.

Фигура девушки стала тоньше, ее рост уменьшился — этакий маленький стебелек, который потом и вовсе исчез, а она вся превратилась в руки — плечи, локти, кисти, — и эти руки обхватили ящера.

Кезия не мог стряхнуть их. Живая сеть из червяков покрывала его морду. Они заползали ему в рот, проскальзывая между массивных зубов, а потом и в глотку. Красные и липкие, они выбирались из рваной раны на его шее. Черви просочились даже в глазную впадину и выдавили глаз наружу. Они протискивались между позвонков и плюхались в ведро.

Я прикусил губу, чтобы не закричать, когда увидел, как твари набиваются ему в ноздри, глазницы и уши. Голова Кезии повисла. Он перестал дышать, и веко дрогнуло в последний раз. Похоже, что черви добрались до мозга ящера и пожрали его. Они начали выпадать из открытого рта Кезии, прямо в воздухе превращаясь в фигуру симпатичной девушки. Приняв четкие очертания, она аккуратно вынула из ведра маленького окровавленного червя и прилепила к себе.

— Никогда не возвращайся в Перевоплощение, Янт, — приказала она.

— Да, миледи, — проквакал я.

Я решил про себя, что если она попытается приблизиться, то я рвану прочь, и потому пристально следил за ее струящимся, словно ртуть, телом.

— Тогда прощай.

Черви ее ног начали распадаться.

— Миледи! Подождите! Я должен встретиться с Данлином!

— Он сказал, что не хочет больше тебя видеть. Эпсилон воюет.

— Но почему?

— Глупое создание! Если я еще хоть раз увижу тебя, то сожру твои внутренности. — Повелительница Червей погрузила одну руку в грудь и набрала полную горсть мелких кишащих тварей. — Лови! — крикнула она, метнув их мне в лицо, словно снежный комок.

Я завизжал и, ругаясь, принялся стряхивать с себя эту дрянь — они скатывались на землю по складкам моей одежды. Когда я вновь обрел способность ясно видеть, только едва заметная дрожь золотой пыли указывала на путь, которым Повелительница Червей ушла под землю.

Я резко переместился в пространстве и от этого проснулся. Я находился в знакомой комнате и испытывал знакомое чувство. Похожее на смерть. Глаза были настолько сухими, что я не мог даже моргнуть. Я застонал, мучимый раздирающей тело болью — словно меня опустили в ванну, полную раскаленного свинца.

Появилась Терн и мягким успокаивающим жестом коснулась моей руки. Я свесил голову с кровати и пробле-вался. Потом заплакал.

— В чем дело? Что случилось? — спрашивала она. Ничего. Это просто отходняк после наркоты.

— Я — бесполезный, глупый риданнец, — всхлипнул я.

Терн забралась на кровать и устроилась рядом со мной.

Ее ноги были удивительно гладкими.

— Ш-ш-ш! Янт, тебе пора завязывать с этим.

— Не могу, — вырвалось у меня, прежде чем я успел себя остановить.

Однако Терн не уловила никакого скрытого смысла в моих словах.

За окном ливень тяжело стучал по ставням. Терн некоторое время ласкала мое крыло, а потом прекратила. Типичная женщина — они не станут помогать вам, если не видят в этом никакой пользы для себя. Моя рука скользнула ей под юбку и потерялась в волнах шелка и кринолина. Я был любовником-неудачником, проигравшим в борьбе с бесконечными слоями одежды. Постепенно я взял себя в руки и перестал всхлипывать. Терн не верила в Перевоплощение, да и никто не верил. Бедная женщина, она не может понять, почему ее жалкий муженек убивает себя.

Я обнял ее и еле слышно промямлил:

— Мне нужно перевоплотиться еще раз, и я завяжу.

— Но зачем?

— Я покончу с этим навсегда, клянусь.

— Я уже слышала нечто подобное.

— Теперь я действительно серьезен. Больно двигаться. Не хочу больше этого делать. — Я потер глаза, но их стало жечь еще сильнее.

— Тогда, будь все проклято, зачем нужен очередной последний раз?

— Так надо. Честно, Терн. Верь мне. И помоги. Пожалуйста.

Она покачала головой, в ее глазах явственно читался скептицизм. Мне наконец удалось проникнуть ей под одежду, и моя ладонь коснулась полоски бархатной кожи над ее чулком. В это время другой рукой я судорожно расстегивал пуговицы и крючки у нее на спине. Терн беспокойно фыркнула и вырвалась из моих объятий.

— Ты совершенно не считаешься со мной, — заявила она.

— Дело не в этом. Я…

— Тебе просто наплевать на то, что Насекомые уже добрались и до Роута! На него напали!

Она выскользнула из кровати и бросилась прочь из комнаты. Ее платье, расстегнутое на спине, обнажало небольшие черные крылышки и узкие, острые плечи. Вскоре ее шаги затихли где-то на лестнице. Я откинулся назад, надавил на пурпурно-черные веки и повторил «твою мать» на всех языках, которые мог вспомнить. Раньше мне нравилась некоторая эгоистичность Терн, к тому же я думал, что вместе с бессмертием она обретет и терпение. Теперь я снова теряю ее, а если она пожалуется на меня императору, это будет конец нам обоим.

Я задрожал, прислушиваясь к дождю и утробному завыванию ветра, бесновавшегося вокруг башни. В конце концов я встал и проковылял по раскачивающемуся почище корабельной палубы полу к письменному столу, на котором среди вороха пузырьков от духов, косметики, бумажных цветочков, обломанных перьев и карандашей разыскал-таки тонкий, изысканно украшенный шприц. Я сжал его в руке. Теперь я в безопасности. Засадив еще одну дозу, я отключился прямо на медвежьей шкуре, расстеленной перед камином. Я опять отправился искать Данлина.

Перевоплотившись, я почувствовал себя гораздо лучше, что говорило о том, насколько я плох в Четырехземелье. Я мысленно попросил прощения у Терн. Я нужен ей, я нужен Четырехземелью, но валяюсь, скрюченный, и в одиночестве умираю от передозировки в своей комнате. Я знал, что нахожусь на волоске от смерти, приняв так много наркотика дважды подряд. Старшие эсзаи наверняка чувствовали, как Круг напрягся, чтобы сохранить мне жизнь.

Какое количество яда могло бы разорвать Круг? Какой нужно причинить себе вред, чтобы его невозможно было компенсировать? Что откажет первым? Легкие, мозг или сердце? Или я навсегда останусь в Перевоплощении вместе с девушкой — капитаном королевской стражи, — преследующей меня.

Ни на секунду не забывая о Повелительнице Червей, я начал поиск его величества в тех местах, где земля под ногами была монолитной и где я мог увидеть ее приближение, вместо того чтобы почувствовать, как маленькие кровожадные твари, из которых она состоит, обвивают мои ноги и утаскивают вниз.

На рыночной площади, как я заметил, зубцов стало гораздо меньше. Порасспрашивав людей во всяческих забегаловках и кофейнях, я узнал, что Данлин предложил им достойные места в своей страже.

В баре «Воловьи яйца» я поднял тост за Данлина, и на него откликнулись все присутствующие. Либо они были настолько лояльны, либо просто боялись выделиться. От посетителей я узнал, что резиденция Данлина находится во дворце Сливеркей, и если флаг развевается, значит, он там, а если нет — то король отправился на фронт, чтобы лично вести жителей Эпсилона в наступление на Насекомых. Шулеры снова подняли тост за Данлина. Вообще говоря, обитатели Перевоплощения никогда раньше не объединялись — до сих пор они либо грубо игнорировали друг друга, либо проявляли безразличное дружелюбие.

Только экинны способны сражаться, но битвам они предпочитали спортивные состязания. Теперь же местные жители своей патриотичностью и кровожадностью стали напоминать авианцев.

Я покинул бар, намереваясь пешком отправиться в Сливеркей, но не успел еще уйти с рынка, как мне попалась лавка, торгующая топографическими картами. Еще одно потрясающее открытие — раньше я никогда не видел в Эпсилоне ничего подобного. Перевоплощение меняется так быстро, что план его составить крайне сложно. Правда, приглядевшись повнимательнее, я обнаружил, что это была всего лишь перерисованная от руки копия карты, которую я передал Данлину четыре месяца назад в баре Кезии. И теперь она была доступна каждому! Я нагнулся, чтобы рассмотреть ее поближе, и тут меня кто-то ущипнул сразу за обе половинки задницы. Я резко развернулся, мгновенно выхватив меч из ножен, — и столкнулся лицом к лицу с Фелиситией Авер-Фальконе.

Увидев мое оружие, он замер на месте и, пискнув, закрыл руками лицо. Потом осторожно опустил их.

— Прекрати осветлять волосы и носить белые джинсы, мой маленький недотрога. Так ты похож на призрак.

— Фелисития! Именно ты-то мне и нужен!

— О, неторопливый мой! Я так долго ждал этих слов…

— Да перестань ты! Я хочу, чтобы ты отправился со мной в Сливеркей… Боже, что с тобой произошло?

Рука Фелиситии была забинтована от локтя до плеча и висела на атласной перевязи цвета магнолии, которая прекрасно сочеталась с его обтягивающим костюмом, оставлявшим его маленькое стройное тело практически полностью открытым. Фелисития опирался на костыль, и из-за этого его плечо задиралось почти до уха, в котором красовались марказитовые кольца. Его кожа сияла, словно намыленная, а бесхитростные глаза были похожи на чернильные кляксы. Ужасно покраснев, Фелисития покачнулся на своем костыле.

— Я…

— Чем это ты занимаешься — болтаешь с туристами посреди рынка?

Услышав этот злой окрик, я снова схватился было за меч, но Фелисития остановил меня.

— Не будь таким забиякой! Это невежливо. Сюда, любовь моя, — добавил Фелисития, повысив голос, и к нему подошел мускулистый человек с длинными рыжими волосами. Высокого роста, загорелый и абсолютно голый, если не считать высокой меховой шапки на голове. — Это, — с гордостью сказал Фелисития, — экинн-стрелок. Я думаю, он смог бы одолеть самого Торнадо.

Я проигнорировал дружелюбно протянутую сильную руку, поскольку мне никогда не нравилось, когда кто-либо столь навязчиво демонстрировал свои достоинства.

— Я — не турист, — буркнул я.

— Лей, это — Комета Янт Шира. Сейчас он не в лучшей форме, однако не стоит его недооценивать.. Он бегает быстрее, чем скаковые лошади, и он бессмертен…

— А выглядит давно мертвым, — с жизнерадостной беспечностью заметил силач.

— Янт, это — лейтенант Лей Деламэр из Оссеуса. Он прибыл, чтобы помочь нам сражаться с Насекомыми.

— К твоим услугам, бессмертный.

В моей голове сразу же возникла куча вопросов. Я не мог поверить, что Фелисития — миролюбивый, как лагерная палатка, — вообще когда-либо захочет сражаться. Возможно, это влияние харизмы Данлина. Так же сложно было поверить в то, что к королю присоединятся Конюхи. В их Перевоплощении страна Оссеус располагалась на месте Четырехземелья, и противостояние между авианцами и экиннами по масштабу превзошло бы войну с Насекомыми.

— Приятно познакомиться. Замковый Круг к вашим услугам и к услугам Оссеуса. — Я мог не опасаться за последствия своего утверждения, ибо кроме меня ни один эсзай никогда не посетит его родину. — Рад предоставить свою помощь в борьбе с Насекомыми в любом из миров.

— Он — Вестник Замка, — пояснил Фелисития.

Деламэр ухмыльнулся с такой дружелюбной вежливостью, что я не смог остаться равнодушным.

— Позвольте спросить, — начал я, — Почему экинны ходят обнаженными?

Деламэра ошеломил этот вопрос. Он провел своими большими руками по бедрам и паху.

— Я не обнажен.

— Прости, конечно, — решил не отступать я, — но я могу видеть твои…

— Это — стопроцентный мех импоссума. Такие невидимые сумчатые существа. На это одеяние ушла тонна меха.

Он с легким недоумением перевел взгляд с меня на свою мускулистую грудь. Под веселое хихиканье Фелиситии я протянул руку, но прикоснулся не к гладкой коже Деламэра, а к теплому невидимому меху.

— Это потрясающе, — прошептал я.

— Спасибо. Хотя нужно отметить, что охотиться на этих ублюдков не так-то просто. Приходится долго выслеживать, а потом еще ловить.

Фелисития с трудом сохранял равновесие на своем украшенном резьбой костыле, его заметно пошатывало. Он спросил, не могли бы мы отправиться в Сливеркей прямо сейчас, поскольку ему с его больной ногой было тяжело находиться в такую жару посреди рыночной толпы.

— Эти Насекомые — сильные твари, — пожаловался он.

Деламэр взял Фелиситию под руку — надо сказать, они прекрасно смотрелись вместе. Затем Фелисития щелкнул пальцами, и проезжавшая мимо повозка остановилась.

— Вы можете доставить нас во дворец Сливеркей?

— Ну, дорогуша, не знаю, — протянула первая шлюхолошадь и кокетливо провела языком по губам, размазав при этом всю помаду. — Что с оплатой?

— У меня есть деньги, — быстро сказал я, и Фелисития снова захихикал.

— Упаси нас бог — богатый риданнец! Ничего не изменилось, не правда ли? Ведь так, мой состоятельный мальчик?

Деламэр запихал Фелиситию в повозку, и тот принялся поудобнее устраиваться на сиденье, заливаясь девчачьим смехом. После этого лейтенант сказал несколько слов первой шлюхолошади на каком-то незнакомом мне языке, и зверюга, взрыв копытом землю, радостно затрясла головой.

— Если позволишь, любовь моя, — завизжала она. — Если ты обещаешь передать Данлину наши лучшие пожелания, то поездка будет бесплатной.

— Да у тебя все поездки бесплатные! — откликнулась вторая шлюхолошадь, стоявшая за ней.

— О, послушайте ее — вот сучка!

— Кобыла!

Продолжая переругиваться, шлюхолошади тронулись с места и тут же перешли на бодрую рысь, заставив разбежаться в стороны лавочников и геопардов, а также сбив по ходу пару лотков. Повернув к зданию ратуши, мы ускорились до галопа и вскоре выехали за городскую черту, а через некоторое время уже неслись по деревенским улочкам, и везде стояли указатели, направлявшие нас к дворцу Данлина.

Каждый раз, когда наш разноцветный экипаж подскакивал на ухабах или резко тормозил, Фелисития оказывался у меня на коленях, а я сам неловко прижимался к одетому в невидимый мех Деламэру. Первым делом мы почти незаметно миновали Ауреату — две огромные позолоченные башни Грудей на горизонте. Потом дорогу окружили ярко-зеленые луга, и я с любопытством смотрел, как манильские антилопы, взмахивая белыми хвостами, пугливо шарахались от нашей повозки. Стада жираффити вытягивали шеи в нашу сторону — их желтая шерсть была сплошь покрыта какими-то непонятными коричневыми символами. Они благоразумно паслись на безопасном расстоянии от нас. А мы, в свою очередь, уворачивались от сопевших страхобыков, которые бросались на нас, опустив головы и выставив вперед гигантские рога;

Примерно через час мы оказались рядом с ярко-голубым озером. На его гладкой поверхности, словно огромные снежинки, лежали великолепные белые лилии, а по берегу расхаживали на своих длинных тонких ногах розовые фламинго. Воздух был кристально чистым и сладким, подобно талой воде. Волосы Деламэра развевались на ветру, как лоскутки алого шелка.

Вдалеке я увидел серую полосу, похожую на низкие холмы. Она выглядела мрачно, как облако черного дыма, и вскоре, когда мы подъехали ближе, я узнал ее — это была Стена, построенная Насекомыми. Бескрайняя, окутанная угрюмой тишиной, она будто высасывала жизненные силы из яркого пейзажа.

— Насекомые приходят в Эпсилон отсюда? — спросил я.

— Да, — кивнул Фелисития. — Помнишь, раньше мы называли территорию по ту сторону Стены Бумажными землями?

— Дома мы до сих пор их так и называем.

— Город Насекомых сейчас пуст, — гордо сказал Фелисития. — Данлин и я вычистили его. Так ведь, Лей?

— О да.

— Именно там мне и сломали руку. Я был в самой гуще боя! Прямо как в Хасилите! Ну, может быть, и не совсем так. Мы загнали всех Насекомых обратно за Стену, а их было так много, что они карабкались один на другого!

— Так в Эпсилоне больше нет этих тварей?

— Осталось несколько групп. Примерно столько же за Стеной в Оссеусе. Данлин хочет напасть на них на следующей неделе и уничтожить окончательно, мой сладкий оборванец. Мы уверены в успехе.

— В Четырехземелье сейчас слишком много Насекомых. Их очень сложно удерживать.

— Вы, эсзаи, всегда повторяете эту волшебную фразу. Ты меня не одурачишь, мой милый пропагандист.

— Я говорю правду. Рейчизуотер захвачен, Лоуспасс погребен под десятиметровым слоем бумаги, Насекомые проникли в поместье Роут. Тварей видели даже в Микуотере.

— Вот как! Вам непременно нужен Данлин. Вот здесь был наш лагерь. Экинны здорово развлеклись.

— Да уж, — ухмыльнулся Деламэр. — Хотя работы оказалось не слишком-то много. Как говорит капитан стражи: «Приготовьте мушкеты и ждите, пока не придет ваше время».

— Могу сказать, что Насекомым не нравится, когда их всех сбивают в кучу в одном месте. Они тогда строят мосты, чтобы спастись. Вот как здесь, видишь?

Я смотрел во все глаза. Пролет моста возносился в небеса и внезапно обрывался в самой верхней точке. Абсолютно такой же мост, как и в Лоуспассе.

— Кроме того, они прорыли тоннели, — не умолкал Фелисития. — После чего просто рванули кто вниз, под землю, кто вверх, по мосту, — и исчезли. Можешь поверить? Данлин бесился от ярости, потому что, как он сказал, они ушли от расправы.

— Это половина того же моста… — медленно произнес я.

Фелисития не понял.

— Мостов много.

— Ты не знаешь, куда они ведут?

— О нет, эксцентричный мой. А разве они должны куда-то вести? Знаешь, Данлин забирался на них. Он такой храбрый. Он бросал оттуда разные вещи, но они не исчезали, подобно Насекомым, а просто падали вниз. Так ведь, Лей?

— Да уж.

И в этот момент невидимые руки подхватили меня и потащили обратно в мое тело, безвольно валявшееся в одной из башен Замка. Как всегда. Черт. Черт. Черт! Я изо всех сил пытался сопротивляться, упирался, но в меня словно вонзили здоровенный крюк. Мое самое долгое Перевоплощение со страшной скоростью покидало меня. Я схватил Фелиситию за руку, и он скривился.

— Дворец, — крикнул я. — Это важно! Я вернусь, как только смогу!

— Мы будем там, — пообещал Фелисития.

— Скажите Данлину, чтобы он ничего не предпринимал, пока я не вернусь и не поговорю с ним! Я… А-а-а…

— Но почему?

Рука Фелиситии прошла сквозь меня. Яркий пейзаж блек на глазах, становясь серо-белым.

Я умоляюще посмотрел на полупрозрачного, будто призрак, экинна.

— Ты знаешь, куда ведут эти мосты, не так ли? — спросил он.

— О да. — И я исчез.

ГЛАВА 18

Странно, но я все еще жив. Очнулся и жив! Действие наркотика почти полностью рассеялось, однако состояние приподнятости осталось, и чувствовал я себя прекрасно. Ухмыльнувшись, я отодрал себя от медвежьей шкуры, после чего, добравшись до стола, выпил целый кувшин воды. По полностью догоревшим свечам я понял, что находился в отключке четыре или пять часов. Поморщившись, я потер болевший сгиб руки.

— Не делай этого снова, Янт, — сказал я себе. — А то подсядешь.

Дождь все еще стучал по ставням, а в щель между ними было видно, как по небу бегут темные облака. Земля вокруг Замка почернела от влаги. Я снял рубашку, потому что она вся была облевана, кое-как свернул ее и бросил этот комок возле постели.

Спускаясь по ступенькам, я услышал стук в дверь. Наркота, по-видимому, все еще держала меня, потому что я даже не задумался о том, кто бы мог притащиться ко мне среди ночи, да еще в такую бурю. Я в три шага преодолел лестницу и распахнул дверь.

С человека, стоявшего на пороге, ручьем стекала вода, в его глазах плескался ужас.

— Вестник?

— Хм? — Я моргнул. — Какой ты мокрый.

— Да. Идет дождь.

— О, действительно. Тогда, я полагаю, тебе лучше войти. — Высокий мужчина прошел мимо меня, и только тогда я понял, кто ко мне пожаловал. — Гончий?

— Комета, это ужасно. Я…

— Что, ко всем чертям, ты здесь делаешь? Что на тебе за наряд?

Слуга Микуотера расстегнул свою насквозь мокрую куртку и стряхнул воду с волос, завязанных в хвост. Он держал большой лук, который я отобрал и приставил к стене. Он был настолько не в себе, что я не стал бы доверять ему оружие. Потом я посадил Гончего в кресло рядом с камином.

— Комета. — Он был бледен как полотно. — Я бежал из Авии. Я прожил там всю жизнь. И теперь никогда не вернусь. Это невыносимо. — Он пребывал на грани нервного срыва.

В этой одежде я не видел Гончего уже лет двадцать. Элегантных костюмов и начищенных сапог больше не было — охотник выглядел так, как во время нашей первой встречи. Я наблюдал за ним, пока наливал большой бокал виски. Его зеленые куртка и плащ валялись на полу. Стрелы с павлиньими перьями, торчавшие у него из-за пояса, были, как прежде, яркими и острыми. Запястье Гончего обвивал браслет, на бедре висел меч. С другой стороны к поясу крепился острый кинжал в красивых ножнах. Рог на зеленом кожаном ремне на спине и серебряный медальон на шее довершали картину. Именно таким я увидел Гончего двадцать лет назад, когда он соревновался с Молнией на турнире стрелков в Микуотере. Тогда Сейкер легко одержал верх, однако мастерство и безупречное поведение Гончего впечатлили его настолько, что он предложил молодому человеку стать управляющим в его поместье.

Затратив неимоверное количество сил и времени на возрождение интереса к литературе и опере, меценатствуя, без конца организуя зрелищные маскарады и турниры, Молния воссоздал что-то вроде золотого века времен своей молодости, который современные авианцы превозносили до небес и яростно защищали. Гончий и его семья полностью растворились в этом сказочном мире.

— Я никогда не смогу вернуться, — с болью в голосе повторил Гончий.

— Заткнись, — велел я и передал ему виски.

Он выпил залпом и тут же выплюнул все на мой многострадальный ковер. Он сморщился, как все ценители дорогого вина.

— Мне нужно увидеть Молнию. Замок похож на могилу.

Гончий обхватил голову руками, и его плечи мелко затряслись. Нет, это не может ждать до утра. Да, это срочно. Нет, он не может поделиться со мной. Да, он расскажет это только Молнии. Да, он в ужасе. Я сделал глубокий вдох.

— Мы все — эсзаи! Я могу помочь! Прекрати хныкать и расскажи, в чем дело.

— Я скакал без остановки. Полумертвую лошадь оставил в Главном дворе. Позапрошлой ночью, как раз когда разыгралась буря, во дворце был бой. Мне нечего сказать в свое оправдание. Пятьдесят человек сломали ограду Озерных ворот и ворвались в сады. Эти ворота мог взять и ребенок. Ни фонари, ни факелы не горели. Ужасный ливень, тучи близко к земле. В дворцовых садах не было видно ни зги. Моя семья спряталась. Стражники оказались бесполезны — их просто вырезали, всех до одного. Да это и не стражники были, а так, декорации! Мы ожидали, что на Микуотер нападут Насекомые, а не люди! Они ворвались прямо во дворец. Я стоял на балконе и стрелял по ним. Я стрелял в людей. Не могу поверить. Десять нападавших я сразил своими стрелами, но и стрел было всего десять. Для Молнии это будет страшный удар. Быть может, мне лучше убить себя.

Гончий, похоже, собрался именно так и поступить, и я попытался его переубедить.

— Я не мог остановить их! Они крушили все. Первый этаж весь в осколках керамики и витражей. Это разобьет его сердце. Потом они взбежали по ступеням. Негодяи знали дорогу. Они забрали… Они забрали Сиан и уволокли с собой. Мне нет прощения. Она не плакала, только очень побледнела.

— Ты не смог уберечь ребенка Аты?

— Да. О боже. Мы пытались организовать погоню, но буря слишком разбушевалась. Весь холл затопило, поскольку двери были разломаны. На рассвете я разослал поисковые отряды, но похитителей и след простыл. Все дороги развезло. И Насекомые! Они наводнили весь дворец! Твари пожрали все в садах, включая садовников. Мне пришлось улаживать дела с горожанами, я велел им отправляться в Рейчизуотер.

— Ты знаешь, кто забрал девочку?

— Да. У него на спине был герб Замка. Я мог выстрелить в него, но не осмелился. Я боялся ранить Сиан. Молния не стал бы раздумывать. А я не смог выпустить стрелу в эсзая.

— Туман?

— Да.

— Да он еще глупее, чем я думал!

— Я не сомневаюсь, что малышку увезли в Перегрин. Я был там вчера утром. Поместье больше похоже на военный лагерь. Там собрана целая тысяча воинов. Они носят знаки отличия Травяного острова, однако выглядят изможденными. Они велели мне проваливать, — добавил он обиженным тоном.

Где Туман взял тысячу солдат? Ах да. Я знаю. Это моя заслуга. Я присел. А ведь я полагал, что сумел увязать все концы. Теперь я мечтал, чтобы земля разверзлась и поглотила меня, не оставив следа. Император и Лучник будут в ярости, когда до них дойдет эта информация. Я мелочно ругался на скри, а Гончий внимательно смотрел на меня.

— Ты что, ничего не знаешь об этом?

— Конечно знаю. Я же эсзай. Я знаю все, — рявкнул я.

Бессмертие. Стоит только потерять контроль, и желающие состязаться со мной полезут изо всех дыр, подобно Червям своей Повелительницы. Эсзаи не имеют права на ошибку, поэтому я не стал рассказывать Гончему, что это благодаря моему деятельному участию фюрд Аты был перемещен в поместье Ондин. Я ведь хотел убрать их с дороги.

Надеюсь, никогда не станет известным и то, что я доставил письмо от Тумана Волнореза в поместье Ондин, которое расположено в непосредственной близости от Перегрина. Письмо, должно быть, отзывало их — Туман использовал людей Аты, чтобы похитить ее собственного ребенка.

— Теперь я столкну их лбами, — прошептал я.

— Думаю, лучше позволить сделать это Молнии, — возразил Гончий. — Комета, я не понимаю. Зачем Мореходу нужно воровать свою дочь? Он что, хочет за нее выкуп? А Ата настолько ее любит? — За прошедшие пять столетий Ата родила множество детей, но она чувствовала за них ответственность и всегда была исполнена решимости яростно защищать каждое свое чадо. — Возможно, он попытается использовать ребенка, чтобы вынудить жену отказаться от состязания за его место в Круге. Не смотри на меня так. Об этом знает все побережье.

— Если это — его цель, — отозвался я, — то он однозначно потеряет свое место, поскольку шантаж — абсолютно противозаконный метод.

Гончий, похоже, уже почти полностью обсох, а изнутри его согрел незнакомый напиток. Он пригладил свои каштановые волосы и принялся оглядывать мои весьма эксцентрично обставленные апартаменты, при этом на его лице отразилось явное презрение.

— Мы отправимся к Лучнику и все расскажем ему, — решил я. — Он будет не в лучшем расположении духа, поскольку станет в произошедшем винить себя. Ему и так уже пришлось отвечать перед императором за то, что он передал фюрд Микуотера Ате. Он не нарушил правил впрямую, он просто подогнал их под себя.

— Леди заслуживает того, чтобы ее поддержали. Она так много страдала!

Я придерживался того мнения, что леди стоит связать, задушить и утопить в море.

Мы спустились по широкой винтовой лестнице вдоль мозаичных стен, а потом в спешном порядке двинулись по одному из широких коридоров, которые соединяли толстые — внешние стены Замка с расположенным в центре Дворцом. Гончий бежал, с трудом поспевая за мной. Он держал руку на рукояти меча и двигался, опустив голову, будто все еще сражался с остервеневшей бурей. Его бледное лицо блестело, и это была не дождевая вода. Он напоминал умирающего — его кожа была скорее серой, нежели бледной. Темный коридор с высокими огромными проемами без стекол с пугающей регулярностью озаряли ослепительные вспышки молний. В их неестественном свете лицо Гончего казалось застывшей маской, одна половина которой была светло-серого, а другая — темно-серого цвета. Серый цвет вечного Замка.

— Успокойся! — крикнул я, стараясь перекрыть рев ветра.

— Помедленнее! — выдохнул Гончий.

— Не помри тут со мной, Гончий.

Я очень нервничал, к тому же мне всегда было трудно судить, какое напряжение могут выдержать заскай. Гончий с трудом вписался в очередной резкий поворот, за которым начинался коридор, ведущий непосредственно в сам Дворец.

— Пока не собираюсь, Комета, — задыхаясь, проговорил он.

От моей башни до апартаментов Молнии — долгая дорога вокруг Замка. Мы остановились у неосвещенного проема, который вел в небольшой мощеный дворик, сейчас залитый шестисантиметровым слоем воды. С крыши низвергался настоящий поток, и перед нами образовалась прозрачная струящаяся стена, сквозь которую я протолкнул Гончего, а потом, пригнувшись, проскочил сам, перемахнув заодно и огромную лужу. Гончего окатило ледяной водой, и он от неожиданности вздрогнул. Его промокшая рубашка прилипла к спине между крыльями.

Теперь мы оставляли мокрые следы на сером ковре. Синие стеклянные лампы были погашены несколько часов назад, но все равно в коридоре висел горький масляный чад. Стену украшал гобелен с синей бахромой, на котором поджарые, светлой масти гончие уже почти догнали желтого оленя-самца с короной на шее. Я отодвинул гобелен, и за ним обнаружилась широкая двустворчатая дверь.

— Ты будешь будить Сейкера или это сделать мне? — спросил я.

Гончий попытался спрятаться за мою спину. Я вздохнул и с силой постучал в синие двери. Ничего не произошло. Я постучал еще раз. Опять тишина.

— Идем, — пролепетал Гончий.

Его мелко трясло, и он уже едва мог говорить. Но по своему опыту я знал, что поднять ночью Молнию с постели — это не самое банальное мероприятие.

Хозяин апартаментов, измученный и усталый, приоткрыл одну створку двери и подпер ее ногой. Его лицо было едва видно в образовавшуюся щель.

— Что еще натворили Насекомые? — спросил он.

— Это не Насекомые.

— Тогда иди отсюда, хорошо?

— Это важно!

— Комета, ты знаешь, который час?

— Да. Сейчас…

— Мне плевать, что ты снова наширялся дури и тебе приспичило поплакаться. Оставь это до утра, когда у меня будет достаточно сил и я смогу надрать тебе задницу за то, что ты разбудил меня!

Тут из-за моей спины выдвинулся Гончий и посмотрел на своего хозяина. На лице доверенного слуги застыла полубезумная улыбка. Поведение Молнии круто изменилось. Непроизвольным жестом он принялся теребить волосы.

— В чем дело? — спросил он. — Хотя нет. Подождите. Не говорите мне ничего. Зайдите внутрь.

Сам он быстро вернулся обратно в комнату и принялся зажигать свечи в канделябре, который стоял на небольшом ореховом столике. Он мучился с трутницей до тех пор, пока я не бросил ему коробок спичек. Гончий вошел в комнату, как чужестранец ступает на незнакомую землю, — разом пытаясь вобрать в себя весь новый мир. По краям комнаты, где ковер немного не доставал до стен, были видны полированные половицы, отражавшие пламя свечей рыжевато-багровым и темно-серыми всполохами. Перед потухшим камином лежала шкура белого медведя. Невидимый дождь стучал в закрытые окна.

Я плотно затворил за собой дверь и остался стоять возле входа подобно стражу. Мой взгляд остановился на люстре, свисавшей с оштукатуренного потолка, словно застывшие капельки дождя.

Гончий опустился на колени, и я внезапно обнаружил, что смотрю теперь на его макушку.

— Тебе не следует этого делать, — смущенно сказал я. Он не обратил на меня внимания.

Молния взял в руки лук, который был приставлен к одному из книжных шкафов. Он упер его в свою босую ногу и привычным движением согнул его, чтобы натянуть тетиву, после чего опустился в серое вельветовое кресло, положив оружие на колени. Наверняка он думал, что никто не сможет причинить ему вред, пока у него в руках есть надежный лук. Одет Молния был более чем небрежно: белая рубашка не застегнута, а к черным брюкам явно полагался еще и сюртук. Видимо, он нацепил первое, что попалось под руку.

— Комета. Предвестник катастрофы, — вздохнул он. — В чем дело?

Я махнул Гончему, чтобы он приступал. Он так и сделал, рассыпаясь в извинениях после каждого предложения. Когда он закончил, в комнате повисла тишина, которую нарушал лишь рев бури, разыгравшейся за окном. Дождь с силой колотил в стекло, ветер завывал, цепляясь за углы здания. Лучник молча смотрел в свой собственный мир, находившийся в метре перед его лицом.

— Вот как, — проговорил он тихо. — Я вам не верю.

— Мой господин. — Управляющий низко опустил голову, вне себя от стыда.

— Со мной не может такого случиться. Мой дворец. Мой дом. Что же мне делать?

— Спокойно, Сейкер, — встрял я.

— Что же мне делать? Я убью его. Да, я должен его убить! — Он сжал кулаки, и мускулы заиграли у него на руках. — Мы отправляемся прямо сейчас. — Он несколько раз глубоко вдохнул.

— Спокойно!

— Никто. Никогда. Не смел. Нанести вред. Микуотеру! За пятнадцать столетий. За тысячу пятьсот лет!.. И что ты мне предлагаешь? А как насчет Сиан? Может, ей причинили боль! Может, она вообще мертва!

Молния вскочил и принялся яростно крутить головой, не находя, на чем сорвать злость. Гончий так съежился, что казалось, будто он вовсе исчез из пространства.

Молния некоторое время молчал. Потом сказал:

— Я должен что-то сделать. — Потом: — А что будет делать император?

— Сейкер, сядь и успокойся. Для Сана это всего лишь еще одно поместье. — Подумав, я повторил последнюю фразу на авианском шестого столетия, и Молния застыл, озадаченный, прикрыв глаза рукой.

— Пожалуйста, не надо, — попросил он.

— Так ты никому не сделаешь лучше, — продолжил я. — Стал бы так действовать твой отец? А Перегрин?

Молния мучительно пытался переступить через свое благоговение перед предками.

— Да, вполне возможно, и стали бы. — Он все-таки переступил.

— Разве этому они тебя учили? Или ты готов предать Авию, поступая как житель Равнинных земель? Что бы сказал Тил Микуотер, увидев такое?

Похоже, это сработало. Молния положил лук на стул и, подойдя к Гончему, поднял его с колен и взял за руку. Пепельно-бледный Гончий был, похоже, до предела изумлен тем фактом, что мы разговаривали на мертвом языке.

— Я виноват, — повторял он. — Мой господин, я бесконечно виноват.

— Нет, нет, Гончий, ты все сделал правильно. Твое имя не будет забыто, и твоя семья будет вознаграждена за свою безупречную службу. Я хочу, чтобы ты остался управляющим во дворце. Если, конечно, это возможно.

— Это было бы честью для меня, мой господин, но, думаю, я вряд ли теперь достоин этого.

— Напротив — ты самый верный слуга, который у меня когда-либо был. И кроме того, весьма талантливый стрелок.

Я кашлянул.

— Вы так и будете всю ночь расшаркиваться друг перед другом?

Лучник повернулся ко мне.

— Сколько займет дорога до побережья?

— В такую погоду? На карете — сорок восемь часов, я бы мог добраться туда верхом за десять, если бы не наводнение. Но я не поеду в Перегрин. И никто из нас не поедет. — Я достал хасилитский нож, который всегда был у меня с собой, и почувствовал дрожь, означающую приближение наркотической ломки. — Пусть Туман и Ата доведут до конца свое противостояние. Так сказал император. А ты должен остановить наступление Насекомых на Авию!

— Насекомые? А как же Сиан?

— Так сказал Сан!

— Мне все равно…

Он был явно настроен спасти девочку, жертву состязания ее собственных отца и матери и вообще-то не нашу проблему.

— Ради бога, оставь. ее. Чем мы сейчас сможем ей помочь?

Молния молча смотрел, как я помахивал ножом.

— Я отправляюсь на побережье, — сказал он холодно. — Ты не сможешь меня остановить.

— Не смогу, — согласился я, — однако мне вполне по силам немного тебя задержать.

Я прислонился спиной к дверям, ощутив лопатками холодную упругость деревянных панелей. Мы с Молнией смотрели друг на друга, словно кошка и собака, запертые в одной клетке.

— Это для твоего же блага! Что скажет Сан?

Молния пожал плечами и удалился в спальню, оставив меня наедине с Гончим. Управляющий слишком устал и уже еле держался на ногах, но был слишком почтителен для того, чтобы двигаться без разрешения. Однако, услышав от Молнии слова одобрения, он, видимо, почувствовал прилив сил и теперь, сжав зубы, умудрялся сохранять вертикальное положение.

— Прошлой ночью у луны появилось золотое кольцо, а сегодня ее вовсе нет, — заметил я. — Приближается ужасный шторм. Я жил и летал в Дарклинге, так что я знаю.

— Хуже, чем сегодня?

— Да.

Молния вернулся в застегнутой и заправленной рубахе, одетый в свою украшенную шитьем куртку для верховой езды и сапоги. На левом плече висел щит, а в длинный лук была вставлена стрела.

— Янт, убери нож. Спасибо. Прошу тебя, напиши письмо императору и сообщи о том, что мы отбыли на поиски Волнореза…

— О, избавьте меня от этого дерьма, ваше величество. Сан изгонит тебя из Круга.

— …и приготовь мой экипаж. Знаю, ты не понимаешь… Возможно, ты просто не можешь этого понять… Но это именно то, что я должен сделать.

Было полтретьего ночи. Я отправился в комнаты слуг и безжалостно разбудил всех, кто там находился. Лучшему из них я велел забираться на козлы, остальные должны были сопровождать нас верхом. Затем я оставил письмо Для Сана, в котором попытался объяснить сложившуюся ситуацию, и отправился во внутренний двор.

Потоки дождя заливали огонь факелов. Лошади, запряженные шестеркой, в нетерпении переступали копытами по мокрым булыжникам мостовой, вода струилась по их широким шеям. Экипаж Молнии отличался роскошной отделкой, на задней стенке был изображен непременный символ Замка — красно-желтое солнце. На обеих дверях, на конских бляхах и даже на ступицах колес красовался герб Микуотера.

Записка

Кому: Котенку

От: меня

Терн, дорогая, прости. Я скучаю по тебе. Но мне нужно отправиться в Перегрин. Кто-то должен присмотреть за Молнией. Пусть он и лучший стрелок всех времен, но, кроме этого, - проклятый идиот. С любовью,

Янт.

Мы были в пути всю ночь и весь следующий день благодаря тому, что несколько раз меняли лошадей: в Эске, в гостинице «Кигнет», затем — в густом лесу, и в Лабурнум-Хаусе, что стоял на высоком откосе. В Шивеле огней не было — город пал под ударом Насекомых. Альтергейт опустел, Шелдрейк тоже был покинут уже давным-давно. Мы мчались под проливным дождем, способным, по крайней мере на какое-то время, задержать наступление Насекомых. Снова сменив лошадей, на этот раз в конюшне Салтера, мы на закате форсировали реку Дэйс, которая уже вышла из берегов. Теперь мы двигались вдоль побережья.

Еще перед первой остановкой наш возница свалился от переохлаждения, так что несложно догадаться, кому пришлось править экипажем весь остальной путь. После полуночи мы прибыли в Ондин-на-Стрэнде — колеса экипажа начали вязнуть в песчаной дороге. Я остановил карету перед расположенной в глубине двора конюшней — небольшой кирпичной постройкой, крытой соломой.

Все здания поместья сгрудились поближе друг к другу, словно так им было уютнее. Мокрый плющ обвивал пары длинных темно-красных труб, которые казались скользкими от дождевой воды. Желтый свет мягко сиял в высоких окнах старинного дома. Чтобы противостоять штормам, их рамы были сделаны из свинца и разделены поперечными планками на четыре или восемь частей. К парадному входу губернаторского особняка вела небольшая сводчатая галерея, передний фронтон которой был украшен гербом поместья и освещался гостеприимно горящим фонарем.

ГЛАВА 19

Помятые и потрепанные, Гончий, Молния и я спешили по этой галерее, будто подгоняемые штормом. За то время, что мы добирались от кареты до входа в дом, мы успели промокнуть насквозь. Престарелый слуга Свэллоу оставил нас ждать в отделанном дубом холле. Молния обес-покоенно взглянул на меня. Ярость до сих пор не утихала в нем, и он был настолько же силен, насколько я слаб и разбит.

У меня не было времени для того, чтобы погружаться в мысли о своем состоянии, тем более что я не хотел искать ни объяснений, ни оправданий.

— Почему мы ждем? — раздраженно потребовал ответа Сейкер.

— Я думаю, что она не ожидала столько позднего визита.

— Свэллоу никогда не имела привычки наряжаться ради гостей во что-то особенное.

В конце концов слуга вернулся и проводил нас в небольшой зал. К Свэллоу.

На ней была зеленая шелковая юбка. И она играла на скрипке. Голова Свэллоу была повернута в противоположную от нас сторону, и под скулой я заметил небольшую тень — она еще больше похудела с того момента, когда я ее видел в последний раз. Закончив музыкальную фразу, она повернулась, опустила инструмент и расплылась в улыбке.

— Это вы? Наконец-то! Я уж думала, Пипит утопил себя в бренди. Вы получили мое письмо? И прибыли, чтобы помочь мне удержать Насекомых?

Молния просто молча глядел на нее. Я, к счастью, сохранил большую ясность рассудка.

— Губернатор Ондин, — поклонившись, начал я, — мне жаль, но — нет. Пока нет. Нам нужна смена лошадей — мы направляемся в Перегрин.

Я рассказал ей обо всем, что произошло в Микуотере. Молния, вынужденный слушать эту историю по второму разу, сжал кулаки с такой силой, что ногти впились в кожу. Осунувшийся Гончий выглядывал из-за его спины.

— Вы видели мой город? — спросила Свэллоу.

— Мы ехали вдоль побережья.

— Это просто невероятно, Янт. Сегодня волны перехлестнут через дамбу и будут плескаться прямо на главной дороге. Мне пришлось перекрыть ее из-за Насекомых! Вы видели в городе огни? Нет? Это потому, что я была вынуждена эвакуировать гражданское население! Отвратительные Насекомые пожрали все, что имелось на складах и в магазинах неподалеку от пристани. Люди, жившие у берега, сейчас перебрались к своим друзьям на вершину холма. Боже, спасибо за эти дома — это все, что у меня осталось! Эти люди рисковали своими жизнями, защищая нашу бухту от Аты. Она — изменница, Янт. Я очень надеюсь, ее дочь утонет.

— Нет, Свэллоу…

Губернатор Ондина взяла свою трость, стоявшую возле стойки с нотами, и, хромая, подошла ко мне. Зеленый шелк ее юбки мягко переливался при ходьбе.

— Я помогу тебе, эсзай, — объявила она, — поскольку ты тысячи раз оказывал услуги мне, а еще из-за этого дурачка.

Она поднялась на цыпочки и чмокнула Молнию в щеку. Молния, испросив разрешения, покрыл поцелуями ее нервные пальцы гениального музыканта.

— Вы можете использовать мои корабли, — продолжала она. — Однако дать вам людей я не могу. И еще: я окажу вам содействие только в том случае, если вы определитесь со своими планами прямо здесь и сейчас. Ондин — самое сильное и влиятельное поместье на побережье, более того, неповрежденные гавани остались только у нас и в Моренции.

— Это так, — тихо подтвердил Молния.

Гончий громко вздохнул. Свэллоу окинула его проницательным взором.

— Вам нужно поесть. Пипит! Принеси бренди! А еще хлеб и рыбу, и разведи огонь!

Обретя тихое и спокойное пристанище, Молния совершенно забыл про шторм. Наши куртки лежали на горячих плитках возле громадного камина и медленно подсыхали. Мы сидели за длинным столом в теплом полутемном зале, Гончий и Пипит с завидным аппетитом поглощали жареные каштаны и печеный картофель с одной тарелки. Я же никак не мог сладить со своими нервами — ужас перед морем переполнял меня. Я изо всех сил старался скрыть от окружающих свое состояние, но завывание соленого ветра между дворовыми постройками повергало меня в трепет. И окончательно меня добивали раскаты грома и рев океана.

Толстые стены старинного особняка почти полностью поглощали яростные вопли бури, но и тех звуков, что проникали в уютный зал, мне было более чем достаточно. Я слышал, как волны с остервенением бьются о берег и им вторит дождь, с грохотом обрушивающийся на океан и словно пытающийся соединить небо с поверхностью воды. Я вздрагивал от каждого удара, отчетливо представляя огромные валы, которые захлестывают дюны и неумолимо устремляются к дому Свэллоу. Вскоре они доберутся до нас и накроют наше убежище. Как этот особняк сможет устоять перед таким напором? Да нас в ту же минуту смоет и унесет прочь!

— Хорошее бренди, — умиротворенно проговорил Молния.

— Янт, — словно сквозь туман донесся до меня голос Свэллоу, — с тобой все в порядке? Я предлагаю тебе хоть что-нибудь съесть вот уже десять минут, а ты…

— Он…

— Я просто не люблю море, — объяснил я.

Свэллоу попробовала улыбнуться.

— Если ты хочешь подняться наверх — то прошу, чувствуй себя как дома. Отдых нужен вам не меньше, чем пища. Из-за этого жуткого шторма ваш завтрашний путь в Перегрин будет очень нелегким.

Свэллоу не знала сути проблемы. Мне требовался отдых — и наркотики. Мне обязательно нужно было встретиться с Данлином.

И кроме того, Свэллоу тоже путала меня. Что она делает? Откуда в ней появилось столько женственности? Почему она ведет себя как красивая женщина, а не как испорченный ребенок? Молнии это явно нравилось — он совершенно терялся в обществе искалеченной девушки, а вот Свэллоу в роли спокойной и уравновешенной хозяйки собственного поместья полностью отвечала его чаяниям. Да и она, похоже, с гораздо большей благосклонностью принимала его ухаживания. Она что, постепенно приходит в себя? Или, быть может, осознала, какую ошибку совершила, когда отказалась выйти за него замуж?

— Ты намерена повторить попытку присоединиться к Кругу?

— Возможно, — кивнула она. — Теперь каждое утро я верхом отправляюсь в город, и мы очищаем улицы от панцирей Насекомых, рушим их стены, стараемся уничтожить все их постройки. И так день за днем. Но они все равно наступают! Я не оставлю им свой город!

Молния живо согласился, и я решил, что пришло время их покинуть. Гончий взял пример с меня и, бесшумно поднявшись, ушел наверх, в одну из гостевых комнат, стены которых украшали авианские гобелены и оленьи рога.

Я топтался рядом с расположенной на самом сквозняке лестницей, возле выходившего на берег окна с ромбовидными стеклами в свинцовом переплете. За окном была только чернота, однако я чувствовал неясное шевеление на берегу, слышал рев волн и завывание ветра. Время от времени темноту прорезали яркие вспышки молний. И тогда я видел беснующееся море и покрытые шипами панцири Насекомых, оккупировавших дюны.

Неподалеку от лестницы находилась дверь, которая вела в церковь, и я подумал, что это самое укромное и безопасное место, где можно привести себя в порядок. В комнате, размеры которой не превышали и трех квадратных метров, полностью отсутствовали какие-нибудь украшения. В Четырехземелье все церкви были почти точно такими же.

Очередная вспышка молнии осветила стол, стоявший у противоположной стены и являвшийся единственным предметом меблировки. Он был накрыт плотной тканью с вышитым на ней единственным вопросом: «Почему мы ждем?»

Такие комнаты служат в качестве напоминания о том, что Бог нас покинул, и о том, что Замок создан для защиты Четырехземелья, пока Всевышнего не будет рядом с собственными созданиями. А также о том, что однажды Бог вернется. И эсзаи, и заскай ждут второго пришествия, и желание дожить до этого момента — еще одна причина присоединиться к Кругу. Люди стремятся обзавестись подобным напоминанием, даже если они с трудом могут выделить для него место. Видимо, таким образом они пытаются отдать некую дань покинувшему нас Богу и тем успокаивают свою совесть.

Я присел на стол и подумал о Данлине Рейчизуотере. Насекомые приходили в Четырехземелье из Перевоплощения — мира, в который я мог попасть с помощью наркотиков, мира, о котором знал только я, ибо больше никто в него не верил.

Как я мог доказать свою правоту? Я обхватил голову руками и, чувствуя полнейшую безысходность, принялся насиловать мозг в попытках изыскать способ убедить императора в том, что это правда. «Мой повелитель, погибший брат Станиэля гонит орды Насекомых в Авию из страны, где синие чудища поклоняются внутренним органам». Н-да. Меня запрут на замок до конца жизни.

Возможно, я действительно безумен — постоянное давление со стороны императора и слишком большие дозы сколопендиума разрушили мой разум, а я даже и не заметил. Или, что тоже возможно, сам император был автором этой многоходовой интриги, которая имела своей целью исключить меня из Круга по причине сумасшествия.

Единственными уроженцами Четырехземелья, которых я встречал в Перевоплощении, были Данлин и Фелисития, но их я знал еще в реальном мире и потому не мог доказать даже себе самому, что перемещаюсь отнюдь не в страну грез. После того как я в первый раз побывал там, я рассказал о своем волнующем опыте Молнии, но мрачное выражение его лица навсегда отбило у меня охоту делиться с ним подобными переживаниями.

— Это всего лишь наркотическая галлюцинация, — вздохнул он тогда. — Не трать мое время.

Просто галлюцинация. Видимо, Насекомые приходят прямо из моих галлюцинаций и пожирают наш мир.

Вестник должен быть прагматичен. Не имея возможности доказать существование Перевоплощения, стоит прислушаться к своей интуиции. Слишком ли я напуган, чтобы не использовать шанс спасти Четырехземелье? Нет! Я вернусь в Перевоплощение, даже если это убьет меня.

Смерть от передозировки была бы слишком жалкой. Что тогда обо мне расскажут лет этак через пятьсот?

Дверь потихоньку открылась, и в комнату, скользнув по моему лицу, проник свет. Вошла Свэллоу.

— Янт? Я решила нарушить твое уединение, потому что мне очень нужно кое о чем тебя спросить.

Свэллоу, пожалуйста, не сейчас.

— Конечно.

— Где ты нашел мое кольцо и не мог бы ты мне его вернуть?

— Какое кольцо? О, вот это?

Я снял с пальца медную драгоценность Сиан, и Свэллоу протянула руку.

— Да, — уверенно проговорила она. — Это мое.

— Мне кажется, ты ошибаешься.

— Дельфин — это мой символ, как ты знаешь. Где ты нашел его?

— Я…

— В прошлом году я отдала это кольцо Лучнику — ему была просто необходима какая-нибудь безделушка на память.

— О, — протянул я, — это все объясняет. Я нашел это колечко на полу в конюшне Замка — оно показалось мне симпатичным.

— Молния, должно быть, потерял его. Вот как он обходится с подарками.

Молния? Нет. Он не может быть отцом Сиан. Он не мог…

— Хм. Да. Я думал отдать его Сиан.

С этими словами я передал Свэллоу кольцо.

— Кто это?

— Дочь Аты, помнишь?

Спасибо тебе, Сиан. Теперь я знаю. Почему мне стало так противно? Я не понимал. Мне казалось, будто я по уши вымазан в грязи, и жесточайшее разочарование ржавым ножом разрезало сердце. Предчувствуя ярость и гнев, которые охватят меня чуть позже, сейчас я испытывал тепло подступающего страха.

— Клянусь, что с этого момента больше никогда никому не поверю!

— Янт?

Почему Свэллоу так изменилась? Теперь у нее были изысканные манеры вместо упрямства и непреклонности. Это могло, конечно, произойти из-за полученных ранений — я знал авианского аристократа, который едва выжил посте стычки с Насекомыми и провел всю оставшуюся жизнь в убеждении, что он превращается в одного из них и что из его ног растут черные шипы.

Я подумал, что Свэллоу только выглядит абсолютно здоровой, ведь тело исцеляется гораздо быстрее, чем разум, который иногда вообще не приходит в норму. В каждом из нас есть собственный отзвук поля боя.

В течение своей жизни смертные довольно сильно меняются, правда, сей процесс редко укладывается в двухмесячный срок. Женщинам и вовсе свойственно вести себя непредсказуемо, однако это лишь внешние проявления, которые не имеют никакого отношения к глубинным процессам. Но ни смертная сущность, ни ветреное женское непостоянство не могли объяснить того, что произошло со Свэллоу.

— Что за игру ты ведешь, Ондин? Во что ты, черт побери, играешь?

Она отпрянула. Думаю, она теперь тоже относится ко мне по-другому. Как могло быть иначе, если она знала, что я видел каждый кусочек ее тела, внутри и снаружи, касался каждого шрама?

Я следом за ней вышел из темной церкви.

— Сначала ты — неугомонная амбициозная сучка, потом становишься смиренной, как обычный заскай, а теперь ты изображаешь кокетливую кошечку со всеми этими юбочками и поцелуйчиками. Прости, конечно, но ты, черт возьми, ужасно запутала меня!

Трость Свэллоу уверенно стучала по плиткам пола.

— Позже я все тебе объясню.

— Нет, сейчас!

— Сейчас Ондин под угрозой! Мой дом, место, где я выросла! Мне необходимо стать членом Круга! Я очень, очень боюсь, что не смогу спасти Ондин! А обретя бессмертие и помощь Молнии, я сумею отстоять его. Я полностью оправилась, и у меня было время все обдумать. Какой-то чертик, сидящий внутри, до сих пор требует двигаться к намеченной цели, но после той битвы я чувствую, что надломилась. Я уже не сумею с таким же рвением добиваться членства в Круге, как раньше. Теперь мне нужно сражаться, но я не могу — я калека. Я знаю, что Круг не добавит мне сил и моя хромота никогда не излечится, однако Молния может мне помочь. Я получила письмо от Тумана. Ты же его и доставил.

— Да, я помню.

— Туман объяснил, почему Молния любит меня. Раньше я как-то не рассматривала подобный вариант. По словам Тумана, отношение Молнии ко мне зиждется на том, что я очень похожа на его кузину, которую он очень любил много столетий назад, когда его семья правила Авией. Он не сумел забыть ее образ, и так вышло, что я безумно на нее похожа. Ее звали Мартина Микуотер, и, по всей видимости, она была охотницей и храбрым воином. У нас с ней почти одинаковый цвет волос — медно-рыжий. Она была его идеалом. — Свэллоу взглянула на мягкие складки своей зеленой юбки, струившиеся до самого пола. — И она любила носить шелк, — добавила она.

— Однажды отвергнув Сейкера, ты снова пытаешься окрутить его.

— Ну а если и так?!

— Проклятье, Свэллоу, тебе не кажется, что у нас есть более важные дела? Вирео и Тауни заперты в Лоуспассе! Станиэль поджал хвост и ничего не предпринимает! В Эске спешно проводится мобилизация! Тебе самой приходится каждый день сдерживать атаки Насекомых! Тебе не приходило в голову, что Ондин — последнее поместье перед Хасилитом, и если Насекомые заполонят Равнинные земли, то произойдет непоправимое? И чем ты занимаешься? Отчаянно флиртуешь. Эгоистичная шлюшка…

— Не смей так говорить с ней, — раздался голос Молнии, появившегося в дверном проеме.

Его рука выразительно лежала на рукояти меча.

Меня предали, как жалкого пса. Не было ни одного эсзая, кто сохранил бы понятие о чести. Тот, кому я доверял, мой наставник, кредитор, оказался таким же порочным, как и я. Каким же образом нам удается сохранить возвышенный образ Круга, в который так стремятся заекай? Я чувствовал себя более одиноким, чем даже в холодных горах.

Я ткнул пальцем в Молнию.

— Это ты виноват во всем, что сейчас творится! Как ты мог спать с Атой?

— О! Нет! Я…

— Не надо оправданий!

Я взбежал вверх по ступенькам и запер за собой дверь комнаты для гостей.

Присев на кровать, я стянул рубашку и оглядел свою кожу, сплошь покрытую точками от уколов. Когда мир вокруг разбивается вдребезги и я ощущаю себя абсолютно беспомощным, остается единственная вещь, над которой я не теряю контроля, — мое тело. С этой мыслью я взялся за приготовление дозы наркоты.

Спокойно рассматривая свои руки, я не мог найти на них места даже для одного укола. Однажды, столкнувшись с такой же проблемой, я ввел дурь в артерию, и это был опыт, повторять который я не имел никакого желания.

Свэллоу постучала в дверь и мягко позвала меня по имени, но я велел ей проваливать. Я расправил одно из крыльев и, расслабив жилистые мышцы, опустил его на простыню. Основание крыла, где оно соединялось со спиной, было почти таким же широким, как бедро.

Молния подвел меня.

Я прощупал место на внутренней стороне крыла, раздвинув черные, жесткие, как щетина, перья, размером не превышающие ноготь большого пальца. Между ними открылась нежная, бледная кожа, под которой бугрились накачанные мускулы, а также виднелась кость и здоровые вены. Я подумал: Янт, если воткнешь туда иглу, то у тебя появится реальный шанс никогда больше не взлететь, и в этом случае ты вернешься в ряды обреченных смертных. Так и произойдет, если передозировка просто не убьет меня.

Как он мог?

Нет ничего важнее чести. Благородство ушло из нашего мира. Стены рушатся.

У меня не было никакого имущества, которое я мог бы завещать. Поместье Роут принадлежит Терн. У Райн останутся мои книги, а у Ласканна — «Филигранный паук». Прощай, Терн. Я начал с ничего и скоро опять стану ничем, однако в эту минуту, как Вестник императора, я знал — ради спасения Четырехземелья мне нужно рискнуть.

Где мы сейчас?

Я сидел с иглой наготове, ненавидя наркотик, ненавидя себя, а потом медленно ввел ее в вену. Кожа крыла оказалась очень чувствительной, и мне стало настолько больно, что я на мгновение остановился, но потом, сморгнув слезы, быстро всадил иглу до конца.

Я не хочу умирать. Я не хочу колоться. Терн, пусть твой шоколадный голос окутает и убаюкает меня прямо здесь и сейчас.

Я надавил на поршень шприца, и наркота почти сразу же накрыла меня. Едва я успел вынуть иголку из вены, как у меня сами собой разжались пальцы и я полностью потерял координацию движений. По спине пробежала теплая волна, которая затем резко поднялась вверх и словно бы взорвалась прямо в голове. Расправив крылья и тяжело дыша, я откинулся на постель, а потом закрыл глаза и рухнул во тьму самого себя.

Что-то двигалось. Звук. Он танцевал, рисуя причудливые голубые узоры в белесой тишине. Я попытался заговорить — и простонал чередой серых точек. Голубизна все ширилась и сгущалась, становясь похожей на бесконечную ленту. Она заполнила собой все звуковое пространство и быстро превратилась из небесно-голубой в почти черную.

— М-м-м-м, — согласно промычал я красным.

— Мне что, обязательно нужно кричать?

Бледно-голубой, черный, бледно-голубой, черный - голос Фелиситии. Я очнулся и обнаружил себя лежащим на чем-то зеленом, покрывавшем твердую темную поверхность, под ослепительно ярким небом.

— Он вернулся, — проговорил Фелисития нежно-голубым цветом.

— Да уж.

— Он очень тяжелый. Помоги ему сам, — попросил Фелисития.

Чья-то мощная рука поставила меня на ноги. Я пошатнулся и упал, но тут же поднялся — уже самостоятельно, — протер глаза и огляделся. Мы находились на зеленой ухоженной лужайке возле величественной стены из черного обсидиана, которая тянулась влево и вправо от нас метров на сто и возносилась ввысь, казалось, до самого неба. Прямая и ровная, как стрела, она заканчивалась и с той и с другой стороны одинаковыми круглыми изящными башенками, чьи тонкие шпили пронзали белые пушистые облака. На гладкой, отполированной до блеска поверхности стены, на которую не сумела бы забраться даже Женя, не было и намека на украшения, более того, не имелось ни одного окна, не говоря уж о лестницах. Ни одна из построек Четырехземелья, в том числе и сам Замок императора, не могла сравниться с этим поистине грандиозным сооружением — некогда принадлежавшим мне дворцом Сливеркей.

Фелисития и Деламэр буквально тащили меня по мягкой траве, пока я не вспомнил, для чего мне нужны ноги.

— Данлин здесь? — поинтересовался я.

— Идем и посмотрим, настойчивый мой.

— А что насчет Повелительницы Червей?

— Капитана стражи? Они где-то неподалеку. Меч с собой?

Я проверил, на месте ли оружие, хотя очень сомневался в том, что оно хоть чем-то поможет против миллионов плотоядных червей. Мы завернули за угол здания, ступив на очередной аккуратно подстриженный газон, который прямо-таки кишел глянцево блестевшими Насекомыми. Они были привычного коричневого и темно-пурпурного цвета. Некоторые из них просто стояли на траве, шевеля своими усиками-антеннами, а другие медленной, но неумолимой волной наползали на дворцовую сторожку. Затаив дыхание, я потянулся за мечом, однако Фелисития захихикал, и тут я понял, что настоящие Насекомые не стали бы так долго игнорировать наше появление.

— Зубцы притащили их после битвы, — объяснил мне Фелисития, — и теперь развлекаются в своих лучших традициях, видишь? К тому же они моделируют сражения, используя панцири Насекомых, чтобы Эпсилон всегда помнил о днях своей славы.

Мы подошли к парадному входу. Огромные двустворчатые двери располагались в конце крытой колоннады, возведенной над широкой каменной лестницей. На верхней ступеньке зачем-то лежала внушительная груда полосатого меха. Сначала я подумал, что это просто шкура, возможно, еще один трофей зубцов, но, когда мы подошли ближе, я увидел массивные лапы и лопатки, ритмично двигавшиеся вверх-вниз вместе с дыханием гигантского тигра. Глаза зверя были закрыты, кончик хвоста, свисавший со ступеньки, едва заметно подрагивал.

— Переступи через него, — прошептал Фелисития.

Как только я занес ногу, собираясь последовать его совету, зверь вскочил. Его шерсть встала дыбом, и он, зарычав, обнажил ряд длинных белых зубов, состоящих, как мне показалось, из какого-то грубого волокна. Тигр был выше меня ростом — сидя на задних лапах, он мог смотреть Деламэру прямо в глаза.

— Кто здесь? — оскалился зверь, моргая желтыми глазами. — Кто приблизился ко дворцу?

— Не могли бы вы передать его величеству, — проворковал Фелисития, — что Авер-Фальконе прибыл с делегатом из Эпсилона.

Тигр уставился на меня. Его пышные усы сердито топорщились.

— Хорошо. Ждите здесь, пока я не вернусь.

Он взмахнул хвостом и бесшумно ускакал прочь на своих мягких лапах.

— Что это было? — спросил Лей.

— Фиброзубый тигр. Он абсолютно безвреден — если он укусит, то это будет сродни удару пуховой кувалдой, зато он в один прыжок преодолевает весь зал Совета.

Все то время, пока тигр отсутствовал, я жутко нервничал, пытаясь придумать, что сказать Данлину. Наконец зверюга прискакала обратно и, скользнув по гладкому полу, остановилась.

— Входите! Входите! Его величество желает вас видеть.

Мы последовали за тигром, который мягко ступал между обсидиановых колонн, слегка покачивая головой из стороны в сторону. Я с тревогой осматривал стены, но в конце концов убедился, что Данлин не стал украшать их гербами и прочими геральдическими излишествами. Нас окружали только гладкие каменные поверхности, блестевшие, словно после дождя. Широкий коридор был будто высечен внутри глыбы черного льда и настолько тщательно отполирован, что каждое наше движение, как в зеркале, отражалось в холодном полу. Тигр, возглавлявший нашу маленькую процессию, походил на оранжевое облако, но экинн, которому босиком двигаться было гораздо удобнее, нежели мне в сапогах, держался за спиной Фелиситии, должно быть, опасаясь огромного зверя.

Мы шли довольно долго и наконец приблизились к очередной арке. Около нее тигр остановился и уселся. Фелисития протянул руку и легким движением провел пальцами по его густому меху. Зверь грациозно выгнул шею.

— Вы можете пройти внутрь, — сказал он. Из зала, в который вела арка, доносилась оживленная болтовня и всплески смеха. Я поблагодарил тигра и тут же двинулся внутрь, за мной последовали Фелисития и Деламэр. Мы прибыли ко двору Данлина.

Стоило нам только войти, как сотни самых разных существ тут же уставились на нас. Тигры и геопарды, удобно устроившиеся у стены на подушках с кисточками, завороженно наблюдали за покачивающимися перьями в моих волосах, видимо испытывая сильное желание поиграть с ними, словно котята. Длинноволосые, крепко сбитые экинны, стоявшие небольшими группами, кивали Деламэру. Все они были в одеждах из меха импоссума, украшенных платинусом. На плечах экиннов гордо покоилось их трубкообразное оружие.

По углам зала стояли зубцы, сверкая своими панцирями и острыми как бритва скимитарами, рукояти которых были обтянуты сухожилиями. Еще я обратил внимание на женщин, которых не смог узнать, — облаченные в доспехи из голубой смолы, они словно бы олицетворяли собой войну.

За круглым столом и возле большинства центральных колонн располагались люди — солдаты в пятнистых коричнево-зеленых мундирах. Увидев нас, они замолчали на полуслове и, пока мы шли по залу, с изумлением взирали на мои крылья. Девушка тщательно расчесывала сразу двумя гребнями свой хвост. Увидев нас, она прислонилась нежным серебристым телом к своему спутнику и что-то прошептала, после чего они оба прыснули от смеха. Небольшое пустое пространство посреди толпы говорило о том, что там находилось невидимое существо — дрогулус. Кроме того, в зале присутствовали представители акул, группа Искателей Бесполезного из Пленниша, а также восемь или девять рыночных аналитиков из корпорации Трискеле.

На противоположной стороне зала столпились полипы, и к ним присоединилось несколько наснас — отвратительных существ, похожих на людей, разрубленных на куски, которые затем соединили в произвольном порядке, а также парочка Скрывшихся, описать коих и вовсе не представлялось возможным.

На чернокожей Фруктовой Хлорилле было надето бальное платье из живых листьев. Когда мы проходили мимо, она сделала книксен, и в разрезе ее наряда мелькнуло нижнее белье из свежих цветов. Экинн подмигнул ей.

Летающая живность заняла свою естественную нишу — под потолком громадного зала. Неподвижное существо с жесткими металлическими крыльями уставилось на нас своим единственным выпученным глазом. Дирижабли сгрудились в воздухе, как воздушные шарики. К их длинным тонким ногам были прикреплены записки. Проблемминги подскакивали к потолку и там толкались друг с другом, глядя вниз черными точками своих глаз. Эти нелепые грызуны были легче воздуха — собравшись в стаю, они спрыгивали с высокого уступа и парили в облаках.

Еще я успел заметить бритоголовых женщин в покореженных Насекомыми блестящих доспехах, а затем вся наша троица оказалась плотно окружена любопытной толпой. Когда они все поприветствовали нас и расступились в стороны, я увидел мою вычерченную изумрудными чернилами карту, которая была расстелена на столе. Перед ней на массивном обсидиановом троне восседал Данлин. Мы с Деламэром поклонились, а Фелисития сделал книксен.

— Риданнец, — обратился ко мне Данлин, — ты же знаешь, что я не желаю разговаривать с тобой.

Он сидел, подперев рукой подбородок. Его мантия была сколота на плече пряжкой, усыпанной драгоценными камнями, и тяжелыми складками ниспадала на иол. Данлин сейчас очень сильно напоминал императора, отличаясь, пожалуй, только наличием доспехов и крепостью мускулистых рук. Сверху на спинке трона был укреплен шлем с гербом и небольшой гобелен с вытканной на нем эмблемой Данлина — голубым орлом, крыло которого было обернуто вокруг подлокотника трона.

— Я прибыл издалека с важной вестью, — сказал я.

— Из Четырехземелья? Это так далеко отсюда? Или всего лишь на расстоянии одного предсмертного вздоха?

— Мне жаль, ваше величество, но…

— Янт, мне трудно разговаривать с человеком, навеки заточившим меня здесь. Хотя я не могу отрицать, что доволен жизнью в Сливеркей.

В конце фразы он повысил голос, и толпа одобрительно загудела.

— Да, ты хорошо устроился.

Когда я в последний раз покидал Сливеркей, он представлял собой пустую оболочку, а теперь здесь, в огромном дворце, где творились мои бесчинства, расположился королевский двор.

— Янт, обрати внимание. Я не пытался воссоздать здесь Замковый Круг или ввести такую же форму правления, как в Авии. Я просто попросил весь этот народ помочь мне, и каждый из них осознал: чтобы успешно противостоять Насекомым следует объединиться. Мы спасли город Эпсилон! — энергично закончил он, и толпа согласно зашумела, а экинны горячо зааплодировали.

— Авер-Фальконе, в твоей сломанной ноге правды нет. Садись сюда.

Данлин указал на стул из оникса, стоявший слева от него, и Фелисития, широко улыбаясь, тут же на него взгромоздился. Стул справа от Данлина был свободен.

— Передай свое сообщение, Комета, и покинь нас.

— Я прибыл с вестью из Четырехземелья, — начал я, стараясь быстро нащупать верный тактический ход. — Для вашего величества наш мир — лишь отдаленное прошлое, однако никто не в силах остаться равнодушным, когда на его родину обрушиваются страшные беды. Сейчас Насекомые попадают в Авию, а может быть, и в другие миры из Перевоплощения!

— Как?

— Я точно не знаю, ваше величество. Видимо, повинуясь инстинкту. Как я могу лететь по воздуху в любом направлении, так и Насекомые путешествуют между мирами, и границ для них не существует. Они даже не видят разницы между ними, для Насекомых все миры — суть один.

— По мостам? — предположил Данлин.

Одна из женщин, что имели броню из смолы, с громким стуком опустила свое ужасное копье на каменный пол.

— Ты можешь говорить в любое время, Мимоза, — напомнил ей Данлин. — Тебе не нужно испрашивать разрешения.

— Сир, я видела мост у Виста-Мартана, перед тем как мой город пал.

— То есть Насекомые, от которых я очищаю Эпсилон, просто убегают в другие места. В Четырехземелье, так? И Замок, безусловно, без особого труда управляется с ними?

— Он говорит, что Круг разрушен, — вставил Фелисития.

— Я не преувеличиваю. Империя скоро падет. Мы станем еще одной частью Бумажных земель. Тысячи людей уже погибли, Лоуспасс держится из последних сил. Ваши люди в Авии и на Равнинных землях еще сражаются, но у них нет шансов. В Замке раскол, а Насекомые, двигаясь на юг, уже почти достигли Хасилита. Поэтому я пришел сюда просить вашей помощи.

— Кто тебя послал? — потребовал ответа Данлин.

— Я пришел по собственной воле.

— Я так и думал. — Данлин закрыл глаза, ему нужно было время, чтобы осознать ужасный факт — его родина, ради которой он отдал жизнь, сама находится на краю гибели. Он старался скрыть свои эмоции, но я успел заметить отблеск отчаяния в его взгляде, который тут же исчез за шторами век. — Но как я могу вам помочь? Это невозможно!

— Я прошу ослабить давление на Четырехземелье, пустив Насекомых обратно в Эпсилон.

Толпа ахнула и зароптала.

— Я уверен, — начал Данлин, — что выражу общее мнение. После того как мы в течение последних нескольких месяцев упорно сражались ради того, чтобы очистить от Насекомых город и саванну, никто не захочет возвращения этих тварей. В Эпсилоне ничего не знают о Четырехземелье, и его обитателей совершенно не беспокоит судьба мира, из которого мы пришли.

— Ты помнишь Рейчизуотер?

— Конечно, я никогда не смогу забыть свой дворец.

— Вместо садов теперь траншеи, Данлин. Губернатора Ондина там чуть не убили.

— Девушку-композитора? Что заставило ее взять в руки оружие?

Данлин вдруг осекся, поняв, что его окружение расценит такой интерес к навеки потерянной родине как слабость, которая может подвергнуть их всех опасности.

— Если ты пустишь Насекомых обратно в саванну и будешь готов к их приходу, то просто всех уничтожишь еще до того, как они станут серьезной угрозой. — Ответа не последовало. — Данлин, я спас тебя на поле боя. Я подарил тебе новую жизнь. Ты должен нам помочь.

— Мой брат теперь король Авии? — спросил Данлин тоном человека, который ожидает худшего.

— Да, но сейчас он окружен Насекомыми и бессильно прозябает в Рейчизуотере, почти как Торнадо в Лоуспассе. Линия фронта проходит под стенами его города и вдоль границы Эске, наши войска слишком сильно растянуты. Станиэля называют слабаком.

— Сир, — обратилась к королю Мимоза, — время дорого. У нас есть более важные темы для обсуждения.

Данлин поднял руку в успокаивающем жесте.

— Пожалуйста, будьте верны нашим собственным установлениям, или Виста останется наедине с Насекомыми. Я слушал ваши колдовские заклинания, хотя они и не сработали, так что теперь позвольте нам сосредоточиться на просьбе этого Вестника. Янт, скажи мне, как дела в моем поместье и что со Станиэлем?

Я рассказал о спешном отступлении Танагер в Рейчиз, о разграблении Микуотера и закончил словами:

— Так или иначе, но Станиэлю осталось недолго. Авия доживает последние дни.

— Да, — вздохнул Данлин. — Как я узнаю? Иметь постоянный контакт между Четырехземельем и Сливеркей слишком опасно… Каждый раз, переносясь сюда, люди рискуют жизнью. Как и я… Янт, а кто я сейчас там, в нашем мире?

— Уже часть истории, — неопределенно ответил я.

— Я имею в виду, мое тело переправили в Рейчизуотер? Я лежу в Озерном мавзолее вместе со своей семьей, где скоро к нам присоединится и Станиэль? А он, кстати, приказал украсить мой гроб драпировкой и усыпать его цветами?

— В трудные времена многим приходится жертвовать, — промямлил я.

Данлин вскочил на ноги и обратился ко всем присутствовавшим в зале:

— Мы покинем вас на полчаса! Прошу пока обсудить предложения друг с другом и обещаю: все они будут выслушаны, когда я вернусь. Авер-Фальконе, идем с нами!

Данлин схватил меня за край крыла, так что мне пришлось следовать за ним в несколько странной манере. Фелисития хромал чуть позади, и вскоре мы трое, снова пройдя сквозь толпу странного вида обитателей Перевоплощения и нелепо одетых людей, уже могли любоваться свежей зеленой травкой, росшей по всему пространству внутреннего двора, и безоблачным небом.

Король уселся на каменные ступени — туда, где раньше лежал тигр.

— Здесь нет смены времен года, — вдруг сказал Данлин. — Самое странное, что больше всего мне не хватает зимы.

— Сожалею, ваше величество.

— Тебе не обязательно использовать титулы, Янт. Зубцы пребывают в страхе перед бессмертными, и я начинаю понимать их. Объясни мне, почему я не могу обрести покой у себя на родине… в королевстве Станиэля.

Я поведал о бегстве Станиэля, когда Насекомые напали на похоронную процессию.. Кроме того, я сказал, что мы знаем, где находится гроб, однако до сих пор даже не предпринимали попыток вернуть его, поскольку все наши силы были сосредоточены на спасении Лоуспасса, окруженного Насекомыми. Данлин мрачно выслушал меня, и его сосредоточенный вид напомнил мне о тех временах, когда я доставлял сообщения от него императору и обратно.

Несколько минут он молчал, а потом спросил:

— Надо понимать, что если бы Насекомых стало меньше, вы бы озаботились тем, чтобы вернуть этот гроб… Он… Прости, Янт, но я не так гибок, как ты, а это слишком специфическая тема…

— Все нормально.

— Скажем так: этот гроб содержит останки погибшего Данлина Рейчизуотера. Ты доставишь их в столицу Авии, чтобы похоронить как подобает?

— Это будет первым, что придет в голову вашему бедному братцу, как только мы возьмем ситуацию под контроль, — уверил я его.

— Удостоверься, что у Станиэля — хороший советник, — проницательно заметил Данлин. — Такой человек совершенно необходим, если вы хотите одолеть Насекомых.

— Сейчас нам гораздо больше нужна грубая сила.

— Я как раз подошел к этому. Я согласен с тем, что вам действительно нужна помощь. Время и Насекомые — это единственное, что есть общего у Перевоплощения и Четырехземелья. Поэтому вот мой ответ: я приостановлю кампанию против Насекомых на четыре недели. Твоя задача — собрать всех воинов Четырехземелья и начать массированную атаку на Бумажные земли. Оттесните Насекомых как можно дальше, а уж здесь я буду готов к теплой встрече. Мы уничтожим их, если сможем, а если нет, я просто задержу их в саванне на четыре недели и не позволю взбираться на мосты или строить новые. Я сообщу бахантесам Мимозы, что нам нужно как следует подготовиться к решающему наступлению. Но при всем желании терпеть при дворе экиннов дольше, чем месяц, я не смогу.

Нам нужно больше времени, — взмолился я.

— Нет, Янт. Месяц. Если все, что ты мне сказал, — правда, то тебе предстоит решить самую сложную задачу за всю твою долгую жизнь.

Данлин поднялся, и пластины его поножей из отполированной стали бесшумно скользнули на свои места.

— Помни, — пробурчал он, почесывая затылок, — я даю эту отсрочку исключительно для того, чтобы Станиэль мог вернуть мой гроб. Было бы, конечно, хорошо, если бы ты изыскал возможность сообщить мне, что, мол, останки Данлина нашли наконец упокоение в мавзолее. Когда ты вернешься в Перевоплощение, Вестник, — лучше бы, во имя империи, ты этого не делал, однако я знаю тебя и не верю тебе, — приди ко мне и поведай легенду о Данлине Рейчизуотере. Тебе всегда будут рады здесь, в моем дворце.

— Когда-то моем, — не удержался я.

Его глаза сверкнули.

— Да. Никогда не доверяй богатому риданнцу, тощим поварам и жирным солдатам. Разве не ты придумал эту поговорку, еще когда жил в Хасилите?

Фелисития широко ухмыльнулся и кивнул.

— Янт — тот, кто создает легенды, — встрял он.

— Я позабочусь о том, чтобы тебя вечно помнили как величайшего защитника Авии, — торжественно пообещал я Данлину.

— Договорились, — пробасил он и крепко обнял меня. Я почувствовал, как стальные кольца его доспехов впились в тело. — Прощай.

— Прощай, Рейчизуотер.

Данлин отправился обратно в зал Совета, и еще долгое время я слышал звук его шагов по каменным плитам. Я вздохнул и спустился на лужайку.

— Ну? — вопросил Фелисития, следовавший за мной по пятам.

— Увидимся.

Он вдруг топнул ногой, и длинный каблук-шпилька глубоко ушел в землю.

— Как всегда! Я жду тебя уже двести лет! Помогаю тебе, отвожу во дворец, а ты — ты просто игнорируешь меня.

Я был слишком занят — я прислушивался к организму, пытаясь уловить признаки того, что меня вскоре выбросит обратно в Четырехземелье. Они уже появились.

— Ты ревнуешь, — хмыкнул я.

— Я имею право ревновать, мой ветреный юноша.

— А я никогда не прощу тебе того, как ты обращался со мной в Хасилите, когда мне не хватало смелости сбежать. Так что оставь надежды, Фелисития, ибо ты — одна из причин, почему я начал принимать наркотики.

— Если бы я не умер от передозировки, то овладел бы тобой, изящный мой. Я смог бы, я уверен. Или просто позаботился о том, чтобы тебя пристрелили. — Фелисития поджал губы, а потом выругался: — Черт. Капитан стражи.

Огромное количество червей цвета человеческой плоти, будто река, стекали по ступеням. Добравшись до лужайки, они начали соединяться, формируя человеческую фигуру — ноги, торс, плечи, затем голова. А потом разделились, создав не одну Повелительницу Червей, а двух, только меньших размеров. Одна из прекрасных девушек начала изменяться, и вскоре на ее месте оказался мужчина. Сперва это была копия меня, потом Фелиситии, и, наконец, перед нами стоял просто красивый незнакомец. Иногда в обеих фигурах возникали дыры, но они быстро затягивались благодаря плавному передвижению червей. Оба создания заговорили одновременно, их голоса звучали, словно два хора, прекрасно дополняющие друг друга, но в них не было слышно и отзвука живых эмоций:

— Итак, ты все же достиг дворца.

— Несмотря на угрозы!

— Мы сидим по правую руку от Данлина. Мы знаем, что он не верит тебе, — проговорило смертельно опасное существо. — Но сегодня мы поняли, как ты важен. Ты можешь быть очень полезен.

— Вас не было в зале Совета, — возразил я.

В качестве ответа женщина погрузила руку себе в шею и вынула оттуда маленького червячка, который ничем не отличался от тех, что составляли саму ее конечность.

— Понятно. Для этого требуется всего один червяк.

— Вот почему они — такие великолепные шпионы, — проговорил Фелисития с явным отвращением.

Женщина и мужчина взялись за руки, и черви начали перетекать от одной фигуры к другой по всей длине рук.

— Янт, — молвил Повелитель, — наш мир — одно из мест, где размножаются Насекомые.

— Думаешь, у Четырехземелья проблемы? — вопросила Повелительница многозвучием своих голосов.

— Тебе стоит увидеть их рои…

— …в брачных полетах…

— …над нашим умирающим соматополисом…

— Их личинки…

— …постоянно голодные…

— А Матка Насекомых…

— …омерзительна…

— Их больше, чем мы могли бы одолеть…

— …поэтому мы пришли в Эпсилон, — закончила Повелительница Червей.

Я чувствовал, что от меня чего-то ждут, и поблагодарил их за информацию.

— Ты должен победить Насекомых, — с неподражаемой уверенностью заявил мужчина.

— Удачи тебе, — одновременно с ним произнесла девушка.

Я содрогнулся.

— Ради всех миров, которые еще не заражены. Если твой мир падет…

— …то из Четырехземелья Насекомые отправятся в другие места.

— Мы не хотим, чтобы это произошло.

— Так что держись подальше от Перевоплощения, — вместе сказали они.

Девушка подняла руку.

— Ты нужен в Ондине.

После этого их тела слились в одно целое. Мы с Фе-лиситией наблюдали, как затем оно рассыпалось и черви расползлись по траве. Они ввинчивались в землю и исчезали быстрее, чем моча в снегу. Последними распались лица и волосы, а несколькими мгновениями позже не осталось ничего, даже следов на лужайке.

— Ненавижу все это. — Фелисития закусил губу и поднял глаза. — А ты разве не уходишь?

Я чувствовал, что меня все сильнее затягивает обратно — черные стены Сливеркей начали расплываться и словно бы таять прямо на глазах. Пурпурный атлас безумного наряда Фелиситии и яркое небо потеряли свой блеск. Я почувствовал облегчение. Я не умер. Я не останусь в Перевоплощении. Я вернусь домой.

— Нет! Не покидай меня!

Фелисития рванулся ко мне, но меня уже почти унесло.

— Прости.

— Скажи императору, что я люблю его! — Он жарко поцеловал меня.

— Прощай.

— Прощай.

— Что? Прощай? Янт! Сейкер, ты слышал — он сказал «прощай».

— Прекрасно.

Бессмертные, находясь на грани жизни и смерти, склонны впадать в панику. Я не могу умереть прямо сейчас! Не могу потерять вечность! Я отчаянно пробивался наружу из теплых глубин самого себя, однако пришел в сознание лишь после того, как Свэллоу, отчаявшись, начала отвешивать мне весьма ощутимые пощечины. Я сел на сбившихся простынях и попытался сложить крылья, но все мои мышцы были слишком расслаблены и не желали мне подчиняться. Молния стоял у окна спиной ко мне, засунув руки в карманы. Я не сомневался, что именно в них исчезли шприц и импровизированный жгут.

Ладно, пусть побудут у него. Я застонал, и Свэллоу, вцепившись мне в плечи, начала трясти меня, словно сито с мукой, — из-за накатившего отходняка это было ужасно неприятно.

— Янт! Ты перестал дышать! Ты пришел в себя?

— Да… Мне нужно несколько часов.

— Мы отбываем немедленно, — мрачно сообщил Молния. Я всхлипнул и попросил, чтобы меня оставили одного, но Молния, видимо, посчитал подходящим наказанием вытащить меня на улицу в такую бурю. — Уже светает, — продолжил он, — так что мы не собьемся с пути.

Он был неумолим, как гончая, почуявшая добычу. Молния намеревался достичь Перегрина как можно быстрее, и я по собственному опыту знал, что теперь его ничто не остановит.

Свэллоу уже была в доспехах и ярко-зеленом плаще. Они с Молнией отнесли меня в конюшню, располагавшуюся позади дома. Там ждал Гончий, уже оседлавший свежих лошадей.

Меня усадили в высокое седло, а крылья заткнули за пояс, но они всю дорогу норовили выскочить и тогда безвольно волочились за мной по земле. Молния повесил мне на спину мой старый выжженный солнцем щит, и сквозь тонкую рубаху я остро чувствовал холод стали. Осознав, что помнить о необходимости держать поводья мне в таком состоянии не под силу, я просто намотал их на запястье, дабы они хотя бы не болтались. Мою запрягли цугом за кобылой Гончего, видимо, чтобы не потерять меня в случае нападения Насекомых.

Широкий меч в ножнах казался мне гораздо тяжелее, чем обычно, и я пожалел, что при мне нет моего ледоруба.

Молния снял со спины колчан, сделанный из конечности Насекомого, и привязал его возле седла, чтобы стрелы были под рукой. Свэллоу подняла голову и пристально посмотрела на него. Он свесился из седла и легонько поцеловал ее в щеку.

С моря дул ужасный ветер, словно стрелами, осыпая нас мокрым снегом. Мы двигались вдоль побережья на север, принимая на себя всю ярость разбушевавшейся стихии. Лошади скользили в грязи и все время пытались свернуть и двинуться в глубь материка, однако Гончий удерживал их на дороге и направлял вперед.

Огромные валы вздымались над прибрежными скалами, без конца обдавая нас солеными ледяными брызгами. Хлопья морской пены оставались на промерзшей земле, а иногда волны вымывали и уносили с собой целые пучки заиндевевшей травы. Соленая вода пыталась захлестнуть сушу и ревела, подобно фюрду, в бессильных попытках поглотить нас.

Со стороны моря мы выглядели, должно быть, как три серых силуэта: Молния, крепко державший свой уникальный лук в одной руке; Гончий с обвязанной шарфом головой и луком, лежащим на коленях; я — безобразно горбатый из-за щита, укрывавшего крылья, и вдобавок скрюченный мучительными рвотными позывами. Моя лошадь содрогнулась всем телом и нервно запрядала ушами, когда впереди показались Насекомые, стаями покидавшие руины Шелдрейка. Молния и заекай подняли свои луки и стреляли по ним, пока стрелы не подошли к концу. После этого они вытащили мечи и продолжили путь с оружием наготове.

Я ненавидел соленый морской ветер, но на сей раз хмурое штормовое утро оказало на меня живительное воздействие — я пришел в чувство и в какой-то момент заметил что улыбаюсь.

Мы миновали указатель, на котором значилось: «Ондин — 19. Авия, Перегрин — 11, 5». Отсюда дорога вела в низину, и теперь грохот волн, бившихся о прибрежные скалы, звучал в некотором отдалении. Мы съехали вниз по пологому склону и оказались в сырой лесистой местности. Ветер утих, хотя я до сих пор чувствовал в воздухе соленый привкус.

Наши лошади стали более осторожно выбирать дорогу. На мягкой черной тропе валялось множество поломанных веток, и животные двигались не очень уверенно.

Молния подождал, пока моя лошадь поравняется с его.

— Что ты думаешь об этом? — спросил он, указав на тропу.

— М-м-м?

— Ясно.

К тому времени, как мы достигли густого леса, окружавшего Перегрин, я начал понемногу интересоваться происходящим.

А к тому времени, как мы добрались до особняка Тумана, весь двор которого был засыпан грязной листвой, я уже полностью осознавал, кто я, где я и в чем состоит цель нашей поездки. Я даже сумел выпрямиться в седле.

Судя по ширине тропы, которая уходила из-под копыт наших лошадей, недавно по ней прошли не меньше ста человек — в месиве листьев отпечаталось огромное количество следов, причем двигались они в направлении, противоположном нашему. От взрытой сапогами земли все еще исходил специфический запах. С ними было несколько вьючных лошадей, по всей видимости, изрядно нагруженных — следы подков глубоко отпечатались в земле.

— Нам не помешали бы лампы, — пробормотал Гончий себе под нос.

На землю еще только начал опускаться ранний вечер, но короткие зимние дни имеют лишь рассвет и закат — и ничего между ними.

— На вершине холма были Насекомые? — спросил я.

— Да, — презрительно бросил Гончий.

Я потер глаза.

— Прощу прощения, господа.

— Янт беспечно проспал нападение Насекомых и чертовски сильную бурю и теперь извиняется, — сообщил Молния лесу.

— Прости, Сейкер, но если бы ты только знал…

— А только я и знаю. Я знаю, что ты за тип.

Мы выехали на мощеную дорогу и вскоре увидели высокую железную ограду. Миновав ржавые ворота, черная краска с которых давно облупилась, мы оказались в густой тени изящного особняка кремового цвета.

Молния слез с лошади, передал поводья Гончему и, под- к-бежав к дому, забарабанил в дверь.

— Там никого нет.

— Бог видит, Гончий, у тебя просто нюх на все очевидное.

— Прошу прощения, мой господин.

С белой башенки взлетела птица, и я едва не подскочил от неожиданности. Рука Молнии дернулась, как будто он едва сдержался, чтобы не пристрелить ее. Повернувшись к обитым железом дверям, он снова постучал.

— Есть кто-нибудь? — Тишина. — Есть здесь кто-нибудь?

— Никого нет, — громко оповестил я окружающее пространство.

Затем неуклюже слез с лошади и почувствовал, что еле стою — после огромной дозы дури, тряски на лошади, а еще оттого, что я промок до нитки, ноги стали ватными и отказывались служить. Животное я отпустил пастись среди пожухлой травы и порыжевшего папоротника, которых в изобилии осталось в здешнем неухоженном саду.

Лучник сделал шаг назад и взглянул на большое окно расположенное над парадным входом, которое также служило дверью, ведущей на маленький беломраморный балкон с сильно пострадавшей от времени балюстрадой.

— Куда все подевались? — спросил он озадаченно.

— Мой господин, еще недавно здесь находилось порядка тысячи человек.

Стоило взглянуть на примятую траву, мусор, разбросанный тут и там, грязное месиво на дорожках — и становилось ясно, что он абсолютно прав. Однако теперь поместье Перегрин больше походило на пустыню. Молния бродил вокруг крыльца, засунув руки в карманы, и пытался изобрести способ попасть внутрь, непрерывно бормоча, что это позор — не иметь возможности войти в собственный дом.

— Это так странно.

— Позволь мне, — попросил я, и он отошел в сторону, вспомнив о том, что я являюсь крупным специалистом по вскрыванию замков. Вместо того чтобы демонстрировать это свое умение, я достал ключ, вставил его в замочную скважину, легко повернул и толкнул тяжелые створки, за которыми начинался широкий коридор. Я показал ключ Молнии. — Это из комнаты Тумана в Замке.

Молния немного помедлил на пороге.

— Я не был внутри семь столетий.

— Можно?

— Будь моим гостем.

Гончий последовал за нами. Наши шаги звонким эхом отражались от стен опустевшего особняка. Покидая этот дом, Туман унес все, что не было приколочено: на мраморных постаментах не осталось ни единой вазы или бюста, полированные полки выглядели убого без серебряной утвари, а на стенах вместо картин теперь красовались светлые пятна. Мы вошли в главный зал. Там было, как и везде, холодно и пусто. На память о Тумане остался голубой флаг, свисавший на цепях с потолка и закрывавший немалую часть противоположной стены. В центре зала на голубом ковре с вытканной каравеллой, летящей под всеми парусами, стоял массивный стол.

Волнорез и его банда ушли отсюда, и было ясно, что возвращаться они не собирались. Молния ходил взад-вперед по вестибюлю, будто оценивая нанесенный Туманом ущерб и пытаясь вспомнить, какие и где раньше стояли сокровища. Время от времени по отрешенности, появлявшейся в его глазах, становилось понятно, что он перенесся мыслями в прошлое, когда только что построенный Перегрин был наполнен светом, суетой и музыкой. Он видел себя и своих друзей сидящими в этом зале за роскошным ужином, слышал эхо давно затихшего смеха. Он вспоминал, какого размера был в те годы особняк. Но вне зависимости от того, казался он теперь Лучнику больше или меньше, я знал, что с момента возведения здание почти не изменилось. Если не считать, конечно, что оно медленно приходило в упадок. Тумана всегда больше заботило строительство кораблей, а не дворцов.

Пока Лучник бродил по особняку и в который раз поднимался по лестнице на второй этаж, мы с Гончим изучали кухню. Казалось, что она опустела буквально несколько секунд назад. Оттуда тоже забрали все ценности, но зато мы обнаружили запасы еды, на которую могли польститься помимо нас еще и Насекомые. Мы зажгли лампы и принесли их в зал.

Молния, как раз находившийся там, очнулся от своего забытья и ударил кулаком по столу.

— Нет, нет! — воскликнул он. — Он не должен здесь стоять!

Мы с Гончим молча переглянулись. Молния сбросил куртку и принялся толкать массивный стол, но, несмотря на все его усилия, тот не сдвинулся ни на сантиметр.

— Я убью Волнореза!

— Обязательно, если ты сможешь поймать его, — буркнул я.

Всю дорогу из Замка я ждал, что дуэль состоится здесь, в Перегрине, и вот теперь птичка улетела. Молния завладел особняком, но не испытал радости мести, и я был уверен, что он не оставит погони. Пиетет, который Молния питал по отношению к своим предками, злил и раздражал меня, ибо это было пустой тратой времени. Только я знал, что у нас есть всего лишь месяц на то, чтобы выдворить Насекомых обратно в Перевоплощение.

— Насекомые неумолимо продвигаются на юг, Сейкер. Нам не стоит гоняться за Туманом — у нас очень мало времени.

— Время… ха! Даже не упоминай при мне времени.

Гончий понял, что, пока Молния не разберется с этим столом, о чем-либо другом говорить с ним бессмысленно, поэтому принялся ему помогать.

— Вы оба сошли с ума!

— Янт, заткнись и присоединяйся.

Втроем мы поднажали и в конце концов сдвинули стол с ковра. Молния упал на колени и принялся скатывать вытертую вонючую ткань, а затем отбросил ее в сторону. Пол под ковром был грязен до невозможности. Молния сначала тер его пальцами, потом рукавом, но, потерпев неудачу, взялся отчищать каменную поверхность своей шикарной курткой. Гончий взял лампу и посветил вниз. Оказалось, что голубой ковер с каравеллой скрывал могильную плиту примерно трех метров в длину. На ней было выбито изображение мужчины, стоящего в полный рост. Он был круглолиц и широкоплеч, лет около пятидесяти. Возле его чуть отставленной в сторону ноги сидела красавица гончая. Мужчина был облачен в старинные доспехи — кирасу с горизонтальными накладками и шлем с птюмажем из конского волоса, в руке он держал круглый щит. Такое снаряжение имело повсеместное распространение две тысячи лет назад, еще до того как авианцы стали использовать чешуйчатые кольчуги, а моренцианцы изобрели подвижное соединение металлических пластин. По верхнему краю плиты шла надпись, сделанная на языке шестого столетия:

Здесь покоится Перегрин из династии Микуотеров, король Авии 529-587.

Основав это поместье, ты вывел Авию к морю. Благодарные потомки будут вечно помнить тебя. Те, кого ты любил и наставлял, никогда тебя не забудут.

Выполнено для Сейкера Молнии.

Мы почтительно ждали. Тишина давила все сильнее, а Молния продолжал стоять на коленях, легонько поглаживая пальцами вырезанные в камне древние буквы, в которых кое-где еще сохранились остатки позолоты.

Гончий потянул меня за рукав и, кивнув в сторону хозяина, прошептал:

— Что нам делать?

— Думаю, стоит оставить его в одиночестве.

— Мы можем помочь?

— Нет, вряд ли. Идем.

Мне все это напоминало кризис среднего возраста. Я забрал одну из ламп и оставил Молнию протирать колени у надгробия давно почившего брата.

На кухне Гончий разлил вино в грубые глиняные кружки и разложил хлеб на треснутой тарелке, после чего мы молча принялись за еду. Я попытался разговорить его. "адо признать, что если бы он знал всю правду, то вряд ли посчитал меня достойным своего внимания. Однако врожденное почтение все же возобладало над неприятным осадком, оставшимся после недавних потрясений.

— Я так рад, что я — не эсзай, — было все, что он сказал.

— Теперь нужно искать Тумана в гавани, — не в тему проговорил я. — Следы ведут именно туда.

— А мне очень хочется найти свою семью, перебравшуюся в Хасилит, — признался Гончий. — Моя жена и сын стали беженцами. Мне страшно думать о том, что Насекомые сделали с дворцом.

Я подумал: а получился бы из Гончего хороший эсзай? Его открытое, честное лицо лучше всего прочего свидетельствовало о спокойном и уравновешенном нраве. Насколько другим мог бы быть Лучник, победи он тогда Молнию. Я стал расспрашивать Гончего о его семье, и он явно начал отвечать с большей охотой. По ходу разговора я разделил между нами яблоки и плитку марципана, которую нашел на одной из полок. Пища, с удовольствием принятая организмом, пробудила к жизни дурь, все еще бурлившую в крови, и меня снова зацепило. Когда Гончий начал на меня коситься, я понял, что слегка хватил через край, и решил ненадолго заткнуться.

Поэтому тот ужас, который внезапно захлестнул меня с головой, я поначалу приписал воздействию наркотика. Я как раз поднимал кружку, когда меня словно ударило молнией, и я чуть не свалился со стула. Острое чувство невосполнимой потери. Миллионы окон распахнулись настежь, и ледяная буря накрыла меня. Я схватился за край стола и дико заорал.

— В чем дело? — Глаза Гончего расширились.

Я не знаю. Правда. От дури такого никогда не бывало. Дорога в Перевоплощение тоже была иной. На мгновение мне показалось, будто я порвался и все, что находилось внутри, вытекло наружу. Весь мир затопила безысходность и удушающая пустота. Так случается, когда долго смотришь на звезды, а потом небо словно начинает вращаться, и тебя затягивает в эту бешеную круговерть, раздирая на миллионы крохотных кусочков.

И вдруг окна захлопнулись.

Все кончилось.

Я сидел, глупо моргая, и, к собственному удивлению, чувствовал себя абсолютно нормально. В очаге потрескивал огонь, во рту был привкус марципана.

— В чем дело? Комета? — В голосе Гончего звучал неприкрытый страх.

Оглядевшись, я увидел, что выронил кружку и вино разлилось по столу. Я находился посреди ледяной бесконечности не более секунды.

— Оно… Оно слишком огромно.

В дверном проеме появился Молния. Он явно был в панике.

— Янт! Вот ты где!

— Ты тоже это почувствовал? — спросил я.

— Конечно, — кивнул он.

— Почувствовал что? — Гончий по-прежнему ничего не понимал.

— Круг разорвался, — ответил Молния. — Одного из нас больше нет. Он мертв. Один из эсзаев… На мгновение я подумал, будто это Янт… Мне следовало бы догадаться, что с Кометой сейчас все в порядке.

Сейкер потер глаза, размазав грязь по всему лицу. Он как-то вдруг осунулся и постарел. И это при том, что у него было больше опыта, чем у меня, ибо он уже проходил через это раньше.

— Терн?

Я вскочил на ноги. Черт, мне не следовало покидать ее. Мне нужно было находиться рядом с ней все время.

На несколько мгновений Молния полностью отрешился от реальности, пытаясь уловить отзвуки присутствия остальных членов Круга и приглушенный рокот времени, которое император разделил между всеми нами, чтобы сохранить нам жизнь. Я не мог этого сделать, поскольку для таких вещей требовались столетия практики.

— Это не Терн. Почему это должна быть Терн? — Лучник выглядел удивленным. — Идем, Гончий, идем! — Он схватил яблоко со стола и зашагал прочь.

Мне представился Торнадо, окруженный Насекомыми в темном Лоуспассе и сражающийся из последних сил. Я видел, как он один — потому что все его люди погибли — рубится с тысячами и они одолевают его. Но даже израненный и поверженный на землю, он вместе с предсмертным хрипом бросает вызов тварям.

После всех этих переживаний мне было по-настоящему дурно, однако Молния уже развил деловую активность.

— Янт, риданнская ты ошибка! Сейчас твоя помощь просто необходима.

— Да, да, — раздраженно буркнул я, не в силах избавиться от тягостного ощущения, что умерла какая-то частичка меня. И от этой потери мне было ужасно одиноко. Я снова почувствовал себя смертным, а заодно понял, какую муку испытывает Круг, теряя меня.

— Все изменится! — пообещал Молния особняку и со смешанным чувством печали и гордости посмотрел на могильную плиту, под которой покоился Перегрин. — Нужно спустить флаг Тумана.

Он вынул одну из своих длинных стрел и, бросив цепкий взгляд на голубое полотнище, почти мгновенно прицелился. Первым же выстрелом Молния перебил правую цепь, и флаг, словно тряпка, повис на оставшейся. Второй стрелой он довершил дело — стяг упал на белые ступеньки, укрыв их темно-голубыми и золотистыми складками.

— Теперь Перегрин — мой, — оживленно воскликнул Молния, перевесив почти пустой колчан на поясе. — Надеюсь, на пути к гавани мы не встретим Насекомых.

Гавань, где до нас могли добраться эти огромные волны, была последним местом, куда я хотел бы попасть. Океан представлялся мне гигантским зверем с серо-зеленым брюхом и белой от пены пастью. Вода обладала разумом и крайне непостоянным характером — иногда она притихала, но всегда была готова к прыжку. Я понимал законы, управляющие ветрами, и мог предугадать их настроение, но что задумывало море, предсказать я был не в силах. Намочив крылья и не имея возможности совершать в воде свои акробатические трюки, я бы тут же утонул. Ветер был слишком сильным, а океан — слишком чужим. Я недолюбливал лошадей, мне недоставало моего ледоруба, и я очень хотел подняться в воздух. Мои способности были здесь никому не нужны, и мне приходилось таскаться за Сейнером подобно его лакею, а не эсзаю. Не лучшая доля для Вестника императора и единственного существа в Четы-рехземелье, знавшего правду о Насекомых.

Следуя за Молнией и слушая цоканье лошадиных копыт по булыжнику мостовой, а потом мерзкое чваканье снега, перемешанного с грязью, я думал о том, как же мне прекратить эту глупую погоню. Мне ничего не приходило в голову, по крайней мере пока у Молнии были стрелы. Я решил, что в любом случае дождусь его следующего шага, дабы сообщить о нем императору. Я повременю, пока Молния и Гончий доберутся до гавани, и оставлю их там — и пусть, черт их возьми, сами находят путь из объятий моря.

Ветер, такой же сильный, как и раньше, напал на нас на выезде из леса. В его вой органично вплетались крики чаек, а также бесконечный грохот и шипение волн. На берегу валялись перевернутые панцири Насекомых, полусгнившие бревна, комки водорослей и прочий вонючий мусор, принесенный морем. Несколько свободных от поклажи лошадей стояли в конце тропы. Мы подъехали к пристани, но и там никого не было. Бревенчатые лодочные амбары, магазины и другие здания опустели.

— Хозяева все бросили и ушли, — пробормотал Молния.

Он повел свою лошадь вдоль берега к главному пирсу, потребовав, чтобы мы с Гончим следовали за ним. Невозможно. На досках пирса плескалась вода, иногда даже скрывая подковы лошадей. Сток был забит водорослями и опавшей листвой, а само море, казалось, уже навсегда утратило свою прозрачность. Я вперил взгляд в гриву своей лошади, понадеявшись, что она сумеет найти правильный путь. У меня сложилось ощущение, будто этот кошмар длился по меньшей мере несколько часов.

— Взгляни, Янт.

— Сейкер, ублюдок!

— Только не при Гончем. — Он улыбался, а его голос звучал триумфально. — Море для Перегрина!

Заинтригованный, я поднял взгляд на серый горизонт, и то, что увидел, поразило меня до глубины души — - громадный корабль лежал, накренившись, на острых скалах неподалеку от Травяного острова.

ГЛАВА 20

— «Медовый канюк», — только и сказал я, вспомнив корпус флагмана Волнореза, обитый листами железа.

Окна на корме были разбиты, ростра расколота — корабль, шедший на огромной скорости, боком налетел на предательские камни. Две мачты из трех, а заодно и бушприт были сломаны. Оплетенные изорванным такелажем, они сиротливо свисали с борта, покачиваясь под ударами волн. Риф, пробив борт «Канюка», крепко держал несчастное судно, и из-за создавшегося крена мы не могли увидеть палубу.

Каравелла, целиком возвышавшаяся над водой, казалось, была размером с особняк в Перегрине. И тихой, как могила. Ветер доносил до нас оглушающий рев волн, бившихся о берег Травяного острова. Там, на океанском просторе, буря бушевала вовсю.

— Девочка, — прошептал Лучник. — Сиан. Сиан Дей. Она на корабле. — Вместо триумфальных теперь в его голосе звучали нотки ужаса.

— Мне жаль, Молния.

— Сиан…

— После такого крушения не выжил никто, Сейкер. Мы почувствовали, как Круг разорвался. Туман мертв. Ты, должно быть, предполагал…

— Да, я чувствовал, что это, скорее всего, он. К тому же я догадывался, что Туман попытается сбежать. Слишком сильный ветер. Он не смог… Я думаю, он просто не сумел обогнуть мыс. С маяком или нет — неважно. Корабль торчит там уже несколько часов. Как иначе он мог так разрушиться? Итак, ее больше нет… А я надеялся, что найду ее.

— Я должен сообщить императору.

— Нет. Мы будем действовать иначе. Лети к каравелле и посмотри, нет ли там Сиан. Проверь — может, кто-нибудь выжил.

Замечательное предложение. Я с ненавистью взглянул на Молнию. Он увидел, что я сделал глубокий вдох, и махнул Гончему, который тут же развернулся и отъехал подальше, чтобы не слышать, о чем говорят эсзаи.

— Для него это само собой разумеется, — сразу же взвился я. — Однако, в отличие от Гончего, я не слуга, Сейкер.

— Слетай на корабль, — тихо повторил он.

— Как ты посмел так поступить с Туманом? Как ты допустил, что у тебя появилась дочь? Любовник Аты! И ты все держал в секрете, хотя Сиан нашла способ открыть мне правду. А теперь ты хочешь из-за сопливой девчонки поставить на карту судьбу Четырехземелья, не говоря уже о моей проклятой жизни… Тебе никогда не приходило в голову, что я боюсь утонуть? А самое мерзкое в том, что я всегда старался брать с тебя пример, а теперь я тебя ненавижу! Все думали, что ты так искренне любишь Свэллоу, и вот выясняется, что ты просто притворялся!

— Нет. Не притворялся. Я люблю ее. И всегда буду. Слетай на корабль.

— Ты держишься с Атой так, будто вы почти не знакомы. И, видимо, даже и не думал признавать девочку. Черт, я не собираюсь рисковать жизнью из-за какой-то незаконнорожденной!

— Мне нужно было сохранить все в тайне. Я наблюдал за Сиан издалека. Слетай на корабль.

— Я хочу знать, что это за тайна. Ведь, насколько я понимаю, твое прошлое безупречно, и своими… хм… руками давать Ате повод для шантажа — глупо вдвойне.

— Янт, пожалуйста. Я расскажу тебе потом.

— Она соблазнила тебя, так ведь?

— Проклятье, прекрати. Да что с тобой? Мне чертовски тяжело даже думать об этом. — В его голосе звучало раскаяние — Сейкеру было горько. — Да, можно сказать и так — меня соблазнили. Мы провели вместе всего одну ночь…

— Круиз удовольствия.

— Хватит! Пожалуйста. Она говорила, что это безопасно, а получилось так, как получилось. Боже, как я сожалею об этом! Восемь лет — это не время, и я никогда не думал, что все выплывет наружу так быстро. О, эта красивая сучка. Я не представляю, как совладать с ней. А сейчас мне нужно знать, что внутри обломков этой каравеллы. Янт, пожалуйста, помоги мне. Слетай туда.

— Поклянись, что ты забудешь о Свэллоу и Ате и обо всех прочих женщинах на год и все свои силы направишь на уничтожение Насекомых.

— Клянусь! — торжественно молвил Лучник.

— Хорошо. — Я слез с лошади, едва не завыв от страха, когда соленая вода лизнула мои сапоги. Потом я расправил крылья. — Дай мне место.

— Спасибо, Янт.

Я услышал, как его лошадь попятилась назад. Ранка от укола на левом крыле противно ныла. Я больше никогда не буду принимать наркотики.

Порывы ветра были такими сильными, что мне стоило лишь раскрыть крылья, и я тут же почувствовал легкость в ногах. Я оттолкнулся и взмыл в небо, оставив внизу стремительно уменьшающийся пирс. Я поднимался вверх с пугающей скоростью. Нагнувшись, я перенес весь свой вес вперед, чтобы буре не удалось сбить меня с курса.

И вот я летел над водой. Пытаясь приноровиться к воздушным потокам, я все никак не мог оторвать взгляд от поверхности моря, оценивая, какое расстояние отделяет меня от соленых волн. Я не хотел, чтобы внезапный порыв ветра швырнул меня в воду. Я летел вперед так быстро, как только мог, и поэтому постепенно терял высоту, однако каждый раз, когда я оказывался в опасной близости от очередного буруна, я немного складывал крылья и взмывал вертикально вверх. Я нырял между порывами ветра, как пловец между волнами.

С высоты море казалось ровным, как стол, который накрыли серой скатертью, украшенной белыми росчерками пены. И лишь вновь приближаясь к нему, я видел, насколько бурным на самом деле оно было.

Крылья разрезали воздух, подобно ножам, однако мое тело то и дело выгибалось, и я чувствовал острую боль, когда ветер пытался вывернуть мои хрупкие запястья. Мне стоило неимоверного труда удерживать все четыре длинных пальца каждого крыла в нужном положении. Я мог спастись, приземлившись даже среди заснеженных пиков Дарклинга, море же несло только смерть. Я отчаянно рвался вверх, снова и снова обманывая океан, который жаждал схватить меня хищными пенными пальцами. Я летел, ощущая себя пловцом, побеждающим стихию.

Я в очередной раз сбросил высоту и начал спускаться к накренившейся громаде каравеллы, с ужасом думая, что если хоть чуть-чуть переборщу, то внезапный шквал с легкостью развернет меня и жадный океан получит еще одну жертву. Я судорожно напряг оба крыла, чтобы замедлить спуск, и в конце концов ловко приземлился на поручни «Медового канюка».

Мелко и быстро трепеща крыльями, я спрыгнул на палубу. Полагаю, что мои акробатические трюки вполне можно было счесть прекрасной посадкой.

И тут ноги вдруг выскользнули из-под меня, я тяжело рухнул на спину и, проскользив почти десять метров по палубе, врезался в противоположный борт. Немного оклемавшись, я вцепился в поручни, а потом встал и огляделся. Оказалось, вся палуба покрыта тонким слоем льда, похожего на стекло, а застрявшая в скалах каравелла накренилась градусов на тридцать.

С переломанных мачт свисали веревки, обрывки парусов и застрявшие в них длинные щепки, и все это, спутанное между собой, билось о борт, обращенный к морю. Тот борт, возле которого я стоял, находился значительно ниже, настолько, что я мог коснуться пальцами воды, журчавшей среди прибрежных рифов. Я оглядел острые черные камни, пробившие дыры в корпусе, — они были метров двадцати в окружности и десяти в высоту. Вода глухо плескалась внутри корабля. Посмотрев на береговые скалы Травяного острова, я понял, что начался прилив, однако как это отразится на судьбе потерпевшего крушение корабля, мне было неведомо: то ли его забросит еще выше, то ли просто скроет под водой.

Под давлением воды, все глубже насаживавшей разбитую каравеллу на скалы, надрывно скрипели огромные бревна. Я решил не терять понапрасну время и быстро двинулся к корме, держась одной рукой за поручни и внимательно осматриваясь по сторонам. На палубе ни осталось ничего, кроме того, что было к ней прибито или привязано, и я пришел к выводу, что людей тоже смыло за борт. В поисках выживших я несколько минут обшаривал взглядом берег, но не обнаружил ни фигур в лохмотьях, ни признаков движения, ни каких-либо сигналов. Из всей команды Тумана, составлявшей две сотни человек, я нашел тело лишь одного-единственного моряка, плававшее лицом вниз прямо внутри корабля, — его мокрая куртка набрала воздуха и не давала трупу утонуть. Это был авианец. Длинные волосы и коричневые крылья несчастного, словно водоросли, покачивались на поверхности воды. Надеясь обнаружить еще хоть кого-нибудь, я вновь оглядел окружавшие корабль острые рифы, но взор натыкался лишь на обрывки ткани, застрявшие между камней, — это могли быть как трупы, так и просто куски парусов.

Все, что Туман забрал из поместья Перегрин, исчезло. Остались только хлопья пены и хмурые волны, бившиеся о скалы.

— Куда же ты дел все эти вещи? — произнес я вслух.

А потом у меня перехватило дыхание, потому что я увидел Волнореза.

Его тело было привязано к штурвалу веревками, проходившими под мышками и вокруг живота. Голова уткнулась в стекло компаса. Длинные волосы Тумана смерзлись в косички и, сверкая кристаллами льда, лежали у него на плечах. С трудом сохраняя равновесие на скользкой, накренившейся палубе, я подошел ближе. Компас заклинило, и стрелка вместо севера указывала на юго-восток.

Коренастое тело Волнореза примерзло к штурвалу, его руки безвольно болтались по бокам. Лицо Морехода было каким-то белесым и все покрыто порезами. Широко открытые глаза остекленели. Он был весь покрыт льдом.

Затвердев, кожа Тумана стала похожа на мрамор. Складки одежды отяжелели от застывшей воды, а смерзшиеся бинты по-прежнему туго обтягивали его ребра. Кинжал, как обычно, висел на боку, его рукоять призывно блестела. Сорочка цвета слоновой кости примерзла к мускулистому торсу Морехода и напоминала вторую кожу. В какой-то момент мне показалось, что я смотрю на великолепно выполненную каменную статую.

Среди авианцев не было никого выносливее Тумана, но как даже он решился повести свой корабль сквозь шторм, одевшись только в тонкую рубашку и хлопчатобумажные штаны? Я еще раз очень внимательно оглядел палубу. Его куртка и плащ, скрученные в большой ком, были примотаны к основанию грот-мачты.

В леденящей душу тишине этого маленького мира внезапно пошел мягкий, пушистый снег. Снежинки с тихим шипением исчезали, касаясь морской воды.

Волнорез снял с себя всю теплую одежду и привязал ее к мачте. Зачем? Я раздвинул складки плаща и увидел белое как мел лицо Сиан. Присев на корточки, я приложил ладонь к сине-серым губам девочки и с облегчением почувствовал слабое тепло ее дыхания. Она была жива.

— Сиан? Сиан, крошка моя? Ты должна помнить меня. Ты слышишь?

Я обеими руками потер ее щеки в надежде хоть немного согреть, но быстро понял всю бессмысленность своих действий, ибо был наверняка почти таким же холодным, как примерзший к штурвалу Туман. Аккуратно перепиливая толстую веревку своим мечом, я, не замолкая ни на секунду, подбадривал ее какой-то глупой болтовней:

— Маленькая моя, не бойся, все будет хорошо. Продержись еще немного, и я отнесу тебя обратно на берег.

Правда, для этого нам придется немного пролететь по воздуху. Я приподнял девочку. Она была слишком тяжела.

Чтобы избавиться от лишнего веса, я извлек Сиан из ее кокона. Туман бережно завернул девочку в свою толстую моряцкую куртку, затем в плащ, под которым я еще обнаружил слой изорванной парусины, и только потом — ее пальтишко. Нежно-сиреневое платье Сиан было подвязано пояском с кисточками из разноцветных перьев. Ноги ее, однако, были босыми и грязными.

Я отстегнул ножны и с помощью ремня крепко примотал Сиан к груди. Затем я дополнительно обвязал нас ее забавным пояском. Меч я пристроил на спине мелсду крыльев.

Никогда в жизни я не пытался поднять в воздух такой груз, который можно было хотя бы отдаленно сравнить с весом восьмилетнего ребенка. Вот пачку писем — это пожалуйста. То, что я задумал сейчас, — безнадежно. Так, главное — не паниковать. Тянуть вниз будет ужасно. Именно на это и будут уходить все мои силы. Значит, взмахи крыльев должны быть размеренными. Я не позволю себе обращать внимания на боль, а буду медленно, но верно продвигаться вперед. А еще я не стану садиться на чертов пирс и приземлюсь прямо в деревне. О Боже, мой полет до гавани займет целую вечность.

— Мы отправляемся домой. Там нас встретит твой папа, и мы сможем попить чего-нибудь горячего. Попробуй открыть глаза, а? — Она пошевелилась и застонала. Уже неплохо. — Я знаю, что ты замерзла, — продолжал я. Это было чудовищным преуменьшением. — Скоро мы будем в тепле и безопасности. Но до этого тебе ненадолго станет еще холоднее, и я хочу, чтобы ты держалась. Ты не должна засыпать. Пой, если можешь, хотя бы про себя.

Я забрался на самую высокую точку кормы и повернулся лицом к Травяному острову. Темно-серое море бурлило и пенилось. Я вздрогнул, представив, как мы с Сиан рухнем в эту бездну. Ледяная вода промочит мои перья и заполнит легкие. Не смей об этом думать, Янт, приказал я себе. Действуй.

— Сиан, теперь не двигайся. Это очень важно.

И я побежал, подгоняемый ветром, пока не кончилась палуба. В последний момент что было сил оттолкнувшись, я повернул к берегу.

Вот это вес! И в тот же миг я с ужасом понял, что мы стремительно проваливаемся в раззявленную пасть океана. Вытянувшись в струну, я а два раза чаще замахал крыльями. Буквально в метре от гребня огромной волны я сумел остановить падение и потом медленно, сантиметр за сантиметром, стал подниматься вверх. Мышцы едва не лопались от напряжения. Крепко сжимая Сиан в объятиях, я едва мог дышать. Невзирая на все мои усилия, она продолжала тянуть меня вниз.

Боль уже просто невыносима. Брось девчонку. Я сосредоточил свой взгляд на суше, которая становилась все ближе и ближе, все больше и больше. Ветер нес меня на север, так что, когда я в конце концов сумел снизиться до уровня крыш, я был уже над деревней.

Я сбросил высоту и попытался приземлиться, но воздушный поток снова подхватил меня и потащил вперед. Тогда, отчаявшись, я опустил ноги, сложил крылья и рухнул на землю. Удар был такой, что мне показалось, будто» я переломал себе все кости.

Со стороны пирса ко мне бежали Молния и Гончий. Пытаясь отдышаться, я жестом показал Гончему, чтобы он перерезал ремни, которые наверняка врезались в спину не только мне, но и девочке. Раскинув крылья, я лежал на своих мягких перьях, не выпуская Сиан из объятий.

Малышка не шевелилась и по-прежнему не открывала глаз, ее губы оставались такими же серо-синими, зато щеки горели, обожженные ледяным ветром. Гончий наклонился над ней и осторожно отвел прядку светлых волос с ее лба.

— Отлично сработано, — восторженно проговорил он.

Видимо, находясь под впечатлением моего полета, он даже забыл, что я — эсзай.

— О, мой Бог, — прохрипел я. — О, моя спина!

— Она мертва?

— Нет. Благодаря Туману. Он спас ее. Смотри.

Гончий так же, как и я раньше, поднес руку к ее губам, после чего улыбнулся, и его лицо просветлело. Однако жизнь Сиан все еще находилась в опасности. Заекай не позволяли себе думать о том, насколько близки к смерти они сами или их близкие, и Гончий не был исключением.

— Она зверски замерзла, — сообщил я. — Я видел, как люди в горах умирали от переохлаждения, поэтому бледность Сиан внушает мне серьезную тревогу.

Молния стоял неподалеку, с каменным лицом и сцепив руки за спиной.

— Что с Волнорезом? — спросил он.

— Он все еще на каравелле. — Я описал то, что видел: амерзшего Морехода, призрачный корабль и так далее.

— Он позаботился о Сиан, — молвил Молния. — Неизвестно, какой ценой. Нам нужно будет забрать его оттуда.

Моя риданнская невосприимчивость холодов, кроме самых лютых, имела и обратное свойство — я при всем желании не мог согреть девочку, в то время как лицо малышки постепенно становилось все более разноцветным — ее нежную кожу сек безжалостный ветер, к тому же начали проявляться многочисленные ушибы. Я протянул Сиан Гончему.

— Обними ее и согрей. Есть вещи, которые я сделать не в состоянии.

Молния оживился.

— Нет. Дай ее мне.

Он с необычайной нежностью подхватил свою дочь и прижал к себе. Стряхнув с плеч отороченную мехом куртку для верховой езды, он бережно завернул в нее девочку. Что ж, возможно, хоть раз в жизни любовь Молнии не останется безответной.

Гончий все еще думал, что Сиан — ребенок Тумана, но в этом заблуждении он пребывал недолго. Я видел, как к нему медленно приходило понимание.

— Чему ты улыбаешься? — потребовал ответа Молния.

— Я счастлив видеть Сиан в живых.

— Моя дочь, — гордо объявил Лучник, а потом повторил это снова, более уверенно, и поцеловал Сиан в лоб: — Моя любимица.

— Позвольте поздравить вас, лорд Микуотер, — произнес Гончий с удивительным спокойствием.

Я потер крылья, чтобы мышцы не деревенели.

— Мне нужно доложить обо всем императору, — в который раз напомнил я.

Я прицепил обратно на пояс свой меч и вынул из кармана жалкие остатки марципановой плитки, которые тут же бросил в рот, — есть хотелось смертельно. Гончий передал мне бутылку с каким-то мутным питьем.

— Сан должен об этом знать, — добавил я.

Молния перестал ворковать над медленно пробуждающейся девочкой.

— Янт, ты прав. А мы с Гончим отправимся в Ондин. Это ближайшее убежище для Сиан, к тому же мы нужны Свэллоу — если сможем ее найти, конечно. Надеюсь, она все еще там, ведь у нее было всего пятьсот человек, чтобы противостоять ордам Насекомых.

— Скоро стемнеет, — встревоженно заметил Гончий. Однажды он уже слушал мои причитания по поводу того, как плохо летать ночью.

— При таком ветре я уже к утру буду в Замке, — успокоил я его.

Мне предстоял долгий путь, поэтому я решил немного размять ноги, затянутые в мягкую кожу, а потом расправил крылья и выгнул спину, словно кот. Я уже привык к ледяному ветру — он напоминал мне о горах.

Молния послал Гончего за лошадьми, после чего сказал:

— Принеси императору мои искренние извинения. Я надеюсь, что еще не слишком поздно… Будь осторожен с Атой — она очень опасна, особенно теперь, когда время для нее снова обрело ход. Если тебе придется о чем-то договариваться с ней, то запоминай каждое ее слово. Поверь мне, я знаю ее лучше, чем ты.

— Ну, вообще говоря, я ее совсем не знаю, — язвительно хмыкнул я.

— Прекрати злиться, Вестник, это не делает тебе чести. Я наблюдал за вашим с Терн счастливым браком более ста лет и ни разу не дал тебе повода предположить, что испытываю зависть.

— Но…

— Отправляйся и будь осторожен. И давай побыстрее.

Молнии явно было неудобно в плохо прилаженном чужом седле, к тому же он одновременно пытался поудобнее устроить Сиан перед собой и найти место своему огромному луку.

— Ты мог бы посадить девочку в седельную сумку, — предложил я.

Эйлен возила меня таким образом, когда я был ребенком. Молния был искренне шокирован моим предложением.

— Она будет ехать рядом со мной, — тоном, не терпящим возражений, заявил он. — Просто если мы встретим Насекомых, Гончему придется сражаться с удвоенной энергией.

Они тронулись в обратный путь, а я, проводив их взглядом, побежал обратно к берегу. Миновав выстроившиеся шеренгой лодочные сараи, которые мешали разгуляться ветрам, я ускорился и, высоко прыгнув, легко поднялся в воздух.

Я наслаждался полетом — по сравнению с предыдущим разом сейчас я был просто невероятно ловок. Море бурлило где-то очень далеко подо мной и уже не могло причинить мне вреда. Взмахивая длинными крыльями, я ловил воздушные потоки и парил на них.

У полетов над морем есть одно большое преимущество. Под тобой нет людей, так что ты можешь спокойно мочиться с высоты, если, конечно, ты по-настоящему отчаянный парень. Такой, как я.

ГЛАВА 21

Огни деревень Равнинных земель, по которым, как по звездам, я привык ориентироваться, исчезли. Див опустел, а в Эске перестали зажигать свет, зная, что он привлекает Насекомых.

Я направлялся на запад, ориентируясь на созвездие под названием Мусор Безумного Сеятеля, и по возможности старался держаться над лесом. Я летел всю ночь и добрался до Замка серым утром. Поднимаясь по истертым каменным ступеням, а затем входя в высокие двустворчатые двери, я судорожно пытался привести мысли в порядок.

Все скамьи в Тронном зале были заполнены до отказа. Там находились сотни людей, и среди них губернаторы, командиры фюрда и просто городские жители. Ширма была сдвинута, поэтому солнечно-золотое возвышение, на котором располагался трон императора, могли видеть абсолютно все присутствующие, даже те, кто находился в самых дальних углах зала. До сих пор я никогда ничего подобного не видел.

Я миновал проход и опустился на колени перед императором, положив руки на нижнюю ступень возвышения. Мои крылья нервно подрагивали.

Некоторое время Сан внимательно изучал меня.

— Ты заставил нас ждать.

Его брови были нахмурены, сосредоточенное лицо избороздили глубокие морщины. Крохотные изменения, которые остались бы незамеченными, буде речь шла о ком-либо другом, в случае с императором вырастали до колоссальных размеров, ибо на протяжении веков — и я тому свидетель — он всегда выглядел одинаково. Встревоженный, я понял, что это признаки нервного перенапряжения, которое Сан не мог скрыть даже усилием своей безграничной воли.

— Первое, что ты должен знать, — промолвил, обращаясь ко мне, император, — правление Станиэля закончилось, и он больше не является королем Авии.

— Мой повелитель, неужели он был убит?

Сан натянуто улыбнулся, и я подумал, что он выглядит усталым.

— Нет. Просто прошлой ночью леди Элеонора Танагер захватила власть. С ней восемнадцать тысяч человек, и копейщики Рейчизуотера присоединились к перевороту. Станиэль сидит под стражей в собственном дворце.

— Я знал только о том, что она покинула свое поместье. — И вот уже она захватила власть. Репутация Элеоноры была пугающей — однажды я встретил ее на полуофициальной вечеринке, и там она показала себя охотницей не хуже, чем в лесу. — Я ожидаю приказаний моего повелителя, — смиренно проговорил я.

Король Станиэль теперь заключен в Рейчизуотере? Возможно, это то, чего он всегда хотел, — быть в безопасности.

Император махнул рукой в знак того, что переворот Элеоноры был частью естественного хода событий.

— Принцесса защищает Авию, и ее земляки сплотились вокруг нее. Я послал ей на подмогу фюрд Равнинных земель, а также некоторых бессмертных и пообещал помощь остальных. А вопрос легитимности власти отложим до тех пор, пока война не закончится… — Он обвел взглядом толпу людей за моей спиной, не договорив: «Если хоть кто-нибудь из авианцев останется в живых».

Краем глаза я осмотрел заскаев. Сан постучал своим сухим старческим пальцем по подлокотнику трона.

— Я изменил кое-что. Мне нужны их доклады, а я, в свою очередь, даю им уверенность и надежду.

— Здесь нет ни одного бессмертного, — с удивлением констатировал я.

— Они все на фронтах. Косарь и Слит помогают Бомбардиру. Райн с фюрдом из Карнисса вместе с Элеонорой защищает Рейчизуотер. Фехтовальщик еще с тридцатью бессмертными удерживают линию фронта под стенами Хасилита. Архитектор, Казначей, Алебардщик совместно с оставшимися восемью эсзаями ищут способ защитить Равнинные земли. Вчера они потеряли Альтергейт, а позавчера — Лабурнум.

Я подумал: возможно, усталость императора мне только примерещилась из-за того, что я сам вымотан до предела. Еще один взгляд на него сказал мне, что эта надежда была тщетной.

— Теперь, Вестник, ты изложи последние новости, — приказал Сан, — а уж потом поведаешь свои тревоги.

Я глубоко вздохнул и рассказал Сану о гибели Морехода. Смертные позади меня придвинулись поближе, чтобы лучше слышать, но не прошло и двух минут, как Сан оборвал меня:

— Естественно, мне все это известно! Я восстановил Круг! Что ты можешь еще сказать? Насчет Насекомых! Как близко они подобрались? Поместье Кобальт?

Я склонил голову.

— Нет. Все, что осталось от Кобальта, — это трупы. Див пуст — Биттерн эвакуировала своих людей на Травяной остров.

— Итак, на очереди — Ондин. И Молния именно там, хотя он нужен мне в Рейчизуотере! Он ответит за этот бардак!

— Он просит вас о прощении.

— Комета, а что бы ты сделал с поместьем Перегрин? Уверен, ты отдал бы его Молнии, который считает себя исконным владельцем этих земель. Но тогда получится, что в руках Молнии будут два из шести поместий Авии. Он нарушит главное правило Круга!

Я понимал, о чем говорит Сан. Если эсзаи становились крупными землевладельцами и получали возможность набирать свой фюрд, то они могли на равных спорить с губернаторами или даже королями заскаев. А со временем, чем черт не шутит, они начали бы оспаривать власть императора…

— Я позволил Молнии оставить себе Микуотер по праву рождения. Однако никаких новых земель. Я думаю, что и он, и Ата выберут бессмертие, а не собственность.

— Тогда кто унаследует Перегрин, мой повелитель?

— Сиан Дей.

— Сиан? Она же еще ребенок!

Император кивнул, и его белые волосы скользнули по узким плечам.

— Да, в настоящий момент Сиан Дей — восьмилетний ребенок, поэтому мы назначаем ей опекуна, и им станет губернатор Ондина. Свэллоу препоручаются все заботы о поместье и девочке, пока та не достигнет совершеннолетия. В качестве регента-губернатора у Ондин есть десять лет, чтобы сделать Перегрин сильным и могущественным, каким он и должен быть, и при этом воспитать Сиан в духе и традициях империи. Скажи Молнии, что он должен оставить Перегрин Сиан. И, кроме всего прочего, ему следует больше заниматься собственным ребенком!

От изумления у меня чуть не отпала челюсть. Росчерком пера император сводил Молнию и Свэллоу вместе. К тому же он возлагал на Свэллоу такие обязанности, что, сосредоточившись на них, она забудет о своих попытках войти в Круг. И если в конце концов поместье Перегрин сможет собрать двадцатитысячный фюрд, Сиан получит титул леди-губернатора.

— Поместье Перегрин останется у семьи Молнии, как он всегда и хотел, с Сиан в качестве единственного наследника давно оборвавшейся династии. Лучник сочтет это прекрасной идеей.

— А Ата? Она будет в ярости.

— Так пусть направит эту ярость против Насекомых! — Я вздрогнул, а император продолжил: — Флоту нужна поддержка. Передай Ате, что если она достигнет успеха, я выделю на эти цели восемь миллионов фунтов из казны Замка.

— Да, мой повелитель, — ошеломленно произнес я.

— Мы должны вызволить Торнадо, или ничего не получится…

Сан погрузился в глубокие раздумья. Я ждал, вслушиваясь в повисшую позади меня напряженную тишину — ни шороха, ни шепота, — прошедшие множество тяжелейших сражений воины ждали решения императора, и только один солдат из Шелдрейка тихонько плакал, сжимая в руках свою широкополую шляпу.

Дым от курившихся благовоний завивался в тонкие спирали и поднимался к мозаичному своду. Колонны, поддерживавшие балдахин над троном, сверкали. Первые лучи восходящего солнца проникали сквозь высокие окна в зал и освещали древние фрески, на которых были изображены битвы с Насекомыми и основание Замка.

— Фюрду нужен Торнадо, — расколол тишину звучный голос Сана. — Он один из величайших символов могущества империи.

Бесспорно, Торнадо был самым могучим и бесстрашным воином, третьим по возрасту эсзаем и сильнейшим человеком, с которым никто не мог сравниться вот уже тысячу лет. Фюрд пойдет за ним — хотя бы потому, что так безопаснее.

— Комета, вы с Атой должны освободить Торнадо из крепости Лоуспасс. Что там происходит сейчас?

Настало время рассказать ему. Как бы он ни отреагировал, что бы со мной ни случилось. Я заранее примирился с тем, что меня вышвырнут из Круга.

— Мост… — пролепетал я, не слыша собственного голоса от страха.

Сан внимательно смотрел на меня.

— Вот откуда приходят Насекомые.

Сан внезапно встал и приказал:

— Поставьте ширму!

Мы подождали, пока последняя секция изящной конструкции займет свое место. Теперь собравшиеся в зале не могли нас слышать — наши голоса растворялись в пространстве, окружавшем трон.

— Мне нужна вся правда, — грозно потребовал император.

Я съежился до размеров шарика у основания ступеней.

— Я покорно приму любое ваше решение, мой повелитель.

Пожалуйста, сделай меня смертным, лишь бы мне не пришлось рассказывать о том, что это я разрушил мир и теперь не знаю, как снова собрать куски воедино. Это было похоже на мою исповедь перед Саном и эсзаями на церемонии моего вступления в Круг — легче умереть, чем вытаскивать со дна души подробности своего прошлого. Что я делал — пытался обмануть Божьего наместника?

— Комета, есть только один способ. Рассказать мне. Сейчас, и больше никому и никогда. Ни живому, ни мертвому. Ты понимаешь?

— Да. Да, понимаю. Мой император, видите ли, кроме нашего, есть еще множество других миров. Например, Перевоплощение. Я был там. Насекомые по мостам перебираются из одного мира в другой, оставляя после себя пустыню, а точнее, Бумажные земли. Помимо мостов они пользуются тоннелями — именно так эти твари попали к нам. Насекомые чувствуют места, где граница между мирами наименее прочна. После этого они создают проход, чтобы преодолеть ее. Для них путь очевиден, ибо они видят свои мосты от начала и до конца, остальным же кажется, будто гигантский пролет обрывается в самой высокой точке прямо в небесах. В некоторых мирах Насекомые размножаются, в некоторых питаются, а наша империя простю мешает им двигаться дальше…

— Продолжай.

— Данлин Рейчизуотер, последний король, все еще жив. В Перевоплощении.

Император поднял руку, чтобы без моих лишних слов узнать, как такое может быть. Он несколько секунд пристально смотрел на меня и получил ответ.

— Понимаю, — медленно проговорил он. — Продолжай.

— Там Данлин одержал несколько крупных побед над Насекомыми. Чтобы спастись, твари построили мост в Лоуспасс… Но я поговорил с Данлином! Он согласился сделать окрестности города Эпсилона своеобразным загоном для Насекомых, но только на месяц. Если мы сейчас поднажмем, то сможем отбросить тварей назад.

Теперь, рассказав все императору, я стал чист и легок. Сану были необходимы эти знания, и теперь он поймет, что делать!

Лицо императора приняло странное выражение. Неужели он не поверил мне? Подумал, что все это бред сумасшедшего? Я прижал крылья к животу, словно пытаясь завернуться в них.

— Если бы у нас были силы, чтобы поднажать, — молвил наконец Сан. — Слушай меня, Вестник. Отправляйся в Сут и передай мою волю Ате. Чтобы заслужить место в Круге, она должна очистить Лоуспасс от Насекомых. Ата получит титул Тумана, но лишь когда доведет до конца свою кампанию, не раньше. А теперь — подай мне бумагу.

Я хотел спросить императора: как выглядела земля в те времена, когда по ней ходил Создатель? Как звучала? Что это значит — жить, когда все знают всё обо всем? Пока Сан писал, скрипя пером по бумаге, я пытался представить себе существование рядом с Богом, наслаждающимся своим творением, когда нет Насекомых, нет Замка — этой двухтысячелетней каменной глыбы, — а только пышные травы. Четырехземелье на самом деле не принадлежит нам — это игровая площадка Бога. Уходя, он наделил нас ответственностью за свое творение, а мы не смогли его защитить.

Сан, как всегда, прочитал мои мысли.

— Когда-то здесь царил мир, — едва слышно произнес он.

Я свернул письмо и, расплавив немного воска, запечатал его печатью Замка.

— Ты слышал мой приказ. А теперь иди.

Я встал с колен и, поклонившись, сложил крылья, переливавшиеся перья которых весело блеснули, а потом попятился к выходу из Тронного зала. До самых дверей меня провожали внимательные взгляды лучников, стоявших на всех галереях. Ширму уже успели сложить, и император полностью переключил внимание на заскаев, прибывших в Замок с донесениями.

Выйдя наружу, я схватил за плечо стражника, стоявшего возле дверей, и развернул к себе.

— Сын Лэннера?

— Да, Вестник.

Другой рукой я указал в окно на остроконечную крышу Северо-Западной башни, сделанной из черного песчаника.

— Видишь мое знамя? Там живет леди Терн Роут. Найди ее и скажи… Скажи, что я люблю ее. А еще передай, чтобы она не покидала Замок. Ни в коем случае, что бы ей ни говорили. И что бы она ни чувствовала.

— Хорошо, Комета. — Стражник был очень удивлен моей откровенностью. Секунду помедлив, он осторожно спросил: — А ты разве не вернешься?

Спрятав страх за самоуверенной улыбкой, я покачал головой.

— Ради нее я никому не позволю себя убить.

Я отчаянно желал Терн — центр моей вселенной, — и если бы я хоть на мгновение увидел свою жену, то никакая сила в мире уже не заставила бы меня ее покинуть. Я задушил в себе эту мысль — мне нужно было отправляться в путь. Расправив крылья, я шагнул с балкона, пролетел два этажа вниз, поймал самого себя в воздухе, после чего рванул в небо и взмыл над крышей Замка.

Удобно устроившись на попутном воздушном потоке, я решил, что очередные пятьсот километров, теперь уже в обратную сторону, я проделаю без лишней спешки. Мне нечасто доводилось так летать — совершая настолько длинные, глубокие взмахи крыльями, что их кончики на мгновение соединялись сначала над, а затем подо мной. Яркое солнце садилось за аккуратные, словно нарисованные, холмы, сменившие бескрайние авианские равнины. По дороге, идущей вдоль побережья, двигалась большая группа беженцев, видимо, со всем домашним скарбом — я успел насчитать пятьдесят крытых повозок, запряженных крепкими пегими пони. Они медленно плелись на юг, направляясь, должно быть, из Роута в Хасилит. Я быстро миновал поросшие лесом холмы, окружавшие Перегрин, и вот уже летел над морем.

Подо мной промелькнули серо-белые обломки «Медового канюка». Слева я заметил изувеченную ростру, еще недавно украшавшую его нос. Деревянная красавица мокла в соленой воде, а ее наряд со скрипом терся об острые камни. Я вздрогнул, вспомнив мертвого капитана — коренастый и мощный, Туман был ужаснее любого призрака.

Я повернул к ближайшей башне Сута, а затем полетел вдоль берега от одного форпоста Аты к другому, на зубчатых крышах которых честно мерзли дозорные. Сложенные из желтого крупнозернистого песчаника, сейчас башни казались серебристо-белыми благодаря покрывавшему их стены сверкающему инею. В этот предвечерний час, освещенные зимним закатным солнцем, пробивавшимся из-за облаков, они выглядели ненастоящими, призрачными.

Я достиг дальнего мыса, вокруг которого бурлило море. Там находился маяк, выдержанный, подобно всем постройкам Аты, в утилитарном стиле. Он представлял собой обычную башню, но в отличие от всех остальных его венчала каменная платформа под стальной крышей.

Я много раз видел это сооружение раньше и прекрасно знал, что в большом фонаре, располагавшемся посредине платформы, на ночь всегда зажигали огонь, дабы предупредить корабли о близости рифов. К утру огонь всегда догорал, а пепел разлетался. Изобретение маяка являлось заслугой Волнореза, а его обслуживанием занималось сразу несколько семей, живших на острове.

Сие сооружение было весьма полезно и для меня — ночью я ориентировался на его свет, а днем — на огромные стаи чаек, круживших вокруг башни в потоках теплого восходящего воздуха. Я решил, что и мне сейчас не помешало бы немного погреться. Облетев черную коническую крышу, я так и не сумел обнаружить теплого потока. Странно. Я попробовал еще раз, но результат был таким же. Я спустился ниже и, предприняв третью попытку, окончательно убедился в том, что маяк был абсолютно холодным. Это открытие послужило ответом на все вопросы. Конечно! Я перекувырнулся в воздухе и поспешил в глубь острова.

Башня Сута под названием Август была единственной, над которой развевалось знамя — белое, потрепанное полотнище без каких-либо гербов или иных символов. Тем самым Ата прозрачно намекала на свою победу в состязании. При виде меня дозорные на крыше засуетились и несколько человек скрылись в люке. У большинства солдат за пояса были заткнуты маленькие флажолеты[3], играя на которых они коротали свои дежурства.

В башнях Сута не было предусмотрено нормальных входов, расположенных на уровне земли, — двери находились на высоте примерно метров пяти-шести, и для подъема людей и грузов использовались специальные платформы с лебедками. Скрыться не представлялось возможным, а применять силу — разумным. Ата пугала меня. Она свела в могилу Морехода и вполне могла отправить меня следом за мужем, даже не узнав, зачем я пожаловал. О черт. Эти башни были похожи на паутину, в центре которой Ата, как паук, ждала появления мухи.

Оглядев стены, я выбрал для своих целей самое высокое окно, которое представляло собой просто круглый проем без ставней и стекол. Я держался из последних сил, но все равно, чтобы сбросить скорость, мне пришлось дважды облететь башню, однако и после этого я едва успел сложить крылья перед самым оконным проемом. В последний момент я подтянул под себя ноги и проскочил внутрь, умудрившись ничего не задеть. Удачно приземлившись на пол, я выпрямился и замер.

В круглой комнате находилось множество людей. Они стояли вдоль стен — примерно пятьдесят пар глаз. Щелк. Щелк. Щелк. Щелк. Что? Ага, в крепких руках четверых мужчин оказались взведенные арбалеты, естественно, направленные на меня. Я развел руки в стороны, показывая, что не собираюсь вытаскивать меч.

— Во имя империи.

Ата могла сбросить мой труп с пирса возле Сентябрьской башни и потом с честными глазами утверждать, что меня поглотила морская пучина. Арбалетные стрелы остры, и я вряд ли почувствую удар — они просто пробьют меня насквозь. Как проклятый, глупый риданнец, я осмелился проникнуть в святая святых владений Аты, ведь она была здесь полноправным сувереном, обладающим гораздо большей властью, чем я даже мог предположить.

Ата Дей стояла у дальней стены возле простого стола. На ней было почти прозрачное платье, которое прекрасно подходило к ее длинным светлым волосам, — эдакая красивая сучка, а вовсе не воин, претендующий на титул Тумана. Она широко улыбнулась — и это сделало ее еще более зловещей.

Чуть позади нее расположилась официально одетая женщина одного с Атой возраста и телосложения, с пепельными волосами, собранными на затылке в хвостик, и вздернутым носом. Поверх элегантного красного костюма она набросила солдатскую куртку, на поясе у нее висели арбалет и лассо, и по тому, как уверенно она держалась, я сразу понял, что своим оружием она владеть умеет.

— Добро пожаловать, — почти промурлыкала Ата. Я не поверил ее дружелюбию. Мне крайне не понравилось, как ее люди смотрели на меня — в их взглядах смешались страх и абсолютная преданность своей предводительнице. Щелкни она пальцами, и в Круге образуется вакантное место Вестника. — Прошу простить меня за подобный прием, — продолжила она, — но я еще не знаю, что привело тебя на Травяной остров.

— Я прибыл с письмом рт нашего высочайшего императора, — ответил я. — И, как подобает беспристрастному Вестнику, я к твоим услугам.

— Дай мне свой меч.

Я снял свой пояс вместе с мечом и стилетом и положил оружие на пол, потом вынул из сапога кинжал и бросил его сверху. Теперь я был беззащитен, уповать осталось только на собственное красноречие. Один из стражников подобрал все три мои клинка и положил их на стол перед Атой.

— Думаю, нам не стоит угрожать Вестнику императора — проговорила Ата по-моренциански, после чего стражники вынули стрелы из арбалетов и немного расслабились. — Отправляйтесь вниз, но будьте готовы примчаться сюда по первому же зову. Мне нужно многое обсудить с Кометой, поэтому проследите, чтобы нас не прерывали.

Стражники двинулись к выходу, скрипя половицами и время от времени кидая на меня любопытные взгляды через плечо. Я, в общем, догадывался, насколько странно, по их мнению, выглядел: изысканный щеголь, изможденный от усталости и голода, к тому же еще и небритый, с влажными, спутавшимися во время полета волосами и кошачьими глазами. Помимо этого, родившиеся и выросшие в Хасилите, они не стали бы посреди зимы носить только шелковую сорочку. Они опоздали на двести лет, чтобы по достоинству оценить оловянную брошку — символ Колеса, — которую принимали за штандарт Кометы. Даже напоминавшая ворону леди, стоявшая за спиной Аты, выглядела напуганно-почтительной, как будто думала, что от человека, способного летать, можно ожидать всего чего угодно. Я поклонился ей.

— Пожалуй, мне следует вас познакомить, — решила Ата. — Это — Кармина Дей, моя дочь. Она командует эскадрой Хасилит Морена. Перед штормом Кармина привела свои корабли к острову, заодно доставив солдат, которых выделил ей Сан, и несколько сотен человек, нанятых нами в городе. Губернатор Хасилита не беспокоится о бродягах, пропадающих с улиц. И хотя мои воины не так тщательно отобраны, как в авианских фюрдах, они твердо усвоили, какой стороной арбалет надо поворачивать от себя.

— Я вижу, ты нашла надежное пристанище, — заметил я.

— На первое время. Кармина, ты слышала о Янте Шире — он плохиш, безумец и иголка в заднице.

~ Рада знакомству, — кивнула женщина.

Ее арбалет покоился на бедре. Я понимал, что нет такой силы, которая заставила бы ее пойти против Аты, однако сомневался, была ли эта преданность добровольной.

Вспомнив об обязанностях хозяйки, Ата придвинула стул, стоявший у стены, поближе ко мне. После этого села сама, а ее флегматичная дочурка, словно страж, заняла позицию у окна. Я немного развернул стул, чтобы видеть Кармину, ибо быть пристреленным сзади, без предупреждения, мне бы совсем не хотелось. Ата зажгла две масляные лампы, стоявшие на столе, и от их желтого света в комнате стало уютней.

— Мы слышали, как ты прилетел, — сообщила Ата. — Когда ты в воздухе, можно подумать, что по небу мчится запряженная повозка.

— А я думал, мне удалось освоить технику бесшумного полета, — проворчал я.

— Плохое начало, попробуй-ка еще раз, — сверкнула глазами Ата.

— Теперь ты смертна, Ата Дей.

— Начни снова и расскажи мне что-нибудь новенькое!

— Сан решил, что ты достойна стать следующим Мореходом. Ты снова присоединишься к Кругу, когда выполнишь его приказ.

Я передал ей послание. Она сковырнула печать, и ее глаза быстро забегали по строчкам.

— Нет, здесь какая-то ошибка… Янт, император хочет убить меня! Я должна сначала стать эсзаем!

— Ты даже не сможешь добраться до Замка! На твоем пути окажутся тысячи Насекомых!

Ошеломленная, Ата еще раз изучила послание.

— Это, можно сказать, лицензия на самоубийство. Сражаться с Насекомыми как заскай? Без поддержки Круга в случае ранения? Заботиться о небольших ссадинах и ушибах, когда на карту поставлено так много?

Эта женщина — изменница и убийца — отчаянно боялась за свою жизнь. У меня возникла догадка: Сан наверняка хотел, чтобы она попробовала противостоять Насекомым, будучи простой смертной, чьими жизнями она распоряжалась так небрежно.

— Янт, тебя не было бы в первых рядах, если бы ты не был эсзаем! Ты убежал бы прочь!

— Насекомые оставляют раны и на телах бессмертных. — Я пожал плечами, пытаясь скрыть свое негодование. — Вспомни, как последний Косарь был порван на куски у Стейк-Кросса? И Круг не смог защитить его! Если хочешь бессмертия, ты должна принять условие Сана.

Ата опустилась на свой стул.

— И сражаться, чтобы получить его благорасположение. Да, я должна… Я буду. Рисковать жизнью, чтобы обрести бессмертие… Вечность стоит того. Еще есть новости?

Я описал ей изувеченный рифами флагманский корабль ее мужа, тело Волнореза, привязанное к штурвалу, и покрывавший все доступные поверхности тонкий блестящий лед.

Ата не выглядела ни удивленной, ни опечаленной.

— Я знала, что «Медовый канюк» налетел на скалы, — воскликнула она. — И недавно послала людей из Дива, чтобы они поискали уцелевших! Нет сомнений, что они и его притащат сюда… Ты ведь знаешь, что на самом деле Волнорез был из Дива, а не из Перегрина.

В комнате, невзирая на две лампы, было довольно темно, а море снаружи казалось и вовсе черным. Зная Ату как человека черствого, я нисколько не удивился тому, что она отреагировала на известие о смерти мужа в подобной манере, хотя это и заставило меня возненавидеть ее еще сильнее. В момент, когда любая другая женщина, которую знал, не выдержала бы и расплакалась, Ата осталась совершенно спокойной, сохраняя железную выдержку. Ее ледяные глаза требовали, чтобы я продолжал, сильные руки покоились на пышной груди. Узнав о Сиан, она не выказала радости и точно так же скрыла эмоции, услышав о Молнии. В глубине ее неподвижных глаз я видел отсветы какого-то сильного чувства, но не мог сказать, к чему или кому оно относилось.

— Я почувствовала, как Круг напрягся, чтобы спасти Волнореза, — проговорила она. — Потом я ощутила, как он разорвался и Туман умер. Я находилась здесь, в башне. Я испытала то же самое, что и в момент, когда погиб Косарь Эске, только на сей раз мне было легко и хорошо. Правда, теперь время для меня обрело ход. Я — заскай, но ненадолго — либо меня убьют, либо вы будете звать меня Туманом. Мне не по душе груз времени, Вестник. Возможно, когда-нибудь и тебе тоже придется через это пройти.

— Я хочу знать, что на самом деле произошло с Туманом.

Я внутренне сжался, ожидая резкого удара арбалетной стрелы, но этого не произошло, хотя Кармина Дей теперь держала оружие в руках.

Ата снова не позволила эмоциям вырваться наружу и выдать ее. Улыбка и глубокий вздох были лучшим тому подтверждением.

— Янт, ты говорил, что беспристрастен.

— Это так, но я знаю правду и никому не открою ее, если мы победим Насекомых.

— Ты слишком глубоко забрался, как сказал морской конек жокею. — Она улыбнулась. — Да в чем, во имя империи, ты сможешь меня обвинить?

Я вскочил со стула и заходил туда-сюда по комнате. Возможно, движение немного встряхнет мои залежавшиеся мысли. К тому же я перестал пялиться на арбалет Кармины, и, с надеждой думал я, ей стало труднее целиться.

Более того, уровень наркотика в крови заметно уменьшился, и мне начало его не хватать. Ломка еще не началась, однако, судя по моему состоянию, это было затишье перед бурей, которая уже приветствовала меня приступом паранойи: что-то не так, что-то неправильно, что-то ужасное произойдет очень скоро. Обязательно — если я не уколюсь. В тумане накатывавшей на меня слабости я уже не мог нормально думать. Я пытался сосредоточиться и усилием воли привести в порядок хотя бы свой слух. Ата, конечно же, все видела и, безусловно, сообразила: если спор вдруг станет слишком жарким, то все, что ей нужно будет сделать, — это немного потянуть время, и я превращусь в разрушенного изнутри страдальца, готового согласиться с чем угодно, лишь бы убраться прочь отсюда.

— Туман ни за что бы не отправился в Лоуспасс, — преодолев проклятую слабость, сказал я. — Вот из-за этого все это и началось. Насилию Тумана нет оправдания, и я не хочу умалять его вину, но ведь, с другой стороны, мы все пребывали в заблуждении, что ты абсолютно безгрешна. Никто не спросил, почему он поднял на тебя руку. Теперь я думаю, это случилось из-за того, что ты рассказала ему правду о своей связи с Молнией и о происхождении Сиан. Такой человек, как Туман, наверняка не знал, что ему делать в подобной ситуации, и, по-видимому, решил, будто с помощью насилия он сумеет избавится от самой проблемы. Ты же попросила о помощи Молнию. Он согласился, поскольку ты, однажды соблазнив Сейкера, поймала его в ловушку и держала в ней целых восемь лет. Молния сейчас полон раскаяния и какого-то болезненного восхищения — это не любовь — и теряет последние крохи самообладания, в то время когда он нужен империи. Я прав?

Она пожала плечами. Свет лампы окрашивал волосы и платье Аты в нежный золотистый цвет и придавал ее лицу несвойственную мягкость. Когда вдова Морехода качала головой, каждый ее волосок освещался отдельно, и она казалась уже не молодой леди, а зрелой матроной. Затем Ата махнула Кармине.

— Дорогая, опусти арбалет, Янту от этого не по себе.

Кармина повиновалась, и я, расслабившись и шмыгнув носом, продолжил, поняв по ее реакции, что был прав:

— Ты отправила Сиан в Микуотер, зная, что Туман попытается похитить ее, поскольку, заполучив девочку, он смог бы, как он думал, шантажировать тебя. Поступив так, он еще глубже вовлек Молнию в конфликт. Проклятье, он настолько предсказуем…

— Как и ты.

— Ата, даже убив меня, ты все равно не сможешь похоронить эту историю до тех пор, пока жив Молния. Ты, скорее всего, и не планировала, что Туман попадет в этот ужасный шторм, но такое развитие событий только сыграло тебе на руку. Чтобы сбежать из Перегрина, ему нужно было пройти пролив. А Травяной остров как раз и выдается в него своим опасным, скалистым мысом… Решиться на столь рискованное предприятие мог только очень мужественный человек. Туман не заслужил того, что с ним произошло.

— Корабль Волнореза сбился с курса — всего и делов. На этом берегу терпит крушение много судов. Островитяне всегда собирали здесь обломки древесины и всевозможные ценности.

— О да. Однако Туман построил маяк, и я не сомневаюсь, что он спас множество жизней. Но вчера огонь не зажигали, и ты — единственная, кто несет за это ответственность. Я знаю это, ибо облетел вокруг маяка и он был холодным.

— Настали морозные дни, — покачала она головой.

— Зимой огонь горит значительно дольше, а летом просто теплее. Ата, маяк полностью не остывает никогда.

— Как интересно, — безразлично произнесла она.

В свете лампы плавные изгибы ее тела, облаченного в прозрачное платье, казались еще более соблазнительными. Я с трудом оторвал взгляд от ее груди. До чего же все в нашем мире перемешано! Ну разве могут быть у убийц такие шикарные груди?

— Итак, Туман погиб по твоей вине. Ты погасила маяк, и его корабль налетел на риф. Кроме того, мне глубоко омерзительно то, как ты обошлась с Сиан. Ты произвела девочку на свет с единственной целью — заставить Молнию пойти против Тумана. Я полагаю, что ты позволила Молнии наблюдать, как она растет, чтобы подпитывать его любовь к ней. Но свое предназначение она уже выполнила и больше тебе не нужна. Что же ты будешь с ней делать? — Я взглянул Ате прямо в глаза. — Неужели у каждого твоего ребенка есть определенное, одной тебе ведомое предназначение?

— Янт…

— Больше не пытайся втянуть меня в свои интриги! Единственное, чего я хочу, — летать по поручениям и сражаться с Насекомыми!

— Твое сегодняшнее поведение несколько отличается от твоей обычной равнодушной отчужденности. — Ата улыбнулась. — Но если ты повторишь свое выступление в Замке, то твое слово будет против моего, — и как ты думаешь, поверит ли Сан наркоману?

Я отвел глаза.

— Ты выбрала неудачный термин. А что касается Сана, то он верит моим донесениям вот уже два столетия.

— Когда ты излагаешь факты. А те россказни, которые я только что услышала, недоказуемы. Весь Круг знает, что Янт — наркоман. Подумай, как это будет выглядеть на первой полосе «Роут Стандард». Да тебе каждый день начнут бросать десятки вызовов! Я удивляюсь тому, что ты до сих пор умудряешься сохранять свой порок в тайне от смертных. Кроме Кармины — теперь она все знает.

Я взглянул на эту ведьму, которая стояла, прислонившись к окну, с ехидной улыбкой на лице. Будучи командиром эскадры, она должна была знать об обширном рынке наркотиков в доках Морена, и хотя я больше не занимаюсь подобными делами, но вдруг ощутил чувство вины. Я попытался переубедить себя, но Ата знала, что ударила по больному. Впрочем, сейчас больным было все мое тело.

— Тебе хочется твоего наркотика, так ведь? — с деланной наивностью спросила она.

— Нет. Я в порядке.

Дешевые попытки меня достать ни к чему не приведут, Ата. Я постучал ногой по полу в тщетной попытке сбросить нарастающее напряжение. Мне казалось, что все мои мышцы начинают сжиматься, словно пружины.

— Иди, всади в себя иглу. Я уверена, что ты этого хочешь. На что это похоже?

Это — ответ на все вопросы, Ата. Перевоплощение. Оттуда приходят Насекомые. Но вслух я, естественно, ничего не сказал.

— Зачем ты так поступаешь со мной? — печально спросил я.

Ата многозначительно взглянула на Кармину и перешла на авианский:

— Затем, чтобы ты не захотел вдруг поделиться с кем-нибудь своей странной идеей, будто это я виновна в смерти Тумана. Но помимо того, что ты наркоман, у меня есть еще один сильный аргумент.

— Да?

— Я имею в виду Женю.

— Что ты знаешь о ней?

— Мне известно, что ты с ней сделал. Ты ее изнасиловал.

Я сложил руки и крылья и, вновь усевшись на стул, попытался прижать свои трясущиеся ступни к полу. Черт, черт, черт. Как я глуп! Как я мог быть настолько одержим? Я не понимал, почему девчонка с гор должна была всплыть именно сейчас. Ведь она никак со всем этим не связана. Чувствуя себя совершенно опустошенным, я сказал:

— Я не как мой отец. Нет. Я люблю ее.

В глазах Аты мелькнуло любопытство.

— Это не изнасилование, а обычный риданнскяй секс, хоть он, не спорю, может привести жителя равнин в замешательство и негодование. Начинается все с недолгой погони. И тогда виноваты были мы оба. Уклад жизни и этические нормы наших двух культур очень отличаются, — добавил я.

— В Авии это не имеет значения. Насколько я знаю, в горах вы, странные риданнцы, можете гоняться за девушками, подобно оленям, целыми днями. Но здесь никто не захочет вникать в эти тонкости. Я просто расскажу все Молнии — ты знаешь, на какой пьедестал он возносит женщин. Кроме того, я шепну об этом на ушко твоей ревнивой жене. Представь себе ее реакцию. Если ворота Микуотера и Роута закроются для тебя — хотя бы на сотню-другую лет, — то ты в полной мере насладишься нищетой и собственным ничтожеством. Янт, если ты очернишь мое имя и попытаешься помешать мне вступить в Круг, я сумею достойно тебе ответить. В этой ситуации император сделает живые примеры из нас обоих.

— Как ты узнала о Жене?

— Просто спросила ее. Мужчины так слепы. Если нам удастся выжить, то найди ее и обращайся с ней так, как она того заслуживает, и посмотрим еще, не выследит ли она тебя, как хорошо обученный ястреб.

— Да, Ата.

— Разве не странно, что риданнцы скоро останутся единственным выжившим народом, и это при том, что они никогда не поднимали оружия против Насекомых? Но твои сородичи обнаружат этих поганых тварей у себя в Дарклинге, только когда исчезнет последний авианец и последний житель Хасилита будет разорван на части.

— Да, Ата, — вновь сказал я, ибо знал, что никакая сила не заставит риданнцев присоединиться к войне, которую вели люди с равнин.

Ата, видимо исчерпав запас угроз, начала говорить абсолютно банальные вещи, и я, чтобы побыстрее завершить бессмысленный разговор, принял единственно правильное решение — стал во всем с ней соглашаться.

Она протянула свою мозолистую руку, и мы пообещали друг другу хранить молчание. Мне, вполне вероятно, придется вечно существовать рядом с этой женщиной, и я с тревогой подумал о том, как долго мы сможем хранить озвученные сегодня секреты.

— Я буду Туманом Атой Дей. Снова бессмертной.

Она легко поднялась. Я трижды подряд чихнул. Мои руки горели, будто в огне.

— Давай завершим нашу беседу, — предложила она, снова переходя на моренцианское наречие. — Уже поздно, и, мне кажется, тебе нехорошо.

— Нет, все в порядке.

— Янт, ты врешь легче, чем говоришь правду! У меня восемьдесят кораблей и одиннадцать тысяч человек. Ты был на палубе «Медового канюка», когда Волнорез вырвался из моей засады, а значит, ты видел то же, что и я. Он умудрился сделать из своего корабля крепость, забаррикадировав борта и защитив таким образом матросов от моих стрел. Позор, но я кое-чему научилась — как каравеллу, перевозящую солдат, превратить в плавучий замок. Эй, посмотри на себя! О чем сейчас можно с тобой разговаривать?

Я вытер слезившиеся глаза рукавом. Мне едва удавалось сконцентрироваться. «Нужно уколоться» — вот единственная мысль, которая вертелась у меня в мозгу. Я скрючился и помассировал щиколотки, чтобы немного облегчить боль, но мышцы от напряжения были словно каменные.

— Что насчет Свэллоу?

У губернатора Ондин имелось десять хорошо экипированных каравелл, которые могли взять на борт весь ее фюрд. К тому же она отвечала теперь за Сиан. Я надеялся с помощью этого вопроса узнать, что намеревается предпринять Ата.

— Ее музыка великолепна. Ты доволен?

По ее недовольному тону я понял, что если у нее и были какие-либо планы, затрагивающие Свэллоу, то мне она рассказывать о них не собиралась.

— Она проявила себя в битве… И я думаю… она не оставит попыток занять место в Круге и в конце концов своего добьется.

— Янт, ты неопытен. Я буду свободна от заская по имени Свэллоу менее чем через шестьдесят лет. Она гений только в музыке…

— Для того чтобы стать членом Круга, это единственное необходимое условие! Кто я, во имя Бога, если не настоящий мастер?

— Должен быть таковым, — ехидно заметила Ата. — Молния, вечный холостяк, однажды поймет: то, что он ищет в молодых рыжих девчонках, ему следует найти в самом себе. Он упорно пытается жениться на свободе, вместо того чтобы разрушить оковы, которые сам на себя наложил. Ему необходимо осознать, что ему не нужна их помощь и все свои открытия он должен совершить самостоятельно.

— А Авия?

— Флаги и границы не имеют для меня значения — если мы будем живы, я помогу пришедшему в упадок королевству. Но, возможно, мы наконец-то склоним чашу весов в пользу Моренции. — Кармина Дей заулыбалась. — Эй, Янт, насколько я вижу, тебе уже совсем худо — тебя всего скрутило, посмотри! Так что позволь мне предложить тебе кровать и попрощаться до утра. — Ее голос прозвучал неожиданно мягко, и это снова напомнило мне о том, что она — многоопытная мать.

Я устал донельзя и мечтал лишь о том, чтобы прилечь, но все же отклонил ее предложение. Я не хотел рисковать, подвергая Ату искушению перерезать мне, сонному, горло. Я потребовал, чтобы меня оставили в этой большой комнате, где имелось такое замечательное окно.

Ата хмыкнула и, не вставая из-за стола, посмотрела на меня, затем позвала свою дочь, и они ушли. В комнату вернулся шум волн. Вскоре мне уже казалось, что он вытягивает наружу все мои нервы.

Я лежал на полу под окном, как на палубе «Медового канюка», закутавшись в солдатскую шинель. Вскоре меня начало отчаянно трясти, но это никак не было связано с холодом. Я не спал всю ночь, и перед моими воспаленными глазами проносились мучительные видения, полные шприцов, Насекомых и холодного льда.

ГЛАВА 22

Я уже в который раз прокручивал воспоминания о моей первой встрече с девушкой, обитавшей на крыше мира. Зимой большинство лачуг в Скри заметало снегом так, что на поверхности оставались лишь трубы, и только из окон немногочисленных избушек, которые лепились по краям ущелий, пробивался тусклый желтый свет, помогавший мне ориентироваться. Я нашел перевал и, покружившись над ним, стал спускаться вниз, к основанию горы. Склоны проносились мимо так стремительно, что я едва мог рассмотреть отдельные уступы. Я поднял взгляд на острые пики, которые, словно огромные черные зубы, вгрызались в чистое небо, еще раз посмотрел на Полярис и вдруг почувствовал специфический запах здешнего дыма — я вернулся домой, в Дарклинг. Я собирался остаться в «Филигранном пауке» на несколько дней и как следует отдохнуть.

Резкий, ужасно холодный ветер дул с ледников, белыми шапками венчавших самые высокие пики, Мхадайд и Бхачнадич. Казалось, кожа лица намертво примерзла к черепу. Я оседлал этот ветер, и на передних краях моих крыльев тут же образовалась ледяная корка. Провалившись по колено в снег, я приземлился на низкую крышу Домика и ловко соскользнул вниз, спровоцировав небольшую лавину, а потом постучал в дверь «Паука».

Ласканн открыл верхнюю часть и ухмыльнулся.

— Ты опоздал.

— Я никогда не опаздываю.

— О… мы уже начали.

— Бесплатная выпивка?

Я чуял запах теплого виски.

— В твою честь, Янт.

Боже, как хорошо вернуться домой.

В маленьком баре, освещенном только огнем камина, собралось около двадцати человек, все были в небольшом подпитии, ибо уже отведали забористого местного виски, и курили самодельные «козьи ножки». Терн купила мне «Паука» в качестве свадебного подарка, поскольку раньше я всегда говорил, что родился в баре в Скри — единственном месте, где риданнцы что-то делали вместе.

В отличие от человеческого или авианского бара, здесь очень мало разговаривали, а музыки не было вообще. Риданнское общество — весьма призрачное понятие. Риданнцы не очень общительные существа, ибо каждый из них привык к независимому существованию одиночки, так что даже в баре они держались подальше друг от друга, сосредоточившись на своих рюмках. Я иногда рассказывал какие-то байки, буквально минут на пять, потому как привлечь внимание риданнца даже на пять минут — дело весьма непростое.

Весь второй день бушевала снежная буря, и в заведение заглянули всего несколько человек. Я, должно быть, принял слишком много наркотика, поскольку не спал всю ночь, пребывая в излишне оживленном состоянии. Проверив счета «Паука», я нашел их весьма устаревшими. Ласканн не умел писать и хранил все цифры в голове. Но это совершенно не мешало торговле — он всегда помнил, кто брал табак к своей порции виски.

Ласканн был высоким и тощим, его коротко остриженные волосы стояли торчком. Сквозь них просвечивал череп — довольно несимметричный и какой-то узловатый. Длинные нервные пальцы то и дело складывались в совершенно невероятные фигуры.

Ранним утром он все еще обслуживал посетителей, разомлевших в ленивой, расслабляющей атмосфере бара, где царило тепло и не было снега. Дрова в камине почти прогорели, оставив только белый пепел и слабо мерцавшие оранжевые угольки. Пол бара был устлан хвоей, и оттого в комнате приятно пахло сосной.

В какой-то момент мое внимание привлек риданнец, сидевший за столом, который находился возле самой двери. Это было необычно, поскольку все посетители, как правило, старались расположиться поближе к огню. Присмотревшись повнимательнее, я с удивлением обнаружил, что это была риданнка. Она сидела ко мне спиной и поглощала водку, составляя пирамиду из опустевших рюмок. Я насчитал тринадцать. Ее прекрасные темные волосы ниспадали на плечи, а потом спускались вниз до талии. Она лишь мельком посмотрела на меня, видимо, почувствовав мой пристальный взгляд, и снова отвернулась. Кроме меня, как я заметил, никто не обращал на нее внимания.

У девушки была бледная кожа и холодные риданнские глаза с узкими вертикальными зрачками. Более высокая скорость зрительного восприятия наделяла нас и более быстрыми и острыми реакциями. Ее руки и ноги были жилистыми и мускулистыми. Одежда? Черный жилет, свободный и выцветший, обтягивал маленькие груди с торчащими сосками — именно их я напряженно разглядывал, — а также короткая… нет, очень короткая юбка, из того же дорогого черного хлопка, который привозили из Авии. Плюс к этому на ней были черные туфли без каблуков, но с ремешками вокруг щиколоток. Пока я в открытую разглядывал ее, она накачивалась лучшей водкой заведения.

— Ласканн, — позвал я. — Подойди-ка сюда на минутку.

Он подбежал ко мне, продолжая на ходу вытирать высокий стакан.

Я указал на худощавую девушку.

— Кто это?

Он пожал плечами и отвернулся, но я схватил его за локоть и рванул к себе.

— Да так… сучка какая-то, — промямлил он.

— Как зовут эту сучку? — продолжал наседать я.

— Янт, держись от нее подальше. Она не совсем… Скажем так, она немного странная. — Его тонкие губы растянулись в нервной улыбке.

— Ты сам чертовски странный, Ласканн, и мне не нужны твои советы. Если ты мне не скажешь, разозлюсь. Три… Два…

— Женя Дара!

Я отпустил его, и он потер свой костлявый локоть.

— Она Дара… — повторил он. — Дочь Лабры, так что… наполовину моя сестра.

— Я не знал, что у Лабры была дочь.

— Он не хотел, чтобы ты знал, Янт.

Любопытство оказалось сильнее интереса к узкоплечей девушке.

— Что, в конце концов, случилось с Лаброй? — с интересом спросил я.

Ласканн пожал плечами; надо сказать, он был прямо-таки создан для этого жеста.

— О… Его убила жена, — просто ответил он.

Я налил себе еще виски и опустился на стул рядом с барной стойкой. У меня было ощущение, будто я иду по лезвию бритвы. Когда волею судьбы на моем пути появляется нечто столь же притягательное, как в данном случае эта девушка, мне трудно поверить, что я не просочился в чью-то чужую жизнь. Меня охватило чувство нереальности происходящего, я даже задрожал от наслаждения. После минутного изучения моей физиономии Ласканн убедился в том, что я полон решимости.

— О нет, только не это, — тихо пробормотал он с легким дарклингским акцентом, по которому я так скучал.

— Почему я раньше ее не видел?

— Янт, я… Хорошо. Она нечасто сюда приходит — только когда погода в горах совсем ужасна. Все остальное время она на Чире или Гридериче.

— Правда? И что же она там делает?

Тонкий лед терпения Ласканна треснул, и он сказал мне, что, возможно, мне стоит спросить у нее самой.

— Она — одинокий волк, это все, что я знаю, — с горькой усмешкой добавил он.

Ласканн видел, как я хотел ее. Похоть просто разбирала меня. Я подумал о том, что такого шанса мне не представлялось с тех самых пор, как меня отвергла Деллин. И вот он — новый шанс. Последний. Я должен был овладеть ею.

— Она выше ростом, чем Деллин, — промурлыкал я, размышляя вслух.

Бармен уловил мою ремарку.

— Угу, — хмыкнул он. — Я знаю, что тогда случилось.

— Смертные не могут этого помнить.

— Янт, о твоем полном провале с Широй Деллин здесь ходят легенды.

То было сто лет назад. А это — здесь и сейчас.

— Каких мужчин она предпочитает? — спросил я, указав пальцем на Женю.

Горечь в голосе Ласканна превратилась в жалость к самому себе.

— Не знаю, — признался он. — Она не позволит мне и близко к ней подойти.

Весь следующий день и всю ночь я был занят только тем, что, практически выпрыгивая из штанов, пытался привлечь ее внимание. Однако все мои усилия оказались тщетны — Женя не замечала меня. Я не мог понять, почему ее мир был настолько чужд даже мне. Но мотивов для подобного поведения насчитывалось всего лишь три: упрямство, наличие кавалера либо просто тупость. Но я не мог ничего с собой поделать — она была настолько же красива, насколько недосягаема, правда, кроме того, еще и алкоголичка.

Когда в наркотическом тумане я по ошибке назвал ее Деллин, она просто улыбнулась, обнажив белые как снег зубы. Я купил ей виски, и она выпила его (как только я принес) и даже не поблагодарила меня. Все мои ухаживания оставляли ее совершенно равнодушной, и это заставляло меня еще сильнее желать ее. Она отказывалась танцевать. Карты? Она не умела играть. Истории о других землях? Ее они совсем не интересовали. Не хотела бы она, чтобы я проводил ее до дома? Ответом на такое предложение был взрыв холодного смеха, который рассыпался маленькими льдинками у моих ног.

Лицо риданнки было по-мужски грубовато, но все компенсировали высокие точеные скулы и изящный подбородок. Изо дня в день Женя красовалась в одном и том же одеянии — тонкий жилет и короткая юбчонка. Она была слишком длинноногой, худой и мускулистой и ничем не напоминала пышнотелую Деллин, однако это не мешало мне направить на нее свой гнев, не притупившийся с годами.

Когда все спали, я не мог уснуть — я думал о Жене. Эти мысли сжигали меня, и я пытался подавить их инъекциями сколопендиума. Но желание бурлило во мне, подобно талой воде. Острейшее желание. Я должен был овладеть ею. При авианском дворе мне помог бы грамм кантарида, но в заснеженных горах достать его было невозможно.

Я хотел Женю. Какова была бы погоня за ней! Я поймал бы ее. И потом завалил бы в снег.

Или трахнул бы ее в теплой, мягкой кровати, пока окно заметает снегом. Я хотел, чтобы она скакала на мне, хотел видеть, как мышцы этих длинных ног напрягаются и снова разглаживаются под кожей. У меня снова встал. Я был настолько возбужден, что мне казалось, будто сердце колотится у меня прямо в паху. И все из-за Жени. И за это она должна была ответить. Лежа на соломенном тюфяке, я одной рукой мял свои яйца, а другой — тер твердый пенис. Член у меня не очень толстый, зато довольно длинный, с гладкой головкой. Эти накрашенные ногти принад-лежат ей. Рука, сжимающая мой пенис, тоже принадлежит ей, и она двигает ею. Вверх-вниз. Ее тело растянулось подо мной. Маленькие груди побелели от холода. Кошачьи глаза сияют удовольствием. Когда я кончу, я сделаю это ей в рот. Я вздохнул. Это просто похоть, Шира. Это всегда было не столько «люби их и оставляй», сколько «трахай и сваливай».

В последнюю ночь я был уже на пределе. На следующий день меня ожидали в Замке, и я готовился к длинному, тяжелому полету. Я слишком серьезно подсел на наркотики, у меня кончились деньги, и с Женей Дарой ничего не получалось.

— Ты облажался, Комета, — радостно сказал Ласканн.

— Еще нет, тупица. Еще нет, будь ты проклят.

— Ха! Попробуй еще раз — лет через сто! И все же — зачем тебе нужна эта угрюмая сучка?

Затем, что она — частичка гор, которая станет воспоминанием. Затем, что она — риданнка, быстрая и дикая. А еще она похожа на меня, Ласканн, мы с ней одной породы.

Я — дитя изнасилования, как и Ласканн Шира. Я очень жалел его мать, ибо мог представить, что она чувствовала, когда на нее набросился Лабра. Люди гор считают незаконнорожденность проклятием, передающимся по наследству.

Я протирал барную стойку локтями, чувствуя странную слабость. Мои движения были заторможенными, я даже забыл о Жене, но она сама напомнила о себе, когда начала проталкиваться мимо меня. Обычно она избегала контактов, но сейчас хотела знать, почему кончилась выпивка. Она пришла снаружи, куда посетители выходили, чтобы справить малую нужду у задней стены бара. Ее кожа была холодной, хотя лицо порозовело, а сама она казалась взволнованной. Я видел, как она провела рукой по подолу своей юбки.

— Что мне сделать для вас? — спросил я. Тишина. — Милая леди, — продолжил я, — возможно, мы никогда больше не увидимся.

Дара подошла ко мне настолько близко, что я смог обнять ее за талию. Она была очень стройной, и я легко обвил ее одной рукой.

— Я хочу тебя, — честно признался я.

— Тогда догони меня! — бросила она и помчалась прочь.

Она легко перепрыгнула через скамью, перемахнула через груду лыж и была уже за дверью, а я даже не успел закончить вдох. Позади меня заскулил Ласканн. Казалось, он готов бросить бар и кинуться за ней. Я снял перевязь с мечом и бросил ему.

— Оставайся здесь, — приказал я. И унесся прочь. Я побежал.

Ледяной ночной воздух обжигал легкие. В глотке быстро пересохло. Дорога была завалена снегом. Женины следы вели наверх. У меня тоже длинные ноги, к тому же я Вестник. Я мчался по ее, ел еду с огромной скоростью. Однако ее нигде не было. Она просто исчезла. Боже, как же она быстра! У нее не было крыльев, но в остальном она была почти равна мне. Я надеялся только на то, что она быстро устанет.

Я взбежал на возвышенность и оказался на узком плато над Скри. Женя держалась ближе к краю. Я прогнал сомнения и сосредоточился на беге. Быстрее. Одна нога перед другой, и так несколько часов. Мое сердце колотилось от наркотика и виски. Женя мелькала передо мной, подобно черному призраку. Смотрю на свои собственные тонкие ноги. Страсть — лишь осколок льда в моем сознании. Тени прыгали по снегу и обледеневшим деревьям. Мы начали петлять между ними, и я подумал, что там она остановится. Но Женя не намерена была сдаваться. Она искала место получше. Я хотел укусить ее, быстро и больно.

Мы забрались на очередной уступ, зажатый между двумя заостренными гигантскими столбами. Кварц — это каменный снег, гранитная пена. Она была впереди и думала о беге, а я — о сексе. Мы неслись вверх, направляясь к заснеженной вершине Кланнича, к которой вели отвесные белые стены. Послышался треск, когда она промчалась по тонкому льду едва замерзшей горной речушки.

Из-за переполнявшего меня желания бежать было крайне тяжело. Я видел, как впереди, на некотором расстоянии от меня, она начала взбираться на высокий уступ. Пока я приближался, она уже вовсю карабкалась вверх. Оказавшись у подножия, я взглянул на нее — Женя была уже довольно высоко. Я положил руку на заледеневший камень. Холодный. Серый. Видишь, это не сон. Я трахну эту сучку, подумал я. Я попытался отдышаться и согнулся, кашляя и отплевываясь.

Женя совершила ошибку. Мы оставили позади последнюю лощину и оказались в самом сердце гор. Она обогнала меня, но завела нас в тупик, оканчивающийся высоким и острым, как лезвие ножа, почти неприступным пиком. Она двигалась вверх быстро и уверенно, ее ловкие пальцы легко находили малейшие расщелины. Но у нее не было крыльев, и ей приходилось быть осторожной. Для меня же падения не существует, и я устремился за ней. Каменные выступы услужливо оказывались именно в тех местах, где они были и нужны. Я переносил свой вес снизу вверх и поднимался все выше. Очень быстро. Еще на середине скальной стены я обогнал ее, первым забрался на вершину и подал ей руку.

Огромное чистое небо. Головокружительный вид — пики, связанные хребтами, растянувшимися на километры. Дикая, первозданная красота. Склоны покрытых льдом гор были опоясаны елями и исчерчены черными тенями.

Я схватил Женю за руку, чуть не вывихнув ей плечо, и затащил на вершину. Под этим бесконечным, пустым небом я наконец прикоснулся к ней.

Женя вцепилась в меня свободной рукой. Я начал выворачивать ей запястье и вынудил опуститься на колени. Я мог бы взять ее прямо в такой позе, щупая ее плоские груди. Она пнула меня. Я не стал ее бить, а просто завалил на спину. Женя тряслась и пахла камнями.

Это неправильно. Она не должна трястись. Еще не так холодно. Я взгромоздился на девушку, слегка придавив ее плечами и грудью, и ей пришлось лежать тихо. Но затем она начала извиваться подо мной. Немного помучившись с замерзшей пуговицей, я расстегнул свои штаны из оленьей кожи и спустил их. Мой пенис напрягся так, что даже болел. Лежа между ее ног, я немного потер его рукой и прижал к ней. Мои перья зашелестели. Язык был сухим от многочисленных глотков холодного воздуха, но я все же лизнул Женю в шею, предварительно вцепившись в ее черные волосы и оттянув голову назад, чтобы она прекратила меня кусать. Я глядел в глаза риданнки и отчаянно желал оргазма. Когда я порвал ее тонкое белье, она схватила мою руку и лизнула ее.

— Тебе хорошо? — спросил я.

— Дейн.

— Что значит «не знаю»?

Она была довольно сухой. Странно. И тут я понял причину. Она тряслась не от холода, а от страха. Женя никогда раньше не занималась сексом. Почувствовав брезгливость, я присел, выпятив перед собой напряженный живот и стоящий член. Казалось, он был больше, чем когда-либо. Женя испуганно уставилась на него.

Сначала я погрузил в нее один палец и потер им внутри, а потом присоединил к нему и второй. Я почувствовал, как тонкая мембрана легко разорвалась. Женя начала тихонько хныкать. Внутри она стала скользкой от крови. Я вытер свои испачканные красной жидкостью пальцы о ее бледные губы. Она выругалась.

Я чувствовал ее жар, и он кружил мне голову. Сгорая от нетерпения, я сжал свой пенис и попытался войти в нее. Костлявая сучка. Я помог себе бедрами. Уже внутри. Мягко и тепло. В жестком, холодном мире. Один сильный толчок — и я проник настолько глубоко, насколько было возможно. Я вздохнул от удовольствия, а она закричала. Похоть возобладала над раздражением, и я начал трахать ее так сильно, как только мог.

Я упирался руками в землю, глядя на резкие черты ее лица, и насаживал ее тело на свой пенис. Постепенно, с каждым толчком, я отпихивал ее все дальше по камням. Она была очень узкой и горячей, смоченной кровью. Ее маленькие твердые соски натягивали между собой выцветшую черную ткань подобно горному хребту. Она была лучше, чем я себе представлял. Я ликовал от долгожданного обладания девушкой с кошачьими глазами. Секс с жителями равнин — это совсем не то.

Чтобы удобнее расположить бедра, я расправил крылья. Однако Женя и пальцем не тронула распустившиеся над ней перья. Вместо этого она положила руку мне на задницу, чтобы я еще глубже вошел в нее.

Я всаживал в нее свой член, направляя его бедрами. Почувствовав жар у основания пениса, я напряженно вздохнул. Женя попыталась столкнуть меня с себя. Поначалу я собирался именно так и сделать, но она была слишком сладкой. Я быстро спустил в нее. Несколько следующих толчков были скользкими. Ее тело обмякло.

Моя одержимость тут же растворилась почти без следа. Я вынул пенис и встал, ощущая чувство вины. Все мышцы болели после длительной погони. Я запихнул свой мокрый член обратно в штаны и застегнул пуговицу.

Женя с трудом встала и осмотрелась вокруг. Она была очень бледной.

— Ты покидаешь меня, не так ли? — спросила она.

— Да.

Это — риданнский секс.

Женя с какой-то непонятной тревогой наблюдала, как кончики моих крыльев оторвались от земли. Ее бедра были измазаны моей спермой и собственной кровью.

Я определил наше местонахождение — мы были на вершине Стравайга. Чуть вдали располагался тройной пик Мхора Дарклинга — этой картины я не видел целое столетие. Я потерял интерес к Даре, погрузившись в воспоминания о позапрошлой жизни, проведенной в затерянной горной долине.

Женя бросилась бежать к горному хребту — ее след вел к пастбищу Бастира. Сокрушив очередной сугроб, она опасно поскользнулась, но быстро обрела равновесие и побежала еще быстрее, почти летя над пустотой. Я же медленно поплыл по воздуху обратно в Скри.

Теперь, в Августовской башне, чувствуя себя хуже некуда, я коротал ночь, размышляя о своей неполноценности. И о Жене.

ГЛАВА 23

Ата вернулась за час до рассвета в накинутом на плечи тяжелом шерстяном платке. При ней был меч 1851 года, принадлежавший ее мужу, — тот, который ему так торжественно вручили полвека назад. Лакированные ножны описывали полукруг возле ее бедра. Рукоять из слоновой кости была обтянута черным шелком и выделанной кожей ската. Клинок изготовлен из закаленной стали, свернутой тысячу и один раз, балансировка оружия выверена до миллиметра и грамма. Роутская сталь — лучшая из всех. Этот меч никогда не использовали, и потому, сохранив идеальную заточку мастеров, которые его создали, он мог и сегодня пройти сквозь Насекомого, как нож сквозь масло. Я страстно желал обладать им. Этот меч довел бы до совершенства каждый мой боевой прием, сам факт его ношения принес бы мне уважение, а разбойники, только увидев его, в страхе бежали бы прочь. Это оружие — подлинная вершина авианского мастерства — было изготовлено для Великой выставки, а затем передано королем поместью Перегрин, где хранилось как реликвия. Туман поместил меч в стеклянный шкаф. Ата разбила его, и теперь меч болтался у нее на поясе.

Ата занялась какими-то сложными вычислениями, колдуя над картой Крепостной скалы Лоуспасса. Глядя в окно, я видел вдали узкую полоску суши, которая, казалось, висела в воздухе — и небо, и море в этот предрассветный час имели одинаковый, бледно-голубой цвет, и я не мог понять, где заканчивается одно и начинается другое. Ветер немного утих и теперь дул с суши. Там, где еще недавно пенились волны, серебристая рябь напоминала россыпь жемчужин. Я наблюдал за материком, ожидая восхода солнца. Вместо этого на самом краю суши загорелась звезда, и ее свет отражался в поверхности воды. Я видел это отражение — оно было бледно-желтого цвета. Я уставился на него, однако не мог понять, что сие означает, а попытка сосредоточиться лишь усилила головную боль.

— Смертная, — позвал я, — подойди и взгляни на это.

— Ага, оно еще и говорит, — парировала Ата. — Я-то думала, что оно может лишь валяться на полу и трястись.

Она поплотнее закуталась в свой толстый платок и, подойдя к окну, встала возле меня. Я указал на яркий, мерцающий огонь.

— Ты знаешь, что это?

— Конечно. Это маяк Ондина.

— Мы можем видеть так далеко?

Ондин находился отсюда в тридцати километрах по прямой. После бури воздух был необычайно чист.

— Да. Маяк расположен на той полоске суши, что разделяет две наши бухты. Странно, что Свэллоу оставила его гореть днем. Эксцентричная особа.

— Нет, не странно. Это сигнал! Молния, ты гений.

— Возможно, и так, но в таком случае они подают сигнал бедствия — свет постоянный. У них неприятности, и нам нужно отправляться туда прямо сейчас. Янт, ты можешь сражаться?

— Сражаться? Я даже встать не могу!

Ата подбежала к лестнице и крикнула вниз:

— Кармина, все готово?

Через пару секунд девица с лицом как у каменного изваяния бесшумно появилась в комнате.

— Да, все. Двадцать больших каравелл загружены хасилитским фюрдом. Лошади и повозки — на «Ортолане», припасы — на самых мелких кораблях и баркасах. «Трагопан» еще загружается, но мы в любом случае не смогли бы покинуть гавань за один прилив.

— Тогда мы возьмем «Штормового буревестника».

Кармина кивнула.

— А ты, моя дорогая, возьми «Трагопан», и пусть остальные суда следуют за тобой. Встретимся сегодня в шесть в десяти градусах севернее Шелдрейк-Пойнта.

Кармина кивнула и, словно серая тень, исчезла в дверном проеме.

Ата вложила мне в руку меч.

— Янт, ты мог бы принести больше пользы!

Я с трудом поднялся на ноги.

— У тебя дури не найдется?

— Дури? Ты имеешь в виду сколопендиум? Нет, и я сомневаюсь, что хоть где-то во всем мире сейчас можно его достать.

— У меня осталось всего несколько часов. Я не хочу идти…

Ата безапелляционным тоном велела мне следовать за собой, и мне пришлось повиноваться. Мы спустились по спиральной каменной лестнице, потом воспользовались деревянным подъемником и, наконец, вышли на плоские камни причала возле Сентябрьской башни. Я поднял глаза к солнцу. Мои зрачки были настолько расширены, что все казалось либо ярко-белым, либо черным. Океан, например, был просто огромной, болезненно яркой дырой. Белые слаксы и льняные волосы Аты слепили глаза.

По мощеной пристани во всех направлениях сновали солдаты, громко переговаривавшиеся между собой. Это было просто столпотворение — пехотинцы, вооруженные алебардами, группы арбалетчиков из Хасилита с эмблемой Красного Кулака на плащах и по меньшей мере две дивизии избранных авианских лучников, которые выглядели изможденными и усталыми.

Портовые грузчики с помощью трех больших лебедок поднимали на борт «Трагопана» всевозможные тюки, доски и бочки. Их товарищи тащили по стальным рельсам, проложенным от складов до причалов, вагонетки, наполненные свернутыми в бухты тросами, каким-то непонятным корабельным снаряжением и пучками стрел. Тут же рабочие по цепочке передавали на корабль заостренные посохи, мешки с солью, которой отгоняли Насекомых, корзины с провиантом — все это загружалось в трюм до тех пор, пока ярко раскрашенная каравелла не осела в воде.

Каменные стены причалов были покрыты морской солью и слизью, блестевшими на солнце. Мачты кораблей располагались так близко друг к другу, что казалось, будто они связаны. Ветер раскачивал такелаж, и я был уверен, что еще немного, и все эти тросы просто переплетутся между собой.

Солдаты из хасилитского фюрда заметили меня и Ату с палубы «Штормового буревестника». «Смотрите!» — взволнованно кричали они своим товарищам, указывая на пристань. Ата улыбнулась и помахала им рукой, и они бурно приветствовали ее в ответ. Я подумал о том, что вряд ли кто-нибудь из них снова увидит свой родной город.

Ата подтолкнула меня к узкой полоске сходней, соединявших пристань и палубу-«Штормового буревестника». Оказавшись на корабле, я судорожно схватился за поручни, спустя секунду прозвучала команда отдать швартовы, и Ата приказала поднять паруса.

«Штормовой буревестник» величаво снялся с якоря. Я тупо уставился на проплывавшую мимо каменную стену причала.

— Ты все еще не в себе, риданнец-дегенерат?

— Мне нужно…

— Не говори этого! Не смей упоминать о наркотиках — я этого не люблю!

— Я тоже.

— В Авии погибают тысячи людей, и мы должны положить этому конец.

«Штормовой буревестник», ведомый уверенной рукой Аты, набрал скорость и заскользил к выходу из пролива. Круглые паруса ярко-красного цвета надулись и напоминали облака. Ветер, наполнивший треугольный парус на корме, взъерошил перья на крыльях, и меня начало мутить. У моря определенно есть неоспоримое преимущество. Ты всегда можешь блевать в него, если тебе плохо. Перегнувшись через борт, я занимался этим до тех пор, пока из меня не стала выходить одна желчь. По вкусу она напоминала кровь Насекомого.

— Быстрее, ублюдок, быстрее, — все время шептала Ата своему кораблю, стоя у штурвала. Лучший авианский клинок болтался в своих черных ножнах у нее на бедре.

Гавань Ондина выглядела опустевшей. Нигде не было ни малейшего движения — только столб бледно-серого дыма поднимался от маяка. А вот вдоль всей семикилометровой песчаной отмели были видны отдельные группки отчаянно сражавшихся крохотных фигурок.

Это пятьсот солдат в зеленой форме Ондина самоотверженно рубились с Насекомыми, окружившими их плотным полукольцом и постепенно теснившими к воде.

Твари появлялись из-за городской стены. Они неслись вдоль гавани и вниз по размытым морем каменным ступенькам, а потом — по мелководью. Размером с упитанных пони, они пробегали между надгробий кладбища Ондина и наводняли дюны, взрывая своими тонкими ногами желтый песок.

Тут и там отдельные твари останавливались и принимались грызть залитый кровью песчаный тростник. Следуя за ее запахом, они двигались к берегу. Я видел, как песок прилипал к их вымазанным кровью коричневым панцирям.

Некоторые из тварей поднимались на задние ноги, и их усики подрагивали, когда они начинали принюхиваться. Ондинские солдаты прижимались все плотнее друг к другу, постепенно сдавая позиции. Они бились за каждый метр берегового пространства, но все же отступали. Расстояние между ними и основными силами Насекомых быстро сокращалось.

В крови подскочил адреналин.

— Эти же целая дивизия! — вскричал я.

— Я надеялась, что их будет гораздо больше, — вздохнула Ата.

— Я вижу Лучника!

Его было невозможно не заметить. Золотые чешуйки доспехов Сейкера блестели в лучах утреннего солнца. С обнаженной головой, в развевающемся плаще, он махал солдатам, выстраивая их в круг, и тут же отпихивал кого-то себе за спину.

Свэллоу. Это была Свэллоу Ондин, одной рукой опиравшаяся на свою трость, а другой прижимавшая к груди Сиан.

Гончий стоял плечом к плечу с Молнией. Немного попятившись на мокром песке, он быстро перенацелил лук и снова натянул его тетиву.

Утреннее солнце превращало их фигуры всего лишь в синеватые тени, танцующие на мокром песке. Воздух был очень чист, и до нас доносились отзвуки криков — это Молния пытался сохранить боевые порядки, однако строй то и дело ломался из-за тех солдат, которые, позабыв про все, бежали к воде.

Ата в самый последний момент резко положила право руля, едва царапнув килем по песчаному дну, и «Штормовой буревестник», накренившись, начал дрейфовать почти параллельно берегу Ондина. Корабль шел чуть ли не против ветра, постепенно теряя скорость, и остановился напротив того места, где из последних сил люди сражались с Насекомыми.

— Это бревно так неповоротливо, — сокрушалась Ата. — Если мы подойдем еще ближе, то сядем на мель.

Насекомые приближались. Молния стрелял прямо по ним. Он выпускал стрелы с совершенно немыслимой быстротой. Колчан на его правом бедре был уже пуст, теперь ему приходилось использовать запасной, висевший на спине. Твари бежали прямо на него, а он поражал их стрелами — одну за другой. Дистанция между ним и Насекомыми сокращалась с каждой секундой — тридцать метров, двадцать, десять…

Я слышал, как плачет Сиан.

— У нас всего минута! — в отчаянии закричал я.

Ата спустилась на нижнюю палубу.

— Нужно забрать их.

Она начала отдавать приказы, и ее громовой голос разносился по всему кораблю. Сразу же загремела толстая якорная цепь, выползая из отверстия на носу каравеллы. «Штормовой буревестник» успел развернуться вокруг своей оси, пока основной якорь прочно зацепился за дно, после чего в море скользнул кормовой. Команда Аты начала на веревках спускать лодки, по три с каждой стороны корабля.

Все шесть лодок одновременно легли на воду. В каждую из них по веревочным лестницам спустились моряки и, все как один, начали вставлять весла в уключины.

Ата повернулась ко мне.

— Вестник, жди здесь.

Она уцепилась за веревочную лестницу и скрылась за бортом.

Я наблюдал, как шесть небольших суденышек, рассекая волны и оставляя белые пенные следы, несутся на выручку гибнущему фюрду.

Большинство солдат уже находились по пояс в воде. Около пятидесяти лучников стояли, одной рукой подняв свои луки над головой, а в другой сжимая обнаженные мечи. Насекомые упорно преследовали людей, они тоже залезали в воду, втягивая брюхо и щелкая челюстями.

Ата спокойно стояла на носу раскачивающейся лодки, которая благодаря невероятным усилиям гребцов словно стрела летела по волнам. Шесть суденышек одновременно достигли ондинских воинов — и это чуть не окончилось трагедией, поскольку люди едва их не перевернули в отчаянных попытках быстрее забраться на борт.

Хватаясь за весла и расталкивая друг друга, они не обращали никакого внимания на призывы Аты прекратить панику. Отбрасывая луки, они буквально штурмовали лодки. Гребцы помогали им, перегибаясь через борта и затаскивая их внутрь — за пояса, крылья, руки…

Когда суденышки приблизились к берегу, те, кто уже находился в них, принялись подцеплять еще сражавшихся солдат крюками за одежду, а затем закидывать кверху задом на борт. Перегруженные лодки скребли днищами по песку.

Молния что-то сказал Свэллоу, все еще находившейся на берегу, и она тут же скинула свои стальные поножи и поспешила к лодке — к счастью, не к той, где находилась Ата. Гончий нес Сиан. Сам Молния снял шелковую тетиву со своего огромного лука, поднял его над головой и тоже вошел в воду. Их отход прикрывали несколько последних ондинцев.

Шесть лодок были так забиты людьми — примерно по семьдесят человек в каждой, — что всем приходилось стоять. Гребцы вынули весла из уключин и теперь работали ими в гэллейнской манере. Благодаря их мастерству ни одна из лодок не перевернулась, и маленькая флотилия медленно приближалась к кораблю.

Побережье было оставлено Насекомым.

Казалось, обратный путь занял целую вечность. Я видел, как Насекомые расчленяли тела, лежавшие на песке. Один из них просунул голову под труп и перевернул его, а двое других, вцепившись жвалами в руки, разорвали тело на части.

Меня трясло.

Молния может вернуть мне шприц. У корабельного врача должно иметься немного лекарств — в смысле наркотиков, — которые остановят мою агонию. Я сказал себе: Янт, не будь таким безвольным сукиным сыном. Я прекратил бессмысленную борьбу с сотрясавшей меня дрожью, расслабился, и она полностью охватила все мое существо.

Когда Свэллоу взобралась по веревочной лестнице и неловко перегнулась через борт, я подскочил к ней и помог спуститься на палубу. Она выглядела ужасно нелепо с намотанной на шею светло-зеленой мантией и выглядывавшим из лифа платья маленьким кинжалом.

Я обнял ее.

— Что случилось с твоим поместьем? — спросил я.

— Мое поместье! — воскликнула она, из ее глаз брызнули слезы. — Оно кишит Насекомыми! Боже правый! Насекомые захватили всю империю, и теперь, чтобы спастись, нам придется вечно обитать в море!

— Рейчиз, Хасилит и Равнинные земли все еще держатся, — попробовал я ее подбодрить. — Свэллоу, ты должна быть сильной.

Обняв девушку одной рукой, я, чтобы успокоить ее, рассказал о приказе императора, и все это время мокрые солдаты один за другим поднимались на борт «Буревестника».

Молния стоял на корме и продолжал методично расстреливать оставшихся на побережье Насекомых. Никакой другой лучник не смог бы поразить цель на таком расстоянии. Он не прекращал стрелять до тех пор, пока Ата не скомандовала поднять якоря, после чего мы начали постепенно удаляться от кишащего Насекомыми берега.

Сейкер подскочил к Ате, занявшей свое место у штурвала.

— Вернись обратно, — рявкнул он.

Она ударила кулаком по компасу и выругалась, после чего искоса взглянула на Молнию.

— Побереги стрелы.

— Если я не смогу спасти Микуотер, то лучше погибну на этом берегу!

— О, заткнись. У тебя еще будет прекрасный шанс расстаться с жизнью, когда мы окажемся в Лоуспассе.

— Лоуспасс? Ата…

— Я хочу стать Атой Туманом. Восемьдесят кораблей будут ждать нас у Шелдрейк-Пойнта сегодня вечером. На борту у них солдаты, жаждущие славы под предводительством Торнадо, нашего непобедимого воина.

Молния указал на толпу позади себя.

— Перед тобой тринадцатая дивизия Ондинского фюрда. Это отборная пехота, хотя и сильно потрепанная. Надеюсь, ты взяла моих лучников, которых я посылал тебе на помощь? Их достаточно, чтобы поддержать хасилитских стрелков? А то у них не их арбалеты, а сущее наказание, которое годится только для ближнего боя.

— Твои лучники на кораблях основной эскадры, а кроме того, в моем распоряжении десять тысяч солдат из Моренции плюс те, кто самостоятельно добрался до моего острова. Они напрасно сочли его подходящим убежищем…

— Понятно.

— Сейкер Молния, ты у меня в долгу.

Он взглянул на Ату с нескрываемой ненавистью, но потом взял себя в руки и подчеркнуто официально поклонился.

— Да, — мрачно изрек Молния. - Это так.

Сиан не отходила от Свэллоу — замерзшая и напуганная, она вцепилась в нее своими худенькими ручонками и не говорила ни слова. Свэллоу сидела рядом со мной на палубе, вытирая слезы намокшими красно-коричневыми крыльями. Когда она погладила меня по руке, я выдавил из себя улыбку и сжал ее ладонь.

— Что с тобой такое? — спросила она.

Она привыкла видеть меня изможденным, но не настолько разбитым.

— Его тошнит, — вместо меня ответила Ата. — Слушай, когда твои уроды в доспехах наконец уберутся от этого чертова компаса?

— Его укусили?

— Да кому он нужен, миледи?

Я отвернулся. Если бы не эта отвратительная слабость, я пошел бы и вмазался. Круг больше не рвался, значит, все остальные эсзаи живы, и Фехтовальщик продолжает удерживать Хасилит. Я подумал об аллее Роул, Нидл-Парке, доках Восточного берега — и обо всей прекрасной, качественной дури, которую там продают в любое время дня и ночи подростки, у каждого из которых есть за пазухой острый нож. Низкие голоса заскаев, темные силуэты на перекрестках или открытый с помощью отмычки ящик в полевом госпитале, полный пузырьков с лекарствами. Что-нибудь, только бы облегчить эти муки.

— Его ломает, — невозмутимо сообщила Ата. Лучник демонстративно изучал пенный след за кормой. Ата посмотрела на меня с таким выражением, будто я являл собой существо, недостойное даже презрения, которому для полной моральной деградации не хватает лишь стать объектом для всеобщих насмешек.

— Я думала, — продолжала она, словно бы размышляя вслух, — что смерть — худшее зло, потому как, будь иначе, эсзаи бы умирали. Я и предположить не могла, что кто-то из них предпочтет жизнь, подобную смерти.

Это было уже слишком. Что она могла знать? Я попытался встать, но мне удалось лишь подняться на колени. Я судорожно вздохнул, мучаясь рядом с душившим меня океаном. Попытался удержаться на плаву.

— Вестник совсем плох, Молния, — пробурчала Ата. — Надеюсь, тебя не постигнет та же участь.

Провалился в пучину.

Я лежал на койке, трясясь и извиваясь. Как только меня начинало в очередной раз скручивать, я принимался скрести и царапать грубый деревянный пол. Свэллоу достался пациент не из легких, ибо, пребывая в сознании, я орал на нее на десяти разных языках.

— Прекратите этот кошмар! Мне надо быть сильным! У нас мало времени!

— Тихо, Янт.

— Осталось всего три недели!

— Ты обезумел… Он был рядом с Туманом, не так ли?

— Да. — Голос Молнии. — И это стало для него страшным открытием — то, что эсзаи тоже умирают.

— Но почему я не могу понять ни слова из того, что он говорит?

Я очнулся в тишине. В каюте было темно. Я сунул сложенные ладони между коленей, но позу менять не решился, лишь немного расправил одно из крыльев и накрыл им свое трясущееся тело. Я никак не мог сообразить, где нахожусь.

Наконец более догадливая часть моего сознания подсказала, что я застрял посреди океана, похожего на расплавленную смолу, поверхность которого почему-то отражала одновременно тысячи лиц. Целое стадо сине-серых слоников на журавлиных ногах скакали по моей подушке. Я поймал одного из них, и он начал бродить по моей руке, как маленькое Насекомое.

— Не могу поверить, что солнце опять когда-нибудь взойдет, — прозвучал голос.

Я с огромным трудом повернул голову, чувствуя корку там, где на лице запеклась рвота. Авианский солдат сидел, скрестив ноги, на полу, на его лицо падала тень. Гончий в своем длинном, навощенном плаще стоял у иллюминатора и смотрел куда-то вдаль. Он был похож на лунатика.

Солдат приделывал к стрелам оперение, видимо, ощипав перед этим не одного гуся. Стрелы были острыми, словно шило, благодаря чему легко пробивали панцири Насекомых, и, кроме того, по всей длине были усеяны толстыми шипами, чтобы нанести тварям как можно больший ущерб.

В каюте непрерывно что-то скрипело. Лампа, свисавшая на цепи с низкого потолка, раскачивалась, и ее тень металась по стенам и полу. Ее желтый свет перемешивался с кроваво-красными отблесками, словно бы исторгнутыми болезненной галлюцинацией, которые врывались в каюту через иллюминатор.

— Когда Бог вернется к нам, — проговорил Гончий, — он будет потрясен. — В его голосе прозвучал мрачный юмор.

— Если он вернется завтра, это будет спасением.

— Возможно, и так. Возможно, и так. Говорят, что он печется о Четырехземелье, несмотря ни на что. Вполне вероятно, это и есть то пришествие, которого так ждут бессмертные.

— Бог прекратил бы эту войну, даровав нам спокойствие и процветание. То, что происходит сейчас, вовсе не похоже на долгожданный мир.

Они мечтали о пришествии Бога, поскольку больше не верили в Замок. Терзаемый яростью, душевными и физическими муками, я молча теребил одеяло. Целое тысячелетие Замок сдерживал Насекомых и обеспечивал нерушимую целостность Круга. Теперь равновесие нарушено, повсюду Насекомые, и все это по моей вине.

— Я сомневаюсь, что даже император знает, как спасти Четырехземелье. Думаю, рано или поздно он тоже оставит нас.

— Черт тебя возьми, Бателер! Ты слышал, как капитан Дей и мой господин говорили, что Круг, как и раньше, крепок и силен.

Солдат посмотрел на меня. Я сделал вид, что по-прежнему пребываю в коме, благо это было проще простого. Он взглянул на Гончего, как будто собирался заметить, что если вон то неподвижное тело и есть сила эсзаев, то мы все обречены.

— Прозвучали ли из уст Молнии еще какие-нибудь откровения?

Гончий закусил губу.

— Имей уважение.

— О, я весь исполнен уважения. Молния присутствовал при сотворении мира…

— Круга.

— Да, Круга. Так что он может знать, как и когда все это закончится.

Гончий принялся перекладывать готовые стрелы в свой кожаный колчан.

— Я не являюсь доверенным лицом моего господина, — проговорил он. — При мне никогда не обсуждались тайны Замка. За все время существования Круга Насекомые никогда не продвигались от Лоуспасса так далеко на юг — Кариама Эске говорит, что они добрались даже до ее поместья. Если бессмертные не смогут остановить Насекомых у Эске и Шивела, то Замок окажется под угрозой.

— Сан не собирается отозвать эсзаев обратно?

— Император Сан — это не Станиэль Рейчизуотер! Проклятье!

Искренне расстроенный Гончий потер переносицу и покачал головой.

Корпевший над стрелами солдат по имени Бателер продолжил:

— Император создал Круг и разделил данное ему Богом бессмертие, когда Насекомые уничтожили его легионы, состоявшие из смертных. Я теряюсь в догадках. — что он предпримет, если Круг падет?

— Думай что хочешь.

— Спроси у Молнии.

— Я не могу задавать моему господину подобные вопросы!

Я с трудом сел и прислонился к стене.

— Спроси у меня.

Глаза Бателера округлились, он словно окаменел.

— Я спустился с небес на землю во имя империи и ваших жизней, — произнес я слабым голосом, — а вы сидите и строите предположения. Я умираю от усталости, а вы только богохульствуете.

— Прости меня!

— — Император, как и прежде, находится в Замке, и, значит, все будет хорошо. Сан учит нас, что никто не знает, когда Бог вернется, но могу уверить тебя — к такому событию нельзя подготовиться.

— Мы не это имели в виду, Вестник!

Я вызывающе взглянул на него.

— Я увижу тебя среди лучников?

— Конечно!

— Прекрасно. Тогда налей мне немного воды и убирайся отсюда!

В комнате отвратительно воняло блевотиной. Кроме черной испачканной рубахи, расстегнутой на груди, мою наготу прикрывали джинсы. Ноги были босы. Я положил оба крыла на койку, хрустнул суставами и вытер пот со шрама-символа Колеса на плече.

Тени на одежде и лице Гончего напоминали синяки, с тем только отличием, что их перемещения никак не были связаны с его мимикой. Эту иллюзию создавал жуткий красный свет, который, многократно преломляясь в капельках воды, вливался в каюту сквозь иллюминатор.

Я все еще дрожал. Вдруг тело пронзила кошмарная боль, и я застонал. Ныла каждая мышца. Неужели на меня накатывает новая волна? Мне нужна передышка!

— Молния рассказал мне об истинной причине твоего состояния, — проинформировал меня Гончий.

— Это истинная правда — я завязал, к сожалению, слишком резко.

— Не беспокойся, я сохраню твой секрет.

— Ты видел Круг изнутри, — пробурчал я. — Я почти пришел в себя.

— Да, так ты сможешь принести больше пользы.

Трясущейся рукой я поднял тост в его честь и осторожно отхлебнул из стакана, прислушиваясь к тому, как мои внутренности размышляют, принять этот глоток или нет. Я был весь склизкий от пота, волосы превратились в сосульки и прилипли к спине. Я с трудом выпутал из них свои серьги.

— Мы встретились с флотом?

— Да, четыре дня назад. Комета, я прошу прощения за лучника, но ты должен понять: в рядах авианских солдат сейчас процветает инакомыслие. Они знают, что Элеонора Танагер стала нашей королевой, и хотят присоединиться к ней.

Гончий улыбнулся. Я мог поклясться, что он тоже поддерживает Элеонору.

— И никто не закричал, что это измена?

— Элеонора — не узурпатор. Ее называют другом императора… О Станиэле я ничего не знаю. Среди солдат и матросов ходит множество слухов. Ата сказала нам: «Подождите, и вы сможете отправить в Рейчизуотер самого Торнадо, признанного силача Круга, и четыре тысячи лоуспасских воинов». Это заставило их задуматься.

— Понимаю. Что это за красный свет? — Гончий смешался, снова взглянул в иллюминатор, но ответить не успел — в каюту вошла Ата.

— А, наркоман оклемался, — хмыкнула она, после чего сунула мне в руки деревянную миску, полную холодных макарон.

Я тут же начал с жадностью поедать их прямо руками — я был зверски голоден.

— Если бы Сан решил сделать эсзаем лучшего в мире мастера по лихорадочной дрожи и заблевыванию всего доступного окружающего пространства — тебе не было бы равных. Лежать в собственной рвоте…

Ну, это лучше, чем лежать в чьей-то еще. На меня снизошло упоительное чувство одержанной победы. Я сделал это. Я смог. Я буду свободным.

— Ты бредил о весьма интересных вещах, Янт Шира.

— Откуда взялся этот красный свет? — спросил я с набитым ртом.

— Мы плывем вдоль берега Роута.

— Роут? О нет… Насекомые?

— Думаю, тебе лучше выйти на палубу и посмотреть самому.

Я доел, помылся и последовал за Атой на палубу, ощущая ужасное беспокойство. Я присоединился к Молнии и Гончему, стоявшим на корме, и устремил взгляд на запад. Там, на горизонте, будто бы кто-то поставил гигантскую арку, которая вела в алый с бордовыми сполохами мир.

Роут, выстроенная в готическом стиле столица поместья Терн, и городская ратуша Слита Кузнеца находились где-то в глубине пылающей арки, и их не было видно. Перед моим взором расстилалась выгоревшая черная земля. Я потер сухие глаза и сумел рассмотреть две высокие опоры в центре красного зарева. Горел сталелитейный завод.

Один из огромных складов угля перегрелся и вспыхнул. Мы все инстинктивно пригнулись, когда вдали прогремел глухой взрыв.

Оставленному без присмотра заводу хватило одной искры — или печи, которую рабочие забыли погасить, когда убегали от приближающихся Насекомых, — и теперь огонь полностью вышел из-под контроля. Ни одно здание не могло уцелеть в этом аду.

Небо слева и справа от огненной арки казалось еще более голубым. Все остальное было черным. Синий, красный и черный — цвета Роута.

— Что мы теперь будем делать без оружейной? — спросил Гончий.

— Придется рассчитывать на Моренцию.

Я простонал. Дури, чтобы забыться, не было, и мысли о Терн буквально оглушили меня. Все, чем она владела, находилось в ее доме в Роуте. Ей ни в коем случае нельзя покидать Замок, за толстыми стенами которого она находилась в полной безопасности. Я не хотел, чтобы Терн видела, как гибнет в огне ее родной город, — пройдя через такое кошмарное испытание, она изменилась бы навсегда, а ее голос потерял свою нежность.

Молния напряженно тер свой шрам.

— Я видел, как строился этот город. Я живой свидетель неувядаемого расцвета и славы Авии на протяжении пятнадцати столетий. Это не может закончиться сейчас… Насекомые проедают себе дорогу к сердцу моей страны, и, клянусь Богом, я убью их всех до единого.

Я наблюдал за тем, как огонь пожирает прекрасный город. Город, за который я нес ответственность, который знал и любил.

— Алмаз Шателена. Корона Эсмериллиона…

Все люди. Все их дома.

— Хрустальные статуи Жегера…

Надеюсь, что наш управляющий добрался до Рейчизуотера.

— Поэзия Конюра. Роутские клинки… — звучал голос из золотого века.

По крайней мере, спаслись дети.

— Вино Донэйса. Башни Пентис. Мост Микуотера…

— Сейкер! — не выдержала Ата. — Сейкер, прекрати немедленно!

Она посмотрела на компас и слегка повернула штурвал. Ата выглядела бесстрастной и какой-то отрешенной. Длинные русые волосы Гончего спутались, глаза потемнели и запали. И я, как бледная тень самого себя. И лица солдат и моряков над поручнями всех восьмидесяти кораблей. Я никогда бы не подумал, что одиннадцать тысяч человек могут хранить такую гробовую тишину. Никто не издавал ни звука. Никто не спал. Мы просто стояли и смотрели, как Роут погружается в огненную пучину.

ГЛАВА 24

Наши корабли, выстроившись полумесяцем, направлялись вдоль побережья к заливу Саммердэй. Там огромные каравеллы и маленькие баркасы вошли в устье реки Ориоле.

Один за другим шесть небольших суденышек сели на мель. Ата ничего не могла поделать, поэтому мы выгрузили солдат и припасы и просто оставили зарывшиеся в песок баркасы.

Часы, все еще продолжавшие отсчитывать время в заброшенном Саммердэе, пробили пять утра, когда наша флотилия двигалась через обступившие реку руины славного города. Повсюду виднелись обгоревшие остовы когда-то больших красивых домов, а на одной из обугленных балок со скрипом крутился закопченный флюгер. Над двором заброшенного магазина летали вороны.

Через полчаса еще какие-то часы пробили пять, и по рядам солдат прокатился горький смех. Солдаты из Хасилита носили мешковатые штаны, заправленные в сапоги, доходившие лишь до середины икры. На бедрах, позвякивая цепями, болтались кинжалы, а волосы у всех были коротко острижены. Многие выглядели моложе меня, им было лет двадцать или даже пятнадцать, но, несмотря на юный возраст, многие на собственном опыте испытали, что такое жестокость. Их алебарды и доспехи являли собой дешевый ширпотреб, однако юнцы так разрисовали свою амуницию, что привлекали гораздо больше внимания, нежели авианцы со своими перьями.

Серо-зеленые воды реки становились все прозрачнее по мере того, как мы продвигались вверх по течению. В Мидлспассе русло Ориоле заметно расширилось, но течение все равно оставалось сильным, так что мы двигались вперед довольно быстро.

С каждого корабля свешивались лоты для измерения глубины.

— Пятнадцать метров. Двенадцать. Семь. Пять.

— Песчаная отмель! — закричала Ата и с силой крутанула штурвал.

Киль «Буревестника» зацепил глинистое дно. Я задержал дыхание. Ата ловко вывела корабль на глубину, и мы продолжили свой путь.

— Дальше русло реки уже не будет так резко изгибаться, но зато станет очень узким. Если хоть один корабль сядет на мель, то уже никто не сможет его обойти. Нам придется оставить здесь половину нашего воинства, и тогда уже никто не спасется. — Мой пессимизм удивил даже меня самого.

— В любом случае на обратном пути не будет попутного ветра, — заметил Гончий.

— Да и ночью он дует с суши, — добавил я.

— Мы доберемся до Лоуспасса, а идти обратно мы будем вниз по течению, а это гораздо легче, — успокоила нас Ата. — Ради бога, верьте мне.

Наши каравеллы продолжали скользить по реке, но теперь со всех сторон нас окружали Бумажные земли.

— Здесь так тихо, — едва слышно пробормотала Свэллоу.

Белые бумажные постройки Насекомых начинались возле самого берега и тянулись насколько хватало глаз. Арки, ведущие в тоннели, многослойные коридоры, крыши отдельных небольших ячеек. Не осталось ни зеленых полей, ни деревьев. Берег реки был покрыт толстым слоем какой-то гнили, и ее удушающий запах быстро добрался до кораблей.

Я представил себе брачные полеты Насекомых над Крепостной скалой и толстых, бледных червей размером с человека, но еще мягкотелых и с короткими ножками, которые лежат в своих сырых гнездах, вырытых посреди куч разлагающихся останков, и молча открывают рты, требуя пищи. Меня передернуло — к сожалению, от отца мне досталось излишне живое авианское воображение.

В то же время мой риданнский инстинкт твердил мне, чтобы я бросил все, пошел и напился в хлам.

— Боже, это место просто кишит их личинками.

— Это похоже на другой мир, — прошептала Свэллоу, не подозревая, как она права.

Наконец вдали показался проклятый мост.

— Между его опорами гуляет ветер, — задумчиво проговорила Ата.

— Ты хочешь пройти под ним?

— Да. Уже скоро. — Она с трудом держала себя в руках.

«Трагопан» не вписался в очередной изгиб реки и заскреб днищем о дно.

— Соберись, Кармина! — заорала Ата.

Каравелла еще немного пробежала вдоль берега и резко повернула к середине реки, забрызгав грязью борта до самых поручней.

Из реки пило Насекомое. Его брюхо ритмично надувалось и опадало. Тварь стояла на кончиках ног, ее жвала открывались и закрывались в воде. Вскоре на водопой пришло второе Насекомое, со светло-золотистым брюхом и более темной спиной. Они потянулись друг к другу, и их антенны переплелись, а затем обе твари опустили головы и начали пить.

— Смотрите! — воскликнула Сиан. — Они даже не обращают на нас внимания!

— Теперь это их земля, — грустно ответила Свэллоу.

— Мне не страшно, — забормотала Сиан. — Мне не страшно, мне не страшно, мне не страшно…

Свэллоу нежно обняла девочку своим крылом.

За следующим изгибом реки наши каравеллы вышли прямо под белые опоры моста. Невообразимо длинная, изящная конструкция возвышалась над Крепостной скалой. Она поднималась в небо, подобно заснеженному горному пику, и там обрывалась, так же как и ее тень, падавшая на Бумажные земли.

— Он такой огромный!

— Вы только взгляните! — взволнованно проговорил я.

Тень от моста упала на нас. Проходя под ним, большие корабли Аты выглядели крохотными ореховыми скорлупками.

— Как, черт их возьми, эти безмозглые Насекомые могут строить такое? — Ата зло тряхнула головой.

— Они начинают с вершины и движутся книзу.

Увидев, что я абсолютно серьезен, Ата нахмурилась.

Возможно, эти твари не были уж такими неразумными. Вирео утверждала, что их сообщество более чем организованное, причем общаются они с помощью жестов и запахов. Взбешенный, я подумал: язык, которого я не знаю, и образ жизни, который я никогда не смогу постичь. Я вдруг остро почувствовал груз двух столетий, лежавший на моих плечах, ведь сколько бы я ни изучал этих существ, все равно их речь, а вернее подобие речи, их видение мира и способ существования в нем останутся для меня, да и вообще для всех обитателей Четырехземелья, чуждыми и непонятными.

Люди, перешептываясь и не отрывая глаза, пялились наверх. Они терли затекшие шеи и снова задирали головы, ибо вид моста, нижняя часть которого находилась в ста метрах над нашими самыми высокими мачтами, поистине потрясала воображение. Опоры конструкции, по идее, не могли выдержать такой колоссальный вес, поскольку были толщиной не больше мачты. Получив наконец возможность рассмотреть мост с такого близкого расстояния, я обратил внимание на то, что его поверхность неоднородна, она словно бы состояла из светло-серых чешуек. Из-за этого мост походил на скопище осиных гнезд, и, видимо, благодаря такой своей особенности сооружение при всей кажущейся хрупкости на самом деле было крайне прочным. А еще он оказался шире, чем Гранд-Плаза, и висел в воздухе за счет тысячи тросов из застывшей слюны Насекомых. Кое-где тонкие нити развевались на ветру.

Я мог бы подняться в небо и полетать вокруг моста, между этими тросами, изучить его конструкцию, по-настоящему оценить размеры…

— На мосту Насекомых нет, — сообщил Молния.

— Должно быть, они уже все переместились сюда, — тут же отозвался я.

— Что?

— Мы должны уничтожить этот мост.

— Это нам не по силам, — покачал головой Молния.

— Но это необходимо!

— Янт, — влезла Ата, — вколи себе наркоты, и, когда ты придешь в свое обычное состояние, у тебя, возможно, получится объективно взглянуть на происходящее. Пока тебе было невероятно худо, мы с Молнией разработали план атаки. А потом я призывала людей сплотиться и надрать-таки задницы этим ублюдочным Насекомым, пока у меня просто не иссякли подходящие случаю слова.

— Мост — ключ ко всему! Не важно, что мы сделаем, — если мост останется стоять, Насекомые будут проникать к нам! — Я перевел дыхание и продолжил: — Что может гореть? Чем мы можем пожертвовать?

Ата широким жестом указала на флотилию позади нас.

— Все эти корабли, а также множество бочек со смолой, которую мы приготовили, чтобы сжечь стены Насекомых.

— Тогда за работу!

Люди на двадцати баркасах принялись разрезать ненужные паруса на полосы и обвязывать ими бочки со смолой, а затем готовые зажигательные снаряды переправляли на «Ортолан», где их складывали в невысокие штабеля.

Я поплотнее сложил короткие перья и прижал их к телу — так я смогу маневрировать не хуже ястреба. Подниматься в воздух, правда, будет сложнее, зато это позволит мне лучше контролировать сам полет и вдобавок даст возможность развивать очень высокую скорость. Я приладил меч на спине и надел длинные поножи — единственные доспехи, которые я мог себе позволить, находясь в небе.

Наша флотилия начала привлекать внимание Насекомых. Они бежали параллельно нам по мелководью, время от времени щелкая челюстями.

Пять Насекомых отгрызали ветви от поваленного дерева и оттаскивали их туда, где остальные строили очередной коридор. Пережеванной древесиной они замуровывали его дальний конец. Разрушенные деревни просто кишели этими тварями. В какой-то момент я увидел, как под напором клыков рушится обгоревшая стена еще недавно жилого и, наверное, очень уютного домика.

И вот справа от нас появилась Крепостная скала. Застывшая слюна Насекомых опутывала огромную крепость, полностью скрывая серую каменную кладку. Множество небольших белых стен соединялись под всевозможными углами по всему пространству Крепостной скалы. У меня возникло ощущение, будто Насекомые решили украсить ее каким-то своим диковинным узором. Я явственно представил, как Тауни и Вирео сражались за каждый метр укреплений, нападая и снова отходя назад, пока обнаглевшие твари наконец не замуровали их окончательно. Белые бумажные конструкции покрывали внешние оборонительные сооружения Лоуспасса, но за внутренний барьер они, по всей видимости, проникнуть не сумели.

— Тауни жив, и он там.

— Это похоже на лабиринт, — изумленно проговорил Молния.

Я расправил крылья.

— Я буду указывать вам путь.

Из шумной ругани разочарованных солдат я понял: до сего момента они считали, что Лоуспасс окружают холмы. Эти люди привыкли жить, как селедки в бочке, в перенаселенной столице их исключительно равнинной страны. Пустынные Бумажные земли плохо действовали на них, и они пытались наполнить их звуками. Громко крича, подначивая и ободряя, командиры строили дивизии фюрда на палубах всех восьмидесяти каравелл. Молния заставлял их снова и снова проверять обмундирование и оружие с тем, чтобы они были постоянно чем-то заняты и не думали о предстоящем сражении.

Круг разорвался. На сей раз все произошло быстрее, чем в случае с Туманом. На доли секунды я распался на кусочки и потерялся в бесконечности. Потом Круг сомкнулся.

— Нет! — закричал Молния.

Я поднялся с палубы.

— Кто?

Молния на мгновение замер, глядя в воду, а точнее — сквозь нее, и пытаясь ощутить тончайшую связь, существовавшую между всеми бессмертными.

— Я думаю, Кузнец.

— В Рейчизуотере! Что же, черт меня подери, там происходит?

— Двое эсзаев мертвы, осталось сорок восемь. — Молния в ярости ударил себя кулаком по бедру и отвернулся.

Возможно, оказалось и к лучшему, что я еще не слишком опытен и плохо чувствую Круг. Я совсем не хотел бы знать, какие бы тогда испытал ощущения, учитывая мое пристрастие к наркоте.

Когда корабли замедлили ход, в воду с обоих берегов тут же бросились сотни Насекомых, разъяренных и полных решимости добраться до нас.

— Держитесь крепче, — рявкнула Ата. — Мы уже совсем близко.

Матрос, стоявший на носу и державший лот, то и дело кричал:

— Десять метров! Восемь метров! Пять! Три!

«Штормовой буревестник» вздрогнул, тяжело налетев на отмель. Каравелла, следовавшая за ним, чуть не врезалась ему в корму.

— «Трагопан»! — заорала Ата. — Осторожнее! Убирайтесь прочь!

«Трагопан» скользнул обратно на глубину и бросил там якорь. Я слышал, как высокие волны, поднятые нашей эскадрой, бились о борта «Буревестника».

Ландшафт ожил. Крепостная скала, находившаяся в двух километрах от нас, оказалась облеплена Насекомыми. Наблюдая за ними, я не мог поверить, что у меня хватит мужества лететь туда. Я уже видел, как падаю в это море острых, как ножи, челюстей. Разбиваюсь о землю и ломаю ноги. На меня смотрят фасеточные глаза. Усики бешено вертятся, чувствуя добычу.

Молния приблизился к Свэллоу и некоторое время просто молча стоял, собираясь с духом. Наконец он решился:

— Оставайся здесь, на корабле. Кто-то из нас не вернется. Я… Если я погибну… то… ты ведь позаботишься о Сиан, не так ли?

— Да, — ответила Свэллоу.

Сиан играла со стрелой. На берегу скапливались Насекомые.

— А если я выживу, ты присоединишься к Кругу в качестве моей жены?

— Повтори еще раз, — промурлыкала Свэллоу.

— Я по-прежнему предлагаю тебе бессмертие. Ты выйдешь за меня замуж?

Уставшая, искалеченная и столько выстрадавшая, Свэллоу поборола свои амбиции.

— Да, — спокойно сказала она.

Молния отвесил ей галантный поклон, немного раскрыв золотистые крылья, а затем взял ее руку и прикоснулся губами к длинным хрупким пальцам.

— Поцелуй? — с надеждой вопросил он.

— Не думаю, что при таких обстоятельствах…

Насекомые заползали в реку и скребли своими жуткими жвалами по бортам кораблей.

— При таких обстоятельствах это позволит мне чувствовать себя гораздо увереннее.

Свэллоу нежно обвила шею Молнии руками и одарила его глубоким и долгим поцелуем, длившимся, казалось, целую вечность. Молния страстно ответил ей, с наслаждением запустив пальцы в ее медно-рыжие волосы.

— Чем дольше мы ждем, тем больше их прибывает, — заметила Ата, доставая свой роутский меч.

— Их сотни тысяч! — прокричал я.

— Поторопитесь!

С кораблей спустили трапы, однако командиры фюрда медлили — каждый ждал первого шага от другого. Лучники, копейщики, кавалеристы на своих лошадях — все замерли.

— Вперед!

— Ата, — гаркнул Молния, — подними флаги, чтобы оповестить всех о том, что я пристрелю каждого, кто откажется покинуть корабли.

Он положил стрелу на тетиву и поднялся на пару ступенек, чтобы быть на виду у всех. Ата согласно кивнула.

— Комета, сделай наконец что-нибудь полезное! Отправляйся в крепость и поговори с Торнадо. Попроси его, чтобы он начал прорываться наружу. Это сбережет нам немного времени. — И она ткнула пальцем в направлении Крепостной скалы.

Я замешкался, и Молния направил свой лук на меня. Ладно! За Роут. За Терн.

В три шага я разогнался до необходимой скорости. Оторвавшись от палубы, я начал падать, но ветер в последний момент подхватил меня, и я успел перевернуться в воздухе прямо над самыми головами Насекомых.

Они подпрыгивали, лязгая челюстями.

Меня не поймать!

Насекомые лезли отовсюду, из каких-то невероятных щелей, устремляясь к берегу со всех концов утратившей живые краски долины. Они сгрудились вокруг кораблей и с высоты казались безбрежным бурлящим красно-коричневым морем.

В мертвом воздухе было почти невозможно лететь. Я изо всех сил махал крыльями и все равно едва не падал в копошившийся рой мерзких тварей.

Медленно, с трудом облетая каждый уступ скалы, я поднялся на его вершину. Подо мной, словно макет самого себя, открылась вся крепость Лоуспасс. Внешний барьер кое-где еще оживляла свежая зеленая трава. Я снизился, чтобы облететь крыши всех башен. Сосредоточившись на полете, я был приятно удивлен своей ловкостью. Приободрившись и почувствовав прилив храбрости, я вытянулся и скользнул вперед, паря на воздушном потоке. Наклонившись вправо, я взмыл вверх и, коснувшись облаков, резко рванул вниз, в крепость.

Из бойниц серых бастионов выглядывало множество лиц. В крепости оказалось значительно больше людей, чем я ожидал, ибо помимо тех, кто следил за моим полетом из окон, по всему пространству огромного внутреннего двора группками стояли солдаты, приветственно махавшие мне руками. Они были очень истощены и казались не толще копий, которые вместе с круглыми щитами многие из них держали в руках. Посреди двора возвышался Торнадо, удивленно глядевший на меня.

Сложив крылья, я неуклюже опустился на землю и в конце, не удержавшись, все-таки упал на свои закованные в броню колени. Всколыхнувшись еще раз, мои серповидные крылья прижались к спине.

Торнадо, схватив меня за жилет, заорал:

— Вы должны были прийти раньше!

Я пытался отдышаться.

— На побережье тоже много проблем.

Бритая голова Торнадо обросла щетиной. От него разило потом, все его тело украшали ссадины и порезы, и даже холщовые штаны были изорваны. Остатки доспехов опоясывали его поясницу и кое-как прикрывали ягодицы. Буйная растительность выбивалась из-под мышек и нависала над проймой безразмерного кожаного жилета, залатанного по бокам.

— Нужно, чтобы ты пробил стену, — сказал я. — Отсюда досюда, — я указал на место, куда планировал привести войска Аты.

Тауни махнул рукой, и пять сотен солдат одной дивизии поднялись на ноги. Они заматывали шарфы вокруг лиц, чтобы защититься от осколков. Взяв мотыги, заступы и саперные лопатки, солдаты принялись рушить стену. Ее поверхность начала рассыпаться, как фарфор, во все стороны отлетали жуткие осколки: кости, окаменевшие ветви, куски доспехов и многое другое.

— Выживших больше, чем я предполагал… — Я повернулся к Торнадо.

— Нас осталось девять тысяч шестьсот человек, — ответил он. — Солдаты из городов северной Авии искали здесь спасения.

— Вооружи их. Здесь Сейкер и Ата. Мы привезли еды. У нас есть корабли. На них одиннадцать тысяч фюрда — но я не знаю, сколько из них смогут добраться до вершины скалы.

— Кто умер?

Торнадо, конечно же, тоже почувствовал, как Круг разорвался, и, наверное, для него, запертого здесь без всяких новостей, это было особенно тяжело.

— Слит Кузнец. И Туман Волнорез — во время шторма.

— Это было случайностью?

Я кивнул.

— Эсзаи не умирают случайно, — прямо сказал он. — Туман был родом с Равнинных земель, и он мог позаботиться о себе. Янт, я пытался с боем выбраться из этой ловушки, и вокруг меня сотнями погибали люди. Вирео сказала, что лучше сидеть и ждать — так мы сможем сохранить им жизни.

— Хоть одна из этих больших катапульт исправна?

— У нас давно кончились боеприпасы для них. Примерно в то время, когда я съел последнюю лошадь. — Он повысил голос: — Вирео! Вирео! Всем подготовиться к бою!

Из стоявшей возле ворот сторожки выбежала Вирео. Ее доспехи были стилизованы под панцирь Насекомого — закрепленные по бокам шлема драгоценные камни изображали глаза, а нагрудник кирасы напоминал брюхо. В руках у нее был шипастый боевой топор на метровой рукоятке.

— Кого я вижу! — воскликнула она. — Комета, а мы уже и не надеялись на такое счастье!

— А что я тебе говорил? — наставительно молвил Тауни.

А потом эта гора мускулов ухмыльнулась. Торнадо был действительно огромен — как живое доказательство того, что жители Равнинных земель не гнушались совокупляться с быками.

Удивляясь тому, как Тауни умудрился поддерживать такое огромное количество солдат в более-менее боеспособном состоянии, я огляделся и заметил огромную кучу опаленных панцирей, сложенных у конюшен. Они были расколоты, сильно обожжены и абсолютно пусты внутри. Все это напоминало остатки трапезы, состоявшей из морепродуктов.

— Вы что, едите Насекомых?

— Малыш, я не хочу об этом говорить. Но Насекомые едят людей.

— Разве они не ядовиты?

— Я сказал, что не хочу об этом говорить!

Внизу, у Аты, события развивались следующим образом. Лучники и лучшие копейщики, стоявшие на палубах своих каравелл, осыпали Насекомых тучами стрел и тяжелых дротиков. Под таким прикрытием фюрд плотными боевыми порядками покидал корабли, спускаясь по сходням на берег реки, где подразделения с соседних судов тут же смыкались в единый строй.

Первыми приняли на себя удар разъяренных Насекомых копейщики. Помимо своего основного оружия, которое они сжимали в руках, в их походных сумках имелось по пять-шесть легких дротиков. Их прикрывали пехотинцы с мечами и круглыми щитами. Благодаря непрерывной стрельбе, производимой с кораблей, они сумели спуститься на берег и занять свои позиции.

Уже через секунду на их копьях висли обезображенные, иссеченные Насекомые, по древкам текла желтая жидкость. Когда у них заканчивались дротики или копья застревали в жестком хитоновом панцире наседающих тварей, им передавали новое оружие. Следом за ними покинула корабли необученная пехота с секирами и алебардами. Эти воины носили шлемы и сплошные доспехи поверх очень толстых, мягких рубах. Арбалетчики поменяли свои туники на кирасы, а авианцы добавили к своему снаряжению наручи и поножи. Все располагались за сплошной стеной круглых щитов, и копья сверкали, как шипы созданий из Перевоплощения.

Ата съехала по сходням на коне, полностью закованном в броню. Беспокоясь за свою жизнь обычной смертной, она двигалась позади трех шеренг солдат, вооруженных боевыми топорами, и, кроме того, слева и справа от ее гнедой лошади находились оба ее сына. Легкие, но очень прочные доспехи закрывали Ату с головы до ног. На них отсутствовали какие-либо гербы, но они так блестели на солнце, что нашу предводительницу невозможно было не узнать. К поясу она привычно пристегнула дивный меч из лучшей роутской стали.

Надеюсь, Ата не выживет — она слишком много обо мне знает. В пылу битвы всякое может случиться, особенно если я доберусь до арбалета. Однако Ата явно догадывалась о моих намерениях, и я подумал, что ее сыновья здесь скорее для того, чтобы защитить ее от меня.

Я вынул меч и, примерившись, приземлился рядом с ней.

— Слышишь, Торнадо прорывается сквозь стену!

Она коротко кивнула.

— Много ли Насекомых?

— Их не сосчитать! Тысячи! Орды!

Неспособная летать, Ата даже не могла представить себе того, что видел я. Мы словно бы находились в муравейнике. Долина, лежавшая перед нами, буквально сочилась Насекомыми, безостановочно появлявшимся из подземных ходов. Войска Аты напоминали ветной холм, который пыталась затопить красно-коричневая приливная волна.

— Сквозь стены прорваться будет нелегко, — предупредил я. — Следуйте за мной.

Темно-красное Насекомое едва не вцепилось мне в лицо. Я отсек ему ногу.

Хасилитские солдаты издали боевой клич и продвинулись вперед еще на двадцать метров. Ата грамотно использовала их атаку, приказав лучникам быстро покинуть палубу и занять освободившиеся позиции.

Я взмыл ввысь и оглядел стрелков Гончего, обосновавшегося ближе к левому флангу, и Молнии — соответственно к правому. Сейкер, как и Ата, был верхом, и его лошадь тоже надежно защищала тяжелая броня. Он смотрел только вперед. На щеке у него появилась отметина в том месте, куда втыкались тупые концы стрел. Лучники делали двенадцать выстрелов в минуту. Как долго они смогут поддерживать такой бешеный темп? Но все равно Насекомых больше, чем у нас стрел!

Одни Насекомые падали, сраженные мощными ударами, другие, сплошь утыканные стрелами, убегали прочь, но их место тут же занимали новые твари.

Под прикрытием лучников фюрд двинулся вперед, все дальше от берега и спасительных кораблей. Для того чтобы добраться до подножия скалы, потребовался час.

Войско Аты двигалось широкой колонной, которую со всех сторон окружали сомкнутые ряды щитоносцев. Плечом к плечу с ними шли алебардщики, разрубавшие тех Насекомых, которым удавалось пробраться внутрь. К этому времени все копья и дротики были уже израсходованы. Стрелки располагались в центре. Лучники Молнии и Гончего расчищали колонне путь, а хасилитские арбалетчики прикрывали арьергард. Солдаты начали восхождение на Крепостную скалу полные энергии, однако через пару сотен метров большинство из них уже задыхались. По мере подъема арбалетчики стреляли все медленнее, а иные и вовсе отбрасывали свое основное оружие и выхватывали мечи.

Насекомые, бешено вращая антеннами, бежали вниз по скале, словно полноводная река. Лучники Молнии вновь принялись выпускать стрелы одну за одной, и сотня Насекомых полегла, отчего продвижение тварей на время замедлилось. Я спустился вниз, думая только о том, что должен помогать заскаям.

Приземлился я рядом с хасилитским солдатом, у которого из-под шлема выглядывала черная бандана, а в круглом щите застряли остатки челюстей. Он умело орудовал своей алебардой, удерживая сразу двух Насекомых на почтительном расстоянии. Тварь, которая была поменьше, прыгнула солдату на горло. Размахнувшись, он перерубил ей усик. Скользкий белый нерв, находившийся внутри, повис над глазом твари. Насекомое застыло, вцепившись в его доспехи. Второму противнику удалось вонзить свои челюсти под грудную пластину, прямо между ребер. Упершись всеми шестью ногами в землю, оно потащило солдата вперед.

Я настиг тварь, как раз когда она пыталась открыть свои жвала внутри юноши. Сокрушив коленный сустав одной из ног Насекомого, я тем самым заставил его перенести вес на остальные пять, после чего одним взмахом обезглавил.

Увидев меня, солдат почему-то очень испугался. Когда я взял его за руку, он закашлялся и попытался вырваться и одновременно с этим попытался вдохнуть. Воздух со свистом устремился в рану на его груди, и от напряжения лопнула артерия. Изо рта хлынул фонтан крови, заливая доспехи, трупы Насекомых, землю. Кровь полилась и из носа. Ошалев от ужаса, юноша еще раз попробовал вдохнуть — и тут же упал на землю, а через десять секунд умер.

Двадцать Насекомых почуяли запах крови и, сбежавшись к трупу, сгрудились над ним. Я расправил крылья и взлетел. Подальше отсюда. После такого я больше никогда не буду принимать галлюциногены.

Поднимаясь на скалу, фюрд все больше растягивался. Авангард вел непрерывный бой, солдаты один за другим падали прямо под ноги своих же товарищей, двигавшихся следом. Арьергард скучился, ощетинившись алебардами, секирами и боевыми топорами. Колонна продолжала продвигаться вперед, оставляя за собой трупы Насекомых и оторванные человеческие конечности. Коричневые твари появлялись из каждой дыры в земле, стремясь поживиться человеческой плотью.

— Ата! — крикнул я. — Направляйся налево, обогни стену, потом прямо и направо. Поднимись выше и увидишь проход.

Ата щелкнула поводьями и заставила свою лошадь двигаться быстрее.

— Ради бога, не дай им вклиниться в колонну. Проход очень узкий.

Я наблюдал, как солдаты, одновременно по несколько человек, пробирались сквозв проломы в стенах Насекомых. Небольшие отряды огораживали получившуюся тропу специальными заостренными столбами. Первые несколько Насекомых рванулись вперед и напоролись на колья. Остальные были вынуждены отступить.

Лучники Гончего, по-прежнему находившиеся слева, снизили темп стрельбы до десяти выстрелов в минуту, а потом — до шести. Насекомые начали теснить их, а затем, осмелев, предприняли массированную атаку.

— Отправляйся к Гончему! — крикнула мне Ата.

— Ты хочешь, чтобы я был повсюду?

— Да! Будь повсюду!

Тучи стрел взмывали вверх, описывали кривую и обрушивались на Насекомых. Пока я летел, подо мной пролетело несколько таких туч.

Гончий поднял руку с разведенными пальцами.

— Комета! Пять минут! Стрел осталось на пять минут! Помоги мне!

Я развернулся, нашел капитана хасилитских арбалетчиков и направил весь их отряд на передовую прямо сквозь позиции Гончего.

— Дайте дорогу! Пропустите их!

— Стрел нет!

— Стрелы закончились! — Голос Гончего.

Пять сотен стрелков Гончего одновременно отбросили луки и обнажили мечи.

Насекомые врубились в их ряды. Плотная линия лучников изогнулась, а потом ненасытные твари прорвали оборону и перемешались с людьми. Строй распался, и Насекомые перехватили инициативу. Их было слишком много, и они втискивались между людьми, отсекая отдельных солдат, после чего легко расправлялись с ними. Лучники самоотверженно бились, но силы были слишком неравными.

Я слышал треск, с которым Насекомые вгрызались в кости стрелков. У авианцев кости полые — они достаточно прочны, но ломаются с более высоким звуком, чем у людей, и оставляют множество острых осколков.

Насекомое вцепилось в человека, стоявшего рядом с Гончим, и порвало ему щеку так, что стали видны зубы и десны. А затем острым когтем вспороло несчастному живот от бедра до груди. Стрелок завопил и прижал обе руки к страшной ране. Его длинный плащ был весь залит кровью. Гончий, в свою очередь, полоснул по брюху твари, и из него потекла желтая жидкость. Насекомое сделало выпад в его сторону, дернулось и рухнуло на землю.

Арбалетчики наконец построились и начали стрелять. Первый ряд выпускал стрелы и отступал назад, чтобы перезарядить оружие. Тут же делали шаг вперед два других ряда, и все повторялось. Атака Насекомых захлебнулась.

Гончий бешеным взглядом окинул горы трупов, нескольких выживших лучников, а потом посмотрел вверх, на меня.

— Спасибо, — без всякого выражения сказал он.

Ондинские солдаты, находившиеся в арьергарде, вот уже больше часа сдерживали яростные атаки Насекомых, и, естественно, они уже были на пределе. Я знал, что означали их бледные лица. Внезапно Насекомые приобрели размеры Бога. У них Божественная сила. Сражаться — бессмысленно.

— Это обычные смертные твари! — заорал я в отчаянии. — Не сметь отступать!

Но паника уже охватила их ряды — солдаты бросились бежать. Несколько человек достигли берега реки и исчезли в сооруженной крестьянами ловушке, которая уже была полна Насекомых.

— Твою мать.

— Мы потеряли дивизию Ондина! — С этим донесением я подлетел к Ате.

— Они уведут Насекомых от нас. Прикажи арбалетчикам вернуться обратно — нам нужно срочно укрепить тыл. Да не копайся, Комета. Живее!

И Ата тут же переключилась с меня на солдат, снова и снова призывая их держаться вместе, поскольку склон становился все более каменистым. Мы уже ощущали поддержку крепости — лучники Вирео вели прицельную стрельбу из высоких окон Лоуспасской твердыни, и их стрелы, пролетая у нас над головами, прореживали ряды преследовавших нас Насекомых.

Я вел колонну к вершине холма. Шеренги каждый раз сужались, когда людям приходилось следовать изгибом созданного Насекомыми лабиринта. От внешней стены крепости остался только щебень, а вот белая поверхность построенной тварями была нетронута. Люди Тауни долбили в ней проход со своей стороны.

Я описал круг в воздухе, яростно махая крыльями.

— Ломайте здесь.

Солдаты рассредоточились вдоль стены, криками приветствуя своих товарищей, находившимся за ней. Оттуда послышались ответные радостные вопли.

— Здорово!

— Эй! Привет!

— Мы почти прорвались.

— Не думаю, что они нас слышат.

— Эй! Ау! Ау, ау, ау!

— Вы из Рейчиза?

— Из Хасилита! Много вас там?

— Весь хренов Лоуспасс, приятель.

— Здесь Молния. Здесь эсзаи.

— Смотрите, чтобы Насекомые не выскочили из рва.

— Все назад! На свои места! — заорала Ата. — Поставить щиты!

Молния приказал своим лучникам обеспечивать безопасность солдат Аты, крушивших стену. Рядом встали хасилитские арбалетчики, образовав таким образом полукруг длиной метров в двести. Я парил прямо над ними.

Раздался страшный грохот — это наконец стена не выдержала совместных усилий воинов двух фюрдов и начала крошиться. Люди закричали, с той стороны начали высовываться руки — все хотели хотя бы прикоснуться к Ате. Пролом становился все шире.

Ата слезла с лошади и заглянула в дыру.

— Освободите дорогу! Вылезайте оттуда и быстро строитесь! Отправляемся назад к кораблям немедленно!

Сквозь пролом виднелась небольшая часть Торнадо.

— Нет, — прогудел он. — Еще нет.

— Но почему? Мы здесь, чтобы освободить тебя.

Я приземлился рядом с ним.

— Что ты хочешь сделать?

Его лоуспасский фюрд появлялся из пролома широкой цепью, и каждый солдат нес по несколько полных колчанов. Те, кто еще находился внутри, перебрасывали связки стрел через стену, чтобы лучники Молнии разделили их между собой. Вскоре к нам присоединились и Торнадо с Вирео, которые с воодушевлением оглядели войско Аты. Их тут же обступили солдаты крепостного фюрда.

— Погляди на это воинство! Только представь, Вирео, что мы сможем сделать, имея такие силы!

— Кто командующий? — спросила Вирео.

— Я, — гордо ответила Ата.

Вирео бросила оценивающий взгляд на Ату, лишившуюся после гибели Морехода своего бессмертия.

— Мы не забудем твоего мужества. Но теперь командиром объединенного фюрда будет Торнадо.

— Вы не можете так поступить!

Потом Ата увидела, что и мы с Молнией полностью поддерживаем предложение Вирео, и без единого лишнего слова смирилась с принятым решением.

Над расслабившимся фюрдом, больше напоминавшим воскресную толпу, прокатился вычный голос Тауни:

— Теперь вы узнаете, что такое — настоящий вождь!

Воины поглядели на улыбающегося гиганта и воспряли духом.

— О Боже, — проговорил я, охваченный благоговением.

— У вас есть несколько минут на отдых, — объявил Торнадо. — Чуть больше времени — и Насекомые начнут строительство стен. Мы ведь не хотим, чтобы они отрезали нас от кораблей? Для этого вы должны потрудиться еще несколько часов. Попейте воды из лоуспасского колодца. Пусть Комета осмотрит раненых — те, кто не в состоянии сражаться, пусть остаются здесь.

Вирео повернулась ко мне.

— Некоторые из наших людей слишком ослабли от голода — они отказались есть лоуспасского лобстера. Собери их во дворе крепости и передай капитану, чтобы он позаботился о них, пока Тауни будет отдирать у этих проклятых Насекомых их мерзкие усы. Лучники прикроют.

Быстро надвигались сумерки. День неуклонно клонился к вечеру. Я сильно ослаб от интенсивных полетов при полном безветрии, однако собрал силы и занялся ранеными, искалеченными и изнуренными голодом. Тяжелых оказалось гораздо меньше, чем я ожидал, — они отстали на марше, и до них добрались Насекомые. И все равно работы у меня хватало. В это время Торнадо построил войска и объяснил командирам их задачи — он собрался обрушиться на Насекомых.

— Сколько вы потеряли? — спросил он меня.

— Думаю, тысячи полторы, — отозвался я.

— В таком случае, мы приобрели восемь, — вставила Ата.

— Н-да, после всего, через что они здесь прошли… Впрочем, я уверен, такого желания сражаться у них не будет уже никогда.

Вирео подняла свой впечатляющих размеров топор.

— Тауни, ты — лучшее оружие императора!

— Люблю тебя!

— За Лоуспасс! — издала она клич.

Моренцианский и лоуспасский фюрды рванулись к ней. Ата потрясла своим великолепным мечом.

— За Империю! — воскликнула она. — За Сут! Ко мне, островитяне!

~ За что угодно! — проорал Тауни, проносясь мимо меня.

— За выживание, — уточнил я. И тут же обогнал его.

Они бросились вниз по склону, за ними следовал крепостной фюрд. Своим двуручным топором Торнадо разил Насекомых направо и налево.

Молния и ногой не ступал за крепостную стену. Он рассредоточил своих лучников на вершине скалы, за цепью больших осадных щитов, вынесенных из Лоуспасса. Две дивизии трудились на износ не менее получаса, выпуская вниз, в долину, десять тысяч стрел в минуту. Я никогда еще не видел ничего подобного — Молния заставлял своих лучников работать в нечеловеческом ритме. Его волосы слиплись от пота, по обнаженному торсу стекали соленые струйки. Белую шею его коня покрывали красные пятна крови, которая пузырилась на содранных мозолях, которыми были покрыты закаленные руки лучшего лучника Четырехземелья. Когда Ата пронеслась мимо него, Молния рванулся за ней, яростно протестуя:

— Я же предупреждал, что мы сможем покрыть только три сотни метров!

— Тауни не выйдет за эти пределы. Смотри! Они пытаются обогнуть скалу.

— Безумцы! Скоро стемнеет, и мы не сможем ни черта рассмотреть на таком расстоянии!

— Я за ними!

Ата пустила свою лошадь галопом. Ее солдаты бежали за ней длинной, нелепой цепочкой. Я облетел лучников.

— Смотрите! Насекомые полезли на мост!

Сначала не выдержала одна группа Насекомых, затем другая, а потом и вовсе настоящим потоком хлынули твари прочь от Торнадо. Их находившиеся поблизости сородичи тревожно шевелили антеннами и, поддавшись панике, присоединялись к ним. Они кусали людей, мимо которых проносились, и тут же гибли, сраженные ударами алебард. Мост быстро заполнился тварями, спасавшимися от яростной атаки Торнадо.

— Держите строй, — крикнул я, однако эйфория великой победы уже охватила уставшее воинство.

Солдаты фюрд а, возглавляемые Тауни и Вирео, бросились вслед за Насекомыми к мосту.

Теперь твари почти не отвлекаясь на укусы, спешили к вершине неправдоподобно огромного сооружения и словно растворялись в воздухе. Насекомые исчезали целыми тысячами. Направлялись они в Перевоплощение — шли по пути наименьшего сопротивления, сбегая туда, где было безопаснее. Они думали, что таким образом смогут спастись. Но Данлин Рейчизуотер ждет их, в сотне миров отсюда, на другом конце пути.

— Они бегут! — кричал я.

Вирео рубила Насекомых, находившихся непосредственно перед ней. Торнадо был слева от нее, словно гора возвышаясь над обычными людьми, а за их спинами с тварями бились девятнадцать тысяч воинов. Вирео ступила на белое полотно моста.

Гигантское Насекомое развернулось, чтобы атаковать ее. Опустив голову и щелкая челюстями, оно бросилось в бой. Вирео обрушила свой топор между фасеточных глаз, но уже в предсмертной агонии тварь успела вонзить клыки ей в голень и опрокинуть. Вирео с размаху ударилась о поверхность моста и осталась лежать вниз лицом.

Я подлетел к ней. Она была без сознания.

— Тауни!

Большое Насекомое присело и провело своей антенной по шлему леди Саммердэй и ее закованным в доспехи плечам, пытаясь понять, что это перед ним такое. Затем оно подняло свою заостренную ногу и вонзило ее точно в основание шеи Вирео.

— Тауни! — орал я. — Сюда! Ты что, не видишь!

Торнадо понял, что происходит, когда Насекомые начали растаскивать по кусочкам доспехи Вирео. Заревев, он в несколько прыжков оказался рядом с любимой, легко поднял одну из тварей и швырнул ее вниз. Извиваясь, она рухнула прямо в скопище бегущих сородичей и тут же исчезла под их челюстями.

Он слегка потряс Вирео за плечи. Ее лицо было спокойным, кровь тихо струилась на грубую серую бумагу. Положив тело возлюбленной на плечо, Торнадо начал с боем пробиваться с моста, продолжая на бегу рубить Насекомых и тут же отбрасывая в стороны их трупы. Цепь щитов разомкнулась, пропуская своего предводителя, и вновь сомкнулась за его спиной, ибо вокруг все еще сновало множество Насекомых. Сначала они казались рекой, потом — ручейком, а потом поток иссяк и наступила полная тишина.

Я тяжело опустился на изрытую землю позади Торнадо.

— Она мертва, Тауни.

— Нет. Просто нужно доставить ее к Райн.

— Она умерла!

Торнадо вскочил на ноги и угрожающе шагнул в мою сторону. Я быстро распахнул крылья.

— Я не оставлю ее! — Он вновь взвалил тело Вирео себе на плечо. — Райн сможет спасти ее!

Цоканье копыт предупредило в появлении Аты. В ее доспехах отражались вечерние сумерки и огромная пустынная земля.

— Торнадо, — проговорила она тихим, исполненным уважения голосом, — ты прикажешь фюрду отправляться к кораблям? Солнце садится, начинается отлив, и никому не стоит оставаться посреди Бумажных земель после наступления темноты.

Корабли двинулись в обратный путь с наступлением ночи. Все каравеллы и баркасы были заполнены фюрдом. Мы были вынуждены оставить «Штормового буревестника», киль которого прочно увяз в илистом дне. Ата перебралась на «Ортолан». Торнадо стоял на корме нашего нового флагмана с телом Вирео на руках. Никто не осмеливался подойти к нему.

Свэллоу и Гончий помогали мне заниматься ранеными. Люди сидели на ступеньках между палубами, а там, где раньше стояли корзины со стрелами, были натянуты гамаки. Каюты провоняли грязью давно не мытых тел, речной водой и мокрыми перьями. Из рук в руки передавали еду: хлеб, копченую треску, бульон, черный кофе и фляжки с водой. Мужчины и женщины поплотнее заворачивались в свои плащи и укладывались прямо на грубые доски палубы.

Я принес на корму миску, доверху наполненную тонкими ломтиками вяленой рыбы, и Тауни сказал мне, чтобы я проваливал.

— Ты не можешь отомстить Насекомым, — сказал он.

Его спина была забрызгана кровью Вирео.

— Помоги мне соорудить погребальный костер, — попросил я. Вирео была из Лоуспасса, и я знал их традиции. В отличие от авианцев, практичные жители Равнинных земель не хотели занимать землю бесполезными могилами. — Тауни, я попрошу императора воздвигнуть мемориал в ее честь на том месте, где был мост.

— Ты сказал «был»?

— Именно так.

Пока корабли подходили во тьме к мосту, я начал рассортировывать и раскладывать на палубе «Ортолана» различные металлические трубки, эластичные стропы и горки камней и зарядов, намереваясь собрать одну из лоуспасских катапульт.

— Эта затея слишком бессмысленна, — набросилась на меня Ата. — К тому же я не позволю тебе играть с такими опасными игрушками на моем корабле.

— Молния, оставь Свэллоу в покое! Помни о своем обещании. Ты поможешь мне?

— Думаю, Янт прав. — Молния быстро подошел к нам, бледный от усталости, которую он пытался, но уже не мог скрыть. — А насчет корабля не беспокойся — я сделаю так, что все будет в порядке.

— Янт, когда ты был под кайфом, ты нравился мне гораздо больше, — проворчала Ата.

Впередсмотрящие продолжали выискивать Насекомых, в то время как мы с Торнадо возглавили вооруженную экспедицию на берег. В несколько приемов мы переправили туда пятьдесят бочек со смолой и сложили их пирамидами рядом с четырьмя ближайшими опорами моста.

Я присел на корточки и поднес спичку к куску парусины, которым была обмотана одна из бочек, после чего велел своим помощникам сделать то же самое. Мы отошли подальше, наблюдая, как занимается пламя. Наконец бочки начали лопаться и из них во все стороны полетела загоревшаяся смола.

Тауни приблизился к пылающему костру, бережно снял тело Вирео с плеча и опустил в беснующийся огонь.

— Прощай, моя любовь, — прошептал он.

Мы видели, как пламя закружилось вокруг нее, после чего густой дым скрыл ее от нас. Жар заставил нас попятиться, а опоры моста постепенно начали тлеть.

— Идем, — позвал я.

Мы возвращались по берегу реки, окруженные чужим, непривычным пейзажем. Хотя я все еще опасался нападения Насекомых, их отсутствие с каждой минутой становилось все более очевидным — они исчезли быстрее, чем сгорает свеча, и мы беспрепятственно шли по их тихой земле.

— Такой, как она, больше не будет, — мрачно изрек Тауни, когда мы подошли к «Ортолану».

— В вечности, может, и будет.

— Вирео, Вирео… Я должен был сделать ее эсзаем. Только Бог знает, почему все время приходится ждать, пока не станет слишком поздно.

Мы слышали, как Молния четко и громко отдавал приказы команде катапульты — такой властности и уверенности он явно набрался еще в раннем детстве. Орудие выстрелило. Пылающая бочка со смолой пролетела над нашими головами и разбилась на мосту, выплеснув на его белую поверхность красные языки пламени. Молния с первого раза абсолютно правильно выбрал траекторию. За первой бочкой последовали еще два, и вскоре мост пылал уже по всей длине.

Люди на кораблях одобрительно загудели. Они потрясали в воздухе мечами, шлемами, кружками. Шум становился все громче по мере того, как огонь, охвативший мост, заставлял все дальше отступать ночную тьму, и голос Свэллоу был слышен лучше всех, но вскоре людям уже не хватало воздуха, чтобы кричать.

Мост расцвел, словно экзотический цветок. Ближайшие опоры, уходившие в небо, переломились и, продолжая гореть, обрушились на уродливые строения насекомых, а потом начала разваливаться вся конструкция. Тросы лопались, во все стороны летели искры. И в конце концов мост медленно и тяжело осел. Воздух наполнился каменной крошкой, щепками и пеплом.

Я подумал об осажденных жителях Рейчиза и шипении оплавленных стекол в руинах Роута.

«Мы им показали», — подумал я.

Островерхие крыши бумажных построек, заполнивших многочисленные долины, мерцали в отблесках пламени. Сооружения Насекомых простирались до самых стен города Саммердэй. Где-то здесь находится гроб с телом Данлина. Удастся ли мне когда-нибудь его найти? Я решил, что нужно будет послать поисковые отряды, когда солдаты начнут рушить ячейки подземных ходов и засыпать тоннели, уничтожая Бумажные земли. Станиэль знает точное место, где их атаковали, и я обязательно вытащу младшего Рейчизуотера сюда, чтобы он указал его нам, а затем обыщу каждый сантиметр земли. Я найду останки короля, со всеми почестями похороню и потом любым путем сообщу об этом Данлину, как я и обещал и как он того заслуживает. Теперь я чист, оковы зависимости разрушены, и странно думать о том, что Перевоплощение все еще существует и что Данлин жив.

— Я должен найти гроб Данлина, — повернулся я к Молнии. — Останки короля нужно переправить в Рейчиз.

Молния кивнул, как будто это в точности совпадало с его невысказанными мыслями.

— Они наверняка замуровали его в какой-нибудь стене. Мы разрушим их все и найдем гроб.

— С Насекомыми или без, нам потребуются многие месяцы, чтобы уничтожить Бумажные земли, — вздохнула Свэллоу.

Сиан молча стояла, прижавшись к ней, — она все еще опасалась Молнии.

— Да, но эта задача вполне выполнима, — утешил ее Лучник.

Торнадо молчал, на его лице застыло выражение глубокой тоски. Я не хотел давать ему время копаться в своей душе и растравлять рану.

— Тауни, — я набрался мужества и хлопнул гиганта по плечу, — ты нужен нам в Рейчизуотере. Есть еще много мест, которые необходимо очистить от Насекомых. Элеоноре Танагер потребуется наша помощь.

— Революция Элеоноры, — пробормотала Ата, облокотившись на штурвал корабля.

— И ее коронация, — изящно дополнил Молния.

— Это никогда не кончится, не так ли? — с горечью молвил я.

— Считай, что в этом вопросе тебе повезло, Вестник.

Молния все понимал. Он потрепал мое крыло, его лицо просветлело.

— Не беспокойся, Янт, — хмыкнул он. — Пройдут века, а мы останемся жить. И ты даже не заметишь, как настанет момент, когда все эти ужасные переживания и испытания начнут казаться не более чем приятными воспоминаниями сродни хорошей легенде.

1

Генерал-бас (бассо континуо) — в музыке: басовый голос, под звуками которого проставлены цифры, обозначающие созвучия в верхних голосах. Применялся в конце XVI — первой половине XVIII в.

2

Ростра — как правило, деревянная резная женская фигура на носу корабля, часто имевшая помимо декоративной еще и таранную функцию

3

деревянный духовой инструмент, представляющий собой продольную упрощенную флейту

Content

Стеф Свэйнстон
Год нашей войны

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ГЛАВА 20

ГЛАВА 21

ГЛАВА 22

ГЛАВА 23

ГЛАВА 24

1