Джон Диксон Карр

Часы-убийцы

Предисловие

Джон Диксон Карр – английский писатель американского происхождения, родился в 1905 году в Пенсильвании. Был журналистом. Как автор детективных романов выступил в 1930 году с произведением "Оно ходит по ночам". Публиковался под собственным именем и под псевдонимом Карр Диксон и Картер Диксон, что давало ему возможность разрабатывать две самостоятельные серии детективных романов, объединенных сквозными главными героями.

Бессмертна фигура придуманного им в 1933 году детектива доктора Гидеона Фелла – врача и ученого, героя 24 его книг. Доктор Фелл является героем и романа "Черные очки", который заслуженно считается образцом решения "загадки запертой комнаты" – одной из самых эффектных, но одновременно и самых трудных схем построения детективного романа. Еще 22 сюжета посвящены сэру Генри Мерривейлу, олицетворяющему трезвый ум и английский здравый рассудок, а в пяти книгах в качестве главного героя появляется инспектор Бенколин.

В 1936 году по рекомендации Дороти Сайерс писатель принят в члены Детективного клуба (председательствовал на собрании Г. К. Честертон). В 1948 году он возвратился в Соединенные Штаты, где был избран президентом ассоциации писателей детективного жанра, а также членом нью-йоркского клуба Добровольцев с Бейкер-стрит.

Диксон Карр считался специалистом по Артуру Конан Дойлу, книгу о нем выпустил в 1949 году. В беллетризированной биографии автора романов о знаменитом сыщике Шерлоке Холмсе "Жизнь сэра Артура Конан Дойла" он попытался "реконструировать" образ писателя, которого считал своим учителем. При этом он опирался на документы, старые бумаги, письма, в которых, по словам Д. Карра, "заключены живые чувства, заключено то, что он чувствовал тогда, когда в жилах его бежала горячая кровь, – заключена правда". Здесь он отказался от своего обычного тяготения к мистификации, стилизации, литературной игре.

А вот игру в Шерлока Холмса (а о нем сочинялись анекдоты, основывались многочисленный клубы его почитателей и подражателей, составлялись биографии и энциклопедии, ему даже был установлен памятник на месте его несостоявшейся гибели – на утесах Раушенбахского водопада и т. д.), поддержал, создав совместно с сыном Конан Дойла Адрианом сборник "Подвиги Шерлока Холмса", где "описал" те истории, которые великий сыщик упоминает лишь вскользь. Он как бы сам становится сыщиком и ведет расследование... Для Карра вообще характерен интерес к реконструкции прошлого, к разгадке конкретных исторических тайн. В романе "Убийство сэра Эдмунда Годфри" он даже выдвинул свою версию знаменитого преступления XVII века.

После 1950 года Диксоном Карром были написаны десять исторических детективов, воссоздающих Англию XIX века, а в "Тайне лондонского моста" и "Дьяволе в бархате" – даже XVIII и XVII веков. К этой серии принадлежит и роман "Скандал в Хай Чимниз".

Умер писатель в феврале 1977 г. Произведения Джона Диксона Карра пользовались и пользуются огромной популярностью среди любителей детектива всего мира, они переведены практически на все европейские языки, однако в нашей стране до сих пор почти не издавались.

И. А. Осиновская

1. Открытая дверь в Линкольнс Инн Филдс

– Загадочные преступления? – задумчиво отозвался доктор Фелл, после того как мы успели обсудить уотерфолское дело и ряд других, не менее странных случаев. – Не сказал бы. Загадочными они выглядят, только если вырывать факты из их естественной связи. Возьмем, например, такую историю, – с одышкой астматика продолжал он. – Вор проник в часовую мастерскую и украл стрелки больших башенных часов. Он ничего не взял, ни к чему не притронулся, кроме двух почти ничего не стоящих стрелок... Ну? С чего бы вы начали, если бы вам было поручено расследовать этот случай? Как бы вы вообще квалифицировали преступление?

Я думал, что доктор просто дал волю воображению, как это ему часто случалось делать, сидя в удобном кресле перед полным бокалом. Поэтому и брякнул, не задумываясь, что обвинил бы, пожалуй, вора в попытке убить время, и ждал уже, что услышу в ответ презрительное хмыканье. Результат, однако, оказался иным. Доктор Фелл закурил сигару, его багровое лицо и огромный двойной подбородок выглядели задумчиво, – если так можно сказать о двойном подбородке; маленькие глазки за пенсне на широкой черной ленте сузились в щелки. Несколько мгновений он молчал, поглаживая свои длинные разбойничьи усы, а потом решительно кивнул.

– Верно! Уверяю вас, вы попали в самую точку! – он ткнул сигарой в мою сторону. – Потому, знаете ли, от этого убийства и пробирает мороз по коже. Кошмарная идея пришла в голову Боскомбу – а ведь фактически он затеял все только для того, чтобы как-то убить время!..

– Боскомб – убийца?

– Во всяком случае, он сознался, что хотел убить. Что же касается настоящего убийцы – тут дело обстоит хуже. Меня трудно назвать нервным человеком, – продолжал, громко пыхтя, Фелл, – слишком уж я тяжеловесен, сами поглядите. Клянусь, однако, что это проклятое дело изрядно меня пугает – единственный в моей жизни случай, других не припомню. Напомните как-нибудь, чтобы я рассказал вам о нем.

Больше об этом деле я от него не слышал, потому что вечером мы втроем, вместе с его женой, пошли в театр, а на следующий день я уехал из Лондона. Сомнительно, впрочем, что он стал бы подробно рассказывать о том, как ему удалось спасти честь Скотленд Ярда при обстоятельствах, не имеющих прецедента в истории криминалистики. Для всех, кто знает доктора Фелла, будут, несомненно, интересны подробности дела, которое смогло даже доктора лишить его вошедшего в поговорку спокойствия. В конечном счете я услышал всю эту историю от профессора Мелсона, того самого Мелсона, который был свидетелем во время процесса. Дело происходило осенью, а на следующий год доктор Фелл окончательно перебрался в Лондон (почему – вы узнаете в конце книги); более того, этот случай был последним официальным делом старшего инспектора Девида Хедли. Нет, он не ушел на пенсию, – сейчас Хедли – начальник полиции графства, – но об этом тоже потом.

Поскольку четыре месяца назад умерло одно из главных действующих лиц этой истории, исчезли причины хранить о ней молчание. Предоставим поэтому слово фактам. Между прочим, когда Мелсон кончил свой рассказ, я понял, почему он до сих пор с предубеждением относится к позолоте и окнам в потолке, хотя и его трудно причислить к нервным людям; понял, в чем состоял дьявольский замысел преступника и почему он избрал столь своеобразное оружие; понял, наконец, почему Хедли назвал этот случай "делом о летающей перчатке" – короче говоря, мне стало ясно, почему доктор Фелл считает его самым трудным из своих дел.

Мелсон хорошо помнил, что все началось ночью 4 сентября – ровно через неделю он должен был отплыть домой, чтобы успеть к началу нового учебного года. Он сильно устал. Отпуск не отпуск, если человек поддастся подсознательной потребности, поддерживая свою научную репутацию, "подготовить публикацию". Труд под названием "Ранние исторические произведения епископа Бернета, сокращенное издание под редакцией Уолтера С. Мелсона", летом продвигался вперед очень и очень медленно. В тот вечер, однако, настроение у Мелсона было отличное. Еще бы, ведь рядом с ним шагал его старый друг, – на голове старая широкополая черная шляпа, на грузном теле поблескивающий в свете уличных фонарей черный плащ, – в пылу беседы сильно стуча тростью по мостовой безлюдной улицы.

Они шли в сторону Холборна, время приближалось к полуночи, ночь была ветреной и холодной. Гостиницы в эту пору года переполнены, и Мелсону не удалось найти себе ничего лучшего, чем неуютный двухкомнатный номер на третьем этаже дома в Линкольне Инн Филдс. В столь поздний час они шли из кино: доктор Фелл, страстный поклонник дарования мисс Мириам Хопкинс, уговорил друга посмотреть два сеанса подряд. Мелсон зато похвастался чудесной находкой: накануне в антикварном магазине Фойла ему удалось купить средневековую латинскую рукопись, и доктор не терпящим возражений голосом заявил, что не пойдет домой, пока хоть одним глазком не взглянет на нее.

– Между прочим, – пропыхтел он, – не думаете же вы всерьез так рано ложиться спать? Не огорчайте меня, дружище! Если такой молодой и подвижный человек, как вы...

– Мне сорок два года, – перебил Мелсон.

– Если мужчина старше тридцати лет заводит разговор о позднем времени, – пророкотал его друг, – значит, он начинает покрываться плесенью. Вот я смотрю на вас, – Фелл поправил пенсне, – и что я вижу? Разочаровавшегося, унылого Шерлока Холмса. Куда девалась ваша былая жажда приключений? Неутолимое любопытство?

– Грейт Тернстайл-стрит, – глянув на табличку, сказал Мелсон. – Нам теперь направо. Кстати, – добавил он, постукивая трубкой по ладони, – если уж речь зашла о неутолимом любопытстве. Занимаетесь каким-нибудь новым расследованием?

– Может быть, займусь, еще не знаю, – пробурчал Фелл. – Возможно, удастся что-то выжать из убийства в магазине, хотя вряд ли...

– А что там стряслось?

– Хедли упомянул о нем вчера за ужином, но подробностей он и сам еще не знает. Не получил еще рапорта, хотя послал туда одного из своих лучших людей. Началось с серии краж в большом универмаге, и преступницу – это женщина – не удалось схватить за шиворот...

– Ну, магазинные кражи...

– Знаю, знаю. Только в этих кражах есть что-то чертовски странное. К тому же у истории есть продолжение! Жуткое, черт бы его побрал, продолжение, Мелсон! – Несколько секунд Фелл молча пыхтел, поправляя на носу очки. – До продолжения дело дошло неделю назад в универмаге "Гембридж". Вы что – газет не читаете? В ювелирном отделе была какая-то распродажа или что-то в этом роде, толпа огромная. Среди толпы – один из мелких сыщиков, нанятых фирмой, незаметный человечек в простом пиджаке, с напомаженными волосами. Внезапно он хватает кого-то за руку; свалка, крик, поднос с дешевенькими стразами летит на землю. В разгар суматохи наш человечек вдруг со стоном повалился на пол. Кто-то обратил внимание на расплывающееся под ним кровавое пятно. Когда его перевернули, оказалось, что живот у него распорот каким-то острым предметом! Вскоре он умер.

Они свернули в переулок, и в лицо им ударил холодный сырой ветер. Жалюзи магазинов были опущены, вывески поскрипывали на ветру, их позолоченные буквы слабо вспыхивали в неровном свете газовых фонарей. Была ли причиной тому мрачная тема разговора или замирающий шум ночного города, но Мелсон нервно оглянулся.

– Господи! – вырвалось у него. – Не хотите же вы сказать, что кто-то убил человека, чтобы не быть пойманным на магазинной краже?

– Именно так. И как убил, старина! Отвратительная, должен сказать, история. Никаких следов, никакого описания внешности, известно только, что это была женщина. Видели ее человек пятьдесят, по меньшей мере, но описывают все по-разному. Исчезла, вот и все. Худшее, что могло случиться. Никакого следа, который мог бы куда-то привести.

– Пропало что-нибудь ценное?

– Карманные часы старинной работы, лежавшие на рекламном стенде. – Неожиданно в голосе Фелла появилась резкая нота: – Кстати, Мелсон, в каком доме вы живете на Линкольне Инн Филдс?

Мелсон невольно сделал шаг назад – отчасти потому, что хотел зажечь свою трубку, отчасти из-за того, что у него внезапно стало нехорошо на душе. То ли маленькие немигающие глаза Фелла, разглядывавшие его в свете спички, то ли глухие удары часов, где-то вдали отбивавших полночь, пробудили его фантазию. На мгновение Мелсону почудился в коренастой закутанной в плащ фигуре доктора какой-то злой дух, вокруг которого, словно крылья, взметнулись черные ленты пенсне. И ко всему еще далекий глухой бой часов – все мы немного суеверны... Он затоптал спичку, и они пошли дальше. Только звук шагов нарушал теперь угрюмую тишину ночи.

– В пятнадцатом. А что?

– Ну, тогда слушайте внимательно. Судя по всему, ваш ближайший сосед – человек, весьма заинтересовавший меня в последнее время. Странный старик по имени Карвер. Часовой мастер с очень хорошей репутацией. Гм-м, даже превосходной. К слову сказать, вы имеете представление о часовом деле? Любопытное занятие. Универмаг часто брал у Карвера напрокат не очень ценные экземпляры старинных часов для своей выставки; пропавшие часы тоже принадлежали ему, но вообще-то, насколько я знаю, они при случае выпрашивали интересные экспонаты и в музее Гилдхолла. Я только ломаю голову...

– Вы, жалкий обманщик! – взорвался Мелсон, но тут же засмеялся, и в ответ широкая улыбка появилась на круглом, словно полная луна, лице Фелла. – Подозреваю, что вас на самом деле ничуть не интересует моя рукопись. Сейчас, однако, – на мгновение он заколебался, – я вспомнил, что совсем позабыл рассказать вам, какая странная история произошла у нас сегодня утром.

– Странная история?

Мелсон бросил взгляд в конец улицы, где в свете фонарей уже можно было разглядеть бледную зелень деревьев Линкольне Инн Филдс.

– Это была шутка, – ответил он задумчиво, – вернее, что-то вроде шутки. Случилось это сегодня утром. Я вышел после завтрака выкурить трубку и немного подышать воздухом, было около девяти часов. Здесь почти у каждого дома высокое крыльцо с навесом на оелых колоннах и каменными скамейками по бокам. Выйдя на улицу, я увидел шагавшего по нашей стороне полицейского. Я присел на скамейку, закурил и стал лениво разглядывать соседний дом... Меня заинтриговала вывеска этого самого часового мастера, на которой стояло "Иоганнес Карвер". Любопытно, откуда в наше время такое имя – Иоганнес?

– И что дальше?

– А дальше началась забавная история, – неохотно проговорил Мелсон. – Внезапно распахнулась дверь, выскочила какая-то старушка с горящими глазами и едва не скатилась по ступенькам прямо к ногам как раз подошедшего к их дому стража порядка. Сначала мне показалось, что речь идет о каком-то ограблении, потом, что она требует отправить соседских детей в исправительную колонию... орала она, хоть уши затыкай. За ней вышла женщина помоложе, собственно говоря, красивая белокурая девушка... (и до чего же красивая, – добавил про себя Мелсон, – вся какая-то воздушная, солнечные лучики в волосах...) Само собой, чтобы они не решили, будто я подсматриваю за ними, я сделал вид, что просто отдыхаю, не обращая на них никакого внимания. Судя по тому, что мне удалось краем уха услышать, эта старуха – экономка Иоганнеса Карвера. Иоганнес, оказывается, последние несколько недель работал над большими башенными часами, которые сэр такой-то заказал ему для своего деревенского поместья. Не то чтобы у мастера так уж лежала душа к этой работе, но он взялся за нее, чтобы услужить этому самому сэру, своему доброму другу... так, во всяком случае, говорила старуха. Накануне вечером Карвер закончил работу, покрыл циферблат лаком, выкрасил корпус и оставил часы сохнуть. А потом кто-то пробрался в мастерскую и изувечил часы – украл обе стрелки. Шутки ради, надо полагать?

– Не нравятся мне такие шутки, – после короткой паузы ответил Фелл. – Совсем не нравятся. – Он взмахнул тростью. – Ну, а что сделал бдительный страж порядка?

– Явно был изумлен до глубины души. Сделал массу заметок в своем блокноте, но, пожалуй, ничего больше. Девушка постаралась успокоить старуху, сказав, что, вероятно, все это шутка, хотя и не очень смешная, потому что часы как-никак испорчены. Потом они вошли в дом. Самого Иоганнеса я так и не видел.

– Гм-м... Девушка-родственница Карвера?

– Думаю, что да. Доктор Фелл пробурчал:

– Черт возьми, Мелсон, надо будет поосновательнее расспросить Хедли. Не знаете, живет еще кто-нибудь в том доме?

– Точно не знаю, но дом довольно большой, так что, скорее всего, живет. Ну да, я же видел на двери табличку с фамилией какого-то адвоката. Послушайте, вы думаете, что все это может быть связано...

Они уже подошли к северному концу Линкольн Инн Филдс. Площадь казалась намного больше, чем при дневном свете. Тротуары перед домами были чисто подметены, сквозь спущенные шторы кое-где пробивались полоски света. Деревья парка выглядели сейчас как дремучий лес. Лунный свет был таким же холодным, как и свет уличных фонарей.

– Свернем направо, – сказал Мелсон. – Еще через два дома... – Он показал рукой на плоский фасад здания. – Вон там живу я, а в соседнем доме – Карвер. Не знаю, имеет ли смысл стоять и глазеть...

– Как знать? – перебил Фелл. – Взгляните-ка, дверь приоткрыта.

Они отпрянули в тень. Мелсон был потрясен – тем более, что в доме номер 16 царила полная темнота. В обманчивом свете фонарей и луны дом напоминал нарисованную пастелью картину: узкое, высокое, неуклюжее здание из кирпича с белыми прямоугольниками оконных рам. Несколько ступенек вели к крыльцу с крохотным навесом, поддерживаемым каменными колоннами. Тяжелая дверь слегка покачивалась. Мелсон готов был присягнуть, что даже слышит ее поскрипыванье.

– Что это, по-вашему? – обратился он к Феллу и почувствовал, что в голосе его внезапно появились визгливые нотки.

Тут же он умолк, потому что в густой тени растущего перед домом дерева что-то шевельнулось – там несомненно кто-то скрывался. Дом внезапно ожил. Послышались чьи-то переходящие в плач причитания неразборчивые обрывки фраз звучали так, словно выкрикивавший их обвинял кого-то. Тень отделилась от дерева, вышла на мостовую, и Мелсон с облегчением различил очертания полицейского шлема. Затем послышались тяжелые шаги, вспыхнул фонарик, и полицейский начал подниматься по ступенькам дома номер 16.

2. Часовая стрелка убийцы

Доктор Фелл, тяжело пыхтя, подбежал к крыльцу и кончиком вытянутой трости коснулся плеча полицейского. Луч фонарика повернулся к нему.

– Что случилось? – спросил доктор. – И, если можно, не светите, пожалуйста, мне в глаза.

– Вам-то что надо, сэр? – чуть раздраженно проворчал полицейский.

– Посветите, впрочем, еще секунду. Что же это, Пирс? Не узнаете меня? Я вас сразу узнал. Видел вас в управлении... Вы ведь из людей инспектора Хедли, не так ли?

Чуть помявшись, полицейский пришел к выводу, что появление доктора Фелла вряд ли может быть случайным.

– Не припоминаю, сэр, но все равно можете зайти со мной, – выдавил он из себя в конце концов. Доктор Фелл махнул рукой переминавшемуся с ноги на ногу Мелсону, и они вошли в дом вслед за констеблем Пирсом.

Внутри, в длинном холле, не было уже совсем темно. Со стороны лестницы, которая в конце комнаты вела на второй этаж, падал вниз свет. Кошмарные вопли умолкли, словно кто-то ждал, прислушиваясь к происходящему. Откуда-то слева, из-за закрытой двери, до Мелсона донеслись странные звуки. Сначала он принял их за торопливый взволнованный шепот, но потом сообразил, что это тикает множество часов. В то же мгновение наверху прозвучал женский голос:

– Есть там кто-нибудь? – Что-то зашелестело, и тот же голос выкрикнул: – Я больше не выдержу! Я не могу пройти мимо него, говорю вам, не могу! Столько крови! – слова перешли в рыдание.

Услышав эти слова, Пирс как-то странно вскрикнул и побежал наверх. Луч фонарика прыгал перед ним по ступенькам, оба спутника Пирса бежали следом за ним. Прекрасная дубовая лестница с тяжелыми перилами, покрытая слегка вытертым ковром. Солидный английский дом – в таком доме просто не место насилию. В конце лестницы была открытая двустворчатая дверь. Свет из комнаты за дверью обрисовывал силуэты двух людей, стоявших возле порога; чуть подальше, в кресле, сидел и третий.

На самом пороге лежал на спине, чуть изогнувшись на правый бок, человек. Желтоватый свет очерчивал глубокими тенями лицо и вздрагивавшие еще мускулы руки. Шевелились и веки, из-под которых поблескивали белки глаз. Рот был приоткрыт, спина сгорблена, как от приступа боли. Мелсон готов был присягнуть, что слышал еще шорох царапающих ковер ногтей, но это была лишь только предсмертная агония, потому что кровь уже не лилась изо рта. Нога лежавшего последний раз вздрогнула, и веки больше не шевелились.

Мелсону стало нехорошо. Он невольно шагнул и, потеряв равновесие, едва не свалился с лестницы. И хотя удалось удержаться на ногах, внезапно он разозлился: мало было видеть труп, еще и это.

Одна из стоявших у двери фигур оказалась женщиной – той, которая только что кричала. Мелсон мог видеть только ее силуэт да отблеск света на белокурых волосах. Сейчас, однако, она быстро обошла вокруг трупа, чуть не потеряв при этом одну из нелепо шлепавших домашних туфель. Подойдя к полицейскому, женщина схватила его за руку и, тяжело дыша, проговорила:

– Он умер, поглядите же только! – В ее голосе появились истерические нотки. – Что теперь будет? Что будет? Почему вы не арестуете его?! – Она указала на мужчину, стоявшего у двери и смотревшего прямо перед собой лишенным всякого выражения взглядом. – Это он стрелял! Смотрите же: у него в руках пистолет!

Мужчина пришел в себя, словно только сейчас сообразив, что сжимает в руке, не спуская палец со спускового крючка, большой с длинным стволом автоматический пистолет. Чуть не выронив, он быстро сунул его в карман. Полицейский шагнул вперед, мужчина повернулся к нему, и они увидели, что голова незнакомца непрерывно трясется, словно у паралитика. При всем том это был аккуратно одетый, хорошо выбритый мужчина. Золотая цепочка пенсне подрагивала в такт тику его лица. Острый подбородок и узкий рот в нормальных обстоятельствах можно было бы назвать решительными; с ними вполне сочетались длинный нос, глаза под густыми темными бровями и мышиного цвета напомаженные волосы. Сейчас лицо мужчины казалось морщинистым и усталым – от растерянности, потрясения, а может быть, просто от страха. Попытка сохранить Достоинство выглядела жалкой, хотя, поднимая руку в долженствующем выказать неодобрение жесте, он сумел даже изобразить нечто похожее на улыбку.

– Но, дорогая Элеонора... – начал он сдавленным голосом.

– Не смейте приближаться ко мне! – взвизгнула девушка. – Почему вы его не арестуете? Он же застрелил человека! Разве вы не видели пистолет?

Гулкий добродушный, почти ласковый голос положил конец истерике. Доктор Фелл спокойно повернулся к девушке. Свою широкополую шляпу он держал в руке, и взлохмаченные волосы падали ему на лоб.

– Кхм-м... – откашлялся Фелл и потер пальцем нос. – Вы уверены в том, что говорите? Насчет выстрела? Мы втроем стояли перед домом, но ни один из нас выстрела не слышал.

– Но разве вы не видели? Ведь у него в кармане... И, наверное, с глушителем, – там на конце была какая-то штука...

Она умолкла, потому что склонившийся над трупом полицейский выпрямился и решительно шагнул к стоявшему у дверей мужчине.

– Ну, сэр, – бесстрастно произнес полицейский, – ваш пистолет. Дайте-ка его сюда.

Плечи мужчины беспомощно поникли, и он забормотал скороговоркой:

– Не надо так, господин полицейский, не надо. Я к этому не имею никакого отношения. Можете мне поверить. – Теперь у него тряслись уже и руки.

– Спокойно, сэр. Пистолет, пожалуйста. Только спокойно. Подайте его мне и, если можно, рукояткой вперед. Вот так. Ваше имя, будьте добры?

– В-все это какая-то ошибка, уверяю вас. Кальвин Боскомб. Я...

– А кто этот убитый?

– Не знаю.

– Еще чего! – Пирс раздраженно хлопнул рукой по своему блокноту.

– Но я же говорю, что не знаю! – Боскомб немного овладел собой; скрестив руки на груди, он в оборонительной позе прислонился к раме двери. На нем был серый халат с аккуратно завязанным поясом.

Пирс тяжело повернулся к девушке:

– Кто этот человек, мисс?

– Я... я не знаю. В первый раз его вижу.

Мелсон взглянул на девушку, повернувшуюся сейчас лицом к свету, сравнивая свое впечатление с тем, которое у него возникло, когда он видел Элеонору (кстати, Карвер ли ее фамилия?) утром на улице. Возраст, скажем, лет двадцать семь – двадцать восемь. Безусловно красива – в традиционном смысле этого слова, который, не в обиду будь сказано кинозвездам, остается все же самым правильным. Среднего роста, тонкая, стройная, красивые глаза, нос, губы. Однако был в ее внешности какой-то кричащий диссонанс, настолько поразивший Мелсона, что ему понадобилось несколько секунд, чтобы понять, в чем же он, собственно, состоит. Девушка, судя по всему, выскочила прямо из постели, потому что ее длинные волосы были растрепаны, ноги обуты в домашние туфли, а на красно-черную пижаму наспех наброшена синяя кожаная куртка с поднятым воротником. Тем не менее, щеки ее были напудрены, а свежий слой помады на губах резко выделялся на бледном лице. Синие глаза с испугом смотрели на полицейского. Она плотнее запахнулась в куртку и повторила:

– Я же говорю, что никогда его не видела. Почему вы так смотрите на меня?! – Она бросила быстрый взгляд на труп. – Какой-то грабитель, да? Не могу понять, как ему удалось войти, если только он, – она кивнула в сторону Боскомба, – не впустил его. Мы каждый вечер запираем дверь на замок и на цепочку.

Пирс потер нос и что-то нацарапал в своем блокноте.

– Гм-м, так. А ваше имя, мисс?

– Элеонора... – на мгновение она замялась. – Элеонора Карвер.

– Что же вы? Не знаете собственной фамилии?

– Конечно, знаю. Только какое это имеет отношение к делу?! – вспыхнула девушка, а потом быстро добавила: – Извините, пожалуйста, но я совсем растерялась. По-настоящему меня зовут Элеонора Смит; мистер Карвер – мой опекун, то есть вроде опекуна, и он хочет, чтобы я носила его фамилию,...

– Стало быть, вы утверждаете, что стрелял вот этот господин?

– О, я уже и сама не знаю, что наговорила!

– Спасибо, Элеонора! – неожиданно и с мольбой в голосе проговорил Боскомб. Его впалая грудь ходила ходуном. – Пройдем, может быть, в мою комнату? Сядем и хоть не будем смотреть на этот кошмар.

– Нельзя, сэр. Ну, мисс, – с унылым терпением произнес полицейский, – может, все-таки расскажете нам, что тут произошло?

– Но если я и сама не знаю!.. Я спала, вот и все! Внизу, в задней комнате, рядом с мастерской. Внезапно потянуло сквозняком, моя дверь хлопнула. Я встала, чтобы закрыть ее поплотнее, выглянула в холл и увидела, что входная дверь приоткрыта. Мне стало немного страшно. Я высунула голову из дверей и тогда услышала наверху голоса и увидела свет. И его увидела. – Она кивнула в сторону Боскомба. Страх в ее глазах постепенно таял, во взгляде появилось нечто вроде легкого ехидства. Она глубоко, прерывисто вздохнула. – Я услышала, как он сказал: "Господи! Умер!.."

– Если позволите, я объясню... – с отчаянием перебил ее Боскомб.

Фелл уже давно внимательно присматривался к девушке и собирался что-то сказать, когда она заговорила вновь:

– Мне было страшно. Я тихонько поднялась по лестнице – ковер заглушает шаги – и прокралась сюда. В дверях я увидела его, наклонившегося над телом, а в дальнем углу комнаты стоял, отвернувшись, еще один мужчина.

Только сейчас они обратили внимание на человека, сидевшего в конце комнаты Боскомба за столом, на который падал свет небольшой лампы. Он сидел, положив локти на стол и опустив голову на руки. Затем решительно встал и, засунув руки в карманы, не спеша подошел ближе. Крупный мужчина со слегка оттопыренными ушами. Лицо его до сих пор все время оставалось в тени; несколько раз он кивнул, но как-то неопределенно, не обращаясь ни к кому. На труп он даже не взглянул.

– Это все, что я знаю, – подытожила Элеонора Карвер. – Но только что же ему, – она взглянула на труп, – тут понадобилось... зачем он так напугал нас... Какой-то бродяга? Хотя, если подумать, будь он умыт и прилично одет, он, пожалуй, напоминал бы... – Ее взгляд скользнул с трупа на лицо Боскомба, и она умолкла. Теперь все смотрели на покойника.

При жизни он вряд ли представлял собой такое уж приятное зрелище, подумал Мелсон, мысленно пытаясь снять с лица погибшего гипнотизирующую маску смерти. Одет в слишком короткий, истрепанный неопределенного от грязи цвета костюм, кое-где сколотый английскими булавками. На вид лет пятьдесят, каким-то странным образом лицо кажется одновременно и худым и одутловатым. Воротник с медными пуговицами глубоко врезается в морщинистую красную, как у индюка шею; из-под испачканной кровью трехдневной щетины на верхней губе видны испорченные зубы. Вопреки всему этому (возможно, сказывался эффект смерти) не похож на обычного бродягу. Размышляя о нем, Мелсон обратил внимание на одну деталь, которая находилась в вопиющем несоответствии со всем остальным: на ногах убитого были совсем новые теннисные туфли.

Пирс резко повернулся к Боскомбу:

– Покойный, случайно, не был вашим родственником?

Боскомб с явным удивлением и даже возмущением воскликнул:

– Моим? Что вы! Моим родственником? Могло же такое прийти в голову! – Он снова задергался, хватая ртом воздух, и у Мелсона создалось впечатление, что подобное предположение возмутило Кальвина Боскомба ничуть не меньше, чем обвинение в убийстве. – Это уже чистая фантастика. Я ведь сказал, что не знаю, кто он. Хотите знать, что тут произошло? Ничего! То есть, точнее говоря, я и мой друг, – он кивнул в сторону неподвижно стоящего мужчины, – сидели у меня в комнате и беседовали. Мы выпили по рюмочке на прощанье, и он уже взялся за шляпу, когда...

– Одну минутку, сэр. – Блокнот снова появился в руках полицейского. – Ваше имя, пожалуйста?

– Питер Стенли, – ответил высокий мужчина. Тяжелый невыразительный голос звучал чуть хрипловато. – Питер Э. Стенли. – В глазах его мелькнуло такое выражение, словно он повторял хорошо усвоенный урок, навевающий ему какие-то неприятные воспоминания. – И... э-э, я живу не здесь. Мой адрес: Велли Эдж Роуд, 211, Хемпстед. Покойного я не знал.

– Можете продолжать, сэр.

Боскомб, бросив нервный взгляд на своего товарища, продолжал:

– Как я уже сказал, мы сидели, беседуя, как и пристало спокойным добропорядочным людям... – Было в этих словах нечто, показавшееся и самому Боскомбу неуместным, излишним; на его лице появилась слабая улыбка. – Короче говоря, мы сидели в этой комнате. Дверь была закрыта. Я вижу, что особо подозрительным вам показался мой пистолет, но это недоразумение. Я не стрелял из него. Я только показал мистеру Стенли, как выглядит глушитель системы Гротта. Он еще не видел таких...

Стенли засмеялся. Как видно, этот человек не мог больше сдерживаться. Одну руку он прижал к груди жестом раненого человека, другой, опущенной вниз, ухватился за раму двери. Мертвенно-бледное лицо напоминало серую глиняную маску, готовую рассыпаться на тысячу частей от распиравшего ее смеха. Слезы текли у него из глаз, он ловил ртом воздух, издавая какие-то жуткие звуки. Элеонора Карвер вскрикнула и отступила на шаг.

– Прошу прощения, старина, – воскликнул, наконец, Стенли и хлопнул Боскомба по спине. – П-прошу прощения, господин полицейский. Приношу всем свои извинения. Я ничего такого не имел в виду. Ха-ха-ха! Строго говоря, все верно: он действительно показывал мне его.

Шутовским жестом он вытер глаза. Пирс шагнул вперед, но доктор Фелл положил руку ему на плечо.

– Спокойно, – бесконечно усталым голосом проговорил Фелл. – Что было дальше, мистер Боскомб?

– Понятия не имею, кто вы, сэр, – таким же усталым голосом ответил Боскомб, – и не знаю, что вы здесь делаете. Во всяком случае, вы, как видно, принадлежите к редко встречающейся разновидности людей разумных. Поэтому еще раз повторяю, что мы сидели здесь с мистером Стенли и разглядывали пистолет, когда неожиданно за дверью послышалось какое-то царапанье и стук. – Он прикоснулся к одной из створок двери, тут же отдернул руку и посмотрел на пол. – Этот человек повалился в открывающуюся дверь – упал на спину, как вы сейчас можете видеть. Клянусь, больше мне ничего не известно. Я не знаю, что ему тут было нужно, не знаю, как он сюда попал. Мы ему не открывали.

– Однако кто-то должен был ему открыть, – сказал Фелл, а затем, после короткой паузы, кивнул Пирсу и указал тростью на труп. – Вероятно, и вы обратили внимание, что из этого пистолета, действительно, не стреляли. Переверните труп!

– Не положено, сэр, – ответил полицейский. – Надо позвонить в управление, вызвать оперативную группу и только тогда...

– Переворачивайте! – коротко приказал Фелл. – Ответственность я беру на себя.

Сунув в карман пистолет и блокнот. Пирс наклонился и осторожно приподнял труп. Левая рука убитого скользнула по ковру и упала вниз, рот приоткрылся. Полицейский вытер руки и отступил в сторону.

Тонкая металлическая игла на добрую ладонь торчала из затылка трупа, как раз над первым позвонком. Она наискось пробила шею и застряла, вероятно, где-то в грудной клетке. Достаточно необычное оружие! Странную иглу покрывала позолота, на которой виднелись пятна уже застывшей крови. Конец иглы был дюйма в полтора шириной, со странным четырехугольным отверстием, как в автомобильном гаечном ключе.

Элеонора Карвер вскрикнула.

– Да, – проговорил Фелл, – кто-то, вероятно, оказался у него за спиной, как раз когда он поднялся на последнюю ступеньку. А эта штука... – он говорил, обращаясь как будто только к девушке, – что ж, я не удивлюсь, если это окажется часовой стрелкой. Литой стрелкой больших башенных часов, таких, скажем, как те, которые мистер Карвер делал для сэра – не знаю, как там его.

3. Разбитое окно

– Знаете, – словно извиняясь, продолжал Фелл, – боюсь, что дело окажется чертовски неприятным. Так что, хотя я терпеть не могу официальные методы, до прибытия Хедли мне придется взять руководство на себя.

Стенли, все еще терший себе глаза, внезапно опустил руки. Безжизненная маска его лица ожила, покрывшись бесчисленными морщинками.

– Вы? – проскрипел он, выпрямляясь. – Примете руководство? Великолепно! А что, черт возьми, вы знаете об этом деле, дружище?

– Понятно! – пробормотал Фелл тоном человека, которому неожиданно что-то стало до очевидного ясным. – Наконец-то понятно. Я сразу же обратил внимание на своеобразный оттенок вашего голоса. Вы заставили меня основательно поломать голову, мистер Стенли. Гм-м... да. Кстати, мистер Боскомб, у вас здесь есть телефон? Чудесно... Пирс, будьте добры позвонить по номеру 27. Я знаю, что вы должны доложить и в свое отделение, но сначала позвоните все-таки в Скотленд-Ярд. Попросите инспектора Хедли, он наверняка еще там, этой ночью он собирался работать допоздна. Пусть захватит полицейского врача – хотя бы для того, чтобы обсудить кое-что со мной. И не очень расстраивайтесь, если он обругает вас. Гм-м... Подождите-ка! Спросите у Хедли, кто занимается случаем в универмаге "Гембридж", и скажите, чтобы Хедли непременно взял его с собой. Думаю, он найдет здесь кое-что любопытное для себя... Мисс Карвер?

Девушка спустилась на несколько ступенек по лестнице – туда, где тени были погуще, – и усердно вытирала лицо платком. Сейчас она положила платок в карман, и Мелсон увидел, что следы пудры и помады уже исчезли с ее лица. Бледность стала еще заметнее, а синие глаза темнели, становясь почти черными, когда ее взгляд падал на Боскомба; в остальном она уже вполне овладела собой.

– Я не собираюсь покидать вас, – заметила она. – Не считаете ли вы только, что следовало бы разбудить экономку и старика... то есть моего опекуна? – Крепко сжимая рукой перила лестницы, она продолжала: – Не знаю, как вы сообразили, но это действительно часовая стрелка. Нельзя ли чем-нибудь прикрыть беднягу? Так еще хуже, чем когда он лежал лицом к нам... – Ее била дрожь.

Боскомб быстро шагнул в комнату и сдернул с кушетки пыльное покрывало. Фелл одобрительно кивнул, и Боскомб прикрыл труп.

– Но что все это означает?! – вырвалось у девушки. – Можте, вы знаете? Не знаете, верно ведь? Может, этот несчастный был взломщиком?

– Вы и сами знаете, что нет, – спокойно ответил Фелл. Приподняв трость, он несколько мгновений всматривался в холл, затем бросил взгляд на бледное лицо Боскомба, посмотрел на утихомирившегося уже Стенли, но никто не выразил желания поддержать разговор. – Я подозреваю, чего он мог хотеть. И дай бог, чтобы я ошибался.

– Кто-то, – хриплым монотонным голосом, словно читая написанные на стене слова, пробормотал Стенли, – кто-то пробрался вслед за ним в дом, поднялся по лестнице и...

– Не обязательно. Мисс Карвер, прошу вас, включите здесь свет.

Опередив девушку, Боскомб щелкнул находящимся рядом с дверью выключателем. Свет люстры залил высокий застланный красным ковром холл длиной в добрых двадцать, а шириной в семь метров. Почти трехметровой ширины лестница тянулась вдоль правой стены. Два высоких окна со стороны улицы были плотно закрыты коричневыми шторами. Наверху, справа от лестницы, виднелись две открытые двери и почти в самом углу – закрытая третья. В задней стене имелась лишь двустворчатая дверь, ведущая в комнату Боскомба. Слева от лестницы – еще три закрытых двери. Все двери, как и стены, были белыми, потолок выкрашен под дерево. Стоявшие между окнами часы с одной стрелкой (довольно уродливая штука, подумал Мелсон) были единственным предметом обстановки. Фелл с безучастным видом обвел взглядом холл и тяжело вздохнул.

– Х-ха, – протянул он, – ну, так. Большой дом. Чудесно. Сколько человек живет здесь, мисс Карвер?

Девушка с капризным видом подошла поближе, подобрав, прежде чем Боскомб успел наклониться и помочь ей, слетевшую с ноги туфлю.

– Ну, разумеется, сам хозяин. Он, потом миссис Стеффинс, я зову ее тетушкой, хотя на самом деле она мне и не тетка. Потом еще мистер Боскомб, мистер Полл и миссис Горсон, она занимается хозяйством. Мистер Полл сейчас в отъезде. – Ее тонкая верхняя губа слегка вздернулась – Ну и, конечно, наш адвокат...

– Кто этот господин?

– Не господин, а госпожа, – ответила Элеонора и равнодушно кивнула в сторону первого этажа. – Не то чтобы она и впрямь была нашим адвокатом, но мы очень гордимся ею.

– Выдающаяся личность, – вставил Боскомб.

– Несомненно. Зовут ее Л. М. Хендрет Наверное, видели ее имя там внизу, на табличке? "Л" означает Люси. И открою вам один секрет. – Она говорила нервной скороговоркой, но ее светло-синие глаза уже насмешливо улыбались. – Буква "М" означает Микки. Удивительно, что она не проснулась от всей этой суматохи. Она снимает половину первого этажа.

– Удивительно, как ухитряются спать и остальные – кивнул Фелл. – Полагаю, скоро придется их разбудить, потому что мой друг Хедли способен сделать самые превратные выводы из того факта, что люди продолжают крепко спать, как и положено тем, у кого совесть совершенно чиста. Гм, да... Ну, а где же спят все эти люди, мисс Карвер?

– Люси, как я уже говорила, внизу. – Повернувшись, она указала на двери слева. – Первая из комнат напротив – это выставка дяди Джо. Вы ведь знаете, что он – часовой мастер? Следующая – салон, дальше комната тетушки, а за ними – моя. Миссис Горсон и служанка живут в полуподвале. Здесь наверху... первая дверь справа ведет в спальню дяди Джо. Та, что за ней, – в небольшую комнатку, где он работает в плохую погоду. Когда тепло, он сидит в сарайчике на заднем дворе, чтобы никому не мешать своим стуком. С другой стороны холла – комнаты мистера Полла, но его сейчас нет, я уже говорила об этом. Все.

– Да, да, понимаю. Погодите-ка, чуть не забыл! – снова оглядевшись вокруг, сказал Фелл и указал на крайнюю справа, расположенную почти в самом углу, дверь. – А что это? Какой-нибудь чулан?

– Это? Дверь на крышу, – быстро проговорила девушка, – вернее, в коридор. В конце коридора еще одна дверь, несколько ступенек, небольшая подсобная комнатка, а потом уже крыша...

Фелл с рассеянным видом шагнул вперед, а девушка, улыбаясь, прислонилась к двери.

– Она закрыта. Мы всегда ее запираем.

– Вот как? А, какая, собственно, разница! – ответил доктор, круто повернулся и, задумчиво озираясь вокруг, продолжал: – У меня совсем другое в голове. Не могли бы вы показать мне, где именно стояли, когда поднялись по лестнице и увидели сцену у двери? Прошу вас. Мистер Боскомб, выключите, пожалуйста, люстру. Вот так. Только не спешите, мисс Карвер. Вы стояли на шестой ступеньке... на пятой? Точно? Короче говоря, на пятой ступеньке сверху и смотрели вверх так же, как и сейчас, правильно?

Теперь свет пробивался только из комнаты Боскомба, и Мелсону вдруг снова стало не по себе. Взглянув на лестницу, он увидел обращенное вверх бледное лицо девушки и ее сжатые в кулаки руки. Тень ее головы и плечей отчетливо вырисовывалась на фоне полутемного холла, освещенного лишь светом уличного фонаря, проникавшим через узкое окно возле входной двери. Фелл наклонился вперед, и тень вздрогнула.

В этот момент раздался голос, настолько резкий, что девушка отшатнулась.

– Чего, черт возьми, вы хотите добиться своими фокусами?! – прогремел Стенли и решительно шагнул в сторону холла. Фелл медленно повернулся к нему. Мелсон не мог видеть лица доктора, но и Стенли и Боскомб отпрянули назад.

– Кто из вас открыл правую створку двери? – спросил Фелл.

– П-простите? – пролепетал Боскомб.

– Вот эту. – Фелл шагнул вперед и ткнул рукой в широко, почти настежь распахнутую створку двери за головой убитого. Затем он повернул ее таким образом, чтобы полоса тени упала на закрытое покрывалом скорченное тело. – Ведь когда вы увидели тело, было вот так, не правда ли?

– Я к ней не прикасался, – сказал Стенли. – Я и близко не подходил... к этому вот. Спросите у Боскомба, если не верите.

Боскомб дрожащими руками поправил пенсне.

– Я отворил ее, сэр, – проговорил он с некоторым достоинством. – Прошу прощения, но я понятия не имел, что делаю что-то не так. Я отворил, чтобы из комнаты падало больше света.

– О, ничего плохого вы не сделали, – мягко, с легкой улыбкой ответил Фелл. – А теперь, мистер Боскомб, если не возражаете, мы воспользуемся на время вашим гостеприимством – у меня еще несколько вопросов. Мисс Карвер, не могли бы вы разбудить своего опекуна и тетушку? Расскажите им, что произошло, и попросите быть наготове.

Когда Боскомб с озабоченным лицом пригласил их в комнату, извинившись за беспорядок, – так, словно только что не был убит человек и словно в комнате действительно не было прибрано, – Мелсон был еще больше сбит с толку. Потому что Боскомб явно не казался человеком, который мог бы интересоваться пистолетами с глушителями. Хитрый человечек, хитрый и наверняка безжалостный под маской любезности; в то же время – судя по полкам на стенах – большой любитель книг. Манера держаться крайне нервная, порывистая и при этом весьма аккуратная внешность: черная пижама, серый шерстяной халат, домашние туфли, отделанные мехом.

Мелсона смущало и то, что оба мужчины явно лгали. Он чувствовал эту ложь и в атмосфере комнаты, и в непонятно враждебном поведении Питера Стенли. Неприятное ощущение еще усилилось, когда он увидел Стенли при ярком свете. Этот человек не только вызывающе вел себя, но был болен, и болен давно. Нервно подергивающиеся уголки глаз, непрерывно, словно что-то пережевывая, медленно движущаяся челюсть. Костюм дорогой, но изрядно поношенный, с бахромой на рукавах; галстук, завязанный узким узлом вокруг старомодного высокого воротничка. Стенли уселся в кресло рядом со столом и вынул сигарету.

– Ну? – проговорил он, следя своими налитыми кровью глазами за разглядывавшим комнату Феллом. – Что ж, на мой взгляд, комната вполне подходящая для убийства. А вы как полагаете?

У Мелсона на сей счет пока еще не сложилось никакого мнения. Высокая, со слегка покатым потолком комната. Посредине потолка прорезано окно, две открытые створки которого пропускают свежий воздух, а остальная часть задернута черной бархатной шторкой. Два окна в задней стене комнаты также зашторены. Дверь в левой стене вела, вероятно, в спальню. Вокруг всей комнаты тянулись ряды книжных полок, над которыми висело несколько картин и среди них – с некоторым удивлением обнаружил Мелсон – отличная копия "Золотой молодежи" Хогарта. Что-то, однако, нарушало безупречный порядок комнаты, в ней словно чего-то не хватало. В центре круглого стола была настольная лампа; с одной стороны от нее – песочные часы, с другой – тонкой работы старинная медная шкатулка, украшенная странной формы зеленоватыми крестами. Слева от стола, напротив стула, на котором сидел Стенли, стояло похожее на трон кресло с высокой спинкой и резными ручками. Мелсону показалось странным, что кто-то до блеска вытер пепельницу, хотя в комнате еще чувствовался запах табачного дыма, а на столе не было бокалов, тогда как на буфете виднелись открытые и початые бутылки...

"Черт побери, – подумал Мелсон, – во всем этом что-то не так. Или это просто нервы?"

Из спальни доносился голос говорившего по телефону Пирса. Мелсон еще раз обвел глазами комнату, и его взгляд снова остановился на украшавших шкатулку странных зеленоватых крестах. Возле входной двери большая ширма из тисненой кожи отгораживала почти весь угол. На чеканную медную раму были натянуты попеременно черные и желтые полосы кожи; на черных золотом изображены языки пламени, желтые разукрашены красными и шафранного цвета крестами.

В памяти Мелсона всплыло слово: "санбенито". Что это, собственно, такое – санбенито? Между тем ширма привлекла внимание и Фелла. Шли секунды, наступила неловкая тишина, а доктор продолжал пристально смотреть наширму. Слышалось только его астматическое дыхание да еще шорох почему-то бьющейся об окно шторы. Доктор подошел поближе к ширме, ткнул в нее тростью и заглянул за нее...

– Прошу прощения, сэр, – шагнув вперед, довольно резко проговорил Боскомб, вероятно, не выдержавший нервного напряжения, – полагаю, что у нас есть дела поважнее, чем...

– Чем что? – отозвался, нахмурившись, Фелл...

– ...чем разглядывание моих кухонных принадлежностей. Там стоит газовая горелка, на которой я иногда готовлю себе завтрак. Не столь уж захватывающее зрелище...

– Гм-м-м, пожалуй. Похоже, что вы – ужасно неаккуратный человек, мистер Боскомб. Коробка с кофе перевернута, весь пол залит молоком. – Фелл повернулся и жестом остановил Боскомба, шагнувшего уже было, чтобы навести порядок – Нет-нет. Обратите лучше внимание на другое, а огорчаться из-за пролитого молока вряд ли стоит – что случилось, то случилось. Полагаю, мы понимаем друг друга?

– Не сказал бы.

– Говорю о ковре и следах мела на нем, – проворчал доктор, указывая в сторону похожего на трон кресла. – Откуда взялись эти меловые следы на ковре? Честно говоря, я озабочен: слишком много тут непонятных вещей.

Боскомб, словно опасаясь, что Фелл опередит его, быстро уселся в кресло-трон. Схватившись руками за ручки кресла, он бросил на Фелла полный горькой насмешки взгляд.

– Кто бы вы ни были, сэр, и каким бы ни было ваше официальное положение, я готов ответить на ваши вопросы. Признаюсь, что... гм... ожидал более серьезного отношения к случившемуся. Не вижу ничего загадочного в том, что я опрокинул булытку с молоком или что кусочек мела упал на ковер. Видите вот эту штуку за диваном? Это сложенный бильярдный стол... Я далек от того, чтобы подгонять вас, сэр, но, может быть, вы скажете все-таки, что вас интересует?

– Прошу прощения, сэр, – произнес голос из спальни. Пирс, с трудом сдерживая волнение, обратился к доктору. – Если не возражаете, думаю, у меня есть о чем спросить их.

Боскомб словно оцепенел.

– Я зашел, чтобы позвонить по телефону, – торопливо продолжал Пирс, принимая позу рвущегося в атаку регбиста, – еще перед тем, как этот джентльмен явился сюда за покрывалом. Он взял его с этого вот дивана. Только там были еще кое-какие вещи, и он сунул их за диван. Вот, например...

Боскомб вскочил с места, но Пирс, опередив его, опустился на колени и, пошарив за диваном, вытащил пару связанных вместе шнурками потрепанных дырявых башмаков со свежими следами грязи. Из одного башмака торчала пара грязных нитяных перчаток.

– И вот еще что, – продолжал Пирс. – Одна из перчаток распорота, и в ней застряли осколки стекла, можете взглянуть сами! Вот к этому окну, – Пирс с грозным видом подступил к окну с колышущейся шторой, – я подошел, чтобы проверить, не прячется ли кто-нибудь за шторой. Никто там не прятался, но внизу тоже были стекла. Тогда я поднял штору вот так и...

Окно не было прикрыто полностью. Стекло рядом с ручкой оказалось выбитым, а на белом подоконнике даже издали виднелись следы грязной обуви.

– Что скажете, сэр? Эти башмаки куда больше подошли бы нашему покойнику! Уж наверняка лучше, чем те белые штуковины, которые сейчас у него на ногах! И еще, сэр, я спросил бы у них: не через окно ли вошел в дом этот человек?.. – Тем более, что, взгляните-ка, прямо под окном растет дерево, взобраться на которое смог бы и ребенок. Вот так!

Наступила мертвая тишина. Еще через секунду Мелсон испуганно вздрогнул! Стенли снова разразился диким хохотом, колотя кулаками по спинке своего стула.

4. Труп на пороге

– Мой друг болен, – очень тихо проговорил Боскомб. В его до сих пор непроницаемых глазах можно было прочесть искреннее изумление – не тем, что он попадает под подозрение, а тем, что случилось нечто непредвиденное, катастрофическое.

"Час от часу не легче, – подумал Мелсон. – Человек, способный забыть о разбитом окне и грязном подоконнике, это уже не просто совершивший ошибку преступник, а самый настоящий сумасшедший."

– Мой друг болен, – откашлявшись, повторил Боскомб. – С вашего позволения я налью ему немного коньяка... Успокойся, старина.

– Что? – вспылил Стенли, его добродушное настроение словно рукой сняло. – Это ты из-за меня извиняешься? Значит, я болен, говоришь? И, разумеется, не отвечаю за свои поступки? А что если я наплюю на всех вас? – Он широко ухмыльнулся. – Через пару минут Хедли будет здесь и, держу пари, он поймет меня... Слушай, братец, – с мальчишеской бравадой, которой противоречило подергивание его век, обратился он к полицейскому, – да благословит господь бог тебя и всех таких, как ты, всю вашу шайку, всех... – голос Стенли прервался, он громко глотнул слюну, а потом еще более зычно продолжал: – Знаешь ты, с кем разговариваешь? Имеешь понятие, кто я?

– Я давно уже ждал, когда вы об этом напомните, – кивнул Фелл. – Если не ошибаюсь, когда-то вы были старшим инспектором уголовного розыска.

Стенли медленно перевел на него взгляд и внезапно притихшим голосом добавил:

– В знак признания былых заслуг уволенный в отставку.

– Так как же, сэр, – обиженным тоном спросил Пирс у доктора, – хотите вы немного расспросить их?

Фелл не удостоил его внимания.

– Дерево! – неожиданно воскликнул доктор. – Дерево! Матерь божья! Это уж всему предел! Кошмар какой-то! Скажите... – оборвав на полуслове, он обернулся к Пирсу. – Сынок, – проговорил дружелюбно доктор, – вы проделали отличную работу. Я всех их основательно допрошу, будьте уверены, но прежде у меня есть для вас одно поручение. – Фелл вынул карандаш и блокнот и, не переставая говорить, начал что-то писать в нем. – Вы дозвонились до Хедли?

– Так точно, сэр, и он уже выехал сюда.

– Спросили, кто занимается случаем в универмаге?

– Да, сэр. Инспектор Эймс. Мистер Хедли сказал, что прихватит его с собой, если только сумеет найти.

– Прекрасно. Пожалуйста, возьмите вот это. – Фелл вырвал листок из блокнота. – Сейчас ни о чем меня не спрашивайте. В перспективе у вас повышение в звании. Ну, с богом. – Фелл смерил суровым взглядом Стенли, которому Боскомб уже сунул в руку наполненный до половины стакан коньяка. – Господа, не хотел бы торопить вас, но подозреваю, что мой друг, инспектор Хедли, может выйти из себя, увидев эти башмаки, а в таких случаях он бывает не слишком вежлив. Не думаете ли вы, что лучше было бы объяснить все мне? И уж, во всяком случае, коньяк я бы на вашем месте пить не стал.

– Идите вы к черту, – огрызнулся Стенли и залпом опорожнил стакан.

– Ну-ну, – сказал Фелл, – проводите-ка его, пожалуйста, в ванную. Не хотелось, чтобы... Вот так, только осторожно – Он подождал, пока Боскомб довел до двери с трудом державшегося на ногах Стенли, а затем, вытерев руки, неверной походкой вернулся – Этого человека, – продолжал Фелл, – всего лишь шаг отделяет от нервного расстройства. Полагаю, мистер Боскомб, теперь вы мне расскажете, что здесь на самом деле произошло сегодня ночью?

– Думаю, – слегка раздраженным тоном отозвался Боскомб, – что вы и сами могли бы при желании в этом разобраться – Он с кислым видом подошел к бару, откупорил бутылку ликера и снова повернулся к Феллу. – Скажу только одно: мне не хочется, чтобы этот псих сделал какую-нибудь глупость, когда до него дойдет, что я всего лишь собирался пошутить... Готов признать, что разбитое окно выглядит довольно странно...

– Весьма. И легко может привести вас на виселицу. У Боскомба задрожали руки.

– Но это же абсурд! Совершенно чужой человек, взломщик, забирается в окно. Что нам остается делать, как не заколоть его часовой стрелкой, а потом морочить себе голову, натягивая ему на ноги новые туфли! Звучит исключительно правдоподобно, не так ли? Зачем бы это нам понадобилось? Взломщика ведь можно было спокойно застрелить.

– Если не ошибаюсь, у вас был при себе и пистолет.

– Поправьте меня, если я ошибаюсь, – задумчиво, склонив голову на бок, проговорил Боскомб, – но, по-моему, никаким законом не запрещено влезать в свое собственное окно – даже надев пару старых башмаков. Башмаки мои. Окно тоже разбил я. Почему – к делу не относится, но сделал это я.

– Знаю, – негромко заметил Фелл.

"Что они, рехнулись все?" – спрашивал себя Мелсон, приглядываясь то к Феллу, то к Боскомбу, которого замечание доктора взволновало, кажется, больше, чем все до сих пор услышанное. Доктор Фелл заговорил теперь уже громче:

– У меня еще масса других "как" и "почему". Я хочу знать, почему Стенли прятался за ширмой, а вы сидели в том большом кресле, когда мистер X поднимался по лестнице. Зачем вы приготовили эти перчатки и башмаки, так тщательно вычистили пепельницу, вымыли стаканы. Мне надо знать, с кем спутала Элеонора Карвер лежавшего на пороге мистера X. Короче говоря, – Фелл искоса глянул на ширму и слегка взмахнул рукой, – короче говоря, я хочу знать правду, которую так нелегко будет выяснить в этом доме, где все поставлено с ног на голову. Гм, гм... Что касается меня, не удивлюсь, даже обнаружив, что кто-то здесь расхаживал по потолку. Может быть, и в прямом смысле слова...

– Что?

– ...кто-то расхаживал по потолку. Мои слова достаточно ясны? Нет, вижу, что нет. Ладно, оставим это, – Фелл небрежно махнул рукой, – и будем считать лишь игрой воображения... Добрый вечер, сэр! Мистер Иоганнес Карвер?

Мелсон вздрогнул. Он не слышал звука шагов; благодаря толстому ковру любой входивший в комнату появлялся, словно призрак. Стоявший в дверях человек не соответствовал представлению о нем Мелсона. Он воображал себе невысокого седого старичка, а перед ним был мускулистый мужчина более шести футов ростом, несмотря на чуть сгорбленную спину. Сейчас он, потирая рукой лоб, смотрел на закрытое покрывалом тело; в его взгляде было больше беспомощности и неуверенности, чем страха – так смотрит ребенок на свой кровоточащий палец. Крупная голова, соломенного цвета с проседью волосы; бледно-голубые глаза, окруженные глубокими морщинами. Тяжелый подборрдок, решительно очерченный рот, морщинистая шея... Одет он был в полосатую пижаму и поношенные туфли.

– Этот... – начал он, подыскивая подходящее слово, – этот... Матерь божья! Я вижу, что этот бедняга...

– Несомненно умер, – сказал Фелл. – Мисс Карвер рассказала вам о том, что произошло? Отлично. Будьте добры поднять край покрывала и сказать – знаком ли вам этот человек?

Карвер почти сразу же опустил покрывало:

– Да, да, конечно. В том смысле, что я его не знаю. Хотя, погодите... – преодолевая отвращение, он снова приподнял покрывало. – Ну, конечно... во всяком случае, так мне кажется. У меня, знаете ли, неважная память на лица. – Он задумчиво потер лоб, блуждая взглядом по комнате. – Имени его я не знаю, но видел определенно... Ну, разумеется, в трактире! Он часто торчал там. Я тоже... гм... люблю там посидеть... Миссис Стеффинс возражает, разумеется. – С внезапной решимостью в голосе он добавил: – Но ей-то какое дело, правда? – и снова огляделся вокруг. – Вот так, значит. Элеонора сказала, что он заколот стрелкой от часов. Но чего ради? В моей коллекции все на месте. Проснувшись, я сразу проверил сигнализацию – полный порядок. Что же случилось?

Он кашлянул и вдруг широко раскрыл глаза.

– Хо-хо! Боскомб! Часы Маурера! Они в сохранности?

Боскомб похлопал рукой по стоявшей на столе медной шкатулке. – Разумеется. Они здесь. В полном порядке. Э-э... могу я, Карвер, представить вас нашему инквизитору? Должен признать, что встреча с ним доставила мне немалое удовольствие. Мы как раз обсуждали ряд чрезвычайно любопытных вопросов.

Карвер вновь оживился:

– Постойте-ка, да это же доктор Фелл! Доктор Гидеон Фелл! Мое почтение! Элеонора показывала мне вашу фотографию в какой-то газете. Помните, Боскомб, когда мы спорили из-за его книги? О роли сверхъестественного элемента в английской прозе. Кое-чего я там не понял... – Карвер, явно не без усилия заставил себя вернуться к старой теме: – Покажите ему Маурера, Боскомб! Это наверняка его заинтересует.

Боскомб, пока общее внимание было отвлечено от него, сумел взять себя в руки, и только подергивание век выдвало его волнение.

– Ну... гм... – сдавленным голосом проговорил он, – должен извиниться перед вами, сэр, но раньше мне как-то не пришло в голову... Может быть, выпьете глоток чего-нибудь? Скажем, коньяка?

– Гм-м... Разрешите сначала представить вам профессора Мелсона, занимающегося изучением творчества епископа Бернета. Не слишком благодарная тема, – добавил Фелл. – От рюмочки коньяка я, пожалуй, тоже не откажусь – только, если можно, не надо добавлять туда рвотного.

– Рвотного?

– А что, разве это было не рвотное? – вежливо осведомился Фелл. – Я, знаете ли, видел, как вы добавляли его в стакан Стенли. Меня даже заинтриговало, какой вкус у такого коктейля.

– Похоже, что вы замечаете буквально все, – холодно сказал Боскомб. – Не буду отрицать, я решил, что Стенли лучше... гм... на время удалиться. Коньяк, доктор Мелсон?

Мелсон покачал головой. То, как этот часовщик с безупречными манерами и книжный червь, манеры которого были почти безупречны, восприняли факт чьей-то смерти, показалось ему отвратительным.

– Спасибо, – произнес он вслух, – в другой раз. – Пытаясь изобразить улыбку, он добавил: – Боюсь, что в этом смысле я не сторонник традиций. Никогда не мог пить в доме, где находится покойник.

– Вам это действует на нервы? Почему? – спросил Боскомб и слегка скривился. – О чем это я начал говорить? По мнению доктора Фелла, я попал в довольно неприятную ситуацию. Тем не менее...

Карвер перебил его голосом, полным искреннего удивления.

– Вы всерьез полагаете, доктор, что кого-либо из жильцов дома можно заподозрить в убийстве такого... такого бедняка?

– Он не был бедняком, – решительно возразил Фелл. – Не был бродягой. И не был взломщиком. Вы не обратили внимания на его руки? Он проник в дом неслышно – но он не пришел воровать. Внутри его ждали. Входная дверь была оставлена открытой для него.

– Чепуха, – сказал Карвер. – Какая еще входная дверь? Я ясно помню, что перед тем как лечь спать, запер ее и наложил цепочку...

– Вот именно, – кивнул Фелл. – Хотел бы расспросить вас подробнее. Вы сами запираете двери на ночь?

– Нет, обычно это делает миссис Горсон, но в четверг у нее выходной. Как правило, дверь запирается в половине двенадцатого, но... четверг, конечно, исключение из этого правила. В этот день она ездит повидаться со своей подругой, по-моему, где-то на окраине, – проговорил он так, словно речь шла о каком-то страшно далеком таинственном месте. – Возвращается она довольно поздно и идет прямо к себе в полуподвал. Да, я ясно помню, что запер двери, потому что миссис Стеффинс устала, хотела лечь пораньше и попросила меня оказать ей эту услугу.

– Следовательно, вы заперли их. В котором часу?

– В десять. Помню, я еще громко спросил: "Все дома?", хотя и так видел, что в комнате мисс Хендрет горит свет, мистер Боскомб еще раньше поднялся наверх, Элеонора дома, а мистер Полл уехал.

Фелл нахмурился.

– Вы сказали, что обычно дверь запирается в половине двенадцатого. А если кто-то возвращается домой позже этого времени? У кого-нибудь еще есть ключ от двери?

– Нет, нет. Миссис Стеффинс боится, что он мог бы потеряться и попасть в руки каких-нибудь бандитов. К тому же, – в спокойных глазах Карвера блеснул насмешливый огонек, – она считает, что собственный ключ – причина всяческой распущенности. "Сплошное искушение", говорит она. Мисс Хендрет – она обычно не пользуется парадным ходом – это немало забавляет... На чем я остановился? Да, конечно... Тот, кто приходит позже, звонит миссис Горсон. Она встает и отворяет дверь. Потрясающе просто.

– Не спорю, – согласился Фелл. – Судя по вашим словам, запирая дверь, вы не знали, что мистер Стенли тоже находится в доме?

Карвер нахмурился и искоса поглядел на Боскомба.

– Гм... Это странно. Совсем забыл о нем. Наверняка он пришел позже... Разумеется! Помните, Боскомб? Я заглянул к вам взять что-нибудь почитать на вечер. Вы еще сидели и курили. Один. Вы даже показали мне снотворное, которое собирались принять, и сказали, что намерены лечь пораньше. Ха-ха! – облегченно вырвалось у Карвера. Он ткнул своим узловатым пальцем в сторону Фелла. – Вот вам и объяснение, сэр! Конечно, Стенли пришел позже и позвонил Боскомбу – просто, как оплеуха! Боскомб спустился, чтобы отворить ему дверь, забыл снова ее запереть, и вор запросто смог проскользнуть в дверь... Разве не так?

Фелл собрался уже что-то рявкнуть в ответ, но сдержался и только угрюмо посмотрел на Боскомба:

– Ну, что вы скажете?

– Святая правда, доктор, – устало ответил Боскомб. – К сожалению, я как-то совсем позабыл об этом. – С легкой иронией в голосе он добавил: – Непростительная, разумеется, небрежность с моей стороны, но так уж оно было. Я не ожидал Стенли и, когда он пришел, забыл, на беду, запереть дверь...

Боскомб умолк, и в ночной тишине отчетливо послышался гул мотора автомобиля, а затем скрип тормозов. Обрывки фраз, звук шагов на лестнице. Несколько мгновений, показавшихся страшно долгими в этой безмолвной холодной комнате, Фелл не отрывал глаз от Боскомба и Карвера. Все молчали. Феллл поставил на стол нетронутый стакан, вежливо наклонил голову и вышел из комнаты.

В холле кипела жизнь. Мелсон, последовавший за доктором, попал уже в самый разгар деятельности людей из Скотленд Ярда. Группа мужчин в темных костюмах резко выделялась на фоне белых стен. Между штативом фотографа и зеленым чемоданчиком дактилоскописта стоял старший инспектор Девид Хедли, сдвинув шляпу на затылок и безуспешно пытаясь поймать губами кончики своих седых усов.

Мелсон знал и любил Хедли. Доктор Фелл тоже не раз повторял, что больше чем с кем-либо другим ему нравится спорить с Хедли – так удачно они дополняют друг друга. Склонности их были совершенно различны, но они сходились в своих антипатиях, а это и есть основа всякой истинной дружбы. При внешности и манерах атамана разбойников Хедли разговаривал, тем не менее, сдержаннее и тише, чем его друг доктор. Видно было, что в такие минуты, как сейчас, ему нелегко дается это профессиональное спокойствие.

Рядом с Хедли стояла женщина и негромкой скороговоркой что-то ему объясняла. Утром Мелсон видел маленькую энергичную миссис Стеффинс только мимоходом и теперь понял, что его первое впечатление было совершенно ошибочным. В действительности это была невысокая крепко сбитая женщина с тонкими, однако (во всяком случае, при искусственном освещении), чертами лица, как у мейссенских фарфоровых статуэток. Фиалковые глаза и красивые белые зубы – они как раз блеснули в этот момент – как у совсем юной девушки. Лишь когда ее охватывало волнение или гнев, становились заметны скрытые слоем пудры морщины на лице и мешки под глазами. Одета она была наспех, но в гораздо лучшее платье, чем то, в котором Мелсон видел ее утром. Да и седины в волосах как будто поубавилось. Такая женщина должна быть страшным деспотом, подумал Мелсон, хотя, вероятно, прибегает к террору, только когда никакие увещевания уже не помогают.

– Да, да, мэм, разумеется. Понимаю, понимаю, – сказал Хедли, сопровождая свои слова таким жестом, словно пытался отогнать назойливую муху. Тут же он нетерпеливо повернулся к лестнице. – Где этот старый жулик прячется? Бетс! Поищите-ка... Ну, наконец-то!

Доктор Фелл, спускавшийся с лестницы, приветственно взмахнул тростью и что-то невнятно пробормотал. Миссис Стеффинс, на мгновение умолкнув, изобразила на своем лице улыбку, но тут же, покачивая головой, заговорила, теперь уже погромче:

– И еще одна, по-моему, очень важная вещь... Хедли надвинул поглубже шляпу и рассеянно кивнул.

За его спиной появилась унылая фигура полицейского врача доктора Уотсона. Хедли бросил на Фелла мрачный взгляд.

– Где это вас носит, друг мой? – сердито закусив губу, проговорил Хедли. – Добрый, вечер, господин профессор! Не знаю, каким ветром вас сюда занесло, но меня сюда черти притащили – это уж точно. С чего вы решили, Фелл, что убийство взломщика на Линкольнс Инн Филдс связано с делом Джекки-потрошительницы?

– Джекки-потрошительницы?..

– Журналисты придумали, – нетерпеливо махнул рукой Хедли. – По крайней мере, короче, чем каждый раз объяснять, что речь идет о неизвестной женщине, распоровшей живот сыщику в универмаге "Гембридж". Итак?

– Знаете, – пропыхтел Фелл, – я сейчас обеспокоен больше, чем когда-либо. И мне обязательно надо кое-что выяснить. Вы привезли того, кто у вас занимается этим делом... как там его? Инспектора Эймса?

– Не смог его найти – куда-то запропастился. Зато привез его последний рапорт – сам еще не успел прочесть. Ну, так в чем тут дело? Где труп?

Фелл глубоко вздохнул и снова стал подниматься по лестнице. Он шел медленно, постукивая тростью по перилам. Карвер и Боскомб стояли в дверях комнаты, но Хедли окинул их лишь мимолетным взглядом. Натянув перчатки, он прислонил свой портфель к стене и приподнял покрывало. В лице Фелла было что-то вынуждающее к молчанию, зловещее. Мелсона бил озноб, пока Хедли в мертвой тишине, наклонившись, разглядывал труп...

Инспектор издал какой-то странный, идущий из глубины звук и рывком распахнул вторую створку двери, чтобы пропустить побольше света.

– Уотсон! Уотсон!

Когда Хедли выпрямился, лицо его было неподвижным, но глаза горели яростью и ненавистью.

– Да, я не привез с собой Эймса, – проговорил он и механическим жестом указал на покрытое покрывалом тело. – Эймс здесь.

5. Двое на крыше

В архиве Скотленд Ярда среди множества досье есть карточка, на которой можно прочесть:

Эймс Джордж Финли, инспектор УР. Год и место рожд.: 10.3.1879, Бермондси, Англия.

Продвижение по службе: констебль, 1900; сержант, 1906; отмечен наградой за участие в деле Хоупа-Гастингса, 1914; инспектор в распоряжении центрального управления, 1919.

Рост: 5 футов 9 дюймов. Вес: 154 фунта. Особых примет не имеет.

Адрес: "Рествейл", Велли роуд, Хемпстед. Женат, двое детей.

Характеристика: способности к сбору информации, скрытому наблюдению и особенно перевоплощению. Терпелив, сдержан, инициативен.

В самом конце листка красными чернилами приписано: "4.9.1932 убит при исполнении служебных обязанностей".

Более подробную информацию об инспекторе Джордже Финли Эймсе получить вряд ли бы удалось. В описываемом деле эта жертва была наименее заметной фигурой. С равным успехом его могли бы звать Смит, Джонс или Робинсон – так, словно он и не был живым человеком, любившим выпить кружку пива, гордившимся своим домом и семьей. Были у него враги или нет – не имеет значения, умереть ему довелось совсем по другой причине.

Хотя на службу они поступили примерно в одно время, Хедли почти не знал Эймса. Он мог бы только припомнить, что после стольких лет работы в Скотленд-Ярде Эймс ухитрялся оставаться оптимистом и любил поговорить об отпуске, который он проведет в Швейцарии, как только его представят к очередному званию. Однако он был не из тех, кому удается добиться многого; его ценили, но он был не слишком-то умен и чересчур уж доверчив. Правда, инстинктивного, так сказать животного, благоразумия у него было достаточно. Кроме того, он славился своим упорством бульдога, которое и помогло ему выбиться из простых полицейских в инспекторы Скотленд Ярда. И все же он был чересчур доверчив, а потому должен был умереть.

Разумеется, Хедли, стоя над трупом Эймса, не сказал об этом ни слова. Он даже не выругался. Молча подождав, пока доктор Уотсон закончит осмотр тела, он поднял свой портфель и медленно направился к лестнице. – Задания у всех обычные, – сказал он своим людям. – Убитого вы хорошо знаете. Поменьше болтовни – и за дело. Я скоро вернусь. А пока... – он жестом подозвал к себе Фелла и Мелсона.

Стоявшая в холле миссис Стеффинс чуть шею не свернула, пытаясь разглядеть, что же творится наверху. Одной рукой она поддерживала за плечи совсем неважно выглядевшую Элеонору. Появление инспектора и его спутников миссис Стеффинс встретила ослепительной автоматической улыбкой. Однако, когда она увидела выражение лица Хедли, улыбку эту словно ветром сдуло, и миссис Стеффинс испуганно вскрикнула.

– Забавная история, – коротко бросил ей Хедли. – Мне понадобится ваша помощь. Вероятно, нам придется остаться здесь на ночь. Вскоре я займусь осмотром всего дома, а пока мне нужна одна комната – неважно какая, – чтобы спокойно побеседовать с моими друзьями.

– Конечно, конечно! – поспешно ответила миссис Стеффинс, но по голосу ее чувствовалось, что она уже обдумывает, какую выгоду можно извлечь из создавшейся ситуации. – Для нас большая честь видеть здесь самого доктора Фелла, хотя все это так ужасно... и вообще. Значит, как же? Элеонора, дорогая моя, я думаю... можно было бы проводить джентльменов в нашу гостиную, но Иоганнес такой неряха – там всюду разбросаны всякие колесики и шестеренки... Или, может быть, больше подойдет кабинет мисс Хендрет, там никто не будет мешать, и если мисс Хендрет не возражает... – не закончив фразы, она быстро пересекла холл и постучала во вторую дверь налево.

– Мисс Хендрет! – заискивающим голосом позвала миссис Стеффинс, громко постучала в дверь и прислушалась. – Люси, откройте, пожалуйста!

Дверь отворилась так резко, что миссис Стеффинс чуть не потеряла равновесия. За дверью было темно. Стоявшая на пороге женщина с виду была не старше, если не моложе, Элеоноры. Темные волосы падали ей на глаза; отбросив их резким движением, она смерила собравшихся холодным взглядом.

– Гм... ну... прошу прощения, – проговорила миссис Стеффинс. – Я не знала, Люси, спите ли вы уже...

– Вы отлично знали, что не сплю. – Слова были брошены четко и отрывисто, словно вокруг были враги и она в чем-то обвиняла окружающих. Карие глаза поблескивали из-под длинных ресниц. Взглянув на Хедли, Она плотнее запахнула свой синий халатик.

– Полагаю, они привезли с собой врача. Пусть он зайдет ко мне. Там в комнате мужчина – он ранен и, может быть, тяжело.

– Но, Люси!.. – каким-то странным голосом проговорила миссис Стеффинс и – уже с совсем другим выражением лица, торжествующе приподняв брови, – повернулась к Элеоноре.

Люси Хендрет тоже посмотрела на Элеонору и негромко сказала:

– Мне очень жаль. Я бы скрыла, но он ранен, так что вы все равно узнали бы. У меня Дональд.

– Вы только подумайте! – воскликнула миссис Стеффинс. – Стало быть, милая моя, вы развлекались с Дональдом?

Ее торжествующий смех производил неприятное впечатление: издавая странные булькающие звуки, она трясла головой и взмахивала руками. Элеонора, бледная как смерть, продолжала неподвижно стоять. Люси же глубоко, вздохнув, с некоторым усилием заговорила снова:

– Он, бедняга, упал и ударился, кажется, головой. Я не сумела как следует оказать ему помощь. Я услышала стон на заднем дворе. Он пытался ползти по земле, и я втащила его к себе в комнату. Естественно, мне не хотелось поднимать шум... Да сделайте же что-нибудь, ради бога!

– Хедли, это не шутка, – пробормотал Фелл. – Вызовите Уотсона. Немедленно. Тот, другой, подождет. Вы проводите нас, мисс Хендрет?

Взглянув на Фелла, Хедли кивнул и бросился к лестнице. Люси Хендрет включила свет в крохотной гостиной и повела их через нее в спальню. Стоявшая подле кровати лампа без абажура заливала комнату резким светом. Раненый лежал ничком на покрытой желтым шелковым одеялом постели. Тело его слегка вздрагивало. Голова была обернута влажным, в пятнах крови, полотенцем, из-под которого виднелся закрепленный пластырем окровавленный бинт. Рядом валялось еще несколько полотенец и пузырек с йодом, на стуле стоял таз с розовой от крови водой.

Элеонора подбежала к кровати и попыталась приподнять лежавшего без сознания мужчину. Тот хрипло застонал и судорожно дернулся.

– Спокойно, мисс. – Фелл положил руку на плечо девушки. – Через пару секунд тут будет Уотсон. Подождите, пока он приведет его в чувство...

– У него просто хлестала кровь из носа, – чуть слышно проговорила Люси Хендрет. – Я не знала, что делать. Я...

Раненый успокоился. Только тихий скрип пружин кровати нарушал тишину ярко освещенной комнаты да еще шелест шелкового одеяла – не будь этого, могло показаться, что комната полна привидений. Рубашка на плече раненого была разорвана, на запястье виднелся синевато-багровый кровоподтек. Внезапно скрип пружин прекратился, и в наступившей тишине стало отчетливо слышно тикание часов. Элеонора истерически вскрикнула. Миссис Стеффинс шагнула к ней и ударила ее по губам.

В этот момент раненый заговорил.

– Он стоял возле трубы, – произнес он ясно, отчетливо, словно движимый какой-то силой. Все слушали с таким испугом, как будто это был голос с того света. – Я видел на нем следы позолоты.

Было нечто первобытно жуткое в этих бесстрастным голосом произнесенных словах, от чего сам раненый судорожно дернулся и толкнул ногой стул. Тазик перевернулся, красноватая вода, словно свежепролитая кровь, хлынула на пол.

Элеонора тщетно пыталась вырваться из рук миссис Стеффинс, когда с порога послышался добродушный взволнованный голос:

– Иду, иду, – сказал доктор Уотсон. – Попрошу всех выйти! Я тут не хозяин, но раз уж меня пригласили... гм-м. Горячей воды!

Через мгновение Мелсон снова оказался в холле. От женщин, разумеется, врачу не удалось отделаться. Элеонора и миссис Стеффинс, наступая друг другу на пятки, бросились в ванную комнату. Миссис Стеффинс даже на бегу ухитрилась послать врачу улыбку – бесцельную, правда, поскольку тот был занят совсем иным. Люси Хендрет молча подобрала осколки разбившегося вдребезги фарфорового тазика и теперь собирала полотенцем воду. Между тем в холле Хедли, сердито поглядывая на Фелла, спросил:

– Может быть, вы объясните, наконец, что тут происходит?

Фелл вытащил из кармана пестрый, как оперение попугая, платок и вытер лоб.

– Ха-ха! Вы не находите, что атмосфера сгущается, а? Не переживайте, с этим парнем все будет в порядке. Не знаю еще, как фамилия этого Дональда, но подозреваю, старина, что он окажется нашим главным свидетелем. Во-первых, судя по всему, этот молодой человек, caius1Элеоноры Карвер...

1Обожатель (лат.)

– Вы обязательно должны изъясняться ребусами? – раздраженно перебил Хедли. – Почему это вас, как только запахнет убийством, сразу же тянет иа какую-то гнусную философию? Что такое caius?

Фелл слегка надулся.

– Я воспользовался этим словом вместо современного, но довольно мерзкого выражения "ухажер". Хотите вы, в конце концов, меня выслушать? Как бы то ни было, ясно, что он не жених ее, иначе им незачем было бы встречаться на крыше по ночам...

– Черт знает что! – вырвалось у инспектора. – Тоже мне привычка – устраивать свидания на крыше. Которая из них Элеонора? Светловолосая?

– Да. И могу сказать, друг мой, что вы недооцениваете стремление людей к романтике или, если хотите, их потребность в физических упражнениях. Я еще не удостоверился... Ага! Ну как, Пирс? Нашли что-нибудь?

Полицейский, как человек солидный, увидев Хедли, вытянулся в струнку и со смущенным, виноватым видом глядел на него. Хотя успех с башмаками и разбитым окном прибавил ему веры в себя, сейчас, растрепанный и запачканный грязью, он являл собой довольно жалкое зрелище. Хедли смерил его строгим взглядом.

– Чем вы, черт возьми, занимались? На дерево лазали, что ли?

– Так точно, сэр. По распоряжению доктора Фелла. Сейчас на крыше никого нет, но кто-то туда забирался – и не раз. Повсюду царапины и полосы – особенно на плоском участке между трубами. Кроме того, там есть люк – недалеко от окна, в потолке комнаты мистера Боскомба.

Хедли бросил на доктора странный взгляд.

– Само собой, в вашем неординарном мозгу не возникла даже мысль послать человека через люк? Обязательно нужно было карабкаться на дерево?

– Ну, я подумал, что, послав кого-нибудь через люк, дам возможность легко скрыться тому, кто прячется на крыше, – если он, конечно, еще там. Дональд, судя по всему, свалился с дерева, но это, по-видимому, произошло значительно раньше... М-м-м, да. К тому же, Хедли, ведущая на крышу дверь заперта. Подозреваю, что ключ к ней отыскать совсем не просто.

– Почему?

– Прощу прощения, джентльмены... – Это прозвучало так неожиданно, что даже флегматичный Хедли, вздрогнув, обернулся. Правда, смерть Эймса изрядно расстроила его нервы. За их спиной стоял Иоганнес Карвер. На лице этого высокого крепкого мужчины было чуть смущенное выражение. Он успел уже натянуть поверх пижамы брюки с подтяжками.

– Нет, нет, я не подслушивал вас, – поспешно объяснил Карвер. – Просто слышал, что вы просили у миссис Стеффинс свободную комнату. Разрешите предложить вам мою гостиную. Сюда, пожалуйста. – На мгновение он замялся. Большие лохматые брови бросали тень на его глаза. Я мало что смыслю в таких вещах, но, если не секрет, удалось вам что-нибудь выяснить?

– Многое, – ответил Фелл. – Мистер Карвер, кто такой Дональд?

– Господи! – вырвалось у Карвера. – Снова он здесь! Скажите ему, сэр, чтобы он убирался! И поскорее! Если миссис Стеффинс узнает...

Хедли с сочувственным видом посмотрел на хозяина дома.

– Предложенной вами комнатой мы с благодарностью воспользуемся. И попрошу сообщить всем в доме, что мне придется задать им кое-какие вопросы... Что касается нашего друга Дональда, то некоторое время он, опасаюсь, не в силах будет покинуть этот дом. Насколько можно судить, молодой человек умудрился свалиться с дерева.

– Ну, тогда... – начал было Карвер, но оборвал на полуслове. Он смотрел на них неуверенно и немного осуждающе, словно хотел сказать, что мальчишки, увы, такой уж народ, которому случается падать с деревьев, но, промолчав, только кашлянул.

– Так как же? – снова начал Хедли. – Что это у него – привычка гулять ночами по крышам?

У Мелсона крепло ощущение, что этот загадочный часовщик издевается над ними. Он готов был поклясться, что под лохматыми бровями пляшут насмешливые искорки. Карвер огляделся, проверяя, не подслушивают ли их.

– Откровенно говоря, подозреваю, что так оно и есть, – неуверенно произнес он наконец. – Но пока он не поднимает шума и не мешает соседям, так по мне пусть гуляет.

– Сто чертей! – вполголоса выругался Хедли. – И это все? Больше вы ничего не можете нам сказать?

– Понимаете, они с миссис Стеффинс терпеть не могут друг друга, – подумав, сказал Карвер. – Дональд – исключительно симпатичный парень и работой моей интересуется, но – тут никуда не денешься – у него гроша ломаного за душой нет. Во всяком случае, так утверждает миссис Стеффинс, и у меня нет причин сомневаться в ее словах. Я, конечно, ни в какие бабьи дрязги вмешиваться не собираюсь. Все равно окажусь виноватым, на чью бы сторону ни встал. Вот так... Я, знаете ли, человек мирный... Кстати, а какое все это имеет отношение к сегодняшнему прискорбному случаю?

– Не знаю, – буркнул Хедли, – но уверен, что любая помощь со стороны свидетелей не помешает. Мне нужны факты. Ну, пойдемте. Проводите нас в эту комнату.

Карвер повел их через холл в просторную комнату с белыми стенами. Он явно не прочь был задержаться здесь, но не выдержал неумолимого взгляда Хедли. Рядом с большим камином, в котором еще тлели угли, стояло несколько венских стульев. На каминной полке – поблекшая гравюра на дереве: мужчина с ниспадающими на широкий воротник локонами и тем чуть насмешливым мальчишеским выражением глаз, которое мастера семнадцатого века умели придавать даже в высшей степени солидным джентльменам. Вокруг вилась надпись: "Вильям Бойер, эскв., трудами которого основано Королевское общество часовщиков, Анно Домини 1631". В витринах под окном были собраны самые разнообразные предметы: какое-то похожее на котел с дыркой посредине металлическое сооружение; еще несколько столь же загадочного вида устройств и, наконец, большие маятниковые часы с одной лишь часовой стрелкой, на циферблате которых было выгравировано: "Джон Бенкс из Честера, год от Рождества Христова 1682". Хедли, бросив портфель на стол, сидел, дожидаясь, пока Фелл, уважительно хмыкая, не кончит разглядывать все эти диковинки.

– Хо-хо, это же настоящие раритеты, Хедли! Просто удивительно, что музей Гилдхолла не постарался прибрать их к рукам. Клепсидра – старинные водяные часы! Ведь первые часы с маятником появились в Англии только в 1640 году. А это, если не ошибаюсь, устройство, придуманное браминами задолго до возникновения христианской культуры. Его принцип действия... – Фелл резко повернулся к инспектору. – И не говорите, что я бесцельно трачу время! Полагаю, вы и сами заметили, что бедняга Эймс был заколот часовой стрелкой? Заметили?

Рывшийся в своем портфеле Хедли положил на стол два продолговатых конверта.

– Часовой стрелкой, говорите? Не знал... – Он невидящим взглядом уставился на камин. – Часовой стрелкой! – резко взмахнув рукой, чуть, не выкрикнул он через мгновение. – Вы уверены? Дичь какая-то! Почему, ради всех святых, именно часовой стрелкой?! Кому, черт возьми, мог прийти в голову такой способ убийства?

– Убийце, во всяком случае, – ответил доктор, – и как раз это пугает меня. Вы правы, Хедли. Нормальному человеку вряд ли придет в голову отвинтить часовую стрелку и воспользоваться ею вместо кинжала. Но кто-то в этом доме увидел башенные часы, над которыми работал Карвер... – Он на короткое время прервал ход своих мыслей, чтобы в общих чертах рассказать Хедли о краже часовых стрелок, а потом продолжал: – Какой-то наделенный дьявольским воображением человек увидел в часах инструмент, в буквальном смысле слова приближающий к могиле. Надо носить в себе что-то сатанинское, чтобы такими глазами смотреть на самый обычный предмет. Вид стрелок напомнил ему не о свидании, обеде или визите к зубному врачу. Нет, этот человек увидел лишь тонкий стальной стержень длиной в десять дюймов с острием на конце, стержень, которым отлично можно нанести смертельный удар. А потом, не колеблясь, нанес, его.

– Ну, вас уже понесло! – сказал Хедли, сердито постукивая кулаком по столу. – Почему, кстати, вы все время говорите "этот человек", словно не знаете, идет речь о мужчине или о женщине? Из рапортов Эймса и всего, что известно о случае в универмаге, следует...

– Что нам надо искать женщину? Конечно, мы исходим из такого предположения, и я говорю "этот человек", потому что так удобнее. Заметьте, однако, что этот парень – еще раз повторяю, наш будущим главный свидетель – сказал: "Я видел на нем следы позолоты". Вы скажете, это бред? Нет!

– Ну, с равным успехом его слова можно было бы отнести, скажем, к часовому механизму! – фыркнул Хедли. – Ведь у этого парня все перепуталось в голове, он галлюцинирует. Надеюсь, вы не начнете вскоре уверять меня, что какие-нибудь часы ожили и прогуливались по крыше?

– Все может быть, – пробормотал Фелл голосом, в котором чувствовалась нарастающая тревога. – Ну, ну, не вижу тут повода ухмыляться. Насколько могу судить, мы должны понять ход мыслей исключительно интеллектуальной личности и не продвинемся ни на шаг, пока не сообразим, почему было использовано именно такое оружие. Какой-то смысл, черт возьми, в этом есть! Должен быть... А ожившие часы?.. Скажите, вас никогда не поражало, что в поэзии, литературе да и в обыденной речи часы – единственный неодушевленный предмет, к которому мы, словно это само собой разумеется, относимся, как к живому существу? У всех литературных часов есть свой "голос", а зачастую они даже говорят человеческим языком. Напевают колыбельные, вызывают духов, обвиняют убийц. Часы – ключ к целому ряду театральных приемов, символ смерти и возмездия. Что делали бы без часов авторы детективных романов? В комедии же часы с кукушкой способны всегда и везде вызывать громкий смех публики. Достаточно маленькой птичке выскочить и прокуковать, как люди заходятся от смеха. Почему? Потому что часы с кукушкой – пародия на то, что все мы воспринимаем всерьез, на возвышенную торжественность времени и часов. Представьте себе привидение, возвещающее, что оно вернется, когда часы прокукуют полночь... До некоторой степени это пояснит вам мою мысль.

– Очень любопытно, – скучающим голосом проговорил Хедли. – Однако сначала я хотел бы услышать, что сегодня ночью произошло в этом доме. И желал бы составить собственное мнение, потому что, знаете ли, все эти метафизические рассуждения...

Фелл, тяжело соля, вытащил из кармана старенький портсигар.

– Одним словом, вам нужны доказательства того, что все мною сказанное не высосано из пальца? – спросил он спокойно. – Отлично. Почему украдены обе стрелки часов?

Хедли невольно крепче ухватился руками за ручки кресла...

– Спокойно, спокойно... я же не сказал, что кто-то еще обязательно будет заколот. Попробуем подойти к вопросу с другой стороны. Пожалуй, на свете мало вещей, с которыми мы имеем дело чаще, чем с часами; однако едва ли вы сможете, не взглянув на них, с абсолютной уверенностью ответить на такой вопрос; какая из стрелок находится снаружи, ближе к стеклу часов, минутная или часовая?

– Ну... – протянул Хедли, пробормотал что-то себе в усы и вытащил свои часы. – Гм-м. Минутная снаружи, по крайней мере в этих часах. Да ну конечно же, черт побери! Она и должна быть снаружи – просто в силу здравого смысла! Она ведь должна описывать большую дугу... Верно. Ну и что?

– Именно так. Большая, минутная стрелка ставится снаружи. Между прочим, – с угрюмым лицом продолжал Фелл, – инспектор Эймс был заколот минутной стрелкой. Далее, не знаю, приходилось ли вам в детстве провести несколько самозабвенных часов, разбирая любимые отцовские настенные часы, чтобы попробовать научить их бить тринадцать раз. Если приходилось, вы должна знать, как трудно снимать стрелки... Для убийства Эймса, как видно, нужна была только большая стрелка, а ее можно снять, не трогая другой, меньшей. Зачем же было тратить время и силы, чтобы снять их обе? Для таких часов это довольно сложная операция, и я никак не могу поверить, что она была проделана только из любви к искусству. Но тогда зачем же?

– Чтобы получить запасное оружие? Доктор покачал головой:

– Тут-то и загвоздка. Если бы так, проблемы бы не существовало. Однако на глазок длина минутной стрелки – примерно девять дюймов. Следовательно, с учетом обычных пропорций, часовая слишком коротка, чтобы служить оружием. Если ухватить ее средних размеров рукой, свободным останется какой-нибудь дюйм, от силы полтора. Таким коротким острием нельзя нанести серьезное ранение. Но тогда зачем же она была украдена?

Сунув в рот сигару, Фелл протянул портсигар Хедли и Мелсону, а затем, сломав подряд несколько спичек, закурил. Хедли нетерпеливым движением вытащил из конверта несколько сложенных вдвое листков бумаги.

– И это еще не самый крепкий орешек, – продолжал доктор, – Сложнейшая для меня головоломка – поведение некоего джентльмена по имени Боскомб и еще одного, которого зовут Стенли. Тут я как раз хотел немного вас расспросить. Вы помните, конечно, Питера Стен... Э-э, что это у вас в руке?

Довольно хмыкнув, Хедли ответил:

– О, всего лишь факт. Маленький фактик. Рапорт. У Эймса в трех строчках сказано больше, чем у кое-кого – не хочу называть его имени – в шести главах. Послушайте-ка:

"В дополнение к рапорту от 1 сентября сообщаю: в настоящее время я могу убедительно доказать, что женщина, убившая 27 августа текущего года Ивена Томаса Мандерса, служащего универмага "Гембридж", проживает по адресу: Линкольнс Инн Филдс, 16..."

6. Рапорт инспектора Эймса

– Слушайте, – сказал Фелл, когда Хедли внезапно умолк, – есть там что-нибудь еще?

Хедли быстро пробежал глазами небольшие, аккуратно исписанные листки. Лицо его становилось все более озабоченным, и он, словно ему вдруг стало жарко, снял шляпу и расстегнул плащ.

– Вы только посмотрите! Он пишет... Гм... гм... Ничего конкретного, черт побери. Слова лишнего не скажет, пока не будет достаточно улик, чтобы выписать ордер на арест. Это после того, как Стенли в деле Хоупа-Гастингса... – Хедли внезапно поднял голову. – Скажите, мне почудилось или вы действительно минуту назад упомянули имя Стенли?

– Упомянул, конечно.

– Но это же не...

– Это именно тот Питер Стенли, который с двенадцатого по четырнадцатый год был вашим предшественником в Ярде. Он сейчас здесь, в этом доме. Как раз о нем я и хотел вас расспросить. До меня дошли слухи, что ему пришлось уйти в отставку, но подробностей я не знаю.

Угрюмо уставившись глазами в камин, Хедли ответил:

– Ему "дали отставку", потому что он застрелил безоружного человека, не оказавшего к тому же сопротивления при аресте. И еще потому, что он, не имея на то оснований, поспешил с арестом, хотя старина Эймс еще не успел выяснить все подробности. Я хорошо это помню, потому что как раз тогда при реорганизации Ярда получил повышение в должности. Вообще говоря, винить в случившемся надо не только Стенли. Во время войны он был на передовой, и ему – с его нервами – не следовало бы давать в руки и пугач. Собственно потому он и отделался отставкой. Фактом является, однако, то, что некий Хоуп, разыскиваемый полицией за какую-то финансовую аферу и смирный как овечка, получил четыре пули в голову. – Хедли недовольно поморщился. – Не нравится мне все это, Фелл, абсолютно не нравится. Почему вы не сказали, что Стенли замешан в эту историю? В Ярде... не придут в восторг, если газеты поднимут шумиху. Что касается нашего друга Стенли... – инспектор умолк и зажмурился.

– Сейчас у нас есть более срочные проблемы, старина. Что еще сообщил Эймс?

Хедли с явным усилием отвлекся от своих мыслей.

– Ну, насколько я понял... да нет, это ерунда. Но чтобы такое случилось именно сейчас, за месяц до моего выхода на пенсию... Такое уж мне везение, черт бы его побрал! Ладно, на чем мы остановились? Тут и всего-то немного:

"В дополнение к рапорту от 1 сентября сообщаю: в настоящее время я могу убедительно доказать, что женщина, убившая 27 августа текущего года Ивена Томаса Мандерса, служащего универмага "Гембридж", проживает по адресу: Линкольне Инн Филдс, 16. Как уже сообщалось в рапорте от 1 сентября, на основании полученной мною информации.

– У вас есть этот рапорт?

– Есть. Слушайте дальше:

"...Я снял комнату на Портсмут-стрит, 21 – угол Линкольнс Инн Филдс, по соседству с трактиром "Герцогиня Портсмут", под видом опустившегося, страдающего запоем часовщика. Отдельный зал этого заведения часто посещается мужчинами и одной из женщин, проживающих на Линкольнс Инн Филдс, 16; две другие женщины из того же дома покупают пиво обычно с улицы..."

– Кстати, – остановился Хедли, – сколько женщин живет в этом доме?

– Пять. Трех вы уже видели. Кроме них есть еще мисс Горсон, что-то вроде экономки под началом у тетушки Стеффинс, и горничная, имени которой я не знаю. Держу пари, что с улицы пиво покупают именно они. Хорошо бы выяснить, кто из остальных трех любит посидеть в "Герцогине Портсмут". С этим заведением и я знаком. Фешенебельным его не назовешь, но обстановка там уютная... Итак?

"Два дня назад (2 сентября) мой информатор (прошу меня извинить, но имени его я пока не могу сообщить) разыскал меня и заявил, что знает, кто я и каковы мои намерения. Он предложил дальнейшую помощь, отказавшись объяснить, какими мотивами при этом руководствуется. По его словам, он видел у одной женщины две вещи, фигурирующие в списке украденного из универмага (полный список этих вещей приложен к рапорту от 28 августа). Эти две вещи: платиновый браслет с бирюзой, стоимостью 15 фунтов, и сделанные в начале восемнадцатого века карманные часы в золотом корпусе с надписью: "Сделал Томас Книфтон из Лотбери", принадлежащие И. Карверу м выставленные на рекламной витрине "Гембриджа". Мой информатор сообщил также, что вечером 27 августа видел, как та же женщина сожгла в камине испачканные кровью коричневые лайковые перчатки".

– Ну и ну! – вырвалось у Фелла.

– Да, видимо, в порядке домашней уборки. Совершенно очевидно, что какой-то человек хочет отправить кого-то другого на виселицу и ради этого готов пойти на тайную сделку с полицией. Только это еще не все. Слушайте дальше:

"Должен сказать, что до этого разговора ситуация выглядела следующим образом: мой информатор готов был предстать свидетелем на судебном процессе, но не хотел предварительно дать формальные показания, на основании которых мы могли бы потребовать ордер на арест, заявляя, что всю ответственность за арест должна взять на себя полиция..."

– Неглупый парень или, может быть, неглупая женщина, – прокомментировал Хедли. – Мне приходилось на своем веку встречать таких фискалов-любителей, но, должен сказать, что они производили исключительно мерзкое впечатление. Или, может быть, все было заранее задумано как ловушка? Сомневаюсь. Ну, тут еще есть вот что:

"Я предложил моему информатору помочь мне тайно проникнуть в дом, чтобы на свой страх и риск осмотреть подозрительные вещи и получить улики, достаточные для выдачи прокуратурой ордера на арест..."

– Это уже безумие! Как можно даже писать о таком в рапорте! Если бы об этом стало известно, каждый болван-журналист полгода поносил бы нас. Бедный наивный Эймс! Но главное еще впереди:

"...Однако, хотя ему и понравилась моя идея, он, опасаясь скомпрометировать себя, отказался оказать мне активную помощь. В результате я решил провести операцию собственными силами.

Сегодня, непосредственно перед тем, как я начал писать этот рапорт, события приобрели исключительно удачный для меня оборот. Один из жильцов дома (не мой информатор), пообещав дать мне свой поношенный костюм, предложил зайти за ним попозже вечером. Под различными предлогами я познакомился со всеми жильцами дома; в данном случае, воспользовавшись тем, что у нас примерно одинаковый рост, я попросил какой-нибудь старый костюм..."

– Речь, разумеется, о Боскомбе, – кивнул Фелл. Затянувшись, он задумчиво выпустил клуб дыма, расплывшийся над рапортом Эймса. – Если хотите знать, Хедли, все это мне очень не нравится. Дурно как-то пахнет. Может, Эймс и усмотрел в таком предложении просто причуду богатого джентльмена, но из-за этого он и умер. Хотел бы я знать, какое свинство готовили ему Боскомб и Стенли. И эти новые неясные следы бегут параллельно следам Джекки-потрошительницы...Боскомб не из тех, кто раздает свою старую одежду всяким бродягам. Скорее он хорошенько отчитал бы такого попрошайку и вышвырнул его вон. Похоже, что они со Стенли разыгрывали какую-то заранее хорошо продуманную игру. Есть там что-нибудь еще?

Хедли пробежал глазами конец рапорта.

– В основном это все. Пишет еще, что договорился встретиться с мистером X..., своим благодетелем, поздним вечером и излагает свой план. Он собирался зайти к Боскомбу, получить костюм, спрятаться, сделав вид, что ушел, а потом устроить маленькую экскурсию в комнату подозреваемой. Выражает надежду, что начальство простит ему небольшое нарушение законности... На кой черт надо было это писать? Рапорт составлен 4 сентября, в пять часов дня. Подпись: Д. Ф. Эймс... бедняга!

Наступила тишина. Хедли бросил на стол рапорт и, только сейчас заметив, что держит в руке сломанную почти пополам гитару, отшвырнул ее в сторону.

– Вы правы, Фелл. Что-то тут действительно дурно пахнет, но не могу пока только понять, откуда идет душок. Может, – потому, что у меня еще слишком мало конкретных фактов. Итак...

– Надеюсь, вы уверены, что рапорт написан самим Эймсом? – перебил Фелл.

– Что? Конечно. Никаких сомнений. Даже если бы я и не знал его почерка, так он сам передал мне рапорт из рук в руки. Разумеется, он и писал его. И что бы там я ни говорил, мне не хочется, чтобы у вас создалось впечатление, будто Эймс был каким-то дурачком. Ни в коем случае. Какие-то основания изложить все это у него были, так что...

– А чувство юмора у него было? – невинным тоном поинтересовался Фелл. – Он, случайно, не любил немного, – разумеется, безобидно, – пожонглировать фактами?

Хедли погладил подбородок.

– Если даже так? Полагаю, однако, что чувство юмора не было у него настолько гипертрофированным, чтобы выдумать историю о сжигающей окровавленные перчатки женщине, лишь бы посмешить весь Скотленд Ярд. Послушайте, – почти умоляюще обратился он к доктору, – вы-то сами не сомневаетесь в том, что Джекки-потрошительница где-то здесь, в доме?

– Не вижу причин сомневаться. В любом случае по крайней мере один убийца в доме есть – и притом на редкость гнусный... Давайте поступим так: я расскажу, что тут произошло, а вы сами сделаете выводы.

Фелл говорил скупо, сонным голосом, но не упустил ни одной детали. Мелсону казалось, что мозг его окутал туман, еще более густой, чем сигарный дым, заполнивший комнату. Доктор Фелл еще не закончил свой рассказ, как Хедли уже вскочил с места и крупными шагами стал расхаживать по комнате. Наконец доктор умолк и, шумно затянувшись, махнул рукой, давая понять, что закончил. Хедли остановился перед одной из витрин.

– Ну, так, – кивнул он, – кое-что прояснилось, но многое стало еще туманнее. Ясно, по крайней мере, почему вы решили, что на крыше был мужчина и та блондиночка собиралась с ним встретиться...

Чуть нахмуривлись, Фелл кивнул:

– Это было не так уж трудно. Наша блондинка уверяла, что из-за сквозняка хлопнула ее дверь, и она поднялась с постели, чтобы выглянуть в холл. Да, но у нее было напудренное лицо и помада на губах. Чертовски странно – как если бы вскочивший с постели мужчина натянул фрак, прежде чем швырнуть башмак в мяукающую кошку. Далее. Она не включила свет, хотя это было бы совершенно естественно, и поспешно стерла с лица следы косметики, когда кто-то сказал, что надо разбудить остальных жильцов. Все ясно указывало на тайное свидание... ну, а где оно могло состояться?

– А теперь, – оживленно продолжал Фелл, – более любопытная деталь. Она поднялась по лестнице, услышала слова Боскомба: "Господи! Умер!..", увидела лежащего на полу человека, и тут же у нее началась такая истерика, что она продолжала кричать, обвиняя Боскомба, даже когда уже можно было сообразить, что он тут не при чем. Это же очевидно, Хедли! Вряд ли ее так взволновал бы мертвый бродяга.

Инспектор кивнул.

– Пожалуй. Она приняла жертву за кого-то другого. Гм-гм. Однако в ярком свете она сразу увидела бы, что Эймс не тот, за кого она его приняла, если бы кто-то не повернул створку двери таким образом, чтобы лицо убитого оказалось в тени. Значит, вы считаете, что реконструировать события следует именно так... Неплохо, черт возьми! – неохотно признал Хедли и стукнул кулаком по ладони другой руки. – Вполне приличная догадка.

– Догадка?! – взорвался доктор, вынув сигару изо рта. – Догадка? Я исходил из строжайших законов логики...

– Ну, хорошо, хорошо. Продолжайте же.

– Хорошенькое дело! Догадка! впрочем, ладно. Сейчас я перейду к действительно интересному пункту. Ее удивило, что мужчина (вероятно, она предполагала, что это ее возлюбленный) может быть в холле, но ей вовсе не показалось странным, что он может оказаться наверху. В пользу моего вывода говорит и то, что она спутала убитого с ним. Выходя из комнаты, она собиралась подняться на крышу. Я должен был сразу же сообразить это, увидев в шести футах от трупа дверь, ведущую прямо на крышу, ту самую дверь, от которой девушка так отчаянно пыталась отвлечь наше внимание; окончательно я это понял, когда увидел, что на ее очаровательную пижаму накинута уродливая пыльная, но зато теплая кожаная куртка...

– Ясно, ясно, – снисходительно перебил его Хедли, – невзирая на то, что все это звучит достаточно дико, и только какой-нибудь лунатик...

– О-хо-хо! – сердито покачал головой доктор. – Снова наш вечный спор. Вы же, друг мой, имеете в виду не то, что только лунатик может захотеть провести пару часов на крыше дома, а то, что вам бы этого не захотелось. Держу пари, что миссис Хедли, даже в то старое доброе время, когда вы за ней ухаживали, была бы несколько изумлена, если бы вы спрыгнули с ветки клена к ней на балкон...

– Она решила бы, что я сошел с ума, – кивнул Хедли.

– Между прочим, я бы пришел к такому же выводу. Но сейчас я терпеливо стараюсь объяснить вам совсем иное. Перед вами пара молодых двадцати-двадцатичетырехлетних людей – моя проклятая интуиция подсказывает мне, что из них двоих Элеонора несколько старше и умнее, но какое это имеет значение? – и они-то вполне способны на подобные поступки. Попробуйте поверить мне, старина, хоть это и с трудом укладывается в вашей голове, что для них сейчас нет в жизни ничего серьезнее всей этой комедии. Не кровь, а вода течет в жилах того юноши, – с разгоряченным лицом воскликнул доктор, – который не полез бы в романтической ситуации на дерево, втайне опасаясь, что какая-нибудь предательская ветка подломится под ним, хотя и был бы искренне удивлен, если бы так случилось на самом деле... Только по иронии судьбы в самом центре романтической сцены оказался реальный труп, а юный кавалер, столкнувшись лицом к лицу с действительностью, едва и в самом деле не сломал себе шею. Но, как я уже говорил, Элеонора старше и опытнее, и это многое объясняет...

– Что именно? Если бы у меня были факты...

– Элеонора увидела лежащее на полу тело и решила, что это ее юный друг. А над ним стоял Боскомб с пистолетом в руке. Это и было причиной ее истерики. Она ни на мгновение не усомнилась, что Боскомб его застрелил.

Хедли пригладил свои седеющие волосы.

– Судя по этому, Боскомб...

– Боскомб наверняка влюблен в нее, Хедли, я бы даже сказал, по уши влюблен. Подозреваю, однако, что девушка его терпеть не может. Этот нервный человек может быть безжалостным, и Элеонора, несомненно, это понимает. А если она считает или считала его способным на убийство Дональда, то можно выдвинуть одну любопытную гипотезу...

– Хотя бы такую, отнюдь не лишенную интереса гипотезу: в темном холле кто-то мог принять Эймса за Боскомба, – рассеянно проговорил Хедли, поглядывая на доктора из-под нахмуренных бровей. – Должен признать, что в этой красочной истории многое, связанное с Боскомбом, начинает меня все больше интересовать.

– Башмаки, перчатки, разбитое окно и Стенли?

– О, я уж сумею выжать из них правду, – негромко проговорил Хедли. В этих словах и в сопровождавшей их бледной улыбке было что-то, от чего Мелсону стало не по себе. Он испугался, что вот-вот свершится нечто непоправимое: ему показалось, что инспектор готов ударить кулаком по какой-нибудь витрине и начать крушить ее хрупкое содержимое. Хедли, однако, снова зашагал по комнате, а потом, подойдя к столу, окинул их обоих непроницаемым мрачноватым взглядом и проговорил:

– Меня не покидает мысль, что Боскомб и Стенли подготовили, чтобы подшутить над Эймсом, какое-то мнимое "преступление". Что вы на это скажете?

Вместо ответа доктор издал какое-то невразумительное мычание.

– Самое для нас сейчас важное, – продолжал Хедли, это допросить жильцов и попытаться выяснить, кто из них знал Эймса. И бог мне свидетель, я выжму из них правду и найду того мерзавца, который исподтишка, ударом в спину убил нашего человека!

Он ударил кулаком по столу, и, словно в ответ, почти в ту же секунду в дверь постучали. Когда сержант Бетс, державший в руке какой-то завернутый в носовой платок предмет, вошел в комнату, Хедли уже снова был спокойным, бесстрастным инспектором полиции.

– Э-э... орудие убийства, сэр, – доложил бледный как мел Бетс. – Карманы были пусты, мы нашли при нем только пару перчаток. Вот они. Старый Трудяга никогда... – сержант оборвал на полуслове, неизвестно зачем откозырял и умолк.

– Возьмите себя в руки, сержант, – сам стараясь скрыть волнение, сказал Хедли. – Всех нас это выбило из колеи. Закройте дверь! Вот так! Э-э... надеюсь, никто не проболтался о том, кем был убитый? Это существенно!

– Нет, сэр, хотя двое – толстая дама с крашеными волосами и важничающий тип в сером халате – пробовали расспрашивать об этом. – Бетс, хотя лицо его оставалось лишенным выражения, как-то необычно пристально посмотрел на шефа. – Только что случилась странная история. Мы как раз искали отпечатки пальцев – кстати, на этой заостренной штуковине их не оказалось...

– На это я и не рассчитывал, – проворчал Хедли. – Ну, и что же случилось?

– Мы с Бенсоном занимались этим, когда в дверях появился здоровенный мужчина – походка неуверенная, странная и глаза какие-то мутные. Бенсон шепнул: "Господи!", а я спрашиваю: "В чем дело?" – тоже тихо и прикрыв рот рукой, потому что та дама все наблюдала, как мы работаем, а кто знает, может, ей приходилось иметь дело с глухонемыми. Бенсон мне: "Это Стенли. Он-то уж точно знал Трудягу..."

Хедли спокойно заметил:

– Мистер Стенли был офицером полиции. Вы сказали ему, чтобы он никому не говорил о том, что знает убитого?

* * *

– Непохоже, чтобы он узнал старо... господина инспектора. Во всяком случае, он на него и не посмотрел. Просто подошел к буфету и хлебнул порядком прямо из горлышка бутылки с коньяком. Потом повернулся и, не глядя на нас, вернулся туда, откуда пришел, прихватив с собой бутылку. Вроде как пьяное привидение, если можно так выразиться, сэр.

– Понятно. Где доктор Уотсон?

– Все еще возится с тем пареньком, сэр, – ответил Бете. – Похоже, что парень основательно расшиб голову, но сотрясения мозга нет, и скоро он будет почти в норме. Этот молокосос...

– Молокосос?

– Да ему же от силы двадцать четыре года, сэр! – сурово проговорил сержант Бетс, которому самому было не больше двадцати шести. – То смеется, то твердит что-то насчет "утраченных надежд". С ним там две дамы. Какие будут приказания, сэр?

– Разыщите мистера Карвера, а потом встаньте у двери и никого сюда не пускайте.

Сержант вышел, а Хедли сел за стол и, положив перед собой блокнот и карандаш, осторожно развернул платок. В свете лампы сверкнула позолотой стрелка часов. На ее более толстом конце видны были тусклые полоски – вероятно, следы руки, одетой в перчатку. Подобные, но менее заметные полоски тянулись и вдоль всей стрелки.

– Краска была еще влажной, когда вор снимал стрелки с часов, – заметил Хедли. – Или же... вам не кажется, что она и сейчас еще не совсем высохла? А ведь должна бы, если стрелку красили сутки назад – разве что ее покрыли каким-то медленно сохнущим лаком. Ну, это мы проверим. Похоже, что вот эти следы остались, когда стрелку вытаскивали из тела Эймса. Следовательно, следы краски могут быть и на убийце...

– Любопытный тип этот ваш убийца, – заметил Фелл. Подойдя к столу, он сквозь клубы сигарного дыма внимательно разглядывал стрелку. – Гм-м... Чего-то я тут не понимаю. Впечатление такое, Хедли, что вор умышленно хватался за позолоту. Стрелку ведь можно было снять и гораздо меньше испачкавшись, не так ли? Или, может быть, это просто моя вечная страсть расщеплять каждый вопрос надвое? Не знаю.

Хедли, не слушая доктора, рассматривал стрелку.

– Вы несколько переоценили ее длину, Фелл. Самое большее, девять с половиной дюймов, но, пожалуй, ближе к девяти... О! Заходите, мистер Карвер! Со зловеще вежливым видом Хедли откинулся на спинку стула. Машина была запущена – начиналась вереница допросов, и Мелсон знал, что рано или поздно они окажутся лицом к лицу с убийцей. Пока же Хедли спокойно сидел в комнате, полной старинных часов, ожидая, когда Карвер закроет за собой дверь.

7. Скрежет цепочки

У Мелсона создалось впечатление, что Иоганнес Карвер при каждом новом появлении дополняет свой костюм еще какой-то деталью. На этот раз к пижамной куртке и серым твидовым брюкам добавился завязанный шнурком домашний халат. Вероятно, подумал Мелсон, часовщик просто растерялся, когда его дом заполнили чужие люди, и, то и дело возвращаясь к себе в комнату и разыскивая все новые части туалета, старается хоть чем-то себя занять. Войдя в комнату, Карвер прежде всего бросил взгляд на витрину с часами. Затем он внимательно, пристально посмотрел на панель правой стены – этот взгляд они поняли только позже, когда дело приняло еще более трагический оборот. Без воротничка морщинистая шея часовщика выглядела совсем худой, а голова на ней казалась непомерно большой. Он часто заморгал, когда густой дьим попал ему в глаза. Улыбка на лице Карвера, однако, внезапно увяла, когда он – вероятно, только сейчас в первый раз – увидел стрелку.

– Ну, мистер Карвер? – мягко спросил Хедли. – Вам знаком этот предмет?

Карвер протянул к стрелке руку, но сразу же ее отдернул.

– Знаком, конечно, знаком. Мне так кажется, во всяком случае. Это минутная стрелка часов, сделанных мною для сэра Эдвина Полла. Где вы ее нашли?

– В теле убитого, мистер Карвер. Этим он и был убит. Вы же сами видели труп. Неужели вы не обратили на нее внимания?

– Я? Обратил внимание? Я не разглядываю таких вещей... в теле грабителя! – с легким возмущением сказал Карвер. – Изумительно, просто изумительно! – Его глаза с каким-то мечтательным выражением устремились к висевшей над письменным столом книжной полке. – Не помню точно, где я читал подобную историю... фантастика! Чем больше я ломаю голову...

– Об этом позже. Садитесь, мистер Карвер. Я хотел бы задать вам несколько вопросов.

На первые вопросы Карвер отвечал с чуть рассеянным видом, его большое тело сгорбилось на стуле, глаза не отрывались от книжной полки. Живет он в этом доме восемнадцать лет. Вдовец, дом принадлежал его покойной жене (из нескольких неясных, уклончивых фраз Мелсон понял, что немалой поддержкой для Карверов была годовая рента, которая, однако, кончилась вместе со смертью миссис Карвер). Элеонора – рано осиротевшая дочь старой подруги миссис Карвер, они взяли ее к себе, когда поняли, что своих детей у них не будет. Миссис Милисент Стеффинс тоже оказалась старой подругой миссис Карвер, преданно ухаживавшей за ней до самого конца и оставшейся потом, чтобы помогать вести домашнее хозяйство. Похоже, что покойная миссис Карвер коллекционировала подруг, как другие собирают безделушки.

– Ну а жильцы? – спросил Хедли. – Что вы можете сказать о них?

– Жильцы? – удивленно переспросил Карвер, потирая лоб. – Ах, да, жильцы! Миссис Стеффинс считала, что нам следует сдать часть дома. Одним словом, вы хотели бы услышать о них, не так ли? Гм... Ну, Боскомб очень интеллигентный человек. Богат, по-моему, но мауреровские часы я бы ему все-таки не продал, если бы Милисент – миссис Стеффинс не настояла на своем. – Карвер на мгновение задумался. – Потом мистер Кристофер Полл. Чрезвычайно симпатичный молодой человек. Иногда любит выпить и начинает распевать в холле, но вращается в самом лучшем обществе, и Милисент любит его. Гм...

– А мисс Хендрет?

В глазах мистера Карвера вновь появился насмешливый огонек.

– Ну, – начал он, покачав головой, – мисс Хендрет и Милисент не очень-то ладят между собой, так что мне приходится немало о ней выслушивать. Едва ли вас может интересовать то, что у нее нет клиентов, что зимой она не носит теплого белья и ведет якобы безнравственный образ жизни; тем более, что мой возраст не позволяет мне уже... э-э... лично убедиться в справедливости всех этих утверждений... Она только недавно поселилась здесь. Ее привел сюда молодой Гастингс, ом же помог ей перевезти вещи. Они – старые друзья, и боюсь, что Милисент питает самые худшие подозрения...

– Гастингс? Кто это?

– Разве я не говорил? Это тот самый Дональд, о котором вы спрашивали – нет ли у него привычки разгуливать по крышам. Кстати, надо будет поговорить с ним. Он же мог разбиться... Да, он и мисс Хендрет – старые знакомые.

Карвер, словно пытаясь что-то вспомнить, потер подбородок, но потом только улыбнулся и махнул рукой.

– Ну, и, наконец, мистер Карвер, – снова заговорил Хедли, – есть еще помощница домохозяйки, некая миссис Горсон, и горничная?

– Совершенно верно. Миссис Горсон, по-моему, когда-то была артисткой. Говорит всегда немного напыщенно, но охотно берется за любую работу и ладит с Милисент. Горничную зовут Китти Прентис... А теперь, сэр, когда я рассказал все, что знаю, можно ли и мне задать один вопрос?

Тон этих слов настолько отличался от прежнего, что Мелсон поднял голову. Голос Карвера не стал громче, он не сделал никакого жеста – и все же напоминал сейчас воина, напряженно глядящего поверх своего щита.

– Насколько я понял, вы считаете, – резко проговорил Карвер, – что в доме живет человек, который украл часовую стрелку и по какой-то загадочной причине заколол ею какого-то бродягу. Возможно, у вас есть причины верить в это, хотя мне подобное предположение кажется смешным. Могу я узнать, сэр, кого конкретно вы подозреваете?

Карвер смотрел на доктора Фелла, швырнувшего только что окурок сигары в переполненную до краев пепельницу. Однако на неожиданный вопрос ответил Хедли.

– Быть может, именно вы и поможете нам найти ответ на этот вопрос, – наклонившись вперед, проговорил он. – Насколько я знаю, многие жильцы этого дома заходят иногда в трактир на Портсмут-стрит, не так ли?

Карвер уже успокоился, хотя взгляд его все еще оставался напряженным.

– Да, это так. Я сам часто заглядываю туда вместе с Боскомбом, иногда там бывает и мисс Хендрет в обществе мистера Полла. Хотел бы я знать, – слегка нахмурившись, продолжал он, – откуда вам это известно? Теперь, подумав, я припоминаю, что покойный не раз пытался завязать с нами разговор в трактире, ставя нас, честно говоря, в довольно неловкое положение.

– И вы с трудом узнали его, увидев труп?

– Да. Освещение...

– Но все же узнали, не правда ли? Он был часовщиком, мистер Карвер, так он вам представился. Вашим коллегой, верно? Почему же вы назвали его "взломщиком", а не "часовщиком"?

– Потому что он не был часовщиком, – спокойно объяснил Карвер и снова нахмурился. – А считать его взломщиком у меня были достаточно веские основания.

Ни один мускул на лице Хедли не дрогнул, но Мелсону было ясно: сейчас инспектору приходится иметь дело с одним из самых трудных свидетелей за всю его карьеру, и он уже начинает это осознавать.

– Он и в самом деле представился часовщиком, – откашлявшись, продолжал Карвер, – но выдал себя с первых же слов. Назвал мои наручные часы хронометром – ни одному часовому мастеру такое и в голову бы не пришло! Потом спросил, нет ли у меня какой-нибудь работы для него. У меня были при себе карманные часы, которые один знакомый дал для починки. Я говорю ему: "Послушай, друг, в этих часах надо заменить волосок. Часы, говорю, дорогие, так что расскажи-ка ты мне сначала, как ты возьмешься за дело." Ну, и он начинает плести мне что-то о заводной пружине!

Громкий клокочущий смех неприятно прозвучал в дымной комнате. Карвер впервые несколько оживился.

– "Ну, тогда, – говорю я, – расскажи, как ты поставишь новые ось и балансир? Это ведь уж совсем просто? Вижу, что ты и этого не знаешь. Ни черта ты, дружок, не смыслишь в нашем ремесле, верно? Возьми-ка ты лучше вот эти полкроны, – говорю я, – ступай к стойке и не морочь мне больше голову".

В наступившей тишине Хедли буркнул себе под нос какое-то проклятье. Карвер, однако, еще не кончил.

– Часовщиком, – покачав головой, добавил он, – этот человек определенно не был. Гм-гм... Скорее я бы его принял за полицейского агента или частного детектива.

– Понятно. Значит, вы решили, что полиция могла по какой-то причине заинтересоваться вами?

– Не больше чем любым другим. С чего вы это взяли, сэр? Я только слышал, как Боскомб пожаловался хозяину, что этот тип все время вертится вокруг нас (пива мы ему, конечно, больше не ставили) – короче говоря, попросил убрать его из трактира, – но тот остался. – Карвер задумчиво потер подбородок. – Я давно заметил, сэр, что... гм... в трактирах бесплатную выпивку могут получить только кошки и полицейские.

Лицо Хедли напряглось, но он сдержался и задал новый вопрос:

– Мистер Боскомб настаивал, чтобы этого человека выкинули из трактира, но, тем не менее, потом предложил ему забрать свой поношенный костюм. Как же случилось, что он не узнал его, увидев мертвым?

– Вот как? – вежливо удивился Карвер. – Ну... гм... может быть, вам лучше спросить об этом у Боскомба. Право же, не знаю.

– Раз уж вы так хорошо запомнили все, что происходило тогда в трактире, может, расскажете нам: пытался ли этот человек завязать разговор еще с кем-нибудь из вашего дома? Карвер задумался.

– Как будто, нет. Хотя, постойте-ка! Разве что с мистером Поллом. Правда, Полл всегда говорит, что, когда ему хочется выпить, он готов чокаться даже с епископом, если никого больше не окажется под рукой.

– Ага... Ну, а еще кто-нибудь из вашей компании как-то отреагировал на попытки этого человека приставать к вам?

– Ну... э-э... мисс Хендрет высказалась как-то в том духе, что готова была бы убить этого типа. Похоже, что он действовал ей на нервы.

– Он и с ней пытался завязать разговор?

Карвер бросил на инспектора взгляд, полный любопытства.

– Нет. Скорее уж он избегал ее. Было бы ведь просто непозволительно...

– Миссис Стеффинс и мисс Карвер не посещают "Герцогиню Портсмут"?

– Никогда.

– Вернемся к сегодняшнему вечеру. Вы, кажется, сказали доктору Феллу, что в десять часов заперли дверь и наложили цепочку. Потом поднялись наверх...

Карвер беспокойно зашевелился.

– Насколько я знаю, полиции нужны точные факты. Я не отправился к себе немедленно – как пуля, вылетевшая из ружья. Сначала зашел в комнату, где у меня устроена маленькая выставка часов, – это слева от входа, – чтобы проверить, в порядке ли сигнализация. Потом я проверил и здесь сигнальное устройство, подключенное к сейфу. Затем зашел к Милисент – ее комната там, – Карвер кивнул направо, – чтобы пожелать ей спокойной ночи. Она раскрашмвала какую-то фарфоровую штучку, но сказала, что собирается ложиться, потому что у нее болит голова. Собственно говоря, как я уже говорил доктору Феллу, это она и попросила меня еще с вечера самому запереть...

– Хорошо, продолжайте.

– Я зашел еще к Боскомбу – взять что-нибудь почитать. Видите ли, у нас с ним общее хобби и... Ха-ха! Это и вас заинтересовало бы, доктор Фелл! Я взял у него книгу об инквизиции на французском языке, написанную Леметром. Была еще там аналогичная литература на испанском, но я не силен в нем и предпочел Леметра.

Мелсон негромко присвистнул. Теперь он понял, откуда взялся странный орнамент на медной шкатулке и испанская ширма в комнате Боскомба. Значит, хобби Боскомба-испанская инквизиция! Мелсон взглянул на Фелла, который словно вдруг проснувшись, широко раскрыл глаза и астматически вздохнул.

– Но вы у него не долго пробыли? – полюбопытствовал Фелл.

– Да, всего несколько минут. Потом я пошел к себе в комнату, с часок почитал и уснул. Проснулся, когда меня разбудила Элеонора.

– Вы уверены в этом? – спросил Хедли.

– Конечно. А что?

– Доктор Фелл сказал мне, что вы заходили к Боскомбу еще до прихода мистера Стенли... Сейчас меня интересуют не ваши впечатления, – сказал Хедли, не отрывая глаз от лица Карвера, – а только один этот вполне конкретный факт.

– Я... я совершенно точно не видел Стенли.

– Так. Значит, вы решительно утверждаете, что Стенли пришел позже, вы полагаете, что Стенли нажал кнопку звонка – звонка Боскомбу – и тот спустился открыть ему дверь. В этом двери довольно сложный замок, а когда снимают цепочку, раздается пронзительный скрежет. Вы утверждаете, что дверь могла остаться незапертой и "взломщик" мог попозже свободно проникнуть в дом. Однако окно вашей комнаты расположено прямо над входной дверью. Не могли же вы не услышать, как Боскомб впускал кого-то в дом?

Взгляд Караера скользнул по витринам, он потер лоб и воскликнул:

– Но я же слышал! Погодите-ка! Конечно, слышал! Дверь открывалась, только это было намного позже, когда я уже засыпал. Примерно в половине двенадцатого.

На лице Карвера сейчас были волнение и растерянность. Хедли внимательно вглядывался в него.

– Значит, за полчаса до убийства. Так. Вы слышали голоса, шаги, звук открываемой и закрываемой двери?

– Ну... не совсем так. Я, знаете ли, уже дремал. Могу только присягнуть, что дверь открывали. Скоба, в которую входит цепочка, погнута, поэтому если цепочку снимают недостаточно аккуратно, раздается пронзительный скрежет. Мне не раз приходилось его слышать, когда кто-нибудь поздно возвращался домой.

– И вы ничуть не удивились, хотя знали, что, когда запирали дверь, все были дома?

Мелсону показалось, что нервы Карвера начинают сдавать, но внешне это еще никак не проявлялось. Возможно, так подумал и Хедли.

– Не было мистера Полла, – чуть поколебавшись, ответил Карвер. – Он уехал на пару дней к своему дяде, сэру Эдвину, – тому, который заказал у меня башенные часы... Мне пришло в голову, что, возможно, это он неожиданно вернулся. Подумал еще, что придется сказать ему о непредвиденной задержке в работе – чтобы сделать новые стрелки, мне понадобится несколько дней. Хорошо хоть, что механизм остался цел – пропали только шайбы и болт, которыми стрелки крепятся к оси.

Хедли наклонился вперед.

– Давайте-ка чуть подробнее поговорим об этих часах. Итак, вчера вы их закончили, покрасили...

– Нет, нет. Если уж быть точным, я их закончил и испытал механизм два дня назад. Там были кое-какие сложности, хотя это и простое маятниковое устройство. Позавчера я также покрыл их слоем эмали... Нет, нет, не позолоты, – нетерпеливо добавил он, видя, что глаза Хедли устремились к стрелке. – Обычной эмали, которая защищает башенные часы от ржавчины. – Сразу после этого я поставил их у открытого окна, чтобы эмаль поскорее высохла. Было очевидно, что никакому вору не придет в голову украсть такую восьмидесятифунтовую махину. И действительно, там, в открытой комнате, куда любой мог легко проникнуть, – никто даже не притронулся к ним...

Мелсон услышал, как Фелл негромко выругался.

– А вчера вечером я нанес позолоту. Перенес их сюда, поставил в нише и накрыл стеклянным колпаком, чтобы пыль не садилась на свежую позолоту. Именно в этой комнате дверь всегда заперта, а к сейфу вдобавок подключено сигнальное устройство. И все же вчера ночью, хотя ключ от запертой двери был у меня, кто-то открыл замок и украл стрелки. Чистая фантастика, господин инспектор! Разрешите, я покажу?

Инспектор жестом остановил поднявшегося с места Карвера.

– Минутку. Кто знал, что прошлой ночью часы были здесь?

– Все знали.

– Трудно снять с часов стрелки? Я имею в виду – для неспециалиста?

– Да нет, в данном случае совсем просто. Нужна только подходящая отвертка. Конечно, чтобы снять обе стрелки с оси, пришлось бы немного повозиться, но... – Карвер пожал тяжелыми плечами и уныло махнул рукой. Сейчас он выглядел крайне усталым и измученным.

– Спасибо, теперь у меня остался к вам только один, но очень важный вопрос. Настолько важный, – в голосе Хедли появилась зловеще ласковая нотка, заставившая Карвера поднять глаза, – что, уклонившись от искреннего ответа, вы можете попасть в чертовски опасное положение. – Хедли сделал небольшую паузу. – Постараюсь выражаться как можно точнее. Я хочу знать, где были вы и остальные жильцы этого дома, в первую очередь женщины, во вполне определенное время вполне определенного дня. Конкретно – во вторник, 27 августа, с половины шестого до шести часов вечера.

Карвер был явно напуган. После короткой паузы он проговорил:

– Очень хотел бы вам помочь, но, право, не знаю. Вторник?.. Я так плохо запоминаю даты. Не знаю. Как припомнить какой-то определенный день, когда он ничем не отличается от остальных?

– Такой день вы не можете не помнить, – равнодушно заметил Хедли, даже если позабыли обо всех остальных. В этот день из универмага "Гембридж" на Оксфорд-стрит были украдены дорогие часы – ваша собственность. Надеюсь, вы не забыли?

– Не знаю, право, не знаю... – после мучительной паузы пробормотал Карвер. – Но теперь, кажется, начинаю кое-что понимать. Человек, убитый здесь в доме, был полицейским сыщиком. И вы думаете, что он погиб так же, как тот несчастный парень из универмага. – Карвер говорил глухим, словно в трансе, голосом, крепко ухватившись за ручки кресла. – А убийца, по-вашему, женщина. Да вы просто с ума сошли!

Хедли взглянул на Мелсона и сделал едва заметный жест. Мелсон кивнул, показывая, что понял, тихонько подошел к двери и приоткрыл ее на несколько дюймов. Сердце Мелсона громко билось, ему казалось, что весь дом прислушивается к происходящему в этой комнате.

Хедли заговорил. Его слова гулко отдавались в ночной тишине.

– Один из живущих в доме обвиняет другого в убийстве, – сказал он. – Из рапорта инспектора Эймса, полученного мною сегодня вечером, нам известно имя человека, выдвинувшего обвинение. Если он готов сейчас, перед нами, повторить свое обвинение – все в порядке. Большего, однако, я обещать не могу, мистер Карвер. Если этого не произойдет, я вынужден буду арестовать его, как человека, скрывающего важные улики в деле об убийстве.

Сделав знак Мелсону закрыть дверь, Хедли уже обычным голосом продолжал:

– Если бы вы все же постарались припомнить, где находились жильцы дома в указанные мною полчаса, то у вас для этого есть еще сегодняшняя ночь, мистер Карвер. Спасибо, пока все.

Карвер встал и неуверенными шагами вышел из комнаты. Мелсон знал, что дом уже бурлит, что в нем, пробуждая страх, все еще отдаются эхом слова инспектора. Фелл швырнул в камин потухшую сигару.

– Вы уверены, Хедли, что поступили разумно?

– Я бросил камень в муравейник. Надо было так сделать, черт возьми! – Поднявшись, Хедли стал расхаживать по комнате. – Разве не ясно, что иначе мы не сможем использовать свои преимущества? Все было бы в порядке, если бы я мог сохранить в тайне то, что Эймс служил в полиции. Это, однако, невозможно. Завтра они все равно узнают, а если и нет, то послезавтра, когда присяжные будут выносить решение о причине смерти. Каждого заинтересует, чем, собственно, занимался здесь Эймс... И пока не выяснилось, что мы не знаем, кто являлся информатором Эймса, желательно, чтобы этот человек уже дал показания. Почему он, или она, не хочет заговорить? В конце концов, он обвинил кого-то перед Эймсом. Почему бы ему не передать свои сведения мне?

– Не знаю, – произнес Фелл, ероша свои огненно-рыжие волосы. – Меня тоже беспокоит его молчание, только я как-то не верю, что он или она будет давать показания.

– В достоверности рапорта вы, однако, не сомневаетесь?

– Нет, конечно. Меня тревожит исключительная осторожность неизвестного осведомителя. Возможно, он рискнул бы проскользнуть к нам и тайно поделиться тем, что ему известно. Сейчас, однако, когда все слышали ваше выступление, он в такой панике...

– Паника, – угрюмо кивнул Хедли, – это как раз то, что нам нужно. Если у кого-то в доме есть какие-то подозрения, то мы скоро услышим о них. Мои слова должны чертовски обеспокоить этого человека, или я совсем не разбираюсь в людях. Если и теперь он будет молчать, значит, для осторожности у него есть какая-то невероятно важная причина. Хотите пари, Фелл, что через пять минут кто-то, из них постучит сюда и изъявит желание поделиться кое-чем?.. Между прочим, что вы скажете об услышанном нами от Карвера?

Фелл стукнул кончиком трости по углу стола.

– Две вещи, – проворчал он. – Одна из них для меня загадка, а другая – нет. Первая – пока часы находились, как это подтверждает и Карвер, в доступном месте, никому не приходило в голову украсть стрелки. Вор ждал, пока часы запрут, более того, пока их покрасят. Если он действительно хотел этими стрелками кого-то убить, то к чему было идти на лишний риск испачкать перчатки и костюм этой липкой дрянью, которую можно отмыть только бензином? Разве что... разве что...

Фелл громко откашлялся:

– Э... кхм... Есть над чем поразмыслить, не правда ли? – Он покосился на Хедли. – Второй момент любопытный, но не представляющий загадки: Карвер слышал, как в половине двенадцатого кто-то отпирал дверь. Вначале он подумал, что это неожиданно вернулся домой Полл, а потом, узнав, что Стенли здесь, в доме, решил, что цепочкой загремел Боскомб, впуская Стенли. Бос-комб подтвердил это...

– И солгал?

– И солгал, если только я могу верить собственным глазам, – кивнул Фелл, с шумом раскрывая свой портсигар.

Мелсон переводил взгляд с инспектора на Фелла и обратно.

– Но почему? – в первый раз громко вырвалось у него.

– Потому что, скорее всего, Стенли к тому времени уже находился в доме, – ответил инспектор. – В этом вы правы, Фелл. Во всяком случае, в пользу такого предположения говорит то, что мы увидели за ширмой в комнате Боскомба. Как вы помните, за ширмой стоит газовая горелка, и кто-то разлил там молоко и перевернул коробку с кофе. Наверняка не Боскомб. Этот педант сразу бросился вытирать пол, услышав слова Фелла о беспорядке за ширмой. Конечно же, за ширмой скрывался Стенли... Боскомб и Стенли курили и пили, но потом очистили пепельницу и вымыли стаканы, стараясь создать впечатление, будто в комнате находился только один человек – Боскомб.

– И все это только для того, чтобы ввести в заблуждение Карвера?

– Не только Карвера, – сказал Фелл, – но и... Раздался стук в дверь.

– Можно войти? – спросил женский голос. – Я должна сообщить вам нечто очень важное.

8. Что можно увидеть через окошко в крыше

Люси Хендрет. Мелсон, сам не знаю почему, вздрогнул, увидев ее. Прошло пять минут, как и предсказывал Хедли, и сейчас они получат ответ. Под усами сидевшего за столом инспектора блуждала улыбка, когда он, вроде бы случайно, вытащил из кармана часы и показал их Мелсону и Феллу. Пять минут третьего, заметил Мелсон. После этого Хедли перевел взгляд на женщину, которая все еще стояла на пороге, положив ладонь на дверную ручку.

На ней был серый – костюм. Волна черных волос, поблескивавшая в свете лампы, подчеркивала бледность лица. Хорошее лицо, подумал Мелсон, хотя его и нельзя назвать решительно красивым; зато оно верно отражало те противоречивые чувства, которые напрасно пытались скрыть крепко сжатые губы и прищуренные карие глаза. Девушка смотрела на Хедли.

– Заходите, заходите, мисс Хендрет, – пригласил инспектор, – мы ждали вас.

На лице девушки появилось удивление. Ее пальцы отпустили, но через секунду обхватили еще крепче ручку полуоткрытой двери.

– Ждали меня? Тогда вы ясновидец. До последнего момента... я колебалась – прийти или нет. Знаю, что иду на риск, но если и я промолчу, вы никогда не поймете... А он и так хотел бы рассказать вам обо всем – только решимости не хватает. – Она хлопнула рукой по дверной ручке. – Речь идет о смерти Эймса.

Хедли покосился на доктора.

– Значит, вы знали, что убитый – инспектор Эймс?

– Я его узнала, – устало проговорила девушка, – сразу, когда он появился в трактире. Я видела его, когда мне было тринадцать лет, но не забыла. Нет, не забыла! Он почти не изменился, разве что тогда был гладко выбрит и вставных зубов было чуть поменьше. – Ее била дрожь. – По-моему, он тоже что-то почувствовал, хотя узнать меня, конечно, не мог. Факт тот, что он все время старался держаться от меня подальше.

– И вам известно, кто его убил?

– Да нет же, господи! Об этом я и хотела поговорить... Знаю только, кто его не убивал. Хотя, возможно, и не стала бы горевать, если бы они это сделали. Так или иначе, учитывая, что Дон – мой первый клиент, – неожиданно широкая улыбка появилась на ее лице, – я могу выступать от его имени... – Шагнув с порога в комнату, она распахнула дверь настежь и крикнула: – Заходите же, мистер Боскомб! Вас заинтересует то, о чем я расскажу!

– Что все это значит? – воскликнул несколько растерявшийся Хедли.

– Смешная, жалкая и подлая история, – сказала девушка, – то, чего только и заслуживал Эймс. Все до отвращения просто. Мистер Боскомб и некий Стенли хотели убить Эймса. Точнее говоря, убить собирался Кальвин Боскомб, а Стенли представлял бы собой публику, зрителей. Дон Гастингс наблюдал все это через окошко в крыше. Они собирались действовать абсолютно бесстрастно и хладнокровно, можно сказать научно, и показать болванам-полицейским, что такое идеальное преступление! Все было подготовлено великолепно, но кто-то опередил их, и наши идеальные убийцы настолько потеряли голову от страха, что до сих пор неспособны выжать из себя ни одного разумного слова.

Она отступила от двери, и сидевшие в комнате увидели Боскомба.

Он стоял перед дверью, придерживаемый сильной рукой сержанта Бетса, и пытался заглянуть все-таки в комнату. На лице его было хитрое и в то же время глуповатое выражение. Вместе они представляли собой довольно забавную картину: мышиного цвета волосы Боскомба, его сухощавый профиль, темный халат резко выделялись на фоне белых панелей; цепочка пенсне отчаянно прыгала за ухом, когда он пытался прорваться мимо полицейского. Сержант оттолкнул его, но тут же, повинуясь жесту Хедли, слегка отстранился, и Боскомб шагнул в комнату.

– Прошу прощения, я не ослышался, – лихорадочно спросил он, поправляя свой костюм, – этот человек действительно был полицейским агентом?

– Вы не знали об этом? – со зловещим спокойствием ответил Хедли. – Вы только хотели отдать ему поношенный костюм? Да, он был полицейским.

– Господи, помилуй! – вскрикнул Боскомб, до крови закусывая губу.

– Можете не сомневаться, старина, что вас и вашего, Стенли не миновала бы виселица, если бы все пошло так, как вы запланировали, – сказала мисс Хендрет, с холодным любопытством разглядывая лицо Боскомба. – Идеальное убийство... – Она повернулась к Хедли, лицо ее чуть порозовело. – Настолько комично, что, пожалуй, лучше было бы, если бы их план удался. Дон тоже так считает. Боскомб не знал, что Эймс служит в полиции. Стенли тоже не подозревал, кем будете их жертва. – Скрестив руки, она засмеялась, став вдруг по-настоящему красивой. – Подумать только, что вы уговаривали этого психа, непрерывно хлебавшего коньяк, успокоиться, а сами дрожали так, что вряд ли и пистолет бы в руках удержали!

Боскомб вздрогнул, как человек, неожиданно попавший в окружение врагов. Обернувшись с беспомощным видом, он проговорил:

– Уж от вас-то, Люси, я не ожидал... Нет... нет, вы не поняли, о чем шла речь! Я только хотел немного подшутить над этим надутым болваном. Он вечно твердит о своих нервах...

– Не лгите! – крикнула девушка. – Дон подсматривал за вами через окошко в крыше, и не раз. Он знал уже целый месяц о том, что вы готовите, после того, как вы первый раз рассказали Стенли о "психологии убийства", и о "реакции человека на тень смерти", и о прочих бреднях... лишь бы порисоваться, изобразить себя сверхчеловеком...

Хедли ударил кулаком по столу. Люси, вздрогнув, – отступила на шаг, и Хедли обвел взглядом собравшихся.

– Чушь какая-то, – буркнул он. – Ну, – проговорил он после короткой паузы с принужденным спокойствием, – давайте-ка попробуем разобраться. Вы, мисс Хендрет, обвиняете этого джентльмена и Питера Стенли в том, что они готовили убийство. Вы утверждаете, что Гастингс, помимо того, что был свидетелем сегодняшних событий, еще раньше знал о готовящемся?

– Да. Он не знал лишь, кто будет жертвой, – этого они и сами не знали. Может быть, они собирались выбрать ее наугад.

Хедли снова сел и с любопытством посмотрел на девушку.

– Это для меня ново. Господи, а я-то думал, что меня уже ничем не удивишь! А Гастингс, выходит, был на крыше, видел, что готовится убийство, и не пытался ему помешать?

– Да, не пытался, – с нажимом ответила девушка. – Ни за что не сделал бы этого. Вот это я и хочу объяснить. Понимаете...

– Я сам это объясню! – выкрикнул кто-то за полуоткрытой дверью. – Я хочу дать показания, – продолжал тот же голос, – и поскорее, прежде чем я снова отключусь. Помогите-ка войти, ребята!

Произнесший эти слова широкоплечий высокий юноша покачивался и, казалось, сам удивлялся тому, что еще держится на ногах. Его красивое лицо в нормальной обстановке, вероятно, бывало очень серьезным, но сейчас, пересиливая смущение, он выжал из себя беззаботную светскую улыбку. Юношу поддерживали с одной стороны Элеонора, с другой – сержант Бетс.

– Дональд, тебе же нельзя! – запротестовала Люси, бросаясь к нему. – Ты же знаешь, что сказал врач...

– Ладно, ладно, – тоном взрослого, который успокаивает ребенка, проговорил молодой человек, оглядываясь вокруг. На лице его остались следы йода, затылок был забинтован, и было видно, как он гордился тем, что не послушался врача. Добравшись до стула, юноша облегченно вздохнул и сел. Цвет его лица уже не был таким пугающе серым.

– Послушайте, – задумчиво сказал он, – я основательно расшибся, и в голове у меня все здорово перепуталось, но одно я непременно должен вам рассказать. Хотите верьте, хотите нет, но с дерева я свалился не потому, что подо мной обломилась ветка или еще что-нибудь в этом роде. Я бы, если нужно, по нему спустился с закрытыми глазами. Сам не знаю, как такое случилось. Я сдезал, чтобы побежать к дверям, и вдруг "б-бах!"

Хедли повернул свой стул так, чтобы лучше видеть юношу.

– Раз уж вы потрудились прийти к нам, может быть, ваше состояние позволит ответить еще на пару вопросов. Меня зовут инспектор Хедли, а вы, насколько я понимаю, тот самый молодой человек, который знал, что в воздухе-пахнет убийством, и ни слова не сказал об этом?

– Да, – спокойно кивнул Гастингс, – это я и есть. Странным было такое внезапное, почти маниакальное спокойствие – в одно мгновение юношу словно подменили; к тому же у него снова открылось кровотечение. Вынув носовой платок, он прижал его к носу и запрокинул голову. Немного подождав, он проговорил дрожащим голосом:

– Прошу прощения. Я хотел бы дать показания, сэр. Только я предпочел бы, Элеонора, чтобы ты ушла. И ты тоже, Люси. А вы останьтесь, мистер Боскомб.

– Я не уйду! – Элеонора, выпрямилась, встала рядом со стулом юноши. Ее губы были крепко сжаты, на глазах выступили слезы. Бросив взгляд на Люси, она снова перевела его на Дональда. – Сумасшедший! – вырвалось у нее. – Почему ты не рассказал обо всем мне, пришел ко мне, почему тебе надо было обратиться к ней.

– Замолчи! – оборвала ее Люси. – Опомнись и не устраивай из убийства семейную сцену!

– Ты-то, разумеется, останешься здесь? – горько рассмеялась Элеонора.

– Искренне сочувствую, но я – его адвокат... – Люси покраснела и умолкла, потому что Элеонора вновь засмеялась. В такую минуту эти слова прозвучали действительно довольно глупо, подумал Мелсон, пусть даже сказанное и вполне отвечало истине. У него мелькнула мысль, что женщины-адвокаты могут пользоваться доверием разве что в университетских кругах. Люси Хендрет несомненно умна и, судя по всему, знает свое дело, но сейчас она показала себя всего лишь женщиной, способной потерять самообладание из-за насмешки соперницы. Хедли выразил свое мнение еще короче:

– Я не желаю, чтобы мне тут разыгрывали сцены из жизни детского сада. Мисс Карвер, будьте добры выйти. Если вы, мисс Хендрет, настаиваете на своих адвокатских правах, можете остаться. – Тут же, увидев, что Боскомб взял Элеонору под руку, инспектор бросил: – А вы куда, друг мой? Вас не интересует то, о чем мы будем говорить?

– Не очень, – холодно ответил Боскомб. – Я собираюсь проводить мисс Карвер, а затем вернусь. А вообще меня не интересуют показания всяких подглядывающих в щелки полицейских шпиков... Ну, ну, вы, кажется, не согласны со мной? Только спокойно... Сюда, пожалуйста, Элеонора...

Они вышли, и в комнате, где слышалось только добродушное хихиканье Фелла, постепенно воцарилось спокойствие. Гастингс вернулся на свое место.

– Я уже не раз подумывал о том, – мечтательно проговорил он, – чтобы расквасить этому типу морду, только это было бы вроде как бить лежачего. Выходит, я – шпик? – снова вспыхнул он. – Плевать мне на его мнение, но если этот сукин сын...

– Что мне особенно нравится в этом деле, – перебил его Фелл, – так это всеобщие любовь и доверие, несмолкающие веселые шутки. Чудесная атмосфера мирного английского дома. Продолжай, сынок.

– ...Сильно подозреваю, что он всегда не прочь был приударить за Элеонорой... – заговорил было снова Гастингс, но тут же умолк. Еще несколько мгновений и, улыбнувшись Феллу, добродушная внешность которого вызывала аналогичную реакцию у большинства людей, он уже миролюбиво сказал: – Вы правы, сэр. Самое трудное, – неуверенно продолжал он, – объяснить с чего все началось. Дело в том, что я изучаю право тут же, в Линкольнс Инн, под руководством старика Паркера. Вообще-то способности к этому делу у меня, есть и, говорят, из меня может получиться неплохой адвокат – только все не так просто. Учеба обходится в такую копеечку, что иногда мне кажется: уж лучше было бы стать пастором. Как бы то ни было, сверх ста гиней, которые я плачу Паркеру, у меня мало что остается. Говорю это к тому, что когда мы с Элеонорой познакомились... одним словом... ну, короче говоря, мы начали встречаться тут, на крыше. Разумеется, никто не знал об этом...

– Чушь! – с профессиональной краткостью вставила Люси. – Об этом знали все в доме, кроме, может быть, тетушки Стеффинс. Крис Полл и я, во всяком случае, знали. Даже о том, что ты читал там наверху стихи...

Покрытое пятнами йода лицоУастингса побагровело.

– Замолчи! Что ты несешь... Какие стихи? Я...

– Мой мальчик, я только хотела выразиться поделикатнее, – сказала, вздохнув Люси. – Ну, тебе виднее. Неважно, в конце концов, чем вы там занимались. – Она пожала плечами. Лицо ее было бледным и озабоченным, но на губах появилась легкая улыбка. – И, право же, не стоит так злиться. Крис Полл задумал как-то пойти за вами, высунуть голову в люк и простонать: "Это я, твоя совесть. Тебе не стыдно?", но мне удалось отговорить его.

Странно, но Гастингс не вспылил. Не отрывая глаз от девушки, он только тихо спросил:

– Скажи, значит, Полл бывал там наверху?

Терпеливо слушавший Хедли теперь наклонился вперед. В голосе Гастингса ощущался какой-то непонятный страх. Он звучал не так, как звучит голос человека, реагирующего на шутку; казалось, юноша видит перед собой темные трубы, возвышающиеся над городом, и уверенно скользящую между ними тень.

– Вернемся к делу, – сухо проговорил Хедли. – Объясните, что вы сейчас имели в виду.

– По временам я слышал какие-то шорохи, – ответил Гастингс, – а пару раз между трубами вроде бы мелькнула чья-то тень. Сначала я думал, что кто-то шпионит за нами, но все оставалось спокойно, и, в конце концов, я решил, что ошибся. Элеоноре я даже говорить об, этом не стал. Зачем было пугать ее? На первых порах, я, знаете, просто приносил с собой книги и помогал Элеоноре заниматься. Ну, что вы улыбаетесь? – Он огляделся вокруг. – Это правда – что ж тут такого? Там наверху есть маленькая площадка, со всех сторон окруженная трубами. Элеонора приносила с собой пару подушек и лампу, держала она их в той комнатке, где есть люк, ведущий на крышу. Трубы закрывают свет, так что увидеть нас было невозможно... Иногда – и когда горела лампа – откуда-то слышались царапанье или шорох. Однажды мне показалось, что колпак трубы шевельнулся, и я как будто увидел в образовавшейся щели звезды. Ночью, однако, да еще в полной тишине человеку всякое может померещиться – часто ведь кажется, что кто-то смотрит на тебя, хотя на самом деле никого нет. Реально я ни разу ничего не видел – до сегодняшней ночи.

Он неуверенно умолк. Его симпатичное лицо, покрытое, словно какая-то диковинная маска, пятнами йода, выражало сейчас крайнюю растерянность. Он оглянулся назад, поправил забинтованной рукой сбившийся набок галстук и болезненно сморщился.

– Ну, а теперь, пожалуй... о том окошке. Мне и в голову не пришло бы подсматривать через него, не прими дело такой оборот. Вообще-то мы встречались в четверть первого... Дверь запирают в половине двенадцатого, а потом еще немного времени проходит, пока все разбредутся по своим углам. Но я всегда приходил раньше. На добрых полчаса. Черт возьми... – он немного замялся, – вы же знаете, как это бывает. Дожидаясь, я бродил по крыше – очень осторожно, да и на ногах у меня всегда были теннисные туфли. Так я обратил внимание на это окошко...

– Одну минутку. Когда это было? – перебил Хедли, карандаш которого деловито бегал по листкам блокнота.

– Месяца полтора назад, не меньше. Было еще тепло, и окошко, как правило, не закрывалось. Звуки из комнаты через него почти не проникают, если не наклониться совсем близко, – и то, когда штора задернута не до конца. В ту ночь, однако, я обогнул трубу и подполз вплотную к окошку, потому что изнутри доносились голоса. Если кто-то и знал, что я бываю на крыше, то они точно не подозревали об этом. Тогда я услышал первые слова, – он громко глотнул слюну, – слова Боскомба. Я их никогда не забуду: "Мне кажется, Стенли, у тебя маловато храбрости, чтобы пойти на убийство. А ведь ясно, что тебя тянет к этому". Тут он засмеялся: "Ты же и того беднягу финансиста застрелил потому, что считал, будто тебе это сойдет с рук".

Наступила долгая пауза. Гастингс здоровой рукой вытащил из кармана портсигар, явно всеми силами стараясь сохранять спокойствие.

– Это были первые слова, которые я услышал, – продолжал он все так же тихо, но чуть торопливее. – Я лег на крышу и заглянул в окошко. Штора была не полностью задернута, и я увидел спинку повернутого в сторону двери большого кресла и макушку сидящего в нем человека. Боскомб расхаживал перед этим человеком, дымя сигарой, с раскрытой книгой в руках. Абажур лампы находился в таком положении, что на его лицо падал яркий свет. Он все ходил и ходил, не сводя глаз с того, другого и не переставая говорил. На губах у него была самодовольная усмешка... Странное дело... Стекла его пенсне отражали свет, так что глаз я не видел, но... когда я был еще мальчишкой, одна из моих теток состояла в обществе по борьбе с вивисекцией: она повсюду расклеивала плакаты, на которых был нарисован врач-злодей... он тоже так улыбался... Короче говоря, выражение лица Боскомба напоминало мне тот плакат. Я продолжал слушать этого подонка. Боскомб собирался совершить убийство – не потому что ненавидел кого-то, а чтобы "наблюдать реакцию жертвы" в тот момент, когда он загонит ее в угол и предложит готовиться к смерти... Он хотел, чтобы и Стенли принял участие в этой гнусной забаве. Думаете, Стенли не понравилось такое предложение? Еще как понравилось! Ему тоже очень хотелось, если не самому совершить идеальное убийство, то хотя бы присутствовать при нем и оставить в дураках эту жалкую полицию, из которой его посмели выставить пинком под зад. "Подробности можешь предоставить мне", – сказал Боскомб. Его интересовала только реакция Стенли: как тот будет вести себя, снова увидев перед собой охваченное страхом смерти человеческое существо.

Мне была видна только одна сторона кресла, да еще часть лица Стенли, когда он поворачивал голову. Но руку его, лежавшую на ручке кресла, я видел отлично. Когда Боскомб заговорил о полиции, пальцы Стенли стали судорожно подергиваться, потом сжались до синевы в кулак и, наконец, снова расслабились. Боскомб же в своем длинном балахоне продолжал расхаживать перед этой чудной желто-черной ширмой, размалеванной языками пламени, чертями и еще бог знает чем. Временами слышно было, как он скрипит зубами.

Мелсона охватило странное, леденящее кровь ощущение, – как всегда, когда он вспоминал эту ширму, покрытую теми же рисунками, что и средневековые санбенито – плащи, в которых вели на костер приговоренных к сожжению еретиков. В комнате с белыми стенами стояла гробовая тишина. Наконец, Люси Хендрет тихонько проговорила:

– Насколько я знаю, испанская инквизиция – хобби нашего уважаемого мистера Боскомба.

– Вот именно, – сказал Фелл. – Любопытно, придерживаетесь ли и вы широко распространенного мнения, будто инквизиция была лишь проявлением бессмысленной жестокости – если так, вы знаете о ней не больше, чем Боскомб. Впрочем, оставим это. Продолжайте, молодой человек.

– Я отполз от окошка. Должен признаться, что нервничал страшно. Мне становилось жутко, когда я вспоминал о шорохах на крыше и о том случае, когда там что-то двигалось. Собственно говоря, я не верил в серьезность их намерений и не стал рассказывать об услышанном Элеоноре, хотя, увидев меня, она сразу заметила, что со мной не все ладно. Я только спросил у нее, кто такой Стенли... Одно я хорошо запомнил: Боскомб сказал: "Для нас лучше всего подойдет ночь на какой-нибудь из четвергов". Это удивило меня; я все думал, думал и, должен сознаться... чуточку надеялся...

– Надеялись? – перебил Фелл.

– Погодите, сэр, – остановил его Гастингс, – погодите немножко. С того дня мне было не до занятий, я старался проводить как можно больше времени на крыше, но больше ничего не удалось услышать – даже когда у Боскомба бывал Стенли. Не могу сказать, что я перестал думать об этой истории, но мысли о "ночи на четверг" уже не терзали меня неотступно. Вплоть до сегодняшнего вечера. Самая навязчивая мысль, состояла вот в чем: "Как они собираются это проделать? Как надеются совершить идеальное убийство и не попасть в конечном счете на виселицу?" Но и эта мучительная мысль начала понемногу блекнуть. До сегодняшней ночи. Ровно в четверть двенадцатого я взобрался на клен. Время знаю точно, потому что часы на башне как раз пробили четверть. Книги я с собой не взял; при мне не было ничего, кроме зачем-то сунутой в карман газеты. Дерево, – не знаю, обратили ли вы внимание, – стоит перед самым окном Боскомба. Меня это, впрочем, никогда не беспокоило, потому что окно всегда закрыто и затянуто тяжелой темной шторой. Сегодня, однако, мое внимание привлекла одна странная вещь. При свете луны я увидел, что оно не совсем прикрыто, а одно из стекол разбито. Странно работает мозг у человека. Мне пришло в голову лишь одно: надо быть поосторожнее, а не то Боскомб может меня услышать. Только уже спрыгнув на крышу, я подумал, что следовало бы все-таки проверить, что там у него творится.

Немного отдышавшись, я пополз по крыше. Приходилось быть осторожным, потому что ярко светила луна, а я не хотел, чтобы меня увидели соседи. И тут я услышал доносившийся из комнаты взволнованный шепот. У меня все похолодело внутри. Говорил Боскомб: "Либо мы закончим все в ближайшие четверть часа, либо никогда. Теперь уже поздно отступать". Я весь дрожал, прижавшись поплотнее к покатой крыше. Пола моей куртки подвернулась, и из кармана выпала та самая газета. Я посмотрел на нее, потом поднес к самому носу и разобрал дату вверху: "4 сентября, четверг"... – Гастингс глубоко вздохнул, глянул на свою погасшую сигарету и в полной тишине продолжал:

– Боскомб заговорил снова, тогда я понял, что они задумали...

9. Далеко не идеальное преступление

Великого адвоката из этого молодого человека не получится, подумал Мелсон, но рассказчик он, безусловно, неплохой. Ему удалось приковать к себе внимание слушателей: не было слышно скрипа стульев, и даже карандаш Хедли неподвижно замер в воздухе. На лице Гастингса появилась кривая улыбка, выглядел он сейчас намного старше своих лет.

– Снова заглянув в окошко, я забыл о времени и о том, где я, – обо всем на свете, кроме маленького освещенного четырехугольника окна. Мне были видны только правая сторона кресла, повернутого, как, и прежде, к двери, сама дверь, а справа – часть ширмы.

Стенли стоял подле ширмы, держась за нее рукой, Боскомб вставлял в это время патроны в магазин пистолета. Кажется, его немного поташнивало, но он улыбался и руки не дрожали. Потом Боскомб потянулся к пистолету со странно длинным стволом, – чуть позже я понял, почему он был таким, – и щелк! – поставил магазин на место. Стенли простонал: "Господи! Я не выдержу! Мне это до конца жизни будет сниться". В ответ Боскомб начал очень терпеливо повторять ему их план, убеждая, что он не может не удаться – тогда и я, наконец, все понял. По этому плану, придуманному еще месяц назад, они должны были подобрать такой "объект эксперимента", смерть которого "не причинила бы ущерба человечеству". Если вдуматься, – проговорил Гастингс, швыряя окурок в камин, – это еще порядочно с их стороны. Жертвой, продолжал Боскомб, должен был стать опустившийся бродяга, человек, способный, по всеобщему мнению, пойти на кражу со взломом. Выбор пал на какого-то выпивоху из соседнего трактира. Потребовав от хозяина, чтобы он выпроводил пьяницу из отдельного зала, Боскомб позаботился и о том, чтобы нашлись свидетели, готовые подтвердить, что бродяга мог затаить злобу на него.

Раздалось чье-то удивленное восклицание, но Гастингс, не обращая внимания, продолжал:

– В трактире Боскомб несколько раз вскользь упомянул, что у него в комнате лежит почти без присмотра немало денег и ценных вещей... Тут мне вспомнилось то, о чем я слышал от Элеоноры: Боскомб купил у ее отца старинные карманные часы и держал их в медной шкатулке, прямо на столе. Одним словом, все было готово. В тот самый вечер Боскомб, выбрав момент, когда их никто не мог видеть, встретился с жертвой, притворился, будто ему стало жаль беднягу, и предложил, если тот зайдет к нему поздно вечером, подарить свой поношенный костюм. В общих чертах у Боскомба все уже было приготовлено ко "взлому"...

Фелл приоткрыл глаза и резко остановил Гастингса.

– Не так быстро, сынок. А не опасался ли этот находчивый джентльмен, что бродяга, – предполагая, разумеется, что имеет дело с настоящим бродягой, – похвастается перед кем-нибудь таким приглашением?

Люси Хендрет широко раскрыла глаза.

– Дон! – воскликнула она. – Ты не знаешь? Неужели ты не понял, что я тебе говорила? Этот бродяга...

– Прошу, ответить на мой вопрос! – рявкнул доктор. – А вас, мисс Хендрет, прошу успокоиться. Тут нет никакого подвоха, но сейчас у нас нет времени отклоняться от темы.

Гастингс после секундного раздумья неохотно проговорил:

– Боскомб подумал и о такой возможности. Он сказал, что не беда, если бродяга и проболтается; собственно, он даже рассчитывал на это. Если бы так случилось, слова бродяги были бы восприняты как увертка, заготовленная на случай, если он в доме на кого-нибудь наткнется. Никто бы ему не поверил, поскольку все знали, что Боскомб терпеть не мог этого человека. Хотя какая-то загвоздка у них все-таки оставалась, потому что Боскомб сказал Стенли: "Есть здесь что-то, чего я не понимаю, но не собираюсь ломать над-этим голову. Я как раз собирался придумать какой-нибудь правдоподобный повод для столь позднего визита, когда он сам попросил разрешения прийти попозже". В конечном счете Боскомб решил, что бродяга, вероятно, рассчитывал стянуть какую-нибудь вещицу из тех, что плохо лежат. Он велел ему прийти ровно в полночь – не раньше и не позже. В доме будет темно, но пусть не смущается и нажмет кнопку звонка Боскомба. Если ом, Боскомб, будет занят и не сможет спуститься, то оставит дверь открытой. В этом случае бродяге следовало, не зажигая света и стараясь никого не разбудить, подняться по лестнице прямо на второй этаж... Разумеется, Боскомбу и в голову не приводило спускаться ему навстречу. Более того, он позаботился, чтобы соседи думали, будто он лег спать еще в половине одиннадцатого. Чертовски хитрый ход! – хлопнул ладонью по столу Гастингс. – Боскомб намного раньше, еще около половины двенадцатого, тихонько спустился вниз, отпер дверь и снял цепочку. Само собой бродяга должен был позвонить только для того, чтобы Боскомб знал, когда он войдет в дом...

– Что? Простите?

Гастингс удивленно поднял голову, услышав вырвавшееся у Хедли восклицание. Перевернув назад несколько листков своего блокнота, инспектор обратился к Феллу:

– Именно это и слышал Карвер в половине двенадцатого. По его словам, не было ни разговора, ни звука шагов, а ведь они обязательно донеслись бы до него, если бы в дом кто-то пришел; Карвер, тем не менее, помнит только скрежет дверной цепочки. Существенно, однако, не это, а... вы догадываетесь, что именно?

– Догадываюсь, – неожиданно проговорила Люси. Хедли, прищурившись, посмотрел на нее, но девушка, спокойно выдержала его взгляд. – Речь о том, что если Трудяга Эймс нашел дверь открытой, то у него было достаточно времени, чтобы немного осмотреться в доме, прежде чем ровно в полночь позвонить к Боскомбу.

– Вот именно! – кивнул Фелл. – Его интересовала чья-то комната, и поэтому он был убит.

Хедли ударил кулаком по столу:

– Господи, в этом нет никаких сомнений!.. Любопытно лишь, мисс Хендрет, откуда вы знаете не только, кем был Эймс, но и его прозвище на службе. Можете нам объяснить?

– Все в свое время. Сейчас слово за Дональдом... Ну, ну, Дон, не надо так смотреть на меня. Я ведь говорила тебе, хотя ты, кажется, и не обратил внимания... Бродяга был инспектором Эймсом, и если это имя тебе ни о чем не говорит...

Гастингс продолжал смотреть на нее. Потом закрыл лицо руками и засмеялся – смех его странно напоминал громкое всхлипывание.

– Бросьте шутить! – Он поднял голову и почти испуганно посмотрел на девушку: – Не хочешь же... не хочешь же ты сказать, что один шпик, сам того не подозревая, следил за другим?.. Ох, моя голова... только спокойно... где мой платок? Ну, тогда... – внезапно заявил он с явным удовлетворением в голосе, – что бы это ни означало, но это именно то завершение, которое и должно было быть. Я счастлив. Счастлив, хотя без малого не свернул себе шею. Короче говоря, мы остановились на том, что Боскомб оставил дверь открытой. Ну, я видел сверху и то, как он готовил реквизит для своей сцены: пару старых стоптанных башмаков, нитяные перчатки и два пистолета. Один из них – браунинг со сбитым номером, который Боскомб раздобыл в каком-то ломбарде, а другой – его собственный пистолет с навинченным на ствол глушителем, заряженный ceмью боевыми и одним холостым патроном. В комнате стояли горшки с цветами. Открыв входную дверь, Боскомб взял из одного горшка немного земли, размешал ее с водой и измазал грязью подошвы башмаков. Потом он зашел в свой кабинет, растворил то самое окно, возле которого растет дерево, взобрался на подоконник и натянул на себя эти башмаки. Он рассказал Стенли и о том, как, высунувшись, словно мойщик окон, на карниз, разбил стекло и оставил следы башмаков на подоконнике. Подошвы были слегка испачканы – так, чтобы и на подоконнике и на полу – до самого стола, на котором стояла шкатулка, остались только едва заметные следы. Разумеется, все это он проделал в полной темноте и, как я понял из их разговора, минут за десять до того, как я начал карабкаться на дерево. После половины одиннадцатого, когда Боскомб якобы лег спать, они включили свет только раз, чтобы проверить, все ли в порядке. Перчатки и башмаки, перевернутые подошвами вверх, Боскомб положил на диван. Свой пистолет он держал в руке, а другой, завернув в платок, сунул в карман халата. Они договорились, что в полночь, как только раздастся звонок, Стенли спрячется за ширму и будет смотреть в щелку. Никто не увидит жули... бродягу...

– Продолжайте! – сухо бросил Хедли.

– Прошу прощения... никто не увидит его поднимающимся наверх. Боскомб сказал ему, что собирается работать в другой комнате, и пусть не смущается, если в гостиной будет темно. "Откройте дверь, – сказал он ему, – войдите и тихонько позовите меня..." И вот тогда матерь божья, началась бы забава – чудесное неповторимое зрелище: человек, приговоренный к смерти! – Гастингс почти кричал. – После того как этот человек вошел бы, Стенли должен был, выскользнув из-за ширмы, включить свет и запереть дверь. Зайчик попал бы в ловушку, даже не успев заверещать. Жертва увидела бы перед собой сидящего в кресле Боскомба – с ухмылкой и пистолетом в руке, а за спиной у нее тоже ухмыляющийся Стенли. Боскомб красочно изобразил, как будет дальше развиваться действие. Жертва вскрикнет: "Что это значит?" или "Что вы от меня хотите?", а Боскомб ответит: "Просто собираемся убить вас". – Гастингс прижал ладони к глазам. – Боже мой! Видели бы вы, как Боскомб подпрыгивал и размахивал руками, представляя все это! Он был... он был словно в лихорадке, когда человек теряет все человеческое, превращаясь в какого-то бесчувственного робота... Они будут подходить ближе и ближе к нему, только подходить – и этот человек поймет, что бесповоротно погиб.

Боскомб сказал, что они подведут его к креслу и очень вежливо попросят сесть и надеть те стоптанные башмаки, потому что мертвым его должны найти именно в них. Потом Боскомб скажет: "Вы видите вон ту красивую шкатулочку на столе? Откройте ее. Там деньги и дорогие часы. Положите их себе в карман. Долго радоваться им вам не придется". Боскомб подробно описывал, как, когда нервы жертвы сдадут, они будут наблюдать ее "реакции" и наслаждаться при виде человека, который ползает на коленях, умоляя о пощаде. Они поспорили немного, чем закончить эту кошмарную забаву, и решили, что Боскомб отступит на шаг назад и выстрелит бродяге в голову. "Я не хочу причинять ему боль"... Видит бог, так он и сказал: "Это не входит в мои намерения".

Стоявшая у камина Люси Хендрет внезапно отвернулась и закрыла глаза.

– Не может этого быть! – вскрикнула она. – Не мог он... это слишком ужасно! Наверняка он только шутил, хотел, вероятно, испытать нервы Стенли... попугать того бродягу...

В тяжелой тишине первым прозвучал голос Хедли:

– Не вижу особой разницы, даже если этот тип хотел всего лишь развлечься за счет чужого страдания и страха. – Инспектор откашлялся. – Ну, мистер Гастингс? Что они собирались делать дальше?

– После того как забава была бы окончена, сделать оставалось немного. Они уложили бы труп – в перчатках и башмаках – на полу, бросив рядом с ним пустую шкатулку. В руку ему втиснули бы заряженный браунинг. Стенли попрощался бы с Боскомбом, пожелал ему спокойной ночи и потихоньку выбрался из дома. Боскомб, заперев за ним дверь, вернулся бы к себе, смял свою постель и, спрятав в спальне глушитель и ботинки бродяги, сделал холостой выстрел... Все в доме проснулись бы, и Боскомб (вложив в магазин новый патрон, чтобы казалось, будто сделан был только один выстрел) спокойно заявил бы, что наткнулся на вора и... Понятно, не правда ли? Его бы не только оправдали, но и сделали героем дня. "Защищая свою жизнь, застрелил вооруженного бандита. На снимке рядом: мистер Кальвин Боскомб, на долю секунды опередивший покушавшегося на него преступника". – Гастингс хрипло рассмеялся. – Так оно и случилось бы, если бы все пошло, как они рассчитывали. А теперь я расскажу, что произошло на самом деле.

Дверь тихо приотворилась, и в комнату вошел Боскомб. Все молчали и, стараясь не глядеть на него, не отрывали глаз от Гастингса, но Мелсон чувствовал, что каждый инстинктивно стремится отодвинуться подальше от вошедшего. Чувство это было тем сильнее, что на лице потиравшего руки Боскомба играла приторная улыбка. Все, кроме Фелла, который внимательно вглядывался в лицо Боскомба, старались не встречаться с ним взглядом. Губы Боскомба чуть дрогнули, и он остановился, скрестив руки на груди.

– Мне бросилось в глаза, – продолжал Гастингс, явно начавший терять силы и еще более бледный, чем когда только вошел в комнату, – мне бросилось в глаза, – повторил он, – что с приближением полночи Стенли начал вроде бы немного успокаиваться. Даже странное подергивание его подбородка стало не так заметно. Минуты шли, и, наконец, часы на башне пробили полночь. Да как громко, господи!.. словно колокола судного дня. Я на крыше еле удержался, чтобы не вскочить с места. И тут Стенли громко проговорил: "Ты в самом деле хочешь довести все до конца?" "Конечно, – ответил Боскомб. – Стань за ширму и постарайся как следует справиться со своей ролью! Выключатель ты найдешь без труда, потому что светит луна, а я оставил..." Тут он посмотрел вверх.

– Он увидел вас? – наклонившись вперед, спросил Хедли так, словно Боскомба и не было в комнате.

– Нет. Свет лампы падал ему в глаза, да и голова его была занята совсем другим. Со своим пенсне он напоминал слепого, В этот момент прозвучал звонок. Он, видно, помещен где-то наверху, под самым потолком, потому что негромкий, напоминающий тарахтенье гремучей змеи звук раздался прямо подо мной. Я чуть не скатился с крыши. Боскомб сказал только: "Марш за ширму! Даю пять секунд" – и погасил настольную лампу.

Комнату заполнил слабый голубоватый свет луны. Стенли за ширмой я видеть не мог, но Боскомба видел неплохо – так же, как отблеск лунного света на двери и черный силуэт кресла. Боскомб пожал плечами, и я услышал сухой щелчок снятого предохранителя. Снова раздался звонок – жертва настойчиво требовала, чтобы ее впустили в западню. Затем до меня донесся бьющий по нервам скрип двери; Боскомб уселся в кресло. Я видел, как отражается свет от длинного вороненого ствола пистолета в его руке... Мне казалось, что прошло минут пятнадцать, хотя на самом деле все это длилось не больше пяти минут. Всюду стояла мертвая тишина. Ни гудков автомашин, ни скрипа половиц. Вот сейчас он отворил входную дверь и прислушивается, думал я. Вот крадется через холл... Минута шла за минутой... Напряжение становилось все более невыносимым. Я слышал, кажется, даже дыхание Боскомба, но пистолет не шевелился в его неподвижной руке. Потом Стенли за ширмой звякнул какой-то жестяной коробкой. Мне чудилось, что невидимые часы отсчитывают секунды прямо у меня в голове. Я уже думал, что больше не выдержу, когда Боскомб – судя по начавшему плясать у него в руке пистолету, он тоже потерял терпение – голосом, чуть громче шепота, проговорил: "Что он-тянет, черт возьми?" Встав с кресла, он, словно автомат, сделал несколько шагов в сторону двери. Дверь была хорошо видна в лунном свете и внезапно у меня возникло ощущение, что ее ручка шевелится. Может быть, мне это только померещилось, но звук я различил вполне отчетливо...

За дверью послышалось слабое царапанье, словно в комнату просилась собака. Звук этот длился секунд десять, а затем левая створка двери со скрипом распахнулась настежь. Какая-то фигура ввалилась в нее, немного проползла на четвереньках, а потом повалилась и застыла-наполовину уже в комнате. Это был мужчина, из затылка у него торчал какой-то блестящий предмет. Он пытался говорить, но разобрать что-нибудь в его хрипе было невозможно... Боскомб выругался и отскочил назад. За этим последовал странный щелчок.

Стенли вскрикнул за ширмой, человек на полу бился в агонии, истекая кровью, а Боскомб все пялился назад, пока не наткнулся на стол и не включил лампу. Та блестящая штука сверкнула позолотой. Это я еще видел. Потом я уронил голову на руки, мне стало так плохо, что я не в силах был пошевелиться...

Гастингс умолк, судорожно вздрогнув, а затем, переведя дыхание, продолжал-:

– Сам не знаю, что заставило меня поднять глаза. Может быть, я что-то услышал, хотя едва ли был способен обращать внимание на какие-то звуки. Во всяком случае, я поднял глаза и рядом с правой трубой увидел какое-то существо. Кто-то стоял у трубы, неподвижно глядя на меня. Не знаю, был ли это мужчина или женщина, помню только белое пятно лица и на нем – не знаю, как это выразить... – выражение такой злобы, что я ее ощутил почти физически. Одной рукой он держался за трубу. Я чуть-чуть отодвинулся в сторону, и свет, пробивавшийся из окошка, упал на руку этого существа, как раз когда оно хотело скользнуть дальше, в темноту. На руке блестела позолота...

Взгляд Гастингса остановился на сверкающей стрелке, лежавшей на столе. Пауза настолько затянулась, что Хедли спросил:

– Ну? И что же дальше?

Гастингс сделал неопределенный жест рукой.

– Остальное вы уже знаете... Первой моей мыслью было, что Элеоноре нельзя подниматься наверх, нельзя проходить мимо двери Боскомба. Как задержать ее? Можно было спуститься через люк, но мне не хотелось выдавать тетушке Стеффинс тайну наших встреч. Я решил спуститься по дереву, – добежать до входной двери и... Впрочем, не знаю. Скорее всего, мне просто хотелось убежать подальше от того страшного зрелища. До дерева я добрался без затруднений. Помню еще, как перемахнул на него, шорох листьев, а потом дерево как будто опрокинулось – и это все. Когда я пришел в себя, надо мной стоял, наклонившись, какой-то седой старичок – это было уже в комнате Люси. В следующее мгновение, когда я хотел заговорить, словно железные иглы вонзились мне в голову. Но об этом я, по-моему, уже рассказывал Люси...

Хедли бросил пронзительный взгляд на девушку, но та с жестом, который, пожалуй, можно было назвать циничным, опередила его вопрос.

– Разумеется, разумеется, господин инспектор. Теперь вам, конечно, хочется услышать кое-что и обо мне. Не знаю, сколько времени пролежал Дон, прежде чем я его подобрала, не слышала, как он упал... Я читала у себя в спальне – может быть, и вздремнула...

– Вы не слышали, что творилось в доме?

– Нет. Я же говорю, что, наверное, вздремнула, сидя в кресле. – Она замялась и чуть вздрогнула. – Что-то разбудило меня, сама не знаю – что, но я испугалась. Посмотрев на часы, увидела, что уже за полночь. Я продрогла и... короче говоря, у меня не было настроения возиться с камином. Я пошла на кухню приготовить себе перед сном немного пунша. Кухонное окно было открыто, и я услышала во дворе чей-то стон. Я вышла...

– Достойная похвалы смелость, мисс Хендрет, – бесстрастно заметил Хедли. – И что дальше?

– Ничего достойного похвалы тут не было, не надо насмехаться надо мной. Я подхватила Дона на руки. Он был весь в крови. Я хотела было разбудить Криса Полла или Каль... – Взглянув на Боскомба, она осеклась на полуслове. Глаза ее блестели за опущенными ресницами, но лицо было все таким же бледным. – ...чтобы кто-нибудь помог мне, не поднимая на ноги весь дом. Отворив дверь в холл, я увидела наверху свет и услышала голоса. В самом холле стояла миссис Стеффинс, прислушиваясь к происходящему. Я обратила внимание, что она полностью одета. Она тоже увидела меня, когда я закрывала дверь, чтобы вернуться к Дону. Через несколько минут после этого вы появились у меня. – Потом пришли врач и мистер Карвер, и от него я узнала о случившемся. Когда Дон пришел в себя, он немедленно захотел поговорить с вами.

До сих лор она говорила размеренным спокойным тоном, как полицейский, дающий показания в суде. Сейчас голос ее изменился.

– Конечно, он упал с высоты всего тридцать футов и, разумеется, ветки смягчили удар, – раздраженно проговорила она. – Я понимаю, что он должен был дать показания, но сейчас, может, вы отпустите его?

– Черт возьми! – по-детски жалобно воскликнул Гастингс. – Ради бога, Люси, почему ты обращаешься со мной, как со слепым щенком? – Его голос дрожал от слабости, он почти хныкал. – Ты всегда так обращалась со мной, и мне это начало надоедать! У меня достаточно причин поступать так, как я поступаю. Против Боскомба я ничего особенно не имею. Любить я его не люблю, – взгляд Гастингса убежал куда-то в стоРону – но и зла к нему не питаю. Другое дело – Стенли! Я отлично знаю, что не они убили того человека, но они хотели его убить, и я позабочусь, чтобы все узнали, какой мерзавец этот Стенли. Я хочу, чтобы всем было известно: он участвовал в подготовке убийства, а сам стоял и смотрел, дожидаясь...

– Да, – перебил Хедли, – точно так же, как и вы. Гастингс внезапно успокоился и впервые выглядел вполне уверенным в себе. На его лице появилась пугающе довольная улыбка.

– О нет, – сказал он. – Я – совсем другое дело. Я разве не сказал вам? – Его улыбка стала хитрой. – Мне ведь, знаете, больше всего и взвинчивало нервы это радостное ожидание. Я все продумал, времени было достаточно. Я собирался – когда они уже вдоволь натешатся своей жертвой и готовы будут застрелить ее – спрыгнуть к ним в окошко. Я надеялся, что бродяга поможет мне быстро справиться с Боскомбом, а если и нет – не беда. Стоит, наверное, сказать вам, что я – капитан университетской сборной по боксу. Прежде всего мне хотелось избить Стенли до бесчувствия, до полусмерти, а потом... – Он умолк и глубоко вздохнул, улыбка на его лице успела уже превратиться в жестокую гримасу. – Ладно, потом я обвинил бы их обоих в попытке убийства. Их жертва стала бы моим свидетелем, а улик, неопровержимых улик, было бы более чем достаточно. Их, к сожалению, не повесили бы, но, держу пари, каждый плевался бы от отвращения, услышав их имена!

– Но что Стенли сделал вам, мистер Гастингс?..

– Скажи им! – негромко проговорила Люси. – Теперь они, рано или лоздно, все равно узнают об этом. Если не ты, то я сама скажу.

– Почему бы и нет? Я не стыжусь этого... Мое полное имя, – твердо произнес юноша, – Дональд Хоуп-Гастингс. Этот сукин сын застрелил моего отца.

Он с трудом поднялся и направился к выходу. Едва лишь дверь закрылась за ним, как они услышали испуганное восклицание сержанта Бетса и глухой стук падающего тела.

10. Позолота

– Посмотрите, что с ним, – обратился Хедли к Люси Хендрет, – и возвращайтесь сюда. Пригласите заодно прийти и остальных женщин. – Хедли подождал, пока дверь за Люси закрылась, несколько мгновений прислушивался к голосам в коридоре, а потом обратился к Феллу: – Дело становится все неприятнее, к тому же его еще усложняет любовь нашего юного друга к чувствительным сценам. Надеюсь, он говорил правду. Гм, гм. Насколько я знаю, у старого Хоупа – помните, я вам рассказывал, тот тип, который растратил четверть миллиона из своего же банка – остался сын, ему тогда могло быть лет семь или восемь. Если бы этот паренек не был так склонен к мелодраме...

Было очевидно, что Хедли не в своей тарелке. Он вытер лоб и так посмотрел на свой блокнот, словно там не содержалось ничего, кроме бесполезных каракуль.

– Вы не правы, Хедли, – возразил Фелл. – Этот юноша не любит мелодраму – он переживает ее. Переживает, потому что он – обычный человек из плоти и крови, а не персонаж из учебника психологии. Проявление чувств настолько раздражает вас, старина, что вы склонны вообще отрицать их, если о них не толкуют так же бесстрастно, как о погоде. Вы готовы поверить только в примитивные чувства жаждущего дорваться до чужой собственности грабителя. Если же чья-то душа вся дрожит от навалившегося на нее избытка ненависти или раскаяния, вы не видите в этом такой захватывающей психологической проблемы, как у героев Ибсена в их кукольных домах. А ведь все как раз наоборот: такой человек весь кипит, он весь живет в невообразимой, безумной мелодраме. Это так, как будто... – Фелл пробормотал что-то про себя, погладил усы и огляделся с еще более рассеянным, чем обычно, видом.

– Мне кажется, я понимаю вас, – мягко проговорил Боскомб. Фелл несколько удивленно поднял на него глаза. – А? Что? Вы еще здесь. Откровенно говоря, я надеялся, что вы уже ушли.

– Одним словом, вы уже осудили меня? – быстро спросил Боскомб. Самообладание снова вернулось к нему, и он старался выглядеть цинично легкомысленным. – По-вашему, я – чудовище?

– Нет, хотя полагаю, вы хотели бы заставить нас в это поверить. Основательно забили себе голову всякими отвратительными нелепостями, но это только мишура. Вы всего лишь ребенок по сравнению с настоящим дьяволом, обитающим в этом доме. Весьма вероятно, что у вас и в мыслях не было убивать Эймса...

– О чем я вам и говорил уже, не так ли? Я же сказал, что хотел лишь подшутить над Стенли, изрядно надоевшим мне своими россказнями о том, каким крутым парнем он был в старые добрые времена.

– Гм, да. Вы сказали это, когда боялись, что вас могут обвинить в убийстве. Сейчас, однако, когда нам известно, как все выглядело в действительности, когда вашей жизни не угрожает опасность, вы счастливы, что можете покрасоваться в роли злодея. Сейчас вы можете спокойно себе воображать, будто и впрямь готовили убийство, торжествовать и рассказывать об этом каждому встречному и поперечному. Знаете ли дружок, вы просто раздражаете меня.

Боскомб засмеялся, а Хедли резко откинулся на спинку стула.

– Вы, стало быть, уверены, что его шкуре ничего не угрожает? Пусть он об этом и не мечтает. Я уж постараюсь доставить себе маленькое удовольствие арестовать его по обвинению в попытке убийства.

– Вы не сможете арестовать его, – глухо проговорил Фелл. – Жаль, конечно, но это так. Я присмотрелся, когда Пирс отбирал у него пистолет, к глушителю... это просто блеф.

– Что?

– Это не глушитель, а просто выкрашенная в черный цвет жестянка с дыркой на конце для вящей красоты. Черт возьми, Хедли, что все это – только плод распаленного детективами воображения? Вам ли не знать, что по всей Англии найдется от силы полдюжины настоящих глушителей и раздобыть их отнюдь не просто? Да, но ведь всякий уважающий себя убийца должен пользоваться пистолетом с глушителем! Обвинив их в попытке убийства, вы только выставили бы себя на посмешище. Пожалуй, Боскомб, вы больше рисковали другим. Не удивился бы, если бы Стенли задушил вас за эту милую шутку.

Хедли встал и, посмотрев на Боскомба, рявкнул:

– Вон!

– Разрешите мне предложить... – начал было тот.

– Вон, – шагнул к нему Хедли, – потому что еще секунда и...

– Прежде чем это дело будет закончено, – сказал Боскомб, гневно раздувая ноздри, но в то же время осторожно отступая назад, – прежде чем оно будет закончено, вы еще попросите у меня помощи. Мне кое-что известно, но, видит бог, сейчас я не настроен содействовать вам. Пока у меня не появится такое желание, желаю вам хорошенько поразвлечься!

Дверь за Боскомбом захлопнулась. Хедли пробормотал что-то, сделал такой жест, будто вытирает испачканные руки, и снова сел за стол. – Что меня в этой истории больше всего раздражает, – вырвалось у него, – так это множество самых невероятных совпадений! Посмотрите только! Кто-то из дома – мы не знаем кто – сообщает Эймсу, что здесь живет женщина, совершившая убийство в универмаге. Однако безымянный информатор отнюдь не склонен помочь Эймсу проникнуть в дом. Тем не менее, Эймса приглашают – с тем, чтобы заманить в западню, приготовленную ради развлечения Боскомбом и бывшим офицером полиции, работавшим когда-то вместе с Эймсом. Убивает Эймса уже кто-то третий – вероятно, та самая женщина. Вдобавок за всем происходящим наблюдает с крыши молодой человек, отца которого четырнадцать лет назад застрелил Стенли, но не забывайте, что в следствии по тому делу участвовал и Эймс!.. Если и дальше, Фелл, мы будем сталкиваться с такими случайностями, я просто не выдержу. Прочитай я что-нибудь подобное в книжке и половине бы не поверил!

– Все это случайности, вы полагаете? – задумчиво проговорил Фелл. – Не думаю.

– То есть как?

– Я в это не верю, – упрямо продолжал Фелл. – Чудеса случаются, не спорю. Но они никогда не ходят табунами, словно на представлении фокусника! В большинстве реальных преступлений приходится сталкиваться с одной или, скажем, двумя случайностями. Кто-то случайно выглянул в окно или что-нибудь в этом роде – то, на чем может споткнуться самый хитроумный убийца. В такую, однако, запутанную цепь случайностей я, простите, не могу поверить.

– Стало быть?

– Стало быть, все подстроено, Хедли. Может, какая-то мелкая случайность и вклинилась в это дело, но большая часть задумана кем-то, чья фантазия использовала жалкую боскомбовскую пародию на убийство.

И этот кто-то – настоящий сатана! Он знает все о каждом живущем в доме – даже об их прошлом. Перемещая людей, словно шахматные фигурки, он подготовил все в качестве фона для своего удара. Честно скажу, Хедли, сейчас я буду опасаться здесь каждого, пока...

– Прошу прощения, сэр. – В дверях появилась голова сержанта Бетса. – Не могли бы вы на минутку выйти? Тут есть кое-что... – Вошла Люси, и сержант постарался скрыть свое волнение. – Бенсон, Хемпер и врач уже закончили. Они хотят перед уходом переговорить с вами.

Хедли кивнул и вышел, закрыв за собой дверь. Люси курила, задумчиво глядя ему вслед. Когда она отрывала сигарету от губ, на мгновение обнажались острые белые зубы. Взгляд ее блестящих миндалевидных глаз скользнул по Мелсону и остановился на Фелле.

– Что ж, я готова к допросу третьей степени, – проговорила она. – Элеонора и Стеффинс через минуту будут здесь. Сейчас они как раз кончают выяснять отношения. Дон... учитывая все, чувствует себя сносно.

– Садитесь, пожалуйста, – проговорил Фелл. Лицо его излучало добродушие и любезность, как всегда, когда перед ним была миловидная женщина. – Чрезвычайно рад это слышать. Полагаю, вы давно знакомы с Дональдом и именно поэтому знали покойного инспектора Эймса.

Девушка улыбнулась.

– Сегодня на свет божий вышло уже немало секретов. Сознаюсь и я в том, что Дон – мой двоюродный брат. От этого признания будет хоть та польза, что Нелли, возможно, перестанет его ко мне ревновать. – В ее глазах мелькнуло пренебрежение, но она тут же снова принялась внимательно разглядывать свою сигарету. – Моя мать была младшей сестрой Карлтона Хоупа, того самого Хоупа, которого погубили...

– Погубили?

Люси вынула сигарету изо рта, и Мелсон снова обратил внимание на ее острые зубы. – Он был так же виновен в той растрате, как и вы. Может, у него было даже меньше оснований считать себя виновным, чем у вас, – если вы полицейский.

– Полицейский?

Она с любопытством присматривалась к Феллу, а потом улыбнулась. – Можете считать это комплиментом, но на полицейского вы не похожи. Им во что бы то ни стало нужна была жертва, и они выбрали его. Они отлично понимали, что для суда улик недостаточно, и поэтому... – Люси швырнула окурок в камин и начала быстро расхаживать по комнате, прижав руки к груди, словно ее бил озноб.

– Дону тогда было всего восемь лет, – продолжала она, – мне же тринадцать, так что я знаю об этой истории гораздо больше, чем он. Забавно, что Дон считает отца в самом деле виновным – так его воспитала мать. И настолько тяжело переживал все это, что начал даже скрывать родство. Когда после моего переезда сюда он влюбился в Элеонору, то даже ей не хотел рассказать о том, что мы – родственники, все боялся, как бы не дошло до ушей Стеффинс. Полицию, тем не менее, он ненавидит всей душой. Я же уверена, что дядя Карлтон был ни в чем не виноват и... – Она умолкла, а потом безразлично пожала плечами. – Нет смысла продолжать, не так ли? Существуют плохие люди, существуют, быть может, и честные, но я-то что могу тут поделать? По-моему, я – прирожденная фаталистка.

Фелл мягко прервал ее.

– Быть может, вы и фаталистка, но, пожалуй, не в прямом смысле этого слова. Фаталисты как правило считают бесполезным вмешиваться в ход событий; вы же, подозреваю, принадлежите к тем, кто борется, мисс Хендрет. – Его двойной подбородок вздрогнул, крохотные глазки заблестели. – Откройте еще один секрет: о чем вы подумали, обнаружив, что инспектор Эймс что-то выведывает в трактире?

Девушка на секунду задумалась, а потом махнула рукой.

– Честно говоря, страшно перепугалась. Отлично знала, что ни в чем не виновата, и все равно струсила – просто потому, что он был там. – Она посмотрела в глаза Феллу. – Зачем он, действительно, пришел туда?

Она умолкла, потому что Хедли, сцепив зубы, чтобы не выдать своего раздражения, вошел в комнату вместе с миссис Стеффинс и Элеонорой. Лица обеих женщин пылали. Миссис Стеффинс покачивала головой и, не глядя на Элеонору, уставилась на одну из витрин, а потом, словно получив от нее поддержку, еле шевеля губами, продолжила начатый монолог:

– ...Мало того, – еще больше покраснев, скороговоркой бормотала она, – что тебе понадобилось бесстыдничать прямо на крыше этого дома, где каждый мог тебя увидеть; мало того, что ты разбила сердце своего бедного опекуна, который с утра до ночи работает ради тебя, а ты можешь оставлять себе весь свой заработок и ни пенни не тратить на хозяйство, и я тоже работаю с утра до ночи, – прозвучал быстрый вздох, – пока ты проводишь время на крыше на глазах у всех соседей... клянусь, этого я тебе не забуду до гробовой доски, – на ее глазах выступили слезы, – а тебе и в голову не приходит хоть немного подумать и о нас, так это еще не все, – она резко повернулась и перешла в открытую атаку, – у тебя хватает совести просить, чтобы твой любовник мог остаться на ночь в доме после того, как вы там на крыше вдвоем...

– Глупости. В соседних домах только конторы, какой черт мог нас оттуда увидеть? – коротко и деловито проговорила Элеонора.

Голос миссис Стеффинс внезапно стал холодным и решительным.

– Что ж, отлично, дорогая моя. Могу сказать только, что здесь он не останется. Тебе, конечно, ничего не стоит обсуждать все это при чужих, – она обвела присутствующих взглядом и невольно повысила голос в тщетной надежде, что слушатели станут на ее сторону, – ладно, пусть так, но я все равно скажу, что здесь он не останется. Да и куда бы мы его дели? Не в комнату же мисс Хендрет, тут можешь не беспокоиться. Это, уж нет! – воскликнула миссис Стеффинс, тряхнув головой, с угрюмой улыбкой человека, которого хотели провести, но у него, слава богу, хватило ума не попасться на удочку. – Это уж нет. У Люси он не останется, можешь быть спокойна.

– Мы поместим его в комнате Криса Полла! Полл наверняка не будет сердиться.

– И слышать не хочу. Кроме того... – миссис Стеффинс чуть замялась, – кроме того, его комната занята...

– Занята? – удивленно переспросила Элеонора.

Миссис Стеффинс плотно сжала губы, но теперь уже вмешался Хедли, до сих пор с любопытством прислушивавшийся к этому явно интересовавшему его разговору.

– Ну, это уже и для меня интересно, миссис Стеффинс. – Голос инспектора стал жестче. – Где-то тут концы с концами не сходятся. Нам сказали, что мистера Полла нет дома, и ни словом не упомянули, что его комната кем-то занята. Если там кто-то есть, то он, должно быть, либо глух как пень, либо мертв! Так кто же там?

Миссис Стеффинс менялась буквально на глазах. Только что ее губы были гневно сжаты, но в следующее мгновение великолепные зубы уже сверкали в улыбке, достойной рекламы дантиста, фиалковые глаза выражали ласковый упрек, изменился даже тембр голоса. Правда, из-за чрезмерных усилий сделать его обаятельным он лишь приобрел несколько зловещее звучание.

– О, у меня от волнения все вылетело из головы, – щебетала она, старательно модулируя голос, словно начинающий диктор Би-Би-Си. – Господин инспектор, кто же может быть в комнате нашего дорогого мистера Полла, кроме самого мистера Полла?

Элеонора подозрительно посмотрела на нее.

– Да-а? Я и не знала, что он дома. Видно, очень крепко спит, если...

– Да, дорогая моя, конечно. Об этом каждому из нас известно, не так ли? – Миссис Стеффинс быстрым взглядом окинула присутствующих. – По-моему не нужно будить бедняжку. Я не считала нужным говорить об этом Иоганнесу, Элеоноре и даже его подруге, мисс Хендрет. На мой взгляд, вполне естественно, что молодой человек любит бывать в разных шикарных клубах – разве не так? Там он, знаете ли, может встречаться с действительно приличными людьми – не то что в обычных трактирах или второразрядных клубах, где, я слыхала, – быстрый вздох, – всякие накрашенные бесстыдницы вертятся на паркете и охотятся за порядочными людьми, настоящими аристократами... Быть может, вы тоже слышали о поместье сэра Эдвина в Роксмуре; поездом туда всего три с четвертью часа пути... вполне могло случиться, что мистер Полл немного перехватил, стремясь освежиться, но я отлично знаю...

Фелл хлопнул себя по лбу.

– Понятно! – прогремел он, как человек, которого внезапно осенило. – Вы хотите сказать, что мистер Полл в доску пьян, не так ли?

Миссис Стеффинс нашла это выражение абсолютно вульгарным и отталкивающим. Однако скрепя сердце вынуждена была признать, что Кристофер Полл, основательно выпив, явился домой в половине девятого – почему-то через черный ход – и что она, миссис Стеффинс, обнаружила его на лестнице, где он сидел в чрезвычайно унылом расположении духа. Она помогла ему подняться незаметно к себе и, насколько ей, миссис Стеффинс, известно, он и сейчас должен находиться в своей комнате. Пристыдив Элеонору, из-за которой ей пришлось рассказать обо всем этом, миссис Стеффинс погрузилась в угрюмое молчание.

Хедли подошел к двери и дал какие-то указания сержанту Бетсу. Увидев выражение его лица, когда он вернулся, миссис Стеффинс окончательно сникла и явно приготовилась впасть в истерику, как только события примут совсем неприятный оборот.

– Я должен задать вам несколько важных вопросов, – обратился Хедли к трем женщинам. – Садитесь, пожалуйста. – Он подождал, пока Мелсон поставил дамам стулья, а затем сел и сам, скрестив руки на груди.

– Уже очень поздно, и мне не хотелось бы вас задерживать, так что постарайтесь как можно яснее отвечать на мои вопросы. Мисс Карвер!

Хедли пододвинул к себе блокнот и заглянул в него. Элеонора выпрямилась.

– Мисс Карвер, хотелось услышать от вас кое-что о двери, ведущей на крышу. Сегодня ночью она была заперта и, по вашим словам, как правило бывает запертой. Однако у нас есть основания предполагать, что этой ночью убийца был на крыше сразу же или через несколько минут после совершения преступления... У кого ключ от этой двери?

Кто-то – Мелсон не заметил, кто именно, – глубоко, словно задыхаясь, вздохнул.

– Вообще... у меня, – ответила Элеонора. – Сейчас, когда все и так раскрылось, я могу сказать и об этом. Кто-то украл его.

– Завтра же повешу на дверь замок. Повешу замок и заколочу гвоздями! – вырвалось у миссис Стеффинс, но Хедли взглядом заставил ее замолчать.

– Когда его у вас украли, мисс Карвер?

– Ну... я не знаю. Я держала его здесь, в кармане куртки. Еще вечером я была уверена, что он на месте. Даже не стала проверять, поднимаясь наверх. Накидывая куртку, я автоматически сунула руку в карман – там были носовой платок, перчатки и немного мелочи. Я думала, что и ключ тоже там. И даже внимания не обратила, что его нет, пока не поднялась на лестницу... пока первый раз не поднялась на лестницу. – В ней явно боролись два чувства – гнев и страх.

– Первый раз?

– Да. Когда они, – она кивнула в сторону Фелла и Мелсона, – пришли, я поднималась наверх уже второй раз. Первый раз пошла туда минут на пятнадцать раньше – как раз пробило без четверти двенадцать. Вышла раньше обычного, потому что дверь тоже заперли раньше и я была уверена, что все уже легли... Ну что вы так на меня смотрите! – крикнула она, глядя на миссис Стеффинс, а потом снова решительно повернулась к Хедли. – Я поднялась в темноте наверх и только тогда заметила, что у меня нет ключа. Я решила, что где-то оставила его, вернулась и начала искать у себя в комнате. Чем дольше искала, тем сильнее росла во мне уверенность, что я все же положила ключ в карман и, следовательно,...

– Да, мисс Карвер?

– ...следовательно, кто-то сыграл со мной злую шутку, – решительно закончила она, глядя прямо перед собой и ломая руки. – Я была уверена в этом, потому что припомнила, как сунула ключ в палец перчатки – на случай, если кто-нибудь захочет порыться в моих вещах, это у нас случается... У меня вообще привычка прятать туда ключи. Я не знала, что делать. Выйдя снова в холл, увидела наверху свет и услышала... это вы уже знаете...

– Да, к этому мы еще вернемся. Когда вы видели ключ в последний раз?

– Ночью, в прошлое воскресенье.

– Свою комнату вы не запираете?

– О, нет. Запирать дверь, – она невесело рассмеялась, – позволяется только мистеру Карверу.

– Право же, я не вижу смысла, – вмешалась миссис Стеффинс, пожимая плечами с плохо скрытым удовлетворением, – в том, чтобы тридцатилетняя женщина, зарабатывающая себе на жизнь и к тому же, уверена, гораздо больше, чем получаю я, хотя я была верной спутницей и подругой покойной Агнессы Карвер, этой чудесной, образованной женщины, – так вот, я не вижу смысла такой тридцатилетней женщине вообще оставаться здесь, если ей тут все не по вкусу и если она не чувствует благодарности за все, что для нее тут делают!

Элеонора с пылающим лицом повернулась к миссис Стеффинс.

– Вам это отлично известно, – горько проговорила девушка. – Разве не вы день за днем ныли, втолковывали мне, как я должна быть благодарна моему опекуну, спасшему меня от сиротского приюта, и как мы бедны, как нуждаемся в деньгах... О, теперь-то я поняла вас, теперь я по горло сыта вами! Сегодня я многому научилась, раньше я была глупой сентиментальной гусыней, но теперь этому конец!..

Хедли не мешал ей говорить, – зная, что в таких случаях люди бывают на удивление откровенны, но сейчас счел нужным вмешаться:

– Вернемся, мисс Карвер, к тому моменту, когда вы второй раз поднялись наверх. Услышав, как Боскомб проговорил: "Господи! Умер!.." и увидев, что кто-то лежит на полу в тени, отбрасываемой дверью, – Хедли украдкой бросил взгляд на девушку, – вы подумали о ком-то другом, знакомом, не так ли?

– Да. – Мгновение Элеонора колебалась. – Сама не знаю, почему, но я действительно подумала о другом. О Дональде.

– Вы решили, что Боскомб убил его?

– Ну... да. Я была в ужасе и... да, сначала я именно так и подумала.

– Почему?

– Потому что он ненавидит Дональда. Боскомб однажды сделал мне предложение; это было ужасно смешно, потому что он страшно нервничал и никак не мог выдавить из себя, чего же он хочет, а потом положил мне руку на колено и спросил, хотелось бы мне иметь спортивную машину и собственную квартиру...

Миссис Стеффинс, потеряв от изумления дар речи, только громко ахнула. Элеонора сердито взглянула на нее и продолжала:

– Ну, а я ответила, что это было бы чудесно, но только при условии, что их предложил бы мне мужчина, которого я люблю. – Она засмеялась. – Он дернулся, словно ужаленный, и сказал: "Я готов был бы и жениться!", но так странно, что я снова не выдержала и расхохоталась.

Хедли изучающе посмотрел на девушку.

– Тем не менее, – проговорил он, когда Элеонора собиралась уже продолжать, – почему вы решили, что Гастингс мог оказаться в доме? Ведь обычно он не входил в дом, не так ли? Почему вы решили, что он мог все-таки войти, хотя дверь была уже заперта?

– Ну... Дверь, которая ведет в коридор и на крышу, легко открывается с той стороны – надо только повернуть защелку. И потом... Дональд иногда способен на такие неожиданные выходки, что мог бы и спуститься, не дождавшись меня.

Хедли взглянул на Фелла, но тот только что-то невнятно пробормотал и отвернулся.

– Следовательно, вы утверждаете, мисс Карвер, что открыть ту дверь и войти в дом мог бы любой – грабитель в том числе? Ну, а люк в крыше?

Элеонора нахмурилась.

– Там раньше была ужасно ржавая цепочка. Однажды, когда я собиралась выйти на крышу, ее заело, и Дон сорвал эту рухлядь...

– Скажите, пожалуйста, взял и сорвал? – с холодным бешенством перебила миссис Стеффинс. – Сорвал? Ну, тогда и у меня будет, кажется, что сказать полиции об этом многообещающем молодом человеке, который...

Хедли повернулся к ней и быстро проговорил:

– Я как раз хотел попросить кое-каких объяснений у вас, миссис Стеффинс. Вам известно, – он сунул руку под лежавшие на столе бумаги и резким движением вытащил поблескивающую стрелку, – что этим предметом сегодня ночью был убит человек?

– И смотреть не хочу – меня это не интересует.

– Вам ясно, что краска с него могла пристать к рукам и одежде преступника?

– Ну и что? Я же сказала, что меня эта штука не интересует. И, между прочим, мне совершенно не нравится ваш тон. Ни в какую ловушку вам заманить меня не удастся. Я ничего вам не стану говорить!

Хедли положил стрелку на стол и наклонился вперед.

– Вам придется, тем не менее, объяснить, каким образом, на пустом тазике, который сержант Бете нашел в вашей комнате, оказались, кроме следов мыла, также следы позолоты. Итак?

11. Гандикап

Мелсон, супруга которого была женщиной чрезвычайно уравновешенной, даже не представлял, как выглядит настоящая женская истерика. Дело было даже не в душераздирающих воплях. О том, что им пришлось в ближайшие десять минут услышать от Милисент Стеффинс, Мелсон всегда вспоминал, как о классическом примере бессвязного мышления больного-невропата, причем невропата, начисто лишенного чувства юмора, но зато обладающего всеми опасными качествами, какие только могут быть у стареющей пятидесятилетней женщины.

Мелсон готов был поклясться, что этой женщине и в голову не приходило, что ее хотя бы на мгновение могут заподозрить в убийстве. Возможность быть обвиненной в чем-то, кроме, самое большее, мелкой лжи или себялюбия, явно выходила за рамки ее воображения. Если бы при ней нашли бутылку с ядом и в доме валялось бы с полдюжины отравленных им людей, она назвала бы это несчастным случаем. А поскольку причиной несчастных случаев всегда бывал кто-то другой, а не сама миссис Стеффинс, единственное объяснение, которое она могла бы дать, сводилось бы к совету искать истинного виновника.

Первые же связные слова, произнесенные миссис Стеффинс, оказались яростной атакой на Хедли и Иоганнеса Карвера. На первого, потому что он, как видно, считает ее ни на что не годной ленивой хозяйкой, неспособной держать в чистоте свои тазики, да к тому же послал людей шарить в ее комнате. На второго – потому что причиной всех бед оказалось раскрашивание фарфора, которым она занималась по просьбе Карвера.

Да, она раскрашивает фарфор, и любой может сказать, что у нее великолепно получается, но теперь стараются все повернуть против нее. Ну так она больше не будет этим заниматься! Сегодня вечером она работала над вазой, разрисовывала ее золотыми гортензиями, и у нее жутко разболелась голова, потому что глаза устали от напряжения. Разумеется, и Карвер знал об этом. Карвер когда-то, еще много лет назад, посоветовал ей заняться подобной работой. Вечером, когда Карвер собирался уже уйти к себе, он видел ее, миссис Стеффинс, за работой, причем пользовалась она красками, которые разводятся на скипидаре и стоят по шиллингу три пенса за тюбик. Она их на собственные деньги купила. Но если Карвер не только не ценит ее умение вести хозяйство, но еще и сговорился с полицией, чтобы навести на нее, миссис Стеффинс, подозрение в убийстве какого-то грязного бродяги, то тут уж она...

Ситуация стала до такой степени неловкой, что не было даже возможности отнестись к ней с юмором. Миссис Стеффинс всерьез – во всяком случае, так это выглядело – думала то, что говорила. Тем не менее, разыгрываемая ею сцена, подумал Мелсон, не произвела того эффекта, который, вероятно, всегда достигался в подобных случаях. Дошло до того, что заставить себя слушать миссис Стеффинс удалось только с помощью нового истерического припадка. Элеонора оставалась совершенно равнодушной, Люси Хендрет с устало-презрительным видом смотрела на кончик своей сигареты, а Мелсон размышлял о том, что за всей этой бурей должна скрываться какая-то более глубокая причина...

– Сожалею, что так расстроил вас, миссис Стеффинс, – сухо проговорил Хедли. – Если следы краски имеют именно такое происхождение, это нетрудно будет установить. Предварительно, однако, я вынужден задать вам еще несколько вопросов. Хотел бы услышать от вас, чем бы занимались, начиная с того момента, когда мистер Карвер запер дверь и, побеседовав с вами, поднялся к себе.

Миссис Стеффинс сидела в состоянии полной апатии, всем своим видом напоминая мученицу.

– До... до половины одиннадцатого я работала, – сказала она, и при одной мысли об этом слезы снова появились в ее глазах. – Так устала, что даже не в силах была все убрать как следует, а ведь обычно я без этого и не лягу. Мне... – вероятно, какая-то мысль пришла ей в голову, потому что она опустила глаза и после паузы продолжала:-...мне так хочется, чтобы меня оставили, наконец, в покое. Я же ничего не знаю еб этом гнусном убийстве. Потом я легла, только сначала, конечно, вымыла руки – они были немного испачканы краской. Больше ничего уже не было, пока не начались беготня и разговоры. Я приоткрыла дверь и из того, что услышала... Элеонора как раз разговаривала с этим вот видным джентльменом...

Доктор Фелл, просияв, наклонил голову – вероятно, ему уже давно не приходилось слышать столь лестных высказываний о своей наружности. Миссис Стеффинс же сразу почувствовала, что нашла в нем союзника.

– Да, да, я знаю, что вы согласны со мной, сэр! Одним словом, я поняла, что какого-то грабителя не то ранили, не то убили, и страшно разволновалась – тем более, что Элеонора стояла там среди мужчин, можно сказать, совсем в неглиже. Что именно произошло, я не знала и хотела уже позвать ее, но передумала, решив сначала одеться.

Всхлипнув, она неожиданно умолкла, и Хедли несколько мгновений ждал продолжения, пока не понял, что это уже все.

– Значит, вы постарались сначала полностью одеться – проговорил он, наконец, – и только потом поинтересовались, что именно произошло?

Миссис Стеффинс рассеянно кивнула, но затем, сообразив, о чем речь, выпрямилась и сурово поджала губы.

– Разумеется, я сначала оделась, – с достоинством ответила она.

– Теперь я задам вам очень существенный вопрос, миссис Стеффинс, – медленно проговорил Хедли. – Помните ли вы, что произошло в прошлый вторник, 27 августа?

Миссис Стеффинс была изумлена до такой степени, что даже оторвала платочек от глаз. Лицо ее сморщилось еще больше, она болезненно вздохнула и жалобно воскликнула:

– Неужели вы все постарались разузнать, чтобы потом меня мучить? Откуда... откуда вы знаете, что Хорейс... что это была как раз годовщина? Он умер двадцать четвертого, двадцать четвертого августа, в двенадцатом году, том году, когда... когда потонул "Титаник", и похороны были как раз двадцать седьмого – в Сток-Бредли. Я этот день никогда не забуду. Весь... весь по... поселок...

– Ну, – перебил Хедли, – если в этот день была как раз годовщина похорон вашего любимого мужа, то вы, вероятно, помните...

– Мой покойный муж, – проговорила миссис Стеффинс, несмотря на новый поток слез жестко сжав губы, – мой покойный муж был, хотя о мертвых плохо не говорят, ничтожеством и бездельником. Он пропил все что мог и погиб во время войны. Я говорила не о нем, а о его старшем брате, от которого видела гораздо больше добра, чем от мужа... Столько уже дорогих мне людей умерло. Грустно становится, когда думаешь об этом... Такие годовщины я стараюсь проводить в кругу близких людей, чтобы найти хоть какое-то утешение. Разумеется, я помню прошлый вторник. Мы с Иоганнесом пили чай как раз в этой комнате. Хотелось бы, конечно, чтобы собралась вся семья, но, что характерно для Элеоноры, она и тут должна была опоздать.

Люси Хендрет в наступившей тишине прошептала:

– Начинаю понимать. Был как раз вторник, когда того беднягу... и часы... Ну-ну...

Хедли сделал вид, что ничего не слышал, и, пристально глядя на миссис Стеффинс, быстро продолжал:

– Итак, вы пили чай с мистером Карвером. В котором часу?

– Ну, было уже довольно поздно. Что-то около половины пятого, а встали из-за стола мы примерно через час, если не через два. Знаете, как быстро летит время, когда беседуешь со старыми друзьями. Да, я припоминаю, что была половина седьмого, когда я позвонила Китти и велела убрать со стола, а Элеоноры все не было.

– Китти – это горничная? Так... А вы, мисс Хендрет, могли бы рассказать нам, где находились в тот день, скажем, с половины пятого до шести часов вечера?

Было очевидно, что девушка изо всех сил старается держать себя в руках, но голос ее, когда она заговорила, прозвучал глухо и в нем уже не было и следа прежней изысканной вежливости. Говорила она с опущенной головой, не поднимая глаз.

– Двадцать седьмого, вторник. В тот день шел, кажется, дождь, не так ли? По-моему, я была в Челси, на вечеринке.

– У кого?

– Не надо так спешить, господин инспектор. И лучше пока ничего не записывайте. Не так-то легко все сразу вспомнить. – Она нахмурилась, сгорбившись и опустив плечи. – Я должна буду заглянуть в свой календарь, чтобы дать вам точный ответ. – Она подняла глаза. – Одно могу сказать: вблизи "Гембриджа" я не была.

– А я была, – неожиданно и несколько вызывающе заявила Элеонора. – Мелсон вздрогнул. – Почему это так важно? Кажется, в тот день как раз убили какого-то несчастного и украли драгоценности? По-моему, я была там в то самое время, когда это случилось, хотя узнала обо всем только на следующий день из газет. – Она умолкла, испуганная выражением лиц слушателей. – Не понимаю! Какое к нам все это имеет отношение?

Хедли не знал, как быть. Обведя присутствующих суровым взглядом, он повернулся к Феллу, который тоже явно чувствовал себя неловко. "Кто-то здесь просто артистично обманывает нас – пронеслось в голове у Мелсона. Кто-то делает это настолько великолепно, что..."

В дверь постучали, и на пороге появился сержант Бетс. При виде стольких людей он нерешительно остановился.

– Ну! – рявкнул на него измученный инспектор. – Что там? Выкладывайте!

– Этот пьяный парень... – неуверенно начал Бетс.

– Что с ним?

– Он у себя в комнате, сэр, это точно. Я слышал через замочную скважину, как он храпит. На стук не отвечает, а дверь заперта. Может, постучать погромче или взломать дверь?

– Не надо. Оставьте его пока в покое. Что еще?

– Через ту дверь, что ведет в полуподвал, появились какая-то старушка – говорит, что занимается здесь хозяйством, – и совсем молоденькая девушка. Чуточку под хмельком, но ведут себя вполне прилично. Хотите поговорить с ними?

– Еще бы. Все женщины дома уже здесь, – угрюмо проговорил Хедли, – не хватало только этих двух. Пришлите их сюда, Бетс. О том, что произошло ночью, ни слова – скажите просто, что дом пытались ограбить.

Мелсон поймал себя на том, что со жгучим любопытством и отчаянной надеждой ждет появления миссис Горсон и Китти Прентис. Однако, когда они вошли, он сразу понял, что их вряд ли можно в чем-то заподозрить. Обе женщины были в явно приподнятом настроении, а лицо миссис Горсон выражало прямо-таки драматическое ожидание. Массивного телосложения женщина, она когда-то могла считаться, наверное, настоящей красавицей, хотя сейчас остались только следы былой красоты. Края ее шляпы с перьями обвисли; живой взгляд выражал какую-то телячью покорность; во рту уже не хватало нескольких передних зубов. Манера говорить была у миссис Горсон довольно своеобразной: откинув голову далеко назад, она затем медленно кивала ею, не сводя глаз с собеседника. Словно подражая порывам ветра, голос ее при этом то стихал до шепота, то поднимался до драматических высот. Речь сопровождалась соответствующей жестикуляцией.

– Глядите-ка, тут и полиция, мэм, – удивленно, будто речь шла о семейном празднике, кивнула она в сторону миссис Стеффинс и сразу же взволнованным тоном добавила: – Ужасно, хотя, насколько я могу судить, ничего не украли. Должна попросить у вас прощения за то, что мы вернулись так поздно. Дело в том, что на Фулхем-роуд наш автобус зацепил грузовик и водители долго бранились между собой, употребляя, должна заметить, прямо-таки ужасные выражения...

– Именно так! – покраснев, живо подтвердила Китти.

– Не хотел бы долго вас задерживать, – сухо проговорил Хедли, – но я здесь по долгу службы и, соблюдая необходимые формальности, должен задать вам несколько вопросов. Ваше имя?

– ...Вот нам и пришлось добираться домой пешком. Генриетта Горсон. С двумя "т", – любезно добавила она, видя, что Хедли взял в руки карандаш и блокнот.

– Давно здесь работаете?

– Одиннадцать лет. – Она откинула голову и повысила голос. – Не всегда я была такой, как сейчас. – Она грустно покачала головой. – Мне случалось выступать на лучших сценах мира.

Да, да, разумеется. Мне хотелось бы услышать, миссис Горсон, как вы провели сегодняшний вечер.

– Полицию и это интересует? Серьезно? – почти с восторгом спросила миссис Горсон. – Могу вас уверить, мы провели чудесный вечер. С верным рыцарем Китти, мистером Альбертом Симмонсом, мы встретились во "Льве". Потом пошли в кино на легкую романтическую музыкальную комедию – "Принцесса мечты". Актеры играли великолепно. Сюжет временами был несколько натянут, но играли восхитительно.

– Именно так! – с жаром кивнула Китти.

– Весь вечер вы были вместе?

– Совершенно верно. После кино мы поехали в Фулхем к родителям Альберта, и время, знаете ли, летело так незаметно, что было уже около полуночи, когда...

– Спасибо, – буркнул Хедли с еще более унылым видом, чем прежде. – Последний вопрос. Помните ли, где вы были в прошлый вторник, двадцать седь...

– В тот самый день, Генриетта, – вмешалась, уже позабыв о слезах, миссис Стеффинс, – в тот день, когда, помните, я сказала, что бедный Хорейс...

– Тот самый день, когда произошло то ужасное убийство, – с наслаждением вставила Китти.

Измученному инспектору с превеликим трудом удалось выжать из них следующее: в тот день, между пятью и половиной шестого, Китти и миссис Горсон пили у себя в полуподвале чай вместе с некой мисс Барбер, работающей по соседству. В половине пятого Китти подала чай Карверу и миссис Стеффинс, после пяти принесла им еще кипятку, а в половине седьмого поднялась наверх в третий раз, чтобы убрать со стола. Хедли оставалось только задать обеим женщинам единственный интересующий его вопрос:

– В "Герцогине Портсмут" вы, вероятно, видели одного человека, а может быть, даже разговаривали с ним. Этот человек сейчас здесь, в доме...

– Бетс! – крикнул Хедли, явно не собиравшийся присутствовать при еще одной истерике. – Покажите им Эймса и потом, если у них будет что сказать, доложите! Это все, спасибо.

Когда миссис Горсон и Китти вышли, Хедли снова оглядел присутствующих.

– Надеюсь, вам уже все ясно. Кто-то в этом доме обвинил одну из живущих здесь женщин в убийстве, совершенном в универмаге. Обвинил одну из вас, ясно? Даю обвинившему последний шанс. Ну?

Молчание.

– Кто видел женщину, сжигавшую окровавленные перчатки? Кто видел у нее украденные часы и браслет с бирюзой?

Кулак инспектора резко опустился на стол. Это произвело надлежащий эффект.

– Не понимаю, о чем вы говорите! – вырвалось у Элеоноры. – Что касается меня, то я впервые об этом слышу! Могу вас уверить, я в универмаге никого не убивала. Будь я в чем-то виновата, разве стала бы сама признаваться, что была там!

Миссис Стеффинс, поборов первый испуг, возмутилась.

– Счастье еще, прошептала она медово-ледяным голосом, – что вы знаете, где я была весь вечер в годовщину похорон бедного Хорейса. Тем не менее, это уж чересчур!

– Я тоже как-то не склонна чувствовать себя преступницей, – с насмешливой улыбкой проговорила Люси. – Не сомневайтесь, свое алиби я сумею подтвердить. Меня беспокоит только тот лжец, который возвел на нас эту напраслину, если, конечно, вы не сами ее придумали.

– Тогда, надо полагать, вы не станете возражать, если мы основательно обыщем ваши комнаты? – ласково спросил Хедли.

– Да, пожалуйста! – отрезала Люси.

– Я тоже не возражаю, – пробормотала Элеонора. – Ищите что угодно, только поставьте потом все на место.

Миссис Стеффинс выпрямилась. – А я и слышать об этом не хочу! – воскликнула она сквозь снова набежавшие слезы. – Только через мой труп! Я буду жаловаться! Обращусь в поли... к самому министру! Если вы только посмеете, я добьюсь, чтобы всех вас... О, мои бедные нервы! Почему вы не можете оставить в покое несчастную... Не говоря уже о том, что... Вы же знаете, где я была? Объясните, зачем вам тогда все перерывать в моей комнате?

Хедли встал.

– Пока достаточно, – сказал он и махнул рукой. – На сегодня хватит. Труп сейчас уберут, и каждый, кто хочет, может отправляться к себе.

Однако теперь, когда подозрение высказали напрямик, воздух был словно отравлен им и никто не решался двинуться с места. Миссис Стеффинс поглядывала на Элеонору, Элеонора – на миссис Стеффинс.

Только когда Хедли обратился к ним: – Ну, у вас есть еще что-нибудь? – обе поспешно вышли. Одна Люси Хендрет сохраняла невозмутимое спокойствие. В дверях она обернулась.

– Желаю удачи, мистер Хедли, – кивнула она инспектору. – Если вы намерены все же обыскать мои пожитки, постарайтесь сделать это побыстрее. Мне хотелось бы лечь. Спокойной ночи!

Дверь хлопнула. На некоторое время напряжение спало. Мелсон устало откинулся на спинку стула. Становилось прохладно.

– Знаете, Фелл, – проговорил Хедли, – все как-то начинает ускользать у меня из рук. Подозреваю, что до сих пор я только делал один промах за другим. Убийца в эту минуту находится здесь, под этой крышей в нескольких шагах от нас. Это один из них. Но кто?

Фелл не ответил. Он сидел, опустив подбородок на руки, сжимавшие трость. Ленточки пенсне шевелил легкий сквозняк. Часы глухо, отрывисто, неумолимо пробили половину четвертого.

12. Пять загадок

Новый день – 5 сентября, пятница – встретил жителей Лондона холодной осенней погодой. Служанка постучала в дверь Мелсона в обычные восемь часов. Подавая завтрак, она была не более разговорчива, чем всегда. Наверняка она уже слышала о событиях этой ночи, но не подозревала, что их постоялец может иметь какое-то отношение к случившемуся по соседству. Что касается Мелсона, то, как правило, склонный преувеличенно заботиться о своем здоровье, он на сей раз с приятным удивлением обнаружил, что проснулся после всего четырех часов сна вполне свежим и отдохнувшим.

Сорок два года; на кафедре истории университета большими, чем у него, успехами мог похвалиться разве что заведующий кафедрой, ученый с мировым именем; уютная квартира, общение с интеллигентными людьми. Что еще нужно человеку? После завтрака Мелсон выкурил у окна свою первую трубку, поймав себя на том, что улыбается чуть загадочной улыбкой, по которой, как он подозревал, слушатели его курса ("История Англии от Гражданской войны до вступления на трон Вильгельма III") догадывались, что старина Мелсон собирается отпустить одну из своих непритязательных шуток.

Нахмурив брови, Мелсон разглядывал себя в зеркале платяного шкафа. "Унылый Шерлок Холмс", – так назвал его вчера Фелл. Нет, обвинить его можно было, пожалуй, только в некоторой замкнутости – да и то на самом деле он вовсе не замкнулся в себе. Если человек слишком уж старается приобрести репутацию весельчака, он может стать популярным, но в кругах специалистов его вряд ли будут принимать всерьез. Чопорность Мелсона до такой степени стала частью его репутации, что он никогда не решился бы блеснуть в своей лекции остроумием или шокирующе оригинальной точкой зрения, как делали некоторые его коллеги. Втайне он завидовал им, но сам решился на это лишь один-единственный раз. Он говорил о Кромвеле и внезапно стал обличать старого проходимца с красноречием, удивившим даже его самого. Студенты сначала слушали в немом изумлении, а потом начали пересмеиваться. Доходившие до его ушей пересуды отравляли ему жизнь весь семестр. Он вернулся к своей прежней сухой манере и больше никогда не возобновлял попыток от нее отказаться.

Гидеон Фелл – дело совсем другое. Мелсон отлично помнил, как доктор Фелл, приглашенный прочесть двух-семестровый курс лекций в их университете, в один миг стал среди студентов самой популярной фигурой всех времен. Он помнил громоподобный хохот Фелла, его манеру широким жестом вызывать кого-либо из слушателей на спор. Трудно было бы забыть знаменитый фелловский цикл лекций "Королевские фаворитки и их влияние на правительство", как и другой, не менее знаменитый цикл, посвященный королеве Анне.

И вот сейчс их узелком связало преступление. Мелсон много лет знал Фелла, но до сих пор только слышал или читал в газетах об участии доктора Фелла в раскрытии ряда загадочных преступлений. Сейчас Мелсон мог, наконец, видеть все собственными глазами. Хедли дал понять, что не возражает против его участия, и Мелсон решил, что внимательнейшим образом проследит до конца все развитие дела.

Правда, на совести Мелсона была незавершенная работа над книгой епископа Бернета. Впрочем, черт с ним! Мелсон взглянул на заваленный бумагами письменный стол и с чувством человека, вырвавшегося на свободу, подумал, что с удовольствием позабудет на время о епископе. Фелл пригласил его к себе на Грейт Рассел-стрит, сказав, что рад будет видеть в любое время, – мелькнуло в голове у Мелсона. Тогда...

Мелсон схватил шляпу и сбежал по лестнице.

Шагая по улице, он украдкой бросил быстрый взгляд на дом № 16. При утреннем освещении его белые колонны и красные кирпичные стены выглядели совсем по-иному; ночные события казались настолько невероятными, что Мелсону показалось: вот-вот выйдет Китти и начнет спокойно подметать крыльцо. Однако все шторы были опущены, и дом не подавал никаких признаков жизни. Мелсон свернул в сторону шумного Холборна и через десять минут уже поднимался в скрипучем лифте отеля "Диккенс". Из-за дверей Фелла слышались возбужденные голоса; судя по всему, Хедли был уже здесь.

Фелл сидел в пестром халате и поглощал самый обильный завтрак, какой только доводилось видеть Мелсону. Хедли, позвякивая ключами в кармане, задумчиво глядел в окно на толпящихся перед воротами Британского музея туристов.

– Если учесть, что живете вы в Кройдоне, – заметил Мелсон, – рановато вам пришлось сегодня выбраться на работу.

– Остаток ночи я провел в Ярде, – пожаловался Хедли. – Вот этот лохматый жулик, который сейчас с таким невинным видом уписывает яичницу с ветчиной, сам сбежал, а всю грязную работу оставил мне... Если уж этот кофе для меня, то нельзя ли покрепче?

– По-моему, – спокойно проговорил Фелл, – чем ворчать, лучше бы рассказали, чем вы там еще занимались. Меня сейчас, прежде всего, интересуют факты. Так что же там еще происходило?

Хедли налил Мелсону и себе по чашке кофе.

– Ну, прежде всего, мы обыскали комнаты всех женщин в доме. Ничего не нашли, но мы с Хемпером не такие уж специалисты по этой части. С самого утра я направил туда одного нашего парня, который как никто знает толк в обысках. Все эти милые дамочки сейчас так следят друг за другом, что незаметно избавиться от чего-то любой из них просто невозможно. Тем не менее...

– Комнату миссис Стеффинс вы тоже обыскали?

– Да, под конец. Видно, она тоже здорово перепугалась и решила не упрямиться. Со слезами, правда, и все повторяла, что лучше бы мы сразу перерезали ей горло... А знаете, из-за чего был весь сыр-бор? У нее в ящике стола лежала пара порнографических книжонок. Я сделал вид, что не заметил их, и с этого момента все пошло гладко.

– Миссис Горсон и горничная не чинили никаких препятствий?

– Нет, против обыска они не возражали. Вернее, девчонка собралась было устроить истерику, когда узнала, что речь идет об убийстве, но миссис Горсон утихомирила ее. Вообще, Фелл, миссис Горсон мне понравилась... если, конечно, не обращать внимания на то, что она без умолку изрекает загробным голосом всякие прописные истины. Однако во всех других отношениях она оказалась очень полезной. Показала, между прочим, свои старые фотографии и чуть ли не целый чемодан стихов собственного сочинения – с соответствующими замечаниями насчет тупости и невежества редакторов и издателей. Как выяснилось, она написала еще и роман в трех томах, отослала его в одно из крупнейших издательств, а там, вернув ей рукопись, нагло украли сюжет. Это совершенно очевидно, потому что через полгода они выпустили книгу, в которой речь шла тоже о любви и героиню точно так же звали Мери. Та книга разошлась миллионным тиражом... Честное слово, у меня голова чуть не лопнула от всего этого.

Инспектор перевел дыхание, позвенел своими ключами и добавил:

– Чуть не забыл, между прочим, – среди вещей миссис Стеффинс мы нашли одну странную штуку. Не думаю, чтобы это что-то значило, но поскольку было столько шума с позолотой...

– Ну?

– Я решил взглянуть на ее тюбики с красками. Тюбик с золотой краской был до половины выжат так, что совсем сплющился. Так, знаете, некоторые аккуратные люди выжимают зубную пасту. Миссис Стеффинс утверждает, что она тут не при чем: когда она пользовалась краской, тюбик был почти нетронут... – При последних словах вилка замерла в руке Фелла, брови нахмурились. Хедли продолжал:

– Как бы то ни было, это мало что значит. Краска, следы которой мы нашли на тазике, отличается от краски на стрелках. Сержант Хемпер – он в юности увлекался рисованием и считает себя специалистом в таких вещах – клянется, что сорта краски совершенно разные. Впрочем, разницу и на глаз видно, так что никакой проблемы нет – тетушка Стеффинс, однако, шумела чуть не до утра. Упаси бог от дел, в которых замешано столько женщин – вырвалось у Хедли. – Плетемся, как по ухабам, а под конец еще и со Стенли стало плохо, но там я хоть знал, что делать.

Фелл положил нож и вилку на стол.

– Что было со Стенли?

– Уотсон сказал, что у него нервный шок и он не в состоянии отвечать на вопросы. Мне не оставалось ничего другого, как усадить его в такси и отвезти домой, в Хемпстед. Черт возьми, – словно оправдываясь, смущенно проговорил Хедли, – все-таки он когда-то служил в полиции, да и войну прошел! Потом, конечно, я его допросил. Думаете, он оценил внимание? Черта с два!.. Начал разыгрывать комедию, отказывался отвечать на вопросы и на все корки ругал полицию. Полез даже в драку, так что понадобилось стукнуть его разок-другой. После чего преспокойно уснул и пришлось позвать его сестру, чтобы она уложила Стенли в постель. – Хедли досадливо махнул рукой, допил свой кофе и сел. – Было уже совсем светло, когда я вернулся в Ярд. Надеюсь, хоть кто-нибудь оценит это.

– Да, ночь была веселенькая, ничего не скажешь, – рассеянно согласился Фелл. С довольным вздохом откинувшись на спинку стула, он извлек из кармана своего цветастого халата трубку и улыбнулся инспектору.

– Скажите-ка, вы не обидитесь, если я спрошу: а было ли предпринято что-нибудь более разумное?

Хедли потянулся к своему портфелю.

– Я захватил с собой все, что удалось собрать Эймсу по делу об убийстве в универмаге...

– Ага!

– Тут же и рапорты сержанта Престона, который вначале занимался расследованием вместе с Эймсом. Но все это не дает нам ни малейшего намека на то, кто же такая женщина, которую мы ищем... Рассказ каждой из них звучит чертовски правдоподобно, Фелл! Мне даже стали приходить в голову самые фантастические идеи. Я, например, размышлял над тем, не мог ли убийца из "Гембриджа" быть мужчиной, переодетым женщиной.

Фелл поднял на инспектора глаза и строго проговорил:

– Не мелите вздор, Хедли! Не люблю слушать всякую ересь. У мужчин с Линкольнс Инн Филдс, 16, видит бог, есть свои грехи, но ни один из них не смог бы бегать по городу, переодевшись женщиной. К тому же...

– Знаю, знаю. Эта мысль только мелькнула у меня.

Кроме того, – порывшись в бумагах, Хедли вытащил листок с машинописным текстом, – некая мисс Элен Грей (ее адрес приведен здесь), пытавшаяся задержать убийцу, утверждает, что под плащом на этой женщине была блузка, треснувшая, когда она вырывалась из рук мисс Грей. В том, что это была женщина, ни мисс Грей, ни двое находившихся поблизости мужчин нисколько не сомневаются. Мужчины даже были в этом отношении более категоричны...

– Ладно, ладно, Хедли, – укоризненно проговорил Фелл. – Детали оставим в покое. Я не понимаю другого. Неужели никто, абсолютно никто из присутствующих не смог дать сколько-нибудь приемлемого описания этой женщины?

Хедли откашлялся.

– Вам приходилось когда-нибудь иметь дело с перепуганной, взволнованной толпой людей, каждый из которых хочет дать свои показания? Ну, скажем, при автомобильной аварии? Чем больше свидетелей, тем запутаннее все выглядит. В данном случае то же самое, только еще хуже. В суматохе каждый запомнил кого-то иного, искренне считая, что это и был настоящий преступник. У нас имеется с дюжину описаний, но хорошо если два-три из них хоть как-то совпадают.

– Ну, а как мисс Грей и два ее рыцаря? Они внушают доверие?

– Да. Это единственные три свидетеля, которые непосредственно видели убийство. – Хедли заглянул в свои бумаги. – Они были немного сзади и правее стоявшей у прилавка женщины, но хорошо видели ее. Агент прошел мимо них, взял женщину за руку и что-то сказал ей. Женщина быстро протянула свободную руку к открытой витрине, на которой, увы, как раз был выставлен серебряный столовый набор. Они увидели, как эта рука – все трое хорошо помнят, что на ней была перчатка – схватила нож. В следующее мгновение кровь брызнула на стекло витрины, а женщина бросила нож и, нагнув голову, кинулась бежать. Мисс Грей сделала отчаянную попытку задержать ее – и это последние ясные и недвусмысленные показания... Потом уже были только крики и паника.

Мелсон отставил чашку с остывшим кофе. По спине его пробежала дрожь, когда он предстаил себе освещенную витрину, забрызганную кровью... Фелл проговорил:

– Гм-м, да. Хорошенькая история. Ну, а что все-таки известно о ее внешности?

– Как я уже говорил, она низко опустила голову. По мнению мисс Грей, это блондинка, и довольно молодая. Один из мужчин тоже запомнил ее блондинкой, другой – шатенкой. На голове у нее была небольшая шляпка. По словам мисс Грей, – синяя, по словам обоих мужчин, – черная. Что касается других подробностей... – Еще сильнее нахмурившись, Хедли перевернул листок. – Грей кажется, что эта женщина была в синем саржевом костюме и белой блузке – без плаща. Один из мужчин утверждает, что на ней был также довольно длинный синий или коричневый плащ; второй мужчина не мог сказать по этому поводу ничего определенного. Однако в том, что белая блузка существовала и была разорвана во время свалки, все трое готовы поклясться.

Хедли бросил бумаги на стол, Фелл же осторожно отодвинул подальше блюдечко с джемом.

– Сплошная неразбериха, – продолжал инспектор. – Аналогичные вещи можно найти у сотен женщин – остается надеяться только на разорванную блузку... Вероятно, она сумела сколоть ее, забежав в туалет. Конечно, если на ней был плащ, то и это не понадобилось. Вчера вечером я еще не знал всех подробностей. Не исключено, что они бы нам пригодились... Ну, в чем дело?

– Послушайте, Хедли, – со сдержанным волнением проговорил Фелл. – Попали эти подробности в газеты?

– Вероятно. Здесь, во всяком случае, стоит штамп: "Представителей прессы ознакомить разрешается". Да говорите же! Какого дьявола вам это кажется таким уж важным?

К Феллу понемногу возвращалось хорошее настроение. Он закурил трубку, его крупное багровое лицо сияло от удовольствия.

– Спокойно, старина. Вчера вечером вы, конечно, и сами пришли к выводу, что если принять алиби миссис Стеффинс, миссис Горсон и Китти Прентис, то у нас остаются только две подозреваемые.

– Люси Хендрет и Элеонора Карвер. Естественно. Я обратил внимание и на то, – с горечью заметил Хедли, – как великолепно раскладываются между ними наши новые факты... Вчера Хендрет была в костюме. Правда, сером, а не синем, но синий костюм почти наверняка найдется в гардеробе работающей самостоятельной женщины... Опять-таки, по словам одного из заслуживающих доверия свидетелей, убийца была шатенкой. С другой стороны, два других свидетеля – среди них Элен Грей, показаниям которой я верю, пожалуй, больше всего – утверждают, что это была блондинка – как Элеонора Карвер. Вдобавок у Элеоноры есть синий плащ. Великолепно! Замечательно! Вот и пойми тут что-нибудь.

– Не надо так волноваться, – благодушно заметил Фелл. – Стало быть, остальных трех женщин вы исключаете?

– Разумеется, нет! Хорошее алиби может выручить в суде, но с точки зрения здравого смысла это далеко не самый надежный довод – достаточно ведь, чтобы два человека согласились лгать в унисон. Разумеется, я попытаюсь прощупать их, но если ничего не выйдет... значит, ничего не выйдет.

Фелл, продолжая пыхтеть своей трубкой, проговорил:

– Оставим это пока. Мой второй вопрос, Хедли, настолько прост, что его легко можно упустить из виду. Вы вполне уверены, что вчерашний убийца и убийца из универмага – один и тот же человек?

Хедли подвинул свой стул ближе к Феллу. – Я ни в чем не уверен... Однако, несомненно, какая-то странная связь между этими убийствами существует. К тому же другой отправной точки у нас все равно нет.

– Видите ли, как раз это и было бы моим следующим, третьим вопросом, – задумчиво кивнул доктор. – На чем нам основываться? Прежде всего, у нас есть рапорт Эймса, в котором говорится о каком-то безымянном осведомителе. Странно, Хедли, что этот человек с самого начала так подчеркнуто безымянен. Анонимный допрос так подействовал на Эймса, что он даже перебрался на Портсмут-стрит и стал оттуда следить за домом Карвера. Видимо, информация была действительно убедительной, если Эймс пошел на это. Затем неизвестный посещает Эймса и... нет надобности пересказывать еще раз эту странную историю. А сейчас, когда произошло новое убийство, когда стало ясно, что преступника надо искать среди жильцов дома, безымянный информатор продолжает молчать!.. Вы задумывались над вопросом, что может за этим крыться?

– Мы же говорили об этом ночью, – раздраженно буркнул Хедли. – Сто чертей! Не считаете же вы, что кто-то просто разыгрывал Эймса? Это даже в теперешней ситуации выглядит слишком фантастично. С другой стороны, невозможно представить, чтобы Эймс разыгрывал нас! В это вы, надеюсь, не верите?

– Нет, конечно. Но есть и третье, очень простое объяснение. Я попробую представить факты в форме вопросов. Возможно, я ошибаюсь, – Фелл нахмурился и поправил пенсне, – если так, весь Скотленд Ярд будет насмехаться над нами. – Несколько мгновений он что-то бормотал про себя. – Ладно, пофантазируем немного. У меня есть еще два вопроса – четвертый и пятый. Четвертый...

Хедли пожал плечами. Методичный Мелсон взял листок, чтобы записывать факты.

– Кстати, – заметил Мелсон, – раз уж речь зашла о вещах, настолько очевидных, что они даже не приходят в голову; я, конечно, не специалист в таких делах, но, мне кажется, молчание осведомителя проще всего объяснить тем, что...

– Ну-ну? – с любопытством спросил Фелл.

– Тем, что он боится. Женщина, заколовшая агента, в универмаге, способна наносить удары молниеносно, как кобра. Любой на месте этого осведомителя дважды подумал бы, прежде чем заявить: "Я видел такую-то, сжигавшую пару перчаток, и видел у нее украденные драгоценности". Может быть, потому он и не хочет открыться, пока убийца не будет в руках полиции.

Хедли выпрямился.

– Возможно! – кивнул он. – Если...

– Об этом не может быть и речи, – покачал головой Фелл. – Если мы предположим, что Мелсон прав, если в основе всего действительно лежит страх, то проявляется он весьма странно. Страх перед тем, что убийца заметит его слежку и что-то заподозрит, должен был привести X – назовеем так осведомителя – к мысли, что он не будет в безопасности, пока не расскажет обо всем полиции. Пусть, однако, X решился анонимно поделиться с Эймсом своей тайной. Что же происходит? Эймс, знавший эту тайну лишь понаслышке, немедленно погибает. После этого, я полагаю, страх должен был превратиться в настоящую панику. Однако X молчит и продолжает спать под одной крышей с коброй. Если ситуация и врямь так выглядит, я бы, скорее, сказал, что это не страх, а, мягко выражаясь, тупоголовое упрямство.

Наступила тишина. Хедли неуверенно кивнул.

– Что-то в этом есть, – согласился он. – Ну, посмотрим на два ваших последних замечания или вопроса – или как там вы их называете. А потом попробуем разобраться, в чем тут дело.

– Гм-м, отлично. На чем же я остановился? Ах, да. Свой четвертый вопрос я уже задавал, но для порядка повторю его снова. Речь идет об украденных часовых стрелках. Зачем вору понадобилось снимать обе стрелки и почему он ждал, когда готовые часы будут хорошенько заперты, вместо того чтобы воспользоваться моментом, когда любой мог до них добраться? А?

– Ну, а последний вопрос? Фелл натянуто улыбнулся.

– Последний вопрос в определенном смысле вытекает из четвертого: он выглядел бы совсем дико, если бы не был подкреплен предыдущими четырьмя. Чтобы подчеркнуть его важность, я спрошу сначала, какие именно вещи были украдены из "Гембриджа" в день убийства? Это, в любом случае, существенно.

– Где-то записано, – сказалХедли, глянув с сомнением сначала на Фелла, а потом на свои листки. – Посмотрим... "Коммюнике для прессы", докладная записка... Вот оно. Серьги с жемчугом, цена 10 фунтов... кольцо с опалом, отделанное крохотными брильянтами, цена 20 фунтов... И еще часы Карвера. Все, конец.

– Часы Карвера? Именно так они и фигурировали на выставке?

– Вы имеете ввиду – с именем Карвера? Да. Рядом с каждым экспонатом была этикетка, а на ней – имя владельца и краткая история вещи... – Хедли с силой ударил по столу. – Господи! Конечно же! Не зря я сказал, что у меня сегодня сплошной туман в голове. Ваш последний вопрос будет: "Если кому-то из жильцов Карвера приглянулись эти часы, почему он предпринял безумно рискованную кражу в переполненном универмаге вместо того, чтобы гораздо проще сделать это дома?"

– Совершенно верно. Тем более, что сигнальное устройство было поставлено Карвером отнюдь не для защиты от домашних. Полагаю, что он с удовольствием показывал свою коллекцию любому, кто хотел на нее взглянуть. Впрочем, это мы проверим. Короче говоря, с чего, по-вашему, мы должны начать?

Немного подумав, Хедли покачал головой и отсутствующим взглядом уставился в окно.

– Понятия не имею. Эта гнусная история совершенно сбила меня с толку. Если вы видите хоть какой-то порядок в хаосе, хоть какой-то след, снимаю перед вами шляпу. Да, ваши вопросы... Прочтите-ка то, что вызаписали, – обратился он внезапно к Мелсону, – прослушаем их еще раз с самого начала.

Мелсон заботливо разгладил исписанный карандашом листок.

– Суть, если я правильно понял, сводится к следующему:

"Факты, указывающие на возможную связь между убийством в универмаге и убийством инспектора Эймса.

1. Если рассматривать как приемлемые имеющиеся в настоящий момент алиби, круг подозреваемых в убийстве, совершенном в универмаге, сужается до Люси Хендрет и Элеоноры Карвер.

2. Не существует конкретных доказательств того, что убийца служащего универмага Ивена Мандерса и убийца инспектора Эймса – одно и то же лицо.

– Браво! – сердито воскликнул Хедли. – Исключительно логично, не правда ли? Сначала мы заявляем, что, согласно имеющимся уликам, Мандерса убила либо Хендрет, либо Карвер. А потом спокойно говорим, что убийцей Эймса вполне может быть и кто-то другой... Не хотите же вы, Фелл, убедить меня, что в доме два убийцы, причем оба готовы зарезать человека первым попавшимся под руку предметом! Я в такие вещи не верю, да и вы сами не верите. Это было бы уж слишком! Если мне удастся установить, что кто-то из нашей парочки – убийца Мандерса, нет сомнений, что это же будет и убийца Эймса.

Отвечая ему, Фелл заговорил громовым голосом и лишь через несколько мгновений, постепенно успокаиваясь, сбавил тон.

– Я знал, что вы это скажете! Попробуйте понять, друг мой, что я никого не хочу подозревать заранее! Вы же сами не раз повторяли: "Мы руководствуемся фактами, мы руководствуемся фактами". Факты же говорят нам то, что вы услышали, и я их перечисляю для того, чтобы вы вникли в них и увидели, на что они указывают... Продолжайте, Мелсон.

– Третий пункт звучит так:

3. Подозрение, что убийцей Мандерса должна быть одна из проживающих в доме женщин, исходит от неизвестного лица, не пожелавшего раскрыть себя, хотя все обстоятельства вынуждают его к этому.

4. Убийца, инспектора Эймса, чтобы добыть использованное им оружие: а) украл обе стрелки башенных часов, хотя для его целей было вполне достаточно одной; б) сделал это не тогда, когда кража не представляла труда, а дождавшись, пока часы будут заперты в комнате Карвера.

5. Убийца не украл принадлежащие Карверу часы дома, где это было бы намного проще, а пошел на огромный риск кражи в переполненном людьми универмаге".

Фелл засмеялся.

– В документе чувствуется рука настоящего ученого. Я хотел бы сохранить его, Мелсон! Гм, да. В такой формулировке он проливает некоторый свет на ту туманную возможность, которая пришла мне в голову. Я поразмыслю над ней, пока буду переодеваться, а потом мы отправимся к Карверам.

13. Часы-череп

Машина Хедли подкатила к дому часового мастера в половине десятого. Перед домом стояла довольно большая толпа людей. Она то расступалась перед расхаживавшим по тротуару как маятник полицейским, то снова смыкалась за ним. Когда машина остановилась, фотоаппараты репортеров повернулись к ней. При виде доктора Фелла толпа загудела и журналисты бросились в атаку. Хедли не без труда удалось извлечь из машины доктора, который был явно не прочь, привстав на переднем сиденье, произнести перед благодарными слушателями речь на любую интересующую их тему.

– Коммюнике получите позже, – коротко бросил инспектор репортерам, пока сержант Бетс прокладывал ему и его спутникам дорогу. Фелл, которого приходилось подталкивать, чтобы он продвигался вперед, сиял от удовольствия. Его фигура в черном плаще, словно гора, возвышалась над толпой, он то и дело приподнимал шляпу над головой, отвечая на приветственные возгласы и щелканье фотоаппаратов.

Китти нервно отворила им дверь и тут же снова захлопнула ее за ними. В полумраке холла их встретили тишина и прохлада. Хедли обратился к молодому человеку с худощавым смуглым лицом, шедшему чуть позади сержанта.

– Это вы, Престон? Ваше задание: основательно обыскать комнаты всех здешних женщин. С учетом всех штучек, которые они могли бы придумать.

– Слушаюсь, сэр, – довольно кивнул смуглый молодой человек.

Теперь Хедли обернулся к горничной:

– Где остальные, Китти? Надеюсь, все дома?

– Не все, – ответила Китти. – Мистер Карвер и миссис Стеффинс дома, а вот мистер Гастингс, который спал на кушетке в гостиной мистера Полла и чувствует себя уже гораздо лучше, – у Китти вырвался нервный смешок, – отправился на прогулку с мисс Элеонорой.

– Я побеседую с миссис Стеффинс, – после секундного колебания решил Хедли. – Она в столовой или у себя, говорите вы? Хорошо. – Он снова чуть замялся. – Пойдете со мной, Фелл?

– Ну, нет, – решительно ответил доктор. – Гм-м, нет. Я собираюсь немного побеседовать с Карвером. Могу поговорить и с Поллом, если только молодой человек не слишком страдает от похмелья. Пойдемте, Мелсон, думаю, это и вас заинтересует.

Фелл постучал в дверь гостиной, где происходило ночное совещание. Карвер кротким голосом пригласил их войти. Пылавший в камине огонь уже несколько умерил неуютную утреннюю прохладу. Стол был передвинут поближе к окну. Перед Карвером стояла чашка чаю, на блюдце лежали гренки. Сам хозяин дома наклонился с лупой над каким-то лежащим на столе предметом. Когда Карвер повернулся к вошедшим, на его лице была смесь неуверенности и раздражения, но, узнав Фелла, он сразу успокоился. Можно было, пожалуй, даже сказать, что он рад гостям.

– О! Доктор Фелл и доктор... Мелсон? Так ведь? Чудесно. Я было подумал, что это кто-то другой... Садитесь, господа. Как видите, пытался немного отвлечься. Вот эта вещица, – он коснулся лупой странных, почти плоских настольных часов, украшенных бронзовыми фигурками негра в тюрбане и собачки, – старинные французские часы. Английские мастера таких не делали, считая их бесполезными игрушками. Я, однако, не согласен с Хезлитом, жаловавшимся, что французы делают "причудливые часы, кои во всем хороши – только не в том, чтобы измерять ход времени". Мне же по душе эти оживающие каждые четверть часа фигурки, способные вызывать самые разнообразные чувства – от смеха до ужаса. К примеру, – сейчас глаза Карвера блестели, он что-то рисовал в воздухе указательным пальцем, – часто часы украшали фигурой дряхлого старца в лодке, на веслах которой сидел Эрос. Французскую надпись-девиз, гласившую: "Любовь уносит время", случалось, переиначивали: "Время уносит любовь". Однако в Париже я видел далеко не столь забавные часы работы Гренеля. Там фигурки изображали муки Спасителя нашего и бой часов сопровождался ударами бича. Э-э-э... Я еще не надоел вам, господа?

– Ничуть, – вежливо ответил Фелл, доставая портсигар. – Я слабо разбираюсь в этой области, но тема исключительно интересна. Сигару? Великолепно. Рад, что вы заговорили о надписях-девизах. Это напомнило мне вопрос, который я собирался вам задать. Вы сделали какую-нибудь надпись на часах, изготовленных для сэра Эдвина Полла?

Возбуждение на лице Карвера сменилось выражением унылого терпения.

– Я на минутку забыл, сэр, что вы тоже связаны с полицией. Никогда не забываете о деле, не так ли?.. Да, я сделал на них надпись. Обычно на таких циферблатах их не делают, но я не устоял перед искушением. Можете посмотреть сами.

Карвер подошел к небольшой дверце рядом с камином и открыл ее. Мелсон и Фелл отступили в сторону, чтобы не загораживать свет, и молча рассматривали стоявшие на полу приземистые лишенные стрелок часы. Ими овладело гнетущее, напомнившее о ночных страхах ощущение, как будто они глядели на чье-то обезглавленное тело. Мелсон, немного волнуясь, медленно прочел бежавшую полукругом готическую надпись: "Забочусь о торжестве истины".

– Моя идея, – негромко откашлявшись, проговорил Карвер. – Нравится? Может быть, немного банально, но, по-моему, только часы могут быть символом вечной грядущей к нам справедливости и правды. Именно их терпеливость и бесстрастие. Как и мой друг Боскомб, я люблю тонкие оттенки, сложные...

Фелл медленно прикрыл дверцу.

– Одним словом, вам нравятся тонкие оттенки. Никакого иного смысла эта надпись не имеет?

– Я не полицейский, – ответил Карвер так миролюбиво, что Мелсон подумал, не почудился ли ему блеснувший в глазах часового мастера странный огонек. – Вы, доктор, можете вычитать из нее все что угодно. Сейчас, однако, когда мы снова (надеюсь, ненадолго) вернулись к старой теме, я хотел бы спросить вас...

– Да?

– Речь о том, прямо скажу, недостойном подозрении, которое сегодня ночью возникло у мистера Хедли. Я не привык подслушивать, но все же и до моих ушей дошло, что возникли какие-то проблемы, связанные с историей в "Гембридже" и тем, где и как наши женщины провели день 27 августа. Не знаю, правильно ли я понял?

– Правильно. Я отвечу вам вопросом на вопрос. Когда Хедли спросил у вас, где вы были в тот день, вы ответили, что не помните. Пусть это будет между нами, мистер Карвер, – улыбнулся ему Фелл, – но это ведь не было правдой? Миссис Стеффинс поет столько дифирамбов своему покойному Хорейсу, что вы вряд ли могли забыть такую дату, верно?

Карвер колебался, вертя в своих крупных узловатых пальцах с обкусанными ногтями полученную от Фелла и все еще не зажженную сигару.

– Между нами говоря, да.

– Как же вы не смогли вспомнить, что делали в этот день.

– Но ведь я же знал, что Элеоноры не было тогда дома. – В голосе Карвера внезапно почувствовалось волнение. – Я очень люблю Элеонору. Она уже столько лет живет у нас. Конечно, я на добрых тридцать лет старше, но было время, когда я надеялся... Короче говоря, я очень люблю ее.

– Хорошо, но почему вам пришлось позабыть обо всем дне из-за того, что Элеонора не пришла домой к чаю?

– Я, собственно, догадывался, что она запоздает. Знал и о том, что она собиралась зайти в "Гембридж". Видите ли, Элеонора... работает секретаршей у одного театрального антрепренера с Шафтсбери-авеню, некоего мистера Неверса. Утром в тот день она сказала мне, – взглянув на свои руки, Карвер несколько раз разжал и снова сжал кулаки, – что постарается освободиться пораньше, чтобы пройтись по магазинам, и попросила меня – на случай, если она задержится, – утихомирить Милисент... Я это хорошо помню, потому что в тот день и сам заглянул в "Гембридж" в обществе Боскомба, Полла и мистера Стенли. Мы осмотрели только что открывшуюся выставку часов, и я надеялся, что встречу там Элеонору. Как бы не так...

– Если вы любите Элеонору, – неожиданно резко перебил Фелл, – объясните, к чему вы клоните?

– В детстве у нас были с ней некоторые сложности... – Карвер не закончил фразы. Выражение его глаз изменилось. Теперь в его взгляде были только жесткость и деловитость. – Я не хочу лгать и извращать истину. Не из принципа – просто это нарушило бы мой душевный покой. Эгоизм, не так ли? – Карвер угрюмо усмехнулся. – Ночью я солгал, но сейчас сказал вам правду – всю, какую только мог. Добавлять что-либо я не намерен и едва ли вам удастся какими-то уловками вытянуть из меня то, о чем не хочу говорить... Если вас действительно интересует моя коллекция, с удовольствием покажу ее. В противном случае...

Фелл пристально смотрел на Карвера. Лицо доктора выглядело спокойным, почти лишенным выражения, только на лбу появились глубокие складки. Здесь, в комнате с белыми стенами, он в своем темном плаще выглядел великаном, стоя с сигарой в одной руке и незажженной спичкой в другой. Прошло секунд двадцать, а он все стоял, обдумывая – Мелсон чувствовал это – какое-то трудное решение. Потом послышался легкий треск – Фелл зажег спичку, быстрым движением потерев ее о ноготь.

– Не возражаете, надеюсь? – добродушно прогромыхал он. – Конечно, меня интересует ваша коллекция! Вот эти водяные часы, например...

– А, клепсидры! – Карвер попытался смягчить впечатление от неловкой паузы. Вновь обретя оживление и достоинство, он шагнул к витрине. – Если вас интересует, как в древности измеряли время, то с этого и начинается история часов. Чтобы было понятнее, напомню, что древние по-разному делили сутки на части. Персы, например, делили сутки, начинавшиеся у них с заката, на 24 часа; афиняне тоже – только отсчет начинали с восхода солнца. У египтян в сутках было двенадцать часов. Счет времени у браминов сложнее и запутаннее. Вот это, – Карвер кивнул в сторону витрины с каким-то предметом, напоминавшим продырявленный железный котел, – быть может, одно из самых древних устройств для измерения времени. Брамины делили сутки на 60 часов, в каждом из которых было по 24 минуты. Эта штука служила у них чем-то вроде Биг-Бена. Такой чан ставили на воду, рядом с ним подвешивали большой гонг. Чан наполнялся водой и тонул ровно за 24 минуты, и тогда звук гонга возвещал, что прошел час. Это наиболее примитивное устройство.

До изобретения маятника все часы работали по принципу вытекания точно отмеренных количеств воды, а роль циферблата выполняла линейка с делениями... – Карвер указал на устройство в виде обрамленной подсвечниками стеклянной трубки, на которую были нанесены римские цифры, – ...как на этих ночных часах, изготовленных, если верить надписи, Джеханом Шермитом в шестнадцатом веке.

Привыкший к строгой логике мозг Мелсона работал вовсю. Ему было ясно, что по какой-то неизвестной причине Фелл старается заставить Карвера увлечься темой их беседы.

– Водяными часами пользовались так долго? – спросил Фелл. – У меня они всегда ассоциировались с римлянами. Я даже читал когда-то, что во время диспутов в сенате, где регламент для ораторов был очень жестким, с такими часами иногда жульничали, чтобы оставить выступавшему побольше или поменьше времени.

Карвер, казалось, в самом деле увлекся. На лице его играла счастливая улыбка.

– Случалось и такое, сэр, случалось... Однако факт тот, что клепсидры были в ходу примерно до 1700 года. Хотя примитивные варианты маятниковых часов появились уже в четырнадцатом веке, в середине семнадцатого клепсидры снова вошли в моду – пусть даже к ним относились как к остроумным игрушкам. Шляпы долой, господа, перед этими людьми! Механика и химия увлекали их так же, как игрушки увлекают детей! Многим в науке мы обязаны именно им... Возьмите, к примеру, вот эту клепсидру! – Карвер повернулся к устройству с одной стрелкой на циферблате, за которым свисал на цепочке медный цилиндр. – Уж ее-то подлинность не вызывает у меня сомнений. Вода медленно вытекала из цилиндра, и он перемещался, вращая стрелку. Часы изготовлены в 1682 году и...

– Прошу прощения! – перебил Фелл. – Гм-гм... Я вижу, вы сомневаетесь в подлинности самых древних своих экспонатов. Давайте посмотрим теперь на несомненно неподдельные экземпляры вашей коллекции – карманные часы, например.

Карвер, доведенный уже, казалось, до нужной степени возбуждения, воскликнул:

– Карманные часы! Ну, сейчас я покажу вам такое, господа... Я не часто открываю свой сейф – тем более перед чужими, – но вам я покажу пару настоящих сокровищ. – Взгляд Карвера скользнул к правой стене. Тот же испытующий взгляд, почудилось Мелсону, что и ночью, когда часовщик, войдя в комнату, инстинктивно посмотрел й ту же сторону. Карвер чуть нахмурился.

– Быть может, вы помните, что гордость моей коллекции уже не принадлежит мне, хотя и осталась в этом доме...

– Вы говорите о часах, проданных Боскомбу?

– Да, о мауреровских часах-черепе. У меня есть другой экземпляр, столь же совершенный на вид, но проданный был в десятки раз дороже – из-за надписи, сделанной на нем, и связанной с этой надписью истории. Вы должны увидеть те часы, доктор! Боскомб охотно покажет их вам. Фелл помрачнел.

– Непременно. Меня эти часы тоже очень интересуют. И, подозреваю, не только меня. Это ценная вещь? Очень ценная?

Брови Карвера дрогнули, и он слабо улыбнулся.

– Их ценность, доктор, гораздо больше, чем стоимость. Могу, однако, сказать, сколько отдал мне за них Боскомб. Ровно столько, сколько я сам заплатил за них несколько лет назад, – три тысячи фунтов.

– Три тысячи фунтов! – вскрикнул Фелл, выпустил изо рта огромный клуб сигарного дыма и, закашлявшись, побагровел еще больше обычного. – Три тысячи, говорите вы? – добавил он с сияющими глазами, но уже спокойнее. – Вот это да! Слышал бы это Хедли! Xa-xa-xa!

– Теперь... э-э... теперь вы понимаете, почему миссис Стеффинс жалуется иногда, что у нас туговато с деньгами? – заметил Карвер. – Но если бы вы знали, что это за часы! Впрочем, судите сами.

Он подошел к закрытой белой панелью стене. Мелсон не смог уловить движения его руки, но, вероятно, он нажал какую-то потайную пружину, потому что в стене появилась щель, и Карвер отодвинул часть панели в сторону. За панелью открылось небольшое, похожее на альков помещение. Слева от входа в альков виднелись очертания вделанного в стену сейфа, а напротив входа и справа – две двери.

– Минутку, я отключу сигнальное устройство, – сказал Карвер. – Возможно, вам известно, что часы-череп – одно из самых любопытных изделий начала шестнадцатого века. Не воображайте только себе современные карманные часы. Часы-череп человек, как правило, не носил при себе – они весили добрых три четверти фунта. Несколько таких часов есть в Британском музее. Мои, правда, намного меньше...

Заслонив от них замок сейфа, Карвер быстро набрал нужную комбинацию цифр, открыл дверцу и, вынув обитый черным бархатом поднос, поставил его на столик посредине комнаты.

Часы имели форму плоского черепа с отвисшей нижней челюстью, придававшей им что-то зловещее. Серебро часов тускло поблескивало в желтоватом свете камина, резко выделяясь на черном бархате. Они были, действительно, своеобразно красивы, но Мелсону не понравились. Неприятное ощущение было вызвано вьющейся вокруг глазниц черепа надписью с именем мастера, изготовившего часы, – подобная роспись на черепе внушала Мелсону искреннее отвращение.

– Ну, как они вам нравятся? – жадно спросил Карвер. – Можете взять их в руки. Челюсть открывается вот так... Здесь циферблат. Механизм находится, – Карвер улыбнулся, – там, где ему и положено быть: в черепной коробке. Часы маленькие и, как видите, совсем легкие. Сделаны они в мастерской Исаака Пенара почти на сто лет позже тех, что я продал Боскомбу, но одинаковы с ними во всем, кроме...

– Кроме? – отозвался Фелл, взвешивая часы в ладони.

– Кроме их истории, – ответил Карвер, и его блеклые глаза лихорадочно заблестели. – Кроме надписи на лбу черепа. Есть у кого-нибудь карандаш? Спасибо. Сейчас я напишу на этом листке... Полагаю, что вы без труда...

Карандаш судорожно забегал по бумаге. Склонившийся над столом Карвер улыбался, поглядывая в сторону то ярко вспыхивавшего, то снова угасавшего огня в камине. Мелсон, прищурившись, прочел латинскую надпись.

В комнате стояла полная тишина.

– "Дар Франциска короля Франции, – поспешно поправив очки, перевел Фелл, – Марии, королеве Шотландии и Франции, 1559". Стало быть, это...

– Совершенно верно, – кивнул Карвер. – Это подарок Франциска II его супруге Марии, королеве Шотландии.

14. Ещё одно алиби

– Эти тоже, несомненно, отличный экземпляр, – указал Карвер на часы, которые держал в руке Фелл. – Но, если можно так выразиться, в них нет души, нет памяти о тех, кому они принадлежали. Просто мертвый металл. А вот о тех часах этого не скажешь. Часы – одна из вещей, наиболее близких к человеку, такая же интимная, как зеркало. Подумайте только, – негромко продолжал он, глядя в огонь, – Марии Стюарт в 1559 году было семнадцать лет. Все еще впереди – отвергнутые возлюбленные, дворцовые интриги, смерть под топором палача! Представьте только себе, господа, сколько повидали эти часы!

Мелсон, профессиональный ученый-историк, не был любителем подобных восторженных речей. Он непроизвольно кашлянул, словно собираясь остановить Карвера, что при других обстоятельствах наверняка бы и сделал. Однако сейчас он не проронил ни слова. Ощущение тайны, витавшей вокруг, мешало ему оторвать глаза от часов в руке Фелла. Да и выражение лица доктора было достаточно необычным. Фелл положил часы на столик.

– Полагаю, – заметил он, – что все в доме видели... те, другие часы, не так ли?

– Разумеется.

– И всем они понравились?

Карвер снова стал прежним воплощением сдержанности.

– Очень... Однако вас, вероятно, интересуют и другие экспонаты. – Взяв часы, Карвер резко поднялся. – Черт возьми! До чего же я неуклюж! Не могли бы вы, доктор, поднять эту чашку – вернее, ее остатки? Постоянно бью фарфор. Гм, да. Спасибо. Слишком уж я разволновался, рассказывая о часах. – Никто не ответил. Наклонив свою крупную голову, Карвер быстро продолжал: – Наверное, вы считаете, что я чересчур увлекаюсь сигнальными устройствами. Сейф, действительно, достаточно надежен, и взломщику пришлось бы немало потрудиться, чтобы открыть его. Но... так все-таки спокойнее. Тем более, что эта дверь, – он указал на дверь в правой стенке алькова, – выходит на лестницу, ведущую на крышу, и, хотя она заперта на крепкий засов...

– На крышу? – спросил Фелл.

Едва он произнес эти слова, как распахнулась дверь в холл и на пороге появился Хедли. Вид у него был встревоженный, в руке – что-то вроде носового платка.

– Слушайте, Фелл... – начал он, но, перехватив взгляд доктора, умолк. – Только не говорите, – хрипло произнес он после небольшой паузы, – будто снова что-то случилось. Ради бога, только не это!

– Гм, гм. Да нет, не то чтобы случилось. Просто мы выяснили, что существует еще один выход на крышу.

– Ну и что? Что тут особенного? – спросил Карвер. – Не знал, что вас это интересует, господин инспектор. Вы меня об этом не спрашивали. – Карвер поставил часы в сейф и захлопнул его дверцу. – Вот эта дверь ведет на лестницу, которая проходит между стенами двух комнат, вернее чуланов, на второй этаж, а оттуда – на крышу. Полагаю, что пользовались ею в начале прошлого века, когда здесь была столовая. Что-то вроде собственной лестницы для хозяина дома, чтобы он, выпив лишнего, мог незаметно подняться к себе в спальню... Ну и что тут такого? Сами можете видеть, что дверь заперта на двойной засов – так же, как и выход на крышу. Ни одна живая душа не смогла бы войти тут в дом.

– Совершенно верно, – заметил Хедли, – но зато могла бы выйти из него. На крышу, говорите вы? А эта... – инспектор кивнул в сторону второй двери в стенке алькова, – ну да, там я был минуту назад. Эта дверь ведет в комнату миссис Стеффинс, не так ли?

– Именно так.

– А как с теми двумя превращенными в чуланы комнатами? Из них тоже можно попасть на лестницу?

– Можно, – уныло ответил Карвер.

– Слушайте, Хедли! – перебил Фелл. – Может, скажете, что у вас на уме?

– Любой из жильцов – хоть с нижнего, хоть с верхнего этажа – мог попасть на крышу. А вернуться он мог через другой люк – как вы помните, раньше, по словам девушки, он был заперт изнутри, но тот молодой человек сорвал засов. Оттуда же можно попасть на главную лестницу и... – Хедли сделал движение человека, наносящего удар. – Вам самому это не приходило в голову? С чего это вы вдруг стали таким недогадливым?

– Может, я и стал недогадливым, – проворчал, дергая усы, Фелл, – но не вижу, к чему такие сложности? Уж если кто-то решил убить беднягу Эймса, то не проще ли было бы проскользнуть вслед за ним на лестницу, сделать свое дело, а затем спокойно вернуться к себе в комнату?

Хедли бросил на доктора взгляд человека, подозревающего, что его заманивают в какую-то ловушку. Слова Фелла явно не пришлись ему по вкусу.

– Вы и сами отлично понимаете, почему это не было бы проще. Дело могло не обойтись без борьбы и шума, так что нужно было иметь обеспеченный путь для незаметного отступления.

– Это уж вы бросьте, – укоризненно проговорил Фелл. – Мне кажется, гораздо опаснее была бы попытка уйти через крышу, на которой наслаждались лунным светом и свежим воздухом мисс Карвер и Гастингс, чем ускользнуть через темный холл. Разве не так?

Хедли недоверчиво поглядел на Фелла.

– Слушайте, вы, похоже, решили немного развлечься? Надо полагать, не забыли, что на крыше видели кого-то, и этот кто-то, судя по всему, и был убийцей! А Элеонора Карвер и Гастингс выбирались на крышу отнюдь не каждый день, и убийца мог не знать, что они там бывают. Идемте! Посмотрим, по крайней мере, на эту крышу.

Фелл открыл было рот, чтобы ответить, но тут Карвер, до сих пор не без злорадства наблюдавший за ними, с шумом отодвинул засов двери.

– Взгляните, взгляните, – оживленно жестикулируя, предложил Карвер. – Гм... Да, да, ни за что на свете не хотел бы разочаровывать вас, мистер... господин инспектор, но, тем не менее, уверен, что ваша версия ошибочна.

– Ошибочна? Почему же это?

– Вы помните, как разволновалась вчера Милисент? Особенно когда Элеонора рассказала, что юный Гастингс, не умея сохранить... гм... хладнокровие, сорвал засов с люка. Милисент поделилась со мной, и, честно говоря, – уголки губ Карвера чуть дрогнули, – мне это не понравилось. Совершенно ненужный и даже безрассудный поступок. Я, разумеется, поднялся наверх и осмотрел...

– Люк по ту сторону крыши? – перебил Хедли. – Любопытно... Этой ночью дверь, ведущая от главной лестницы к люку, была заперта, и ваша приемная дочь сказала, что ключ от двери у нее украли... Быть может, вы нашли его? Как вы открыли дверь?

Карвер вытащил из кармана связку ключей.

– У меня есть запасные ключи от всех дверей. Жаль, что вы раньше не спросили об этом. Отдать вам ключ? Пожалуйста, с удовольствием!

Он снял один из ключей с кольца и неожиданным резким движением бросил его Хедли. Инспектор поймал ключ, а Карвер продолжал:

– Я осмотрел люк. Элеонора что-то напутала. Засов нетронут – все это чепуха. Люк заперт на добрый трехдюймовый стальной засов, и никто не смог бы пройти сквозь него. Соответственно ваша версия об убийце, который, словно балаганный фокусник, поднимается через один люк, чтобы спуститься в другой, яйца выеденного не стоит. Гм-м. Если вы все же сомневаетесь... – Карвер кивнул на ключ.

Тишину нарушало только тяжелое сопение Фелла.

– Оставим пока это, Хедли, – проговорил доктор. – У нас и без того достаточно хлопот. Забудем пока о людях на крыше. Хорошо? – Он на мгновение задумался. – Разумеется, Хедли, крышу надо будет осмотреть, но не сейчас... Я бы хотел взглянуть на часы.

– Часы?!

– Часы Боскомба. Я не собираюсь обследовать их, – с непонятной, казалось бы излишней, настойчивостью продолжал Фелл, – но хотел бы убедиться, что они на месте. Как-никак... Гм-м... О, доброе утро, мисс Хендрет!

Услышав стук в дверь, Фелл оборвал начатую фразу и с глуповатой улыбкой ждал, пока девушка войдет. Люси Хендрет была оживлена и даже весела. Вероятно, она собиралась выйти в город: на ней было пальто с меховым воротником и серая шляпка; сжимая под мышкой папку, она вертела в руках коричневые перчатки. На ее лице не было и следа ночных переживаний. Правда, глаза выдавали, что спать ей почти не пришлось, но все же она излучала здоровье и безмятежность. Исходивший от нее запах фиалок странным образом производил такое же бодрое и в то же время холодно-официальное впечатление, как и ее папка.

– У меня, как это ни удивительно, много дел, – улыбнулась она Хедли. – Я и надеялась застать вас здесь до ухода. Могли бы вы подойти к телефону?

– Конечно. Скажите, когда вы...

– Да нет, я не то имела в виду. Речь идет о моем алиби, – спокойно объяснила девушка. – Помните, вы спросили, где я была в прошлый вторник вечером. Я сказала, что мне придется заглянуть в свой дневник. Все верно: я действительно была на вечеринке. Хозяин дома и его жена хорошо помнят, что я пришла в половине пятого и оставалась у них до семи. Сейчас Кен ждет у телефона и готов полностью подтвердить мои слова. Он художник, рисует обложки для журналов и, полагаю, как свидетель не должен вызывать возражений полиции. Есть, конечно, и другие свидетели... Естественно, я понимаю, что вам нужно будет лично переговорить с ними, но все же мне хочется, чтобы вы сразу выслушали Кена. У меня как-то легче стало бы на душе.

Хедли кивнул, бросив на доктора многозначительный взгляд, и с явным удовольствием последовал за девушкой. Зато выражение лица Фелла отнюдь не говорило о том, что он удовлетворен. Фелл пошел было за Хедли, но в холле остановился. Мелсон, попрощавшись с Карвером, тоже вышел. Фелл стоял в полутемном холле, широко расставив ноги, сдвинув шляпу на затылок, и медленно, со злостью тыкал тростью в ковер. Мелсону еще никогда не доводилось видеть его в подобном состоянии. Когда Мелсон, которому снова начало казаться, что вокруг сгущаются зловещие тучи, заговорил, Фелл, вздрогнув, поднял голову и оглянулся.

– А? Что? Понимаете, я ничего не могу поделать, – проговорил он, с силой ударив тростью о пол. – Чувствую, как час от часу приближается что-то страшное, ощущаю это с той самой минуты, как в первый раз переступил порог проклятого дома, и все же беспомощен, словно в кошмарном сне. Дьявол никогда не спешит. Он только неумолимо приближается, и я не знаю, как его остановить. У меня нет конкретных улик, которые бы я мог представить двенадцати простым здравомыслящим присяжным...

– Ну, ну, что с вами? – спросил Мелсон, дошедший уже до того состояния, когда человека пугает любой стук или скрип двери. – Вас вывело из себя то, что этой Хендрет удалось доказать свою непричастность к убийству в универмаге?

– Именно, – кивнул Фелл. – Я всегда выхожу из себя, когда вижу, что невиновному человеку грозит виселица.

Мелсон уставился на него.

– Вы полагаете, что она действительно...

– Не надо спешить с выводами, – сухо проговорил Фелл.

Хедли с довольным видом вывел Люси из комнаты напротив. Девушка надела перчатки, аккуратно разгладила их и проговорила:

– Вы удовлетворены, мистер Хедли?

– Естественно, все будет еще проверено, но... Девушка кивнула.

– Разумеется. Думаю, что трудностей никаких не будет. Сейчас я могу уйти? Отлично. Если хотите, можете обыскать мою комнату. До свидания!

Она широко улыбнулась, сверкнув своими острыми зубками. Вскоре послышался скрип снимаемой с двери цепочки, а потом все звуки поглотил шум собравшейся перед домом толпы. Подойдя к узкому окошку возле двери, Мелсон увидел над прутьями садовой решетки и между ними множество жадно, с разинутыми ртами вглядывающихся лиц. Кто-то держал над головой фотоаппарат, то и дело ослепительно загоралась лампа-вспышка. Внезапно Мелсон сообразил, что стоящий за его спиной Хедли довольно мурлычет какую-то песенку. Хотя Мелсон слабо разбирался в шлягерах, именно этот был ему знаком.

* * *

– ...Они вошли в последний поворот... – тихонько гудел Хедли, а затем громко проговорил: – Фелл, мы можем вычеркнуть ee. Кроме этого художника, там была еще куча народу. Все они говорят одно и то же. Это означает...

– Пойдемте! – сказал Фелл. – Не будем спорить – идемте. Нам надо выяснить еще один, последний вопрос.

Фелл зашагал вперед, бесшумно ступая по толстому ковру. Остальные последовали за ним. Хедли, вспомнивший о носовом платке, до сих пор зажатом в его руке, начал было что-то говорить, но доктор сердитым жестом заставил его умолкнуть. Дверь в комнату Боскомба была чуть приоткрыта. Небрежно постучав, доктор сразу же распахнул ее. На столе стояли остатки завтрака, шторы были подняты. В дневном свете Боскомб выглядел каким-то полинявшим. Стоя у бара, он наливал себе виски с содовой. Не снимая руки с сифона, Боскомб обернулся к вошедшим.

– Доброе утро! – поздоровался Фелл. – Мы только что разговаривали с Карвером, он прочел нам настоящую лекцию и чрезвычайно заинтриговал рассказом о часах-черепе, которые вам продал. Могли бы вы показать их нам?

Взгляд Боскомба остановился на медной шкатулке. Лицо его стало еще более поблекшим и усталым – словно он внезапно ощутил недостаток воздуха.

– Нет. Уходите!

– Почему?

– Нет настроения, – с некоторым усилием ответил Боскомб. В голосе его появились пронзительные нотки. – Часы мои, и без моего разрешения никто их не увидит. Глубоко заблуждаетесь, если думаете, что если за вашей спиной полиция, то вам все позволено!

Фелл двинулся было вперед. Боскомб резко выдвинул один из ящиков шкафа и сунул в него руку.

– Предупреждаю: то, что вы делаете, с точки зрения закона, – просто грабеж! Если вы хотя бы прикоснетесь к этой шкатулке, я, видит бог...

– Выстрелите?

– Выстрелю – прямо вам в живот!

В голосе Боскомба чувствовался отчаянный гнев человека, которого вынудили пойти на блеф. Хедли, выругавшись, шагнул к нему, и тут Мелсон заметил, что доктор Фелл добродушно смеется.

– Боскомб, – негромко проговорил Фелл, – если бы этой ночью кто-то сказал, что наступит время, когда вы мне чуть не начнете нравиться, я бы не поверил... Сейчас, однако, мне пришлось изменить мнение о вас. Вам хватило духу преодолеть страх и стать на защиту кого-то другого – пусть даже вы и ошибаетесь в отношении того, что...

– Слушайте, может, вы объясните, что, черт возьми, все это значит? – взорвался инспектор.

– Мауреровские часы похищены, – сказал Фелл. – Подозреваю, однако, что украл их вовсе не тот, на кого подумал Боскомб. Вы сейчас будете смеяться, Хедли. Часы эти стоят кругленькую сумму – три тысячи фунтов, а их и след простыл.

– Он лжет!

– Не надо так! – резко перебил Фелл. – Вам придется отвечать на вопросы присяжных и, если вы не сумеете доказать...

Боскомб вернулся к бару и опять взял сифон.

– А надо ли мне будет что-то доказывать? Что если я еще раньше отдал их, предположим, кому-то из своих друзей? В конце концов, я могу делать с ними все что хочу, разве не так? – Сифон громко зашипел, и Боскомб снова повернулся к своим гостям.

– Странно, – равнодушно заметил Фелл, – до чего возмутило вас то, что кто-то заподозрил вас в простых человеческих чувствах. Как сразу встала на дыбы ваша гордость! Да выслушайте же меня! Поверьте, не такой уж собачий этот мир, чтобы надо было непрерывно скалить зубы, опасаясь, что вас укусят! А теперь...

Со стороны двери за их спинами чей-то невнятный дрожащий голос проговорил:

– Жарко, старина...

Вместо продолжения тот, кому принадлежал голос, громко икнул. Мелсон обернулся и увидел, что в комнату заглядывает коренастый молодой человек. Одной рукой он придерживал на груди поношенный серебристый халат, другой – цеплялся за створку двери. Редкие белокурые волосы были растрепаны, лицо, должно быть, румяное от природы, выглядело помятым и бледным, слезящиеся глаза испуганно моргали. Хотя молодой человек и не покачивался, опора отнюдь не казалась излишней для него. Когда он снова заговорил, голос звучал немного увереннее, но все еще был бормочущим и дрожащим.

– Жарко, старина, – начал он снова, откашлявшись, – может, найдется глоточек чего-нибудь? Глупо, но... то ли я разбил последнюю бутылку, то ли куда-то задевал ее, а мне чертовски не хватает...

Боскомб смерил молодого человека взглядом, а затем поднял бутылку, долил стакан доверху и подал его новому гостю. Молодой человек, который, решил Мелсон, мог быть только мистером Кристофером Поллом, оторвал руки и от двери и от отворота своего халата, а затем поспешно подошел поближе, продолжая растерянно моргать, как человек, который сам не верит, что мог дойти до такого состояния. Полл был босой, куртка и брюки пижамы не подходили друг к другу. Взяв стакан, он несколько мгновений тупо смотрел на него, потом проговорил.

– Ну, за ваше, – отпил глоток и весь передернулся.

– Уф-ф! – вырвалось у него, он слабо улыбнулся. – Ну-ну, старина, я вижу – у вас гости? Прошу извинить меня. Э-э-э... – нервным движением он вытер усы тыльной стороной ладони. – Вчера я немного... Не помню даже, как добрался домой. Кто-то пел "Веселые парни шагают, ура!", а потом какой-то провал... – Он отпил еще глоток и с виноватым видом огляделся вокруг. – Ф-фу... Вот теперь немного лучше.

– Стало быть, вы еще не знаете, что здесь произошло этой ночью? – резко спросил Боскомб.

– Господи, неужели я натворил что-нибудь? – оторвал от губ стакан Полл.

– Скажите, пожалуйста, вы, чисто случайно, никого не убили сегодня ночью? – вмешался Хедли.

Полл отшатнулся. Руки его так тряслись, что он вынужден был поставить стакан на край стола. Мгновение он полными испуга глазами недоверчиво смотрел на Хедли, а потом жалобно пробормотал:

– Вы что – разыгрываете меня? – Он посмотрел на Боскомба. – Слушайте, старина, что это за люди? Где это видано – так разыгрывать человека, который и без того в себя прийти не успел? Глупые шутки. Что это за типы? Убийство? Господи, что за ерунда?

Пол снова потянулся к стакану.

– Я – сотрудник уголовной полиции, Скотленд Ярда, – громко, словно обращаясь к глухому, сказал Хедли. – Вы же, если не ошибаюсь, мистер Кристофер Полл. Сегодня ночью в этом доме был убит офицер полиции. На этой самой лестничной площадке...

– Глупости! Вы меня разыгрываете...

– Не имею ни малейшего желания. Он был заколот совсем неподалеку от вашей двери. Насколько нам известно, вчера вы вернулись в половине восьмого и в момент убийства находились, вероятнее всего, у себя в комнате. Хотел бы услышать – известно ли вам что-нибудь обо всем этом?

Полл взглянул на молча кивнувшего Боскомба, однако продолжал молчать Мелсону трудно было сказать – испуг ли тому причиной, но несколько мгновений молодой человек был просто не в состоянии заговорить. Хедли пришлось еще раз обратиться к нему. Полл с трудом подошел к стулу, сел и поставил стакан на стол.

– Итак, мистер Полл?

– Я ничего не знаю! Боже мой! Не думаете же вы, что это сделал я?

– Нет, мы всего лишь хотим знать, что вы видели или слышали и были ли вы вообще способны что-то видеть и слышать?

Полл немного успокоился, дыхание его стало ровнее. Потирая кулаками глаза, он слегка раскачивался взад-вперед на стуле.

– Совершенно, черт возьми, голова не работает! Ни одной мысли! Все в каком-то тумане... Надо же так... Офицера полиции! Что за глупость убивать офицера полиции!.. Хотя, погодите-ка!

Полл поднял на них мутный взгляд.

– Что-то такое было... вот только не могу сообразить, что именно, и когда... Сейчас, сейчас... Нет, определенно приснилось. Бывает, знаете, кажется, что просыпался, а на самом деле... Все это чепуха. По-моему...

По лицу Полла видно было, как он мучительно пытался отделить реальность от сновидений. Затем его рука опустилась в карман халата и, видимо, наткнулась там на что-то, потому что лицо Полла внезапно исказилось. Он вынул руку из кармана и испуганно уставился на зажатую в ней черную дамскую перчатку. Из перчатки выпал маленький ключик. Ключ, поблескивая, лежал на полу, а на внутренней стороне перчатки виднелись бледные, чуть размазанные следы позолоты.

15. Летающая перчатка

Хедли замер, а затем быстро наклонился и вынул перчатку из безвольно повисшей руки Кристофера Полла. Подойдя к окну, он рассматривал свою добычу в бледном, сероватом утреннем свете. Пожелтевшие листья большого клена почти касались окна, через разбитое стекло в комнату врывался ветер. Хедли несколько мгновений разглядывал следы краски, а потом указал пальцем на другое, все еще влажное пятно.

– Кровь! – сказал инспектор.

Негромко произнесенное слово заставило вздрогнуть каждого. Здесь, в высокой комнате с книжными полками и пейзажами Хогарта на стенах, оно прозвучало особенно жутко. Хедли спокойно вернулся к столу и поднял ключик. Он шагнул вперед, повернулся к свету и теперь стоял у самой ширмы, разукрашенной крестами и языками пламени. Лицо инспектора посерело от усталости, но глаза горели, а на губах была довольная улыбка. Он вынул из кармана полученный от Карвера ключ к двери, ведущей на крышу, и сравнил с ключом, только что поднятым с пола. Ключи были одинаковы. Хедли положил их в разные карманы.

– А теперь, мистер Полл, – проговорил он, – будьте добры рассказать, как попала к вам эта перчатка.

– Сам хотел бы знать! – хрипло ответил Полл. – Дайте хоть немного подумать! Если вы не будете сбивать меня с толку, я, может быть, сумею сообразить... Как будто бы... или нет?.. Словно бы я подобрал ее где-то... Только где? Кажется... я вроде бы разговаривал с какой-то женщиной. На лестнице... Нет, то была тетушка Стеффинс. Она сунула мне в карман мой галстук. Да и свет тогда горел. Не знаю, с чего я вспомнил об этом.

– Известно ли вам, чья это перчатка?

– Господи, не моя – это уж точно! Откуда мне знать? – Полл подозрительно, словно к змее, которая может оказаться и ядовитой, приглядывался к перчатке. – Женская перчатка. Она может быть чьей угодно... Налейте мне, пожалуйста, еще, старина! Не бойтесь – я трезв как стеклышко. Мне чуть-чуть не по себе, но я вполне трезв. Еще глоток немного взбодрит меня.

– А вам что-нибудь известно об этой перчатке, мистер Боскомб?

Боскомб стоял неподвижно, скрестив руки на груди и прислонившись спиной к бару. На перчатку он бросил лишь беглый взгляд.

– Первый раз ее вижу.

– Вы уверены в этом?

– Абсолютно. Так же, как и в том, что вы собираетесь совершить одну из величайших ошибок в своей жизни. Прошу прощения. – Поправив пенсне, Боскомб мягкими шагами подошел к Поллу, чтобы забрать у него стакан.

– Ночью вы сказали, – продолжал Хедли, – что прежде чем это дело закончится, я еще обращусь к вам за помощью. Вы заявили, что у вас есть что сообщить мне. Не хотите ли вы сейчас сказать что-нибудь?

– Отвечу вам вопросом на вопрос. – Боскомб стоял, держа в руке стакан Полла. На какие выводы наталкивает вас эта перчатка?

– Тут не приходится особенно напрягать фантазию, – ответил инспектор, – на внутренней стороне перчатки стоит монограмма Э. К.

Боскомб, охваченный холодной яростью, круто повернулся к Хедли.

– До чего же это характерно для вашего поверхностного интеллекта! А сейчас я скажу вам вот что: фамилия ее не Карвер, а Смит. На всех ее вещах...

– Вспомнил! – воскликнул Полл. – Элеонора! Ну, конечно же! – Он выпрямился, пощипывая свои коротенькие усы. Взгляд, все еще тусклый, стал увереннее, – Элеонора! В верхнем холле!

– Вы видели ее наверху?

– Да не дергайте меня так! – плаксиво попросил Полл, осторожно двигая головой, словно это было ведро, из которого могли выплеснуться его воспоминания. – Что я хотел сказать? Ах, да... Разумеется, все это не имеет никакого отношения к вашему несчастному полицейскому. Элеонора... Конечно же! Только если вас это так интересует, вы могли бы спросить у них самих. Если они расскажут вам, то и я...

Хедли с трудом сдерживал нетерпение.

– Попробуйте самостоятельно рассказать все, что помните. Мы не любим, когда свидетели подгоняют свои слова под показания других. Ясно?

– Ладно, кое-что я все-таки помню. Меня только сбивает с толку то, что, по вашим словам, я так рано вернулся домой, – пробормотал Полл. – Черт возьми, мы же вроде ужинали... Или нет? Не помню. Как бы то ни было, но я проснулся...

– Где?

– У себя в комнате. Вообще-то было темно, и я понятия не имел, где нахожусь и как сюда попал, а в голове стоял такой туман, что трудно было даже решить – проснулся я или все еще сплю. Я сидел на стуле и чертовски замерз. Я потрогал себя и сообразил, что полураздет и, к тому же, босиком. Протянув руку, наткнулся на лампу и включил ее. Значит, это было в моей комнате, верно? Но выглядело все как-то очень странно. Да, вот еще что!.. Помню, меня все время страшно мучила одна мысль: "Черт возьми, который час? Надо же успеть на ужин!" Только я никак не мог удержаться на ногах, а комната выглядела чертовски странно, и часы словно под землю провалились. Тогда я сказал себе: "Дружок, ты все еще в доску пьян. Марш на ужин!" Ну, я поднялся и стал ходить по комнате, пока не услышал, что где-то бьют часы. Я сосчитал, сколько...

Полл внезапно задрожал. Хедли, подняв глаза от блокнота, спросил:

– Помните, который был тогда час?

– Еще бы, старина. Полночь. Я же считал. Помню, я надел халат, потому что основательно замерз, и присел на кровать, чтобы все хорошенько обдумать. Потом... нет, тут у меня опять провал. Не помню, как я поднялся с кровати. Следующее, что мне припоминается, это вроде бы я стою в той каморке, где хранится моя одежда и прочее барахло, стою и не могу выпрямиться, но зато в руках у меня бутылка. В бутылке еще немного оставалось на дне, я отхлебнул глоток и подумал: "Дружок, с этим ты далеко не уедешь". Я всегда увереннее себя чувствую в обществе полной бутылки. Потом я вдруг как-то очутился снаружи, в темном холле.

– Как это произошло?

– Да почем же я... впрочем, нет, черт возьми! – Полл говорил все более возбужденно, как человек, постепенно приходящий в себя. Резким движением он повернулся к Боскомбу, взял у него из рук стакан, но даже не поднес его к губам. – Вспомнил! Я подумал: "У старины Боскомба в баре всегда хороший запас спиртного". Потом мне пришло в голову, что вы можете разозлиться, если я разбужу вас и попрошу налить мне стаканчик. Бывает, что люди готовы поднять невесть какой шум из-за такой ерунды. Но, подумал я, вы ведь обычно не запираете свою дверь. Проберусь тихонько как мышка и позаимствую одну бутылку.

– И что дальше?

– Я и отправился к нему – тихо, на цыпочках. Свет у себя я выключил. Только этот последний глоток... немного ударил мне в голову. Я долго не мог найти дверь и выйти из комнаты. Ужасно. – Полл снова вздрогнул. – Потом я все-таки нашел ее, тихонько открыл и шагнул в темноту. Помню, что бутылку я продолжал держать в руках...

– Вы что-нибудь видели? – хрипло спросил Хедли.

– Даже не знаю. Вроде бы что-то... вернее, кто-то двигался. Может быть, я и слышал что-то, но не уверен... Разумеется, это была Элеонора!

– Вы готовы подтвердить свои слова под присягой?

– Но я же знаю, что это была она, – пробормотал, словно под гипнозом, Полл. – Я сразу подумал: Элеонора отправляется на свидание со своим парнем. Они, знаете ли, часто встречаются на крыше. Я не раз собирался немного подшутить над ними. Так, смеху ради. Скажем, пойти вслед за ними и вдруг неожиданно завыть... А потом самому стыдно стало. "Бедняжка, – подумал я, – много ли у нее радости в жизни?" А оно, знаете ли, и впрямь не очень много. "Подлецом надо быть, – сказал я себе, – чтобы портить ей..."

От собственного великодушия у Полла на глаза навернулись слезы.

– Послушайте, мистер Полл, – терпеливо, но уже чуть ли не скрежеща зубами, проговорил Хедли, – нас не интересует, что вы думали. Существенно, что видели. Когда вы будете давать показания перед присяжными...

– Присяжными? – удивленно поднял голову Полл. – Что за чепуха! О чем вы говорите? При чем тут...

– Был убит человек, и вы, по сути дела, присутствовали при этом. Способны вы это понять? Он был заколот, упал на лестницу и умер возле этой самой двери. – Хедли встал и распахнул дверь. – Смотрите, тут еще видны следы крови. А теперь слушайте меня внимательно! Постарайтесь объяснить нам, как попала к вам эта перчатка, что вы слышали, стоя в темноте, и как могло случиться, что когда через несколько мгновений дверь отворилась, никто не увидел вас. Иначе я не удивлюсь, если присяжные признают виновным в совершении преднамеренного убийства вас самого!

– Значит, – Полл отчаянно сжал руками спинку стула, – когда я услышал...

– Что вы услышали?

– Какой-то странный звук, будто кто-то тяжело, задыхаясь, вздохнул. Я подумал, что это Элеонора увидела меня и испугалась. Тогда я быстро присел на корточки...

– Далеко вы были от лестницы?

– Не знаю. У меня как-то путается. Хотя погодите! Должно быть, довольно далеко – я ведь только вышел из своей комнаты. Или нет? Не помню... Однако, присев, я задел рукой или схватился – точно не помню, но факт тот, что это была перчатка.

– Вы хотите сказать, что нашли перчатку так далеко от лестницы? Бросьте!

– Но ведь так оно и было! Почему вы мне не верите? Я поднял эту перчатку с пола – не могу точно сказать, в каком месте, но с пола – я же помню, что он был холодный и тянуло сквозняком. Я подумал, что надо бы вернуться к себе и подождать, пока Элеонора пройдет. Так я и сделал. Тихонько. На цыпочках, знаете ли. И больше ничего не помню. Когда я снова пришел в себя, было уже светло, я лежал на кровати, все еще полуодетый, и чувствовал себя исключительно паршиво.

– Почему вы забрали с собой эту перчатку?

– Ну... я же хотел как лучше, черт побери! – плаксивым тоном ответил Полл. – Ну да, я думал, что так будет лучше. "Бедняжка потеряла свою перчатку, – подумал я. – Хорошенький скандал устроит тетушка Стеффинс, если утром наткнется на нее. Бедная девочка! Отдам ей завтра перчатку и скажу:-"Ай-ай-ай, где это вы разгуливаете по ночам?"Ха-ха-ха... Слушайте, старина, я сейчас совсем неважно себя чувствую. Если вы дадите мне немного передохнуть, я, может, и еще что-нибудь вспомню. Например... – Полл провел пятерней по волосам, а потом безнадежно покачал головой. – Нет, опять вылетело. Но если я постараюсь хорошенько припомнить...

Фелл, до сих пор не проронивший ни слова, внезапно выступил вперед. В зубах у него все еще торчал окурок сигары. Он вынул его изо рта, положил в пепельницу и только потом перевел взгляд на Полла.

– Погодите немного, Хедли, – пробурчал доктор. – Тут речь может идти о жизни человека... Давайте-ка посмотрим – не сумею ли я слегка освежить вашу память, молодой человек. Порассуждаем вместе. Вы стоите в темном коридоре. Только что вы сказали, что тянуло сквозняком. А теперь припомните ту дверь, через которую Элеонора обычно выходила на крышу... Сквозняк был потому, что эта дверь была открыта?

– Ну, конечно, черт побери! Открыта! – Полл хлопнул себя по лбу. – Разумеется, открыта. Все ясно! А я ломал себе голову...

– Не подсказывайте ему, Фелл! – рявкнул Хедли. – Он же будет уверен, что сам это вспомнил!

– А я ничего и не подсказываю. Вы же сами, – Фелл ткнул тростью в сторону Полла, – пришли к этому, не так ли? Ну, мой друг, почему вы так уверены, что дверь была открыта?

– Потому что люк на крыше был тоже открыт, – ответил Полл.

Наступила мертвая тишина. Вновь все стало с ног на голову. Мелсон молча смотрел на воротничок, плотно облегавший шею Фелла, на тускло блестевший наконечник его трости и бледное отечное лицо Полла. Сейчас взгляд молодого человека был уверенным, даже твердым. Нельзя было не поверить ему.

– Бред какой-то! – взорвался Хедли. – Прекратите, Фелл, я не люблю, когда свидетелям навязывают их показания... Дело в том, мистер Полл, что заслуживающий полного доверия человек – к слову сказать, вполне трезвый – показал, что люк был крепко заперт, когда он осматривал его вскоре после убийства. Также, как и дверь, ведущая к люку.

Полл выпрямился. Выражение его лица изменилось, теперь оно не было ни жалобным, ни вялым.

– Послушайте, старина, – начал он негромко, – мне надоело, что вы непрерывно стараетесь уличить меня во лжи. Если вы полагаете, что мне доставляет удовольствие рассказывать, какого шута горохового я строил из себя ночью, то глубоко заблуждаетесь. Я стараюсь, как умею, помочь вам. Сказанное мною – правда, и я готов повторить ее перед любым судом – отЛондона до Мельбурна... Дверь действительно была открыта. И люк тоже. Я это знаю, потому что оттуда падал лунный свет.

– Лунный свет?

– Да. Если отворить ту дверь, то за ней будет прямой без окон коридор, а в конце его – крохотный чуланчик, над которым расположен люк. Я знаю, о чем говорю, потому что когда-то мы решили было развести на крыше маленький садик. Ничего не вышло – слишком много дыма от каминов... Ну, а сегодня ночью я видел полоску лунного света на полу коридора. Если я видел коридор, дверь должна была быть открыта, а если видел лунный свет, то, значит, открыт был и люк. Проще некуда. Люк был открыт, можете не сомневаться. Между прочим, теперь я понял, почему мне сразу пришла в голову Элеонора... Вот, собственно, и все.

– А видели вы кого-нибудь достаточно ясно, чтобы суметь его опознать? – спросил Фелл.

– Нет. Было только ощущение, что кто-то или что-то движется в темноте.

Хедли молча постукивал кончиком пальца покрышке стола. Только спустя несколько минут он вспомнил о зажатой у него в ладони перчатке и снова обрел уверенность в себе.

– Не думаю, чтобы все это имело какое-то значение, – проговорилон. – В конце концов, ключ от двери был в этой перчатке – перчатке убийцы. Советую вам, мистер Полл, вернуться к себе, принять душ и позавтракать. Если вспомните еще что-нибудь, обратитесь ко мне. – Инспектор обернулся к Феллу и Мелсону. – Полагаю, господа, не мешало бы взглянуть на этот люк...

– Вот и отлично, – сказалПолл. – Спасибо за угощение, старина. Я словно заново родился.

Дверь за собой он притворил так осторожно, подумал Мелсон, как это делает только человек, с трудом сдерживающийся, чтобы не хлопнуть ею. Подождав секунду, Хедли снова приоткрыл дверь и проводил Полла взглядом, пока тот не зашел к себе в комнату. Выглянул в дверь и Мелсон. Кровавое пятно на лестнице, прикинул он, находилось футах в пятнадцати от двери Полла. Шторы на окнах холла были подняты, и все вокруг заливал яркий свет. Кто-то пытался уже смыть кровь с ковра, но отвратительные влажные пятна выделялись на нем, пожалуй, еще сильнее, чем сама кровь.

Вряд ли можно установить, на какой ступеньке настиг Эймса удар, подумал Мелсон. Первые пятна крови были на второй ступеньке сверху, но поскольку Эймс, судя по всему, держался на ногах до самого порога Боскомба, не исключено, что удар ему нанесли значительно раньше. Кровавый след сначала сворачивал вправо, словно умирающий хотел схватиться за перила, а потом шел зигзагом до лестничной площадки, где становился гораздо шире. Видимо, тут Эймс упал на колени. Последние следы были на двустворчатой двери.

Хедли и Фелл переглянулись. Казалось, у обоих было что сказать, но ни один не хотел, начинать первым. Хедли еще раз внимательно оглядел лестницу и площадку.

– Хотел бы я знать, – проговорил он вдруг, – сколько времени... занял у негоэтот путь...

– Минуты две или три, – угрюмо пробормотал в ответ Фелл. – Двигался он очень медленно – иначе не осталось бы таких четких следов.

– На помощь он не звал...

– Не мог. Убийца ударил в такое место...

– И сзади... – Хедли еще раз огляделся. – Как вы полагаете, где мог находиться убийца? Если он крался снизу, вслед за Эймсом...

– Человек, убивший Эймса, по всей вероятности, прижался к стене с противоположной стороны от перил – где-то около третьей ступеньки сверху. Когда Эймс миновал его, он ударил. Эймс, скорее всего, шел, держась рукой за перила, – в темноте, на незнакомой лестнице, так сделал бы любой. От удара он чуть не упал там, где след сворачивает вправо, он пытался обеими руками ухватиться за перила. Потом руки его соскользнули с перил и, как показывают следы, он повернул влево.

– И Эймс, поднимаясь наверх, не заметил убийцу?

– Реконструируя события, – Фелл громко засопел, – я именно это и хотел сказать. Все связано с освещением. В холле, как мы знаем, было темно хоть глаз выколи. Вопрос: как же тогда, черт возьми, убийца мог знать, куда нанести удар? Возможно только одно объяснение, которое, между прочим, я и проверил этой ночью... Спуститесь чуточку ниже – вот так. Видите два узких окна по обе стороны входной двери? Здесь единственное на лестнице место, куда падает снаружи свет уличного фонаря. Очертания головы и плеч человека, поднимающегося по лестнице, тут были видны достаточно отчетливо, убийца же оставался в полной темноте. Я проверил это, попросив Элеонору Карвер показать, на какой ступеньке она стояла, когда увидела труп. Все сошлось.

Хедли выпрямился.

– Стало быть, вы попросили сделать это именно Элеонору Карвер, – произнес он с какой-то странной интонацией. – Я хотел бы немного поговорить с вами... Пойдемте посмотрим на этот самый люк. Можно и на крышу выйти. Куда угодно, чтобы свободно потолковать.

Чувствовалось, что напряженность между старыми друзьями все нарастает. Хедли выбрал один из ключей и отворил дверь, ведущую к люку. Открывалась она внутрь. Инспектор нащупал на стене выключатель, и под потолком вспыхнула лампочка. Перед ними был узкий коридор с темными деревянными панелями на стенах. На полу лежала потрепанная ковровая дорожка, а в конце виднелась крутая узкая лесенка. Все было покрыто кружившей в воздухе пылью. Хедли притворил дверь, щелкнул засов. Только тогда инспектор воскликнул:

– Фелл, что с вами?

Несколько мгновений Фелл глядел на чем-то напоминавшую о курятнике лесенку, а потом расхохотался. Громыхающий пантагрюэлевский хохот рассеял напряженность, прогнал ощущение неопределенного страха. Вытащив платок, Фелл вытер лоб, в глазах его снова появилось ироническое выражение.

– Нервы, – признался он. – Не знал, что они имеются и у меня. Так уж бывает, когда человек до самого полудня лишен благотворного воздействия пива. К тому же этот день был одним из самых гнусных в моей жизни. Далее...

– Вы не верите в то, что убийца – эта девушка?

– Элеонора Карвер? Нет, не думаю, – громко высморкавшись в свой огромный носовой платок, сказал Фелл. – Не думаю. Давайте, однако, посмотрим на люк, чтобы знать, как нам относиться к показаниям Полла.

Хедли поднялся на лесенку, и снизу теперь виднелись только его ноги. Слышно было, как он возится с чем-то; чиркнула спичка, а затем послышалось довольное ворчание. Снова спустившись, Хедли показал рукой наверх.

– Ну, это решает дело. Окончательно решает. Убийца не мог ни войти, ни, тем более, скрыться через люк, потому что – каким образом он смог бы закрыть его за собой на засов? А люк закрыт, старина, и притом основательно. Без хорошего набора инструментов его не открыть.

– Иначе говоря, – задумчиво проговорил Фелл, – ваш коронный свидетель так напился, что у него были галлюцинации?

– Вот именно. И это доказывает, что Элео... Эй! Кого, черт возьми, вы называете моим коронным свидетелем?

– Полла. Разве не он убедил вас, что убийца – Элеонора? Вижу, что вы согласны с Эмерсоном, утверждавшим, будто последовательность и логика изобретены дьяволом. Однако, умоляю вас, будьте в данном случае хоть немного последовательны. Когда Полл показывает вам окровавленную перчатку, которую он ухитрился подобрать в полной темноте, вы радостно аплодируете ему, но когда тот же Полл утверждает, что видел пятно лунного света – а ведь, согласитесь, его в темноте заметить гораздо легче, чем черную перчатку, – вы бросаетесь в другую крайность и обвиняете молодого человека чуть ли не в белой горячке. Ну-ну-ну. Верите вы или нет в рассказанную Поллом историю – мне все равно. Нельзя, однако, принимать ту ее часть, которая вам нравится, и отбрасывать другую, которая не укладывается в вашу теорию. Здравый смысл подсказывает, что либо все ложь, либо уж все правда до последнего слова.

– Если факты на моей стороне, – отрезал Хедли, – то почему бы мне не согласиться только с частью его истории? Люк заперт – и, следовательно, в этом он ошибался. С другой стороны, перчатка – у нас перед глазами. Или, может быть, вы и в этом сомневаетесь?

– Нет. Я только сомневаюсь в том, что она так уж важна... Давайте поразмыслим. Вы и вправду верите, что убийца – владелец этой перчатки? Вдумайтесь только: Элеонора Карвер, заколов беднягу Эймса, стаскивает с руки перчатку и, ошалев от радости, бросает на пол, чтобы полиция смогла потом найти ее и прочесть сделанную на ней монограмму! Мало того, ей пришлось быизо всех сил швырнуть перчатку, чтобы она долетела от лестницы до самой двери Полла! "Загадка летающей перчатки" – детективный роман, автор Девид Ф. Хедли... Это уж халтура, старина. Первоклассная, с гарантией, – "Made in England". Если Полл расскажет эту сказочку со свидетельской скамьи, хороший адвокат разделает вас под орех. Ведь что, собственно говоря, вы делаете? Вы безоговорочно принимаете одну часть его показаний и в то же время слышать не хотите о другой! Вам не приходит в голову, что люк был тогда открыт, а сейчас закрыт просто потому, что в промежутке его кто-то запер?

Хедли пристально посмотрел на Фелла, и на губах его появилась угрюмая улыбка. Он хлопнул рукой по карману, в который спрятал перчатку.

– Что ж, в принципе и это возможно. Я никогда не отрицал...

– Тем не менее, вы не согласны со мной? Хедли замялся.

– Ну, в определенной логике отказать вам нельзя. Только, на мой взгляд, вы, дорогой Фелл, пытаетесь отмыть черного кобеля. Вбили себе в голову, что эта девушка невиновна...

– Я просто знаю это. Скажите, что вы собираетесь теперь предпринять?

– Окончательно выясню, кому принадлежит перчатка. Если действительно ей... Мы должны принимать во внимание только факты. Пока что все сходится как нельзя лучше – даже то, что, по ее же словам, она привыкла прятать ключ в перчатку. Если мне не изменяет память, мы пришли к выводу, что круг подозреваемых свелся всего к двум лицам – Люси Хендрет и Элеонора Карвер. Хендрет имеет алиби на время убийства в универмаге. Свидетели в "Гембридже" не видели, правда, лица преступницы, но их описание вполне подходит к Элеоноре. Более того, она призналась, что была там во время убийства...

– Сейчас я добавлю еще один довод, – с горечью перебил инспектора Фелл, – довод, который подходит к вашей теории и наверняка придется вам по вкусу. Я беседовал с Карвером, и он тоже подозревает Элеонору, подозревает до такой степени, что солгал нам, будто совершенно забыл о событиях 27 августа. Во время нашего разговора он сказал: "Еще в детстве у нас были с ней некоторые сложности", – тут же спохватился и не стал продолжать. Клептомания, старина. Держу пари, он именно это имел в виду.

– Шутите?

– Не-е-ет! – протянул доктор. – Страсть ко всяким блестящим побрякушкам, вот о чем речь! Полагаю, о ней знают все в доме. Думаю, что тетушка Стеффинс не упомянула об этом только потому, что при полном отсутствии воображения неспособна представить, как это кто-то из их дома может быть связан с убийством. Страсть хватать все, что блестит: кольца, браслеты, часы... Тормоза, привитые с детства воспитанием, срабатывают только в том случае, когда вещь принадлежит ее опекуну... другое дело, если она чужая или хотя бы временно отдана кому-то. Башенные часы принадлежали сэру Эдвину Поллу, карманные – Боскомбу, а еще одни переданы на хранение в "Гембридж". Тут удержаться было бы гораздо труднее.

Хедли захлопнул свой блокнот.

– Вы что – совсем рехнулись? – уставился он на Фелла. – Вы же сами гробите свою подзащитную. Я не...

Фелл, глубоко вздохнув, жестом остановил инспектора.

– Во-первых, я рассказал об этом, чтобы моя защита не была столь же пристрастной, как ваше обвинение. Во-вторых, чтобы вы сами увидели, как неумолимо – с самого начала – затягивается кем-то петля вокруг шеи этой девушки. И, разумеется, в-третьих, еще и потому, что абсолютно не верю во всю эту чепуху. Слишком хорошо, чтобы быть правдой, Хедли, слишком похоже на те чудесные случайности, о которых вы нам рассказывали... Ну как – продолжать выступать от имени обвинения? У меня в запасе еще немало веских улик!

– А как насчет защиты?

Фелл несколько раз прошелся по узкому коридору, ему явно недоставало воздуха.

– Не знаю, – проговорил он, наконец, лишенным всякого выражения голосом. – Пока, во всяком случае, не знаю. Нельзя ли нам выйти отсюда? По-моему, пусть уж лучше нас подслушают, чем задохнуться... Надеюсь, после того, как я так великолепно выступил вместо вас в роли обвинителя и заколотил все гвозди в крышку гроба, вы дадите мне возможность снова вытащить их?

Хедли кивнул в сторону двери.

– Значит ли это, что вы знаете, кто убийца?

– Да. Как всегда, это тот, кого мы меньше всего подозревали. Нет, нет, пока я умолчу о том, кто он. Договорились?

Хедли играл засовом двери, то открывая, то снова закрывая его.

– Преступница – Элеонора Карвер, почти убежден в этом. Однако, должен признаться, вы немного растревожили меня... Послушайте! Если не появится никаких новых улик, я не стану ничего предпринимать, пока не выясню вопрос с перчаткой и не проверю до конца все остальные возможности. До тех пор мы оставим девушку в покое...

Решительным движением он распахнул дверь и застыл на месте. Прямо перед ним стоял непревзойденный мастер обыска сержант Престон.

– Ну, сэр, – улыбаясь, проговорил сержант, – я осмотрел дом и искал вас, чтобы доложить: все в порядке, нашли!

– Нашли?

Мелсон услышал, как Фелл пробормотал что-то себе под нос во время, как Хедли задавал напрашивавшийся вопрос...

– В комнате мисс Карвер, – ответил Престон. – Хотите взглянуть, сэр?

16. Улики за панелью

Спускаясь по лестнице, Хедли ни разу не взглянул на Фелла. Вероятно, сержант почувствовал сгустившееся в воздухе напряжение – он шел молча, украдкой поглядывая на инспектора. Мелсон думал о том, что дело близится к развязке – подозрение сменится теперь твердой уверенностью. Ему вспомнилось лицо Элеоноры Карвер: ее длинные волосы, усталые глаза, беззвучно шевелящиеся губы... Вернулась ли она уже с прогулки, на которую отправилась вместе с Гастингсом? В Англии приговоренным оставляют так мало времени. Три недели со дня приговора, а потом, на рассвете, конец. Внизу, в холле, Хедли обернулся к Престону:

– Все было зашито в матрац? – коротко спросил он. – Или вынимается какой-нибудь кирпич в стене? Ночью мы только мельком осмотрели комнату.

– Неудивительно, сэр, что вам не удалось наткнуться на тайник. Хитро было придумано. Разумеется, в конечном счете я все равно нашел бы его, но мне еще и повезло. Только принялся как следует за работу и сразу попал в точку. Впрочем, сами увидите.

Комната Элеоноры находилась в задней части дома. Перед закрытой дверью неподвижно, словно страж, стояла миссис Стеффинс. Белки ее глаз угрожающе поблескивали в полутьме.

– Они там все с ума посходили! – накинулась она на подошедших. – Я же слышу, как они там перешептываются. Я тут давно уже стою, а меня не хотят впустить. Я имею право войти туда!.. Это мой дом!.. Иоганнес!

Хедли потерял терпение.

– Убирайтесь! – рявкнул он. – Убирайтесь и держите язык за зубами, иначе только навредите всем! Бетс! – Дверь приоткрылась, и сержант выглянул в щелку. – Станьте перед дверью и, если эта женщина не успокоится, уведите ее и заприте в какой-нибудь комнате! Итак, Престон...

Они вошли, оставив за дверью всхлипывавшую миссис Стеффинс. Комната оказалась небольшой, но высокой. Вероятно, некогда она составляла часть какого-то зала. Два высоких узких окна выходили на унылый, вымощенный красным кирпичом задний двор. Стены и здесь украшали красивые белые деревянные панели, но вся обстановка комнаты была достаточно убогой. На мраморной каминной полке красовались игрушечная кошка и несколько фотографий кинозвезд в стареньких никелированных рамках. Эти предметы как бы составляли единое целое со всем остальным: деревянной кроватью, умывальником, туалетным столиком с большим зеркалом и старинной фарфоровой лампой, небольшим ковриком на полу. У камина стояла миссис Горсон, громко сопя и сжимая в безвольно опущенных руках половую щетку...

* * *

– Ну? – огляделся вокруг Хедли. – Пока ничего не вижу. Что вы нашли и где?

– О, местечко исключительно интересное, сэр, – сказал Престон. – Я решил, что вы сами захотите его увидеть. – С этими словами сержант подошел к стене. Между окнами висела довольно посредственная картина, изображавшая закованного в латы всадника, за плечо которого держалась полуголая золотоволосая девица. Пол скрипнул под ногами Престона, когда он снимал картину.

– Я начал осмотр со стен, сэр. Бетс помогал мне. Эта женщина, – сержант кивнул в сторону миссис Горсон, – настаивала, чтобы мы дали ей закончить уборку. Мы не стали возражать. Когда она случайно задела ручкой щетки панель, мне все стало ясно... осталось только найти пружину. Смотрите!

Престон провел рукой по краю панели, и, так же как в комнате Карвера, часть ее сдвинулась в сторону. Правда, тайник здесь был гораздо меньше – Фута два шириной.

– Как и у старика, – потирая руки, пробормотал Хедли. – Одна работа...

Инспектор подошел поближе.

– Похоже, для кого-то это будет прямой дорогой на виселицу, не так ли, сэр? – поинтересовался Престон. – Я припомнил, как мы искали тайник у Бриксли, убийцы с Кромвел-стрит. Помните, сэр, того типа, который так аккуратно разделал свою жену на части...

– Помолчите! – бросил ему Фелл. – Давайте, Хедли, только осторожно...

Судя по всему, здесь – спрятанное в коробку из-под туфель и завернутое в старый пуловер – было именно то, что они искали. В коробке лежала золоченая стрелка дюймов в пять длиной, там же была и перчатка с левой руки – явно пара той, что лежала сейчас в кармане у Хедли – тоже со следами позолоты. Дрожащими от нетерпения руками Хедли положил на кровать сверток...

Платиновый браслет, отделанный бирюзой. Пара жемчужных сережек. Плоские в форме черепа часы размером чуть поменьше кулака. Все это рассыпалось по белому покрывалу, когда Хедли развернул пуловер. Череп прокатился, словно только что отрубленная голова, несколько дюймов, поблескивая серебряной отделкой. "Страсть к блестящим побрякушкам..."

– Нет! – услышали они сдавленный крик. Ручка щетки ударилась о каминную полку. Миссис Горсон, выкатив глаза, тяжело дыша и прижимая руки к груди, вперевалку приблизилась к ним. – Это неправда! – отчаянно выкрикнула она, показывая на кровать. – Бог мне свидетель, неправда! Они тут все ненавидят ее – вот что я вам скажу!

Хедли выпрямился и коротко бросил:

– Достаточно, миссис Горсон. Прекратите.

– Да вы скажите мне, сэр, – свистящим шепотом проговорила она, хватаясь за рукав Хедли, – скажите, знает ее кто-нибудь лучше меня? Ну? – Покачивая головой и не отрывая от инспектора взгляда своих коровьих, немного навыкате глаз, она словно старалась загипнотизировать его. – Ну? Я здесь живу четырнадцать лет – после того, как умерла старая миссис Карвер – и знаю, что Милисент Стеффинс, меня-то ей не провести, хотела бы выйти за Карвера, только ему-то на нее наплевать... Послушайте одну минуточку, сэр, и я расскажу вам...

– Престон! Выведите ее!

– Это я сделала! – неожиданно заявила миссис Горсон и расплакалась. Она не противилась, когда Престон выставил ее за дверь, крепко обхватив, словно мешок с углем. Мелсон приготовился услышать отчаянный визг. Визг и впрямь раздался, но уже за дверью.

– Бетс! – крикнул Хедли. – Куда вы девались?.. Видели все это? Отлично. Отправляйтесь за ордером на арест. Если будут какие-то трудности, позвоните мне... Еще не ушли?

– Нет еще, сэр.

– Скажите Престону, чтобы он подежурил у входа. Но, прежде всего, догоните эту Горсон – только быстро! – и запретите ей даже слово кому-то сказать о том, что она видела!

– Минутку, Бетс! – проговорил Фелл. Все его добродушие и жизнерадостность куда-то испарились, он говорил очень тихо, крепко сжимая в руках свою трость. Остановив сержанта, Фелл повернулся к Хедли. – Вы уверены, что поступаете правильно? Не лучше ли ограничиться наблюдением и подождать, пока следствие будет доведено до конца?..

– Не собираюсь рисковать бегством преступника, когда и так очевидно, кто он.

– А вы понимаете, что погубите себя, если все-таки допустите ошибку? Вы ведь даже не дали ей возможности объясниться! Вы понимаете, что ведете себя именно так, как запланировал настоящий убийца?

Хедли пожал плечами и вынул часы.

– Ради старой дружбы и чтобы успокоить вашу совесть, не возражаю. Сейчас двадцать минут первого. Она должна вернуться с минуты на минуту... – Инспектор умолк, неподвижно глядя перед собой. – Если только... Господи, не могла же она сбежать? Сегодня она не пошла на работу, а отправилась на прогулку с Гастингсом... – Хедли ударил кулаком в ладонь. – Если это так...

– Ну, если это так, – отозвался Фелл, – разыскать их будет нетрудно. В этом случае я сниму все свои возражения, и вы со спокойной душой сможете арестовать преступницу. Только она вернется, можете не сомневаться. Так на чем же мы порешим?

– Бетс, подождите немного внизу, в холле... Хорошо, я поговорю с девушкой. Не знаю, почему вы решили, что для меня такое уж удовольствие арестовать ее. Поверьте, вы заблуждаетесь. Я охотно взглянул бы на дело с другой стороны, – хотя при таких уликах суд приговорил бы и святого, – я охотно сделал бы это, если бы понимал вашу точку зрения. Однако я ее не понимаю. Вы, друг мой, только сомневаетесь в собранных уликах да жалуетесь на мою ограниченность. Нельзя, в конце концов, руководствоваться чистыми эмоциями. К тому же я не верю, что ваши возражения основаны только на "внутреннем голосе" и тому подобных бреднях – такого в вашей практике еще не бывало. Так что, будьте добры, расскажите мне, почему вы считаете эту девушку невиновной, а я постараюсь оценить ваши доводы...

– Так, стало быть? – сдержанно проговорил Фелл. Взглянув на вещи, разложенные на кровати, и оставшуюся в тайнике коробку от туфель, он продолжал:

– Не сомневался, что эти вещи найдутся, хотя и не мог сказать, в каком именно месте, поэтому находка мало меня взволновала. Скорее напротив: она подтверждает мою теорию. Я знал, что мы найдем стрелку, одну из перчаток, а также, вероятнее всего, браслет и часы-череп. Однако я был абсолютно убежден, что одну вещь мы не найдем...

– А именно?

– Те часы, которые исчезли с выставки в универмаге. Вы хотели узнать мою точку зрения. У меня есть версия, на мой взгляд, заслуживающая несомненного внимания. Существовали, правда, две трудности – не в самой версии, а в том, чтобы доказать ее справедливость вам или кому бы то ни было. Одну из этих трудностей я уже устранил, вторая, однако, настолько серьезна, что возможность справиться с ней граничит с чудом... С другой стороны, и в самой версии есть одно довольно слабое место...

– У меня лично никакой версии нет, но зато есть факты – твердые, непоколебимые факты. Вот они перед вами – на кровати и в той коробке. Вы сами признали, что и без них Элеонору Карвер могли обвинить в убийстве служащего универмага...

– И убийстве Эймса, не забывайте об этом, – вставил Фелл. – Только оно придает вес уликам, относящимся к убийству в универмаге.

– Ну, если присяжные признают ее виновной в убийстве Ивена Мандерса и приговорят к повешению, вряд ли сомнения в том, что она убила и Джорджа Эймса, явятся для нее большим утешением... Тем более, что и там против нее есть серьезные улики.

– Знаю. Можете их не перечислять! Прежде чем я начну излагать свою версию, расскажите мне лучше, что, по-вашему, произошло здесь этой ночью?

Хедли присел на край кровати и начал неторопливо набивать свою трубку.

– Ну, я попытаюсь восстановить картину событий – не утверждаю, что она будет во всем точна, но позже мы сможем уточнить детали. – Итак, Элеонора знала, что детектив следит за домом и пытается завести в трактире знакомство с его жильцами...

– Это при том, что Элеонора, насколько нам известно, в трактире никогда не бывала?.. – перебил Фелл.

Хедли окинул доктора почти добродушным взглядом.

– Собираетесь цепляться за каждое мое слово? Ладно, не бывала. Только что это вам дает?.. Карвер подозревал, что Эймс – сыщик (он сам говорил нам об этом), а Люси Хендрет это знала (опять-таки, по ее же словам). Можно ли поверить, что они никому не обмолвились о своих догадках? Нет!.. Может быть, мимоходом, но наверняка должны были проговориться. Если же у Карвера были причины предполагать, что его приемная дочь причастна к убийству в "Гембридже" (а он сам признался в этом), то он мог упомянуть об Эймсе и намеренно. Короче говоря, такую информацию Элеонора могла получить дюжиной способов... Тем более, если она опасалась, – продолжал, пытаясь раскурить трубку, Хедли, – что кто-то шпионит за ней, знает ее тайну и собирается сообщить о ней полиции...

– Ха! – фыркнул Фелл. – Снова возвращаемся к нашему загадочному осведомителю. Кто он?

– Миссис Милисент Стеффинс, – спокойно ответил инспектор. – Для такого вывода у нас есть все основания. Вероятно, незачем убеждать вас, что миссис Стеффинс, во-первых, принадлежит к тому сорту женщин, которые любят писать анонимные письма, шпионить за соседями и тайком доносить в полицию; во-вторых, она наверняка знала о тайниках в стенах; в-третьих, боялась, как бы Карвер не узнал, что именно она навела полицию на след его приемной дочери... Вот это и есть, – с усмешкой продолжал Хедли, – мое объяснение загадки осведомителя. Все просто – никакой мистики. Я бы не хотел говорить...

– Ладно, ладно, – нетерпеливо перебил доктор, – смело выкладывайте все – пусть даже кое-что кажется вам недостойным упоминания. Что вы хотели сказать о миссис Стеффинс?

Хедли постучал по зубам кончиком мундштука.

– Вспомните, пожалуйста, как она отозвалась об Элеоноре.

– Ну?

– Согласитесь, что язык у нее исключительно злой, не так ли?

– Вне всяких сомнений.

– Узнав о прогулках Элеоноры на крышу, миссис Стеффинс стала упрекать девушку во всем, что только пришло ей в голову: в неблагодарности, эгоизме, корыстолюбии – во всех грехах, кроме одного...

– Ну-ну?

– Она не сказала только о том единственном, – после короткой паузы продолжал инспектор, – что было существенно – она не могла не знать этого – для следствия. Миссис Стеффинс безусловно знала о клептомании Элеоноры и понимала, что упоминание о таком пороке заденет девушку куда больше, чем остальное. Но, тем не менее, не позволила себе ни малейшего намека, хотя о случае в универмаге тогда еще и речь не заходила. Именно об этом она молчала как рыба. Позже, когда мы заговорили о "Гембридже" и прямо заявили, что одна из живущих в доме женщин – преступница, Стеффинс продолжала молчать, хотя наверняка знала, где находилась Элеонора в критическое время. Она упомянула только об опоздании Элеоноры к чаю. Снова преувеличенная сдержанность. Нет, друг мой, она просто переусердствовала, стараясь избежать подозрения, что именно она выдала любимицу Карвера. Молчала, потому что была доносчицей.

Закончив свой монолог, Хедли снова начал раскуривать почти погасшую трубку. Его обычно мрачноватые глаза светились сейчас удовольствием.

– Ну как, удалось мне загнать старого медведя в угол? – спросил инспектор, поглядывая на расстроенное лицо Фелла. – Знаете что? Пока Элеонора не вернется, делать нам все равно нечего, а я так увлекся этой историей, что готов произнести целую речь от имени обвинения. Потом вы, если захотите, сможете выступить в роли защитника. Доктор Мелсон заменит нам присяжных. Идет?

Фелл взмахнул тростью.

– Ну, знаете ли, никак не предполагал, что вы станете собирать улики у меня за спиной да еще и использовать против меня мои же аргументы. Ладно, я выступлю в роли защитника, хотя момент для этого сейчас не самый подходящий. Я разнесу в пух и прах все ваши доводы, разгромлю вашу теорию и спляшу джигу на ее руинах! Ого! Я...

– Не надо так волноваться, – выбивая пепел из трубки, спокойно проговорил Хедли. – Мне пришла в голову еще одна мысль... Бетс!

– Да, сэр! – сержант заглянул в дверь и удивленно замер, увидев отчаянно размахивающего тростью Фелла.

– Бетс, найдите мистера Карвера...

– Постойте! – вмешался Фелл. – У нас будет закрытое заседание. Хотите подразнить старого, как вы выразились, медведя – пожалуйста, но публика тут ни к чему.

– Не возражаю. Кое-какие детали можно будет уточнить и позже. Вы, Бетс, спросите только у мистера Карвера, как обстоит дело с теми часами, которые он делал по заказу сэра Эдвина Полла. Выясните, в частности, получил ли он уже деньги за них. Престон по-прежнему ждет в холле прихода мисс Карвер?

– Так точно, сэр.

Хедли жестом отослал сержанта и, прислонившись плечом к спинке кровати, проговорил, не отрывая глаз от игрушечной кошки на каминной полке:

– Мы остановились на том, что Элеонора была обеспокоена появлением сыщика...

– И предприняла шаги к тому, чтобы избавиться от него? – резко перебил Фелл.

– Вряд ли. Думаю, что она была просто встревожена, а убийство произошло случайно...

– Хедли, еще раз перебью вас, – задумчиво проговорил Фелл, – не для того, чтобы опровергать какие-то доводы, а потому что и сам хочу разобраться в одном вопросе. Мне хочется знать вашу точку зрения на исчезновение часовых стрелок. Это основной камень преткновения для вас и, как ни странно, для меня тоже – хотя и по другой причине. Если вам удастся сколько-нибудь разумно объяснить, зачем понадобились Элеоноре стрелки, вы, готов признать, поставите меня в исключительно трудное положение. Только не утверждайте, что раз уж мы нашли у нее одну из этих стрелок, значит, она украла их и тут больше не о чем говорить! Нет, сомнение у меня вызывают не вещественные доказательства. Можно было бы, конечно, сказать что она украла их либо из-за того, что страдает клептоманией, либо потому, что изобрела какой-то исключительно головоломный способ убийства. Вы и сами, однако, чувствуете, как нелепы оба объяснения. Допустим, что она не удержалась от искушения украсть часы и браслет, но мне еще не приходилось слышать о клептомане, который, не боясь риска и не жалея трудов, старался бы украсть две железки, которые и гроша-то ломаного не стоят, чтобы потом с триумфом схоронить их среди накопленных им сокровищ. Как бы вы ни относились к Элеоноре Карвер, совсем сумасшедшей ее не назовешь – иначе полиции тут вообще делать нечего.

С другой стороны, если речь шла о подготовке хитроумного убийства, неправдоподобными выглядят те самые доводы, на основании которых вы приписываете ей преступление в универмаге. Предположим, что это она – та охотящаяся за блестящими побрякушками женщина, которая, будучи поймана с поличным, теряет голову, хватает первое попавшееся под руку оружие, вспарывает человеку живот и только благодаря невероятному везению ухитряется спастись бегством. Хорошо. Если это она, то я могу сказать вам, чего она не могла бы сделать. Ей не пришла бы в голову дьявольская мысль использовать часовую стрелку в качестве оружия. Она не притаилась бы в засаде, поджидая выслеживающего ее детектива. Хедли, Элеонора может быть клептоманкой или убийцей, но не тем и другим одновременно.

Хедли не казался убежденным.

– Защита заблуждается, – проговорил он. – Когда вы выслушаете меня... Что за черт!

Хедли выпрямился и оглянулся. Из холла доносились странные звуки: топот ног, стук, выкрики. Несколькими секундами позже раздался стук в дверь и на пороге появился сержант Престон, который держал за руку какую-то женщину. Переступив через порог, она вырывалась и повернулась лицом к инспектору... В следующее мгновение Люси Хендрет, замерев, ошеломленно смотрела на разложенные на кровати вещи.

17. Обвинительная речь инспектора хедли

Прятать вещи было уже поздно, хотя Хедли и попытался – осторожно, чтобы не стереть возможные отпечатки пальцев, – убрать их. Часы-череп и браслет остались на виду. Взгляд Люси Хендрет скользнул к открытому тайнику в стене, и тут же она расплакалась.

– Вот она, господин инспектор! – отрапортовал Престон. На его побледневшем от гнева лице ярким пятном выступал след пощечины. Он поправил галстук.

– Она что-то там говорила – будто ее зовут не Карвер, но раз было приказано доставить ее сюда...

– Болван! – рявкнул, вскакивая на ноги, выведенный из себя Хедли. – Вы что – не знаете ее?!

– В лицо нет, сэр, – осторожно отодвигаясь, ответил Престон. – Бетс сказал только, что это красивая женщина и примерно такого вот роста. Меня ведь тут не было ночью и...

– Где носит Бетса? Надо было, чтобы он... – Хедли вспомнил, что сам послал Бетса за Карвером. – Ладно, – уже спокойнее закончил инспектор, – вашей вины тут нет. Можете идти. А вы лучше пока останьтесь, мисс Хендрет.

Мелсон взглянул на девушку. Только что тяжело дышавшая и багровая от гнева, сейчас она уже взяла себя в руки. Поправив шляпку, она, даже не пытаясь еще раз взглянуть на вещи, смотрела прямо в лицо Хедли.

– Стало быть, что все-таки была наша Нелли, – с презрением констатировала Люси.

– Да. Почему вы сказали "все-таки"?

– Ну... Полагаю, что молчать уже не имеет смысла, тем более, что вытянуть правду из бедняги Криса для вас не представит труда. Надо думать, вы так уверены, потому что нашли вторую стрелку?

Мелсон вздрогнул. Вытянуть правду из бедняги Криса? Мелсон надеялся, что ничем не выдал удивления, – тем более, что Хедли сохранял спокойствие, а Фелл продолжал рассеянно постукивать по полу кончиком своей трости. Люси роняла слова нехотя, на лице ее было немного брезгливое выражение. Ноздри девушки чуть сжались, она вздрагивала, словно отгоняя какие-то неприятные воспоминания. Хедли предложил ей стул, и она, немного помедлив, безразлично пожала плечами и села.

– Жаль Дона! – проговорила Люси, чуть скривив губы. – Трудно ему будет, как, впрочем, и всем нам, рада только, что все так быстро кончилось. Не хотелось бы провести еще ночь под одной крышей с... с этой обезумевшей дикой кошкой. Отвратительно! Я не хотела говорить, потому что это выглядело бы так, словно я хочу мстить ей за что-то; к тому же я знала, что Крис так или иначе все расскажет... если его прижмут. Ну, и, в конце концов, сама-то я не так уж много знала... Что рассказал Крис?

Они видели, какое огромное нервное напряжение скрывается в девушке под маской безразличия. "Я знала, что Крис так или иначе все расскажет" – это было сказано полным презрения голосом. Плечи Люси нервно вздрагивали.

– Что рассказал Крис, мисс Хендрет? – повторил Хедли, задумчиво разглядывая свою трубку. – А что, собственно, вы имеете в виду? Сегодня утром он наговорил нам столько, что совсем сбил меня с толку.

– Ну, о том, что он уговорил Элеонору, чтобы она... – Люси была достаточно умна, чтобы уже через долю секунды обратить внимание на оттенок фальши в словах Хедли. – Давайте говорить напрямик, – резко произнесла она. – Вам известно то, о чем я начала говорить?

Фелл вмешался прежде, чем Хедли успел ответить.

– Дорогая моя, сейчас пришло время откровенного разговора, не имеет смысла хитростью выуживать из вас сведения. Мы не знаем, о чем вы начали было говорить, однако вы зашли слишком далеко, чтобы теперь останавливаться. Вряд ли ваша репутация как юриста выиграла бы, если бы стало известно, что вы пытались скрыть улики в деле об убийстве. Да, мы разговаривали с Поллом. Если ему и известно что-то о стрелках, он не сказал нам этого, потому что мы и не спрашивали. Мы ведь даже не намекнули ему, что стрелки как-то связаны с убийством...

– Значит, – воскликнула Люси, – вы не нашли...

– Да нет, мы нашли недостававшую минутную стрелку, – успокоил ее Фелл. – Она здесь, вот в этой коробке. Покажите ей, Хедли! Не беспокойтесь, у нас достаточно улик. Итак, мисс Хендрет?

Несколько мгновений девушка молчала.

– Господи, подумать только, – наконец проговорила она почти с отчаянием, – что против своей воли я опять позволила полиции одурачить себя! Такое уж мое везение – вот и все. Вы... – Она умолкла, ее взгляд снова остановился на игрушечной кошке, а потом она внезапно рассмеялась. – Все в этом деле так глупо! Разумеется, если бы не кончилось таким кошмаром. Это была шутка! Любой, кроме Элеоноры, сообразил бы, что это шутка! – Трудно сказать, что звучало в ее словах: смех, слезы, отвращение? Быть может, все вместе. Она прижала к глазам платочек. – Так вот, Крис сам все вам расскажет. Об этой истории знаю я, а потом он рассказал ее и Элеоноре. Думаю, что ее он выбрал в слушатели только потому, что мне его история не понравилась, – я сказала, что она слишком напоминает дешевую бульварную литературу..., О, я знаю, что смех тут неуместен, но...

Слушайте, знаете вы, почему Крис навещает старого сэра Эдвина? Дело в том, что у Криса туговато с деньгами, а сэр Эдвин, насколько я слышала, настоящий старый деспот. Так вот, Крису пришло в голову, что он станет любимцем богатого дядюшки, если закажет для него башенные часы у Карвера, одного из самых известных лондонских мастеров – вообще-то такие часы мог бы без труда соорудить любой часовщик. Крис сказал, что эти часы будут его подарком сэру Эдвину. Все было бы в порядке, если бы сэр Эдвин, узнав об этом, не заупрямился. Он, как оказалось, был знаком с Карвером, знал, что тот коллекционирует старинные часы, и сказал, что если уж Крису вздумалось сделать ему такой подарок, то "благодарность мастеру следует выразить соответствующим образом". Выяснилось, что можно где-то купить редкостные карманные часы, которые наверняка понравились бы Карверу. Сэр Эдвин поручил Крису их покупку. Потом, когда башенные часы были бы готовы, сэр Эдвин приехал бы, вручил Карверу подарок, погрузил башенные часы в машину и вместе с Карвером поехал в Роксмур, чтобы установить их на месте. Во всем этом нет ничего особенного, но вот то, что будет дальше, уже строго по секрету...

– Когда все это происходило? – спросил старательно все записывавший Хедли.

Девушка снова рассмеялась, но сейчас ее смех отдавал уже истерикой.

– Три... нет, четыре дня назад, в понедельник... Ну, как вы не понимаете, до чего все смешно? Крис ежемесячно получает кругленькую сумму, но в воскресенье бедняга сел в клубе играть в покер, а был он в таком состоянии, когда лучше не начинать игру. Короче говоря, он просадил все, что у него было, да еще остался должен под честное слово. В субботу – то есть завтра – он получит деньги, но до того у него в кармане не было и пятидесяти шиллингов, а не то что пятидесяти фунтов на приобретение карманных часов.

Услышав об этом, я сказала Крису: "В чем проблема, дружок? Объясни владельцу часов ситуацию, дай ему выставленный на субботу чек и забирай часы. Он знает сэра Эдвина и, разумеется, не станет возражать". Крис, однако, и слышать об этом не хотел. Владелец часов, сказал он, хороший знакомый сэра Эдвина, а если старик узнает, как обстояло дело, не миновать грандиозного скандала. Вот если бы башенные часы не были готовы к субботе... "Ну, тогда плохо твое дело, – сказала я. – Часы будут готовы в четверг или пятницу. Остается только надеяться на какого-нибудь грабителя – да и то без грузовика и лебедки ему с такими часами не управиться". Крис обиделся... А потом, в среду утром, я услышала, как он – тоже по секрету – рассказывал обо всем Элеоноре...

Хедли, с трудом скрывая волнение, спросил:

– Стрелки были украдены в среду вечером, не так ли? И Элеонора не знала о затруднениях Полла до утра среды, когда часы были уже заперты в комнате Карвера?

– Совершенно верно.

– Продолжайте, пожалуйста. Что именно он говорил ей?

– Я не слышала всего разговора. Крис повторил ей, не ссылаясь на меня, мои слова о том, что ему конец – разве только найдется какой-нибудь взломщик с лебедкой и грузовиком. Я бы даже не обратила внимания на их разговор, если бы эта дурочка не восприняла все всерьез! Это чувствовалось по ее голосу. Характерно для Элеоноры и ее чувства юмора! – с отчаянием воскликнула Люси. – Она сказала: "Ну, не стоит так огорчаться". Крис что-то жалобно пробормотал и добавил ни к селу ни к городу: "Одно могу сказать – я бы заплатил 50 фунтов тому, кто сделал бы что-нибудь с этими часами". Элеонора ответила: "Серьезно?"... Вот все, что я слышала.

Фелл издал какое-то странное ворчание. Обхватив руками голову, он отчаянно ерошил себе волосы. Хедли рассеянно взглянул на него и твердо, словно вбивая гвозди, проговорил:

– Что ж, это сходится с тем, что нам известно об Элеоноре. Почему украли обе стрелки? Почему это сделали в среду, а не во вторник, когда часы еще не были заперты? Вы сказали, Фелл, что ответ на оба вопроса будет совсем простым. Так оно и есть. Дело закончено, Фелл. Все ясно как день. У защиты больше нет почвы под ногами.

– Гм-м, да. Большое спасибо, мисс Хендрет. Разумеется, это разбивает мою линию защиты, – деревянным голосом проговорил Фелл. – Большое спасибо. Быть может, вам любопытно будет узнать, что вы – первый раз в вашей юридической карьере – послали человека на виселицу.

Глаза Люси округлились и наполнились страхом. Срывающимся голосом она пробормотала:

– Вы хотите сказать, что все-таки провели меня? Господи! Я бы ничего не говорила, если бы не была уверена, что вы и так уже..., вы же сказали... Я бы не говорила, если бы знала, что это как-то меняет...

– Это абсолютно ничего не меняло, – сказал Хедли. – Вы только подтвердили давно уже сложившееся у меня мнение.

– Надеюсь, вы не думаете, что... что я могла выдумать... – задыхаясь, проговорила Люси.

– Нет, нет.

– Пожалуйста, войдите в мое положение! – продолжала Люси, ударив кулаком по ручке кресла. – Молчать ради этой девицы, которая мизинца моего не стоит? А с другой стороны, Дон по уши влюблен в нее, и он достаточно уже пережил, когда погиб его отец... Что мне было делать?

– Вы поступили совершенно правильно, мисс Хендрет, – чуть резковато ответил Хедли, – хотя, расскажи вы об этом еще ночью, избавили бы нас от лишних хлопот...

– В присутствии Дона? Что вы! К тому же у меня не было уверенности. Только потом, когда вы заговорили об убийстве в "Гембридже", все стало на свои места. – Люси задрожала. – Можно мне теперь уйти? Жизнь, жизнь гораздо сложнее, чем я думала.

Люси встала с места, а вместе с ней поднялся и Хедли.

– Еще два вопроса, – сказал он, заглянув в свой блокнот. – Во-первых, известно ли вам, что Элеонора Карвер страдает клептоманией?

Девушка замялась. – Я ждала такого вопроса. Да, я знала. Не понимаю, почему вчера никто – и, в первую очередь, миссис Стеффинс – не упомянул об этом. Я от нее и узнала. Старая ведьма, конечно, ненавидит меня, но с кем-то же ей надо говорить, когда она поругается с Элеонорой... А что?

Хедли взглянул на доктора.

– Во-первых, меня интересует – знала ли Элеонора о том, что один из детективов следит за жильцами вашего дома?

– Да, я сама говорила ей об этом. На прошлой неделе – не помню точно, в какой именно день. Мы шли с Элеонорой через площадь, и там сидел на ска-меечке, читая газету, мистер Трудяга. У меня как раз было отвратительное настроение, и хотя я решила никому не рассказывать об Эймсе, но тут не выдержала и сказала что-то вроде: "Веди-ка себя поосторожнее! За нами следит сам Великий детектив!".

– И как она отреагировала?

– Почти никак. Посмотрела на Эймса и спросила, откуда мне об этом известно. Я к тому времени уже взяла себя в руки и сказала только, что видела его как-то в зале суда. Потом рассмеялась и сказала, что мои слова были, разумеется, просто шуткой.

Хедли захлопнул блокнот.

– Большое спасибо. Это все. Должен предупредить, что вам следует молчать об этом разговоре. Речь идет всего об одном-двух часах, но...

Девушка, поникнув головой, вышла из комнаты, а Хедли еще раз молча просмотрел свои заметки.

– Вам придется меня извинить, если я не буду так бесстрастен, как полагалось бы. В конце концов, не забывайте, что речь идет об убийстве полицейского; был убит наш товарищ, убит безоружный, ударом в спину. Я буду счастлив, когда убийцу повесят. А сейчас попробую рассказать вам, что произошло прошлой ночью. Стрелки были у Элеоноры – в абсолютно безопасном, по ее мнению, тайнике. Она не планировала никакого убийства. У нее просто было назначено свидание с Гастингсом, и без четверти двенадцать – по ее же словам – она отправилась на крышу. Теперь вспомним о том, что нам удалось установить тогда же ночью. Мы выяснили, что Эймс пришел, чтобы немного пошарить в доме, еще до двенадцати, хотя кнопку звонка нажал ровно в полночь. Помните? Он должен был позвонить, чтобы оправдать свое появление в доме и не вызвать подозрений. Эймс видел – вероятно, через одно из окон первого этажа – как без четверти двенадцать Элеонора вышла из своей комнаты, одетая в теплую куртку, и пришел к выводу, что вернется она не скоро. Тогда он вошел в дом – может быть, через открытую дверь, а может быть, через окно. Мы не знаем, сообщила ли ему миссис Стеффинс о тайнике в стене; во всяком случае, ясно, что Эймс собирался быстро обыскать комнату девушки, чтобы собрать необходимые улики. А теперь, – тихо, но полным триумфа голосом продолжал Хедли, – вспомним, как обстояло дело по словам самой Элеоноры. Если бы все прошло гладко, она поднялась бы на крышу к Гастингсу, а Эймс нашел бы необходимые ему улики. Однако, подойдя к дверям наверху, Элеонора заметила, что забыла внизу ключ...

– Черт возьми! – буркнул Фелл. – Вы правы, Хедли, она и впрямь могла вернуться вниз. Но...

– Эймс услыхал, как девушка возвращается, – перебил его Хедли, со скрипом проведя подошвой по полу. – Вы и сами заметили, что в задней части дома полы не покрыты ковром. Эймс выключил свет и быстро спрятался – под кровать или за дверь, – она, как мы видели, открывается внутрь комнаты – словом, куда угодно. Девушка вошла, взяла ключ, причем обратила внимание на то, что кто-то обыскивал ее комнату. Вы ведь знаете, что не оставить в таких случаях никаких следов практически невозможно.

Как поступает Элеонора? Сразу же подходит к своему тайнику и открывает его, чтобы проверить, все ли на месте... Пока она стояла спиной к нему, Эймс тихонько – но, видимо, не вполне бесшумно – выскользнул из комнаты. Элеоноре и в голову не пришло поднимать шум – она ведь понимала, что имеет дело отнюдь не с грабителем и, начав кричать, только погубит себя. Наша домашняя кобра, которая один раз уже, загнанная в угол, схватила первое попавшееся под руку оружие, и теперь поступает точно так же! У нее перед глазами тяжелая острая стрелка и перчатки, которые она надевала, чтобы не испачкаться влажной краской. Она хватает их. А что в это время делает Эймс? Понимал ли он, в каком оказался положении? Вероятно, у него было достаточно времени, чтобы добежать до входной двери. Однако, с его точки зрения, главная опасность состояла в том, что девушка заметила его, приняла за настоящего грабителя и поднимет тревогу. Разумеется, он мог бы тогда предъявить свои документы, но за применение незаконных методов сыска ему грозили бы крупные неприятности – вплоть до увольнения из полиции – а преступник оказался бы предупрежденным! Этого он не мог допустить. Кроме того, если бы даже в доме обошлось без шума, его бы непременно задержали на улице. Эймс знал, что ровно в полночь перед домом проходит полицейский патруль. Легко сообразить, как поступили бы эти парни, увидев оборванного бродягу, выскользнувшего ночью из неосвещенного дома... А потом вполне возможно, что девушка вообще ничего не заметила. Он ведь не взял ни одной вещи и оставил, как он надеялся, все на своем месте. Бежать глупо. Самое разумное, смелое и, собственно говоря, единственное решение... ну, как вы думаете, наш уважаемый присяжный? Мелсон растерянно заморгал.

– Прошу прощения... Ах, да! – внезапно сообразил он. – Самым разумным было бы приоткрыть дверь и нажать на кнопку звонка Боскомба.

Наступившую тишину прервал смех Хедли.

– Вот именно. Если мимо будет проходить патруль – что ж, человек, открыто звонящий в дверь, не представляет интереса для полиции. Если же кто-нибудь выбежит из дома, Эймсу надо будет только удивленно воскликнуть: "Грабитель? Это я-то? Стал бы я торчать тут под дверью! Я просто увидел, как кто-то вошел в дом, оставив приоткрытой дверь, и решил на всякий случай разбудить вас". Поэтому Эймс стоял и ждал, поднимет ли Элеонора шум. Если нет, значит, она его не заметила, и он может снова войти, успеть на назначенную встречу, а потом закончить обыск.

Фелл пожал плечами.

– Гм-м. А есть ли у нашего уважаемого прокурора доводы, подтверждающие эту историю?

– Есть, можете не беспокоиться. Вы помните, что Эймс звонил несколько раз и подолгу? Гастингс упоминал об этом, не правда ли? А ведь Эймсу было сказано, что можно смело входить в дом. Он, однако, хотел убедиться, что все в порядке. Далее. Вы сами, подойдя к дому вместе с полицейским, нашли входную дверь распахнутой. Эймс наверняка захлопнул бы ее, если бы не опасался, что ему может понадобиться путь для быстрого отступления. Вернемся теперь к нашей кобре. Она вышла в темный холл со стрелкой в руках. В свете уличного фонаря силуэт стоящего у входа человека выделялся достаточно четко. Он нажимает на звонок – вероятно, чтобы поднять дом на ноги и схватить ее. Думаю, это были самые страшные секунды в ее жизни. Она погибла, если ничего не предпримет. Остается только убить этого человека, когда он войдет в дом. Он вошел и пересек холл, где рядом с лестницей прижалась к стене девушка. Вот он начал подниматься по лестнице... Тогда-то все и произошло.

Хедли говорил, сжав кулаки и явно волнуясь.

– Ну, и, наконец, если вам все же вздумается обвинить меня в избытке романтического воображения, – продолжал он, – я приведу последний, абсолютно неопровержимый довод. Я объясню то, что вы, Фелл, назвали "загадкой летающей перчатки". Разгадка дошла до меня только сейчас, когда я снова осматривал лестничную площадку и заметил то, что каким-то чудом ускользало до сих пор от нашего внимания. Теперь я могу объяснить, что же произошло с перчаткой. Смотрите.

Он вытащил из кармана перчатку, найденную Поллом в холле второго этажа, и разгладил ее на колене.

– Вообразите себя на месте Элеоноры Карвер, крадущейся вверх по лестнице вслед за Эймсом. Инстинктивно она захватила с собой обе перчатки, хотя надела только одну из них. Вторую перчатку, в которой лежал так и не вынутый ею ключ, она сжимала в ладони. Итак, она поднимается по лестнице, слева от нее стена, справа – перила. Правильно? Отлично. На второй сверху ступеньке – там, где начинаются кровавые пятна, – Элеонора всей своей тяжестью бросается на Эймса сзади и вонзает ему в шею стрелку. Брызжет кровь, оба теряют равновесие, и Элеонора, чтобы удержаться на ногах, автоматически взмахивает свободной рукой, выпуская из нее перчатку. Перчатка, перелетев через перила, падает на пол перед дверью Полла...

Мелсон наклонился вперед.

– Но ведь... Господи! – воскликнул он, разом теряя свое академическое спокойствие. – Это же значит, что перчатка была в правой руке девушки!

– Правильно. И это, взгляните, перчатка с правой руки, – сказал Хедли. – Впрочем, и так ясно, что стрелку она держала не в этой руке. Кровью испачкана внутренняя часть перчатки, а если бы она сжимала в ней стрелку, именно сюда кровь бы и не попала. Следовательно...

Хедли медленно опустил руку на спинку кровати.

– Следовательно, ясно, почему Эймс после удара качнулся вправо. Понятны становятся и показания свидетелей убийства в универмаге. Как вы помните, они стояли сзади и правее той женщины. Агент прошел мимо них, взял женщину за руку, а она свободной рукой схватила лежащий на витрине нож... Это означает, господа, что женщина, совершившая убийство в "Гем-бридже", была левшой. А сейчас мы неопровержимо доказали, что Элеонора Карвер – тоже левша.

Хедли встал, подошел к камину и выбил пепел из трубки. Он явно гордился собой и своей неумолимой логикой. Опершись о камин, он сурово улыбнулся и взглянул на своих собеседников.

– Есть вопросы, господа?

Фелл открыл было рот, но сдержался и только через несколько секунд проговорил:

– Недурно, Хедли. Гм-гм, просто поэтично. Буцефал внезапно превращается в Пегаса! Это была отличная речь! У меня, однако, всегда вызывают сомнения, очень большие сомнения, уголовные дела, где главным доказательством вины служит то, что преступник – левша. Как-то уж слишком просто... Один только вопрос. Если все было так, как вы говорите, то кто же та загадочная фигура, которую Гастингс видел на крыше? Помните, со следами позолоты на руках? Вы полагаете, что Гастингс все выдумал?

Хедли выронил трубку, как человек, внезапно о чем-то вспомнивший.

– Носовой платок! – вырвалось у него. – Черт возьми! Я ведь уже полдня таскаю его с собой!

– Что за носовой платок?

– Платок миссис Стеффинс. Разве я не говорил о нем? – Хедли вынул конверт и извлек из него смятый батистовый платочек. Весь он был испачкан краской, при одной мысли о которой Мелсона теперь начинало мутить. – Не надо так испуганно глядеть на него. Это всего лишь золотистая масляная краска, которой пользуются при росписи фарфора. С той, другой краской она не имеет ничего общего. Престон нашел его в комнате Стеффинс среди всякого хлама. Краска, однако, свежая и попала на платок этой ночью... Бесспорно, на крыше разгуливала наша милая миссис Стеффинс. Она вышла из своей комнаты и поднялась на крышу по потайной лестнице, ведущей туда из алькова Карвера, чтобы пошпионить за влюбленными, о встречах которых знали, кажется, в этом доме все без исключения. Вспомните, что, когда вы пришли, она была полностью одета. Помните также тот тюбик с краской, который был сплющен так, словно на него кто-то наступил? Почти так оно и было: выходя из комнаты и уже включив свет, миссис Стеффинс оперлась о стол и придавила тюбик рукой. Она поскорее вытерла руки платком и поспешила на крышу, чтобы, упаси бог, ничего не упустить из происходящей там безнравственной сцены. Тут-то она и наткнулась на Гастингса. При виде поблескивающей на руках странного видения краски тот совсем растерялся, бросился к дереву и, мягко говоря, несколько неудачно спустился с него. Стеффинс видела, как он упал, – иначе откуда она могла знать, что молодой человек находится в комнате Люси? Как вы помните, именно Стеффинс привлекла наше внимание к этой комнате. Затем она вернулась к себе, заметила, что испачкала руки, вымыла их. Платок она сунула в грязные вещи... Устраивает вас такое объяснение?

Фелл издал загадочный звук, который с равным успехом мог означать и полное согласие и неодобрение.

– Сейчас, однако, самое важное не это, – продолжал инспектор. – Я произнес свою обвинительную речь по делу Элеоноры Карвер. Сегодня утром вы свели все неясные места в нем к пяти вопросам, и я ответил на каждый из них. Ответил, несмотря на то, что вы не хотите верить собранным нами конкретным уликам: найденным у этой девушки украденным вещам, второй стрелке и окровавленной перчатке. Я не только представил улики, но и увязал их с мотивами, возможностями и темпераментом обвиняемой; дал единственно возможное объяснение всем имеющимся в нашем распоряжении фактам. Поэтому я смею утверждать, что сомнений в вине Элеоноры Карвер не может быть. Вы сказали, Фелл, что вам не по вкусу мои аргументы, но у вас нет ни единого факта, опровергающего их. Уважаемые судьи и присяжные, я изложил точку зрения обвинения, – с широкой улыбкой проговорил Хедли. – Попытайтесь теперь, если сможете, ее опровергнуть.

Завершив свою речь насмешливым жестом, Хедли сел на место. Фелл же, накинув на себя плащ на манер адвокатской тоги, поднялся, чтобы выступить в роли защитника.

18. Доктор Фелл выступает в роли защитника

– Ваша честь, – начал доктор, почтительно склоняя голову перед игрушечной кошкой на каминной полке, – господа присяжные!

Громко откашлявшись, он плотнее запахнулся в плащ и повернулся в сторону кровати. Черный плащ и растрепанная седеющая шевелюра делали его и в самом деле похожим на приготовившегося к решительной схватке с прокурором адвоката.

– Ваша честь, господа присяжные, – снова начал он, поправив пенсне, – беспристрастному слушателю могло бы показаться, что все непредвиденные совпадения, все случайности играют на руку моему уважаемому другу и прямо-таки на тарелочке преподносят необходимые для его версии факты и улики; мне же случай решительно отказывается подыгрывать. Должен, однако, сказать, что подобное везение должно было бы обеспокоить нашего друга. Едва он начинает искать хоть одну наводящую на след преступника улику, как находит их сразу полдюжины. Не успевает раскрыть рот, чтобы высказать свою версию, как находятся свидетели, подтверждающие ее. Мне это очень не нравится. Я не верю, что настоящий преступник мог оставить такой очевидный след, так много губительных для него улик. С вашего разрешения я намерен рассматривать это дело как уголовное преступление, а не как игру в сыщиков и разбойников. Отсюда и будут вытекать те следствия, которые я собираюсь положить в основу своей речи.

– Слушайте! Слушайте! – подбадривающе воскликнул Хедли.

– И если, – невозмутимо продолжал Фелл, – мой уважаемый друг на минутку заткнется, то я попробую изложить свою точку зрения. Для начала скажу, что мне хорошо известны основные правила разведения кур...

– Ну-ну-ну! – вскочил с места Хедли. – На мой счет можете говорить все, что вам взбредет в голову, но против того, чтобы устраивать из дела комедию, я протестую. Прежде всего, у нас нет времени для шуток, и, к тому же, дело, в котором речь идет о человеческой жизни, плохой повод для смеха. Если у вас есть что сказать, говорите, но не стройте из себя клоуна!

Фелл снял пенсне и, оставив позу выступающего в суде адвоката, очень тихо проговорил:

– Неужели вы не понимаете? Неужели не видите, что я никогда в жизни не говорил так серьезно? Я пытаюсь спасти эту девушку от ареста, если только не от чего-то гораздо худшего. Кроме того, я хочу спасти вашу профессиональную репутацию. Собираюсь изложить дело так, чтобы вы поняли, на какое безумие идете. Я не эксперт в вопросах юриспруденции, но, тем не менее, кое-что знаю об адвокатах и их методах. Я покажу вам, что сделал бы какой-нибудь Гордон-Бейтс или сэр Джордж Карнахан с вашей жалкой обвинительной речью. Быть может, я ошибаюсь, но, видит бог, говорю абсолютно серьезно.

– Ладно, продолжайте свою речь, – буркнул Хедли.

– Итак, мне хорошо известны правила разведения кур, – хрипловатым голосом снова начал Фелл, – сводящиеся к тому, что следует особенно опасаться двух ошибок, а именно: а) нельзя складывать все яйца в одну корзину и б) не стоит считать цыплят до того, как они вылупятся. Обвинение допустило обе ошибки, в особенности по двум пунктам обвинения, которые вы считаете взаимосвязанными и взаимозаменяемыми. Если эта женщина убила Ивена Мандерса, то она убила и Джорджа Эймса. Если эта женщина убила Джорджа Эймса, то она убила и Ивена Мандерса. Оба обвинения связаны между собой и основываются одно на другом. Следовательно, достаточно, чтобы возникли обоснованные сомнения хотя бы по одному из них, как тут же рассыплется и второе. Возьмем для примера перчатку с правой руки. Обвинение утверждает, что эта перчатка не могла быть на той руке убийцы, которая нанесла удар Эймсу. Кровь, хлынувшая из раны, покрыла бы всю перчатку, а не оставила одно лишь небольшое пятно – к тому же, в таком месте, где оно никак не моглр бы оказаться, если бы убийца держал оружие в этой руке. Пусть так! Однако отсюда наш друг делает вывод, что Элеонора Карвер убила Эймса левой рукой, а поскольку факты говорят, что женщина, совершившая убийство в "Гембридже", была левшой, то, значит, оба убийства совершены одним и тем же лицом.

– Вот это я и называю, – подчеркивая свои слова резким кивком, продолжал Фелл, – складывание всех яиц в одну корзинку. А вот это, – подойдя к тайнику, он вынул из коробки левую перчатку и швырнул ее на кровать, – не что иное, как попытка считать невылупившихся цыплят. По вашим словам, в момент убийства эта перчатка была на руке обвиняемой. Взгляните, господа, и вы увидите, что на ней нет ни капли крови. Но вы же сами утверждали, что кровь должна была хлынуть из раны. Таким образом, мы, пользуясь вашей же аргументацией, пришли к выводам: 1) Элеонора Карвер, в отличие от женщины из "Гембриджа", не левша; 2) на руках преступника не было в момент убийства Эймса ни одной из этих перчаток.

Хедли как зачарованный поднялся, взял с кровати перчатку и уставился на доктора...

– Существенно, – продолжал Фелл, – чтобы мы поняли, что обвинение должно быть последовательным. Сейчас дело зашло уже настолько далеко, что нельзя просто сказать: удар нанесен все-таки правой рукой. Вы ведь сами только что доказали, что это совершенно неправдоподобно. Ну, а я доказал, что удар не мог быть нанесен и левой рукой. Уж если кровавое пятно оказалось на той перчатке, которая была в нескольких футах от раны, то от обвинения можно, самое малое, требовать, чтобы оно показало нам хотя бы микроскопическое пятно на перчатке с руки, нанесшей удар. Однако обвинение неспособно на это. Следовательно, не Элеонора Карвер убила Эймса. Следовательно, не она была и той женщиной, которая убила Ивена Мандерса. Эта пара перчаток доказывает лишь, что возведенное обвинением здание рушится под своей же собственной тяжестью! – Фелл, показав жестом, что он еще не кончил, вытащил платок, вытер лоб и с довольным видом огдяделся вокруг.

– Погодите, – негромко, но упрямо проговорил Хедли. – Возможно, я и впрямь немного увлекся в пылу беседы – тем более, что я хотел лишь вкратце изложить свою точку зрения. Но ведь есть же и другие конкретные улики...

– Уважаемые господа присяжные, – снова засовывая платок в карман, безжалостно продолжал Фелл, – обвинение, как я и предсказывал, сразу же затрубило отбой, демонстрируя тем самым шаткость своей позиции. Продолжу, однако, речь. Теперь всем нам уже ясно, что обвиняемая не была в перчатках. Тем не менее, одна из перчаток была найдена неподалеку от трупа, а другая – в тайнике. Если их бросила там не обвиняемая, то, следовательно, это сделал кто-то другой с очевидной целью отправить на виселицу мою подзащитную.

Я намерен доказать вам и еще кое-что. Если говорить о других "конкретных уликах", то я начну с убийства в универмаге. Как вы помните, я задал пять вопросов, относящихся к связи между двумя интересующими нас делами... Гм-м. Дайте мне ваши записки, Мелсон. Спасибо... Если разрешите, я снова вернусь к ним, но, может быть, в несколько ином порядке.

Фелл обвел слушателей подозрительным взглядом поверх пенсне. Хедли, однако, молчал, грызя мундштук своей погасшей трубки и не выпуская из рук перчатку.

– После того как доводы, основанные на том, что убийца – левша, рассыпались в пух и прах, на каком основании можно связывать Элеонору Карвер с убийством в универмаге? Только на том, господа, что женщина из "Гембриджа" тоже была молодой блондинкой (правда, один из свидетелей назвал ее шатенкой, но это не суть важно), одетой так же, как и большинство женщин в нашем городе. Но это же просто смешно, господа. Иначе говоря, вы, отождествляя Элеонору Карвер с женщиной-убийцей, исходите именно из неопределенности описания! Вы утверждаете, что убийца – вполне конкретный человек только потому, что в Лондоне есть масса похожих на него людей. Вы ссылаетесь далее на то, что, по словам самой Элеоноры, в день убийства она была в "Гембридже"; однако это отнюдь не доказывает, что Элеонора – убийца, скорее уж противоречит той характеристике, которую вы дали моей подзащитной. Хотите, я скажу, к кому подходят известные нам факты? К человеку, который знал, что Элеонора находилась в универмаге, и сообразил, что приведенное в газетах поверхностное описание применимо к девушке, но недостаточно, чтобы уверенно отождествлять его с каким-то конкретным лицом; к человеку, который прочел описание украденных вещей и понял, что за одним-единственным исключением они не могут быть однозначно опознаны, – короче говоря, к человеку, решившему свалить преступление на мою подзащитную.

– Погодите! – воскликнулл Хедли. – Это уж чистая фантастика! Предположим, свидетели действительно не смогут однозначно опознать в ней убийцу. Но мы ведь нашли у нее украденные вещи! Вот они – у вас под носом, друг мой!

– Вы уверены, что это украденные вещи?

– В каком смысле?

– Тут лежит браслет и пара сережек. Вы уверены, что, зайдя в "Гембридж", не смогли бы купить сразу дюжину подобных вещичек? Это ведь не уникальные произведения, их делают десятками, никто не скажет вам те ли они, которые были украдены 27 августа. Нельзя же арестовать всех, кто носит аналогичные украшения. Нет, старина, среди украденных вещей лишь одну можно было бы опознать со всей определенностью – сделанные в семнадцатом веке и переданные Карвером на выставку карманные часы. Это действительно уникальный экземпляр. Он и только он мог бы достоверно доказать вину Элеоноры. Трудно считать случайностью, что именно этой вещи мы и не нашли. Хедли схватился за голову.

– Вы хотите сказать, что по чистой случайности у нее в тайнике оказались две именно такие вещи, какие были украдены в универмаге?

– При чем тут случайность? Я как раз и хочу показать вам, – Фелл ударил рукой по каминной полке, – что все эти "счастливые случайности", на которые мы непрерывно наталкиваемся, были запланированы заранее. Склонность Элеоноры к клептомании подсказала убийце идею, а случай в "Гембридже" дал возможность осуществить ее. Неопределенное описание преступницы подходит к Элеоноре, она была в универмаге и у нее нет алиби. Необходимы, однако, дополнительные улики. Ради них тот, кто все это задумал, украл мауреровские часы из шкатулки Боскомба. Он знал, что Боскомб будет подозревать девушку, знал и то, что Боскомб постарается не выдать своих подозрений. Этот дьявол понимал, что вы не поверите в рассказанную Боскомбом сказочку и тоже начнете подозревать Элеонору. Разумеется, все попались в поставленную ловушку!

А теперь рассмотрим дальше "конкретные улики" против Элеоноры. Я сказал уже, что единственная настоящая улика – те карманные часы, которые неопровержимо доказали бы вину Элеоноры, – отсутствует. Почему? Человек, решивший свалить преступление на девушку, в первую очередь подбросил бы в тайник эти часы. Часов, однако, там не было. Единственное разумное объяснение, почему кто-то – независимо от того, будете ли вы и дальше подозревать Элеонору или примете мою точку зрения – не положил часы в тайник, состоит в том, что у него их не было.

Напомню наш пятый пункт. – Фелл бросил взгляд на листочек в своей руке. – Мелсон сформулировал его так: "Убийца не украл принадлежавшие Карверу часы дома, где это было бы гораздо проще, а пошел на огромный риск кражи в переполненном людьми универмаге". Но ведь это же так очевидно! Женщине, живущей в доме, не могла прийти в голову безумная идея украсть часы, которые она ежедневно могла здесь видеть. Нет, такая мысль возникла у другой – женщины, которая не живет в доме, о которой мы, вероятно, никогда и не слыхали и которая бесследно растворилась в восьмимиллионном городе. Я имею в виду убийцу из универмага. Злой дух этого дома ловко воспользовался той историей, чтобы, пусть без веских улик, навести полицию на след Элеоноры. Затем он убил обманом завлеченного в дом детектива и сфабриковал набор ложных улик с тем, чтобы отправить Элеонору на виселицу, как виновную в обоих преступлениях!

Хедли, взволнованный до такой степени, что выронил на пол свой портфель, воскликнул:

– Я не верю в это! Это же демагогия! Сплошная очевидная выдумка! Вы же ничего не можете доказать! Нельзя обвинять кого-то, чье существование даже не доказано! Вы...

– Мне еще не удалось заставить вас сдаться? – угрюмо спросил Фелл. – Надеюсь, что я, по крайней мере, внес некоторое смятение в вашу душу. Почему бы вам не поискать отпечатки пальцев на блестящей поверхности браслета и часов? Вы сказали, что Элеонора считала этот тайник абсолютно надежным – если так, на вещах должны быть отпечатки ее пальцев. Однако их там нет. Ни одного – вот та проблема, которую наш противник не смог решить. Понимаете ли вы, теперь, почему, начав искать хотя бы одну улику, вы нашли с полдюжины их? Понимаете, почему, едва вы высказали свою версию, как сразу же стали находиться ее подтверждения? Если так, то вам должно быть ясно, почему это дело так тревожит меня и почему я верю в присутствие злого духа. Да, в этом доме есть поистине злой дух, смертельно ненавидящий девушку, ненавидящий так, как раб на галерах ненавидит хлещущего его бичом надсмотрщика, как вечный неудачник ненавидит своих соперников. Весь его план имеет одну цель: накинуть петлю на шею Элеоноры, убить ее руками закона, если уж нет возможности сделать это собственными руками... Могу я теперь продолжать? Хотите дослушать мои выводы до конца?

– Вы все еще не доказали... – начал было, уже негромко и задумчиво, Хедли, – но умолк и наклонился, чтобы поднять свой портфель.

– Продолжайте! – сказал Мелсон, ни на мгновение не прекращавший делать заметки.

Фелл тяжело вздохнул и обвел присутствующих взглядом. Лицо его было багровее обычного, но заговорил он совсем тихо:

– Оставим пятый пункт и вернемся к четвертому, мучительно неотступному вопросу – почему украли обе стрелки и почему это сделали в момент, казалось бы, исключительно неподходящий. Что ж, могу вам ответить и на него. Несомненно, все улики должны были указывать на то, что убийца Эймса – Элеонора. Если бы украли только одну стрелку, это не говорило бы ни о чем. Но вторую стрелку, кража которой для случайного преступника означала бы только нелепую потерю времени, эту стрелку обязательно должны были найти у Элеоноры, что лишний раз доказывало бы ее вину. По не менее существенной причине с кражей следовало повременить до среды. Я вижу, никому не пришло в голову, что только в среду вечером стрелки были уже позолочены.

Неужели вы не видите, как все предельно просто? Дело крутится вокруг следов позолоты! Так и планировалось. Куда бы девались улики против Элеоноры, если бы эти перчатки не были так великолепно испачканы краской, если бы одна из них не была спрятана в тайнике, а другая не валялась неподалеку от трупа? А если вас интересуют дополнительные аргументы, давайте внимательнее рассмотрим историю с ключом. Этот маленький ключ, господа, одна из самых важных деталей в нашем деле – деталь, без которой оно вообще не могло быть доведено до конца. Нужно было лишить Элеонору алиби на эту ночь, даже того алиби, которое мог дать ее возлюбленный, к которому она собиралась выйти на свидание. Нельзя было допустить, чтобы девушка вышла на крышу. А когда убийца уже не нуждался в ключе, он сунул его в перчатку, добавив еще одну улику против девушки.

Хедли поспешно перебил Фелла:

– Если мы на минуту примем... почему бы и нет, если считать это пока только одной из гипотез... как тогда обстоит дело с перчатками? Черт возьми! Чем больше я думаю, тем яснее вижу, как все зависит от этих проклятых перчаток! Насколько я понял, вы считаете, что ни одна из них не была на руках...

– Гм-м, да. Любопытная история, не правда ли? – Доктор улыбнулся, но сразу же снова посерьезнел. – Я действительно все время говорю не о том, что было на самом деле, а о том, чего не могло быть. Однако пока еще не время называть того, кого я считаю настоящим убийцей.

Хедли, выставив вперед подбородок, проговорил:

– Вы так думаете? И, тем не менее, хотите в чем-то меня убедить? Хорошо же это выглядит! Право же, Фелл, я не настроен сейчас любоваться вашими фокусами! Кажется, имею право...

– Ну, как сказать. Не знаю, не знаю, – ответил Фелл, с угрюмым вниманием приглядываясь к Хедли. – Я немного переубедил вас, но не настолько, чтобы рискнуть рассказать обо всем. – Видя, как нервно напрягся Хедли, он уже дружеским тоном проворчал: – Да нет тут никаких фокусов, старина! Поверьте, мне сейчас не до забав. Я все рассказал бы вам, но вы сейчас способны немедленно броситься проверять мою гипотезу. А мы, Хедли, имеем дело с изворотливым и в то же время исключительно невинным на вид дьяволом! Одно неосторожное слово – и змея проскользнет у нас между пальцами, а вы разрушите всю возведенную мною постройку и, вероятно, снова наброситесь на несчастную Элеонору.

– Послушайте меня, Хедли, – продолжал Фелл, нетерпеливым движением руки вытирая пот со лба. – Я продолжу, чтобы попытаться хоть как-то убедить вас, упрямец. Третий наш пункт звучал так. "Источником подозрений в том, что убийцей Мандерса должна быть одна из проживающих в доме женщин, является неизвестное лицо, не склонное раскрыть себя, хотя все обстоятельства вынуждают его к этому". Давайте-ка разберемся подробнее. В этой загадке кроется суть всего. Как можно ее объяснить? Обвинение говорит нам: этот осведомитель – миссис Стеффинс. Она ненавидит Элеонору и была бы не прочь, чтобы девушку обвинили в убийстве, но открыто выступить против нее не хочет, опасаясь гнева Карвера. Я утверждаю, что подобное объяснение не выдерживает критики – даже если считать Элеонору действительно виновной. Как сказано в рапорте Эймса? "Мой информатор готов предстать свидетелем на судебном процессе". На судебном процессе, хорошенько себе это заметьте! Можете вы представить тайну, о которой кто-то боится шепотом рассказать у себя дома, но готов поведать о ней всему свету по радио? Если Стеффинс так боялась Карвера, то ей, смею вас уверить, и в голову не пришла бы мысль выступить на открытом процессе. Я уже говорил вам, Хедли, что в рапорте Эймса концы с концами не сходятся. Это один из примеров. Можно, если хотите, считать миссис Стеффинс доносчицей, но тогда надо принять, что она же и убийца. Кто бы ни подсунул Эймсу все это нагромождение лжи, действовал он с единственной целью: заманить Эймса в дом и там покончить с ним. Согласно рапорту Эймса доносчик видел у обвиняемой... то есть у Элеоноры Карвер, если бы не любивший спешить Эймс назвал ее по имени, что было бы, кстати, еще одним гвоздем, вбитым в ее гроб... "часы, принадлежащие И. Карьеру и выставленные на рекламной витрине "Гембриджа". Разумеется, это заинтересовало Эймса. Ну, и где же эти часы? Их нет там, где им следовало быть – вместе с остальными заботливо приготовленными уликами. Они никогда там и не находились. Часы – лишь приманка для Эймса, его смертный приговор, так же как мауреровский череп должен был стать для Элеоноры часами смерти.

Что еще видел доносчик? Он видел, как в ночь после убийства в универмаге Элеонора сожгла пару окровавленных замшевых перчаток. Хедли, вы пробовали когда-нибудь жечь замшевые перчатки? Разведите как-нибудь у себя в саду костер и попробуйте – на меньшем огне это вряд ли у вас получится. К тому же странный характер должен быть у человека, способного притащить подобную штуку с Оксфорд-стрит к себе домой, а потом терпеливо сидеть у камина, дожидаясь, пока дубленая кожа превратится в пепел... Прочтите еще раз рапорт Эймса! Обратите внимание на непоследовательность, на преувеличенную скрытность и осторожность доносчика, на то, с каким упорством он отказывается пойти на единственную, казалось бы, несущественную уступку – открыто ввести Эймса в дом, – и тогда вы поймете, что тут возможно только одно объяснение.

Вернемся, однако, к нашим вопросам. Согласно второму пункту, нет конкретных доказательств того, что убийца Мандерса и убийца Эймса – одно и то же лицо. Первый же пункт наталкивает на тот самый вывод, к которому хотел бы нас подвести подлинный убийца: если принять существующие алиби, то остаются на подозрении только Люси Хендрет или Элеонора Карвер. Список этот немедленно сократился после того, как Хендрет представила нам неопровержимое алиби. Тогда я уже был уверен, что Элеонора – именно она – избрана в качестве жертвы.

– Господа присяжные! – Фелл выпрямился во весь рост и ударил рукой по каминной полке. – В конечном счете, защита тоже основывается на фактах. Никто не оказался настолько предупредительным, чтобы подсунуть ей заранее сфабрикованные улики. Нас интересует только правда, а поскольку в нашем распоряжении нет ни колдовских чар, ни поддержки полиции, я не могу представить вам истинного преступника, совершившего убийство в универмаге. У меня нет бесспорных фактов, способных рассеять окружающий следствие туман. Я не буду рассказывать вам сказки "о детективах, которые звонят в дверь, выйдя из дома, чтобы через несколько минут вернуться к превеликой радости поджидающего их в темноте убийцы. Мне кажется странным убийца, берущий с собой две перчатки, когда ему нужна только одна, а потом по какой-то таинственной причине не использующий ни одной из них. С трудом могу вообразить себе и детектива, который, зная, что ему грозит опасность, ухитряется дойти почти до конца лестницы, так и не заподозрив, что кто-то крадется за ним по пятам. Не будем, однако, останавливаться на этом. В мои намерения входило лишь возбудить в вас обоснованные сомнения в справедливости обвинения и, тем самым, заставить вынести оправдательный приговор. Я считаю, господа, что справился с этим заданием.

Нервы Хедли и Мелсона были настолько напряжены, что они испуганно вскочили на ноги, когда кто-то без стука приоткрыл дверь. Это был сержант Престон, коротко доложивший:

– Не хотел бы снова ошибиться, сэр, но, по-моему, на этот раз к дому подошла именно она. Ругается с журналистами. Сопровождает ее какой-то молодой человек с перевязанной головой. Что прикажете?..

Небо сейчас было затянуто тучами, поднявшийся ветер завывал в камине. Хедли повернулся к Феллу, и несколько секунд они молча смотрели друг на друга. Мелсон отчетливо слышал тикание часов.

– Ну? – проговорил Фелл, резко убирая руку с каминной полки. Одна из фотографий опрокинулась, звякнув металлической рамкой.

Хедли шагнул вперед, завернул лежавшие на кровати вещи в старый пуловер, сунул все в тайник и задвинул панель.

– Ладно! – тяжело проговорил он. – Ладно. Незачем пугать девушку, если она и впрямь... – Уже громко инспектор продолжал: – Где, черт возьми, Бетс? Нельзя допустить, чтобы эта девушка болтала с журналистами! Почему он не дежурит перед домом, чтобы проследить...

Мелсон, охваченный внезапно чувством глубокого облегчения, словно сквозь густой туман услышал голос сержанта:

– Он уже больше десяти минут разговаривает по телефону, сэр. Не знаю, в чем там дело... О-о!

Послышался звук поспешных шагов, и Бетс, со спокойным, как всегда, лицом, чуть дрожащими руками отодвинул в сторону Престона и притворил за собой дверь.

– Сэр... – начал он сдавленным от волнения голосом.

– В чем дело? Да говорите же, ради бога!

– Звонили из Ярда. Важное дело. Говорил сам заместитель начальника, лично... Похоже, что вряд ли нам сейчас дадут этот самый ордер на арест. Они взяли ту женщину, которую искали по делу в "Гембридже".

Хедли не ответил ни слова, судорожно сжимая ручку своего портфеля.

– Похоже, что сомнений никаких нет, сэр... Сегодня утром она попробовала обокрасть универмаг "Гаррис", но попалась. При обыске у нее дома нашли многие украденные раньше вещи. Когда среди них обнаружили и часы – часы мистера Карвера – она ударилась в истерику и хотела выброситься из окна. На часах и прочих вещах оказались ее отпечатки пальцев. Арестован и один из ее соучастников, но другой...

– Как ее зовут?

– Ну, последнее время она выступала под именем Элен Грей, сэр. Работала аккуратно, только в больших универмагах и всегда с двумя мужчинами-помощниками...

Сержант умолк, быть может, почувствовав что-то странное в устремленных на него взглядах. В комнате стояла тишина, лишь негромко скрипнул пол под ногами отступившего на шаг Хедли. Тяжело дыша, инспектор смотрел на Фелла. Полное спокойствие на лице доктора постепенно сменялось становившейся все шире улыбкой. Фелл снова накинул на плечи плащ, откашлялся и, подойдя к камину, почтительно склонил голову перед сидевшей на полке игрушечной кошкой.

– Ваша честь, – звучно проговорил Фелл, – защита закончила свою речь.

19. Продолжение в трактире

Трактир "Герцогиня Портсмут" находится на углу маленькой извилистой Портсмут-стрит. В его баре до сего днь предметом разговоров служит обед, который в начале сентября какой-то исключительно плотного телосложения джентльмен дал четырем своим гостям в дымном с низким потолком зале этого заведения. Обед длился с половины второго до четверти пятого. Запомнился он всем не только количеством поглощенных блюд, хотя, По слухам, упомянутый джентльмен лично прикончил громадный печеночный паштет. Затем он заглянул в бар и громовым голосом объявил, что ставит выпивку всем присутствующим. Тут же он произнес речь, полную каких-то неясных намеков на то, что теперь-то он крепко зажал в кулак своего противника; как бы то ни было, публика бурно аплодировала оратору, пока один из его спутников – высокий, похожий на военного мужчина – не увел его под неодобрительные возгласы завсегдатаев бара назад, в отдельный зал.

Мелсон всегда с удовольствием вспоминал этот обед. Однако еще больше, чем обед, запомнилась Мелсону предшествовавшая ему небольшая сценка: пока Элеонора и Дональд Гастингс изучали меню, остальные трое мужчин отошли к стойке бара, чтобы слегка освежить пересохшее горло. Доктор Фелл и Хедли обменялись взглядами, но оба молчали, пока Фелл с довольным вздохом не поставил на стойку пустой стакан.

– Самое забавное во всем этом, – проговорил Фелл, – то, что мы оба поверили ложным показаниям Грей и ее сообщников, показаниям, рассчитанным исключительно на то, чтобы отвлечь от нее внимание. Вы обвиняли Элеонору, я защищал ее, но оба мы исходили из одних и тех же лживых показаний. Разумеется, мы верили Грей. Почему бы и нет? Три вроде бы ничем не связанных беспристрастных свидетеля рассказывали одну и ту же историю. Грей даже не пыталась бежать. Она просто бросила нож и громко закричала, тыча рукой куда-то в сторону, а потом держалась за свою выдумку... а двое других не противоречили ей. Вероятно, она совсем потеряла голову, когда решилась на убийство...

Хедли, глядя в стакан, проворчал:

– Ну, ей грозила тюрьма, если бы ее поймали на воровстве, но то, что она сделала, было, конечно, глупостью. Теперь ее наверняка повесят, а возможно, ее сообщников тоже. – Хедли нахмурился. – Мне чертовски не нравится эта современная манера воровать в универмагах. Вы кого-то заподозрили, и тут же к вам обращается модно одетый молодой человек: "По-вашему, виновата эта дама? Что за ерунда! Я все время смотрел на нее и могу присягнуть..." А с другой стороны уже подходит приличного вида мужчина, качает головой и полностью подтверждает слова первого. В результате Грей благодарит их и с обиженным видом удаляется прежде, чем прибудет полиция. Недурно! Модные побрякушки ценой в 20 фунтов... Как раз хватило этим мерзавцам на две недели. Мандерс, вероятно, еще раньше приметил ее и хотел обойтись без шума. Если бы она не потеряла голову... – Хедли поставил на стойку стакан. – Да, попались мы на удочку. Как подумаешь...

– Все мы задним умом крепки, – виновато кивнул доктор. – Я ведь тоже кое-что сообразил только теперь.

– А именно?

– Помните наш вывод о том, что женщина-убийца должна быть левшой? А ведь Грей, по сути дела, ничего подобного и не утверждала. Она сказала лишь, что "агент схватил ту женщину, а она протянула свободную руку" и так далее. Просто первая пришедшая ей в голову выдумка... Грей не сказала, что та женщина была левшой. Тем не менее, никто из нас не подумал об этом, пока... гм-м...

– Ладно, ладно! Не надо только так размахивать руками перед моим носом!

– А вот выдумка с блузкой была первоклассным трюком, – спокойно продолжал Фелл. – К тому же я вовсе не размахиваю перед вашим носом. Если это вам доставит удовольствие, могу признаться: я и сам был полностью введен в заблуждение, хотя меня немного удивило, как это Грей не видела лица женщины, стоявшей настолько близко, что она могла ухватиться за ее блузку. М-да. Они, видите ли, твердо запомнили только то, что женщина была в перчатках. Газеты упомянули об этих перчатках, и это дало дополнительный толчок фантазии нашего убийцы с Линкольнс Инн Филдс... Нет, дорогой мой Хедли, единственное законное "видите, я же говорил", которое приходит мне в голову, относится только к тому, что я отказывался рассматривать эти факты как решающие улики. Как-то дурно попахивало от них.

– Между прочим, Элеонора не левша, – задумчиво заметил Хедли. – Это мы уже окончательно установили. – Беспомощным, полным отчаяния голосом он произнес: – Вопрос только в том, что же, черт возьми, нам теперь делать?

Фелл не стал успокаивать инспектора, сказав только, что у них будет еще достаточно времени, чтобы обсудить этот вопрос. Вообще после своей защитительной речи Фелл стал необычайно молчалив. Он только попросил тогда у Хедли ключ от двери, ведущей на крышу, сказав, что хочет взглянуть на засов люка. Никто не сопровождал доктора, и вскоре он вернулся, вполне довольный собой. Что ему удалось выяснить, он не сказал, но зато внес одно вполне здравое предложение. Хедли неловко было сейчас обратиться к Элеоноре, и Фелл придумал план, принятый инспектором сразу же и без оговорок.

– Давайте просто пригласим ее вместе с Гастингсом пообедать! Я задумал один маленький эксперимент.

– Эксперимент?

– Вот именно. Послушайте-ка, сейчас уже в доме, вероятно, знают о том, что мы собирались арестовать Элеонору. Даже если Хендрет и не проговорилась, остается миссис Горсон. Тетушка Стеффинс наверняка выжала из нее все, что знает Стеффинс, не может быть тайной для остальных. Не беда! Тем лучше! Пусть они верят в это! Мы выйдем и громко пригласим Элеонору, которая не была дома, ни о чем не знает и не сможет сделать никаких ложных выводов из этого приглашения. Остальным же может прийти в голову только одно: мы хотим объясниться с девушкой и послушать, что она скажет. Потом мы снова вернемся, но уже без Элеоноры. Мы объявим, что вынуждены были задержать девушку, а чуть позже сообщим, что она уже на свободе, поскольку невиновность ее надежно установлена. Знаете, мне чрезвычайно любопытно, как кое-кто воспримет такую весть. Уверен, что для одного человека это будет настоящим потрясением – и тогда-то начнется потеха.

– Отлично! – воскликнул Хедли. – Великолепно! Но что если кто-то вмешается, когда мы будем уходить вместе с девушкой?

– Мы будем твердо стоять на том, что просто отправляемся обедать. Если не поверят, тем лучше.

Никто не вмешался – к некоторому удивлению Мелсона, полагавшего, что миссис Стеффинс выберется все-таки из уголка, в который она забилась, и задаст им пару вопросов. Дом, однако, словно вымер. Мелсону чудилось, что все его обитатели замерли, прижав уши к закрытым дверям и напряженно прислушиваясь. Тишину нарушал только треск огня в камине...

Обед удался на славу. Первые два часа разговор вращался вокруг нейтральных тем. Фелл был в великолепном настроении, и даже Хедли был менее сдержан, чем обычно, хотя к Элеоноре он обращался с несколько преувеличенной неуклюжей вежливостью. Мелсон впервые увидел инспектора смеющимся. Более того, Хедли рискнул даже рассказать – правда вполне невинный – анекдот об одной из модных кинозвезд. Элеонора и Гастингс также чувствовали себя прекрасно. Наклонившись к доктору, девушка сообщила, что приняла окончательное решение.

– При первой же возможности я уеду из этого дома, – сказала она. – Довольно мне быть сентиментальной дурой – хватит. Все будет чудесно – если, конечно, полиция не станет возражать против моего переезда. Не станет, правда ведь?

– Ха-ха! – поднял от бокала сияющее лицо Фелл. – Возражать? Чего ради? А какие у вас планы на будущее?

Зал был низким и длинным, с камином, отделанным голубыми изразцами, и выходившими в сад окнами. Шум уличного движения не доносился сюда. Воздух, казалось, пропитался приятным ароматом старинной мебели и ежедневно в течение трех веков подававшихся тут бифштексов. Мелсон был доволен. Как человек разумный он относился к сочному бифштексу и кружке крепкого эля с подобающим этим дарам божьим благоговением; его наполнял радостью вид бревенчатого потолка, скрипучего пола, усыпаного опилками, и скамеек с высокими дубовыми спинками. Темное растрескавшееся дерево скамеек лишь подчеркивало миловидность сидевшей за столом девушки, ибо Элеонора была даже не столько красива, сколько трогательно миловидна. Сейчас, успокоенная принятым решением, она, казалось, избавилась от угнетавших ее мыслей.

Мелсон приглядывался к девушке, к ее широко поставленным голубым глазам, слегка изогнутым бровям, улыбчивому рту, длинным золотистым волосам. Гастингс сидел рядом с ней. Нельзя не признать, костюм его был безупречным, а симпатичное лицо без пятен йода явно выигрывало. Они с Элеонорой часто переглядывались, смеялись и, подбадриваемые Феллом, охотно прикладывались к крепкому элю.

– Наши планы? – ответила девушка. – Наверное, мы поженимся, что тоже, конечно, чистое безумие, но Дон говорит...

– Ну, кого интересует, что я говорю?.. – мягко вмешался Гастингс и поставил бокал на стол. – Как-нибудь пробьемся. Первые шесть лет будет трудновато, но я все-таки пробьюсь, хотя иногда мне кажется, что вместо юриспруденции лучше было бы попытать счастья в страховом деле. Скажите, сэр, вы согласны, что страховой агент – как раз та профессия, где человек моего склада...

– Ты не будешь страховым агентом! – крепко сжав губы, отрезала девушка.

– Ну-ну-ну! – оживился Гастингс. – Это же отличная профессия... – оборвав фразу, он с любопытством поглядел на Фелла, восседавшего перед ними с сияющим, словно у рождественского ангела, лицом. – Странная штука, сэр. Откровенно говоря, я всю жизнь недолюбливал фараонов. Но вы совсем не такой, как... как... словом, вы понимаете. Разумеется, и вы тоже. – Дональд вежливо, хотя несколько неуверенно обернулся к Хедли. – Нешуточное, знаете ли, дело, когда у человека отец... когда отец попал в беду и каждый болван начинает трепать его имя, а тут еще и газеты... Я хочу сказать этим...

Хедли допил свое пиво, отставил кружку, и Мелсон почувствовал, что забава кончена-Скотленд Ярд принимается за работу.

– У вас обоих, молодой человек, есть все основания быть благодарными полиции, – начал осторожно Хедли. – А уж если не полиции, то, во всяком случае, доктору Феллу.

– Ерунда! – прогромыхал явно, тем не менее, польщенный Фелл. – Ха-ха-ха! Выпьем-ка еще, друзья мои! Ха-ха-ха!

– Благодарными?

– Ну, знаете ли, сегодня утром тут такая было началась история... – Секунду инспектор играл вилкой, а затем поднял глаза, словно внезапно о чем-то вспомнив. – Кстати, мисс Карвер, насчет вашей комнаты... Помните, вы разрешили нам осмотреть ее... – Девушка кивнула, чуть нахмурившись, как человек, вспомнивший о чем-то неприятном, но взгляд ее оставался совершенно спокойным. – У вам там нет никакого тайника-или замаскированного сейфа?

– А как же! Откуда вы знаете? В стене между окнами. Надо нажать пружинку...

– Надеюсь, вы ничего там не прячете? – Хедли старался говорить шутливо? небрежным тоном. – Любовные письма, например?

Девушка улыбнулась в ответ. Взгляд ее по-прежнему не выражал никакой тревоги.

– Да нет, я уже много лет и не открывала его. У нас в доме немало подобных тайников. Иоганнес мог бы показать их, если это вас интересует. Похоже, что в семнадцатом, восемнадцатом или каком-нибудь там еще веке хозяину этого дома было что прятать...

Гастингс с живым любопытством вскинул голову и воскликнул:

– Ну и ну! Что же ты мне никогда об этом не рассказывала? Честное слово, – горячо продолжал он, – меня всегда страшно интересовали дома с потайными ходами! Ого-го! Только представьте себе, как хозяин такого дома мог при случае подшутить над гостями...

– Дорогой мой, там нет никаких потайных ходов. Только тайники в стенах. Я не пользовалась своим... – она чуть смущенно посмотрела на инспектора, и взгляд ее стал тверже, – ну, скажем, с детства. Не наливайте мне, спасибо. Пока больше не надо.

Хедли обратил внимание, что губы девушки сжались плотнее.

– И почему же вы им не пользовались? Простите мое любопытство, но такой уж у меня характер...

– Ну, что вы – отлично вас понимаю. В детстве я, бывало, прятала там конфеты. Позже – тогда мне было лет пятнадцать – один мальчишка, рассыльный из Холборна, писал мне письма... сейчас он стал уже владельцем магазина... – добавила она с улыбкой. – А потом... – на щеках Элеоноры выступил румянец гнева, – миссис Стеффинс как-то узнала, где я прячу его письма, и устроила ужасный скандал. После этого я решила, что нет смысла прятать там что-нибудь.

– Другие тоже знали об этом тайнике?

– Думаю, что нет. Ну, может быть, Иоганнес. – Она недоверчиво посмотрела на Хедли. – А в чем дело?

Хедли улыбнулся, но улыбка его была не слишком веселой.

– К вам это не имеет отношения, – миролюбиво проговорил он, – но я хотел бы выяснить все до конца. Это может иметь существенное значение.

– Ну... не знаю... Погодите, впрочем! Люси Хендрет, пожалуй, тоже знала о нем. – Элеонора сделала все, чтобы в голосе ее не было неприязни. – Дон сегодня объяснил, что она – его кузина. Мог бы, правда, и раньше довериться мне...

– Ладно, ладно! – поспешно вмешался Гастингс. – Стоит ли...

– Ты думаешь, – взволнованно заговорила девушка, – для меня имело бы значение, если бы твой отец ограбил хоть пятьдесят банков? Да по мне, пусть бы он даже перестрелял своих служащих, отравил их – что угодно! И, между прочим, кузина – это не такая уж и близкая родня... – Девушка смущенно умолкла и тряхнула головой, как человек, безуспешно пытающийся прогнать какую-то неприятную мысль. – О чем это мы говорили? Ах, да, Люси могла знать об этом, потому что в ее комнате тоже есть подобное устройство, и, когда мы говорили о нем, я могла упомянуть и о своем тайнике. А вообще я терпеть не могу эту самую мисс Люси Хендрет!

– Ну, будет, будет! – проговорил Гастингс и быстро протянул руку к своему стакану.

– Еще одно, мисс Карвер. Есть ли в доме кто-то, ненавидящий вас?

Растерянное гнетущее молчание.

– Ненавидит? Не миссис же... Не понимаю, о чем вы спрашиваете! Что в имеете в виду? Ненавидит меня? Нет. Они любят меня!.. или нет? – растерянно спросила девушка. – Скорее уж мне казалось, что один человек даже слишком любит меня. – Она замялась и опустила глаза. – Но что вы имели в виду? Что-то страшное, вижу по вашему лицу...

– Не надо волноваться. Я хотел бы, чтобы вы немного обдумали мой вопрос. Переберите каждого поодиночке, а потом я отвечу на ваш вопрос.

Хедли умолк, давая возможность девушке вникнуть в смысл его слов. Мелсону и самому нужно было время, чтобы поразмыслить над тем, какой неожиданный оборот могут принять события и какие страшные возможности вытекают из версии доктора Фелла. В его памяти всплывали только какие-то избитые общие места, но именно будничность делала их вдвойне страшными.

Мелсон вздрогнул, когда Хедли заговорил снова.

Позже инспектор утверждал, что если бы он тогда не подчеркивал так одну деталь, которую, впрочем, и нельзя было не подчеркивать в свете имевшихся улик, правда, возможно, выяснилась бы намного раньше. Вряд ли это соответствовало действительности. Хедли все время был исключительно тактичен, на каждом шагу давая понять, что не сомневается в невиновности Элеоноры. Тем не менее, не успел он еще кончить свою речь, как Гастингс с проклятьем вскочил, подошел к камину и нервно забарабанил пальцами по полке. Элеонора слушала молча, только лицо ее все больше бледнело.

Она долго молчала, но потом в ее глазах внезапно появилось выражение облегчения. Когда Гастингс снова сел за стол, опустив голову на руки, она холодно посмотрела на него и ледяным голосом спросила:

– Так что же ты скажешь о ней после этого? Тишина. Потом Гастингс пробормотал:

– О ней? О ком?

– Не строй из себя идиота, – все тем же тоном проговорила девушка и тут же взорвалась: – Ты знаешь это не хуже меня, не хуже любого в этой комнате! Эта Хендрет заслужила, чтобы ее отравили... или, еще лучше, повесили! Я знала, что она не любит меня, но чтобы до такой степени...

– Одно могу сказать, – негромким дрожащим голосом сказал Гастингс, – полиция сполна вернула мне свой долг. Если бы не вы, сэр... – он глянул на доктора – Матерь божья! Только, по-моему, не так все просто. Это не могла быть Люси. Тут какая-то ошибка, Элеонора. Ты не знаешь ее...

– Ладно, ладно! Защищай ее! – выкрикнула девушка. Она дрожала всем телом, по лицу ее катились слезы. – Защищай эту жалкую мерзкую крысу! Только от меня этого не жди. Я ее... я ей глаза выцарапаю! – Элеонору била такая дрожь, что Гастингс неловко попытался обнять ее, но девушка оттолкнула его руку и обернулась к Хедли: – Вам-то ведь все ясно, не правда ли? Кто навел вас на мой след, кто оговорил меня? Она! И об истории с часовыми стрелками – тоже она! Она же за Доном охотится, ясное дело! И уж, конечно, она рассказала о том... – по голосу девушки чувствовалось, что в этом и состояла настоящая причина ее вспышки, – о том... за что меня били, когда я была еще совсем девчонкой... Да, все правда. Теперь ты и смотреть на меня не захочешь, Дон, правда ведь? Только меня это не интересует. Можешь отправляться ко всем чертям! – Она ударила кулаком по столу и отвернулась.

Фелл сделал то единственное, что могло немного успокоить разбушевавшиеся страсти: вызвал официанта и попросил принести коньяк. Выждав, пока Элеонора немного успокоилась и снова разрешила Гастингсу сесть рядом Хедли вернулся к интересовавшей его теме:

– Вы в самом деле считаете, что мисс Хендрет замешана в этом преступлении?

Девушка только горько рассмеялась.

– И вы хотели бы помочь нам? Хотели, чтобы преступник был наказан? – Девушка живо кивнула, и Хедли настойчиво продолжал: – Тогда возьмите себя в руки и давайте хорошенько все обдумаем. Возьмем, например, историю со стрелками. Вы разговаривали о них с мистером Поллом?

– Да, такой разговор был. Но на нем все и кончилось! Я бы, может, и решилась их снять, но ведь комната Иоганнеса была заперта. Как бы я могла туда попасть?

– Следовательно, кто-то должен был вас подслушать.

– Разумеется, Люси.

– Конечно, конечно... Однако чтобы разобраться во всем до конца, надо выяснить, не мог ли подслушать вас еще кто-нибудь. Где происходил разговор?

Элеонора на мгновение задумалась, и только потом ответила:

– Никто другой нас не слышал, не мог слышать... разве что миссис Горсон, но она не в счет. Я могу точно сказать вам, когда это было. В среду, в восемь утра, когда все еще спали. Я как раз, понимаете, шла на работу, а Крис вышел с чемоданом – он хотел успеть на поезд в 8.25 с Паддингтонского вокзала. Мы вышли на крыльцо, и Крис послал какого-то мальчишку вызвать такси. Пока ждали такси, Крис и рассказал мне о своих неприятностях. Он был тогда вполне трезв. Сейчас я припоминаю, что окно этой мерзав... этой мисс Хендрет было открыто – я еще обратила внимание на колышащуюся занавеску. Говорили мы не очень громко, и поблизости не было ни души, разве что миссис Горсон выходила вытряхнуть коврик или что-то в этом роде. О чем мы говорили, вы уже знаете. Потом подъехало такси, я тоже села в него, и Крис подвез меня до угла Шафтсбери-авеню и Оксфорд-стрит.

Хедли молча барабанил пальцами по столу, поглядывая на Фелла, покА официант не убрал тарелки и не подал кофе и коньяк.

– Мне не до конца все ясно, – проговорил он наконец. – Вы говорили мистеру Поллу, как следовало бы повредить часы?

– Она и об этом сказала? – вскинулась Элеонора. – Если так, то...

– Нет, прямо она об этом не говорила, были только какие-то намеки.

– Дело в том, что я точно помню: об этом не было сказано ни слова, пока мы не сели в такси, где никто уже не мог нас услышать. Крис долго молчал и только ерзал на месте. Вы ведь знаете его. А потом вдруг спросил: "Слушай, ты не знаешь, как можно немного подпортить эти часы? Только без-того, чтобы подойти и начать колотить по ним молотом. Как-нибудь так, чтобы не бить механизм". Я ответила: "Будет вполне достаточно, если ты возьмешь отвертку и снимешь одну из стрелок..."

– Только одну?

– Ну, да. Дальше Полл совсем повесил нос и сказал, что зайдет в клуб и еще раз попытается занять у кого-нибудь денег. Короче говоря, если мисс Хендрет сказала вам, будто слышала, как...

– Еще одно. – Хедли вынул из портфеля перчатку и, взяв ее таким образом, чтобы кровавое пятно не было видно, показал девушке, – Можете полюбоваться – еще одна из заготовленных улик против вас. Это ваша перчатка?

– Нет. Черных я никогда не ношу. – Чуть поколебавшись, девушка присмотрелась внимательнее. – Перчатка хорошая, ничего не скажешь. Трогательная щедрость! Потратить восемь шиллингов и шесть пенсов только ради удовольствия повесить меня! Между прочим, для меня эта перчатка, пожалуй, немного великовата.

– Ф-фу... – довольно просопел Фелл, осушая бокал. – Можно и мне задать всего один вопросик? Да? Вот и чудесно. Я вовсе не хочу вмешиваться в дела, не имеющие отношения к убийству, но все-таки: как часто встречались вы на крыше? Были какие-нибудь определенные дни или что-нибудь в этом роде?

Элеонора, уже успевшая немного успокоиться, улыбнулась...

– Знаю, что звучит это довольно глупо, но что ж поделаешь. Да, такие дни были: суббота и воскресенье.

– В будничные дни вы там не встречались?

– Почти никогда. По средам мы иногда встречались вечером в городе. Так было и в последнюю среду. Дон все пытался уговорить меня выйти за него замуж. Мы так ни до чего и недоговорились и решили встретиться в четверг ночью на крыше. Вот так все и получилось... Люси знала о наших встречах, можете в этом не сомневаться! Мне это отлично известно. Она и Крису говорила...

– Хелло! – прозвучало с порога, и Кристофер Полл, держа в руке бокал, подошел к ним. Выражение его лица было несколько неуверенным, но вполне дружелюбным.

– Хелло! – повторил он еще раз, размахивая бокалом. – Тут, кажется, помянули меня? Надеюсь, не помешаю?

20. Письмо под полом

Хедли быстро сунул перчатку в портфель и тихонько, сквозь зубы, выругался. Разумеется, инспектор помнил, что жильцы дома Карвера часто бывали в "Герцогине Портсмут" – он сам об этом говорил Феллу – но, тем не менее, не ожидал, что именно сейчас кто-нибудь из них заглянет в отдельный зал. Что ж, человеку свойственно ошибаться. Мелсон услышал, как Хедли не терпящим возражений тоном шепнул своим спутникам: "Что бы я ни говорил – не возражайте!" Затем инспектор с почти ласковым видом обернулся к молодому человеку.

Мистер Полл не был пьян. Выглядел он как человек, собравшийся в дорогу: зонтик и шляпа в одной руке, бокал – в другой. Сейчас он находился в том деликатном состоянии, когда после дружеских тостов и "последних рюмочек" на дорогу человек еще трезв, но совсем немного нужно, чтобы чаша весов склонилась в другую сторону и хмель победил. Лицо Полла было свежевыбрито, усы и редкие белокурые волосы аккуратно причесаны. Хорошего покроя костюм отлично сидел на нем. Веки Полла, тем не менее, припухли, и держался он, лотя и дружелюбно, но как-то нервно.

– Будем очень рады, – сказал Хедли, – если вы присядете к нам на пару минут. Я бы хотел кое о чем спросить вас – мы тут, понимаете, как раз беседовали об убийстве. – Он взглянул на Полла, ожидая, какой эффект вызовут его слова.

– Гнусная история, – с жаром произнес Полл, – просто гнусная, не правда ли? Кошмар!

Он поспешно отхлебнул глоток виски с содовой и сел, бросив беспокойный взгляд на Элеонору.

– Вы в курсе того, что, собственно, произошло?

– Еще бы! И, видит бог, так толком ничего и не могу понять. – Снова тревожный взгляд. – Я уже начал задумываться...

– Над чем?

– Над тем, черт возьми, что вы наверняка приметесь и за меня! – обиженным тоном выпалил Полл, но тут же его лицо прояснилось и, чуть помедлив, он проговорил: – Скажите только честно... Утром, когда мы разговаривали, я еще здорово был под мухой?

Голос Хедли прозвучал резко:

– Надеюсь, вы не хотите этим сказать, что уже не помните, о чем говорили?

– Да нет, почему же – помню, отлично помню. Только, мне кажется, – он глубоко вздохнул, – что с вашей стороны было не совсем спортивно не сказать мне ни слова о том, чем прикончили того парня. Разве я не прав?

– А почему это вас так трогает?

– Можно подумать, вы не знаете. Не стоит еще больше усложнять мое положение, старина. – Он снова пригубил виски. – Я разговаривал с Люси, это факт, и...

– Так вот, послушай... – прерывисто дыша, со сверкающими глазами начала Элеонора, но тут же вздрогнула и умолкла. Похоже, что кто-то самым неделикатным образом толкнул ее под столом ногой, подумал Мелсон. Полл первый раз обратился непосредственно к девушке:

– Элеонора, если хочешь, готов поклясться на куче библий, что не рассказывал ей о том, как встретил тебя в холле! Я только подумал...

– К какому выводу вы пришли, – вмешался Хедли, – узнав, что детектив был заколот часовой стрелкой?

– Совсем не к тому, о котором вы думаете! Честное слово!

– Особенно если принять во внимание, что речь шла о той самой стрелке, которую вы собирались украсть вместе с мисс Карвер?

Элеонора уже открыла рот, собираясь что-то сказать, но Гастингс предостерегающе сжал ее руку. Внимательно наблюдая за Хедли и Поллом, он, кажется, все уже понял. Наклонившись вперед, молодой человек поставил локти на стол и готов был – Мелсон это чувствовал – в случае необходимости разыграть убедительную сценку в поддержку слов инспектора.

– Я не собирался ее красть, старина, – возразил Полл и посмотрел, нет ли кого за его спиной, – может быть, не так громко, а? Я вовсе не собирался их красть. Не было необходимости. Я, видите ли, сумел занять, сколько было нужно. Мне не хотелось объясняться с тем парнем – я не первый раз уже занимал у него – так что я пошел в клуб, но потом все-таки написал ему письмо и рассказал, в каком очутился положении. Потом подумал: "Черт возьми, на поезд я все равно опоздал. Но если удастся договориться, можно ведь и не ехать, верно?"

– Погодите-ка. Вы хотите сказать, что вообще не поехали в Девон?

– Почему же? Поехал, но только в среду вечером. Раз обещал старику, надо было приехать. Но поскольку деньги у меня уже были, умиротворять его не пришлось, я немного покрутился там и вернулся в Лондон. Прошу прощения. Да, конечно, вчера вечером я встретил друзей, и когда сегодня утром проснулся, у меня уже снова гроша ломаного в кармане не оставалось, но завтра я получу деньги и все будет в полном порядке. В абсолютном порядке. Да?

Хедли положил конец путаным объяснениям молодого человека.

– Вернемся к делу, мистер Полл. Вас удивит, если мы сообщим, что выдан ордер на арест мисс Карвер?

Полл, только что вытащивший носовой платок, смял его в ладони.

– Это невозможно! – воскликнул он. – Что ты молчишь, Элеонора! Скажи же им что-нибудь! Послушайте, есть люди, способные на убийство, а есть такие, которых невозможно представить убийцами. Господи! Я не могу поверить...

– Однако мисс Хендрет верит в это?

– Ну, Люси – другое дело. Она недолюбливает Элеонору. В отличие от меня.

– Тем не менее, вы все же согласились с мисс Хендрет, не так ли?

– Я... нет... не зна... откуда же мне знать, боже мой!

Ресницы Хедли чуть дрогнули, и он, глядя прямо в глаза Поллу, проговорил:

– Тогда, вероятно, вам приятно будет услышать, что кто-то совершенно необоснованно пытался навлечь подозрения на мисс Карвер. Она – единственное лицо, невиновность которого установлена нами абсолютно точно.

– А? – после долгой паузы выдавил из себя Полл. В камине трещал огонь, комната была погружена в призрачный дрожащий полумрак. Изредка жалобно поскрипывала старая мебель. Полл, все еще сжимая платок, покосился на инспектора с видом человека, подозревающего, что его разыгрывают. – А? – проговорил он еще раз и попросил инспектора повторить сказанное. Хедли спокойно повторил. Когда Полл заговорил снова, все облегченно перевели дыхание. Мелсон почувствовал, что буря миновала.

– Тогда что же вы из меня идиота делали? – жалобно проговорил Полл. – Очень красиво с вашей стороны, ничего не скажешь! Хорошо еще, что в конечном счете вы все-таки пришли к разумному выводу. Слышишь, Элеонора?

– Слышу, – почти шепотом ответила Элеонора. Она неподвижно сидела, сжав руки в кулаки, а потом бессознательно грациозным движением отбросила упавшие на лоб волосы, но так и не подняла глаз на Полла. – Спасибо за поддержку, Крис.

– Да, ладно, ладно, – неловко пробормотал Полл. Он явно почувствовал какой-то странный оттенок в словах девушки, но не стал доискиваться причины. Сейчас Полл выглядел смущенно и неуклюже. – Я... я больше не нужен вам? Тогда я, пожалуй, пойду. Неприятная история, но если я никого не подвел...

– По-моему, вам следовало бы немного развлечься, – предельно любезным тоном заметил Хедли. – У меня есть одно предложение, мистер Полл. Наши юные друзья собираются сейчас пойти в... в кино и хотели бы, чтобы вы пошли вместе с ними. Им кажется, что обстановка в доме слишком накалена и накалится еще больше, если там начнутся лишние разговоры... Вы ведь хотели взять мистера Полла с собой?

Хедли взглянул на Гастингса, и тот решительно кивнул.

– Еще бы! – воскликнул молодой человек с несколько преувеличенным энтузиазмом. – Разумеется, хотим! – добавил он уже спокойнее. – Ведь с нас вроде как причитается, верно? Может..., может, мы сразу и отправимся?

– Погодите немного, – задумчивопроговорил Фелл. – Мне хотелось бы узнать... Послушайте, мистер Полл! В вашем вчерашнем тумане так ничего и не прояснилось?

Полл не сразу понял, о чем его спрашивают.

– Вы хотите сказать – не удалось ли мне вспомнить еще что-нибудь? Сожалею... э-э... очень сожалею. Абсолютно ничего. Я весь день ломал над этим голову, но без толку.

– Даже когда мисс Хендрет рассказала вам, что произошло?

– Даже тогда.

– Гм-м. – Маленькие умные глазки Фелла пристально смотрели на собеседника. – Но, разумеется, у вас есть какие-то соображения насчет того, что могло произойти? После того как наша первая гипотеза, гм, потерпела крах, мы думаем над тем, как двигаться дальше.

Полл, польщенный словами доктора заметно оживился. Вытащив из внутреннего кармана пиджака плоскую флягу, он протянул ее вперед, как бы предлагая присутствующим, а затем основательно к ней приложился. Переведя дыхание, он хрипловатым, но уверенным голосом начал:

– Ну, это ведь не по моей части, верно? Я всегда говорю: есть люди, созданные чтобы думать, а есть такие, которым на роду написано действовать. Я отношусь ко вторым. Впрочем, сейчас речь не обо мне. Верно? Так вот, я могу только одно сказать. – Он постучал пальцем по столу. – Не нравится мне этот Стенли.

Хедли выпрямился.

– Вы, значит, подозреваете его...

– Да нет. Говорю только, что не нравится он мне, и это чистая правда. Я, собственно, никогда и не скрывал своего отношения. Когда Люси рассказала мне, что случилось, я подумал: "Ого! Может, все это ерунда и на меня просто подействовало виски, но скажите-ка, почему в охотничьих ружьях делают два ствола? Потому что птички часто летают стаями, верно? Так вот, убили одного полицейского, а в доме был другой, и они знали друг друга, вместе когда-то работали – так мне Люси сказала. Почему бы вам не поинтересоваться этим?

В глазах Гастингса вспыхнул и тут же погас огонек. Сжав кулаки, он со вздохом проговорил:

– Господи, как было бы здорово, если бы я мог в это поверить! Увы, не могу... ты не знаешь всю историю до конца... не знаешь, как все было... И подумать только, что я – с ума сойти, именно я! – могу подтвердить, что этот мерзавец невиновен!

– Вы видели его? – спросил Фелл.

Он говорил спокойно, но что-то в его голосе заставило всех повернуться к доктору.

– Вы видели, что Стенли все время оставался в комнате? – немного повысив голос, продолжал Фелл. – Вы видели Боскомба, я знаю. А Стенли? Его тоже? Уверены в этом? Если не ошибаюсь, он ведь был за ширмой.

Гастингс тяжело вздохнул. Было очевидно, что он отчаянно пытается, но не может вспомнить ничего, что могло бы тут пригодиться.

– Очень жаль, вы даже не представляете, как мне хотелось бы согласиться с вами, но это невозможно. Не возражаю, Стенли я не видел, но мне отлично была видна дверь – на нее падал лунный свет. Никто не входил и не выходил из комнаты.

Любопытство в глазах Фелла угасло.

– Почему вы не любите Стенли? – обратился он к Поллу.

– Почему, почему... Потому что он вечно путается под ногами, если можно так выразиться. Все время натыкаешься на него. Часами сидит в комнате Босси и молчит, а когда заговорит, так и того хуже. Он же ни о чем другом и не говорит, кроме инспанской инквизиции.

Фелл поднял к потолку задумчивый, немного насмешливый взгляд.

– Гм, да. Снова речь заходит о доброй старой испанской инквизиции. Знали бы вы, господа, сколько грубейших ошибок делают писатели, повествуя о ней! Помните святой гнев Вольтера? "Это кровавое судилище, это порождение папской власти, доставшееся на долю Испании, но ненавидимое ею" – и это он писал в то время, когда в просвещенной Франции людей без суда отправляли в Бастилию и, как правило, никогда больше не вспоминали о них! Стареющая инквизиция не вырывала языки и не рубила руки своим политическим противникам, как это делалось во Франции...

У меня был когда-то друг – юноша, решивший, что создаст шедевр – исторический роман об ужасах инквизиции. Преисполненный энтузиазма, он собирался изобразить, как гнусные инквизиторы плотоядно облизываются при виде нового изощренного орудия пытки и как бьется в их когтях главный герой, молодой шотландский матрос. Насколько я помню, все должно было завершиться его поединком на шпагах с самим Торквемадой... Потом, на свою беду, мой друг решил изучить соответствующие исторические документы. Вместо фантазии он обратился к фактам. И чем больше читал, тем больше терял иллюзии и разочаровывался. Как это ни прискорбно, господа, но он отказался от мысли создать свой шедевр.

Хедли не выдержал:

– Не хотел бы вступать с вами в спор, но, надеюсь, вы не собираетесь защищать инквизицию? Не станете же вы отрицать, что вашего шотландца могли ожидать пытки и смерть на костре?

– Конечно, не стану. Я только хочу сказать, что в Шотландии он мог бы встретиться с тем же самым. У него на родине и пальцедробилки и испанские сапоги на законном основании применялись в любом уголовном процессе. Еще в 1648 году пуритане в Англии посылали на костер тех, кто усомнился в бессмертии души, точно так же, как это делалось в Испании. В Шотландии было сожжено две тысячи женщин, заподозренных в сношениях с дьяволом; старик Кальвин отправил на костер Мигуэля Сервета.

Короче говоря, в Испании его сожгли бы, если бы он отказался отречься от своих убеждений, на родине же ему не дали бы даже такой возможности. Инквизиция никогда не предавала огню тех, кто до вынесения окончательного приговора отрекался от ереси... Я не защищаю испанскую инквизицию, – продолжал, постукивая тростью о пол, доктор, – а хочу лишь заметить, что почему-то никому не приходит в голову обвинять ее в истинных грехах: упадке, до которого она довела нацию, использовании в процессах безымянных, скрывавшихся под маской свидетелей и многом другом. Нельзя, однако, упрекнуть инквизиторов в том, что они разыгрывали комедию. Бесспорно, слуги инквизиции замучили и сожгли на кострах немало людей, но они, во всяком случае, верили в то, что делали, а не развлекались, подобно мучающим кошеек школьникам.

Гастингс закурил. При свете спички его лицо, пожалуй, впервые, показалось старше и взрослее, чем у Элеоноры.

– Вероятно, вы рассказывали нам все это с определенной целью, – скорее констатировал, чем спросил он, – но какой?

– Во-первых, меня интересовало отношение мистера Полла к Стенли. Во-вторых же...

– Да?

Фелл, словно проснувшись, быстро выпрямился, и все почувствовали, что злые чары рассеялись и новых страхов больше не будет.

– Да нет, это все, сказалФелл. – Гм-м. По крайней мере, пока. Ну, пожалуй, вы трое можете идти. Еще два последних наставления. Обещаете выполнить их? Вот и чудесно. – Фелл взглянул на часы. Будьте добры вернуться домой ровно в девять – не раньше. Дома никому ни слова, идет? Что ж, тогда до свидания.

Только Полл вскочил с места – остальные поднялись медленно, словно нехотя.

– Не знаю, что у вас на уме и почему вы столько для меня сделали, – проговорила Элеонора. – Могу сказать только одно: спасибо.

У нее сорвался голос. Опустив глаза, она накинула плащ и быстро вышла. Гастингс и Полл последовали за ней. Через несколько секунд звука их шагов уже не было слышно. Трое мужчин сидели за столом в свете угасающего огня, и долго еще ни один из них не нарушал молчания.

– Надо будет взглянуть на комнату, в которой жил Эймс, – глухо проговорил, наконец, Хедли. – Мы попросту теряем время. А что делать, я не знаю... Все перевернулось вверх дном, открылась масса новых возможностей. Каждая из них выглядит даже правдоподобной – но не более.

– Верно, – кивнул Фелл, – я так и рассчитывал, что это наведет вас на размышления.

– Да, орешек крепкий... Эймса заставило перебраться сюда и начать слежку за домом анонимное письмо. Действительно ли оно было анонимным? Как-то не могу себе этого представить! Занимаясь в свое время подобной работой, я бы не стал обращать внимания на анонимку, в которой содержался бы только совет притаиться по-дурацки одетому где-то и ждать у моря погоды. Такие письма приходят в Ярд дюжинами даже после менее громких дел, чем убийство в "Гембридже". Известно, что Эймс был человеком старательным и педантичным. Но что бы до такой степени?.. Другое дело, если бы письмо было от кого-то, внушающего Эймсу доверие... Да нет, ничего не сходится! – Хедли ударил кулаком по столу. – Я вижу тут целый ряд противоречий, и все же...

– Хедли! – неожиданно проговорил доктор. – Хотите вы, чтобы истина восторжествовала?

– А как вы думаете? После всего, что тут случилось? Господи! Чего бы я не дал, чтобы получить улики против убийцы...

– Не о том речь. Я спрашиваю: хотите ли вы, чтобы восторжествовала истина?

Хедли, явно начиная что-то подозревать, уставился на Фелла.

– Я не могу действовать в обход закона, Фелл, – вырвалось у инспектора. – И не могу позволить этого вам. Однажды вы уже поступили так в деле Безумного шляпника – и я, сознаюсь, пошел вам навстречу. Но тут... что вы, собственно, намерены предпринять?

Фелл озабоченно нахмурился и пробормотал:

– Неуверен, что мне удастся. А если и удастся, не будет ли это выстрелом мимо цели? Тем не менее, не вижу иного способа установить истину! Правда, я один раз уже играл с огнем – в деле Деппинга – и воспоминания о том случае... – Он потер себе лоб. – Я поклялся тогда, что больше не прибегну к подобным средствам, но сейчас просто не представляю другого выхода... разве что...

– Да о чем вы говорите?

– Есть еще одна, последняя возможность, которую мы предварительно проверим. Не беспокойтесь, я не сделаю ничего такого, что отяготило бы вашу совесть. Сейчас мы пойдем и осмотрим жилище Эймса, а потом мне нужны будут четыре свободных часа...

– В одиночестве?

– Во всяком случае, без вас и Мелсона. Согласны вы действовать так, как я скажу?

Хедли несколько секунд смотрел прямо в глаза Феллу, а затем коротко бросил:

– Не возражаю. Ну?

– Мне нужен автомобиль с водителем – но только чтобы не было видно, что это полицейская машина. Кроме того, дайте мне двух парней из спецслужбы, не обязательно самых сообразительных – лучше даже не очень – но абсолютно надежных. Позаботьтесь, наконец, чтобы в девять вечера все жильцы дома Карвера были на месте. Вы тоже будьте там и захватите пару людей...

Хедли, захлопнув портфель, поднял глаза на Фелла:

– С оружием?

– Да. Но что бы ни случилось, не показывайте его, пока я не подам знак. Отберите двух самых крепких и ловких ребят, потому что, не исключено, все может закончиться хорошенькой свалкой. Ну, можно отправляться.

Мелсон, отнюдь не человек действия, шагая за своими спутниками, чувствовал, как у него сводит все внутренности, но не желал признаться в этом даже самому себе. Он хотел знать, кто убийца, хотя не был уверен, что у него хватит мужества стать с ним лицом к лицу. На что может рассчитывать такой человек? В конце концов, этот убийца всего лишь обычный мужчина... или женщина. Черт возьми! Все же ему было как-то не по себе...

На фоне серого, с клубящимися облаками неба небольшая узкая улочка выглядела немного нереально. Сама она была такой же пыльно-серой, как небо. Ветер гудел в деревьях. Несколько газовых фонарей слабо освещали два ряда невысоких кирпичных домов. Лавочка на углу пыталась подражать диккенсовской Лавке древностей, и, странным образом, все вместе взятое делало улицу похожей на старинную гравюру. Время от времени заглядывая в свой блокнот, Хедли вел их по лабиринту узких переулков, где на подоконниках маленьких домиков стояли горшки с сиротливыми пеларгониями и потрескивал огонь в ветхих каминах. Когда они позвонили в дверь дома под номером 21, им ответила сначала только тишина. Затем из глубины дома донесся звук шаркающих шагов, и на пороге появилась невысокая толстая женщина с похожим на жирный блин лицом. Поправив чепчик, она, позвякивая ключами, подозрительно оглядела их и спросила, выговаривая слова с сильным итальянским акцентом:

– Что хотите? Комната? А?.. Нет? Разговаривать? С кем? Мистер Эймсом? Мистер Эймса нет дома, – заявила она, явно собираясь захлопнуть дверь.

Хедли поставил ногу на порог, чтобы помешать ей выполнить свое намерение, и начал нелегкий разговор. Женщина твердила неустанно только две вещи: она и ее муж – порядочные люди и сама она ничего не знает. Совсем не испугавшись, она упрямо отказывалась добавить еще что-нибудь.

– Я спрашиваю: бывали ли у него посетители?

– Может быть. Я не знать. Что это – посетители?

– Приходил к нему кто-нибудь?

– Может быть, – женщина пожала могучими плечами. – Может быть, нет. Я не знать. Мой Карло – хороший человек. Я и он – хорошие люди, спросите у полиция. Мы ничего не знать.

– Но когда кто-то приходил, вы же открывали дверь?

Никакого эффекта.

– Мы? Мистер Эймс не какой-нибудь калекий – или как у вас говорить. Он сам открывать. Может быть. Я не знать.

– Вы никогда ни с кем его не видели?

– Нет.

Беседа продолжалась в том же духе с многочисленными вариациями и повторениями, пока Хедли не потерял терпения. Фелл попытался было использовать свои слабые познания в итальянском, но сразу же сдался, услышав в ответ поток непонятных, выстреливаемых как из пулемета слов. Хедли с самого начала знал, что обречен на поражение. Люди, выросшие в тени мафии, предпочитают помалкивать, даже когда ее нечего уже бояться, и никакие угрозы тут не помогут. В конечном счете женщина, подчиняясь резкому приказу Хедли, поднялась по темной лестнице и открыла одну из комнат.

Хедли зажег спичку и поднес ее к газовой горелке. Краем глаза он присматривал за женщиной, решительно вошедшей вслед за ними. Окна небольшой почти пустой комнаты выходили на мощеный двор. Вся мебель состояла из железной кровати, комода с треснувшим зеркалом, стола и стула. Кроме потрепанного дорожного чемоданчика, нескольких вещей, висевших в стенной нише, да стоявших в углу дешевых ботинок, ничего, принадлежавшего Эймсу, не было.

Пока инспектор расхаживал по голому поскрипывающему полу комнаты, Мелсон внимательно наблюдал за женщиной, следившей глазами за инспектором. Хедли осмотрел висевшие в нише вещи, ничего не найдя в них, – лицо женщины оставалось безразличным. Хедли поднял и ощупал матрац – безразличие стало граничить с презрением. Безмолвный поединок продолжался. Все молчали, только поскрипывал пол и шипело желтоватое пламя газа. Когда Хедли наклонился к полу, губы женщины чуть дрогнули. Хедли снова наклонился, разглядывая что-то на полу у самого окна...

– Так что же, вы сейчас солгали нам, миссис Караччи?

– Нет! Я ничего не знать!

– Солгали, солгали! Мистер Эймс принимал у себя в комнате женщину! Знаете, чем вам это грозит? У вас отберут патент, вы не сможете сдавать комнаты, вас вышлют из страны, а то и посадят в тюрьму!

– Нет!

– Берегитесь, миссис Караччи! Вам придется объясняться с судьей и тогда, знаете... Ну, так как?

– Нет. Женщины нет. Не в моем доме! Мужчина, может быть. Женщина нет!

Тяжело дыша, она с жаром била себя в грудь.

– Я только это знать. Я бедная женщина! Я ничего не знать!

– Марш отсюда! – рявкнул Хедли. Быстро оборвав бурные протесты, он вытолкал женщину за дверь и закрыл засов, не обращая внимания на стук и пронзительные крики. После этого инспектор вытащил из кармана перочинный нож и открыл самое большое лезвие.

– Одна из досок под окном не закреплена, – объяснил он. – Возможно, там что-то есть. Подозреваю, правда, что Эймс просто прятал там свои деньги и хозяйке об этом известно.

Хедли поднял доску. Мелсон и Фелл заглядывали через его плечо. В углублении между балками лежало несколько вещей. Бумажник с тисненой монограммой "Д.Ф-Э." и полицейским удостоверением внутри. Денег в нем не оказалось. Связка ключей, шелковый кисет, трубка, пачка дешевых конвертов и почтовой бумаги, авторучка и книжка, на мягкой обложке которой значилось "Часовое дело".

– Никаких записок, – пробормотал, выпрямляясь, Хедли. – Так я и думал. – Он начал листать книгу. – Готовился к своей последней роли, бедняга. Без особого успеха – Карвер сразу же понял что к чему... Господи!

Из страниц книги выпорхнул сложенный листок почтовой бумаги. Хедли не сразу удалось дрожащими пальцами поднять его с полу...

Письмо было напечатано на пишущей машинке:

"Дорогой Джордж! Знаю, что вас удивит мое обращение после стольких лет молчания, тем более, что, по вашему мнению, я подвел вас в деле Хоупа-Гастингса. Не хочу оправдываться, скажу только, что сейчас, может быть, мне удастся вернуть уважение коллег, а, возможно, и право носить мундир. Я напал на след в связи с убийством в "Гембридже", которым вы занимаетесь. След совсем горячий! Никому ни слова и не разыскивайте меня, пока я снова не напишу! Напишу обязательно. И не раз!"

Дата: 29 августа, Хемпстед. Подпись: "Питер Э. Стенли". Они переглянулись. Тихонько шипело пламя газовой горелки.

21. Обманчивый лунный свет

В половине девятого вечера, после бурного совещания в Скотленд Ярде, машина Хедли мчалась вдоль набережной. Впереди сидели Мелсон и Хедли. Разговаривали они шепотом, потому что на заднем сиденье устроились сержант Бетс и молчаливый почти двухметрового роста агент в штатском по имени Спаркл. Инспектор был вне себя, и это сказывалось на том, как он вел машину.

– Я докладывал заместителю шефа, – бормотал Хедли, – и не знал, что сказать, кроме того, что Фелл готовит какой-то фокус, а я даже не знаю, где он обретается. На столе у меня собралась уже гора текущих дел. Хорошо если все закончится только тем, что меня спокойно переведут заведывать бюро находок.

– А как с письмом Стенли?

– Оно у Фелла. Он велел – это мне-то, представляете, мне! – никому пока не говорить о нем. Но, боже мой, понимаете ли вы, понимает ли Фелл, что будет, если Стенли окажется преступником? Что означает обвинение офицера полиции – пусть даже в отставке – в убийстве? Это же грандиозный скандал! По сравнению с ним самая серьезная афера покажется детской забавой! Быть может, вы обратили внимание, что благодаря принятым мною мерам имя Стенли не попало в сегодняшние газеты. Там нет о нем ни строчки, ни слова... Тем хуже для меня, если он все-таки окажется преступником. Могу только молить бога, чтобы этого не случилось. Стоило лишь намекнуть на такую возможность Белчестеру, заместителю шефа, как он пришел в ярость. Мы же выплачиваем Стенли пенсию, а все говорит о том, что это сумасшедший...

– В прямом смысле?

– В прямом смысле душевнобольной, которого уже не раз собирались поместить в лечебницу. До сих пор сестре Стенли как-то удавалось его отстоять... Не знаю, впрочем, точно, как там было. Разумеется, в любом случае его не повесят, а отправят, куда и следовало, – в сумасшедший дом. Но представляете себе завтрашнюю передовую статью в каком-нибудь, скажем, "Дейли трампетир": "Мы предлагаем вниманию читателей довольно странную историю с психически больным полицейским, которого теперешние власти столько лет холили и лелеяли вместо того, чтобы отослать его туда, где он никому не мог бы причинить вреда. Мягко выражаясь, чрезвычайно странно, что и сейчас, когда этот человек в припадке безумия убил офицера полиции, – точно так же, как несколько лет назад убил, не имея на то никаких причин, одного банкира – власти сделали все, чтобы замять дело..." И так далее, и так далее... Большая машина рванулась в сторону, обгоняя какой-то фургон, и снова помчалась сквозь мокрый туман, едва пропускавший свет фонарей. Хотя от такой езды сердце Мелсона временами уходило в пятки, все же он был полон радостного оживления, словно машина неслась прямо к решению загадки.

– А что думает Фелл? – спросил он.

– Что ж, Фелл сидит в одной лодке с нами. Если его умозаключения верны – я имею в виду то, что касается Элеоноры, – Стенли не может быть преступником! Это было бы чистейшей бессмыслицей. Согласны? Если бы удалось доказать, что его письмо – подделка. Однако наш эксперт, которому я, закрыв текст письма, показал подпись, утверждает, что она подлинная! Это ставит Стенли в безвыходное положение... а мне остается только следовать указаниям Фелла, вернуться к Карверу и сообщить там, будто мы арестовали Элеонору. Хорошенькая ситуация, не так ли? Если бы этот болван Полл...

Хедли оборвал на полуслове и потом молчал, пока машина не остановилась перед знакомым домом. Дверь отворила Китти Прентис с покрасневшими, опухшими от слез глазами. Глянув через плечо Хедли, она не увидела той, кого ждала, и схватила инспектора за руку.

– Скажите же, сэр, умоляю вас! Вы арестовали мисс Элеонору? Арестовали? Какой ужас! Ну, скажите же! Мистер Карвер все время звонит в Скотленд Ярд и не может дозвониться до вас, а они ничего не говорят ему и...

Хедли, решивший, что успокаивать девушку пока еще рано, сухо ответил:

– Ничего не могу сказать. Где все остальные?

Китти, с трудом удерживаясь от слез, показала в сторону гостиной, и Хедли быстро направился к двери. Атмосфера в доме заметно изменилась: во всем чувствовались волнение и напряженное ожидание. Мелсон слышал доносившееся из мастерской, как и прежде, тикание часов, но и оно казалось сейчас необычно учащенным. Из гостиной послышался сдавленный голос Люси Хендрет:

– Но я же говорю, что рассказала вам все, что только знаю! Я сойду с ума, если меня не оставят, наконец, в покое! Обещала, что буду хранить молчание, но они требуют этого от всех, так что будьте готовы...

Хедли постучался. Дверь с большой круглой фаянсовой ручкой медленно, словно занавес в театре, отворилась, и внезапно наступила полная тишина. Карвер, взъерошенный, все еще в халате и домашних туфлях, стоял у камина. Он с такой силой сжимал в зубах короткую трубку, что Мелсон видел, как напряглись мускулы его лица и обнажились боковые зубы. Миссис Стеф-финс, прижимая платочек к глазам, с убитым видом сидела за столбм. Люси Хендрет также стояла у камина, выпрямившись как струна, со скрещенными на груди руками и пылающим лицом.

Долю секунды все общество выглядело застывшим, словно на фотографии. Потом Люси Хендрет вздохнула, Карвер шагнул вперед, а миссис Стеффинс уронила руки на стол.

– Я знала! – воскликнула миссис Стеффинс головом прорицательницы. Ее мокрое от слез лицо выглядело сейчас донельзя безобразным. – Я знала! Разве я не говорила? Я говорила, что ждет этот дом...

Карвер сделал еще шаг вперед, его широкие плечи четко вырисовывались в свете лампы. Бледно-голубые глаза часовщика оставались непроницаемыми.

– Мы долго ждали вас, – сказал он. – Ну?

– Что вас интересует? – ответил вопросом на вопрос Хедли.

– Что меня интересует? Вы арестовали Элеонору?

– Мисс Хендрет, как я вижу, – с нескрываемой иронией ответил инспектор, – уже успела проинформировать вас, о чем мы беседовали сегодня утром в комнате мисс Карвер...

Взгляд голубых глаз не отрывался от Хедли. Казалось, что фигура Карвера приблизилась, стала крупнее, хотя он не сдвинулся с места.

– Не о том речь, господин инспектор. Совсем не о том. Нас единственно интересует... правда ли это?

– Что вы имеете в виду?

– Весь этот позор! – с силой ударив по столу, взорвалась миссис Стеффинс. – Этот страшный позор! Арестована и, к тому же, за убийство. В этом доме! Теперь и ее имя попадет в газеты, и то, что она здесь жила, и что за убийство... Что угодно – только не это...

Хедли обвел собравшихся безразличным взглядом.

– Да, я кое-что сообщу вам, если вы потрудитесь немного успокоиться. Где мистер Боскомб?

– Трудно сказать. Он словно обезумел, – сказала, отрываясь от камина, Люси. – Побежал искать адвоката для Элеоноры. Говорит, что не было, нет и не может быть каких-либо обвинений против нее...

– Боскомб абсолютно прав, мисс Хендрет, – совершенно спокойно заявил Хедли.

Снова все замерли, и к Мелсону вернулась странная иллюзия, будто он смотрит на фотоснимок. Кровь стучала у него в висках. В мертвой тишине прозвучал голос Хедли:

– Улики против мисс Карвер ничего не доказывают. Мы ни в чем не обвиняли и не обвиняем ее. Нам это было известно уже сегодня днем, так что мы имели время кое к чему подготовиться. В голосе инспектора появились угрожающие нотки. – Мисс Элеонора пошла в кино с тем молодым человеком, за которого она собирается скоро выйти замуж. С минуты на минуту они будут.

Мелсон наблюдал за Люси и миссис Стеффинс. Последняя сидела с совершенно ошеломленным, глуповатым видом. Затем ее голова непроизвольно театральным движением откинулась на спинку кресла, а дрожащие губы что-то прошептали. Мелсон готов был поклясться, что это было: "Слава богу!"

– Вы с ума сошли? – вырвалось у Люси Хендрет.

Это был даже не вопрос, а отрывистое, резкое восклицание. Хватая открытым ртом воздух, Люси шагнула вперед.

– Вы, кажется, не слишком обрадованы, мисс Хендрет?

– Оставьте этот тон! Я... я не обрадована и не огорчена. Я просто не верю! Что за глупая шутка? Сегодня утром вы сказали мне...

– Да, но после того удалось многое выяснить. Оказалось, что ваши показания были не вполне... ну, скажем, обоснованы. Я вижу, вы меня поняли.

– А улики против нее?.. – Люси говорила все громче. – Что сказала вам Элеонора? Дон и впрямь женится... Что все это значит?

Только сейчас в поле зрения Мелсона снова попал Карвер. Сунув в зубы потухшую трубку, он отчаянно пытался ее раскурить. Видно было, что с сердца у него спала огромная тяжесть; он не был ни рассержен трюком инспектора, ни удивлен, а просто не знал, куда девать внезапно появившийся избыток энергии.

– Спасибо за добрую весть, – проговорил он чуть дрожащим голосом. – Вы здорово напугали нас, но теперь все позади. А сейчас... что вы собираетесь предпринять сейчас?

Негромко хлопнула входная дверь, послышался звук приближающихся шагов. Где-то упрямо звонил телефон. Хедли предостерегающим жестом поднял руку и ждал, видимо, не зная, как поступить. Неразборчивые голоса стали слышнее, и на пороге появилась Китти.

– Приехал доктор Фелл, сэр, – обратилась она к Хедли. – А вас просят к телефону...

Через открытую дверь Мелсон видел спину еще не успевшего снять мокрый дождевик Фелла, поспешно дававшего какие-то указания Бетсу и Спарклу. Оба полицейских мгновенно исчезли, а Фелл, держа цилиндр в руке, вошел в комнату, встретившись в дверях с Хедли. Они не обменялись ни единым словом; лицо доктора выглядело усталым и озабоченным.

– Добрый вечер, – чуть запыхавшись, поздоровался Фелл. – Вижу, что приехал как раз вовремя. Мы, к сожалению, каждым своим появлением вносим немало беспокойства в ваш дом, но я с радостью могу сообщить, что сегодня делаем это, вероятно, в последний раз.

– В последний раз? – отозвался Карвер.

– Надеюсь, что так. Сегодня вечером, я надеюсь, мы укажем вам преступника. По некоторым соображениям я должен просить всех покинуть эту комнату, пока мы снова не позовем. Можете разойтись, куда кому угодно, но не покидая дома... Только попрошу без истерик! – добавил Фелл, поворачиваясь к миссис Стеффинс. – Вижу по вашим глазам, что вы склонны обвинить во всех бедах и заботах мисс Хендрет. Может быть, вы и правы, но сейчас неподходящее время... Мистер Карвер, могу я попросить вас взять на себя заботу о дамах? Скоро я снова приглашу всех.

Колокола Линкольнс Инн начали отбивать девять часов. В промежутке между ударами отрывисто прозвучал звонок, а затем раздался энергичный стук в дверь. Китти побежала открывать. Через секунду в холл, стряхивая с плаща дождевые капли, вошла Элеонора. За ней показались Гастингс, Боскомб и Полл, с пьяно растроганным видом свертывавший свой зонтик.

Элеонора обратилась к собравшимся.

– Ну, вот и я. – Видно было, что ей трудно найти правильный тон, голос звучал слабо и неуверенно, но голова была гордо поднята. – И, как видите, на свободе! – Она посмотрела на Люси. – Жалеешь, наверное, об этом?

– Дон, ты с ума сошел! – выкрикнула Люси. Закрыв лицо руками, она шагнула вперед, словно хотела подойти к нему, но потом, пробежав мимо бледно улыбавшейся Элеоноры, выскочила из комнаты и захлопнула за собой дверь. Миссис Стеффинс ахнула, а Карвер, не обращая на них внимания, решительно подошел к Элеоноре и что-то тихонько сказал ей.

– Спасибо, Иоганнес, – ответила девушка. – Вы пойдете с нами, правда?

Мелсон, словно сквозь сон, слышал, как Фелл что-то говорил, потом холл опустел, и доктор вместе с Хедли вернулся в комнату. Прислонившись спиной к двери, инспектор посмотрел прямо в лицо Феллу.

– Ну? – сказал тот. – Никаких новых неприятностей?

– Сплошные неприятности. Кто-то проболтался.

– Проболтался? О чем?

– Мне звонили из Ярда, – надломленным голосом проговорил Хедли. – Дело попало в вечерние газеты. Кто-то в Ярде проговорился, несмотря на строгий приказ. Хейс пытался найти концы, но никто не признается... Это может стоить мне должности, а то и пенсии... Стало известно, что Стенли был здесь прошлой ночью, что он замешан в какой-то подозрительной истории. Шеф сказал, что в случае чего козлом отпущения буду я. Даже если мы найдем настоящего преступника, сейчас уже...

– Думаете, я не предвидел всего этого заранее? – спокойно спросил Фелл.

– Заранее?

– Спокойно! Вы же 35 лет работаете в Ярде и никогда не теряли хладнокровия. Сохраните его и сейчас. Да, я подозревал, что будут неприятности и что есть только один способ опередить их...

– Верно – тридцать пять лет, – глядя в пол, кивнул Хедли. – Вам удалось сделать все, что вы наметили?

– Да.

– Вы понимаете, что будет, если мы запорем это дело? И не только со мной...

Хедли умолк. На пороге появилась трясущаяся от волнения и страха Китти.

– Пришел мистер Стенли, сэр, – запинаясь, сообщила она.

Инспектор на мгновение замер, а потом хотел было уже шагнуть к двери, но Фелл схватил его за руку. Хедли взорвался:

– Ну, это уж слишком! Если кто-нибудь увидит его, все кончено. Надо как-то его убрать. Если...

– Да замолчите же, – мягко проговорил Фелл. – Сядьте и, что бы ни случилось, спокойно сидите и молчите. Это я пригласил его. Проводите мистера Стенли сюда, Китти.

Хедли круто повернулся и сел за стол. Державшийся на заднем плане Мелсон прислонился к углу одной из витрин.

– Добро пожаловать, мистер Стенли, – почти сонным голосом произнес Фелл. – Ничего, пусть дверь останется открытой. Садитесь!

Для своих размеров и роста Стенли двигался удивительно легко и бесшумно. Мелсону не приходилось еще видеть его при ярком свете, и сейчас впечатление оказалось не из лучших. Стенли был без шляпы, в промокшем костюме, на щеках поблескивали капельки воды. Глубоко запавшие глаза, оттопыренные уши; широкое лицо, прошлой ночью свинцово-серое, сейчас было багровым. Стенли улыбался.

– Вы пригласили меня, – тяжело проговорил он.

– Совершенно верно. Садитесь же. Мистер Стенли, сегодня в связи с вами... были высказаны определенные догадки... обвинения...

Стенли сел, опустив руки на колени. Собственно говоря, он не усмехался, сообразил Мелсон, а просто не в состоянии был контролировать нервные движения губ. Стенли сидел неподвижно, словно восковая фигура. Потом он резко качнулся вперед.

– Как вы сказали? Обвинения?

– Вы знали покойного инспектора Джорджа Эймса?

– Да, когда-то знал.

– Тем не менее, вчера ночью, увидев его труп, вы умолчали об этом.

– Я не узнал его, – еще сильнее наклонился вперед Стенли. – Что здесь удивительного! Зрелище было не самое приятное, не так ли?

Он засмеялся.

– Но свой собственный почерк, надеюсь, вы способны узнать? – жестко спросил доктор.

Стенли дернулся так, словно бич свистнул перед самым его носом. Мелсон внезапно понял, кого, с самого момента появления в комнате, напоминал ему Стенли. Мягкие движения тяжелого тела, хрипловатый голос, тусклый непроницаемый взгляд. Да, между ними и дверью сидел сейчас на стуле не человек, а готовый к прыжку хищник.

– Способен ли я узнать свой почерк? Что за чушь вы городите? Разумеется, способен. Не сумасшедшим же вы меня считаете?

– Вот это, – доктор вынул из кармана сложенный листок и протянул его Стенли, – написано вами?

Стенли, не разворачивая, положил листок на колени.

– Прочтите!

Как будто снова свистнул бич. Стенли медленно развернул листок.

– Это вы писали?

– Нет!

– Там стоит ваша подпись.

– Раз я говорю, что не писал, значит, не писал! Я этого и не видел никогда. Что же, я лгу, по-вашему?!

– Не торопитесь и послушайте, что говорят люди, Стенли. Я не враг вам, и вы это знаете, но если бы вы слышали, что о вас говорят!

– Ну? – Стенли откинулся на спинку стула. – Что же обо мне говорят?

– Говорят, что вы больны, друг мой, что вы, говоря без обиняков, просто сумасшедший...

Пока доктор говорил, Стенли наклонился, чтобы положить письмо на стол. От него исходил запах мокрой одежды и коньяка. Полы пиджака чуть раздвинулись, и Мелсон увидел металлический блеск... Стенли был вооружен.

– Сумасшедший, – продолжал Фелл. – И говорят, что именно поэтому вы убили Джорджа Эймса.

Мгновение Мелсону казалось, что Стенли тут же набросится на них. Скрипнул стул, фигура Стенли стала как будто еще крупнее.

– Только для того, чтобы продемонстрировать, какого мнения я о вашем разуме, – продолжал доктор, глядя прямо в то сужающиеся, то расширяющиеся желтые глаза собеседника, – я расскажу вам, какие обвинения выдвигаются против вас. Кое-кто в этом доме позаботился об этом. Вчера ночью, когда Эймс поднимался по лестнице, вы не могли выскользнуть в холл через двустворчатую дверь комнаты. Это вне всяких сомнений. Но среди показаний свидетелей есть такие, которые кажутся странными, я бы сказал, чрезвычайно странными. Один из свидетелей, случайно оказавшийся в темном холле, видел узкую полоску лунного света. Дверь в коридор, ведущий на крышу, была открыта. Открыта, понимаете? – и наш свидетель видел лунный свет на полу коридора. Он решил, что свет падает снаружи, через открытый люк в крыше. Это, однако, ерунда, потому что люк был крепко заперт и никто не мог его открыть. Напомню, что свидетель сказал "полоску", а не пятно или квадрат, которые он должен был бы видеть, если бы свет проникал через люк. Нет, он видел только узкую полоску... такую, какая могла бы падать из приоткрытой потайной двери. Мы знаем, что в доме немало потайных ходов. Вспомните расположение комнат: спальня Боскомба, у которого вы были в гостях, как раз граничит с коридором. Подумайте о том, что вы вполне могли выскользнуть из-за ширмы, незаметно – вы ведь были в темно-сером костюме – пробраться в спальню и, отодвинув панель, открыть дверь в коридор. Спальня была освещена луной, и свет падал в коридор, когда вы выходили в холл, чтобы заколоть ничего не подозревающего Эймса!.. Так ставит вопрос ваш противник, и, если вам не удастся доказать, что все происходило совсем иначе, то... Кстати, его имя...

– Берегитесь! – крикнул Хедли.

Однако Стенли уже вскочил, одним движением огромной руки сбросив на пол настольную лампу. На короткое время все погрузилось в темноту, а потом при слабом свете камина они увидели горящие желтым огнем глаза Стенли, отливающий стальным блеском предмет в его руке...

– Прочь с дороги! – тяжело дыша, выкрикнул Стенли. – Не двигаться!

Огромная, как у бегемота, тень заслонила проникавший из холла свет, затем Стенли выскочил из комнаты. Хлопнула дверь, и тут же, не успел Хедли повернуть ее ручку, послышался звук поворачиваемого в замке ключа.

– Он запер нас! – крикнул Хедли, колотя в дверь. – Бетс! Эй! Взять его!.. Отворите!.. Фелл, ради бога, что вы наделали – вы же выпустили на свободу буйно помешанного... Бетс! Задержите...

– Доктор... Фелл... он же приказал, чтобы мы не вмешивались! – послышалось снаружи. – И вы тоже так говорили... Он забрал с собой ключ!

– Немедленно задержите его, идиоты! Почему вы... Спаркл! Взломайте дверь!

Доски двери затрещали под напором тяжелого плеча. В тот же миг со второго этажа донесся пронзительный вопль, а вслед за ним грохот выстрела. Следующий выстрел прогремел как раз в тот момент, когда замок наконец уступил и Спаркл ввалился в комнату. Хедли рывком распахнул дверь и бросился к лестнице. Мелсон следовал за ним по пятам. И тогда на весь дом прозвучал голос – сильный, холодный, спокойный, словно бы даже довольный.

– Ну, видишь, все поверили, что я сумасшедший, так что я могу с чистой совестью и не спеша, с удовольствием прикончить тебя. Я могу тебя убить, хотя скажешь ты правду или нет – мне-то ведь это почти все равно. Получишь одну пулю в ногу... другую в животик... а потом уж в горло... просто, правда ведь? – Главное – делать все не спеша, пока ты не раскроешь свою гнусную пасть. Видишь, никто не вмешивается. Полицейский стоит в дверях, но он и не думает помогать тебе, хотя у него в кармане пистолет, а я стою нему спиной. Ну, так куда хочешь получить первую пулю?

* * *

От вопля, напоминавшего уже не человеческий голос, а визг попавшего в капкан зайца, у Мелсона, взбегавшего вслед за Хедли по лестнице, похолодела кровь в жилах. Новый вопль...

– Ну нет, – произнес все так же спокойно голос, – ты не убежишь. Отсюда тебе никуда не деться. Ты же знаешь – я был не в себе, когда влепил четыре пули в голову того банкира, а на него у меня, собственно, и зла-то не было.

Тяжело дыша, Хедли добежал, наконец, до вершины лестницы. Через его плечо Мелсон в открытую дверь увидел спину Стенли, а чуть подальше – лицо, которое вряд ли сейчас можно было назвать человеческим. Отчаянно трепыхающаяся, бестолково размахивающая руками фигурка пыталась спрятаться за ширму от неумолимо приближавшегося к ней Стенли.

– Ладно, первую в живот, – поднял револьвер Стенли.

Вопль утих.

– Уберите его, – странным, еле слышным голосом пробормотала фигурка. – Все кончено. Я убил Эймса. Я убил Эймса, будьте вы все прокляты! Я убил Эймса! Сознаюсь – только, ради бога, уберите его!

Голос звучал истерически. Пепельно-серое лицо прижалось к разрисованной языками пламени ширме. А еще через мгновение на губах Кальвина Боскомба выступила пена и он потерял сознание.

Несколько секунд Стенли стоял неподвижно, а потом тяжело вздохнул, сунул в карман револьвер и повернулся к Феллу, который только что не спеша вошел в комнату и остановился перед неподвижно, словно куча тряпья, лежавшим Боскомбом.

– Ну? – устало спросил Стенли. – Как у меня получилось? Сознался, не правда ли?

– Получилось великолепно, друг мой, – положил руку на плечо Стенли Фелл. – О лучшем нельзя было и мечтать... Никогда не думал только, что холостые патроны стреляют так громко – вы, пожалуй, подняли на ноги всю округу!

Фелл обернулся к Хедли.

– Не беспокойтесь, – Боскомб не ранен, и его спокойно смогут повесить. Любопытно, какого он теперь будет мнения о "реакциях человека, готовящегося к смерти"!

22. Правда

"Дейли сфер": "Отставной офицер полиции блестящим маневром мстит за смерть своего бывшего коллеги!"

"Дейли беннер": "Опальный инспектор полиции способствует триумфу Скотленд Ярда!"

"Дейли трампетир": "На снимках: Слева: Старший инспектор Девид Хедли, сумевший в течение суток уверенно завершить дело. Рядом с ним – заместитель начальника управления полиции Джордж Белчестер. Справа: Герой дня мистер Питер Э. Стенли, у которого мы, к сожалению, не смогли взять интервью, поскольку он отправился в длительное морское путешествие для укрепления пошатнувшегося здоровья".

Передовая статья "Дейли трампетир": "Наши органы охраны порядка вновь убедительно доказали, что находятся на высоте положения и могут рассчитывать на активную поддержку всех граждан. Мы горды тем, что только у нас, в Великобритании..."

Доктор Фелл:

– Черт возьми, у меня просто не было другого способа уберечь всю шайку от скандала. Давайте-ка выпьем!

Поскольку, однако, нас интересует не спасение чести полиции, а хроника событий, связанных с убийством, совершенным хитроумным и самоуверенным преступником, мы расскажем о беседе, состоявшейся на следующее утро в квартире доктора Фелла. Кроме Фелла присутствовали только Мелсон и Хедли, которому все же следовало узнать, каким именно образом он сумел довести дело до победного конца.

Встретились они только после полудня, так как дел у всех было много – прежде всего, нужно было, пока Боскомб не пришел в себя и не начал снова все отрицать, получить от него подписанные в присутствии свидетелей показания. В конце концов, однако, все было улажено; в комнате Фелла в камине пылал огонь, а на столе стояло угощение: ящик пива, две бутылки виски и коробка сигар. Оглядев с сияющим лицом свои владения, доктор Фелл начал речь.

– Честно говоря, Хедли, я должен извиниться за то, что пришлось до конца морочить вам голову. Мне необходимо было, однако, убедить Боскомба в том, что считаю его невиновным. Помните, вчера утром, когда мы от него выходили, я назвал тот день одним из самых гнусных в моей жизни? Так оно и было: говоря комплименты этому дьяволу с рыбьей кровью, я чувствовал позывы к рвоте, словно наглотался касторки. Но действовать иначе было нельзя, потому что он оказался не только самым отвратительным, но и самым ловким убийцей в моей практике – попросту не оставил никаких улик, за которые можно было бы ухватиться. У меня оставалась единственная надежда – поймать его в ловушку. Вы же тогда были в таком состоянии, что, расскажи я вам обо всем, немедленно перешли бы к действиям и выдали ему наши подозрения. А он начал бы изворачиваться и, уж конечно, не поверил бы в сценку, приготовленную мною и Стенли. Боскомб не боялся полиции, он боялся Стенли, боялся, что больной рассудок несчастного толкнет его на что-то непредсказуемое и страшное. И я видел, что Боскомб боится только этого.

– Но алиби? – вмешался Мелсон. – Ведь Гастингс видел... и как же...

– Погодите! – перебил Хедли, внимательно изучавший лежащий у него на коленях блокнот. – Давайте по порядку. Когда вы, Фелл, начали подозревать Боскомба?

– Прошлой ночью. Вчера утром, когда мы узнали, что часы-череп исчезли, я был уже почти убежден в его вине, а абсолютная уверенность появилась, когда после обеда я поднялся наверх (благоразумно позаботившись о том, чтобы никто меня не сопровождал) и обнаружил потайную дверь, ведущую в коридор из спальни Боскомба. Она должна была там быть, если, конечно, верить рассказанной Поллом истории с лунным светом.

Однако не будем забегать вперед. Подозревать Боскомба меня заставила одна из тех случайностей, которые причинили нам столько хлопот. Их было несколько, но в одну из них я никак не мог поверить. Некоторые же вполне готов был бы принять, потому что они логически вытекали из характеров и привычек связанных с ними лиц. Скажем, я мог бы поверить, что Элеонора и Гастингс решили устроить свидание на крыше именно в роковой четверг, хотя обычно не встречались там среди недели. В доме поднялся шум из-за исчезнувших стрелок, нервы Элеоноры были на пределе, да и Гастингс находился в состоянии глубокой депрессии, так что встреча была им необходима. Ее, кстати, предвидел и Боскомб, потому и решивший украсть ключ. Такой уж удивительной случайностью это не назовешь.

Можно было представить себе и то, что миссис Стеффинс отправилась на крышу пошпионить за молодыми людьми, потому что, как вы правильно указали в своей обвинительной речи против Элеоноры, миссис Стеффинс – именно тот человек, от которого можно ожидать чего-либо подобного. Логично и то, что она выбрала четверг: так как миссис Горсон ушла из дому, можно было пораньше запереть дверь и начать слежку, не опасаясь, что начнут разыскивать по каким-либо хозяйственным делам.

Однако, – продолжал доктор, хлопнув по ручке кресла, – было кое-что, чего я никак не мог себе представить. Я не мог поверить, что Боскомб, решив невинно поразвлечься своим "планом убийства", чисто случайно выбрал в качестве жертвы переодетого детектива, расследующего как раз причастность к убийству кого-то другого из жильцов дома! Хедли, это была бы уже случайность, превосходящая всякое воображение! Если случай способен на такое, то в голову приходит уже мысль не просто о сверхъестественном, а о вмешательстве самого духа зла. Разумеется, при условии, что мы действительно имеем дело со случаем.

Присмотревшись поближе, я увидел, что в паре с этой случайностью идет другая, не менее поразительная! В качестве единственного свидетеля запланированного мнимого убийства Боскомб якобы случайно избрал отставного полицейского, работавшего раньше вместе с детективом, но не знавшего, что тот должен стать жертвой! Ну, первую случайность, твердя про себя примеры, вычитанные из рубрики "Хотите верьте, хотите проверьте", я еще мог бы как-то допустить, но две вместе – это уж чересчур. Это могло быть только запланировано, и запланировано Боскомбом.

Хедли налил себе кружку пива и кивнул.

– Это ясно, конечно. Но с какой целью?

– Не спешите. Правильный порядок вопросов: "Что хотел сделать этот человек?", потом "Как?" и только потом уже "Для чего?" Рассмотрим сначала так легко раскрытый нами план мнимого убийства, который не представлял бы для нас серьезной загадки, даже если бы Гастингс и не подсматривал за ними с крыши. Я догадался о том, что происходило на самом деле, догадался бы и любой другой, будь у него время немного поразмыслить. Кроме того, Стенли мог в любую минуту проговориться, и Боскомб отлично это понимал. Мне, однако, показалось чрезвычайно странным то, что Боскомб так мало, так подозрительно мало заботился об устранении улик, способных навлечь на него немалые неприятности. Более того, он сам, хотя и осторожно, наталкивал нас на них.

Вспомните-ка его поведение. Предположим, что он говорил правду, предположим, что он не готовил ничего другого, кроме этого мнимого убийства. Внезапно происходит нечто неожиданное: выбранная шутки ради "жертва" оказывается таинственным образом заколотой на его пороге, а сам он вместе со Стенли попадает, мягко выражаясь, в щекотливое положение... Что было бы естественным в такой ситуации? Уничтожить все следы запланированной ими "шутки". А что делает вместо этого Боскомб? Торчит в холле, размахивая пистолетом, словно специально стараясь привлечь к нему наше внимание, и рассказывает в свое оправдание нелепую сказку, в которую не поверил бы и ребенок.

Но и это еще не все. Отнюдь не будучи круглым идиотом, он, тем не менее, позволяет полицейскому, зашедшему в его комнату позвонить по телефону, застать его как раз в тот момент, когда он прячет пару башмаков и перчатки, на которые, не делай он этого, полицейский даже не обратил бы внимания. Почему же Боскомб хотел, чтобы мы все обнаружили? Потому, мелькнула у меня туманная мысль, что сам заколол Эймса и, вероятно, не без основательной причины. В таком случае история о том, что он собирался без всякого повода застрелить "бродягу", была придумана им, чтобы отвлечь от себя подозрения! Иными словами, он очернял себя для того, чтобы очиститься! Великолепный парадокс, друзья мои! Если вы поверите, что он дожидался Эймса с пистолетом, то, вероятно, не станете подозревать, что предварительно он выскользнул из комнаты и заколол его. Трудно ведь подозревать кого-то в разрушении своего же собственного плана. Уже это, само по себе, было неплохо придумано, но Боскомб пошел еще дальше.

Прежде чем посмотреть, каким образом он обезопасил себя, примем во внимание, что признание в подготовке убийства привело бы его на скамью подсудимых. Именно поэтому понадобилось сунуть нам под нос игрушечный "глушитель". Помните, как он, немного поломавшись, признался, что и в мыслях не имел убивать кого-нибудь? По его расчетам, мы должны были подумать: "Что за гнусная трусливая крыса! Хотел изобразить сверхчеловека и еще больше расстроить нервы бедного Стенли. Разумеется, у него никогда не хватило бы смелости пойти на настоящее убийство – можно спокойно вычеркнуть его из списка подозреваемых". Все та же тактика: очерняя, обелять себя! Должен со стыдом признать, что до вчерашнего вечера ему это удавалось. Вернемся, однако, к делу. В связи с вопросом "Как?" мы должны, прежде всего, спросить: был ли Стенли соучастником истинного убийства? Судя по всему, нет; в противном случае все ухищрения Боскомба не имели бы смысла. Стенли был необходим в качестве свидетеля. Самого лучшего и самого надежного свидетеля – ведь Стенли искренне верил, что Боскомб готовил убийство, но вместе с тем мог подтвердить, что он его не совершал.

Если мы согласимся с этим, возникает вопрос: как же все произошло? Если бы Боскомб заколол Эймса, находившийся в комнате беспристрастный свидетель должен был бы знать об этом. И тут выясняется, что есть несколько любопытных деталей, казалось бы, противоречащих здравому смыслу: первая – в комнате было темно; вторая – Боскомб спрятал Стенли за ширмой и третья – на полу, рядом с ножками большого кресла, мы обнаружили странные следы мела.

Хедли, лихорадочно листая свой блокнот, воскликнул:

– Следы мела! Черт возьми! Я совершенно забыл о них. Да... запись об этом у меня есть. Но я совершенно забыл...

– Потому что забыли и о самом Боскомбе, – сухо вставил Мелсон. – Так же, как и я, впрочем.

Фелл допил свое пиво и откашлялся.

– Давайте посмотрим, – продолжал он, – нужно ли было Боскомбу затемнять комнату для инсценировки убийства? Вспомним, как, по словам Гастингса, он это объяснял Стенли. Не очень убедительно. Настолько неубедительно, что поверить мог только человек с такими расстроенными нервами, как у Стенли. Боскомб сказал, что когда жертва откроет дверь в комнату, там должно быть темно. "На тот случай, чтобы кто-то, случайно заглянув в холл, не увидел света в нашей комнате". Но ведь заглянувший в холл все равно увидел бы поднимающегося по лестнице "бродягу", и инсценировка так или иначе бы провалилась. Но это даже не самый слабый пункт в его объяснении. Если бы план Боскомба был в самом деле таким, как он это представил, то трудно придумать более странный способ заманивая жертвы. Бродяга должен был прийти за обещанной одеждой, подняться в темноте на второй этаж, открыть дверь – и что дальше? Спокойно сидеть в темной комнате, ожидая, пока кто-то появится с обещанным костюмом? Еще менее убедительно объяснение, почему Стенли пришлось прятаться за ширмой. За ширмой – это в темной-то комнате! Почему бы ему не сидеть даже в свете юпитеров? Почему человек, пришедший взять старый костюм, должен удивиться, застав у хозяина гостя? Прятаться за плотной ширмой в темной комнате – значит предполагать, что жертва обладает кошачьим зрением в комбинации с рентгеновским аппаратом. Нам, однако, ясно, зачем все это понадобилось. Темнота нужна была для того, чтобы Боскомб мог – в своей черной пижаме и мягких домашних туфлях – незаметно передвигаться по комнате...

– Постойте! – перебил Хедли. – Гастингс следил за ними с крыши и...

– Сейчас мы вернемся и к этому. Далее. Стенли спрятали за ширму, чтобы через узкую щель он видел только то, что ему полагалось видеть, и не заметил, как Боскомб выходил из комнаты. И, наконец, следы мела. Эти следы, господа, имеют огромное значение. Они показывают, где в точности должны были стоять ножки кресла, чтобы взгляду Стенли открывалось не больше, чем хотел Боскомб.

Конечно, в комнате не должно было быть совсем темно – иначе Стенли вообще ничего бы не увидел. Поэтому понадобилось немного приоткрыть верхний свет – с точным расчетом, словно прожектор на театральной сцене. Подумали вы о том, что педантичный Боскомб наверняка закрыл бы это окошко (хотя бы потому, что знал о возможности, пусть даже маловероятной, появления на крыше Гастингса), если бы у него не было серьезной причины оставить его открытым? Какая ирония судьбы в том, что как раз того человека, ради которого Боскомб готовил этот цирк, его коронного свидетеля, Стенли, мы даже не допросили. Очевидцем всего оказался Гастингс...

– Об этом я и хотел спросить, – перебил Хедли. – Почему Гастингс не видел, как Боскомб выскользнул из комнаты? Гастингс ведь не лгал, не правда ли?

– Нет, конечно. Он говорил правду. Но сейчас речь идет только о том, почему я начал подозревать Боскомба. Прежде чем рассказать, как все происходило на самом деле, хочу объяснить вам, в чем состоял его план. Вы должны понять характер Боскомба. Хедли, я ненавижу этого человека, ненавижу глубокой, личной ненавистью. В моей практике это первый преступник, у которого я не нахожу никаких – не скажу добрых, это мало что значит, – но даже просто человеческих чувств. В его душе не осталось ничего, кроме холодного самомнения. Не гордости даже, а голого холодного самомнения.

Несомненно, когда-то в его извращенном мозгу мелькнула мысль о том, что неплохо было бы убить кого-нибудь просто ради удовольствия, чтобы понаблюдать "реакцию" ожидающего смерти человека, чтобы, подобно вампиру, питать его кровью свое тщеславие. Однако то же самое самомнение мешало ему проявить свое любопытство, – до тех пор, пока Элеонора не задела его самолюбия, пока первый раз в жизни над ним не посмеялись. Тогда он решил, что Элеонора Карвер должна умереть. Я предвижу, что будут писать о Боскомбе газеты: "Бледное чудовище с подленькой улыбкой", "Трус, впавший в истерику, очутившись под дулом пистолета". Его будут сравнивать с гнусным отравителем Нейлом Кримом. У Боскомба, однако, не хватило прямодушия даже для того, чтобы прибегнуть к яду. Помните мою речь по поводу испанской инквизиции? Как я сказал тогда, инквизиторы, при всех свойственных им грехах, были, во всяком случае, честными людьми и свято верили, что спасают души своих жертв. Боскомб просто неспособен был бы это понять. Он всю жизнь изучал бы историю инквизиции, так и не уразумев, что можно творить зло из добрых побуждений и что разговоры о спасении души не всегда были только лицемерным оправданием жестокости. Его, прежде всего, интересовало то, что он сам называл "утонченностью", но что правильнее было бы назвать самодовольством.

Не учитывая это его качество, невозможно разобраться в совершенном им преступлении. Ему и в голову не пришло просто использовать яд. Элеонора должна была умереть, это так, но Боскомб не собирался, как сделал бы кто-нибудь другой, покончить с ней одним выстрелом или ударом. Нет, он намерен был сплести вокруг нее фантастически сложную сеть – чем сложнее, тем лучше, тем больше это льстило бы его тщеславию. Его сеть должна была с каждым днем становиться все гуще, пока не привела бы жертву на виселицу. Только перед Элеонорой – помните? – перед одной Элеонорой Боскомб открыл свое истинное лицо. Когда он решил, что за неимением лучшего развлечения сделает девушку своей любовницей, а, может быть, даже женится на ней, Элеонора высмеяла его. Высмеяла, господа! И тогда на миг он предстал перед ней без маски. С этого момента она знала, что Боскомб ее ненавидит. Увидев на лестничной площадке труп, она подумала о Гастингсе и сразу же закричала, что убийца – Боскомб. Она-то знала его... Вчера днем, когда вы допытывались, кто может ее ненавидеть, Элеонора назвала бы Боскомба, если бы вы, Хедли, не поспешили. Вы слишком заострили внимание на показаниях Люси Хендрет, и это сбило Элеонору с толку. Хедли кивнул, и доктор продолжал дальше:

– Возвращаюсь к Боскомбу. Его план состоял в том, чтобы свалить на девушку убийство в "Гембридже". Источником его вдохновения стало непредвиденное сплетение обстоятельств. Если вы помните, Карвер рассказал нам, что Боскомб в тот самый день был в "Гембридже", чтобы взглянуть на выставленные Карвером часы. От Карвера он знал, что несколько позже в универмаг собиралась зайти и Элеонора. Боскомб задержался в "Гембридже". Никакого плана у него еще не было – он просто следил за девушкой. Трудно сказать, был ли он свидетелем убийства, но, в любом случае, он знал, что Элеонора находилась в универмаге и, следовательно, не имела алиби. На следующий день, прочитав об обстоятельствах убийства, он разработал свой план.

Как он мог использовать стечение обстоятельств? Обратиться в полицию и открыто обвинить девушку – это было бы недостойно "утонченного" Боскомба, а, главное, улик было явно недостаточно. С другой стороны, анонимный донос почти наверняка просто выбросили бы в мусорную корзину: в связи с каждым громким делом полиция получает слишком много подобных анонимок, чтобы заниматься каждой из них. Даже если бы и началось расследование, Боскомб оказался бы слабо подготовленным к нему.

И тогда он вспомнил о своем старом знакомом. Стенли! Разумеется! В газетах упоминалось, что дело ведет инспектор Джордж Эймс. Стенли, любивший поплакаться на судьбу, несомненно рассказывал Боскомбу о деле Хоупа-Гастингса и об инспекторе Эймсе. Говорил о характере Эймса, о его скрытности и не слишком блестящем уме. Эврика! Если письмо будет анонимным, Эймс не обратит на него внимания и, уж конечно, не явится переодетым в назначенное место. Но если его позовет Стенли?

– Но вы же сами утверждали, что Стенли ни о чем не подозревал! – возразил Хедли. – А под письмом стоит его подпись. Следовательно... Фелл покачал головой.

– В конце концов, речь идет о письме, написанном на машинке, не так ли? Нужна была только подпись внизу пустого листка. А для этого достаточно было любого письма Стенли. Оставалось купить за пару пенсов средство для выведения чернильных пятен. После его применения первоначальный текст удалось бы обнаружить только под микроскопом, а чего ради Эймс стал бы заниматься такой экспертизой? Затем можно было спокойно напечатать над подлинной подписью нужный текст.

Чтобы продвинуться дальше, нам следует обратиться к самому скользкому месту в рапорте Эймса – к третьей совершенно непостижимой "случайности". О двух первых мы уже говорили. А вот и третья: после того как кто-то сообщил Эймсу, что преступник живет в доме Карвера, отказавшись, однако, ввести инспектора в дом, находится еще один жилец, исключительно любезно пригласивший Эймса прийти под покровом ночи и взять какой-то старый костюм. В определенном смысле это уже следствие двух первых случайностей – круг, как видим, замкнулся. Третья случайность сразу же показалась нам подозрительной, но, пожалуйста, сам Эймс подтверждает ее! С точки зрения здравого смысла возможны только два объяснения: первое – рапорт Эймса – фальшивка, второе – по какой-то причине Эймс скрыл в нем правду.

На мой вопрос вы, Хедли, ответили, что рапорт, вне всяких сомнений, подлинный, потому что Эймс лично передал его в Ярд. Тогда я спросил, не мог ли он – в интересах дела – немного пожонглировать фактами, и вы согласились, что, при определенных обстоятельствах, мог.

– Но чего ради, – проговорил Мелсон, – он стал бы искажать факты в рапорте собственному начальству?

– Сейчас объясню вам и это. У Боскомба был уже готов план и инсценировки и настоящего убийства. Собственно, план инсценировки был придуман намного раньше. Об этом плане "убийства для развлечения" он рассказывал Стенли – просто чтобы подразнить, не думая тогда еще о нем всерьез. Теперь сюда добавился и план настоящего убийства, которое должно было привести Элеонору на виселицу.

Эймс ожидал, что Стенли обратится к нему, но вместо Стенли на квартиру Эймса явился Боскомб. Он сказал: "Я знаю, кто вы. Меня прислал к вам Стенли". Эймс, разумеется, спросил что-нибудь вроде: "А вы-то какое имеете к этому отношение? Почему Стенли не пришел сам?" Боскомб ответил: "Чудак вы – все ведь догадываются, что вы – детектив, и если бы Стенли увидели в вашем обществе, не миновать скандала. Я – человек, о котором упоминал Стенли. Это я видел украденные вещи у той женщины". После этого он рассказал уже известную нам сказку, изложенную в рапорте Эймса. Эймс опустил только одно. "Я готов, – сказал, вероятно, Боскомб, – ввести вас в дом, но если вам не удастся ничего обнаружить, вы должны будете взять меня под защиту. Чтобы я не оказался обвиненным в клевете, представьте дело – даже своему начальству – так, будто ваш осведомитель и я, Кальвин Боскомб, впустивший вас в дом, – совершенно разные люди. Если вы найдете улики, я охотно соглашусь давать показания. Если нет, останусь в стороне... в противном случае вообще отказываюсь вам помогать. Я даю вам в руки шанс на самый крупный успех в вашей жизни, а взамен прошу совсем немного – но это вы должны мне обещать".

Что оставалось Эймсу? Согласившись чуточку покривить душой в своем рапорте, он, как ему казалось, мог выиграть так много. Эймс попался на крючок – и погиб.

Они договорились встретиться в четверг ночью – не случайно именно в четверг: Боскомб знал, что в этот день прислуги не будет и никто не заметит необычного гостя. Он попросил Эймса осторожно подняться к нему в комнату, где якобы будет ждать Стенли. Если бы Эймс проявил осторожность и решил еще с вечера понаблюдать за домом, – что ж, он увидел бы входящего туда Стенли. Заговаривать с ним Эймс не стал бы – ведь Боскомб вбил в его не слишком умную голову, что никто не должен его видеть в обществе Стенли. Ну, и, разумеется, Боскомб решил, что Эймс не должен переступить живым его порог.

Тем временем Боскомб заготовил улики против Элеоноры. Браслет и серьги он купил в магазине, но этого и часов-черепа было еще недостаточно. Даже пары перчаток вдобавок показалось мало – нужно было что-то, вполне определенно указывающее на Элеонору. И тогда он вспомнил о неприятностях Полла и ему пришла в голову блестящая идея – две часовые стрелки.

– Постойте, постойте, – сказал Мелсон. – Что-то тут не так... Откуда Боскомб мог знать о затруднениях Полла? Слышать его разговор с Элеонорой – ни на крыльце, ни в такси – Боскомб как будто не мог! Тогда как же?

– Тут надо принять во внимание характер Полла. Этой ночью мы с ним немного поговорили и выяснилось, что все обстояло именно так, как я предполагал. Быть может, и вы обратили внимание на то, что Боскомб из всех жильцов дома только к Поллу относился дружелюбно, хотя и не без доли презрения. Боскомба забавлял этот молодой человек, к тому же ему льстило восторженное отношение Полла. Когда Поллу понадобились деньги, у кого еще он мог надеяться взять взаймы, как не у богатого Боскомба? Однако прямо обратиться к нему Полл не решался...

– Ясно! – негромко произнес Хедли. – В то утро ему пришло в голову, что проще будет написать Боскомбу, чем прямо просить у него деньги...

– Вот именно. Боскомб встретился с Поллом, выведал у него все и дал нужную сумму. Полл стеснялся говорить о своих проблемах, но заставить его разговориться после того, как с деньгами было улажено, не составляло труда. Достаточно обычная история... Итак, мы подошли, к последнему акту. Боскомб и Стенли ждут в комнате появления жертвы. Под руками у Боскомба реквизиты инсценировки – те, которые в действительности ему не нужны. То, что необходимо на самом деле, находится в спальне.

В среду ночью, надев такие же, как у Элеоноры, перчатки, Боскомб снял стрелки с часов. Неужели вам не бросился в глаза тот ясный как солнце факт, что только у Боскомба кисть руки достаточно мала, чтобы можно было натянуть эти перчатки? Вы же не раз видели эти маленькие тонкие руки! В четверг, когда девушка была на работе, он положил одну из перчаток вместе с минутной стрелкой и прочими "уликами" в тайник. Боскомб действовал наверняка, зная, что Элеонора уже много лет туда не заглядывает. Часовая же стрелка и перчатка с правой руки лежали пока в спальне Боскомба.

– Вы хотите сказать, – поднял голову Хедли, – что одна из перчаток была все-таки использована при убийстве?

– Совершенно верно.

– Но, черт возьми! Вы же сами доказали, что убийца не воспользовался ни одной из них...

– А вы не путаете немножко? – нахмурившись, полюбопытствовал Фелл. – Если не ошибаюсь, к такому выводу привела нас ваша аргументация. Я же никогда не утверждал, что убийца не воспользовался правой перчаткой. Я только показал, что ваше остроумное и блестящее доказательство того, что убийца – левша, совершенно несостоятельно... Доказывать что-либо другое было рискованно – вы ведь и так были почти убеждены в виновности Элеоноры.

– Стало быть, вы сознательно воспользовались ложными выводами, – глядя на свой карандаш, медленно произнес Хедли, – чтобы доказать...

– ...правду. Это так, – кивнул Фелл. – Но разве цель не была у нас общей?.. Давайте прибегнем к небольшому эксперименту. Поручаю провести его вам, Мелсон, а то этот жулик еще обманет меня. Возьмите нож для разрезания бумаги, он достаточно остр. Подойдите к кушетке и изо всех сил ударьте им по одной из подушек. Они набиты пухом. Не беспокойтесь, с гостиницей я рассчитаюсь. Ударив, отскочите назад, словно опасаясь, что... гм... пух попадет-не на перчатку, конечно, а на ваш костюм. Так же, как это сделал Боскомб. Давайте!

Мелсон, надеясь только на то, что никто его не сфотографирует, отчаянно ударил ножом в подушку и отскочил назад.

– Великолепно! – произнес Фелл. – Что вы сделали, вонзив нож?

– Отпустил его. Вот здесь у меня немного пуха...

– Видите, Хедли, поэтому кровь осталась лишь на внутренней стороне перчатки. Ее было совсем мало, потому что в момент удара рана сильно кровоточит только тогда, когда задета артерия. Ваша теория была бы справедлива в единственном случае – если бы убийца выдернул оружие из раны.

А теперь выясним последнюю неясность: почему наблюдавший сверху Гастингс готов был присягнуть, что все время видел Боскомба. Ответ напрашивается сам собой, если хоть немного подумать. Прежде всего, что, по расчетам Боскомба, должен был видеть Стенли, чтобы позже быть готовым присягнуть, что его друг не выходил из комнаты? Надеюсь, вы обратили внимание, каким высоким и широким было кресло, в котором сидел Боскомб? Вспомните также, где стояло это кресло. Что видел Гастингс со своего места на крыше? Слинку и правую сторону повернутого к двери кресла. Иными словами, кресло было поставлено так, чтобы лунный свет не попадал на большую его часть. Что несколько раз повторил Гастингс, рассказывая о впервые подслушанном разговоре Боскомба и Стенли? То, что Стенли сидел в кресле, но видел он лишь часть его лица – да и то, когда Стенли поворачивал голову – и лежавшую на ручке кресла сжатую в кулак подергивающуюся руку. Теперь представьте себе Стенли в четверг ночью, глядящего сквозь щель в ширме. Почти все кресло и, прежде всего, его сиденье, на которое падает тень от спинки, находится в темноте. Гася лампу, Стенли видел, как Боскомб садится в кресло. Что еще он должен был видеть? Что так завораживало в ту ночь Гастингса, о чем он столько раз упомянул в своем рассказе?

– Об отблеске лунного света на пистолете, – вскинул голову Хедли, – и, пожалуй, о сжимающей оружие руке Боскомба... да, о руке... Господи! Вспомнил! Он сказал, что рука Боскомба, державшая пистолет, была абсолютно неподвижна!

– Совершенно верно. Гастингс видел немногим больше того, что мог видеть и Стенли. Когда он впервые подсматривал с крыши, в кресле сидел почти двухметровый Стенли, но даже тогда виднелась только его макушка! Если спинка кресла скрывала гиганта Стенли, то крохотный Боскомб должен был совсем исчезнуть за ней. Следовательно, из показаний Гастингса вытекает только одно: он видел пистолет и, может быть, часть "руки".

В темноте одетый в черную пижаму Боскомб выскользнул из кресла. Как именно он организовал трюк с пистолетом, нам еще предстоит выяснить, но, в общих чертах, я себе представляю. Вы помните, Мелсон, как, первый раз войдя в комнату Боскомба, я, ни о чем еще не подозревая, хотел сесть в это кресло? Просто потому, что оно показалось мне единственным местом, где можно было удобно устроиться. Боскомб тогда, без всякой видимой причины, опередил меня и сам уселся в нем. В кресле наверняка было какое-то устройство, удерживающее пистолет, к рукоятке которого Боскомб прицепил одну из заготовленных им для его инсценировки белых перчаток. Устройство можно было в течение секунды убрать и спрятать в подушках кресла. Неудивительно, что на Гастингса произвела такое впечатление неподвижность руки Боскомба. Конечно, последний мог обойтись и без дешевых трюков – Стенли так или иначе присягнул бы, что его друг не покидал комнаты. Выдумка была детской, глупой, но вполне соответствовала характеру Боскомба.

Итак, Боскомб выскользнул из кресла и, прижимаясь к стене, пробрался в спальню. Времени у него было предостаточно. Эймсу он велел, позвонив, подождать две-три минуты и только в том случае, если никто не появится, подняться наверх. Взяв в спальне стрелку и перчатку, Боскомб вышел через потайную дверь, нанес Эймсу смертельный удар и тотчас же вернулся. Он позаботился о том, чтобы ничто ему не мешало. Время около полуночи было выбрано потому, что Элеонора, даже если бы она решила отправиться на крышу, никогда не выходила до половины первого. Правда, в известном смысле Боскомбу вдвойне не повезло: девушка не только пошла на свидание, но и сделала это раньше обычного. Однако и здесь Боскомб мог извлечь для себя пользу: найдя, наконец, ключ, Элеонора появилась во второй раз почти сразу же после убийства, что навлекло на нее еще большие подозрения. Гастингс не мог спуститься вниз, не дождавшись девушки, так как Боскомб предусмотрительно запер дверцу люка. Ничего не предоставляя случаю, он старался быть готовым даже к такому повороту событий, который считал едва ли вероятным. Боскомб чувствовал себя шахматистом, играющим одновременно на дюжине досок, и наслаждался своей игрой... Он проявил немало ума и изобретательности, но, тем не менее, отправится на виселицу, и я об этом не сожалею.

Хедли со вздохом захлопнул блокнот. Огонь уже тише потрескивал в камине, на улице снова начался дождь, и Мелсон стал понемногу возвращаться мыслями к забытой на время книге о епископе Бернете.

– Да, пожалуй, это все, – проговорил, поднимая стакан, инспектор. – Разве что вы расскажете нам еще, куда вы запропастились вчера днем.

– Отправился на поиски каких-нибудь вещественных доказательств. Черт возьми! У меня ведь, строго говоря, не было никаких улик. Потайная дверь, через которую он мог проникнуть из спальни в холл? Пустяки! Он преспокойно рассмеялся бы мне в лицо, а два свидетеля показали бы под присягой, что он не поднимался из кресла. Мне необходимо было как-то разрушить это неопровержимое алиби.

Щадя ваши нервы, Хедли, я поначалу пытался использовать спокойные методы. У меня была туманная надежда, что в ювелирном отделе "Гембриджа" кто-нибудь запомнил человека, купившего у них найденные нами копии украденных вещей. Я послал туда двух человек – никаких результатов! Впрочем, если бы нам и удалось доказать факт покупки, он просто-напросто заявил бы, что вещи приобретены в подарок Элеоноре, и, поскольку их нашли в ее тайнике, мы остались бы ни с чем... Тогда я попытался воспользоваться "письмом Стенли", надеясь обнаружить в первоначальном тексте что-нибудь вроде "Дорогой Боскомб, посылаю тебе обещанную книгу" и тому подобное. На этом мы могли бы его поймать! Я отправился в Хемпстед к одному из своих старых друзей, и сейчас еще занимающемуся вопросами криминалистики. Ему удалось частично восстановить прежний текст, но в нем не нашлось ничего, конкретно указывающего на Боскомба.

Оставалось одно: разыграть последнюю, чрезвычайно ненадежную карту. Я поехал к Стенли – единственному человеку, которого Боскомб боялся. После того как я все ему изложил, мы составили план – отчаянный, безумный план, в котором нервнобольному предлагалось сыграть роль сумасшедшего! Я знал, что иду на огромный риск: Стенли мог потерять последние остатки рассудка и действительно застрелить Боскомба!.. Да, за вчерашний день у меня прибавилось седины в волосах. Я дал Стенли несколько холостых патронов и, на всякий случай, придержал у себя его револьвер, пока мы не приехали к Карверу – мы ведь, разумеется, прибыли туда вместе. Затем я посвятил в свой план двух полицейских, занавес был поднят, и начался спектакль, едва не заставивший поседеть и ваши волосы. Бесспорно, все это авантюра, но что же еще мне оставалось... – доктор Фелл глубоко вздохнул.

* * *

Передовая статья "Дейлитрампетир": "Наши органы охраны порядкА вновь убедительно доказали, что находятся на высоте положения и могут рассчитывать на активную поддержку всех граждан. Мы горды тем, что только у нас, в Великобритании..."

Доктор Фелл:

– Черт возьми, у меня просто не было другого способа уберечь всю эту шайку от скандала. Давайте-ка выпьем!

Content

Джон Диксон Карр
Часы-убийцы

Предисловие

1. Открытая дверь в Линкольнс Инн Филдс

2. Часовая стрелка убийцы

3. Разбитое окно

4. Труп на пороге

5. Двое на крыше

6. Рапорт инспектора Эймса

7. Скрежет цепочки

8. Что можно увидеть через окошко в крыше

9. Далеко не идеальное преступление

10. Позолота

11. Гандикап

12. Пять загадок

13. Часы-череп

14. Ещё одно алиби

15. Летающая перчатка

16. Улики за панелью

17. Обвинительная речь инспектора хедли

18. Доктор Фелл выступает в роли защитника

19. Продолжение в трактире

20. Письмо под полом

21. Обманчивый лунный свет

22. Правда