Уильям С. Берроуз

Пространство мертвых дорог

Дентону Уэлчу для Кима Карсонса

***

В первом варианте эта книга называлась «Семья Джонсонов». «Семья Джонсонов» – это сленговое выражение начала века, означавшее бродяг «и воров в законе» воров в законе», которые соблюдают определенный кодекс поведения. «Джонсон» никогда не забывает о своих обязательствах по отношению к ближним. Его слово крепко, и иметь с ним дело одно удовольствие. «Джонсон» не лезет в чужие дела. Он не из тех, кто повсюду сует нос и думает при этом, что всегда и во всем прав; он не скандалист. «Джонсон» всегда поможет тому, кто в этом нуждается. Он не будет стоять в сторонке и смотреть, как кто-то тонет в реке или гибнет под обломками горящего автомобиля.

Единственное, что способно объединить всю нашу планету, – это планетарная космическая программа… Земля превращается в космическую станцию, и война просто исчезает из повестки дня, даже мысль о ней превращается в безумие в контексте исследовательских центров, космопортов, восхитительного ощущения, возникающего из совместного труда с людьми, которые тебе нравятся и которые испытывают глубокое уважение к своим, определенным по взаимному согласию целям – целям, которые принесут выгоду всем, кто сможет их достичь. Счастье есть побочный продукт осмысленной деятельности. Планетарная космическая станция предоставляет всем членам своего экипажа возможность действовать осмысленно.

НЕЗНАКОМЕЦ, КОТОРЫЙ ПРОХОДИЛ МИМО

Дуэль в Боулдере

17 СЕНТЯБРЯ, 1889-й. Вчера боулдерское городское кладбище стало ареной дуэли в лучших традициях Дикого Запада. Личности дуэлянтов установлены: это Уильям Сьюард Холл, шестидесяти пяти лет отроду, спекулянт недвижимостью с интересами в Колорадо и Нью-Мехико, и Майк Чейз, мужчина за пятьдесят, о котором более ничего пока не известно.

Холл проживал в Нью-Йорке и писал вестерны под псевдонимом Ким Карсонс. «Он приехал в город, скорее всего с деловым визитом», – заявил полицейский источник.

На первый взгляд могло показаться, что Чейз и Холл убили друг друга, но при осмотре выяснилось, что никто из них не успел выстрелить; их убил кто-то другой пулями из одной и той же винтовки, выпущенными со значительного расстояния. Чейзу пуля вошла в грудную клетку спереди. Холл же получил пулю в спину. Выстрелов никто не слышал; полиция предполагает, что убийца воспользовался глушителем.

В кармане Холла был найден ключ от гостиничного номера, после чего полиция обыскала комнату в отеле «Орлиное гнездо», которую занимал убитый. При обыске полицейские обнаружили одежду, револьвер 38-го калибра и роман Кима Карсонса «Quidnes?»[1]. Некоторые фразы в книге оказались подчеркнутыми.

Сыщики, расследующие это странное происшествие, на настоящий момент не располагают ни малейшими предположениями о мотивах преступления. «Похоже, какие-то давние счеты», – заявил шеф полиции Мартин Уинтерс. Когда ему задали вопрос, были ли у Чейза и Холла причины, чтобы вознамериться убить друг друга, он ответил: «Мне по крайней мере таковые неизвестны, но следствие еще не закончено».

В воскресных газетах происшествие осветили несколько подробнее: были напечатаны портреты, погибших и вид городского кладбища, а также схема, показывающая расположение тел и возможную точку, из которой велся огонь. Судмедэксперт в ответ на вопрос о калибре и марке орудия убийства сообщил: «Это, несомненно, винтовка». Размер выходных отверстий соответствует разрывной пуле калибра 45-70, но осколков самих пуль мы так и не нашли».

В статье также цитировался подчеркнутый отрывок из романа «Quien es?», найденного у Холла.

Старые газеты на чердаке… пожелтевшие вырезки из «Манхэттен комет» за 3 апреля 1894 года.

Три члена банды Карсонса были убиты сегодня при попытке ограбления «Манхэттен сити банка». Полицейское подразделение, высланное на поимку уцелевших, угодило в засаду и понесло потери… Майк Чейз, федеральный судебный исполнитель, заявил, что засада была организована не бандой Карсонса, а дезертирами из армии южан, вооруженными мортирами и гранатами…

Это стихотворение написал Ким Карсонс после перестрелки на Бликер-стрит 23 октября 1920 года. Ливерная Колбаса Джо и Джио Красный Нос, киллеры мафии, открыли из машины, за рулем которой находился Фрэнк Губа, огонь по Киму Карсонсу, Бою Джонсу, Марсу Кливеру по кличке Шарики-Ролики и Гаю Грейвуду, следователю прокуратуры. Единственным ущербом, который потерпела группа Карсонса, оказалась простреленная куртка Боя, в которую попала пуля, когда тот пытался спрятаться от нападавших за пожарным гидрантом.

«Куртке конец, – пожаловался он. – Дерьмо дело! Куда только полиция смотрит?»

Из-за «предосудительных пассажей» на французском языке само стихотворение не могло быть процитировано в газете, но сообразительный замредактора снял с него копии, снабдил их подстрочным переводом пресловутых «предосудительных пассажей» и продал коллекционерам и собирателям курьезов по пять долларов копия.

Незнакомец, который проходил мимо

Un grande principe de violence dictait a nos mbiurs

(наши нравы продиктованы

великим принципом насилия)

Песнь эта для людей словно сильный ветер, Колышущий железное древо,

Шуршащий опавшими листьями в зимнем

писсуаре

J'aime ces types vicieux qu'ici montrent la bite…

(Мне нравятся эти порочные типы,

которые выставляют здесь напоказ свои штучки…)

Simon, aimes-tu le bruit des pas

Sur les feuilles mortes?

(Симон, нравится ли тебе звук шагов

по опавшим листьям?)

Ароматы войны и смерти?

Пороховой дымок над разбитым ртом

Пороховой дымок и каштановые волосы?

Смерть является со скоростью миллиона ветров

Спасительное небо тоньше листка бумаги

Сегодня днем я увидел

Как ветер отодрал надорванный клочок неба

И небо начало складываться пополам

Рваться на куски, на мелкие клочья

Застигнутый в Нью-Йорке

Животными Виллиджа

Крысолов потянул за край неба

ПУСТЬ ОНО РУХНЕТ

Встреча на кладбище… Боулдер, Колорадо…

17 сентября 1889 года.

Майк свернул на тропинку в северо-восточном углу кладбища, настороженный и внимательный. В руке он сжимал полуавтоматический револьвер Уэбли-Фосбера 45-го калибра, который опытный оружейник снабдил резиновыми амортизаторами на рукояти, уменьшающими силу отдачи и предотвращающими выскальзывание. Дружки поджидали его не более чем в десяти ярдах на противоположной стороне улицы.

Ким появился на тропинке со стороны кладбища. «Привет, Майк!» Ветер подхватил и понес его звонко-ледяной голос, сахарно-сладкий, искушенный и полный коварства. Ким всегда старался подходить к противнику с подветренной стороны. Он был одет в желтовато-коричневую твидовую куртку с накладными карманами, парусиновые краги и темно-красные бриджи для верховой езды.

Завидев его, Майк испытал неприятное deja vu и посмотрел по сторонам, ища взглядом своих дружков.

Он понял все с первого взгляда. Все его дружки, одетые как один в куртки цвета пожухлой листвы и краги, расположились вокруг открытой плетеной корзины для пикника. Они ели сандвичи, подливая в жестяные кружки холодное пиво, а винтовки их стояли прислоненными к дереву, безучастному и вечному, как картина художника.

Dejeuner des chasseurs[2].

Майк понял, что его подставили и что ему придется стрелять. Он почувствовал вспышку негодования и обиды.

Черт побери! Это нечестно!

Почему он должен подвергать свою жизнь опасности из-за какого-то мерзкого маленького педрилы? Но Майк умел властвовать над собой. Он подвинул в сторону свои оскорбленные чувства и набрал в легкие побольше воздуха, собираясь с силами.

Ким, который в этот момент находился в пятнадцати ярдах к югу от Майка, медленно шел ему навстречу. Свежий южный ветер шуршал перед ним опавшими листьями, пока он шагал «на шепчущем южном ветру»… хруст листвы под его подошвами… Майкл, aime tu le bruit des pas sur les feuilles mortes?.. Двенадцать ярдов, десять… Ким ступает, широко размахивая руками, пальцы правой руки похотливо поглаживают приклад револьвера, лицо его настороженно, отрешенно, непроницаемо… Восемь ярдов… Внезапно Ким вскидывает вперед свою правую руку, но оружия в ней нет – он просто тыкает в сторону Майка указательным пальцем.

– БАБАХ! ТЫ – ТРУП!

Последнее слово он бросает, как увесистый камень. Он знает, что Майк увидит револьвер, которого нет в его пустой руке, поддастся панике и схватится за свой…

(При помощи блефа с воображаемым револьвером он заставляет Майка нарушить главное правило револьверного боя – СНО. Себя Не Обгонишь. Каждому стрелку требуется определенное время на то, чтобы извлечь револьвер, прицелиться, выстрелить и при этом попасть. Если стрелок пытается уложиться в меньшее время, чем то, которое ему положено от природы, он почти наверняка промахнется…

– Хватай-вынимай! – мурлычет себе под нос Ким. Да, Майк торопится, слишком торопится. Руки Кима, гибкие и проворные, как два хлыста, спокойно опускаются к поясу, поднимаются, и вот он уже держит свой револьвер в обеих руках на уровне глаз.

– Стреляй-непопадай!

Он слышит, как пуля Майка пролетает у него над левым плечом.

В сердце метил…

Широко открыв оба глаза, смотрит на противника в течение доли мгновения – той самой, что длится от промаха до попадания. Пуля Кима входит в тело Майу противника в груди, разрывая его аорту на мелкие кусочки, и раздается жидкий ПЛЮХ.

Майк замирает неподвижно с револьвером в вытянутой руке, пороховой дым застилает его лицо. Он начинает медленно покачиваться из стороны в сторону. Давится и отхаркивает кровь. Рука с револьвером начинает дрожать.

Ким медленно опускает свой револьвер, лицо бесстрастно, глаза внимательны.

Глаза Майка подернуты пеленой, упрямые, все еще не верящие, он пытается поднять револьвер для второго выстрела. Но револьвер тяжелый, слишком тяжелый для Майка, он тянет его руку вниз.

Ким медленно вкладывает свое оружие в кобуру.

Майк делает шаг в сторону и падает.

Ким смотрит на деревья, замечает белку, тень древней радости озаряет его лицо, и губы складываются в двусмысленную мраморную улыбку греческого юноши.

Того самого, древнего, со Скироса[3], знаменитая улыбка.

Кому улыбается греческий юноша? Он улыбается своей собственной древней улыбке.

Ветер крепчает, Ким смотрит, как мертвый лист спиралью взмывает в небо.

Египетский иероглиф со значением «вставать и свидетельствовать». Эякулирующий фаллос, рот, человек с пальцем во рту.

Ким машет рукой своим секундантам. Один из них машет ему в ответ; в руке у него барабанная палочка.

Брешь в нарисованном спокойствии…

Паштет, хлеб, вино, фрукты, разложенные на траве, ружье, прислоненное к надгробию, полная луна в небе синем, словно шелк. Один из охотников перебирает струны инкрустированной перламутром мандолины, а другие поют:

«Но это лишь бумажная луна…»

Ким вскидывает револьвер и простреливает в луне дыру, черную дыру с пороховыми ожогами по краям.

Ветер колышет траву, тревожно покачивает ветви.

«Зависшая над деревом из марли…»

Вторым выстрелом Ким сносит рощицу в конце кладбища.

Ветер крепчает, срывая пятна и вспышку оранжевого, охряного, желтого с деревьев, посвистывает среди надгробий.

На сцену выбегают идиотские отцы семейств, словно сошедшие со страниц плохого романа.

– ОСТАНОВИСЬ, СЫН МОЙ!

– Бездарные старые пердуны, мы вам не сыновья! Ким снова вскидывает револьвер.

– ТЫ РАЗРУШАЕШЬ ВСЕЛЕННУЮ!

– Какую такую вселенную?

Ким простреливает дыру в небе. Оттуда изливается тьма, которая поглощает землю. В последних лучах нарисованного солнца какой-то джонсон приподнимает край изгороди из колючей проволоки, чтобы другие успели улизнуть. Проволока цепляется за небо… огромная черная прореха. Кричащие облака несутся по рваному небу.

– ПРОЧЬ С ПУТИ! ПРОЧЬ С ПУТИ!

– НЕМЕДЛЕННО ВСЕ ПОЧИНИТЬ! – вопит Режиссер.

– Чем починить – лейкопластырем и жвачкой? Это же обрыв мастер-копии… Сам чини, босс, если такой умный.

– ЧЕРТ ПОБЕРИ, ВСЕМ ПОКИНУТЬ СУДНО… КАЖДЫЙ САМ ЗА СЕБЯ!

***

Три дня кряду Ким скрывался на вершине плоскогорья, следя за долиной в бинокль. По облаку пыли, пронесшемуся к югу, он понял: преследователи решили, что он направился к мексиканской границе. Вместо этого он двинул на север, в край скал, источенных ветром и песком, – вот верблюд, а вот черепаха, а вот камбоджийский храм, – туда, где на каждом шагу в красных песчаниках пучатся, словно пузыри в кипящей овсянке, входы пещер. В некоторых из них одно время жили люди: ржавые жестянки, глиняные черепки, ящики из-под патронов. Ким нашел наконечник стрелы в шесть дюймов длиной из осколка обсидиана и другой наконечник, поменьше, из розового камня.

На вершине плоскогорья – осыпавшиеся кучи глины, которые некогда были домами. Каменные плиты сложены в виде алтаря. Здесь был Homo sapiens.

Опускаются сумерки, и голубые тени расползаются на востоке по горам Сангре де Кристо. Сангре де Кристо! Кровь Христова! Реки крови! Горы крови! Неужели Христос никогда не устанет кровоточить? На западе за грозовыми тучами, нависшими над горами Хемез, заходит солнце, а пик Хименеса, вздымающийся к небесам, топчет их плечи увесистыми сапогами лесистых скал в своем огромном charro[4]; главу его венчает хрустальный череп, увитый облаками, а когда из его темных бойниц палят пушки, раскаты грома слышны над всей долиной. Светит чистая и ясная вечерняя звезда… «Звезда мерцала в небесах/ Одна, всегда одна»[5]. Это Вордсворт. Ким помнит. В горах Хемез идет дождь.

«Дождь идет, Анита Хаффингтон». Последние слова генерала Гранта[6], которые он сказал своей сиделке; нервные импульсы в его горячечном мозгу сверкали, словно разряды молний.

Ким откинулся на каменную стену, раскаленную солнечными лучами. Холодный ветерок овеял его лицо ароматом дождя.

Глиняные черепки… наконечники стрел… плетеная корзинка… трещотка… голубая ложка… рогатка – резинка давно прогнила насквозь – …ржавые рыболовные крючки… инструменты… видно, что здесь когда-то стояла хижина… шприц для подкожных впрыскиваний… ржавчина от иглы въелась в стеклянный цилиндр, словно коричневатая слюда… заброшенные изделия рук человеческих…

Он поднимает розовый наконечник с земли. Кусок камня, отполированный с определенной целью. Отблески костра на лицах индейцев, поглощающих аппетитное темное мясо странствующего голубя[7]. Он нежно поглаживает хрупкий обсидиановый наконечник… неужели они ломались, словно пчелиные жала, после каждого попадания? – размышляет он. (Бизоновый стейк поджаривается на вертеле.) Кто-то же изготовил эти наконечники. Давным-давно на земле жил их создатель. И эти наконечники – не более чем доказательство его существования. К живым существам тоже можно относиться как к изделиям, созданным с определенной целью. А значит, вероятно, был создатель и у изделия, именуемого «человек». Допустим, попавшему в беду космическому страннику потребовалась специальная капсула, чтобы продолжить свое путешествие, и с этой целью он сотворил человека? А потом умер, так им и не воспользовавшись? Или спасся каким-то иным способом? И теперь это изделие, созданное для неведомой и позабытой цели, имеет не больше смысла и значения, чем этот наконечник стрелы без древка и лука, без крепкой руки и меткого глаза. А еще возможно, что человеческое изделие было последним козырем творца в партии, проигранной им много-много световых лет тому назад. Холодок космической бездны.

Ким собирает дрова для костра. На небо высыпают звезды. Вот ковш Большой Медведицы. Отец Кима показывает ему Бетельгейзе в ночном небе над Сент-Луисом… запах цветов в саду. Серое лицо отца па подушке.

Кто мы – куклы на нитках, а кукольщик наш – небосвод.

Он в большом балагане своем представленье ведет.

Он извлекает обсидиановый наконечник, древко и лук из пустоты. Стоит убрать из картины руку и глаз, и ты их больше не увидишь… холодок… как все хрупко… дрожит и собирает дрова. Вот их уже не видно. Рабьи Боги на тверди небесной. Он вспоминает последние слова отца:

«Держись подальше от попов, сынок. Нет у них никаких ключей. Все, что они тебе могут дать, – это ключи от сральника, а не от Царствия Божия. А еще поклянись мне, что никогда не будешь носить жетон блюстителя порядка».

Он сейчас на ковре бытия нас попрыгать заставит,

А потом в свой сундук одного за другим уберет[8].

Старые игрушки, оловянные солдатики, покрытые ржавчиной, заполняющие пустоты в космосе.

Ржавые жестянки… глиняные черепки… ящики от патронов… наконечники стрел… шприц для подкожных впрыскиваний поблескивает на солнце.

Лошадь – это такая же часть Запада, как и ландшафт, но Ким так и не стал хорошим наездником. Сначала он пытался установить со своим конем телепатическую связь, но тот ненавидел хозяина и пытался убить его при первой возможности. Он вставал на дыбы, как только Ким оказывался в седле, или устремлялся галопом под дерево с низко висящими ветвями. Старые конские хитрости.

Он попытался обучить телепатии одного рыжевато-чалого коня при помощи тяжелого арапника и хитроумного электронного устройства, но Рыжик (так Ким окрестил скакуна) словно взбесился, и Ким поклялся, что никогда больше на шаг к лошадям не подойдет. Ему претили их истеричность, злобное упрямство и ужасные желтые зубы.

«Перестрелка перед салуном «Мертвый Осел», неподвижный полуденный зной, пыльные улицы, ведущие из ниоткуда в никуда, свинец, свистящий над полем боя, мой верный конек со мной рядом, и вдруг он ни с того ни сего лягает меня. Я падаю, переворачиваюсь и всаживаю скотине пулю между ребер. Конь визжит, как баба, плюется кровью, нули, летающие кругом, не могут попасть в меня из-за вставшего на дыбы коня, конь подставляется под пули, и мои противники палят в коня, давая мне возможность перестрелять их всех поодиночке, спокойно, уверенно, как по маслу. А без масла во времена револьверов с бойком нельзя было никак. Если не смазать пули, между стволом и цилиндром начинают проскакивать искры, все шесть патронов взорвутся разом, и конец твоей физиономии».

Поэтому он все больше пешком ходил и проходил по полсотни миль за день своей легкой походкой фокусника, да и сапоги у него были волшебные, на пружинах, а потом он брал лошадь, держал ее неделю или вроде того и отпускал. Ким намеревался уйти в горы Хемез и затаиться там на месяц… Но для этого ему нужно было взять с собой палатку и все такое, а на своем горбу это не унесешь…

В тех краях жили по большей части мексиканцы, а у Кима при себе были рекомендательные письма от Семейства…

Существуют верные приметы, указывающие на присутствие чужака в сельской местности. Некоторые из них положительного свойства, скажем, лай собак. Другие – отрицательного, например, лягушки смолкают.

Джо Мертвец научил Кима, как обходить эти затруднения. «Если хочешь что спрятать, напусти безразличия вокруг того места, где оно спрятано. Начни, скажем, с городской улицы. Не давай никому повода посмотреть на тебя, и никто тебя не заметит. Ты станешь как бы невидимкой. В городе, где каждая собака занята своими делами, это просто. Но в деревне тебе надо заморочить голову всяким тварям, которые словно нарочно созданы, чтобы тебя унюхать, увидеть и услышать и растрезвонить направо и налево о твоем появлении. Вот амулет кошачьей богини Бает. Его боятся и ненавидят все собаки в мире. Но сначала ты должен оживить его и заставить работать на себя».

Ким запер трех собак в отдаленной хижине в горах и добрался там до их собачьей сути. Ни одна из них не вынесла этой психической вивисекции. Ким сомневался, что на земле вообще существует тварь, которая в состоянии вынести встречу со своей сущностью. После этого Ким обрел способность сбивать собак с толку, притуплять их чутье, слух и зрение. И он научился настолько сливаться с местностью, что лягушки, птицы и кузнечики не замечали его.

Он добрался до желтой гравийной дороги никем не замеченный. По этой дороге он проследовал к лавке у моста… звук бегущей воды…

– Buenos dias, senor.

Ким стоял перед прилавком с конвертом в правой руке. Худой старик в серой фланелевой рубашке окинул его взглядом. Редко кому удавалось войти в его лавку незамеченным. Двое юношей на задворках постоянно следили за дорогой.

– Я принес вам весточку от дона Бернабе Хурадо. Ким вручил хозяину лавки конверт. Старик прочитал письмо.

– Добро пожаловать, мистер Холл. Меня зовут дон Линарес.

Он провел Кима через лавку в служебное помещение, откуда через раздвижную дверь они вышли в патио… фруктовые деревья… водяной насос… копошащиеся в пыли цыплята.

Старик предложил стул и обвел Кима оценивающим взглядом.

– Вы голодны?

Ким кивнул…

Huevos rancheros[9] с жареной фасолью, голубыми тортильями и кружкой кофе. Ким ел с изяществом голодного животного, словно прожорливый енот. Кот потерся о его ногу. Это был очаровательный беспородный котище – лилово-серый с зелеными глазами.

Ким восхищался ритуалом испанской беседы, во время которой положено говорить о чем угодно, но не о сути дела. Они поговорили о погоде, о решении железнодорожной компании построить вокзал в Лэйми вместо самого Санта-Фе. В основном они болтали об общих друзьях и знакомых. Дон Линарес время от времени сообщал ложные сведения: письмо могло быть поддельным, а сам Ким – самозванцем.

– Разве? Но ведь они уже поженились в июне!

– Ах да, конечно. Я, знаете ли, все время путаю даты.

Повисло молчание. Ким знал, что он прошел проверку. Что ж, если бы ему пришлось вновь родиться мексиканцем, он справился бы с этим достойно.

– Чем я могу вам служить? – спросил наконец старик.

– Мне нужен конь, кое-какие припасы и полная тайна. Сахар, соль, сало, чай, красный перец, солонина, мука, мешок лимонов… – Ким бросил взгляд на ружья… Вот оно – то, что он искал: дробовик 44-го калибра. Попадись стая индеек, и это ружье угостит их струей дроби шириной в три фута. Идеальное ружье, чтобы промышлять дичь себе на еду. А от змей вообще ничто другое не спасает. Ким заплатил золотом.

Котловина Хемез – это кратер потухшего вулкана, и выглядит он так, словно его выкопала рука великана. Через середину котловины протекает река, в которую вливается множество притоков, берущих начало от родников, поэтому в любом углу котловины есть питьевая вода. Некоторые ручьи всего в два фута шириной, но восьми футов глубиной, с крутыми берегами. В долине уйма лягушек, и в глубине темных медленно текущих вод болотистых ручьев плавают здоровенные желтые головастики.

Ким разбил лагерь на южном склоне, так чтобы деревья скрывали его палатку. Он насадил на крючок большого лилового земляного червяка и забросил снасть в тот из неподвижных узких ручьев, где приметил желтый сполох метнувшейся рыбины.

Он взял покрытую хрустящей корочкой жареную рыбу за хвост и голову и обгрыз мясо с костей, а потом запил лимонадом.

Сумерки, рыба прыгает в ручье, симфония лягушек. Ким заметил, что хором руководит одна здоровенная квакушка, и на ум ему пришли строки из «Исторического вечера» Рембо: «…рука маэстро заставляет звучать клавесины полей; кто-то в карты играет в глубинах пруда…»[10]

Золотые травы, мрачные черные воды – словно панорама какой-то заброшенной планеты. Он представил, что будет жить здесь вечно и питаться форелью, пока трава не прорастет сквозь кучу рыбьих костей.

***

Ким – довольно противный, болезненного вида юнец с нездоровыми наклонностями, сжигаемый ненасытной жаждой до всего чрезмерного и сенсационного. Его мамаша балуется спиритизмом, и по этой причине Ким обожает духов, хрустальные шары, медиумов и ауры. Он погряз во всяческих гнусностях: непристойные обряды, болезнетворные суккубы и инкубы, отвратительные тайны, о которых положено говорить мерзким многозначительным шепотом, развалины древних городов под лилово-красным небом, запах диковинных экскрементов, мускусная сладко-гнилостная вонь ужасной Красной Лихорадки, эрогенные язвы, высыпающие на плоти хихикающего идиота. Короче говоря, Ким – воплощение всего того, что нормальному американскому мальчику положено ненавидеть. Он порочный, мерзкий и коварный. Ему еще можно было бы простить все его пороки, если бы ему к тому же еще не хватало наглости думать. Увы, он неизлечимо умен.

Позже, когда он станет известным игроком, он узнает, что людей ни за какие деньги не заставишь держать язык за зубами, если им что-то известно. Но за деньги их можно заставить никогда этого не узнать. Правда, таким умникам, как Ким, всегда известно все. Сейчас американским мальчикам частенько говорят, что нужно думать. Но лишь до тех пор, пока они не начинают думать иначе, чем их босс или учитель… Вот тут-то и выясняется, что думать – это лишнее.

Жизнь – это нагромождения обманов, призванных скрыть истинные пружины, приводящие ее в движение.

Ким вспоминает своего учителя, который как-то сказал в классе: «Если что-то имеет смысл делать, то имеет смысл делать это хорошо…»

«Но, сэр, ведь верно и обратное. Если что-то имеет смысл делать, то это имеет смысл делать, даже если получается не очень хорошо, – нахально возразил Ким, желая произвести впечатление на учителя своей сообразительностью. – То есть я хочу сказать, что не каждому дано стрелять, как Энни Оукли[11], но ведь из этого вовсе не следует, что стрельба не может доставить каждому из нас удовольствие и пользу…»

Учителю это совсем не понравилось, и весь остаток учебного года он с нескрываемым сарказмом называл Кима не иначе как «наш уважаемый следопыт и скаут». Когда Ким не мог ответить на какой-нибудь вопрос по истории, учитель риторически вопрошал его: «Скажите, вы часом не один из тех самых крепких, молчаливых мужчин?» А еще он писал ехидные комментарии на полях сочинений Кима. «Не так плохо, как могло бы быть», – и подчеркивал неприглянувшийся ему пассаж. За семестр он выставил ему «четверку» с минусом, хотя у Кима не было ни малейших сомнений, что он заслужил «пятерку».

Несомненно, Ким прогнил насквозь – он вел себя, как овчарка, повадившаяся таскать овец, и вонял, как скунс, но при этом, несомненно, оставался самым талантливым, любознательным, находчивым, изобретательным засранцем, который словно сошел со страниц журнала «Бойз лайф», и смекалки у него было куда больше, чем у всех его сверстников. Ким всегда смотрел в корень, добирался до сути работы любого устройства и сразу же задавался вопросом: «Нельзя ли добиться того же самого результата более простым и эффективным способом?» Он знал, что, как только изделие пойдет в массовое производство, последнее, о чем захочет слышать производитель, так это о лучшем и более простом изделии, основанном на совсем ином принципе. Никто .не заинтересован в том, чтобы делать вещи проще, лучше и качественнее. Прибыль – вот что всех интересует.

Когда Киму исполнилось пятнадцать, отец разрешил ему уйти из школы, потому что в школе он скучал, к тому же его ненавидели поголовно все ученики и их родители.

«Я не хочу больше видеть этого мальчишку в моем доме, – сказал полковник Гринфильд. – Он похож на овчарку, повадившуюся таскать овец».

«Это же ходячий мертвец!» – ядовито процедила матрона из Сент-Луиса.

«Мальчишка прогнил насквозь и воняет, как скунс», – изрек судья Фаррис.

Что правда, то правда. От гнева, возбуждения или восторга Ким делался ярко-пунцового цвета, и от него начинало нести омерзительным запахом животной похоти. А иногда он даже терял контроль над своими естественными отправлениями. Его несколько утешило, когда он узнал, что подобное случается также с не вполне прирученными волками.

«Это безнравственный ребенок», – выразился по обыкновению сдержанно мистер Кайндхарт. Ким был самым непопулярным мальчиком в школе, если не во всем Сент-Луисе.

«В конце концов ничему хорошему они все равно тебя научить не смогут, – сказал Киму отец. – Куда им, если классный-то руководитель у них ебаный поп».

Каждое лето семья выезжала на ферму, и днями Ким большую часть времени проводил на природе, прогуливаясь, охотясь и рыбача. Рано поутру он любил охотиться на белок; занимался этим делом он обычно с Джерри Эллисором. умственно отсталым соседским мальчишкой, обладателем больших лошадиных зубов. Джерри был подвержен припадкам, поэтому Ким постоянно носил с собой палку с обитым кожей наконечником и засовывал ее Джерри в рот во время припадков, чтобы тот не откусил себе язык. KHMV нравилось, когда у Джерри случались припадки, потому что при этом у дурачка иногда вставал член, извергая семя прямо в штаны, и это зрелище возбуждало Кима. А еще у Джерри имелась маленькая черная охотничья собачка: кто же не знает, что без собаки, которая принимается брехать, учуяв на дереве белку, никогда не узнаешь, где прячется добыча?

У отца Кима была обширная и пестрая библиотека, и Ким зимой проводил много времени за чтением. Он прочел все книги из отцовской библиотеки – Шекспира и античных авторов. Диккенс ему пришелся по вкусу, а сэра Вальтера Скотта он просто терпеть не мог. Его тошнило от рыцарей и дам. Доспехи с его точки зрения были громоздким и непрактичным приспособлением, рыцарские турниры – скотской и глупой забавой, а романтическая любовь – отвратительной штукой, вроде культа женской слабости, на котором помешаны южане. Он заметил, что особенное омерзение у него вызывают доморощенные джентльмены с Юга, которых он считал настоящей чумой рода человеческого. Неплохо было бы, решил он, если бы ветеринар усыпил их заодно с рыцарями и прекрасными дамами.

В библиотеке имелось множество книг по медицине, которые Ким поглощал с особенной жадностью. Он любил читать про различные болезни, смаковать на языке их звучные имена: спинномозговая сухотка, атаксия Фридриха, климактерические нарывы… А иллюстрации! Ядовито-розовые, ядовито-зеленые, ядовито-желтые и ядовито-лиловые пятна кожных болезней, похожие на товары в католических лавках, торгующих мощами, мадоннами, распятиями и картинами религиозного содержания. При одной кожной болезни кожа превращается в красный пергамент, на котором можно даже писать?! Вот было бы здорово познакомиться с мальчишкой с такой кожей и расписать его всего с ног до головы похабными рисунками! Ким подумывал о том, чтобы начать изучать медицину и стать доктором, но, хотя он обожал болезни, больные люди ему совсем не нравились. Они все время жалуются. Они раздражительны, эгоистичны и невыносимо скучны. А одной мысли о том, что придется принимать роды, достаточно для того, чтобы отбить всякую охоту этим заниматься.

Еще у его отца было много книг по магии и оккультным наукам, и Ким рисовал в подвале магические круги, пытаясь вызвать демонов. Больше всего ему нравились омерзительные боги вроде Хумбабы, чье лицо – масса гниющих потрохов и который ездит верхом на шепчущем южном ветре, Пазузу, Бога Лихорадок и Чумы и, в особенности, Джелала и Лилит, проникающих в людские постели; иногда по ночам к Киму являлся таинственный сексуальный партнер, и он очень надеялся, что это – инкуб. Он знал, что страх перед демонами-любовниками – это унылая выдумка христиан. В Японии шлюхи-призраки, известные под именем «лис-оборотней», высоко ценятся, и человек, которому удалось переспать с такой лисой, считается счастливчиком. Он был почти уверен, что лисы-оборотни бывают и мужского пола. Подобные создания наверняка способны выбирать пол по своему желанию.

Однажды он совершил обряд сексуальной магии, чтобы извести судью Фарриса – того самого, который сказал, что Ким прогнил насквозь и воняет, как скунс. Он прибил гвоздями к стене фотографию судьи в полный рост, вырванную из светского альманаха, и мастурбировал перед ней, напевая стишок, которому его научила валлийская нянька.

Наступи на штрипку, (судья скалится)

Зацепись ногой, (его зрачки вспыхивают)

Кубарем по лестнице

В стену головой!!!!!!!!!

Волосы становятся дыбом у Кима на голове. Он стонет, всхлипывает, выкрикивает последнее слово и выстреливает семенем, прямо в пах судье. И судья Фаррис действительно упал с лестницы через пару дней и сломал себе ключицу. И потом рассказывал, клянясь и божась, каждому, кто имел терпение его выслушать, что мерзкая рыжая собачонка, забравшаяся, судя по всему, в дом через окно в подвале, внезапно возникла перед ним, когда он спускался по лестнице, осклабив зубы в самой настоящей улыбке, и бросилась ему под ноги, да так, что он споткнулся и скатился по лестнице, ударившись при падении плечом о стену.

Никто ему не верил, кроме Кима, который знал, что ему таки удалось спроецировать мыслеформу. И все же сомнение грызло его. Судья каждый вечер напивался до чертиков и частенько падал. Ким пришел к выводу, что магия – занятие ненадежное и, по правде говоря, довольно глупое. Другое дело – сталь и свинец.

Он прочитал о Хассане-и-Саббахе, Горном Старце, Повелителе Ассасинов, и пришел в восторг. О, как ему хотелось быть одним из ассасинов, проводить дни и ночи среди одних мужчин! Во снах Старец с седой бородой и пронзительными голубыми глазами являлся к нему и приказывал убить полковника Гринфильда, который сказал, что Ким похож на овчарку, повадившуюся таскать овец.

«ГРРРРРРРРРРР… Я прыгну и вцеплюсь ему в горло, как, говорят, поступают тюлени, если дрессировщик плохо с ними обращается».

После удара молнии в воздухе повисает особенный запах: это один из архетипичных запахов, таких как запах моря или опиума, один вдох – и ты его уже никогда не забудешь.

Однажды Ким Карсонс и Джерри Эллисор увидели, как молния ударила в карниз здания старой школы на окраине Сент-Албанса; запах был таким плотным, что, казалось, можно было увидеть глазами, как он ползет фиолетовым маревом от расколотых разрядом кирпичей; этот запах подействовал на мальчишек, как валерьянка на котов. Они сорвали с себя одежку и начали носиться как сумасшедшие, мастурбируя, кувыркаясь колесом, просовывая голову между ног, скалясь во весь рот и крича в синее небо:

– А ТЕПЕРЬ МЕНЯ ПОНЮХАЙ!

И маленькая черная охотничья собачка Джерри задрала голову к небу и завыла, а вокруг сверкали молнии, небо становилось все темнее и темнее, пока от горизонта не осталась только одна полоска, светящаяся ярко-зеленым светом, а затем мы схватили в охапку наши шмотки и рванули в подземное убежище, построенное на случай торнадо, а кирпичи от здания школы сыпались на нас отовсюду. Мы чуть в штаны не наложили, когда вихрь вырвал с корнем дверь убежища, а затем раздавил дом словно спичечный коробок. А собака все выла и выла. Когда мы наконец выбрались из убежища, от дома уже и следов не осталось – он исчез вместе с бабушкой Джерри, прикованной болезнью к постели. Бабушка оставалась в доме одна, потому что Арч и Ма отправились в город совершать свой ежемесячный поход по магазинам, поручив Джерри присматривать за «старой вонючкой» (так он называл старуху).

«Может, ее в реку зашвырнуло», – предположил Джерри, когда они поливали друг друга горячей водой в сауне, отскабливая от кожи налипшую дрянь. Впрочем, все были рады от нее избавиться: последние пять лет старуха совсем с ума спятила, ее груди были изъедены раком, и Арч покупал ей морфий в надежде, что он-то ее наконец доконает, но старухе морфий был нипочем, и Арч сказал, что пичкать ее морфием – это все равно что пытаться закормить свинью до смерти.

– Хуже прорвы свет не видывал, у нее просто дна нет.

– Ну, ест-то она самую малость, – сказала Ма. – Полчашки супа в день. На этом она долго не протянет.

Тут встрял Джерри:

– А я слышал об одной Святой Женщине, которая прожила двадцать лет и ничегошеньки не ела, кроме святой воды по воскресеньям.

И тогда Арч посмотрел на него и спросил:

– Ты таких историй много знаешь?

– Конечно, целую уйму. Вот один старый хрыч прожил сорок лет, после того как доктор ему сказал…

И тут Арч засандалил ему по кумполу ручкой от грабель.

Однажды Джерри позволил Киму посмотреть на бабушку. Бабушка оказалась похожей на старый утес, обросший лишайником, и он подумал, что в таком виде она сможет просуществовать еще целую вечность. Ну а сауну построил один финский парнишка, который умел искать воду и лудил посуду, и он чего-то там наколдовал такого, когда ее строил, что только одни финны умеют. Никто не мог выговорить его настоящее имя, поэтому все его звали Синки (от Хельсинки), потому что все финны оттуда родом. У Синки были ярко-рыжие волосы, один глаз голубой, а другой – карий. Ему ничего не стоило выхватить нож из рукава, снести башку курице, а затем засунуть нож обратно в рукав, прежде чем кровь успеет хлынуть из шеи… ФШШШШШ! Ким припоминает, что, когда сауна была закончена, первыми мыться туда отправились Синки, Джерри и Ким. Они совсем не боялись, что к ним вдруг ввалятся Арч или Ма, потому что к тому времени Арч и Ма подсели на морфий, и подсели на него крепко – настолько крепко, что даже больше не слышали, как воет бабушка, когда ей морфия не достается, а раньше Арч утверждал, что слышит бабушкин вой аж на другом конце кукурузного поля.

Ну так вот, Синки потер свой длинный член с багровым кончиком, а Джерри показал свои лошадиные зубы, и тут и у меня и у него оттопырилось, и мы принялись дрочить и вонять, как два ебаных хорька. А затем Синки начертил на полу круг молофьей и что-то сказал по-ихнему, объяснив, что это такое финское волшебство, так что эта сауна еще дом перестоит.

От одной мысли об этом Ким распаляется. Он видит рыжую волчью морду Синки, которая склоняется над ним, длинный тонкий острый член Синки упирается ему в живот, два глаза, один – голубой, другой – карий, смотрят по-разному, и сауна словно становится просторнее, он видит красное сияние над линией горизонта, словно лесной пожар, и он знает, что это Полярное сияние с картинки из учебника географии – чудо природы.

Так значит, когда Арч и Ма вернулись, они даже не стали печалиться о доме, поскольку и бабушка с ним исчезла тоже, а новый дом они построили на другом месте, чтобы бабушкин дух не затеял туда являться. В полнолуние на месте, где старый дом стоял, слышится бабушкин вой, а сауна до сих пор стоит как ни в чем не бывало. Правда, никто в ней не моется. Арч и Ма от морфия стали прямо как кошки, от одной мысли о воде их передергивает.

Ким вспоминает друга своего отца, джентльмена с небольшим состоянием, который объехал весь мир, изучая необычные виды единоборств. Он об этом даже книгу написал. Ким вспоминает, что это был уверенный в себе и довольный жизнью мужчина. Он мог убить любого голыми руками и знал это. Видимо, с этим чувством живется намного легче.

Это была захватывающая книга. Китайские мастера, например, умеют оглушить или даже убить жертву незаметным ударом, нанесенным в нужное время по нужному месту. Они даже владеют техникой «мягкого прикосновения», от которого человек умирает несколько часов спустя. Стоит только выбрать в толпе жертву и – тут Ким начинал радостно насвистывать похоронный марш.

А один индийский боксер мог со всего размаху ударить кулаком по листу стали, и на кулаке даже синяков не оставалось. Он попросил автора книги врезать ему изо всех сил. Причем дал понять, что если тот придержит удар, то он может и не надеяться, что боксер поделится с ним тайнами ремесла. И тогда автор – а у него по карате был пятый дан – ударил его что было сил, но индиец даже бровью не повел.

«У вас хороший удар, сэр», – сказал он.

А еще там есть про одного индуса очень мрачного вида, который специализировался на молниеносном ударе по яйцам. Это у него называлось «золотые яблочки». «Это был один из самых неприятных типов, каких я только знал, – рассказывает автор. – Стоило мне провести в его компании пятнадцать минут, как я становился импотентом на целую неделю».

Итак, наш автор попытался произвести впечатление на старину Мидаса, разбив у него на глазах стопку кирпичей. Тогда индус тоже сложил стопку, поло жив на нее сверху на один кирпич больше. Затем легонько стукнул по ней. Автор презрительно показа.: пальцем на оставшийся целехоньким верхний кирпич.

Старый мастер снял его, и тут вся остальная стопка рассыпалась в такую мелкую пыль, словно по ней прошлись паровым молотом.

А еще один владелец бара в Париже сумел превратить в оружие свое собственное дыхание. При помощи специального настоя из трав он добивался такого зловония, что: «Когда я приблизился к нему почти на шесть футов, он дохнул на меня. Не в состоянии вымолвить ни слова от окутавшего меня кошмарного тошнотворного запаха я упал в спасительный обморок… Еще долгое время после этого происшествия я содрогался от одного только воспоминания о случившемся». А уж стоило ему перднуть, как во всем баре не оставалось ни одного, кто бы удержался на ногах. Короче говоря, он обставил скунса по всем статьям, только разве что внешностью не вышел. Однажды Ким нашел в поле детеныша скунса, погладил его и решил, что пригоже существа не может быть на свете.

Когда дело все же доходит до когтей, копыт, клыков, яда, плевков, игл, хватки, то тут зверье уделает любого человека.

Ким, разумеется, задумывался и о живом оружии. Единственное животное, которое можно более или менее обучить атаковать по команде, – это собака, хотя существует много других животных, которые могли бы оказаться гораздо более эффективными в роли боевой машины. Дикая кошка, рысь, несравненная росомаха, которая способна отогнать медведя от его добычи, краснозадый мандрил – обладатель острых как бритва клыков и ужасных когтей, одно из самых диких животных на Земле. Ким смотрел презрительно на песика Джерри по кличке Ровер – ленивую, трусливую, ненадежную тварь. Когда Джерри не было поблизости, Ким загонял Ровера в угол и буравил его своим колдовским взглядом, приговаривая «ГАААДКАЯ СОБАААКА» снова и снова, и тогда Ровер начинал ежиться, скулить и виновато улыбаться, пока, отчаявшись вконец завоевать расположение, не переворачивался на спину и не начинал писать на себя. Хотя Киму это зрелище и доставляло удовольствие, оно все равно не могло служить достаточной компенсацией за постоянное присутствие этой шелудивой, раболепной, испорченной, жрущей всякое дерьмо твари.

«Но кто я такой, чтобы учить других жить?» – философски размышлял Ким.

Он только что прочел колоритную историю про африканских колдунов, в крокодильих лицах и недремлющих змеиных глазах которых живет дух древних страшных малярийных болот. Они ловят гиен, ослепляют их раскаленными докрасна иглами и выжигают им голосовые связки, бормоча при этом заклинания, подчиняющие сознание изувеченных животных воле колдуна, после чего направляют их движением собственных глаз, вселяющихся в пылающие от боли глазницы гиен, а затем вкладывают всю нечеловеческую жестокость своего крокодильего мозга в движение крушащих кости челюстей, получая таким образом в свое распоряжение бесшумное орудие убийства.

Ким задумчиво посмотрел на Ровера, облизнул губы, и Ровер поскуливая пополз к ногам Джерри.

Полковник набил трубку табаком…

– Они атакуют на рассвете. Словно серые тени. Я видел, как одному парнишке сперва перерезали сухожилия, а затем распластали горло… Я не видел, кто все это сделал… Такое впечатление, словно на нас напали привидения… Но мальчишки, видно, знали, кто это, и среди них поднялся крик: «СМУН! СМУН!» Так на местном наречии именуют гиен, ослепленных отвратительными негритянскими колдунами… В наши планы входило поймать самца горной гориллы… эта разновидность несколько мельче, чем обычная равнинная горилла… у нас была с собой клетка, не то чтобы очень большая, но мне удалось туда влезть и захлопнуть за собой дверь… Так вот, я никогда TIC забуду, как мальчишки принялись умолять меня впустить их в клетку, чтобы не угодить в пасть гиенам… но я, разумеется, не мог пойти на это… достаточно одному из них было бы застрять в дверях, и всем нам крышка… но их уже охватила слепая животная паника, и они оставались глухи к моим доводам… некоторые из них даже умерли, проклиная мое имя – представляете какая наглость?

– Братья наши меньшие, не познавшие закона, – ввернул Ким.

– Ах да, это, кажется, сказал тот парень, что еще книжки писал… как его там? Киплинг?.. Жуткое дело, одним словом…

И наездник с росою на бледном челе

В заржавелой кольчуге лежит на земле[12].

Да, Ким подумывал о компактном живом оружии… этот вариант достаточно надежен, но все равно нуждается в постоянном внимании. Он принял профессиональный вид, глаза его поблескивали за толстыми стеклами бифокальных очков.

– Джентльмены, большинство болезней убивает свою жертву косвенно и как бы ненароком, исключительно в силу – эээ, так сказать – вреда, который они наносят организму носителя в результате своего пребывания в нем. Можно сказать, что смерть носителя в данном случае всего лишь побочный продукт жизненного цикла возбудителя болезни.

«А если найти, подумал Ким мечтательно, болезнетворный организм, который воздействовал бы непосредственно на Центр Смерти, который, по мнению некоторых оккультистов, находится ниже затылка?»

– Смертоносный Организм – сокращенно СМОР.

– Вот было бы круто! – Лицо Кима озаряется мальчишеской улыбкой.

Его ухмылка разрывает небо пополам, крушит огромный хрустальный череп, усеянный звездами, озаряя своим светом руины городов и унылые пейзажи мертвого мира… свет становится все бледнее и бледнее по мере того, как звезды гаснут одна за другой.

СМОР действует по принципу бинарного яда. Ничего не происходит, пока он не получает соответствующей инструкции на клеточном уровне от Другой Половины. Такой как, скажем, Латентный Агент (кодовое имя «Лос-Анджелес»), который помещается непосредственно рядом с жертвой и приводится в действие сигналом из центра управления. Латентный Агент может ждать приказа годами… (Садовник, работавший в саду полководца десять лет, внезапно убивает его косой. Полководец замыслил поход на Аламут, твердыню Горного Старца.) А может прийти в действие и на следующий день.

Избирательность подобной болезни гарантирует абсолютную безопасность того, кто выбирает жертву… Ему стоит крепко помнить, что дорога в рай вымощена прочными кирпичами безопасности. Нужно быть крайне предусмотрительным. Помнить не только о тех, кто представляет угрозу моей безопасности непосредственно в данный момент, но и о тех, кого следует опасаться через десять, двадцать, сто лет. Абсолютная безопасность должна мыслиться в пределах вечности.

Поэтому берегитесь того, что дуракам кажется безопасностью.

Задумайтесь, например, об опасности, которую представляют для вас и для ваших compadres[13] все эти благопристойные типы, которые ходят в церковь по воскресеньям… Вы хотите избавиться от этих паразитов, но так, чтобы не дай бог не повредить кому-нибудь из ваших дружков-джонсонов. Так вот, какое свойство является общим для всех этих говнюков? Они должны быть всегда правы. И, следовательно, они постоянно нуждаются в одобрении окружающих. Обе эти потребности проявляются в настолько острой форме, что становятся почти биологическими, как у наркомана, ищущего дозу морфия… Тут ему вспомнилась статья из «Денвер пост»… Владельцы домашних животных обеспокоены таинственным мором среди собак… Похоже, это какая-то новая болезнь. Пока что собачья… Человек сотворил собаку по своему мерзкому образу и подобию… в собаках собраны воедино все самые отвратительные человеческие черты… Они ленивы, нечистоплотны, порочны, раболепны, буквально корчатся от желания получить одобрение хозяина, словно какой-нибудь набожный коп, который виляет хвостом перед своим боженькой, поглаживая при этом любовно пальцами зарубки на прикладе, по которым он ведет счет мертвым ниггерам. Собака должна быть всегда ПРАВА. Она ПРАВА, когда кусает кого-то, кто не имел права находиться в этом дворе или в этом доме… Так вот, если эта зараза действует на собак, то очень даже вероятно, что она подействует и на собак в человеческом образе, поражая их прямиком в их уродливое, брехливое, заискивающее, кополюбивое, пополюбивое, боссолюбивое, боголюбивое естество гадких бесхребетных почитателей Рабьих Богов. Когда возбудитель болезни переходит от одного вида животных к другому, у которого еще не выработался иммунитет, эффективность его резко возрастает. А добиться этого можно при помощи довольно примитивных приемов… Действительно, большинство удачных разработок в области биологического оружия созданы на основе болезней животных, таких как сап, орнитоз, сибирская язва. Киму тут же пришла в голову мысль о том, что если бы удалось заразить людей вирусом растений, то в короткий срок наша планета превратилась бы в Эдем… одни сплошные растения и органическое удобрение для них.

Итак, допустим, что у нас имеется вирус, – назовем его ВИРУСОМ ПРАВЕДНОСТИ, – которым жертва уже заражена. Затем у нас имеется возбудитель болезни К9, запрограммированный поражать выборочно любого носителя ВП. Возбудитель К9, в свою очередь, связан со СМОР, Смертоносным Организмом. Теперь стоит только тебе подумать: «Я ПРАВ» – и ТЫ МЕРТВ!

Ким сделал условную пометку в конце страницы… она означала, что этим вопросом необходимо будет заняться, когда в его распоряжении окажется все необходимое для осуществления идеи… в данном конкретном случае – лаборатория и исполнители.

P. S. Мы могли бы подсыпать заразу им прямо в пищу во время их смертельно скучных церковных трапез.

Ким вспоминает Пожирателей Запахов из тибетской мифологии, строящих в облаках фантастической красоты города, которые потом смывает дождем. Ким любит, приняв солидную дозу настойки каннабиса, часами наблюдать облака, иногда отрываясь, чтобы заглянуть в томик Рембо или записать что-нибудь в свой блокнот… Одна из кимовых Облачных Обсерваторий расположена на так называемой Площади Полулюдей. Там много больших деревьев и пустующих автостоянок. Некоторые дома заколочены, другие выглядят так, словно в них еще остались какие-то обитатели. На крыльце одного из домов стоит ржавый велосипед, увитый стеблями вьюнка и сорняками, пробившимися сквозь почерневшие доски. Тишина здесь выглядит как еще одно измерение пространства, хрупкие слова разбиваются, падая на мертвые листья, которые хрустят, когда ступаешь по истертым камням мостовой и потрескавшемуся бетону. Допотопный железнодорожный вагон с металлической кабинкой наверху стоит на покрытых ржавчиной и заросших сорной травой рельсах тупикового пути. За путями – склон, спускающийся вниз к реке. Посмотрев вверх по течению реки, можно увидеть недостроенное десятиэтажное здание, лабиринт погнутой арматуры, торчащей из покрытого ржавыми пятнами бетона на многих уровнях, лестницы, леса и шаткие бытовки. С верхних этажей этой стартовой площадки Полулюди отправлялись в свои одинокие полеты, заканчивавшиеся на песчаном берегу около реки. Полулюди могут делать все, что тебе снится по ночам, – они могут прыгнуть с вершины лестницы и медленно планировать к ее подножию… А еще они могут меняться личностями. Кем я был в прошлом веке? Крутой склон, ведущий к путям. Повсюду виднеются каменные ступеньки, затянутые вьюнком и сорняками. Пользуясь тросом, пропущенным через металлические петли, как перилами, можно спуститься к холодному пруду с темной водой, благоухающий вечер, грустное дитя спускает на воду кораблик, хрупкий, как майский мотылек. Вьюнок замыкает еще одну петлю вокруг ржавого остова велосипеда. Еще один зеленый росток пробился через почерневшие доски крыльца. Обширная территория/terrain vague, покрытая пустующими автостоянками и ржавыми механизмами, каменоломнями и прудами. Они полупрозрачны их шаги так легки опавшие листья не шуршат у них под ногами над тропинками в небе бесконечные пляжи покрытые белым радостные племена новые цветы новые звезды новая плоть лестница из тибетской легенды… утро… пруд с темной водой… кораблик хрупкий как мертвый лист… шаткие города. Звонок. Три трупа на крыльце… холодный вечер… грустное дитя. Тишина… доски крыльца… ржавые механизмы на другой стороне путей их шаги полупрозрачны если посмотреть вверх по течению… новая плоть. Собаки сюда не ходят, но здесь полным-полно котов и енотов и скунсов и белок. Из одного дома доносится тяжелый аромат цветов и неведомых экскрементов и мускусный запах невероятных животных, длинных, вертких, похожих на хорьков тварей, которые таращатся из кустов и зарослей вьюнка своими огромными глазищами. Это место сбора Пожирателей Запаха – тех самых, что строят облачные города. Насытившись запахами, некоторые из них становятся различимы, молчаливые и неподвижные, в просветах между изъеденной ржавчиной садовой мебелью, усыпанной опавшими листьями, стоящей рядом с потрескавшимся бетонным бассейном, вода в котором затянута ряской. Лягушка прыгает с плеском в воду, проделывая черную дыру в зеленой глади. Привкус золы в воздухе запах потеющих древесных стволов на каминной полке засохшие цветы туман над гладью каналов… Болото, где свили гнездо какие-то белесые гады в меланхолических потоках золотого предзакатного света изогнутый дугой деревянный мост возле реки сверкающие черепа в зарослях душистого горошка, дорога, огороженная стенами и железные ограды, покосившиеся под тяжестью растительности, южный ветер поднимается тревожный запах заброшенных садов в луже несколько маленьких рыбок. Наркоманы, подсевшие на эктоплазму, отмеряют дозу из свинцовой бутыли.

***

Ким проснулся с мыслями о широкой, белозубой улыбке и запахе мертвечины, но мысли эти быстро развеял яркий утренний свет. Ким лежал нагой на койке, глядя на. нестерпимо белый панельный потолок, прислушиваясь к шуму бегущей воды и доносившимся из лесов крикам горлиц.

Потянувшись и выгнув дугой тело, он посмотрел на свой напряженный фаллос. Жаль, что нет никого, чтобы сфотографировать его этак вот – с выгнутой спиной, потягивающегося, мурлычущего как котик, ерзающего задницей по простыне – или же сидящим на краю койки, на ночном столике – пистолет, патроны, керосиновая лампа, «Исповедь едока опиума»[14]; а вот Ким, по-прежнему нагой, целится из пистолета в камеру. Вышла бы изящная серия фотографий под названием «Летняя заря», и люди бы вешали их на стенку по всей Америке – да и по всему миру тоже… он вновь откидывается на койку, в восторге от подобной перспективы дрыгает ногами в воздухе, смотрит на пистолет в щель между коленками и поет: «Einer Mann, einer Mann, einer RICHTIGER Mann…»[15]

Наконец, он садится на край койки со страдальческим выражением на лице и принимается искать трусы. Ну почему Денни никогда нет рядом, когда Киму хочется, чтобы его выебли? Жаль, из этого вышло бы прекрасное, шикарное специальное издание для порочных пожилых джентльменов – тех, что драпируют свои спальни желтым шелком и покупают абажуры из татуированной человеческой кожи. Да чего там, если очень приспичило, то можно и в город прогуляться – всего-то четыре мили. Он погладил свой член, словно уговаривая обождать, натянул трусы, налил воду из крана в эмалированный тазик с розочками и умыл лицо и шею с карболовым мылом.

Выйдя на крыльцо, он достал три яйца из коробки со льдом, взял кувшин с сидром, ледяным, с острым, отдающим гнильцой привкусом миссурийских яблок и парочки шершней, положенных в него для крепости. Запах яичницы с беконом и кофе. «Завтракающий юноша» – отличная картина для гостиной. Ким старался осознавать каждое свое действие. Он вычитал это в одном наставлении по йоге. Это называется «випассана» – каждое мгновение полностью осознавать все, что ты делаешь. Ким моет тарелки. Полный порядок. Затем решает упаковать оружие и серные свечи в саквояж из крокодиловой кожи. Так он будет выглядеть, словно возвращается домой из долгого таинственного путешествия, вроде тех, в которые так любил отправляться его отец. Разумеется, один пистолет он оставит у себя под рукой. Молодых ребят в этих местах частенько похищают и насилуют индейцы. Русский пистолет 44-го калибра, решает он.

Тропинка усеяна осколками красного песчаника, а в зарослях ежевики гуляет ветер. Время от времени Ким останавливается, чтобы сорвать особенно соблазнительную ягоду умелыми ловкими пальцами, не уколовшись при этом. Он нарочно размазывает темно-красный сок по губам, чтобы выглядеть «как накрашенная шлюха».

За гребнем на вершине горы стоит дом. Это большой двухэтажный дом, с балкона которого открывается вид на реку. Одно время вдоль реки проходила узкоколейка, но теперь она заросла травой и кустарником. Мосты через болота и притоки сохранились, а под ними очень хорошо ловится ушастый окунь и судак. Ким подходит к двери под балконом и стучит трижды. Затем открывает дверь.

– Кто-нибудь здесь есть?

Ему отвечает лишь затхлый запах нежилого дома. Ким заходит внутрь.

Видно, что строился он с размахом, как усадьба плантатора. Но то, что поначалу планировалось как гостиная на первом этаже, со временем превратилось в сочетание спальни и столовой. Комнаты на задах, где должны были проживать слуги, пустовали все время, кроме летних месяцев, когда отец превращал их в дополнительные спальни для гостей. Ему нравилось красить каждую комнату в какой-нибудь особенный цвет. Вынашивались планы установить настоящий туалет – с унитазом и бачком – и ванну, но им так и не суждено было сбыться. Ким прохаживается из комнаты в комнату, выбирая те вещи, которые собирается отнести вниз, в лодочный сарай, вычисляя при этом, сколько серных свечей ему понадобится, и устанавливает их на положенные поверх кирпичей металлические подносы так, чтобы их легко можно было поджечь в любой момент.

А теперь наверх, по довольно внушительной лестнице из орехового дерева. Ким нежно поглаживает пальцами полированные коричневые сучки. «Похоже на анальное отверстие», думает он с порочной улыбкой, позируя невидимому фотографу и вспоминая, как ему нравилось ребенком съезжать вниз по перилам и как полированное дерево терло ему промежность. Наверху есть еще две маленькие спальни, в одной спит Ким, в другой – его отец. Комната же наверху, примыкающая к фасаду, превращена в отцовскую мастерскую.

Вот Ким сворачивает налево, пересекает гостиную и направляется в мастерскую. Опустевшие декорации. Софа и кресло, покрытые зеленым атласом, верстак, на котором валяются кисти, палитры и тюбики с красками, стойка для холстов и картин. Мольберт пуст. Ким садится на софу и смотрит на реку.

Ким плохо помнит свое прошлое. Зато иногда помнит чужое. Окрашенное в тона инцеста происшествие с матерью в приморской гостинице. Он стоит на балконе в одних плавках. Лицо его хмуро и угрюмо. Мать появляется в проеме двери у него за спиной, одетая в голубое кимоно…

– Я хочу сделать твой набросок, Кисуня.

Он нервно вздрагивает.

– Ой, мама, только не сейчас! Я как раз собирался принять ванну и переодеться к обеду…

– Я хочу нарисовать тебя обнаженным", Кисуня.

– Обнаженным, мама?

Но это не могло происходить с Кимом, потому что тот никогда не бывал на море. Правда, его мамаша действительно была несколько не в себе: она увлекалась спиритическими сеансами, картами таро, хрустальными шарами и выпивала шесть бутылок парегорика каждый день, так что вся ее комната пропахла этим снадобьем.

Отец же держался с Кимом подчеркнуто холодно, к тому же его всегда окутывала вуаль загадочной грусти. Он часто путешествовал «по делам компании». Счет за услуги включал в себя услуги за лечение. Лечение от отравления радием.

Ким вспомнил, как иногда ему разрешалось пострелять из отцовского капсюльного револьвера 36-го калибра. Хранился револьвер в ящике из красного дерева с серебряными защелками и петлями, выстланном зеленым фетром. В ящике, кроме выемки под револьвер, имелись также отделение для конических пуль, покрытых густой желтой смазкой (чтобы предотвратить множественную детонацию), отделение для капсюлей и формочка для отливки пуль. Револьвер был снабжен двойной спусковой скобой: при помощи первой палец удерживал оружие на весу, а легкое нажатие на вторую приводило к выстрелу.

В день, когда Киму стукнуло двадцать лет, он поразил мишень шесть раз: смерть, зажатая в руке, оскал, просвечивающий сквозь дым. Мальчишеская улыбка вспыхнула на его лице, сияющая, лучезарная, вещая, как комета, ибо он почуял в пороховом дыму аромат бессмертия.

Ким проводит время в компании мальчишки примерно своего возраста. Он не может различить черты его лица, но знает, что они знакомы ему уже довольно давно. Они стоят на железнодорожном мосту, перекинутом над ручьем Мертвого Мальчика. Ручей здесь спокойный и чистый, поэтому они видят, как в воде резвится рыба. Мальчик учит Кима летать. Он парит над водой и приземляется на тропинку, Ким стоит в нерешительности, думая, что у него ничего не получится, но внезапно, так и не успев понять, что случилось, уже и сам опускается на землю рядом с тропинкой. И вот они начинают носиться туда-сюда над ручьем, затем поднимаются выше и летают уже над кронами деревьев – так высоко, что можно разглядеть дом, в котором живет Ким. Вдоль всего фасада дома тянется балкон, с которого открывается вид на железную дорогу и на реку. Балкон поддерживают две мраморные колонны, которые отец Кима купил, когда сносили старое здание суда. На фоне темнеющего неба дом выглядит словно картина. «Дом на вершине холма»…И вот он сейчас в этом доме, в коридоре, ведущем в мастерскую, и он рассказывает отцу о том, что научился летать…

– Люди на это неспособны, сынок, – печально возражает отец.

Они стоят на балконе. Дымно-красный закат над рекой. В поле зрения появляется паровоз: два негра подбрасывают уголь в топку и время от времени похлопывают друг друга по спине… Киму удается прочитать на платформе надпись: «Мария Селеста»… Медленно, словно на параде, следом проплывает вторая платформа, на ней написано «Копенгаген»… Ким улыбается и машет рукой.

Отец смотрит на него печальными глазами стража, которому доверили охранять и пестовать некое высшее существо. Он знает, что мальчик пойдет дорогой, которую ему самому не дано пройти. Железнодорожное полотно заросло травой.

Ким устанавливает два подноса с серными свечами, закрывает застекленную дверь, ведущую на балкон, и конопатит щели бумагой как может. Спальня моего отца. Зайти. В комнате нет ничего, кроме кровати, стула, комода и пары рабочих штанов в пятнах краски, висящих на деревянном крючке. Запах пустоты и безлюдья. Но я же помню, я же помню оконце вот в этой самой спальне, в которое солнце заглядывало по утрам. Он устанавливает поднос.

Однажды он нашел у себя в постели скорпиона, а мальчишку с соседней фермы по имени Джерри Эллисор укусил коричневый паук-отшельник. Через несколько дней после укуса Джерри зашел навестить Кима, и тот пригласил его к себе в комнату.

– И куда же он тебя укусил? Мальчик хихикнул.

– Ну, в одно такое место, в неприличное.

– Покажи! – твердо потребовал Ким.

Он знал, что Джерри – парнишка сговорчивый и что его можно заставить сделать все что угодно при правильном подходе.

Мальчик покраснел и приспустил штаны. Трусов на нем не было. Он сел на край кровати и показал на внутреннюю сторону бедра, почти в самом паху – нечто вроде кратера из ярко-алой плоти с черной точкой в центре. Ким присел рядом и осторожно прикоснулся к укушенному месту. Мальчик облизнул губы и со страхом посмотрел на Кима. Ким заметил, что к чреслам мальчика прилила кровь.

– Больно было?

– Когда укусил – нет, а потом стало ужас как плохо.

– Ну что ж, тебе повезло, что он не укусил тебя сюда, – говорит Ким и прикасается к члену мальчика с передней стороны чуть-чуть пониже головки. – Или сюда, – и он трогает тугие яички Джерри. Член Джерри крепнет на глазах. Мальчик откидывается назад, опершись на локти; его набухший отросток пульсирует, выгнувшись дугою.

– Эй, а я хочу тоже посмотреть на тебя голышом!

– Ладно.

Ким раздевается, становится перед Джерри, и тот, прищурив глаза, оценивающе разглядывает его. У Кима тоже встает. Он садится рядом, а мальчик ощупывает Кимово орудие и говорит:

– Будь осторожнее, и паучок тебя сюда не укусит. Ким валит Джерри на спину и щекочет его; оба мальчика катаются по постели и неудержимо хохочут.

Он зажигает свечи в двух дальних комнатах, забирает полотна из мастерской и зажигает свечи там и на первом этаже тоже, закрывает все двери и вывешивает знак черепа со скрещенными костями.

ОПАСНО. НЕ ВХОДИТЬ,

ИДЕТ ОКУРИВАНИЕ!

Он кладет 44-й калибр обратно в сумку, достает оттуда 38-й, берет в руки свой «аллигатор» и выходит из дома, направляясь к уборной, задержавшись по пути, чтобы установить шесть маленьких банок из-под сгущенного молока на камень напротив двери уборной, и ощущая, как в животе шевелятся кишки, ну совсем как длинная коричневая река, думает он, такая внутренняя Амазонка, – хлюпанье, бульканье и бурление жидкости. Уборная расположена под старой яблоней. Отец говорил, что от этого яблоки только лучше будут, а Ким посадил вокруг будки вьюнки, чтобы те затянули стены. Он открывает дверь. Внутри – два стульчака бок о бок, прикрытые крышками. Он приподнимает крышки, нежно проводит рукой по полированному желтому дубу – собственными руками шкурил и покрывал лаком. Он заглядывает в яму И чует доносящийся оттуда слабый запах известки. Ставит свой «аллигатор» напротив соседнего стульчака, снимает рубашку и вешает ее на крючок. Спускает штаны и садится на стульчак с револьвером в руке. Он позирует для картины, которая будет называться «Долгое путешествие». Он машет рукой невидимому художнику.

Затем он дожидается, пока его задница не расслабится настолько, что ему больше не придется тужиться вообще, и начинает стрелять; с каждым выстрелом новая банка отлетает к стене, и пороховой дым витает у него над лицом, смешиваясь со слабым запахом свежих экскрементов. Непередаваемое ощущение. Он откидывается назад, потягивается и перезаряжает револьвер. Он знает, что люди часто, умирая, теряют контроль над кишечником, поэтому стрелять в то время, когда у тебя жопа нараспашку, – это великий магический акт. Он натягивает штаны, подбирает «аллигатор» и зажигает серную свечу, оставаясь в уборной до того момента, пока сернистый запашок не выгоняет его наружу. Когда обоняешь сразу много различных запахов – это очень здорово, если не злоупотреблять, разумеется, сильными средствами вроде запахов скунса, цианида, сырого мяса или разлагающейся падали.

Он направляется к сараю и находит там жернов из своих сновидений, утопающий в грязи. Подняв ржавый лом, он прислоняет его к стене. Вспугнутый скорпион отползает бочком в сторону, задрав над головой хвост. Ким достает револьвер – и скорпион исчезает в дымной вспышке, фрагменты тела дергаются в пыли возле черной дыры в земле. При помощи каната и блока Ким поднимает жернов и устанавливает его на козлы – у него получается стол, на котором он раскладывает четыре пистолета так, чтобы они смотрели на все стороны света. На бумаге для рисования, взятой из мастерской, он изображает четыре мишени в человеческий рост и прикрепляет их на толстые дубовые доски в тридцати футах от стола.

Теперь пришло время пострелять по мишеням. Ганмены, следующие традициям, метят чуть повыше пояса. Надо попасть в круг диаметром в три дюйма. Ким похлопывает себя по солнечному сплетению, вспоминая, что он чувствовал, когда ему однажды засадили туда во время футбольной тренировки. Он рисует круг диаметром в три дюйма. А теперь сердце – оно как раз по правую руку, когда стоишь лицом к противнику. Впадинка у основания шеи – там, где сходятся ключицы. Точка прямо под носом. Точка посередине между глазами. Он отходит назад и смотрит на мишени. Если хочешь быть уверен, что противник не выживет… Он рисует еще один круг диаметром в три дюйма там, где должна находиться печень.

Выбирает 22-й калибр… кобура, которая крепится под ремень прямо за ширинкой, рукоять из розового дерева ложится под пряжку ремня… Очень легкий пистолет, стрелять из него одно удовольствие. Но при такой маленькой пуле обязательно надо попасть в жизненно важную точку. В сердце, или в одну из двух точек на шее, или между глазами.

Изящным неспешным движением он опускает руку к поясу, извлекает оружие, поднимает его на уровень глаз, ухватив рукоять обеими руками, чтобы вернее был прицел, и выпускает все шесть пуль, целясь прямо в сердце. Все шесть ложатся внутри трехдюймового круга… «Найти бы патроны помощнее, но с той же кучностью… надо расспросить старика Андерсона…»

Он садится и несколько раз повторяет всю процедуру, наблюдая, как пули поражают мишени, и запечатлевая эту последовательность в том, что он называет своим «крокодильим мозгом» – в той части его, которая «просто знает», что следует делать, и делает это с неизменной скупой ухмылкой рептилии.

Теперь русский револьвер 44-го калибра. Он трогает его нежными, чуткими пальцами точно так же, как трогал член Денни, ох как бы ему хотелось, чтобы рукоятки его револьверов были инкрустированы перламутром и крохотными камеями с изображениями голых маленьких мальчиков, вырезанных в опалах и рубинах. Кобура этого револьвера – не вульгарная петля, а настоящая кожаная коробочка, которая крепится прямо к штанам. Расслабиться полностью и не торопить события. А теперь медленно, обдуманно, обеими руками, прямо в центр солнечного сплетения. Парализующий выстрел. Теперь выше, в ямочку на шее… А теперь прямо в лоб – так, для прикола, – прежде чем противник упадет. А теперь от пряжки ремня и прямиком в сердце. Это оружие такое чуткое с отрегулированным сверхчувствительным спусковым крючком, словно само стреляет… Надо бы раздобыть русский полуавтоматический пистолет… Спрошу-ка Старика… Ким представляет, как сидит в санях и отстреливается от волков из 44-го калибра. Но волков чересчур много.

«ШВЫРНИТЕ ИМ КНЯГИНЮ!» – сладострастно выкрикивает он. Так что до усадьбы добирается только он вместе с хорошеньким лакеем.

Ну и, наконец, – 32/20 с кобурой, завязывающейся на тесемочку. Ким решает разыграть из себя шерифа.

«Защищайся, коварный мерзавец!»

Заряжай, целься, пли, чуть-чуть повыше ременной пряжки… Чуть промазал, спусковой крючок очень тугой. Надо поработать над доводкой, но в целом огонь убедительный. Ким постоянно трудится над этим своим оружием, но ему никак не удается вдохнуть в него ту же жизненную силу, что и в остальные. Несомненно, полуавтомат гораздо лучше – не только из-за скорости, но и потому, что ствол после выстрела смотрит в цель, в то время как в обычных пистолетах руку с оружием отбрасывает в сторону. И все же русский 44-го калибра обладает балетной грацией и заставляет тебя танцевать вместе с ним – рука покачивается, все тело вытягивается в струну… он воображает себя в розовом балетном трико с презрительно и небрежно выпирающим под тканью членом. Возможно, для поединков следует надевать трико с рисунком скелета на нем или гульфик-протектор с изображением черепа. Он надевает перчатку на левую руку и начинает испытывать 38-й. Он защелкивает рамки, расположенные над и под цилиндром, – как все удачно скомпоновано, просто берешь и поливаешь свинцом, словно водой из шланга.

Затем он пакует все свое оружие, кроме 38-го калибра, который остается при нем, берет сумку, четыре полотна, охотничью двустволку и огромную «Анатомию» Грея. С этим громоздким грузом в руках он начинает шагать по тропинке, думая о Денни, все более распаляясь, и идет куда глаза глядят, спотыкается правой ногой, которая застревает между двух камней, тело его наклоняется вперед, сумка, револьверы, полотна и Грей летят вперед, рассыпаясь вдоль тропинки. Обеими руками он вытаскивает ногу из расщелины и морщится от боли. Он не может ступить на правую ногу. Опираясь на двустволку как на трость, он ковыляет к лодочному сараю на берегу реки.

Он стягивает сапог и носок, лодыжка распухла и на глазах синеет. Он ставит чайник с водой, чтобы почистить оружие и сделать компресс на ногу. Пульсирующая боль становится все сильнее и сильнее с каждой минутой. Он хромает– к ночному столику и берет с него бутылочку с опийной настойкой. Дозировка: от пятнадцати до тридцати капель каждые шесть часов. Ким отмеряет тридцать пять капель в мензурку и разбавляет их небольшим количеством горячей воды. Горькая, ароматная жидкость с привкусом корицы. Он готовит себе чашку чаю и садится к столу, поместив ногу в тазик с горячим раствором английской соли.

Через несколько минут горячая пульсация боли, распространяющаяся от лодыжки, сменяется голубыми холодными волнами наслаждения и спокойствия, которые достигают его затылка и медленно растекаются по внутренней стороне бедер. Какое чувство! Он потягивается, как довольный крокодил. Затем вытирает ногу и наносит на лодыжку мазь с камфарой.

Из дневника Кима

Всегда полагай на выстрел столько времени, сколько нужно для того, чтобы стрелять с абсолютной уверенностью. Всегда создавай впечатление, что у тебя море времени. Это приведет твоего противника в панику и заставит его торопиться.

Легче всего стрелять из 22-го калибра. Весит немного и отдача слабая. Чем легче оружие, тем лучше. Избегать тяжелых пистолетов, особенно таких, у которых вся тяжесть в стволе.

В случае крупных калибров, как правило, целиться нужно на дюйм выше ременной пряжки. Если оружие находится в низко подвязанной кобуре, лучше поднять руку сразу вместе с ним на уровень линии огня. Однако стрелять прямо от ремня в область солнечного сплетения еще более надежный прием – попадание мгновенно выводит противника из строя, а в большинстве случаев пуля, пробив внутренности, попадает в позвоночник и дробит его. (Он видит, как раскаленная свинцовая нуля впивается в белый коралл.)

Для стрельбы можно использовать множество позиций. В некоторых лучше держать оружие обеими руками. Например, когда оно держится на уровне глаз. В том случае, когда оружие держится одной рукой, лучше слегка наклониться вперед, чтобы прицеливаться как бы немного сверху по отношению к точке прицела. Можно также держать револьвер второй рукой непосредственно за цилиндр, но в этом случае она должна обязательно быть в перчатке.

Быстрые неожиданные движения тела могут привести к решающему промаху противника при первом выстреле. Для худого человека самым простым будет резко повернуться вбок или упасть на колено. Выхватывая оружие, обязательно улыбайся. С таким видом, словно хочешь сказать: «А вот это – тебе от меня».

Отождествляй себя со своим оружием. Ощупывай его пальцами, пока тебе не станет знаком каждый его изгиб. Думай о дуле, как о стальном глазе, который внимательно ищет слабые точки противника. Путешествуй во времени – думай о пуле, попавшей во врага, как о свершившемся факте.

Если противник сам нарывается, лучше всего сделать вид, что уклоняешься от столкновения. Это вынудит его все дальше и дальше забираться на твою территорию, удаляясь при этом от базы.

Он изучает «Анатомию» Грея, мысленно прочерчивая траектории, которые пуля проходит внутри тела. Что расположено между солнечным сплетением и позвоночником? Где проходят крупные вены и артерии?

Пещерные художники часто изображали свою добычу с видимыми внутренними органами, так и вам следует представить, словно вы просвечиваете вашего противника рентгеном. Отождестви себя со смертью. Представьте, что ты и есть смерть твоего противника.

На четвертый день Ким просыпается, чувствуя, что боль в лодыжке почти исчезла. Он легко может ходить, опираясь на вырезанную им и обработанную наждачной бумагой тяжелую трость из дерева гикори. Он принимает дозу экстракта гашиша вместо опийной настойки и пишет…

Я учусь вырабатывать независимость револьвера, руки и глаза друг от друга, так чтобы они действовали каждый сам по себе и чтобы привычка целиться и стрелять превратилась в условный рефлекс. Я должен научиться действовать независимо правой и левой рукой, как парочка сиамских близнецов. Я представляю себе, будто сижу голый на стуле, обтянутом розовым атласом. Если посмотреть на меня слева, то моя прическа выдержана в духе XVIII столетия, волосы уложены в пучок на затылке.

Я сижу с вставшим членом. На мне нет ничего, кроме розовых шелковых чулок до колена и розовых бальных туфель, я целюсь в скукожившегося от страха Инквизитора двуствольным кремневым мушкетом, который держу в левой руке. Кремень исполнен в виде наконечника стрелы; эту изысканную игрушку сработал один швейцарский часовщик: после каждого выстрела начинает играть скрытая внутри мушкета музыкальная шкатулка. Пули смазаны серой, амброй и мускусом.

«В сочетании с запахом черного пороха, падре, аромат просто изысканный».

Если же посмотреть на меня справа, то на мне – высокие сапоги, и я целюсь в шерифа – охотника на черномазых – из русского револьвера 44-го калибра. От того что я расщеплен на две половины, я возбуждаюсь еще больше, как это бывает в щекочущих воображение эротических снах, похожих на сны о сборах в дорогу, когда понимаешь, что твой чемодан уже до отказа набит нужными тебе вещами, а в выдвинутом ящике перед тобой еще куча всего, что нужно взять с собой, в то время как в порту уже гудит к отплытию твой пароход… Пуля 50-го калибра крушит поповский череп. Музыкальная шкатулка исполняет менуэт, после того как я попадаю шерифу прямо в адамово яблоко. Я называю это «нашпиговать как индюшку».

Ким переходит через старое железнодорожное полотно. К ржавым и заросшим сорняками рельсам надо подниматься по склону насыпи. Он расставляет вдоль насыпи свои мишени. Он ощущает оружие словно продолжение собственной руки. Он знает, чем занята каждая клеточка его тела. Он крутится на месте и подпрыгивает, стреляя из самых невероятных позиций. Он принимает непристойные позы, пританцовывает с. оттопыренной задницей, словно уличный мальчишка. Он бесстыдно вихляет тазом, пронзая шерифу сердце, а затем шутки ради быстренько стреляет ему еще и в голову, которая тут же взрывается, раскидывая во все стороны красные ошметки, потому что ее изображает банка консервированных томатов. Ким потирает у себя в паху, созерцая мертвого блюстителя закона.

«Ты уже труп, от тебя воняет».

Он поворачивается, чтобы уйти, и делает «вульгарный жест, принятый среди проституток, состоящий в поднятии ноги и демонстрировании противнику подошвы обуви в знак презрения».

Помощник шерифа – тип с жабьей мордой – бочком пятится в открытую дверь. Ким спускает штаны, наклоняется и стреляет у себя между ног. Вжжжикк… он попадает прямо в солнечное сплетение, снизу вверх.

Затем выпрямляется и видит обращенное к нему лицо, которое кажется ему сперва просто сплетением ветвей кустарника, как лица на этих забавных картинках, где можно выиграть поездку на Ниагарский водопад, если отыщешь всех, кто спрятался среди деревьев и облаков…

(Мягкие ленивые псы пропахшие запахом человечества глаза вечно ищущие давно исчезнувшего возлюбленного дыхание которого более никогда тебя не согреет.)

Это лицо фавна с острыми ушками, желтыми глазами и темно-рыжими кудрями, похожими на бронзовую проволоку. Он одет в рубашку и крапчатые брюки. Ким ощущает расслабленность, странное головокружение, когда картинка оживает. Не дергаться. Не нервничать. Мальчик потирает у себя в паху и посылает Киму ленивую волчью улыбку, обнажая острые звериные зубки. Ким продолжает стоять со спущенными штанами и набухшим членом, лицо его так же бесстрастно, как летнее небо с проплывающими по нему облаками.

(Точно так же, как когда я еще был крохотным кенгуренком в сумке у сестры Хоу и ничего не вызывало у меня тогда отвращения: даже слезы, даже когда горячая кровь текла из носа, запах сырого мяса.)

Мальчик приближается. На нем мягкие желтые сапоги до колен. Тяжелый револьвер, в котором Ким узнает новенький полуавтоматический кольт, висит у него на поясе. С другого бока – серебряная флейта в кожаном футляре.

– (Темнота сгущается у меня за спиной, собираясь в чернильные лужи. Мы начинаем вгрызаться в наши булки… их пышный аромат ударяет мне в голову, легкая щекотка возбуждения пробегает у меня по спине.) Меня зовут Карл Крысолов.

– А меня – Ким Карсонс.

– Я хочу отсосать у тебя, Ким.

Стоя у разрушенной железной дороги на песчаном берегу глубокого водоема, Карл обхватывает бедра Кима своими бедрами, правой рукой держит Кима за талию, флейта в левой руке играет прямо в левое ухо Кима гудки призрачного поезда с пустынных путей, плач мальчишек на эстакаде и у берегов водоемов тонкое призрачное растворение в чернильной темноте космоса. Ким кладет руку на ягодицы Карла вонзает ему член прямо в бледное лицо, обращенное к небу: горячая кровь текла из носа запах сырого мяса прямо по его груди орошая кровью его брызжущий семенем отросток.

Он выпрямляется и видит лицо не слезы сначала… просто сплетение ветвей кустарника… мальчик приближается… уже можно различить тяжелый револьвер, пропахший запахом человечества у него на поясе… вечно ищущий давно исчезнувшего возлюбленного с другого бока – серебряная флейта… лицо фавна, собираясь в чернильные лужи… Ким, наши булки, их пышный аромат… давление… щекотка возбуждения пробегает по спине странное головокружение-старое железнодорожное полотно крапчатая зеленая рубашка и брюки… потерянный одинокий мальчик плачет с набухшим членом лицо его тонкое призрачное растворение в чернильной луже запах сырого мяса втягивая его в забавные картинки кто спрятался среди деревьев мягкие ленивые псы на другой стороне глаза распахнутые в изумлении вечно… темнота сгущается у меня за спиной дыхание которого более никогда тебя не согреет… острые ушки и желтые глаза ощущает щекочущую расслабленность…

– Я хочу отсосать у тебя, Ким.

Стоя на песчаном берегу потока, движется Ким правой рукой на ягодицы Карла…

– Не дергаться. Не нервничать.

В левое ухо гудки призрачного поезда мальчик потирает у себя в паху на эстакаде и у берегов водоемов… эти звериные зубки… Ким стоит там бесстрастно как летнее небо.

Ким сидит на желтом стульчаке, его член пульсирует, пропитываясь масляно-желтым солнечным светом, который сочится сквозь обледенелые ветви, сверкая и искрясь в них. Небо бледно-голубое, и снег на земле покрыт толстой коркой наста… При свете луны он жует тающую во рту белую мятную жевательную резинку. Когда лучи луны попадают на нее, она сверкает и искрится, а затем вязкая зеленая сердцевина соскальзывает с губ и падает ему на плечо, и тогда мальчик с огромными безучастными голубыми глазами слизывает каплю с кожи… Ранним утром розовые бутоны на его подносе, словно жерла пушек пробивающих алые отверстия прямо в его сердце. Мальчик с гениталиями цвета розовых лепестков пробивает его сердце насквозь. Мальчик с гениталиями цвета розовых лепестков на пустом пляже делает рукой непристойный жест.

Карл и Ким подпрыгивают, фыркают и резвятся, Ким взлетает в воздух и разводит руками в сторону ягодицы…

– Я облачко! Пощекочите мне брюшко!

И он медленно опускается на пол, и Карл трахает его стоя на четвереньках разит козлом Ким вьется чувствует как растут рога раскалывая череп он визжит и стонет кровь хлынула носом…

– Сейчас тебе что-то покажу. Карл выхватывает из кобуры свой 45-й калибр и протягивает Киму бандану.

– Завяжи мне глаза.

Он становится лицом к мишеням, которые представляют собой шесть картонных ящиков, в центре каждого из которых нарисован круг. Он делает незаметное движение, слегка прищелкнув языком, пистолет прыгает к нему в руку, шесть выстрелов один за одним ложатся в круги.

– А теперь ты попробуй.

Ким пытается мысленно запомнить положение мишеней. Карл, стоя у него за спиной, медленно подсказывает Киму направление, положив ему руки на бедра и поворачивая. Один выстрел попадает прямо в цель, другие два поражают коробки вне нарисованных кругов.

– Если противников больше, чем один, ты должен отчетливо представлять, где находится каждый из них. Практикуйся нагишом, практикуйся ночью. – Он поднимает с земли одежду: – А теперь мне пора.

– А мне можно с тобой?

– Не сейчас. Позже.

Он идет по железнодорожной насыпи к густым зарослям на фоне заката, туда, где сходятся рельсы. Отойдя на некоторое расстояние, он поворачивается, машет рукой и улыбается, а затем сливается с деревьями и небом.

Ким ненароком заскакивает к Кесу, чтобы купить свежие яйца, молоко и марихуану, и сталкивается там с мальчиком-индейцем по кличке Рыжий Пес, который время от времени помогает Кесу. Рыжий Пес примерно одного с Кимом возраста или немного постарше, очень высокий и стройный, с волосами цвета воронова крыла и гладкой красно-коричневой кожей; один глаз у него светло-серый, другой – карий. Киму Рыжий Пес очень нравится, но тот соблюдает дружескую дистанцию.

Ким начинает захаживать в салун по вечерам перед ужином, чтобы пропустить стаканчик-другой. Салун по большей части пустует. Кес приторговывает с людьми с той стороны Густых Зарослей, обменивая продукты на золото и некоторые сорта трав и древесины. Но тамошний народец, маленькие человечки с ушками трубочкой, пьют только молоко и, завершив дела, поспешно отправляются восвояси.

Однажды вечером Ким стоит за стойкой и разглядывает Рыжего Пса, наклонившегося, чтобы поднять бочонок с пивом. Ким возбуждается, от него волнами начинает распространяться похотливый запах – так, наверное, могло бы пахнуть под водой, – и тут он ловит на себе чужой и враждебный взгляд. Человек с кружкой пива сидит в углу, странно, как это Ким не заметил его раньше… что-то вроде дымовой завесы… Как только человек замечает, что Ким его засек, он кашляет, прикрывает лицо носовым платком, кладет деньги на стол и выскальзывает за двери. Ким провожает человека взглядом, пока тот не оказывается на другом берегу реки.

Субботний вечер, и, возможно, кто-нибудь с другого берега забредет в салун к дядюшке Кесу – беды искать. Долго-то искать не придется… короткоствольный полуавтоматический 44-го калибра будет в самый раз, решает Ким, а в кобуре на сапоге про запас 22-й пусть полежит. Правда, чтобы выхватить его, придется согнуться половчее. Ким репетирует перед большим зеркалом.

Как только Ким проходит сквозь вращающиеся двери, он понимает – сейчас начнется. Два человека за стойкой рядом с входом. Один – высокий и худой с мертвым, кислым, деревянным лицом, второй – тоже высокий, но жирный, с обвислыми губами и свинцово-серыми глазами. Они вскакивают, перекрывая дорогу к двери. Вислогубый ухмыляется, показывая отвратительные желтые зубы.

– Слушай, что-то мне пойло в глотку не лезет, когда я оказываюсь с голубцом в одной комнате. А тебе, Клем?

– Та же самая история, Кэш.

Видно, судя по всему, им бы хотелось поглумиться еще маленько, но Киму этого вовсе не хочется.

– Джентльмены, я не имею ни малейшего желания с вами ссориться… позвольте мне предложить вам по стаканчику.

В то время как Ким произносит эту фразу, рука его непринужденно и ловко скользит сперва к поясу, а затем обратно, словно он хочет вручить Клему свою визитную карточку, а затем он стреляет противнику в живот. Клем складывается пополам, вставная челюсть вылетает у него изо рта, щелкая в воздухе зубами. 45-й калибр Клема, который тот едва успел вытащить из кобуры, палит в пол, проделывая в нем дыру. Ким поворачивается на каблуках, крепко сжимая револьвер в обеих руках, и стреляет Кэшу в ямочку на шее. Пуля вырывает тяжелый шматок окровавленной кости и размазывает его по стене. Револьвер Кэша с лязганьем падает обратно в кобуру. Клем крутится на месте, пытаясь взвести курок кольта негнущимися пальцами. Не дожидаясь результата, Ким всаживает ему пулю прямо в лоб. Оба засранца замертво падают на пол.

Тщательные тренировки принесли свои плоды. Глядя на два распластанных на полу тела, из которых вытекают кровь и мозги, Ким чувствует себя просто превосходно – непобедимым. Два врага никогда не потревожат его вновь. Два паршивых сукина сына растворяются в воздухе и пороховой гари.

Ким вспоминает свои первые подростковые эксперименты с биологическим оружием. Оружием была оспа, городок иеговистов за рекой – мишенью. Их отвратительный молельный дом испортил ему великолепные закаты; его позолоченный шпиль напоминал Киму нежелательную эрекцию, и он поклялся, что придет день, когда этот шпиль будет повержен.

Это проще простого. Жители города были противниками вакцинирования… они не позволяли никому «портить Христову кровь». На рубеже столетий возникло немало подобных культов, но их приверженцы довольно быстро вымирали, рано или поздно с неизбежностью заражаясь оспой.

Так что, можно сказать, Ким просто поторопил руку судьбы, раздав иеговистам бесплатные иллюстрированные Библии, пропитанные культурой вируса оспы. Выжившие покинули город. Ким купил землю и опробовал на молельном доме свой самодельный огнемет. Схему он отыскал в журнале для мальчиков… там это устройство называлось «уничтожителем сорняков». Что ж, плевелы, как известно, и есть сорняки…

Паровоз свистит… тук-тук-тук… Ким покачивается на сиденье поезда…

ДОДЖ-СИТИ

От рисунка, выполненного черной, зеленой, коричневой тушью, исходит мрачная, потаенная угроза – такая же, как от «Вида Толедо» работы Эль Греко… прозрачные кони и всадники, призрачные вывески и здания, мертвые улицы – старые киношные декорации.

КИТАЙСКИЙ РЕСТОРАН ЙЕНГА ЛИ Ким проходит в ресторан и, ступая на цыпочках, осматривает кабинки с одной стороны зала. Жирный краснолицый и черноусый коммивояжер, салфетка заткнута за воротник, удивленно, испуганно и ненавидяще глядит на него из-за миски с чоп-сви[16], словно

Ким – последний, кого он ожидает и хочет видеть.

Ким поднимает брови, смотрит в глаза коммивояжеру, пока тот не опускает взгляд и, кашлянув, не принимается снова за еду. Ким садится лицом к двери, в то время как коммивояжер начинает ерзать на скамейке, раскачивая кабинку. Ким бросает раздраженный взгляд через плечо. Затем он вновь смотрит на дверь, и рука его тянется к нагрудной кобуре, которую он использует, когда стреляет из положения сидя. Пуля врезается в стенку кабинки у него за спиной.

Коммивояжер давится, заливая кровью салфетку, и падает лицом в миску с чоп-сви.

Действие перемещается в контору Бэта Мастерсона. Бэт – спокойная и неприметная личность. Он закуривает сигару и рассматривает Кима сквозь клубы дыма,

– Кто это был? – спрашивает Ким…

Бэт берет со стола папку…

– Наемники. Наемные мордовороты. Там таких хоть завались.

– Это надо понимать так, что мне пора сваливать?

– Страна большая, а все равно – одна деревня. Рано или поздно они до тебя доберутся. Если хочешь спрятаться – вали на восток… Чикаго… Бостон. Нью-Йорк… Я, конечно, могу назначить тебя помощником шерифа…

– Спасибо, не надо. Я обещал отцу на смертном одре, что никогда не надену жетона блюстителя по рядка.

– В этой жизни рано или поздно приходится занять свое место. Жетон гарантирует тебе определенную безопасность. И если будешь работать на кого-нибудь из крупных землевладельцев, это тоже даст тебе безопасность…

– Выколачивать деньги с арендаторов?

Бэт пожал плечами:

– Рано или поздно приходится занять свое место Ты ведь даже не бандит… По крайней мере пока еще..

Много лет спустя Бэт отвечает в Нью-Йорке на вопросы репортера…

– Шустрый? Ну, скажем так, он таким не казался. Себя не обгонял. Всегда держал револьвер сразу обеими и не давал промаху никогда. Кроме того, револьверы у него были особенные, полуавтоматический у него был с мягким спуском, заряжался разрывными пулями, теми, что, когда раскрываются, с полтинник размером… А еще у него имелся гладкоствольный 44-го калибра, который сразу выстреливал шестью пулями… И вот еще: догадаться, когда он выхватит пушку, было невозможно. На лице и мускул не дернется, а пушка – глянь! – и уже у него в руке…

– А правда, что он из голубой роты?

– С этой стороны я его не знаю. Я в чужую постель носа не сую…

– Это правда, что вы изгнали его из Додж-Сити?

– Нет, я просто попросил его оказать мне любезность и куда-нибудь поехать…

– И куда он поехал?

– Гулять по свету, полагаю. Время от времени слухи о нем доходят до меня из самых разных мест…

Ким стоит спиной к стойке. У него за спиной – портрет обнаженной женщины в натуральную величину. Светловолосый парнишка с худощавым лицом, дико вращая глазами, пятится назад, револьвер в трясущейся руке. Волосы на голове у парня стоят дыбом, прыщи на лице пылают, когда он нажимает на спуск и всаживает пулю в лобок голой блондинке, прямо над головой Кима. Ловким движением ;Ким выхватывает револьвер, сжимает рукоятку обеими руками и выстреливает парнишке в живот чуть пониже ременной пряжки. Энергия пули, словно кулачный удар, отбрасывает мальчишку назад, и тот валится на карточный стол, роняя на пол фишки и стаканы.

Картежники вскакивают из-за стола и поднимают руки вверх. Они смотрят в какую-то точку у Кима за спиной: бармен держит обрез в шести дюймах (от хребта Кима, его цветущая физиономия лучится самодовольством, когда он подмигивает картежникам. Он кокетливо прикрывает глазки. Делает шаг по направлению к бару и оступается. Обрез летит на пол, переворачивая по пути плевательницу. Мясницкий топор торчит у бармена из затылка. Из узкого прохода между стойкой и кухней зловеще ухмыляется молодой китайчонок. Он изображает, будто берет поводья в руки, и показывает на боковой выход. Ким медленно пятится. Один из картежников, персонаж с надменным орлиным профилем и бледно-серыми глазами, держит в поднятой руке сигару. Как только Ким исчезает за дверью, он медленно вкладывает сигару обратно в рот. Это Пэт Гарретт[17]. Ким и китайчонок скачут бок о бок, пересекая ручьи, стараясь скакать по камням, но все равно оставляя следы, которыми может воспользоваться погоня.

Они осаживают коней, расседлывают их и снимают узду. Ким смотрит на своего коня. Тот прядает ушами и оскаливает ужасные желтые зубы. Ким резко огревает коня по крупу арапником, и оба скакуна несутся прочь, Кимов впереди. Неся седла в руках, они аккуратно заметают следы веткой сосны, при этом китайчонок что-то мурлыкает себе под нос. Они направляются к заброшенной индейской хижине.

Мальчики обнажены; прижавшись друг к другу, они рисуют карту на мягкой красной глине, покрывающей пол хижины. Ким от напряжения высунул кончик языка; он рисует дорогу, которой побежит его конь, а второй побежит за ним следом. Время от времени китайчонок вносит в карту исправления. И вот она закончена. Китайчонок искоса улыбается Киму.

– Моя зопу ебай?

Ким становится над картой на четвереньки. Китайчонок засовывает палец ему в задний проход.

– Это «Тигловый бальзам». Осинь холоси, осинь голячи. Скакай как лошадка…

Он вставляет в задницу Киму свой тонкий твердый член. Ким пятится назад, брыкается, топочет копытами. Затем он делает вид, будто скачет галопом, в то время как китайчонок ебет его, подпрыгивая словно в седле и держа Кима руками за плечи.

Ким оскаливает зубы. Земляничного цвета волдыри высыпают у него на шее, на спине и вокруг сосков. Конский запах наполняет хижину, когда Ким кончает с визгом и ржанием. Белый конь Кима плевком спермы летит вдаль, уводя за собой погоню.

Монтажный стык. Интервью с Бэтом Мастерсоном…

– Ага, он убил сынка Старого Бикфорда, а Бикфорд держал на жалованье тридцать стволов. После этого ему и пришлось тронуться в путь.

Облизнув кончик карандаша, Ким записывает в своем дневнике:

Итак, чему я научился за сегодняшний день… Никогда не поворачивайся спиной к бармену. Он всегда займет сторону местных, потому что на местных он делает деньги. Лучше всего пристрелить его в самом начале. Только глупцы проявляют сострадание к негодяям, которых следует наказывать еще до того, как им представится случай совершить злодеяние.

Снаружи слышно тихое конское ржание. Ким натягивает брюки и сапоги. Они принимают решение разойтись в разные стороны и встретиться в Клир-Крик через месяц.

Ким появляется в дверях салуна. Бородатый мужик у стойки выхватывает револьвер, в то время как бармен шарит рукой под стойкой, ища свой обрез. Ким достает оружие первым и стреляет бармену в сердце. Пуля второго противника пролетает мимо Кима и попадает в брюхо лошади, стоящей у коновязи снаружи…

Прежде чем бородач успевает взвести свои однозарядный кольт 45-го калибра, Ким убивает его двумя быстрыми выстрелами в живот.

Точно так же, как заранее чувствуешь перед выстрелом попадешь или промажешь, можно почувствовать и попадет или промажет твой противник. Я знал, что бородач промажет, поэтому я начал с бармена с его обрезом.

Вообще-то надо всегда начинать с обреза.

Когда Ким и Рыжий Пес зашли в салун «Золотой самородок», разговоры смолкли. Бармен сразу нырнул под стойку, делая вид, что ищет какую-то особенную бутылку для особенно разборчивого посетителя. Ким встал за спиной у бармена и облокотился о стойку лицом к двери, предварительно убедившись, что сзади никого нет.

– Два пива на стойку, человек!

– Ты что-то сказал? – спросил бармен, не поворачивая головы.

– Ты меня слышал. Два нива, мигом, короче, pronto, холодного, sabes? Fresca…[18]

Тут бармен наконец нашел то, что искал, а именно бутылку «Саузерн комфорт», и направился обратно к стойке с ней в руке.

– Мы не обслуживаем тут грязных индейцев и их полюбовников тоже не обслуживаем… А вот джентльменам всегда рады.

– Ты обслужишь нас первыми.

Бармен наливает порцию левой рукой, в то время как его правая шарит под стойкой в поисках обреза под охотничий патрон «десятку».Ртутная пуля 32-20

Пятеро человек вскакивают с мест, пытаясь перекрыть выход. Ким выбирает из них того, кто даже не вздрогнул, когда Рыжий Пес пристрелил бармена, – узкоплечего мужчину с бледными глазами, на груди у которого звезда помощника шерифа. Выстрел узкоплечего не заставляет себя ждать: Ким резко поворачивается боком, и пуля чиркает по пряжке его ремня.

– Ой! – выкрикивает Рыжий Пес. Ким стреляет блюстителю закона прямо в солнечное сплетение. Тот со стоном складывается пополам, извергая красные искры ненависти из мутнеющих глаз. Ким нашпиговывает ему свинцом шею. Помощник шерифа падает, с хрипом извергая кровь из разорванной гортани. Какой-то бородач медленно валится на живот с мечтательным выражением распятого Христа на лице; во лбу у него зияет синеватое отверстие, проделанное пулей 32-20, выпущенной Рыжим Псом, из лопнувшего затылка вытекают мозги, похожие на подгоревший омлет.

Убивать людей – это затягивает, как наркотик. Ким худеет на глазах, пора с этим как-то завязывать. К тому же городок невелик, убивать скоро будет некого. Но вот этот уродливый, прыщавый парнишка выглядит весьма привлекательно. Главное – ничем не выдать себя. Делать вид, что его не замечаешь. Парнишка подходит к стойке и прислоняется к ней, разглядывая Кима наглыми поросячьими глазками.

– Я слышал, hombre, что у тебя дурная репутация?

– А я ничего такого не слышал.

Ким слегка вздрагивает. От него исходит резкий мускусный запах, похожий на запах скунса. Это запах лихорадки убийц, но парнишка туповат и ничего не замечает. Ким распрямляется, чтобы достать оружие.

ДАААААА, русский револьвер 44-го калибра прыгает Киму прямо в ладонь. Пуля с хлопком входит парню в живот, и парень со стоном складывается пополам, Ким чувствует этот стон всем своим нутром. Это та-а-ак приятно!

Паренек оседает на пол очаровательной грудой мяса и тряпья.

Я однажды видел его в деле. Ну, дело-то, впрочем, было так себе. Какая-то мелкая шпана, просто славы хотел парень, чтобы всюду похваляться, я, мол, убил Кима Карсонса. Не такой уж молодой, лет под тридцать. Ким никогда, не делал зарубок на рукоятке револьвера, не хотел ее портить, тонкой работы штучка – черное дерево, железное, розовое, тик и тонкие металлические инкрустации – медь, серебро и золото. Специально под его руку сделана была.

Мы вышли из бакалейной лавки, встали на крыльце – какое там крыльцо, две деревянные ступеньки вниз к улице. Ким, должно быть, этого типа еще из лавки заприметил, потому что, выходя из двери, он сказал: «Не подержишь ли вот это?» и передал мне пакет с покупками. (Мы в это время делили одну комнату на двоих.) Выходим и тут же прямо перед крыльцом напарываемся на этого толстомордого типа.

Ким стоит, глаза внимательные, чуткие, руки висят как плети по бокам, ждет. Даже и не знаю почему, но мне и в голову не пришло прятаться, словно мы все на сцене, а у меня роль такая – стоять с коричневым бумажным мешком в руках, и тут вдруг до меня доходит. Внезапная ледяная испарина по спине, а дело-то было в июле, жара стояла за тридцать…

«Ты, голубец ебаный!» – кричит этот тип, выхватывает пушку и два раза стреляет, выбивая стекло в окне лавки футах в двух над головой у Кима.

Ким на это ни малейшего внимания не обратил, просто поднял револьвер на уровень глаз и выстрелил этому дурню прямо туда, где у него брюхо на ремень наползало… Ну, тот сложился пополам, блюя кровью, и Ким добил его выстрелом в лоб и сказал, обернувшись ко мне:

«Из соображений гуманности…»

А затем он засунул револьвер обратно в кобуру и смахнул осколок стекла с плеча.

Да, особенно шустрым он не был… «Я никогда не стреляю, пока не почувствую, что обязательно попаду, – говаривал он мне. – Каждому стрелку требуется определенное время на то, чтобы извлечь револьвер, прицелиться, выстрелить и при этом попасть. Если у кого-то это время меньше, чем у тебя, тебе приходит конец».

Некоторые стрелки, которые показывают чудеса в тире, не могут попасть в цель вовремя перестрелки. Ким в тире был середнячком из середнячков. Говорил, что это для него такая же скучища, как игра в шашки. Он вообще играть не любил, карт в руки отродясь не брал.

Ким сошел со сцены в Коттонвуд-Джанкшн. Сцена двигалась на запад, а ему хотелось на север. Иногда он решал, в каком направлении двигаться, исходя из знаков, ведомых ему одному, иногда просто позволял ногам нести его, куда им вздумается. Или же услышав рассказ про какое-нибудь место, он загорался желанием побывать там. При этом он старался избегать городов, население которых славилось набожностью. Утром, перед тем как выйти на сцену, он посоветовался со своим оракулом, который представлял собой нечто вроде той спиритической доски, что была у его матери, которая увлекалась столоверчением, предсказаниями по хрустальному шару и имела собственных духов-хранителей. Один из них, которого Ким особенно любил, был индейским мальчишкой но прозвищу Малыш Риверс.

Однажды, когда матери не было дома, Ким надел одно из ее платьев, накрасился, как шлюха, и позвал Малыша Риверса, а в следующее мгновение он уже срывал с себя одежду, и хотя руки были, конечно, его, делал это словно бы не он сам, и он извивался и стонал, а Малыш Риверс тем временем еб его, закинув его ноги себе на плечи, а затем вспыхнула яркая серебристая вспышка, и он потерял сознание.

Оракул сообщил ему, что Малыш Риверс неподалеку. Он должен внимательно следить за всем, и тогда он поймет, что ему делать, так что, когда он увидел знак, показывающий на север, – КЛИР-КРИК 20 МИЛЬ, – он, стоя посреди дороги с «аллигатором» в руке, принял решение сойти со сцены.

Город располагался в тополиной роще у слияния двух рек[19]. Он слышал журчание реки и шорох листвы на полуденном ветерке. Он прошел мимо повозки, в которую была впряжена чалая в яблоках. На борту – «ТОМ Д. ДАРК, СТРАНСТВУЮЩИЙ ФОТОГРАФ». Он зашел в салун, швырнул «аллигатор» на пол и заказал пиво, приметив юнца, сидевшего у стойки. Отхлебнул пива, разглядывая тенистую улочку. Парнишка очутился вдруг прямо под его локтем. Он не услышал, как тот пересел.

– Ты – Ким Карсонс, верно?

Парнишке было на вид лет двадцать, высокий и худой, с рыжими волосами, тонким лицом, украшенным парой прыщей, вскочивших на гладкой, розовой плоти; глаза – серо-голубые, с темными мешками под нижними веками.

– Да, я – Карсонс.

– А я – Том Дарк. Это моя повозка снаружи. Они пожали друг другу руки. Когда они разжали пальцы, Том легонько провел по ладони Кима и тот почувствовал, как кровь прилила к его чреслам.

– На север едешь?

– Да.

– Хочешь, подвезу?

– Конечно.

На козлах повозки Тома сидел мексиканский парнишка.

– Это – Ким Карсонс, а это – мой ассистент, Хуанито с моста Пекос.

У мальчишки была понимающая улыбка. Дорога петляет вдоль реки, ветви деревьев над головой… осколки кварца блестят на дороге, которой не часто ездят, это видно по заросшей травой колее. Похоже на дорогу возле Сент-Албанса. Они выезжают на старый каменный мост.

– Это мост Пекос… здесь мы и остановимся… через час уже стемнеет.

Хуанито сворачивает с дороги на поляну на берегу реки, которая в этом месте глубока и почти неподвижна. Он распрягает лошадь и начинает доставать треноги и фотографические камеры из повозки.

– Я специализируюсь на эротике, – объясняет Том. – Богатые коллекционеры. Париж… Нью-Йорк… Лондон. Я тебя разыскивал по заказу. Клиент хочет сексуальные фотографии настоящего бандита.

– Я надеюсь, ты не имеешь в виду что-нибудь вроде «голый тип в одном сомбреро, поясе с кобурой и ковбойских сапогах»?

– Послушай, я – мастер своего дела.

– А я – ганмен-художник, а не какой-нибудь бандит. Это не я прилагаюсь к пистолету, это пистолет прилагается ко мне.

– Короче говоря, ты согласен или нет?

Ким прикладывает палец к ямочке под носом и проводит им вдоль всего тела через лобок до самой промежности. Затем показывает пустую ладонь.

– Я весь в твоем распоряжении.

– Великолепно.

Ким достает бутылку бурбона из своего «аллигатора», и они поднимают тост «за свое ебаное будущее».

– Они повесили мексиканского парнишку вот на этом суку, – и Том показывает на тополиный сук в нескольких футах от повозки. – Следы от веревки до сих пор видны… Они его повесили за индейскую лошадку, которую он якобы украл, но он ее не крал, он ее купил. Только линчеватели об этом узнали, когда парнишка уже болтался в петле.

Может, тебе приходилось об этом читать… по этому поводу шумиха целая поднялась… федеральный билль против судов Линча в конгрессе, и в нескольких северных штатах власть захватили аболиционисты[20]… Все газеты мечтали о фотографии повешенного, и я им дал одну… фальшивку, разумеется… И как мне это сошло с рук? Ну, в нашем деле с рук и не такое может сойти. К тому же фальшивые снимки гораздо убедительнее настоящих, потому что изо всех сил стараешься, чтобы они выглядели, как настоящие. Пойми, все фотографии – фальшивки. Фальсификация начинается с того момента, когда у тебя в голове возникает идея снимка. Допустим, в газете опубликована фотография, на которой показано наводнение в Китае. Откуда тебе известно, что на ней именно наводнение в Китае? Откуда ты знаешь, что фотограф не снял это у себя в ванне? Откуда ты вообще узнал, что в Китае случилось какое-то наводнение? Потому что ты прочитал об этом в газетах. Значит, это правда, потому что в противном случае другие репортеры и другие фотографы… короче говоря, только не в том случае, если их всех подговорили рассказывать и показывать одну и ту же историю…

Два года назад я фотографировал в Сент-Луисе и наткнулся на одну пожилую даму, с которой я познакомился в Англии. Она была очень богатая аболиционистка, разъезжала с лекциями. И тут меня осенила одна идея. Я сказал ей, что аболиционистское движение наберет настоящую силу, только если использует как знамя какое-нибудь реальное происшествие, и она выложила деньги, большая часть которых пошла в карман шерифу, чтобы тот начал расследование повешения мальчика, и доктору, чтобы тот выписал свидетельство о смерти, которое, в сущности, стало свидетельством о рождении Хуанито с моста Пекос, поскольку никакого такого Хуанито до того, как была сфабрикована эта бумага, попросту не существовало. Теперь у меня были все козыри на руках… фотография мальчика… интервью с его матерью, которая умерла за много лет до того, как он родился… даже фотографии некоторых линчевателей, которые раскаивались и обратились к Иисусу… Нельзя сказать, чтобы репортеры ничего не заподозрили… Они чуяли надувательство, но доказать ничего не могли. У нас даже на всякий случай был припасен труп в гробу… молодой мексиканец, умерший от желтой лихорадки… с фотографией было легче всего… Самое простое – это не снимать ноги целиком, чтобы не было заметно, что они на что-то опираются… Я же взял, когда делал мой снимок, эластичную веревку, вроде тех, что используют паяцы, когда изображают повешение.

Тут он показал пальцем на коня…

– Вот единственный актер, который не получил гонорара… Я зову его Кентавр. Как насчет того, чтобы окунуться?

Шесть сцен в дневнике были закодированы символами, словно японские незабудки, цветущие на полях памяти: 3 июня, 1883 г. …Встретил Т. в Коттонвуд-Джанкшн… (сексуальное влечение и причины верить во взаимность)… (нагой)… (эрекция)… (содомия)… (эякуляция).

Солнце садится в черные облака… отблески красного света на обнаженных телах. Ким осторожно заворачивает свой револьвер в полотенце и прячет его в заросли травы возле кромки воды. Он сует ногу в воду, и у него перехватывает дыхание. В этот момент Том подбегает к нему: он летит над землей, застывая на миг, словно в серии фотографий, мышцы его бедер И ягодиц отчетливо выступают, как на рисунке в анатомическом атласе, и он вбегает прямо в воду, поднимая ногами веер серебряных брызг.

Ким следует за ним, задержав дыхание, бросается в воду и быстро плывет. Затем вскакивает на ноги, хватая ртом воздух, а небо тем временем темнеет, и вода становится черной и зловещей, словно какое-то чудовище готовится появиться из ее глубин… Стоя в воде по колено, намыливая тела и глядя друг на друга безмятежно, как два усталых пса, гениталии скукожились от ледяной воды… обтираясь на песчаном берегу, стряхивая песок с подошв ног… следуя за тощими красными ягодицами Тома обратно к повозке… «Постой здесь, лицом к закату». Том извлекает черную тряпку откуда-то прямо из воздуха, раскланивается перед публикой. Он становится к камере, накинув на голову черное полотнище… «Смотри в камеру… руки опусти вниз».

Ким чувствует призрачное прикосновение холодных линз к его коже, легкое, словно дуновение ветра. Том, нагой, стоит, глядя в свою камеру.

– Я хочу впарить тебе в очко, приятель, – говорит Том.

Ким никогда не слышал этого выражения прежде, но до него мгновенно доходит его смысл. Он улавливает скрытый подтекст, забытый язык, еле слышные слова роковой нежности, срывающиеся с губ, изъеденных разложением, и от них кровь приливает к его чреслам и стучит у него в висках, а его член увеличивается, покачивается из стороны в сторону, набухает, и неприкрытая похоть появляется у Кима на лице, поднявшись из темных глубин человеческой природы.

Том тоже возбуждается. Его отросток гладок и розов, на нем совершенно отсутствуют набухшие вены. Теперь, когда он полностью встал, кончик его почти касается отчетливо очерченных мускулов красновато-коричневого живота. На головке члена, на самой верхушке, – выемка, словно Творец оставил на влажной глине отпечаток своего большого пальца. Застывшие в фотографической эмульсии, словно в мягком стекле, они оба неподвижны, если не обращать внимания на подрагивание набухшей плоти…

– Замри!.. ЩЕЛК!..

На целых долгах шесть секунд солнце неподвижно застывает в небе.

Побудка рано, чтобы успеть в Клир-Крик засветло…

– У меня встреча с другом в Клир-Крике, – говорит Ким… – Ты бывал там?

– Да. Там есть старый бордель и еще гостиница… Хорошая натура для особых работ.

– Там кто-нибудь живет?

– Несколько китайцев, работавших на строительстве железных дорог. Какой-то ветеран, решивший отойти от дел… парочка индейцев…

В шесть они добрались до Форт-Джонсона, в нескольких милях от города. Из открытых ворот выбежал койот, осклабив зубы в понимающей улыбке. Ким никогда не убивал ни волков, ни койотов. Ему было совершенно наплевать на то, сколько они могут погубить коров или овец.

Они осмотрели форт, и Том сделал несколько фотографий. Ворота нуждаются в починке, но если этого не считать…

– Я мог бы превратить это место в мой Аламут… – говорит Ким.

Том покачивает головой…

– Мы живем не в десятом веке, Ким… Деньги не любят пустоты… не пройдет и нескольких лет…

Они въезжают в Клир-Крик… ржавые рельсы заросли сорняками… водонапорная башня покосилась… возле станции старый китаец курит опиум…

– Они его прямо здесь растят, – объясняет Том. – Как имя твоего друга? Я немного говорю по-китайски…

– Спроси его, здесь ли Билли Чанг.

– Иссё нету. Сиколо плиехать.

Они сходят с повозки перед гостиницей. Том показывает на двухэтажное здание из красного кирпича на другой стороне улицы.

– Веселый дом Розы Панталон…[21]

Хуанито спрыгивает с козел, изображая коридорного.

– Поднести вещички, ми-и-истер? Отъебать сестричку, ми-и-истер?

– Думаю, заночуем мы у Розы Пантапон… Крыша вроде не протекает… – говорит Том.

И действительно, довольно уютно. Они заселились. Рыба в реке. Несколько мексиканцев в гостинице. Тринадцать индейцев племени пима обитают в лавке. Хуанито – наполовину пима, наполовину – мексиканец, так что все они ему приходятся родственниками. Похоже, с припасами проблем не будет. Китайцы живут на станции сами по себе и ни к кому не лезут.

Ким сделает Форт-Джонсон и Клир-Крик базой для своих операций на ближайшие два года и оттуда будет совершать набеги вплоть до самой Мексики.

Посмотрите на эту фотографию из коллекции Тома: несколько индейцев и один белый, связанные между собой последовательностью действия, – конец рода. Как последние тасманийцы, патагонцы или волосатые айну, они не отбрасывают теней, потому что у них не будет потомков. Эта фотография – конец рода. Штамп сломался, штамповка прекращена.

Отчаянное осознание этой истины и заставляет их водружать грубо вырезанные из дерева и раскрашенные охрой фаллосы на могилах мужчин. Подписи стерлись. Все, что нам остается, – это фотография.

Обратите внимание на четвертого индейца слева в заднем ряду: на лице его застыло выражение паники. Это потому, что он узнал фотографа, Тома Дарка, который и снял это последнее фото, пометив его надписью «Совершенно секретно». Только ему было известно, в какой последовательности связаны фотографии между собой, а последовательность – это все.

Фотография сама по себе представляет всего лишь таинственный иероглиф, артефакт, лишенный контекста, придуманный для забытой цели или для цели, потерявшей с тех пор свое значение. И все же вот он, у нас перед глазами…

Пять странствующих голубей на ветвях дерева… ЩЕЛК! «Последний странствующий голубь».

БАБАХ! Птица падает на землю и бьет крыльями, перья уносит утренний ветерок.

Охотник оглядывается недовольно по сторонам, запихивая птицу в ягдташ. У него сегодня неудачный день. Он поворачивается лицом к камере.

ЩЕЛК! «Последний охотник на странствующего голубя».

У нас перед глазами… 6 августа 1945 года, Хиросима. На экране Оппенгеймер[22]: «Мы стали Смертью, Разрушителем Миров».

– Доктор Оппенгеймер!

ЩЕЛК!

Холлу пришло в голову, что он является последним представителем рода Холлов, по крайней мере в том смысле, в котором это предполагается старомодными методами размножения.

– Ааааааааа! ЩЕЛК!

– Ооооооо!

ЩЕЛК!

Ким придумывает сюжеты для эротических снимков. Он ждет, что вот-вот появится кинематограф.

Оба они – победители Международного конкурса стриптизеров-любителей в нескольких штатах. В конкурсе также принимают участие модельеры, разрабатывающие специальные модели одежды – такие, чтобы их можно было снимать легко, быстро и элегантно. Они катаются по постели, издавая при этом высокие, пронзительные звуки, от которых начинают дрожать оконные стекла.

Затем парнишка засовывает жевательную резинку в рот и говорит:

– Нам с тобой пора серьезно поговорить о наших отношениях… – Он выдувает розовый пузырь, лопает его и спрашивает: – Кем ты не являешься?

Том пытается инсценировать различные эротические эпизоды из прошлого Кима…

– Ну, мы с моим Лисенком занимались сексуальной магией против старого судьи Фарриса… Он сказал, что я похож на овчарку, повадившуюся таскать овец, а его отвратительная женушка назвала меня ходячим мертвецом… Лисенком мог бы быть ты…

Декорацией для этой сцены стала комнатка в станом борделе с обтрепанной софой, обтянутой зеленым атласом, и ширмой с эротическим японским рисунком с летающими членами и стариком, ловящим их сачком для бабочек. Ким нашел рисунок не лишенным изящества.

Том выкрикивает голосом циркового зазывалы:

– Мы предпримем невозможное: будем фотографировать настоящее так, чтобы оно включало в себя прошлое и будущее. В невозможном и заключается задача искусства. Только задумайтесь о проблеме воссоздания прошлого. Сейчас мы инсценируем, как Ким Мастурбировал перед портретом судьи Фарриса.

Это типичный портрет: пожилой джентльмен со скверным нравом, пурпурными щеками, аккуратно подстриженными белыми усиками и налитыми кровью злыми голубыми глазами. Подходящая картинка, теперь надо прибить ее гвоздями к стене. Это подвал-мастерская в доме Кима, где он занимался магией; на полу красным мелком очерчен магический круг. Играем, камера! Двигайся, приятель! Ким скидывает красный халат и бросает его на зеленую атласную софу.

Он стоит голый перед портретом… (Одна камера снимает его в профиль, объектив другой просунут в дыру в стене прямо над портретом судьи.) Ким изгибает тело назад, встает на цыпочки, щелкает пальцами у себя над головой, чтобы вызвать Лисенка-оборотня; тело духа измазано красной краской, он появляется из-за японской ширмы. Ким оглядывается назад и стирает ногой часть окружности. Том проходит в образовавшуюся брешь, берет пальцами ног кусочек мела и снова замыкает магический круг.

– Прииди ко мне. Сатана, и соверши великий труд, – цедит Ким.

Затем они бормочут в два голоса:

Наступи на штрипку,

Зацепись ногой,

Кубарем по лестнице

В стену головой!!!!!!!!!

Как только они заканчивают завывать, Ким извергает семя и попадает судье прямо в пах.

Том планирует путешествие в Денвер, чтобы забрать деньги, переведенные в денверский банк его нью-йоркским заказчиком. Ким будет набирать персонал.

Они оба одеты в «банкирский прикид», как это называет Ким, – дорогие черные костюмы, сдержанно дорогие. Том болтает с менеджером о будущем кинематографа. Менеджер впечатлен беседой. Как легко обманывать тех, кто готов обмануться. Скажите им то, что они хотят услышать, и они в это поверят.

Они совершают обход притонов и опиумокурилен, во время которого Ким восстанавливает свои контакты с миром джонсонов – лихих медвежатников и форточников, безработных грабителей банков… (Денвер – закрытый город. Работать в нем не полагается.) Он наносит светский визит Мэри Солонине и собирает с ее помощью команду: Шарики-Ролики,– фокусник, метатель ножа и ярмарочный стрелок (он умеет выбивать масти из карт, гасить пулей свечу, зажигать спички и попадать на лету в подброшенный серебряный доллар) и Бой, который принимал участие вместе с Джонсом в знаменитых налетах на банки. Бой излучает убийственную жизнерадостность. «Он настоящий авторитет, этот Бой, решает про себя Ким. Они станут моими няньками».

ОРУЖИЕ ПРОДАЖА РЕМОНТ

По виду лавки сразу понятно, что дела идут плохо. Судя по всему, кто-то не особо усердствует. За прилавком стоит парнишка лет шестнадцати, со стоячими ушами трубочкой, соломенными волосами и улыбкой эльфа.

– Кто владелец этого заведения?

– Мой дядя Олафсон, ебучий швед тупоголовый.

– А не хочет он продать его?

– Он запрыгает от радости. Он хочет вернуться в Миннесоту, говорит, что здесь места чересчур дикие.

– Когда он будет?

– Завтра. Он уехал на какую-то шведскую свадьбу по соседству…

Ким берет в руку длинноствольный револьвер 22-го калибра…

– Этот стреляет в два раза дальше стандартного 22-го…

– Кто здесь оружейный мастер?

– Я. Мой дядя в оружии ни фига не понимает…

– Хочешь работать на нас?

– Еще бы. Меня зовут Свен.

Он шевелит ушами.

Том сводит Кима с Крисом Каллпеппером, состоятельным томным юношей с экзотическими вкусами, который увлекается магией и водил дружбу с Алистером Кроули и ложей «Золотой Зари» Лондоне в 1887 году тайное оккультное общество, членами которого состояли многие видные деятели викторианской эпохи.]. Они решают вызвать Хумбабу, бога Омерзения, чтобы при его помощи воздействовать на боевую мощь и передвижение вражеских сил…

Поскольку Хумбаба еще и Повелитель Будущего, он является богом Стычек, богом Исхода Битв…

[Кроули, Алистер (1875-1947) – знаменитый английский оккультист; «Золотая Заря» – созданное Уильямом Весткоттом обряд проводится в пустой комнате с белыми стенами; северная стена отсутствует, комната открывается в огороженный внутренний дворик… Шарики-Ролики, Том, Свен, Крис и Ким принимают участие – все, разумеется, в небесных одеяниях. Как только Крис начинает читать заклинания, в комнате сразу же становится невыносимо холодно. Демоны вьются вокруг них, изображая в злобной пантомиме половые акты, дрыгаясь, подскакивая и танцуя – языки свисают до самого пола, – раздвигая ягодицы, чтобы продемонстрировать анус, испуская с хихиканьем вихри коричневых паров, которые прожигают кожу, как кислота… Но затем они все съеживаются от ужасного дыхания Хумбабы, корчатся, разъедаемые смертоносными ферментами, плюются забродившей рвотой, кишечник лопается от переполняющих его газов, зубы и кости растворяются в ставшей кислотой крови, языки расщепляются на нити, которые извиваются, словно перерубленные лопатой дождевые черви, а затем они растворяются, превратившись в облачко азотистого дыма.

Более продуманная и тщательная церемония состоялась в раздевалке при гимнастическом зале, в пустом школьном здании, которое принадлежало Крису… «Вся эта юношеская мужская энергия – это куда лучше любой церкви, дорогуша, лучше, чем все эти визгливые, сопливые молитвы…»

Шкафчики раздевалки, заплесневевшие кеды и пожелтевшие суспензории[23] источают мускусные мужские ароматы. Ким кладет свой револьвер на верхнюю полку рядом с обтерханным футбольным шлемом… Дубовая скамья отполирована до янтарной гладкости многими поколениями юных задниц, застоялый запах пота, ректальной слизи и подростковых гениталий смешивается с запахами мускуса, гиацинта и розового масла, в то время как парни рассаживаются на скамейку друг за другом – Том, Крис, Шарики-Ролики, Бой, Свен и Ким, раздеваясь догола под внимательными взглядами друзей…

Резкий запах, похожий на запах скунса, перебивает ароматы курений и парфюмерии, когда нагие мальчики встают со скамейки для того, чтобы повесить свою одежду на крючки в шкафчики. Ким смотрит на Шарики-Ролики и чувствует его дыхание, видит, как губы истончаются, обнажая острые клыки. Плоть мальчика похожа на розовый мрамор, ягодицы гладкие и блестящие, словно отполированный камень… Его прекрасно сформированный фаллос гладок и холоден на ощупь, его глаза – дымчато-серого цвета, густые курчавые волосы, плотно обтягивающие череп, – пепельного…

Ноздри Свена раздуваются, уши шевелятся и становятся ярко-красными, от него начинают распространяться запахи северных лесов: сосновой смолы и дыма костра, кожаной одежды, в которой спали, не снимая, всю зиму, и пропотевшего постельного белья в комнатах, где никогда не открывают окон…

Крис устроил каменный алтарь в старом гимнастическом зале, поместив на него свечи, курильницы, хрустальный череп, фаллическую куклу, выточенную из корня мандрагоры, и сушеную человеческую голову из Эквадора.

Ким наклоняется вперед, и Шарики-Ролики втирает ему мазь в ягодицы медленными вращательными движениями, в то время как Крис начинает читать заклинания…

УТУЛ КСУЛ

– Мы дети подземного мира, горький яд богов… Ким чувствует, как гладкий член Шариков-Роликов проскальзывает к нему внутрь…

– Тот, кто гуляет по улицам, тот, кто проникает в постели.

Стены растворяются, и Ким видит красную пустыню под лиловым небом.

– Они обитают в пустынных местах – в земле между землями, в городе между городами.

Ким видит город из красного песчаника, где обнаженные люди сгрудились в странной апатии, ожидая чего-то.

– Пусть мертвые восстанут и явятся на запах благоуханного дыма!

Медленные ритмичные сокращения гладких блестящих ягодиц, чужая плоть, проникающая в тело, впрыскивающая в него влагу… Том превращается в демона, из копчика вырастает хвост, лицо становится острой лисьей мордочкой, от него распространяется резкий мускусный запах.

КСУЛ ИА ЛЕЛАЛ ИА АКСА АКСА

Том, весь красный, словно освежеванный, волосы торчком, глаза разгораются изнутри потрескивающим голубым огнем… Гибкий позвоночник Криса извивается словно змея, горький яд богов собирается в его чреслах, фаллос напрягается… горло раздувается, вибрирует, голоса смешиваются в его гортани… Том превращается в мерцающего перламутровой плотью моллюска, а Шарики-Ролики – в его живую раковину… Мускулы его сокращаются, подобно мышцам гепарда, мчащегося через красную пустыню к городу, где обнаженные люди с антеннами, выступающими прямо из их безволосых черепов, сидят, прислонившись к гладким каменным стенам, и стоят на ступеньках лестниц…

Вонь от инопланетных экскрементов и потрохов липнет к древним камням и поднимается из открытых отхожих мест на улицах города. Обнаженные люди стоят в ожидании в очереди к отхожим местам, где одновременно может усесться до шести человек: это большие свинцовые корыта, встроенные прямо в мостовую. Мертвые глаза людей моргают, они ждут очереди, чтобы извергнуть из кишечника фосфоресцирующие экскременты…

– Творения АНУСА, основания хаоса!

Ким чувствует, как у него в голове что-то расправляется и набухает и рога начинают расти у него на черепе… Он бьется в агонии, в ломающих кости спазмах, и тут из его глаз вырывается вспышка серебряного света такой силы, что гаснут свечи на алтаре, хрустальный череп вспыхивает переливчатым голубым огнем, с уст сушеной головы срывается гнилостный и пряный вздох, а мандрагора издает свой вопль:

ИА КИНГУ ИА ЛЕЛАЛ ИА АКСААААААААА

На обратном пути в Клир-Крик мальчики останавливаются в отеле «Орлиное гнездо» в Боулдере. Отель практически пуст, и они занимают весь верхний этаж…

За окнами заря, переливчатое перламутрово-розовое сияние с брызгами мужского семени и розовых лепестков, с пиратскими сундуками, из которых просыпались золотые дублоны и драгоценные камни, Том открывает рот, и у него перехватывает дыхание от неземного облика тела Кима. Ким выковыривает зубочисткой кусок бекона, застрявший у него между передних зубов, его лицо так же бесстрастно и холодно, как гладко отполированный голубой небосвод у него за спиной.

Утром на балконе ебутся голуби; Том вскакивает с постели, рыча от гнева, хватает найденную в углу теннисную ракетку и выскакивает на балкон, размахивая ею направо и налево. Окровавленные голубиные тушки, пролетев пять этажей, падают на землю. Том задергивает шторы и кладет теннисную ракетку обратно в угол.

– Да сгинут все враги рода человеческого! – изрекает Ким.

Глаза Тома светятся в полумраке номера…

Ким нанимает банду ярких и живописных бандитов, известных под именем Лесные Ягодки. Среди них, в частности, имеется некто по кличке Плачущий Ствол, известный тем, что разражается потоком слез при виде противника.

– Что с тобой, у тебя конфетку кто-нибудь отобрал?

– Нет, сеньор, мне просто так вас жалко!

А еще Пастор, который вступает в перестрелку, отпуская своим противникам грехи и читая над ними поминальную молитву. И Слепой Ствол, который находит цель при помощи ультразвука, как летучая мышь. И конечно же знаменитый Срущий Шериф, бывший блюститель закона, подавшийся в бандиты. При виде противника он зеленеет от страха и иногда теряет контроль над своим кишечником: Что ж, в шоу-бизнесе недаром существует старая поговорка: чем больше артист боится сцены, тем лучше выступает.

Ким учит своих людей отождествлять себя со смертью. Он отводит нескольких своих головорезов к трупу лошади, гниющему на солнце и выпотрошенному стервятниками. Ким показывает пальцем на падаль, дымящуюся под полуденным солнцем.

– Ну что ж, поваляйтесь на ней.

– ЧТО?

– Поваляйтесь на ней, как подобает псам войны. Пусть запах смерти пропитает ваши норы, ваши подошвы, металл ваших ружей и ваши волосы.

Большинство из нас сперва блевало, но потом мы привыкли, и стервятники, предвкушая пиршество, следовали по нашим пятам.

Мы всегда врывались в город с ветром на плечах, со стаей стервятников, вьющихся у нас над головами и щелкающих клювами. Обитатели города затыкали носы и давились рвотой.

– Боже мой, что это за вонь?

– Это запах смерти, граждане.

Ким теперь в подполье, да и времена лихих перестрелок в любом случае ушли в прошлое. Так что в глазах всего мира он стал забытой главой в истории Запада. Он был м-е-р-т-в. Иначе кто бы стал гоняться за ним по пятам и выведывать все о многочисленных «аламутах», которые он создавал в США и северной части Мексики? К тому же он предпринимал всевозможные усилия для того, чтобы оставаться анонимным, и рассылал своих подручных для того, чтобы они уничтожали любые упоминания о происшествии в Форт-Джонсоне из библиотек, газет, регистрационных журналов моргов и даже частных коллекций народных преданий Дикого Запада… Откуда было кому знать, где он находится, чтобы предпринять против него какие-нибудь действия и тем самым обнаружить себя? Он решил выжидать. Судьба первого поселения – гостиницы в Клир-Крике – показывала, что они все-таки все знают и уже рассылают повсюду своих агентов, чтобы помешать осуществлению проекта. Это в чем-то похоже на корриду, размышлял он. Если бык находит querencia[24], где он чувствует себя как дома, тогда тореро приходится приблизиться к нему и завязать с ним сражение на его собственной территории, поэтому опытный тореро будет изо всех сил стараться, чтобы быку так и не удалось найти querencia. Некоторые нечистоплотные тореро даже расставляют вокруг арены мальчиков с рогатками…

Короче говоря, начались сложности. Сперва задержка с поставкой материалов. Их путь проследили вплоть до склада в Сент-Луисе, где некий экспедитор, как позднее обнаружилось, страдал легкой формой эпилепсии, сопровождающейся частичной амнезией. Один подросток обвинил бригадира строителей в непристойных домогательствах. Когда выяснилось, что у мальчика психическое заболевание в острой форме, дело было прекращено, но к этому времени какой-то коммивояжер уже успел сагитировать горожан пойти всей толпой линчевать бригадира.

Но затем старый фермер, который был одним из наших людей, спросил его:

– Вы живете здесь по соседству, мистер? По говору-то не скажешь…

– Я живу к северу отсюда.

– Деревенский парень?

– Ну… был когда-то…

– Да ведь вы из Чикаго, верно?

В толпе зашептались. Коммивояжер начал терять терпение.

– У нас в Чикаго тоже есть дети…

– Тогда почему бы вам не остаться у себя в Чикаго и не позаботиться о своих детях, вместо того чтобы ошиваться здесь, у нас, продавая старую колючую проволоку из военных запасов?

Ким приходит к выводу, что враги действительно способны устанавливать полный контроль над телами и сознанием людей, чтобы использовать их в своих целях. Тогда почему они постоянно прибегают к услугам дураков и фанатиков, психопатов и умственно отсталых? Очевидно, потому, что им нужны рабы и холопы, а не умные союзники. В конце концов их окончательная цель – уничтожить человеческий разум, притупить человеческие чувства и не дать человечеству выйти в космос. Они пытаются запустить программу уничтожения, которая нацелена в первую очередь на тех представителей человечества, которые смутно догадываются об их существовании.

Он составил список целей инопланетян и характеристик их деятельности:

1. Они поддерживают любую догматическую религиозную систему, направленную на то, чтобы отупить и нравственно развратить свою паству. Они поддерживают культ Рабьих богов. Они хотят слепого повиновения, а не осознанного сотрудничества. Они сопротивляются каждому проблеску понимания. Они позволили восторжествовать теории круглой Земли и разрешить науки только для того, чтобы в полной мере использовать отупляющий потенциал Промышленной Революции.

2. Они поддерживают любые догматические авторитеты. Они архиконсерваторы.

Они не теряют ни одной возможности извратить человеческие ценности. Они абсолютно уверены в собственной правоте. Они должны быть всегда правы, потому что в человеческой системе координат они – вопиющая ложь.

4. Они – паразиты. Они паразитируют на человеческих телах и сознаниях.

5. Промышленная Революция, влекущая за собой перенаселение и упор на количество в ущерб качеству, снабдила их огромным количеством тупых, фанатичных, некритически мыслящих человеконосителей.

Власть большинства для них очень даже удобна, потому что большинством всегда легко манипулировать.

6. Наиболее мощное орудие манипуляции, имеющееся в их распоряжении, – это слово. Внутренний голос.

7. Они всегда будут поддерживать любые меры, направленные на то, чтобы притупить сознание человекокосителя. Они будут плодить ряды догматических и самозваных авторитетов. Они будут пытаться ввести полный контроль за продажей огнестрельного оружия. Они будут пытаться запретить наркотики.

8. Они легче завладевают телами женщин, чем мужчин. Завладев женщиной, они могут оказывать воздействие и на того мужчину, с которым она живет. Женщины должны рассматриваться как основной резервуар инопланетного паразитического вируса. Женщины и чертовы святоши. А в особенности женщины-святоши.

Мы будем пользоваться любой возможностью для того, чтобы ослабить власть церкви. Мы будем лоббировать Конгресс, чтобы все церкви обложили огромными налогами. Мы будем предлагать молодежи интересные альтернативы. Мы разрушим церкви своими насмешками. Мы уничтожим церковь как факт, растворив ее в светском обществе. Мы будем насаждать и популяризовать альтернативные религиозные системы: ислам, буддизм, даосизм, культы, дьяволопоклонничество и утонченные системы, такие как исмаилитство или манихейство. В отличие от коммунистов мы не будем пытаться построить атеистическое общество – мы создадим общество, в котором христианству придется вступить в конкурентную борьбу за человеческий дух с другими религиями.

Мы будем бороться с любым расширением полномочий федеральной власти и поддерживать приоритет конституций штатов. Мы будем препятствовать любой попытке вводить наказание или преследование за так называемые «преступления без потерпевшего»… азартные игры, ненормативное сексуальное поведение, употребление алкоголя и наркотиков.

Мы уделим должное внимание экспериментам, направленным на рождение бесполого потомства, использование искусственных маток и операций по перемене пола.

Мы приложим все усилия, чтобы остановить Промышленную Революцию, пока еще не слишком поздно, затормозить рост народонаселения на приемлемом уровне, постепенно заменить количественные денежные инструменты качественными, бороться за децентрализацию и за сохранение ресурсов. Промышленная Революция в своей основе является вирусным заболеванием, направленным на контролируемое воспроизведение идентичных объектов и личностей. Если ты производишь мыло, тебе глубоко насрать, кто покупает твое мыло, пока продажи растут, а с ними – прибыли. Тебе насрать и на то, кто его производит, кто работает на твоих фабриках. Главное, чтобы мыло варилось.

Они находились в Мексике, скрывались на гасиенде семьи Фуэнтес. Немного поохотились, чтобы было что поставить на стол. Ким приручил пекари, который следовал за ним по пятам как собака. Еще там был наемный убийца по имени Tio Mate[25], много лет работавший на владельцев гасиенды, который мог подстрелить высоко летящего в небе стервятника из своего смит-вессона 44-го калибра.

Ким при помощи своего любовника-индейца раздобыл некоторое количество волшебных грибов, которые он сварил в глиняном горшке, поколдовал чего-то там над ними, плюнул в варево, а затем перед самым закатом мы все отхлебнули из этого горшка, и дух-покровитель Кима отвел нас в комнату, которую мы никогда до этого не видели, – дом-то огромный сам, – понимаешь, и мы нашли сундуки, битком набитые женскими тряпками, так что мы переоделись и начали дурить, и Ким назвал себя Зеленой Монахиней, а Том – Благочестивой Сеньорой, а Бой – Стыдливой Сеньоритой. Зеленая Монахиня где-то нарыла пару двуствольных пистолетов 20-го калибра, отлично сбалансированных, с резиновыми накладками на рукоятях, и зарядил картечью четвертый номер.

Ну и нацепил ремень с кобурами, пистолеты скользнули туда как шелковые, и спрятал всю эту амуницию под монашескую накидку. Бой, который упражнялся в стрельбе по стервятникам с Тио Мате, выбрал смит-вессон 44-го калибра, а у Тома был этот странный полуавтоматический револьвер конструкции Уэбли со щитком над цилиндром для того, чтобы предохранить руку от искр, и со складной рукоятью.

Наряженные и вооруженные подобным образом, мы взгромоздились на телегу и покатили в деревню, где Начальник Полиции и его говенные дружки пьянствовали, становясь с каждой минутой все больше и больше похожими на стадо свиней… Они знали, что на гасиенде происходит что-то такое, что им совсем не по нраву.

– Brujeria…

– Y maricones[26].

Jefe относится к породе мексиканцев-блондинов с рыжеватыми волосами, короткими ломкими рыжими ресницами, голубыми свинячьими глазками и с толстым приплющенным носом, из которого рыжие волосы торчат, как медная проволока. Сильный и креп ко сложенный, он излучает животную злобу и агрессию всем своим существом. Он строит козни, чтобы изгнать семейство Фуэнтесов, которое было против его назначения. Ким увидел его вскоре после приезда и ощутил ненависть с первого взгляда…

Четверо парней врываются в салун. Jefe раздувается от гнева.

Ким улыбается ему и прикасается к огромному серебряному распятию у себя на шее, в то же время отбрасывая в сторону монашескую накидку.

– CHINGOA![27] – вскрикивает Jefe и тянется к своему револьверу 45-го калибра с перламутровой рукоятью.

Ким выхватывает револьвер, тыкает им в свиное рыло начальника полиции, и вот уже на месте носа и глаз красуется кровавая дыра. Он поворачивается назад к человеку в черном пиджаке и черном галстуке-бабочке, стоящему у него за спиной, – худому, с каменным ликом. Ким целится прямо под галстук и пробивает шею противника насквозь. Затем падает на пол, чтобы перезарядить оружие…

Бой и Том укладывают врагов, словно уток в тире. Я вижу флегматичного типа, похожего на крестьянина, который наводит на Тома винчестер, и стреляю в него из положения лежа, целясь под нижнее ребро – туда, где ацтеки делали надрез, чтобы извлечь сердце из груди жертвы. Он откидывается назад, его глаза открываются и сразу же захлопываются, как у куклы. Пистолет выпадает из рук.

В перестрелке убиты двенадцать этих засранцев, вообразивших себя мачо. Мы потеряли одного мальчика – грустного, тихого паренька по имени Джо, который нарядился шлюхой – в лиловое платье с разрезами по бокам. У него пистолет был в наплечной кобуре, и когда он стал его вытаскивать, тот запутался в бретельках накладных грудей. В Джо попало пять пуль.

Когда мы возвращаемся на гасиенду с мертвым Джо на руках, Дядюшка Убей отводит нас к патрону, обходительному пожилому джентльмену в черном костюме, расшитом серебряной тесьмой.

– Я очень рад видеть, что мальчики не проедают мой хлеб зря.

Мы тут же узнаем в его голосе голос духа-покровителя Кима.

Мальчики улыбаются.

– Могу ли я погладить череп? – спрашивает Ким.

– Конечно. И ты, и твои друзья.

Дядюшка Убей подходит к двери и зовет Хранителя Черепов. И тот приносит череп на шелковой подушке и ставит его на стол из полированного ископаемого дерева. Мы все сбиваемся вокруг стола, чтобы погладить череп. Я чувствую, как щекотка струится по моей руке, мягкое жжение и запах увядших цветов, джунглей, разложения, мускусные ароматы зверей… Ким втягивает этот запах полными легкими.

– Когда я прикоснулся к нему, я почувствовал покалывание, которое начало подниматься по моей руке вверх пульсирующими волнами. Это живая вещь, теплая и смолянистая на ощупь, словно янтарь.

– Когда я поглаживаю череп, я чувствую запах стоячей болотной воды, запах садов, поглощаемых джунглями, и острый прогорклый звериный душок.

Запах существа настолько инородного, что Ким чувствует тошноту, пытаясь представить его внешний вид. Он знает, что этот череп доставили с Венеры.

У него не раз случались видения, во время которых он видел пейзажи Венеры прямо у себя перед глазами, настолько отчетливо, что ему не раз приходила в голову мысль написать путеводитель… Он делал зарисовки и иногда говорил Тому:

– Возьми этот рисунок, дорогуша, это чистая, стопроцентная Венера…

А на Уране уранийцы сидели в холодном голубом молчании в своих домах из голубого сланца… Киму хотелось посетить все планеты… Он мечтал о новых опасностях и новых видах оружия, «о гибельных морях в краях волшебных». О неизвестных наркотиках, и неизведанных удовольствиях, и о далекой-далекой звезде по имени РОДИНА.

***

Джонсоны создали некоторое количество постов в США и Северной Мексике. Они заметно разбогатели, в основном на спекуляциях недвижимостью. Они владеют газетами, химической компанией, оружейным заводом, заводом по производству фотографического оборудования, который впоследствии станет одной из первых в мире киностудий.

Их политика строится на манихейских принципах. Добро и зло находятся в состоянии постоянной войны. Исход неизвестен. Этот конфликт нельзя назвать вечным, потому что рано или поздно та или другая сторона одержит верх в нашей Вселенной. Христианская церковь все ужасно запутала, назвав добро «добром», а зло «злом». В связи с этим церковь надо рассматривать как послушное орудие инопланетного вторжения.

Ким вознамерился превратить «Семейство Джонсонов» во всемирную космическую программу. И тут же обнаружил, что ему противостоят смертельно опасные и могущественные враги.

Старик Бикфорд: крупный рогатый скот, нефть и , недвижимость. Он владеет крупным ломтем крупного штата. Он один из тех пьющих виски и играющих в покер злых старцев, что правят Америкой. Для этих закулисных махинаторов президенты, послы, члены кабинета – всего лишь мальчики на побегушках. Они будут делать то, что им прикажут, иначе пусть пеняют на себя.

Подчиненные Бикфорда никогда не узнают, почему они вдруг вышли из фавора. Могут гадать сколько им заблагорассудится, когда немилость обрушится на них, холодная и тяжелая, словно дубинка полицейского зимней ночью…

– Заверни-ка сюда, Джесс… Я хочу с тобой поговорить.

Старик увлекает собеседника в маленькую боковую комнатку, где стоит всего лишь одно кресло. Старик садится в него и улыбается.

– Ты знаешь, Джесс, я тут подумал, и интуиция мне подсказала, что из тебя мог бы получиться славный президент.

Джесс бледнеет.

– О нет, мистер Бикфорд. У меня нет необходимых качеств…

– Я не согласен с тобой. Я думаю, что все необходимые качества имеются: приятный фасад, хорошо подвешенный язык.

Теперь Джесс понимает, в чем дело: он болтал слишком много и не в той компании.

– Умоляю вас, мистер Бикфорд… У меня плохое сердце. Это доконает меня.

Улыбка Бикфорда становится еще шире.

– Подумай об этом, Джесс. Подумай хорошенько. Я не хочу, чтобы ты совершил ошибку.

Мистер Харт, газетный магнат, на первый взгляд полная противоположность Бикфорду. Бикфорд получает удовольствие от сложных отношений со своими подчиненными, Харту претят любые человеческие отношения. Другие люди, они не такие, как он, и Харт их за это не любит. Он терпит их присутствие только при определенных условиях. Более замкнутый, чем Бикфорд, он проще и более предсказуем, поскольку все его существо подчинено одной всепоглощающей страсти, эта страсть – бессмертие. Каждый человек имеет право, решает он, жить столько, сколько пожелает, и он направляет на эту цель всю свою железную силу воли. Он устанавливает в доме правило: слово «смерть» никогда не должно произноситься в его присутствии.

Однажды, шутки ради, Ким проник к Харту в логово по поддельному приглашению и появился за обеденным столом в костюме скелета. Харту эта шутка не показалась смешной.

Бикфорд же сильно смеялся. О нет, разумеется, не на глазах у Харта. Его там вообще не было. У него имелись свои собственные основания на то, чтобы разжигать вражду между Хартом и Кимом. И Харт, как нетрудно догадаться, начал питать беспощадную, всепоглощающую ненависть к Киму Карсонсу и его «Семье Джонсонов», поскольку они представляли, по его мнению, существенную угрозу его бессмертию. Но в одном взгляды Харта и Бикфорда полностью совпадали: они оба ничуть не желали, чтобы власть над их жизнью и смертью попала в непредсказуемые руки.

Ким вспоминает слова Бэта Мастерсона: «В этой жизни рано или поздно приходится занять свое место».

В этом-то и состояла основная проблема с Кимом. Он упрямо отказывался занимать свое место. Не занимал, и все тут. Он был никто, его и бандитом-то уже было нельзя назвать. После нескольких ограблений ювелиров и банков он сильно приблизился к тому, чтобы именоваться состоятельным человеком. Последний из его незаконным образом приобретенных бриллиантов лежал у него в нагрудном кармане. Ким не желал занимать свое место, а деталь, которая не занимает свое место, может привести к неисправности всей машины. Старые профессионалы поняли задолго до того, как это понял Ким, что тот владеет основными тайнами богатства и власти и может превратиться в крупную фигуру, если его вовремя не остановить. Эта его мечта о реванше со стороны «Семейства Джонсонов», со стороны тех, кто делает всю работу – творческих людей, художников и техников, была не просто научной фантастикой. Она была вполне осуществимой.

Ким наивно удивлялся, почему они не хотят вступить с ним в переговоры. Ответ заключался в том, что они никогда не примут на равных никого, кто мыслит и чувствует иначе. Их беспокоило не само по себе «Семейство Джонсонов» – вернее сказать, оно бы их совсем не беспокоило, если бы это была просто еще одна организация в духе мафии. Более всего их раздражало то, что богатство и власть сосредотачиваются в руках того, кто открыто презирает сами эти понятия. Это было для них совершенно непереносимо.

– Его необходимо остановить!

Вскоре Ким собрал достаточно денег для того, чтобы приступить к осуществлению первого этапа своего плана – «Большой Картины», как он это называл, – плана, который должен был обеспечить реванш «Семейству Джонсонов». Он создаст базу в Нью-Йорке. Он организует всех наличных джонсонов в Отряды Гражданской Самообороны. Он вытеснит мафию.

Он купит газету, чтобы пропагандировать «Политику Джонсонов», направленную на сдерживание всех поползновений вашингтонских бюрократов. Он удушит ФДА[28] в колыбели, ликвидирует любые законодательные ограничения на торговлю алкоголем и наркотиками, азартные игры, сексуальное поведение частных лиц и ношение огнестрельного оружия. Он приобретет химическую компанию с исследовательскими лабораториями, в которых будут разрабатываться современные образцы биологического и химического оружия. Он откроет фабрику умного оружия, где будут разрабатываться специальные виды оружия для нужд элиты джонсонов.

– ЕГО НЕОБХОДИМО ОСТАНОВИТЬ!

Вагдас, Город Знаний, объявлен Хартом через мировую прессу «САМЫМ ОПАСНЫМ МЕСТОМ НА ЗЕМЛЕ! Гноящейся клоакой подрывных настроений, манящей доверчивую молодежь лживыми надеждами и дешевыми иллюзиями…»

Постоянно осаждаемый врагами Вагдас часто меняет свое местоположение. Из плавучих домов на реке и с горбов верблюдов, из сожженных шатров и призрачных городов он то виден, то нет. Знание можно представить себе как спокойный далекий край древних каменных зданий, плюща и томных юношей, но знание может быть и взрывоопасным.

Звуки музыки разносятся над монументальным обманом планеты Земля… запретное знание передается от джонсона к джонсону, на товарняках и в тюрьмах, в сомнительных меблирашках и грязных бараках, в забегаловках и на плотах, плывущих по великим рекам Южной Америки, в лагерях повстанцев и палатках кочевников.

– Все кругом подстроено! Разнесем все в клочья! Первое примитивное оружие уже вытачивается на чердаках и в подвалах, амбарах, складах… оружие для войны нового типа, оружие, нацеленное на водителя, а не на транспортное средство, которым он управляет, на душу, а не на тело. Любое физическое оружие имеет свой психический эквивалент… существуют кинжалы и ружья, нацеленные на душу, яды для души и массированные бомбардировки, которые могут оставить после себя целый город, заполненный бесцельно слоняющимися пустыми телами, лишенными душ, – время от времени кто-нибудь оступается и падает, и он уже не может подняться, а остальные все продолжают и продолжают ходить кругами по часовой стрелке, пока все не свалятся с ног…

Ким не хочет пока устраивать засаду, потому что он еще не готов перейти к действию, но мысль об этом постоянно крутится в его мозгу, словно игла в бороздке заевшей пластинки… Дело близится к вечеру, и солнце показалось из-за облаков… город мерцает вдали, словно Земля обетованная. Надо наведаться в город за припасами… и тут со всех сторон на отряд обрушиваются пули и картечь из охотничьих ружей.

Ким позднее узнал, что Майк Чейз настучал шерифу, будто банда Карсонса собирается ограбить банк. Он ни словом не обмолвился о специальной награде, которую Старик Бикфорд назначил за голову Кима, решив забрать ее себе. Майк, он был такой – любил чужими руками каштаны из огня доставать.

У Кима была антология поэзии – здоровенный том в кожаном переплете с позолоченными уголками, – а еще тоненький томик Рембо, и в свободное время он читал или то, или другое.

Да, у него имелись счеты, которые полагалось свести с авантюристом по имени Майк Чейз. «Подвести баланс» – так он это называл. Месть – это блюдо, которое лучше есть холодным… холодными перстами росы.

У Кима при себе имелась пинта конопляной настойки. Он уже давно перестал употреблять морфий, потому что конопляная настойка помогала думать ему гораздо яснее. Правда, впоследствии Ким первый же признал, что на самом деле она делала его глупым и мечтательным, унося мысли куда-то чересчур далеко. Поэтому он засунул пистолет с глушителем в специальную кобуру, куда тот входил гладко, как член в жопу, и откуда выскакивал с легким влажным хлопком.

«Мой спермомет» называл его Ким. Сея семя смерти, он тем самым становился прародителем Высшей Расы. Они где-то здесь… ждут своего рождения на свет… миллионы джонсонов…. Некоторые препятствия следует… эээ… устранить…

Маленькая игрушечная собачка покрыта пылью,

Но твердо и прямо стоит на своих лапках,

И маленький игрушечный солдатик покраснел

от ржавчины,

В ожидании, когда к нему вновь прикоснется

крохотная ручонка…[29]

«Привет, Майк!» – зовет он срывающимся детским голоском, доносящимся словно из подвала с привидениями.

Ожидая, когда к нему вновь прикоснется маленькая ручонка.

Лицо Кима омрачает тень смерти. Он слегка сгибается, рука его тянется к револьверу и поднимает его на уровень глаз неспешным, изящным движением.

Туберкулезный кашель из металлических легких. Револьвер выплевывает дымящуюся кровь. Белая пыль вылетает из дыры в коровьем черепе, который Ким насадил на кол в заборе. Саму корову давно затянуло под землю, здесь кругом полно зыбучих песков. Ким представляет себе ее отчаянное мычание… Ким жутковато изображает раненую корову: он закидывает голову назад, закатывает глаза и мычит в небо. «Мууу! Мууу! Мууу! – Лишь слышится вдали рогов унылый звон»[30]. Ким перечитывает стихотворение вновь и вновь… «Колокольчик льется, льется, пронизав мороз ночной, звоном в небе отдается, хрусталем вдали смеется звездный рой!»[31] Он вовсе не считает это местью, просто надо подвести баланс, «перста росы влекут покров туманный»[32]. Стихи шепчут и вздыхают из травы и листьев, «предания далеких дней/и эхо давних битв»[33]. Иногда отдельные строки стихов, словно волшебный фонарь, вызывали в его памяти сцены из прошлого: «Под мшистым камнем первоцвет, невидимый для глаз!»[34]

Запашок стоячей болотной воды, и он вспоминает старую миссис Слоан. У нее была теплица с аквариумами, в которых плавали тропические рыбки, и большой сад. После ужина они ходили туда смотреть на рыбок, на то, как они едят свой рыбий корм. Миссис Слоан была жирной, страдающей одышкой женщиной, которая постоянно обмахивалась веером и за которой всюду следовали два точно таких же жирных, астматических пекинеса.

– Хюй, хюй, хюй, – визгливо пыхтели они.

– ХУЙ, ХУЙ, ХУЙ!

Светлячки летали в ее саду между розами, ирисами и лилиями. Лягушка с громким плеском ныряла в пруд. Вечерняя звезда сверкала в чистом зеленом небе. Два светлячка выхватывали из темноты лепестки розы, холодная фосфоресцирующая зелень, нежная, как моллюск, розоватость, камея памяти, плывущая в стоячем пруду времени.

Безвкусные цвета раскрашенных фотографий. Кима начинает подташнивать, когда он смотрит на это. Он видел такое на японской ширме в борделе.

Убит в манхэттенской перестрелке… 3 апреля 1894 года… Острый запах травы из старых вестернов.

Рождество 1878-го, среда… Эльдора, Коло… Уильям Холл берет книгу в кожаном переплете из ящика стола и пролистывает ее. Это альбом для вырезок со скетчами, фотографиями, статьями из газет, датированными пометками. Постскриптум Уильяма Холла:

Лесные Ягодки, базирующиеся в Клир-Крике и Форт-Джонсоне, контролируют обширные области в южном Колорадо и северном Нью-Мексико. Подобно вождям племен в далеком прошлом, они обкладывают данью поселенцев и горожан и привлекают предприимчивую молодежь в свои ряды.

Мистер Харт разворачивает кампанию в прессе.

Куонтрил[35] возвращается

Как долго наглая шайка мародеров и разбойников будет терроризировать миролюбивых поселенцев и горожан? Погрязнув в невыразимом разврате, они поставили себя вне закона Божеского и человеческого.

Телеграммы отправлялись в Вашингтон. Чтобы подавить это отвратительное восстание против законного правительства Соединенных Штатов, вызвали войска.

Экспедицию возглавляет полковник Гринфильд, доморощенный джентльмен с Юга с длинными пшеничного цвета волосами и голубыми, слегка сумасшедшими глазами. Он поклялся изловить поголовно всех Лесных Ягодок и собственноручно повесить. Его кавалерийский полк с пушками и мортирами осадил Форт-Джонсон, в котором окопались бандиты. Полковник обозревает форт в свой полевой бинокль. На башнях нет дозорных, признаки жизни отсутствуют. На флагштоке развевается звездно-полосатый флаг с аккуратно пришитым к нему тряпичным скунсом с задранным хвостом.

– ТЕ ЕЩЕ ЯГОДКИ!

Полковник поднимает саблю. Артиллерия открывает огонь, снаряд срывает ворота с петель. С диким гиканьем полк начинает атаку. Как только полковник въезжает в ворота, лошади становятся на дыбы и ржут, закатывая глаза. Повсюду пахнет смертью. Изувеченные тела разбросаны по всему двору. В петлях болтаются куклы полковника Гринфильда, Старика Бикфорда и мистера Харта. Из паха каждой куклы торчит огромный деревянный член с пружиной внутри, который ходит вверх-вниз, когда куклы покачиваются под полуденным ветром.

– Они все мертвы, сэр.

– Вы уверены?

Сержант вместо ответа прикладывает к лицу свой носовой платок.

Полковник Гринфильд показывает на виселицы:

– Немедленно снимите все это! Облако пыли быстро приближается….

– Это представители прессы, сэр!

Репортеры врываются в форт, гикая, словно отряд казаков. Некоторые даже вываливаются из корзин воздушных шаров, с которых они делали фотографии, пролетая над фортом.

– Я запрещаю…

– Слишком поздно, полковник… Репортаж вместе с фотографиями мертвых бандитов прошел по первым полосам газет всего мира… (Харту и Бикфорду удалось воспрепятствовать публикации фотографий виселиц.) Судя по всему, Лесные Ягодки умерли от ядовитого варева, основным компонентом которого был аконит. Через неделю никто уже не помнил об этом происшествии. Да что там не помнил… оно стерлось из памяти… было выстрижено оттуда… Мистер Харт об этом позаботился. Куклы выполнили цель, ради которой они были сделаны.

Ходили упорные слухи… солдаты нашли туннель, через который осажденные могли спастись бегством… найденные тела оказались не телами Кима и его сообщников, а телами мексиканских батраков, которые погибли при наводнении…

Время от времени в воскресных приложениях появлялись статьи:

Массовое самоубийство или массовый розыгрыш ?

Бандиты были разоружены и рассеяны. Полковник Гринфильд, будучи не в состоянии выполнить приказ, выдумал всю эту историю с самоубийством и похоронил пятьдесят манекенов… Ким, Бой и Шарики-Ролики продолжают скрываться то ли в Сибири, то ли в Тимбукту.

ПОРТРЕТ РАБОТЫ ЕГО ОТЦА

Во времена Большого Прыжка, когда пятьдесят членов банды «Лесные Ягодки» совершили самоубийство в Форт-Джонсоне, клонирование находилось еще в зачаточном состоянии. Поэтому мы поместили образцы биологических тканей в холодный погреб. В ожидании, пока будут преодолены мелкие технические трудности, мы начали добиваться полного совпадения голосов и полового поведения у существовавших копий. У каждого оказалось не по одному, а по нескольку приблизительных двойников. Все, в сущности, зависит именно от имплантированных голоса и полового поведения. Затем отобранного субъекта постепенно снабжали информацией о предыдущей жизни внедренной в него личности, после чего два присутствующих в нем существа окончательно сливались в одно.

Ким Карсонс, двадцати лет от роду, был одним из десяти клонов, полученных от Кима Карсонса Основного. Поскольку он поддерживал контакт с другими частичными клонами самого себя и семействами клонов, такими как Грейвуды, Далфары, Уэнтуорты, Саммервили, Гайсины, Джонсы, Малыши Риверсы, Йенги Ли и Энрикесы, ему не приходилось испытывать постоянную необходимость оборонять границы своего эго, что оставляло ему много времени для размышлений. Пунктом его приписки являлся Нью-Йорк; решения о том, где кому находиться, обычно принимались на неформальных собраниях семейств.

Сказать, что Ким Карсонс все еще жив, означает поставить вопрос: а что такое жить? Его мыслительные паттерны продолжают существовать в различных мозгах и нервных системах, так же как и его речевое и половое поведение, со всем присущим им своеобразием. В мире не существует двух людей с одинаковым голосом или одинаковым членом. Клоны обладают коллективным разумом, и все их тела находятся в общем пользовании, словно квартиры, которыми они время от времени меняются между собой. По мере того как гости прибывают на вокзал и шофер встречает их на перроне, мы начинаем понимать, насколько пестр состав семейства Карсонсов. Среди них можно увидеть и блондинов, и рыжих, и юношей восточного вида, и негров, и индейцев – продукты применения различных рекомбинантных методик.

Они играют несложные роли гостей, приехавших с Севера, с глубокого Юга или с Запада, миллионеров, которым принадлежит по целому округу, включая шерифа и все население. Вот Ким сходит с поезда вместе со своими родителями и младшим братом, над ними веет аура богатства и уверенности в себе, которую невозможно спутать ни с чем. Носильщики шатаются под тяжестью их багажа. Ким дает каждому носильщику по сверкающему новенькому десятицентовику. Они ворчат у него за спиной:

– Маленький хуеныш! Ну погоди, настанет твое время таскать чье-нибудь барахло!

Ибо роли тоже все время меняются. Ты можешь сегодня оказаться fib de famille[36], а завтра басбоем – son cosas de la vida[37]. К тому же так и жить интереснее. Ким любит исполнять роли прыщавого шофера, собирающего компромат па хозяев, или дерзкого коридорного, которому дали денег, чтобы он остался в номере, и вот он уже сидит, развалившись, в кресле, со щеками, раскрасневшимися от шампанского из той самой бутылки, что ему велели доставить.

– Ну и что все это значит? – вопрошает Том-Мальчик потирает у себя в паху, улыбается и дерзко брызгает Тому в область ширинки водой из сифона.

– Ах, сэр, похоже, вы обмочились! – Он подскакивает к Тому, начинает распускать ремень и стягивать брюки.

– Какого черта ты делаешь?

– Всего лишь меняю вам штанишки, сэр! – А может, это Том пристает, а Ким-коридорный дает крутого.

– Ах, сэр, за одним столом с вами? Нет-нет, это невозможно! Я знаю свое место, сэр, простите мне откровенность, сэр…

Система обменам ролями основывается на чем-то вроде сложно организованной лотереи… Некоторые люди освобождаются от нее на непродолжительное время – на месяц, чаще даже на пару недель, – а затем все равно следует ненавистный звонок. Сними с себя костюм промышленного магната и сдай реквизитору.

«Семья Джонсонов» организована наподобие кооператива. Босса как такового не существует. Люди знают, что им положено делать, и делают это. Мы все актеры, мы все играем разные роли. Сегодняшний миллионер может оказаться завтрашним басбоем. Все не так, как в старые дни, когда каждый был прочно прикован к своему классу… «Эй, бой, сделай-ка мне педикюр и смотри не ленись… а ты, бой, маши опахалом, не отлынивай, а то у меня уже все яйца вспотели… а ты, ниггер, седлай моего коня…»

Мы демонстрируем всему миру, что организация может работать эффективно без вечного страха перед боссом и без отношений между работниками, основанными на законе джунглей.

Узнав об этом, сможешь ли ты вновь и вновь подставлять правую щеку?

Уильям Сьюард Холл… это был холл со множеством дверей, ведущих к множеству коридоров. Он вспоминал долгие годы странствий, прошедшие после падения Вагдаса, неся в себе знание, словно тайную болезнь. Скитания, опасность, постоянная настороженность… встречи украдкой с другими носителями крупиц знания, огромная картинка-паззл, медленно собирающаяся из рассыпанных элементов.

А затем вновь встаешь и трогаешься в путь. Тебе платят не за то, чтобы ты молчал о том, что знаешь, а за то, чтобы ты никогда не догадался о том, что ты знаешь. Но в его случае уже слишком поздно. Он прожил слишком долго для того, чтобы об этом не догадаться, поскольку именно в этом заключалась цель его жизни… страж знания и тех, кто может им воспользоваться. А страж обязан быть беспощадным, защищая тех, кого ему положено охранять.

Поэтому он разработал новые способы, как делиться знаниями с другими. Старый метод, когда знание передавалось устно от наставника к посвящаемому, был слишком медленным и ненадежным (Смерть постоянно сокращает ряды Учеников). Поэтому он научился передавать и раскрывать знание в форме литературных произведений. Но понять их в состоянии только те, кому они адресованы.

Уильям Сьюард Холл, человек со многими лицами и многими псевдонимами, живший в разных эпохах и странах… как это скучно – время от времени делать перерыв, отдыхать, ржаветь в бездействии, не сверкать как сталь в бою… пилигрим по дорогам вражды и опасности, позора и печали. Путешественник, Летописец, самый гонимый и скрывающийся из всех людей, поскольку знание, возвещаемое через него, несет в себе погибель его врагам. Вскоре он сможет продемонстрировать самый смертельный из своих трюков… Крысолов Рвет Бумажное Небо. Его рука не дрогнет.

Он познал пленение и пытку, отверг страх и стыд и унижения, которые жгут подобно кислоте. Его рука не дрогнет поднять выкованный им меч, антимагнитный артефакт, рассекающий слова и образы на фрагменты… Совет трансмигрантов в Вагдасе достиг таких высот в пророческом искусстве, что может предсказать жизнь человека от рождения до смерти и, следовательно, переписать его судьбу, изменить его планиду. Некоторым людям потом может понадобиться не меньше нескольких столетий, чтобы догадаться, что судьба их была переписана кем-то и превращена в бессвязную цепь случайностей…

Между тем на этой планете его труп не заказал только ленивый. Убийцы – медленные, беспощадные жернова времени и пустоты… злобное, острое жало презрительной ненависти… неповоротливые громады корпораций… «Самый опасный человек в мире».

Насколько он смог преуспеть? При таких обстоятельствах даже верить в успех – уже победа. Победа потому, что тогда другие смогут поверить в больший успех.

И даже ветер вольный имя

Вовек твое не позабудет;

Твои друзья – восторги, битвы, страсти

И непокорный разум человека[38].

Лицо и тело Холла были непохожи на те лицо и тело, что вы ожидаете увидеть у человека средних лет, ведущего оседлый образ жизни. Лицо у него внимательное и моложавое, привыкшее к опасностям и в то же время несколько утомленное, потому что опасности стали настолько привычными, что превратились в рутину. Хотя при этом его жизнь была не особо богата событиями. Битвы разворачивались у него внутри, постоянные отчаянные схватки за территориальное преимущество, перемежаемые долгими периодами относительного равновесия сил… война разыгрывалась на шахматной доске его произведений, которые постоянно меняли свою форму и насыщенность, в зависимости от того, какие донесения приходили с переднего края. То, что вчера было отчаянно удерживаемым рубежом, сегодня превращалось в супермаркет и прачечную-автомат. Самые тяжелые удары по его армии наносили время и банальность.

Отсутствие непосредственной угрозы таит под собой смертельно опасные вылазки врага. «Война идет все время», – сказала однажды Холлу дама, ходившая в ученицах у Шри Ауробиндо, последние слова которого были «Все кончено!». Она имела в виду просто то, что по самой своей природе и предназначению планета Земля является полем боя. .Счастье является побочным продуктом в контексте битвы: в этом и заключена фатальная ошибка всех утопистов.

(Я никого не просил воевать со мной, размышляет Ким, а может быть, и просил. Ведь Хассан-и-Саббах в свое время специально подстраивал так, чтобы против него постоянно организовывались военные экспедиции. Это позволяло ему держать в готовности оборону своей горы и время от времени перевербовывать пару-другую адептов. Ничто так не провоцирует противника, как когда ты занимаешься собственными делами.)

В доме на окраине Боулдера Старик Бикфорд совещается с начальником своих сил безопасности Майком Чейзом…

– Они отстреливают ребяток, словно уток на пруду. В чем дело, Майк?..

Майк пожимает плечами…

– Может быть, дело в том, что ребятки слабоваты?.. Такое ощущение, что все старые бойцы повывелись.

– Тогда откуда у этого Карсонса такие способности? Послушай меня, он просто сумел их развить в себе, – Старик Бикфорд улыбается. – Знаешь, Майк, я тут подумал – может, вам с Карсонсом устроить дуэль в старом добром духе Дикого Запада?..

Он хохочет во всю глотку, и Майк вторит ему, хотя это все ему совсем не по душе и кишки у него сворачиваются от страха ледяным узлом.

Старик Бикфорд чует его испуг и улыбается. Они оба знают, что Майк теперь подготовит программу тренировок и положит ее на стол Старику как миленький завтра в восемь часов утра.

– Как насчет того, чтобы перекинуться в картишки? – тянет Старик, сузив глаза в щелки. Его улыбка становится еще шире.

Старик всегда предлагает это тем своим подчиненным, кому на следующий день предстоит выступать с докладом на ответственном совещании. Старик заставляет молодых людей досиживать до пяти часов утра, постоянно подливая им в стакан (у него у самого к бурбону, похоже, врожденный иммунитет), и выигрывает у них сумму, соответствующую, по его представлениям, штрафу, который полагается взыскать с них за их упущения. «У поражения нет смягчающих обстоятельств» – таков девиз Старика.

Пять часов спустя Майк ковыляет к своей постели – голова у него кружится, а его карманы полегчали на десять тысяч долларов.

Острый запах разнотравья… Старик Бикфорд улыбается и хлопает мистера Харта по спине. Мистер Харт ненавидит, когда его хлопают по спине. Он сердито оборачивается, но Бикфорд говорит ему:

– Знаешь что, Билл?

Блеск в глазах мистера Харта гаснет, и в них появляется страх, когда он замечает коня и револьверы за поясом у Бикфорда.

– В первый раз за тысячу лет мы вступаем с врагом в открытое противоборство. Время садиться в седло, Билли.

Мистер Харт ненавидит, когда его называют так.

– Ка – египтяне так называли душу… или что-то в этом роде. Короче, у меня есть новости для Ка. Она уязвима и не бессмертна. – Бикфорд берет в руку револьвер и поглаживает его. – В ее основе лежит магнитное поле… которое можно разрушить. ПУФ! – и нет больше Билли.

Губы мистера Харта бледнеют от желчной злобы.

Наймиты Бикфорда соглашаются на перемирие. В схватках гибнет слишком много народу. А многим из них и вовсе хотелось бы никогда больше не видеть ужасной улыбки Бикфорда, не участвовать в его ночных покерных посиделках, не терпеть больше его жестокий и злобный нрав.

Бикфорд теряет контроль над ситуацией. Он помешался на безопасности. Каждый день он покупает какую-нибудь новую хитроумную электрическую сигнализацию или сторожевого пса особой породы.

***

Киму кажется, что его жизнь чем-то похожа на легенду, на историю Моисея, найденного в тростниках, принца, лишенного принадлежавшего ему по праву престола и за это ненавидимого и гонимого узурпаторами.

Я улечу поутру с дикими гусями в промозглый туман. Время двигаться в путь. Время подвести баланс с Майком Чейзом.

Ким сворачивает лагерь и направляется в Эль-Рито. Ему известно, что Майк в Санта-Фе, и он посылает записку через знакомого мексиканца.

ПОДТВЕРЖДАЮ ВСТРЕЧУ 17 СЕНТЯБРЯ В 16.30 НА КЛАДБИЩЕ В БОУЛДЕРЕ, КОЛОРАДО

Ким знает, что его силы и Майка неравны. Что поделаешь, когда в схватке участвуют только двое, это вполне честно.

(И даже когда и не двое.)

Перевал Рэйшн. Это, пожалуй, решил Ким, одно из самых глухих местечек на всей планете. Холодный ветер свистит по станционным путям. Здесь никто не живет, кроме железнодорожных служащих и членов их семей, у которых у всех слегка придурковатый вид и которые выходят из дома, прикрыв лица шарфами.

С какой стати кто-нибудь решился бы сознательно жить в подобном месте? Скорее всего их занесло сюда течением, как обломки дерева.

Блэк-Хоук. Гостиница оказалась переполнена, и Киму пришлось остановиться на ночлег в меблированных комнатах для шахтеров, которые провоняли застарелым потом, тушенкой и тушеной капустой. Ким пришел к выводу, что Блэк-Хоук – премерзкое местечко. Коричневатый туман газообразного золота, выперднутого кишечником Земли, висит над городком, и вы рискуете на каждом шагу провалиться в шахту.

Ким входит в салун со слабой надеждой, что кто-нибудь к нему привяжется, но ничего не происходит, потому что над ним витает такая плотная аура угрозы и смерти, что ее буквально можно пощупать руками. Шахтеры расступаются, когда Ким подходит к стойке, а он ведет себя как обычно – подчеркнуто вежливо и воспитанно. Вернувшись в свою отвратительную каморку, он вкалывает себе дозу морфина и настраивается на то, чтобы выйти завтра в путь в пять утра и успеть на поезд до Денвера.

Денвер. Ким владеет в Денвере доходным домом, но там его может поджидать засада, поэтому он поселяется в «Палас-Отеле». Он рассматривает хорошо одетых постояльцев, в голосах которых слышится звон денег. Как, спрашивает он себя, как он мог подумать, что богатые уверены в себе? Они просто очень ограниченные люди. Все, о чем они способны думать, – это деньги, деньги и еще раз деньги. Они немногим лучше животных.

Они кажутся ему тенями, скитающимися по оранжереям, гостиным, ухоженным паркам и мраморным аркадам, застывающими время от времени в заученных позах старых фотографий. Они уже мертвы и забальзамированы деньгами. Он замечает, что самые богатые имеют вид мумий, и вспоминает: в Древнем Египте бессмертием обладали только богатые, потому что лишь они могли оплатить свое мумифицирование.

Ким возвращается в свою комнатку и рассматривает фотографию Майка Чейза, урожденного Джо Капоши, снятую где-то в польском гетто чикагского Уэст-Сайда… Джо проделал немалый путь. Ким обращает внимание на его капризный, недовольный, взгляд. Обладатель такого взгляда рано или поздно обречен на то, чтобы разбогатеть. Просто постепенно обрастет деньгами. У него волевое лицо, широкие скулы, хорошо посаженные карие глаза, полные губы и слегка выступающие вперед зубы. Да, с таким лицом можно при хорошем раскладе стать даже президентом.

Он знал, что Старик Бикфорд готовит Майка к политической карьере…

«Ну что ж, мечты и надежды людей и вшей так часто становятся прахом…»[39]

16 сентября 1899-й… Ким вновь появляется на сцене в Боулдере… гостиница «Орлиное гнездо»… неприятное ощущение dejavu… мгновенное сожаление, принесенное шепчущим южным ветром…

БАБАХ!

Призрачный револьвер… пустая ладонь… слишком тяжелый… слишком поспешно… слишком беззаботно… Три свидетеля эякулируют, Ким появляется на сцене в Денвере… назад в рисковые, дымящиеся сумерки преступного мира… назад в доходные дома и лавки ростовщиков… джунгли бродяг и вертепы курильщиков опиума… назад к «Семье Джонсонов».

Ким купил тонкие золотые карманные часы. Выйдя из ювелирного магазина, он тут же натыкается на Малыша Лицемера, который лениво слоняется у магазина, обдумывая, как бы его получше ограбить.

– Даже и не пробуй, – говорит ему Ким.

– А я и не собирался…

Ким замечает его обтрепавшиеся манжеты, потрескавшиеся туфли.

– Жизнь все тяжелее и тяжелее становится.

Речь Малыша тиха и сентенциозна – он известен своей склонностью к потасканным афоризмам.

– Боюсь, Малыш, что эта игра проиграна заранее, так что тебе стоит хорошенько задуматься.

– Самоуверенность простительна во всем, кроме одежды.

Как вор-форточник, Малыш считается асом, и на его счету немало успешных ограблений. Но Ким постоянно ощущает в Малыше какую-то фальшь и поэтому не желает иметь с ним дел. Под давлением обстоятельств он явно может сорваться и совершить какую-нибудь ужасную глупость. Сегодня при ярком солнечном свете Киму все становится яснее ясного; он видит следы от пеньковой веревки у Малыша на шее.

Малыш Лицемер впоследствии был повешен в Австралии за убийство констебля. Когда Ким услышал об этом, ему очень сильно взгрустнулось… черный зал суда… виселица… гроб.

– Встретимся в «Серебряном долларе».

Ким доезжает в экипаже до городских окраин. Он отпускает экипаж и с независимым видом проходит мимо своего доходного дома, постукивая по мостовой тростью со скрытой внутри шпагой, заточенной как бритва с обеих сторон, чтобы было ловчее колоть и рубить, кольт 38-го калибра спрятан в плечевой кобуре, изготовленной на заказ, запасной револьвер 33-го калибра с коротким дюймовым стволом лежит в подбитом кожей кармане пиджака. Засады нигде не видно. Может быть, их сбил с толку купленный им билет на Альбукерк. Когда он покупал, его, он постарался, чтобы кассир хорошенько его запомнил. Но рано или поздно они все равно нападут на его след. Старик Бикфорд нанял пять лучших агентов от Пинкертона, чтобы те не сводили глаз с задницы Кима двадцать четыре часа в сутки.

Ким направлялся к Мэри Солонине по железнодорожным путям… прочные двухэтажные дома из красного кирпича, серые шиферные крыши, свинцовые водостоки… Гудок поезда в далеком небе.

Мэри Солонина, прародительница всей семьи Джонсонов. У нее всегда на плите имеется кастрюля соленой свинины с фасолью и голубой кофейник, полный кофе. Сперва поешь, а потом говори о делах, кольца и часы разложены на кухонном столе. Она называет цену. Не жди, что предложит другую. Мэри умеет говорить «нет» быстрее, чем любая другая женщина, известная Киму, и ее «нет» никогда не значит «да». Все знают, что она держит деньги в горшке на кухне, но никто не рискует об этом даже на миг задуматься. Ее холодные глаза прочитают случайно мелькнувшую мысль, и в следующий раз вместо жарких объятий случится какая-нибудь неприятность: или Джон Законник случайно заглянет на огонек или Джек Гражданская Совесть влетит в двери и навешает тебе по самые помидоры.

Мэри очень уважает Кима.

– Привет, – говорит она. – Слыхала, слыхала, что ты снова в городе.

Ким достает бутылку бурбона, и Мэри выставляет на стол два стакана. Они выпивают каждый по полстакана залпом.

– Малышу снова поперло, – говорит Мэри. – Держись подальше. Скоро это кончится.

– Ему нора завязать, – говорит Ким. – Ему пора завязать и продать что-нибудь.

– Он на это не пойдет.

Нет, думает Ким, с той отметиной, что я видел, точно не пойдет.

– Я слышал, что Смайлер сел.

Мэри осушает стакан и кивает.

– Молодые воры считают, что с них и взятки гладки. И тут вдруг небо в клеточку. Первая же ходка все понты с них сразу сбивает. Сколько ему повесили?

– Десятку.

– Ну это с него точно понт собьет. Десять минут они пьют в молчании.

– Джо Варланд умер… Фараон с железной дороги пришил его…

– Что тут скажешь, – отзывается Ким. – Бог дал, Бог взял…

– И то.

Они допивают бутылку. Она ставит тарелку свинины с фасолью на стол и кладет рядом ломоть домашнего хлеба. Киму позднее доведется пробовать отменную тушеную фасоль в Марселе и Монреале, но нигде он больше не встретит такого восхитительного вкуса, как дома у Мэри Солонины.

Они пьют кофе из голубых кружек с обколотыми краями.

– У меня тут для тебя кой-что есть.

. Ким выкладывает на стол шесть бриллиантов. Мэри изучает их через лупу.

– Две восемьсот.

Ким знает, что в Нью-Йорке камни будут стоить дороже, но деньги ему нужны прямо сейчас, к тому же доброе расположение Мэри тоже многого стоит.

– По рукам.

Мэри достает деньги из горшка, передает их Киму, заворачивает бриллианты и запихивает их в карман.

– Как идут дела на Кладбище?

Ким называет свой доходный дом Кладбищем, потому что руководит им тип, известный под кличкой Джо Мертвец. Дом Кима служил убежищем для джонсонов с безупречной репутацией, большинство из которых имели личную рекомендацию Мэри Солонины… настоящие преступники… банковские грабители… похитители драгоценностей… люди высшего общества.

Ким не сильно рисковал, поскольку Денвер в то время был «закрытым городом». Работать можно было только под крышей полиции, отстегивая кусок копам. Ким тоже платил кое-какие деньги каждый месяц. В Денвере у него был вес. Он знал ряд политиков и нужных людей в полиции. Копы же называли Кима Профессором, поскольку тот обладал энциклопедическими познаниями в области оружия. Ким умел поладить с любым копом.

Джонс останавливался там на прошлой неделе. Джонс занимался ограблением банков. Это был невысокий, довольно полный мужчина с лицом бледным, как воск, который больше всего смахивал на изображение жениха на свадебном торте. Он заходил в банк со своей бандой, в которую входила крошка Лиз весом в девяносто фунтов по кличке Анна Обрез (из-за ее обреза, сделанного из охотничьего ружья 12-го калибра) и два малыша из Французской Канады, и произносил свою любимую фразу: «Прошу всех поднять руки вверх».

Ни одному из кассиров никогда не доводилось слышать более приятного голоса. Поэтому Джонс был известен под именем Сладкоголосого Бандита. Но когда он просил поднять руки вверх, его все слушались как миленькие.

Джонс как-то признался Киму, что, убив кого-нибудь, он чувствует «кошмарные угрызения совести». От подобных откровений, высказанных столь медоточивым голосом, у Кима по спине пробегали мурашки. Ощущение возникало в нижней части шеи, было скорее приятным, чем наоборот, и сопровождалось легким повышением температуры, свидетельствующим о сильном психическом присутствии. Джонс производил жутковатое впечатление, но платил он хорошо…

Последними делами, до которых опустился бы Ким в своей жизни, были воровство и грабеж. Он в одинаковой степени не уважал политиков и преступников. Поэтому известие о том, что в настоящее время на Кладбище гостит Малыш Вьюнок, исторгло из его груди недовольное ворчание. Малыш Вьюнок слегка его беспокоил. Он знал, что жулики его масштаба обычно всегда держат в рукаве наподобие туза какие-нибудь ценные сведения, чтобы при помощи их, случись чего, выторговать себе свободу. Разумеется, Малыш не знал ничего о Киме, кроме того, что тот – хозяин дома, в котором Малыш снимает комнату, но лучше держаться от этого урода подальше, подумал Ким.

Ким вспомнил, при каких обстоятельствах он впервые познакомился с Мэри Солониной. – Я от Смайлера. Она оценивающе посмотрела на него.

– Заходи, малыш.

Она поставила на стол хлеб и тарелку соленой свинины с бобами. Ким набросился на еду как голодный кот.

– Что ты мне принес, малыш?

Он выложил кольца и кулоны на стол. Для такого малолетки, как он, добыча была неплохой.

Мэри назвала честную цену.

Он сказал: «По рукам», и она отсчитала деньги.

Затем Мэри обратила внимание на гибкое тело и смазливую мордашку юноши.

– Тебе нелегко придется в тюряге, парень.

– А я туда вовсе и не собираюсь. Она кивнула…

– Бывает, что и обходится. Кое-кто завязывает и берется за законный бизнес.

– Именно это я и собираюсь сделать. И теперь он был готов выполнить свое намерение. Они оба знали, что Ким выкладывает цацки на кухонный стол Мэри Солонины в последний раз.

– Заходи, если вдруг окажешься в городе.

Ожидая, пока советник Грейвуд прибудет из Нью-Йорка, Ким возобновил связи с «Семейством Джонсонов». К тому времени он был уже широко известной и почитаемой фигурой. Он владел Кладбищем, а еще домом в деревне неподалеку от Сент-Луиса, где избранные члены «Семейства Джонсонов» могли укрыться от погони, немного отдохнуть и почистить перышки.

Ким слез с наркотиков. Один только тот укол в Блэк-Хоуке за последние полгода, и больше ничего.

Поэтому он оттягивался с трубкой. Даже если вы уже подсели на иглу или привыкли принимать опиум через рот, вы можете курить день-деньской и вас так и не зацепит. Очень небольшое количество морфина попадает в дым. Большая часть его остается в пепле. Поэтому, чтобы перейти на трубку, нужно сперва очистить организм. Киму нравился ритуал: лампа, заправленная арахисовым маслом, проворные пальцы юного китайца, скатывающие шарик и помещающие его в чашечку трубки, черный дым, втягиваемый глубоко в легкие и не скребущий горло, и наслаждение, которое охватывает тебя где-то после третьей трубки, когда опийная истома растекается по всему телу.

Ким не нуждался в телохранителе, но ему необходим был хороший помощник. Он выбрал двух самых лучших. Бой Джонс прежде работал с Джонсом, банковским грабителем. Тощий и верткий, как кот, он отлично метал нож и подкрадывался незаметно, а ловкостью рук обладал исключительной. Он умел к вытащить кролика из шляпы и прострелить эту шляпу на лету. А то, что он вытворял с нунчаки и велосипедной цепью, казалось просто волшебством. Невозможно было собственным глазам поверить.

Шарики-Ролики был прирожденным фокусником. Он мог достать свечу из пустой ладони, отгадывать карты, положить в игральную карту шесть пуль с пятнадцати футов за две пятых секунды, а уж как нож он метал! Сила, с которой правильно кинутый нож втыкается в цель, произвела на Кима большое впечатление: лезвие входит в дубовую доску на целых два дюйма, в то время как крепкий мужчина, как бы он ни старался, не сможет вонзить его глубже, чем на четверть этой глубины. Но для того чтобы попасть в цель, метая нож внакид, надо обладать очень хорошим глазомером. Шарики-Ролики попадал в цель с любого расстояния. Он делал все ловко и очень плавно. Он выхватывал револьвер более плавно, чем любой человек, известный Киму. Его движения были как гибкий мрамор. Шарики-Ролики был похож на ожившую греческую статую, его золотые кудри плотно обтягивают череп, глаза бледны, как алебастровые шарики со сверкающими черными зрачками в центре.

Ким принял их на службу и одел их в консервативные темные костюмы, так что они стали похожи на молодых руководящих работников. Втроем вместе они выглядели весьма впечатляюще и всюду выдавали себя за братьев.

Гай Грейвуд прибыл из Нью-Йорка. Он только что подыскал нужное место. Здание банка в Боуэри. Бумаги разложены на столе. Грейвуд – высокий мужчина с пепельно-серыми волосами и холодной, язвительной манерой держаться. Он – бухгалтер и адвокат, и его положение в «Семействе Джонсонов» сродни положению consigliere[40] в итальянской мафии. Он отвечает за весь бизнес и юридические документы, и с ним советуются по всем вопросам, включая убийства. Он и сам опытный убийца, прошедший курс обращения с оружием по методике Карсонса, но об этом он предпочитает особенно не распространятся.

Пришла пора проверить бухгалтерию Кладбища. Джо Мертвец, который заправляет там всем, обязан Киму своей жизнью.

Уоринг, дядюшка Кима, однажды сказал ему, что, если ты спасешь человеку жизнь, тот обязательно попытается убить тебя. Гммм. Ким верил в честность и преданность Джо. Джо и гроша у Кима не украдет, и Ким это знает…

Что ж, жизнь-то он Джо спас, пребывая, так сказать, в профессиональном качестве, а разве это не меняет все дело? Это случилось вскоре после того, как Ким получил свою лицензию после заочного обучения и стал практикующим врачом. Он специализировался на извлечении пуль от полицейского револьвера и на других нелегальных операциях подобного рода. Когда Джо принесли, у того отсутствовала кисть левой руки, одежда с левого бока обгорела от пояса до ключицы, а торс и шею украшали ожоги третьей степени. Левый глаз, к счастью, не пострадал… Наложенный жгут ослабел, и кровь хлестала из раны. Шок постепенно проходил, и раненый начал стонать: это было утробное рычание, вырывавшееся откуда-то из самого живота, совершенно нечеловеческий звук, забыть который, услышав однажды, уже было невозможно.

Те же самые твердая рука, стальные нервы и чувство момента, которые делали Кима опасным противником в револьверном бою, сделали его и великолепным практикующим хирургом. С одного взгляда он определял, что нужно сделать в первую очередь… Первым делом – инъекция морфина, иначе всего остального просто не понадобится. Он набирает три четверти грана в шприц из флакона с резиновой пробкой. Отложив в сторону шприц, затягивает жгут… Быстрыми движениями накладывает лигатуры на крупные вены… затем производит мощную инъекцию физраствора в вену на левой руке… промывает ожоги дезинфицирующим раствором и прикладывает густую пасту из чайных листьев… Все висело буквально на ниточке. В какой-то момент признаки жизни у Джо практически исчезли, и Киму пришлось прибегнуть к массажу сердца. Наконец сердце начинает биться снова… Одно неверное движение – и оно остановилось бы навсегда.

Ключевую роль сыграло решение Кима применить морфин перед тем, как останавливать кровотечение… еще одно лишнее мгновение этой нестерпимой боли, и наступил бы шок, сердечно-дыхательный коллапс и смерть.

Джо поправился, но к нитроглицерину больше и на милю не приближался. Из страны мертвых он вынес странные способности. Часто ему удавалось предсказывать события. На культе левой руки он укрепил приспособление, в котором можно было закреплять инструменты или оружие.

Его дар предвидения часто спасал ему и шкуру и барахло. Как-то раз в гостиницу зашел незнакомец… Джо бросил на него один только взгляд, вытащил из-под конторки обрез и снес пришельцу голову. Незнакомец, как выяснилось, намеревался убить Джо и Кима.

– Мне не понравилось его лицо, – сказал Джо.

– Ты упустил свое призвание, – отозвался Ким. – Тебе бы пластической хирургией заниматься.

Морфин спас Джо Мертвеца от смерти, и он же был единственной вещью, которая удерживала его в жизни. Все тело Джо, все его естество было словно ампутировано и превращено во вместилище боли. От него, покрытого жуткими шрамами, слепого на один глаз, веяло каким-то дымком, словно от горелой пластмассы или гнилых апельсинов. Он изготовил и приделал к лицу искусственный нос, соединенный золотыми проводками с обонятельным центром и снабженный датчиком запаха с радиусом действия в несколько сотен ярдов. Его обоняние стало не только очень острым, но и весьма избирательным. Он мог учуять чужую смерть, а также предсказать, когда йог чего она наступит. Смерть отбрасывает много теней, и у каждой из них свой запах.

Джо несомненно вынес из могилы странные способности, но от всех них не было бы никакого толку без той вещи, что вернула его оттуда.

Яснее ясного, рассуждал Ким. Когда спасаешь чью-то жизнь, ты вырываешь ее из лап Смерти, значит, приходится платить ей выкуп. Ким знал об опасности, исходившей от Джо Мертвеца, но предпочитал игнорировать ее. Джо никогда не покидал Кладбища, а Ким был там нечастым гостем. Кроме того, бдительность была средой обитания Кима. Сенсоры на затылке всегда предупредили бы его о руке, потянувшейся за ножом или каким-нибудь иным оружием.

Единственными развлечениями Джо оставались игра в шашки и возня с железками. Он был прирожденным механиком, и Ким привлекал его к созданию многих из придуманных им моделей оружия, доверяя разработку деталей однорукому мастеру. Да-да, детали он оставлял на усмотрение Джо. Именно так просто ткни в сторону противника указательным пальцем и скажи: «Бабах! Ты – труп!», а деталями пусть занимается Джо.

***

Возвращение в Сент-Луис…

Юнион-стейшн… запахи стали, пара и сажи… Ким шагает сквозь облака пара в сопровождении Шариков-Роликов и Боя, следом за ними – целая процессия носильщиков. Они поселяются в привокзальной гостинице, переодеваются и выбирают из своего арсенала оружие понеприметнее. Затем Ким нанимает карету и просит кучера отвезти их к его старому дому на Оливковой улице. Там Ким достает фотоаппарат и делает несколько снимков. Владелец выбегает из дома и спрашивает Кима, чем он тут занимается.

– Я раньше жил здесь… Сентиментальные воспоминания, понимаете… Надеюсь, вы не имеете ничего против…

Мужчина смотрит на Кима, на Шариков-Роликов, на Боя и приходит к выводу, что он не имеет ничего против. Ким складывает фотоаппарат, грузит его в карету, и они уезжают…

– Куда теперь?

– Ресторан Тони Фаустуса…

Все они безупречно одеты в черные дорогие костюмы. У Кима на пальце левой руки – золотое кольцо с крупным опалом. Опалы приносят несчастье, сказал ему кто-то. Ким только поднял бровь и сказал:

«Правда? И кому же?»

– Вы заказывали столик, сэр?

– Разумеется.

Опытным движением руки Бой сует метрдотелю десятидолларовую купюру, и тот торопливо отводит их к свободному столу.

Давненько же ты не бывал в Сент-Луисе, думает Ким, усаживаясь в мягкое кресло с подлокотниками из красного дерева. Он заказывает для всех сухое мартини и погружается в меню…

– Устрицы?

– Только не для меня, – говорит Бой.

– К ним нужно привыкнуть… Сразу полюбить их трудно…

Ким заказывает щуку де-воляй. Самая зубастая речная рыба в мире… Гораздо лучше форели. Стейк из оленины и жареного вяхиря… Официант приносит винную карту… Ким выбирает сухое белое вино к рыбе и устрицам и плотное бургундское к оленине… Заканчивают они тортом-безе с мороженым, шампанским и французским коньяком…

– Боже мой, смотри – там Тед Фаррис, вон с тем толстым парнем за тридцатым столиком…

– «Забыть ли старую любовь…» Во многих случаях лучше забыть…

– У этого квартала дурная репутация, сэр…

– Не волнуйтесь, нам не привыкать… Кучер пожимает плечами.

Старый китаец надевает очки с толстыми бифокальными линзами в золотой оправе и изучает письмо, которое вручил ему Ким. Кивает, складывает письмо, возвращает его Киму, после чего они проходят за обитую войлоком дверь. Воры и жулики, развалившись на диванах, курят опиум и обмениваются шутками и рассказами в спокойной, дружеской атмосфере.

После шести трубок и плотного ужина наступает приятная сонливость, и карета доставляет их обратно в гостиницу.

Сент-Албанс… Деревня Иллюзии…

База расположена в пяти милях от Сент-Албанса, и Кима это вполне устраивает. Теперь он владеет шестью тысячами акров земли вдоль реки, уходящей от нее вглубь до самой городской окраины.

Как только Ким приступил к организации «Семейства Джонсонов», он сразу же понял, насколько подрывной покажется такая организация людям, которые правят Америкой. Поэтому «Семейство Джонсонов» не должно казаться этим людям чем-то организованным. Оно должно действовать подпольно. Если хочешь что спрятать, напусти безразличия вокруг того места, где оно спрятано. Он планировал города, области, общины, населенные и управляемые джонсонами, которые постороннему казались бы заурядными, непривлекательными и лишенными всякой тайны. Каждый объект подвергался тщательному камуфляжу, и для него разрабатывалась специальная легенда. Сент-Албанс – местность сельская. Легенда: самогонщики. Хорошая причина держаться от этого места подальше и не соваться туда без особой необходимости.

В некоторых городках люди были такие милые и такие занудные, что задержаться там было попросту Немыслимо. По крайней мере надолго. Все базы обменивались актерами, входившими в «Семейство Джонсонов» на взаимной основе. Десять актеров перебираются из Сент-Албанса в Нью-Йорк, оставляя десять свободных мест в гостинице Сент-Албанса.

Сент-Албанс служит местом отдыха и убежищем для агентов после выполнения трудных задач. Также это постоянное место жительства маркитантов, а еще – тренировочный лагерь для подготовки новых адептов. Дома и складские помещения у реки превращены в удобное жилье.

Дичь и рыба имеются в изобилии. Местная конопля, благодаря долгому и теплому лету, – отменного качества. Маркитанты и курсанты расплачиваются за проживание услугами, товарами и обязанностью охранять базу. Надо давать отпор незваным гостям, в особенности журналистам. В любом случае посторонний человек ничего подозрительного не заметит.

Билл Андерсон, начальник оружейного склада, теперь – шериф. Арч Эллисор – мэр, а Док Уайт – коронер.

Джонсоны с хорошей репутацией, отпетые мошенники и ворье, знают, что они всегда найдут приют в Сент-Албансе. Но им также известно и то, что злоупотреблять сент-албансхим гостеприимством нежелательно. Бузотеров и нахалов здесь осаживают резко. В лучшем случае они просто вылетают из Сент-Албанса со свистом. В худшем – Док Уайт выписывает свидетельство о смерти. Власть здесь скорая на руку, неформальная и действенная.

Октябрьские ясные деньки

Когда лег на тыквы иней

И в амбарах урожай

Выйди из дому без шапки

И скотине сена дай

(Пусть кто-нибудь другой кормит эту скотину.) Октябрьские ясные деньки в самом разгаре в Озаркских горах[41]. Дорога, идущая с базы, петляет через густые леса: словно путешествуешь внутри картины импрессиониста – густые мазки коричневого, охряного, красного и оранжевого разметаны повсюду, опавшие, листья шуршат под ногами. Они сидят на скамьях в открытой бричке. Уже на подъезде к городу в ноздри залетает запах сжигаемой листвы. Сент-Албанс построен вдоль реки, берега которой соединены несколькими каменными мостами. Окраины города напоминают не то бродячий цирк, не то военный лагерь – повсюду палатки, крытые брезентом повозки и импровизированные лачуги. Имеется также большой открытый рынок, к которому примыкают бани, доходные дома, бары, рестораны, опиумокурильни – все, чего душа пожелает, мииистер. На рынке кроме мяса, рыбы и сельскохозяйственных продуктов можно купить любое оружие. Вот, например, свинцовый грузик на крепкой резинке…

«Выглядит солидно», – решает Ким.

Бой, который прежде работал жонглером в цирке, предпочитает те виды оружия, что требуют в применении ловкости рук, сравнимой с ловкостью фокусника ку-будо, нунчаки, цепи с грузом на обоих концах и такие вот резиновые чудовища – Ким прямо-таки чувствует, как свинцовая блямба подскакивает и бьет его прямо по переносице.

Все ближе старая часть города, солидные кирпичные и каменные дома с садами. Гостиница стоит немного в стороне от улицы, в роще дубовых и кленовых деревьев. Это четырехэтажное здание из красного кирпича с фигурной кладкой и окнами в нишах. Ким обменивается рукопожатиями со старыми знакомыми. Никакого барства и прочего дерьма – он просто джонсон, один из многих. Он знакомится с новобранцами, которые сегодня в кухонной бригаде.

Кухонная бригада набирается из тех, кто чувствует некоторую тягу к готовке и подаче еды. Впрочем, всякий может покинуть ее в любой момент. Наша система образования проста: найди того, кто знает дело, и дай ему возможность заниматься этим делом. Не всякий способен участвовать в принятии политических решений.

Биллу Андерсону известно об оружии больше, чем любому экспертному совету. Он великолепный механик. Его знакомство с природой конфликта во всей полноте и глубокие познания в области вооружений дают ему право на ППР (принятие политических решений). Док Уайт был судовым врачом, объездил весь мир. Вот перед вами сей уникум – мыслящий доктор. Такой сразу видит, в чем причина заболевания – не важно, болен ли человек или общество…

Док Уайт одним из первых понял, что вирус – это внеземная форма жизни, обладающая высоким (в ее собственном понимании) уровнем интеллекта. («Джентльмены, клетка человеческой ткани способна делиться, воспроизводя себя, только пятьдесят тысяч раз. Это ограничение ученые называют «пределом Хейфлика[42]». Но вирус способен к неограниченному размножению. Он не знает никаких пределов. Ему это никогда не надоедает».)

А мэр Арч Эллисор – блестящий экономист, который предсказал неизбежный крах денег как средства товарообмена. «Любой чисто количественный фактор должен по природе своей подвергаться со временем девальвации. Как в том бородатом анекдоте: «Великолепно. Прекрасно. А теперь отрубите ему голову». И что же нам делать, когда орущий обезглавленный орел будет метаться в панике, забрызгивая кровью фондовые биржи мира? Наступит ужасный миг, когда за деньги больше нельзя будет ничего купить. Вся экономическая машина остановится со страшным скрежетом».

Ким понимает, что вся страшная мощь мафии с ее властью над жизнью и смертью людей служит всего лишь для того, чтобы подготавливать элиту опытных джонсонов-убийц, ДУ. Стоит только освободиться одной вакансии, как на должность ДУ сразу находится несколько кандидатов. Крутые, резкие парни. Приходится, правда, какое-то время подержать их в карантине, чтобы отбраковать полных отморозков.

Шериф Билл Андерсон ожидает в холле. Они заходят в оружейную комнату, которая одновременно служит помещением для инструктажа. Шериф выдает Киму тяжелый полуавтоматический револьвер 44-го калибра с рукояткой из розового дерева и шарообразной мушкой. Ким ласково проводит пальцами по револьверу, сразу же влюбляется в него. Это чувство известно любому ценителю оружия, и именно его существование приводит врагов оружия в истерику.

– Проблемы, Билл? – спрашивает Ким.

– Тут появились какие-то скваттеры, – отвечает Билл, показывая на карту, – поселились, не спросив разрешения, так что нужно проверить… да еще Старушка Гилли снова отчаянно нуждается в помощи. Мерзкие псы отгрызли вымя его корове, очевидно с голодухи, а у Гилли рука не поднимается сделать то, что положено. Ну да вы его знаете…

Гилли – безвредный полоумный старикашка, у которого постоянно какие-нибудь проблемы и который все время просит помощи у соседей.

– Мы с Боем разберемся с собаками, – говорит Ким.

– Я отправлюсь с Биллом и посмотрю, что это там за скваттеры… – говорит Шарики-Ролики. Он – прекрасный помощник, сдержанный и внимательный, никогда не теряет головы.

– Постарайтесь не рисковать без нужды.

– Не будем…

Пока они едут к дому Гилли на бричке, Ким просвещает Боя:

– Все время с ним приключается что-нибудь этакое… то лошадь в колодец свалится, то взялся он пчел разводить, а они его чуть до смерти не закусали, то свиньи съели отраву, которую он разбросал для енотов, то хорек цыплят передушил… тогда ему взбрендило в голову разводить цыплят таким образом, чтобы они жили над землей… Он сделал курятник с дном из проволочной сетки и водрузил его на столбиках в двух футах над землей, но тут пришли еноты, похватали курей за лапки и поотгрызали их по самые окорочка. Гилли утром проснулся, пошел посмотреть своих цыпочек, а они хлопают крыльями, безногие – жуть, одним словом… в общем, этот Гилли всегда что-нибудь такое учудит, что об этом потом долго рассказывают соседи… вот сюда поворачивай…

Когда Бой и Ким и один из новых парней за кучера подъехали к халупе Гилли, в которой в окнах вместо стекол красовались старые тряпки, старикан выскочил им навстречу.

– Господи, не знаю что и делать, в этих собак просто бес вселился!

– Может, ты их просто не кормил толком?

– Бог свидетель, они жрали не меньше меня… Ну и год выдался… знаете же… у меня тут такое со свиньями стряслось… наверное, уже слышали?

– Нет, – перебил старика Ким. – Не слышали и слушать собираемся. Где собаки?

Собаки были привязаны к дереву. Здоровенные поджарые псы. При виде Кима и Боя они сразу же ощетинились, поджали хвосты и начали скулить и ворчать, натягивая веревки.

– Похоже, они нас знают, – сказал Бой, положив руку на рукоятку револьвера.

– Ради всего святого, не делайте этого здесь, простонал Гилли.

– Хорошо. Загоните их в бричку.

– Умоляю вас, мистер Ким… Они никогда не делали ничего подобного прежде…

– Если собака начинает резать скот, она уже не остановится. Ты же сам это знаешь.

– Я не буду спускать их с цепи.

– В один прекрасный день они сорвутся и хана соседской корове. Это край скотоводов, Гилли. Я обязан следовать обычаю.

С поджатой челюстью, суровый и непреклонный, словно виргинец, собирающийся повесить лучшего друга за угон священной коровы – фундамента, на котором зиждется американский Запад, Ким взирал на Гилли.

Если бы у меня было стыда хоть на грош, думал Ким, у меня бы эти дурацкие слова застряли в горле… Кому какое дело до этих гребаных коров… Коровушка, МУУУ, МУУУ…

Повизгивающих и тявкающих собак наконец затаскивают в бричку и привязывают к заднему сиденью.

– Принеси нам лопату, – приказывает Ким старику. – Мы забросим ее тебе на обратном пути.

Они отправляются искать подходящее место. Собаки испускают запах страха, почти ощутимый кожей, словно тепловое излучение…

Ким втягивает этот запах полной грудью.

– Приятный запашок, верно? Они явно чувствуют…

Бой принюхивается с видом знатока, и рот расплывается в улыбке.

– Превосходный запах!

– Тпру!

Возница натягивает вожжи, и Ким с Боем выходят из брички. У Боя в руке охотничья двустволка 12-го калибра, заряженная картечью четвертого номера. Возница вгоняет патрон в свой винчестер.

– Отвяжи их! – приказывает вознице Ким.

Тот наклоняется к собакам с ножом в руке, и освобожденные собаки выпрыгивают из брички.

Бой стреляет вдогонку одной из двустволки. Возница приканчивает вторую выстрелом в спину. Визжащие псы ползут, волоча по земле раненые задницы. Но третья собака внезапно разворачивается и прыгает, пытаясь вцепиться Киму прямо в горло. Ким выбрасывает вперед левую руку, собака вцепляется зубами пониже запястья, и Ким всаживает ей в грудную клетку заряд из своей сорокачетвертки. Пуля пробивает собаку насквозь, выбрасывая в выходное отверстие с вырванным клоком шкуры собачье сердце вместе с куском легкого и обломками ребер. Прежде чем испустить дух, пес на миг сжимает челюсти из последних сил, а затем мешком шмякается на землю.

Ким массирует запястье:

– Ебаная тварь, чуть мне руку не сломала!

– Это был храбрый пес! Un perro bravo[43].

– Был.

Одна из собак кружится на месте, истошно визжа и хватая зубами собственные кишки, волочащиеся по земле. Ким пихает Боя локтем, показывая левой рукой на животное.

– Картинка залюбуешься.

Он медленно подходит к собаке, становится рядом и улыбается.

– Хорошая собачка. Пес огрызается и рычит.

– Плохая собачка. БАБАХ!

Пуля из револьвера Кима сносит собаке половину черепа, вышибая мозги. Ким передает револьвер Бою.

– Пристрели вторую, заодно мою пушку попробуешь…

Вторая собака в десяти футах от первой, воет и скулит, пытаясь подняться, несмотря на перебитый хребет. Бой взвешивает на руке револьвер и делает шаг в сторону собаки, глядя ей прямо в глаза.

– Посмотрим, удастся ли мне заставить ее лизать мне руки.

Ким улыбается в ответ…

– Это было бы круто.

– Нет, похоже, она что-то сегодня не в настроении.

БАБАХ!

Бой подносит револьвер к носу и жадно втягивает ноздрями пороховой дымок.

– Ну и пуууушка!

Пуля проделала в черепе собаки дыру размером с серебряный доллар.

– И отдача не больше, чем у 22-го калибра! Возница копает яму.

– Не забудь крест сверху поставить.

– Здесь лежат три подлые шавки, которые отгрызли вымя корове, за что их и пристрелили.

– Дорогуша, да ты прям родился ковбоем!

На обратном пути они закидывают Гилли лопату. Гилли стонет и заламывает свои грязные морщинистые руки…

– Боже, Боже, я совсем теперь не человек – и собачки сдохли, и корова…

– Вот, возьми это, чтобы тебе полегчало.

Ким протягивает ему бутылку «Героинового сиропа от кашля», составленного по рецепту Дока Уайта.

– Глупый старикашка… – говорит Бой, когда они отъезжают достаточно далеко, чтобы Гилли их не услышал.

– Глупый, но безвредный, а это тоже чего-нибудь да стоит… Ты не поверишь, но в этой грязной хибаре родился и прожил всю жизнь до самой смерти его отец…

– Ты был внутри?

– Это входит в мои профессиональные обязанности. Там, внутри, все провоняло тремя поколениями Гилли. .

Ким сдал экзамены, заплатив тысячу долларов за «специальный курс обучения» одному из экзаменаторов. «Специальный курс» сводился просто к списку экзаменационных вопросов…

– Всему, что я знаю о медицине, я обязан Доку Уайту. О книгах можешь забыть навсегда. Правды в них не больше, чем в кулинарных рецептах. Ты пробовал хоть раз сделать торт по книге? В книге написано «готовить двенадцать минут»… на самом же деле «готовить, пока у пузырей не будет такого же вида, как бывает у пузырей на готовой овсянке – чтобы в них оставались такие маленькие кратеры…» То же самое с медициной… в книге сказано, что четверти грана морфина достаточно в случае большинства травм… Черта с два достаточно!.. Так что отложи книги в сторону и смотри на пациента. Одному пациенту нужно четверть грана, другой может войти в шок от четверти грана, третьему и полграна будет мало. Чем сильнее боль, тем большую дозу морфина вынесет пациент.

Ким вспоминает одного: все тело ниже шеи в ожогах третьей степени. Интерн, пухлый индус с желтыми глазами печеночника, в которых светится не больше сочувствия к пациенту, чем в двух лужах мочи.

– Сколько морфина вы даете этому пациенту, доктор?

– По десять миллиграммов каждые шесть часов. Следующая инъекция через три с половиной часа.

Ким огревает интерна стетоскопом поперек лица и вкалывает больному три четверти грана. Тот сразу перестает стонать.

– Спасибо, док, – говорит он. – Вот это укольчик так укольчик!

Интерн потирает разбитую губу с обиженным видом.

– Это оскорбление действием! Я подам на вас в суд!

Ким набирает полграна морфина в шприц, всаживает иглу в толстое брюхо интерна и нажимает на поршень.

– Что вы делаете? – вскрикивает интерн. Ким с видом обвинителя наводит на него указательный палец…

– Я уже давно это подозревал, доктор Кундалини! Вы – морфинист!

Ким вызывает санитара, дюжего пожилого джонсона.

– Возьми-ка пробу мочи у этого поклоняющегося коровам хуесоса!

– Да, я хороший доктор. У меня медицинский талант, мне это говорили лучшие специалисты… Вот почему я закосил под лекаря. Тебе тоже пора подумать о том, под кого тебе косить, Бой.

Многие преступники находят удобным для себя работать под прикрытием какой-нибудь профессии, которой они действительно владеют. Такую профессию и называют «закосом»… очень часто закос нужен для того, чтобы преодолеть полосу невезения… если ты начинаешь нервничать… выходить из себя… стареешь, чувствуешь, что тебе не отмотать очередного срока… закосы бывают разные… временные работы вроде повара или официанта, которые можно найти в любой дыре и тебе никто не задает лишних вопросов… некоторые даже становятся потом рестораторами… из уголовников выходят великолепные коммивояжеры… медвежатников тянет в лудильное или слесарное дело, в саперы…

Закос для вора то же самое, что прикрытие для секретного агента… Мало кто из джонсонов может похвастаться таким классным закосом, как Ким Холл Карсонс, доктор медицины.

– Ну, – говорит Бой, – я мог бы податься на эстраду.

Не будь как обсос,

Ищи свой закос,

Пока тебе всерьез

Не упали на хвост.

– В шоу-бизнесе полно отличных закосов… и в торговом флоте… можно даже дослужиться до капитана и командовать судном…

Вернувшись в гостиницу, Ким принимает ванну, чтобы смыть с себя запах собачьего страха.

Они собираются, чтобы выпить на верхней террасе, над которой летом натягивают тент, а зимой возводят стеклянную крышу.

Билл Андерсон потягивает свой бурбоновый тодди[44] с сахаром, лимоном и настойкой ангостуры…

– Отменное тут у вас виски…

– Выдерживали шесть лет в бочках из обожженного дуба…

Ким пришел к выводу, что рано или поздно введут сухой закон, поэтому он создает запасы виски, скупая его у самогонщиков. (Разумеется, их изображают актеры из числа джонсонов, наряженные в черные широкополые «стетсоны».)

– Что там со скваттерами?..

– Набожные сукины дети, я это издалека еще понял, как только увидел их двух мальчиков, бледных таких, – видно, что пялятся в Библию день-деньской. Ну я им и говорю, что для детишек здесь место неподходящее… Безбожники кругом… самогонщики… бандиты… А вот в округе Дохлого Енота, милях в шестидесяти отсюда, там селиться самое то… безлюдье… я даже дам кого-нибудь, чтобы пособить им с переездом.

– Ты не стал им объяснять, почему там безлюдье?

– Ты про клещевой энцефалит? Нет, как-то мне это показалось неуместным… С ними там еще была их бабушка, старая ведьма, так она меня за руку схватила и говорит: «Какой вы хороший человек, шериф…», а я ей: «Стараюсь, мэм. Вот только нелегкое это дело…» – «Конечно не легкое. А кто сказал, что все нам легко дается?»

Повисло молчание. Надо подумать о политике на будущее. Репутация изнашивается, как одежда: если ты за ней не следишь, то скоро начинает торчать наружу голая задница. Судя по всему, их репутация бандитов и самогонщиков начинает изнашиваться на глазах.

Солнце садится за рекою – дымный, красный закат…

– Прямо как на картине Тернера[45], – говорит Ким, обращаясь к Бою и Шарикам-Роликам. – Там раньше был городок иеговистов, и их сраная церковь там торчала, все закаты нам портила… а затем в один прекрасный день «Ангел смерти лишь на ветер крылья простер/И дохнул им в лицо – и померкнул их взор»[46]. А нам дышать сразу стало легче.

Вынашиваются планы прикупить земельный участок на другой стороне реки напротив Сент-Луиса и заложить там новый город. Джонсонвиль будет служить центром коммуникаций и местом, в которое будут поступать все донесения разведки. Но выглядеть город будет весьма заурядно.

– Мы сделаем так, что посторонние там со скуки дохнуть будут.

Ким проводит несколько дней за написанием сценария для Джонсонвиля.

Города наподобие Джонсонвиля могут существовать только при наличии серьезной системы безопасности и буферной зоны вокруг, предотвращающей проникновение нежелательных элементов. Вряд ли нам удастся решить эту проблему, укомплектовав этот город актерами, которые будут изображать женщин. Однако базисная идея остается той же: город для посторонних глаз должен выглядеть как любой другой город. Та же самая формула может быть использована даже с большим успехом по соседству с большим городом, где люди не так любопытны.

Бой пишет стихи и песни на тему закосов:

Нет вопросов -

Трудно жить без закосов.

Того, кто не косит,

Пуля-дура скосит.

Того, кто не косит,

Вперед ногами выносят.

Ты ж уже старый,

Полжизни на нарах,

Побрезгуешь закосом,

Так и сдохнешь обсосом,

А закосишь под крутого

И попрет тебе снова,

Никто тебя не расколет -

Ищи-свищи ветра в поле…

А так – за ходкою ходка,

За коридором решетка,

Пока однажды свинец

Не клюнет в лоб, как птенец.

Тебе это надо?

Вали, короче, из ада – С правильным закосом

Станешь крутым кокосом

С коксом в носе

При биксах и лавандосе.

Ты же не лысый,

Заведешь себе крысу,

Чумную кису.

Раз сто тебе даст,

А потом пойдет и сдаст,

Но ты и тут откосишь,

А ее, суку, бросишь.

На кухне они отмеряют ароматы Сент-Луиса… тонкая, высокая свинцовая бутылка.

Он растворяется в направлении реки

мягким холодным огнем

Я ношу что-то вроде шубы

и поэтому я могу отнести к реке

Мою собственную температуру отсюда

На самом краю голубые дуги света

впиваются в эпидерму

песка, запах реки в прилив

на террасе второго этажа

Позолоченный запах

наручных часов, дыма и прогорклого пота

Странный чертеж пистолета

нарисованный на простыне

кто-то дышит рядом с ним

надувая воздушный шар возле окна

взмывая вверх и гуляя по макушкам

деревьев

один за другим они улетают прочь

потертый древний стол

с миллионами старых фотографий ходят одеваются раздеваются

Старомодный ящик для льда

рядом с ним и туннели

Ким выдувает изо рта

непристойности в форме

сиреневого дыма.

Стоя на задней веранде

Он пьет ром с кока-колой

Серые тени необычно пустые

Только немного пыли на полу в японском духе

Пиджак или куртка вид дурацкий

но холодно

Он ждет. Он нервничает. Он сидит

в деревянном кресле.

Допотопная кобура на ремне

холодный выдох ствола

Легкая рукоятка и прыгучие ртутные пули

Он выходит как только тепло заливает веранду

и кухню. Легкий ветер дует ему в спину

Том сидел на другой стороне неба

стакан пива рассматривая на кухне

И добавил немного белого рома

«Опасное слово из четырех серебряных вспышек, начинающееся с…?»

Он проснулся от шума дождя. Лежа в кровати с закрытыми глазами. Где он? Кто он? Он открыл глаза и открыл потолок, покрытый желтой бумагой. Ему было видно окно позади кровати, на которой он лежал. Из приоткрытого окна доносились шум и запах дождя. Он услышал, что кто-то сопит рядом с ним в кровати. Медленно повернул голову. Мальчик с черными взъерошенными волосами спал с приоткрытым ртом, белеют зубы. Медленно он выпутался из простыней. Посмотрел на себя. Голый. Худое тело и ярко-рыжие волосы на лобке. Напряжение в наполовину набухшем члене. Он направился к выходу… по коридору к приоткрытой двери. Наверное – ванная комната. Он помочился, огляделся по сторонам, увидел ржавую ванну, полотенца. Открыл аптечку. Бутылка с надписью «Настойка опия», до половины наполненная коричнево-красной жидкостью. Он возвращается в спальню, подходит к окну и выглядывает наружу. Серебристо-серые дождевые потоки падали на землю. Грязный истоптанный двор с несколькими чахлыми ирисами и небольшим огородом. Качели, сделанные из старой автомобильной покрышки, подвешены на ветви дуба. Затем изгородь, а за ней – пастбища и поля. Слева он увидел большой пруд. Затем обернулся к кровати.

Мальчик по-прежнему спал на спине, его грудная клетка вздымалась и опадала в сером утреннем свете. Ким заполз обратно в кровать. В одном из уголков окна, там, где рама проржавела, паук свил паутину, и капли дождя, повисшие на ней, переливались всеми цветами радуги. Он лег на спину, его дыхание постепенно совпало в ритме с дыханием мальчика. Он почувствовал, как его член медленно надувается и упирается в простыни. Запах давно не стираного белья. Мальчик повернулся в его сторону и чуть не положил ему руку на грудь. Мальчик вздрогнул и снова задел Кима, в то время как тот поворачивался на бок. Тогда он открыл глаза и их взгляды встретились. Ким почувствовал, как пульсирующий член мальчика упирается ему прямо в живот. Они поцеловались и слились, утопив друг друга в океане спермы. Внезапно они уже оказались оба одеты и спускались в кухню по лестнице с желтыми перилами. Запах кофе и яичницы с беконом. Он набросился на еду. До сего момента они не обменялись ни словом.

Отрыжка… Вкус яичницы с беконом… Дождь снаружи почти прекратился, и жидкий луч солнца упал на кухонный стол.

Они вышли вместе на заднюю веранду. Туман поднимался от полей за домом, а легкий ветерок слегка раскачивал качели, сделанные из старой автомобильной покрышки. У крыльца веранды они нашли две удочки и банку, наполненную землей. Они набрали на клумбе выползших дождевых червей и через калитку по полям, через мокрые травы пришли на берег пруда. Это был огромный пруд, больше похожий на маленькое озеро. Они увидели небольшой пирс, к которому была привязана весельная лодка. Сели в шлюпку, и мальчик выгреб на середину озера… Затем он осушил весла. Они насадили на крючки извивающихся красно-фиолетовых червей и забросили снасти. Не прошло и нескольких минут, как они поймали голавля, окуня и одного трехфунтового судака. Почистили рыбу и отправились обратно домой.

Небо снова в облаках, рыба лежит на льду. День прошел в бездумном забытьи. Они сидели за столом на кухне. Гуляли по саду. «Все должно выглядеть совершенно нормальным», – сказал мальчик. После заката солнца они поднялись в спальню, пропахшую давно не стираными простынями, и снова занялись любовью.

Внезапно мы проснулись. Было пора. Мы прошли в мастерскую, где потайной ящик, а в нем – два старинных пистолета с толстыми, но очень легкими стволами. И я знаю, что это пистолеты калибра девять миллиметров с ртутными пулями и встроенным глушителем и что нас ждет работа… Так что мы выходим из дома и садимся в наш старинный автомобиль. А вот мы уже на окраине восточного Сент-Луиса, покосившиеся деревенского вида хибары, дома с известняковыми фундаментами. Что ж, работа так работа. Прямо по курсу – придорожный игорный притон. Мы заезжаем на стоянку. Он может подойти в любую минуту. Вот он. Человек в сопровождении двух телохранителей, мы выпрыгиваем из машины – бах-бах-бах. Дело сделано чисто.

Если с делом что-то не так, это видно заранее. О, всякие мелочи! Случайный шорох, что-то на пол упало, фальшиво прозвучавшая фраза… десять центов, оставленные за газету вместо четвертака.

– Что-то я вас двадцать лет не видел, мистер?

Но тут все в порядке. Банальный заказ мафии… все прошло, как в кино.

БАХ БАХ БАХ!

Призрачная рука… дуга голубого света… улицы наполовину занесенные песком запах реки в прилив он осторожно садится на матрас всего лишь впечатленье человеческая ископаемая форма сохраненная простынями медленное холодное дыхание в его легких кто-то дышит рядом серые тени выползают из-под досок пола у окна как тепло заливает по макушкам деревьев все легче и легче один за другим они улетают прочь в небо миллионы старых фотографий Тома готовящего чай на кухне, смеющегося, одевающегося, раздевающегося, оставляя туннель из Томов позади себя и Кима кончающего, пишущего, гуляющего, стреляющего, сдающегося и мчащегося вместе с Томом в вихрях маленьких серебряных вспышек и клубах фиолетового дыма.

Ароматы Сент-Луиса, он стоит на задней веранде, глядя на реку. Он пьет ром с кока-колой. Его голова необычно пуста, он ждет. У него длинные черные волосы, как у японца или индейца. Он носит меховую куртку. Запах реки доносится сюда. Сейчас он сидит в кресле из желтого дуба. Странный пистолет в кобуре у него на ремне, прыгучая рукоятка, такое ощущение, что весь пистолет очень легкий, как игрушечный. Ртутные круглые пули диаметром в пятнадцать миллиметров. Он встает и направляется через веранду в кухню, закрывая за собой раздвижную дверь. Том сидит за видавшим виды деревянным столом со стаканом пива в руке, решая кроссворд. Ким наполняет свой стакана кока-колой и добавляет немного белого рома. Том поднимает глаза: «Опасное слово из четырех букв, начинающееся с…»

Полковник Саттон-Смит – преуспевающий археолог-любитель, который пытается доказать связь между египетскими и майянскими иероглифами. Он опубликовал несколько книг и ряд статей. Одновременно он является высокопоставленным офицером британской разведки. Он посетил Америку, пытаясь установить связь между «народом земляных насыпей» в Иллинойсе и древними цивилизациями Мексики. С этой целью он провел несколько недель в библиотеке Смитсонианского института[47] в Вашингтоне – идеальное место для того, чтобы обмениваться донесениями с агентами. Он вращался в столичном обществе, выведывая, как поведет себя Америка в случае войны в Европе и каков военный потенциал США. Для полевой же работы он избрал в качестве базы небольшой городок в Западном Иллинойсе, именуемый Джонсонвиль.

Далее следуют отрывки из шифрованного дневника, который вел полковник.

17 СЕНТЯБРЯ 1908 г. Великолепная ясная погода, в хрустком воздухе веет осенью, листья только-только начали окрашиваться в яркие краски. Редко мне доводилось видеть пейзаж более очаровательный, более изобилующий потоками и водоемами. Сам по себе городок, равно как и его обыватели, весьма типичен для американского Среднего Запада. Двое босоногих мальчишек в поношенных соломенных шляпах прошли мимо меня сегодня утром по улице, распевая: «Старая свинья прошлой весною застряла в ограде…»

Прелестное зрелище, к тому же quelles derruiras mon cher[48]. В полдень я зашел в гостиницу пропустить рюмочку. Бармен рассказывал анекдот про фермера, который плеснул немного виски в стакан молока своей больной жене. Так вот, жена отпивает добрый глоток и говорит: «Арч, какая хорошая корова, не режь ее ни в коем случае!» И псе от души хохочут. Даже чересчур от души. Ранним вечером обыватели прогуливаются по улице…

– Привет, Док! Скольких сегодня на тот свет отправили?

– И вам привет, Пастор!

Хрюканье свиней и кваканье лягушек далеко разносятся в вечернем воздухе. Женщины с веранд кричат своим супругам:

– Эй, поспешай, а не то ужин остынет… Возвращаюсь в гостиницу на вечерний коктейль. Бармен рассказывает тот же самый анекдот, и все смеются так же громко, хотя некоторых посетителей я помню еще с утра. То ли мне чудится, то ли Джонсонвиль и на самом деле чересчур типичен? И почему у всех женщин здесь такие большие ноги? Завтра попытаюсь нанять несколько местных жителей рабочими на раскопки. Боже мой, какие они все увальни! В маленьких городках наподобие этого надо действовать крайне осмотрительно.

18 СЕНТЯБРЯ 1908 г. С наймом дела идут плохо. Пришла пора убирать урожай – вот в чем загвоздка. Но я встретил местного фермера, который показал мне несколько изделий, найденных им около одной насыпи. Старый зануда, однако, время от времени задавал весьма острые вопросы. Хмм. Еще он сказал, что с радостью пошлет одного из своих сыновей показать мне место находки.

Парнишке оказалось лет семнадцать – у нею прыщавая рожица и широкая улыбка. Он показал мне в поле место, где находил наконечники стрел, а затем мы взобрались на вершину насыпи. Я взял с собой пару сандвичей и бутылку пива – все это мы разделили на двоих. Вскоре сделалось совершенно очевидно, что парнишка предлагает свое тело – так откровенно он потирал у себя в паху и скалился. Когда я расстегнул его ширинку, орудие страсти выпрыгнуло оттуда, сверкая, словно устрица, жемчужной каплей на самом своем кончике – ах, просто объеденье! Кто мог бы ожидать, что сможет предаться подобным утехам в этой американской глуши? Я дал ему серебряный доллар, который вроде бы немало его порадовал. Завтра мы встретимся снова.

Возвращаюсь в город. Бармен опять рассказывает тот же самый анекдот. Одни и те же фразы вертятся у меня в голове. Арч, какая хорошая корова, не режь ее ни в коем случае! Старая свинья прошлой весною застряла в ограде. Привет, Док! Сколькерых сегодня на тот свет отправили? Эй, поспешай, а не то ужин остынет. Что-то во всем этом есть очень странное. К тому же у меня постоянно ощущение, что за мной следят. Разумеется, в маленьком городе любой приезжий вызывает любопытство. Но здесь скрывается что-то большее. Холодные оценивающие взгляды, которые ловишь уголком глаза – стоит только отвернуться, и выражение их лиц сразу же меняется. Возможно, это просто профессиональная подозрительность, но я занимаюсь разведкой достаточно давно, чтобы чувствовать, когда я под колпаком.

19 СЕНТЯБРЯ 1908 г. Сегодня Джон поджидал меня возле своей фермы, которая расположена в миле от города. Он был одет в голубые джинсы, мягкие кожаные сапожки, явно ручной выработки, голубую рубашку и имел при себе просторный заплечный мешок на лямке. На поясе у него висели револьвер в кобуре и нож. Я заметил, что рукоятка револьвера из полированного орехового дерева была подогнана ему по руке.

– Глядишь, вдруг белка попадется…

Он повел меня к другой насыпи, расположенной в паре миль от места нашей встречи… Местность представляла собой широколиственный лес, который пересекали многочисленные ручьи и речушки. Я разглядел окуней, судаков и сомов в, чистых голубых бочагах.

– Кажись, я знаю, где копать нужно, – сказал он мне.

Ровно на середине насыпи находилось открытое место, которое действительно очень напоминало индейское кладбище. Мы начали копать по очереди, и на глубине пяти футов лопата проломила гнилое дерево, и нашим глазам предстал улыбающийся череп, рот которого был полон золотых зубов.

– Срань Господня, это же тетушка Сара! – воскликнул Джон. – Это ее зубы!

Мы поспешно засыпали яму, прихлопали лопатой землю и написали на ней черенком:

ПРОСЬБА НЕ КОПАТЬ

Затем Джон повернулся ко мне, открыл рот, выставил вперёд зубы и расплющил нос, продемонстрировав весьма убедительное изображение мертвеца. Это было ужасно комично, и мы оба не смогли удержаться от смеха.

– Идем на самую макушку. Там плоский камень вроде алтаря. Кое-кто болтает, что там людей в жертву приносили.

Алтарь состоял из больших блоков известняка, тщательно подогнанных друг к другу. Один камень был сдвинут в сторону стволом гигантского дуба, росшего рядом и придававшего всему месту мрачноватый и сумрачный характер.

В тот же самый момент меня охватило неудержимое возбуждение, и мы оба начали срывать с себя одежду. На этот раз мы занялись, дорогуша, восточными забавами… Так полковник именует анальный секс! Джон извлек откуда-то компас и положил меня на алтарь лицом к северу. Я понял, что он намеревается исполнить некий магический ритуал. Я не испытывал ничего столь утонченного с тех пор, как занимался тем же самым с нубийским проводником на вершине пирамиды Хеопса. Я заливал потоками семени камни, скалы и деревья. На обратном пути, уже под вечер, Джон остановил меня жестом и вперился внимательным взглядом в крону хурмового дерева. Я ничего там особенного не заметил. Затем револьвер прыгнул ему в руку. Он выстрелил, сжимая оружие обеими руками. Белка упала с ветви с пробитой головой к его ногам. Я хорошо запомнил лицо Джона в момент выстрела. Все черты его вдруг стали по-звериному резко очерченными, как будто он постарел и ожесточился в одно мгновение… А затем, напевая «Старая свинья прошлой весною застряла в ограде», он опытными движениями освежевал и разделал зверька.

Он достал кусок марли из кармана, завернул в него разделанную на четыре куска тушку, сердце и печень и положил все это на пенек. Затем он сел на другой пенек, разулся и снял носки. Встал и снял рубашку, которую повесил на низко расположенную ветку. Позволил брюкам упасть и вышагнул из них совершенно голый, с наполовину набухшим членом. Не сводя глаз с лежащей на пне тушки, он стал тереть член, пока тот совершенно не отвердел, затем приставил к губам гармонику и начал прыгать вокруг пня, наигрывая какой-то несложный мотив. Это была древняя мелодия, дикая и печальная, фаллические тени в звериных шкурах, пляшущие на дальней стене… Я вспоминаю безлюдный, продутый всеми ветрами горный склон в Патагонии, могилы с фаллическими надгробиями и давившее на меня чувство печали и одиночества. Все двадцать тысяч прошедших лет запечатлелись в этой музыке… Затем мальчик снова оделся.

Он объяснил мне, что исполнил магический обряд, который поможет ему в будущем добыть еще две белки. Мы не прошли и сотни ярдов, как он подстрелил еще одну белку прямо на земле. Третью же он сбил с вершины высокого дуба – выстрел был просто потрясающим. Я привез с собой винтовку кольт-38, «Лайтнинг», но с таким феноменальным снайпером я даже не взялся бы тягаться. Он использует оружие 22-го калибра под специальный патрон. Он на несколько лет старше Джона, но похож на него словно брат-близнец. Мистер Браун пригласил меня на ужин, и я радостно принял приглашение, потому что у меня не было ни малейшего желания снова выслушивать анекдот о корове, но за ужином мистер Браун все же не преминул рассказать его… «Какая хорошая корова, не режь ее ни в коем случае!» Мальчики от души хохочут, но затем внезапно замолкают, и выражение их лиц внезапно меняется. Белка с зеленью, картошкой и печеными яблоками была великолепна.

Мистер Браун посмотрел на Джона, и они словно обменялись какими-то сигналами. Мистер Браун повернулся ко мне… «Вы проводили раскопки в Аравии, – сказал мне Джон. – Интересное, наверно, дело. Я слышал, что у этих самых аравов бывают очень странные обычаи».

Нет никаких сомнений, он все знает. Джон каким-то образом умудрился рассказать ему об этом без слов.

По пути в город, проходя мимо школьного здания из красного кирпича, я заметил, что внутри в том, что несомненно было актовым залом, горит свет. Подойдя поближе, я увидел, что несколько горожан расхаживают внутри по пустому просторному залу. «Какая хорошая корова, не режь ее ни в коем случае!.. Сколькерых сегодня на тот свет отправили, Док?.. Прекрасная проповедь, Пастор!.. Поспешай, а не то ужин остынет!» – смеются и состязаются друг с другом в остроумии…

Весь этот город – сплошной фарс, чудовищная пародия на маленькие поселения подобного рода… но что таится за всем этим маскарадом?

20 СЕНТЯБРЯ 1908 г. Я проснулся утром с лихорадкой и жуткой головной болью. Приступ малярии скорее всего. Я оделся, весь дрожа и пылая, и поплелся в аптеку за хинином и лауданумом; вернувшись в комнату, я принял по солидной дозе того и другого. Затем лег на кровать и почувствовал, как облегчение растекается по моему пылающему мозгу. Наконец я заснул. Разбудил меня стук в двери. Это был шериф.

– Здорово, Док, можно с вами минутку поболтать?

– Разумеется.

Я чувствовал себя гораздо лучше, поэтому приподнялся в кровати и стал ждать.

– Ну, я хотел вроде бы как сказать, что готов помогать вам в том, чем вы это там занимаетесь, как бы это ни называлось. Отличное, должно быть, дело – ездить всюду по свету, смотреть всякие страны… Я бы и сам попутешествовал, да вот звезда шерифская, как бы это сказать, на месте держит… Шериф – это ведь должность куда более хлопотная, чем на первый взгляд кажется. Кажется, что у нас тут тихо, верно? Ну, разве что старая свинья будущей весною застрянет в ограде. Ну, для того мы тут и поставлены, чтобы у нас было тихо… А если место тихое, то откуда в нем вдруг шуму появиться, по-вашему?

– Ну, если только какая-нибудь внешняя сила или пришелец извне…

– Точно, полковник, и в этом-то моя работа и заключается.

– Это называется «обеспечивать безопасность».

– Верно, поэтому логичнее логичного подвергать проверке каждого, кто появляется у нас, разве не так?

– Пожалуй, что и так. Но почему вы видите в каждом пришельце врага?

– Вовсе нет. Я же сказал «подвергать проверке». Обычно мне это удается провернуть за пару секунд. Вот, скажем, коммивояжер, торгующий колючей проволокой, – сразу видно, товар дерьмовый, а продавец – говорливый сукин сын. Значит, надо сделать так, чтобы ему расхотелось у нас задерживаться. У нас есть способы сделать это в тех случаях, когда гость оказывается нежеланным.

Деревенский говорок у шерифа пропадает прямо на глазах.

А теперь рассмотрим другой случай: кто-то выдает себя за коммивояжера, в то время как привели его сюда совсем другие дела… Торговля колючей проволокой в его случае – только прикрытие для его подлинной деятельности, так же как археология в вашем… Атлантида.

(«Атлантида» – это агентурная кличка полковника.)

Я осмотрелся по сторонам. Вне всяких сомнений, комнату в мое отсутствие подвергли обыску. Тщательному обыску. Ничего не сдвинули с места, но я почувствовал следы недавнего присутствия посторонних. Эта интуиция рано или поздно развивается у любого разведчика, который хочет остаться в живых.

– Вы обыскали мою комнату, пока я выходил.

Он кивнул:

– И прочитали ваш дневник. Шифр оказался несложным. К тому же с самого момента вашего прибытия вы находились под наблюдением двадцать четыре часа в сутки.

Он передает полковнику конверт, из которого тот извлекает две фотографии.

Я стараюсь, чтобы на моем лице не дрогнул ни один мускул.

– Итак, старая свинья все-таки застряла в ограде, eh, mon colonel… und zwar in einer ekelhafte Position. К тому же в весьма неприличной позе.

– Думаю, эти фотографии немало позабавят мое начальство…

– Может быть, может быть. Я вовсе не собираюсь вас шантажировать. Просто чтоб вы узнали, что у нас много еще чего имеется. Да, кстати, это маленькое представление в школьном актовом зале было устроено, разумеется, специально для вас.

– Как и все здесь.

– Конечно. Джонсонвиль – это всего лишь прикрытие. И если кто-нибудь со стороны проникает внутрь… у него могут быть некоторые, скажем так, неприятности.

– Вы намереваетесь убить меня?

– Вы будете нам полезнее живым. В случае, если…

– В случае, если я соглашусь сотрудничать?

– Именно.

– И с кем же мне предлагают сотрудничать?

– Мы – представители Потенциальной Америки. Как у нас здесь принято говорить – ПА. И, пожалуйста, не принимайте нас за тех тупых фермеров, которыми мы пытаемся казаться.

Что хорошо и что плохо для джонсонов? На это и существует служба безопасности – для того чтобы защищать и реализовывать их задачи, которые совпадают с выполнением нашей биологической и духовной функции во Вселенной. Если что-то плохо для джонсонов, то как это обезвредить или ликвидировать?

Ты – Говнолов. Это очень приятная работа. Кто-то бросает мелочь тебе в лицо вместе с твоим рецептом на морфин, и вот он уже в черном списке. Мы пришли к выводу, что все зло в этом мире в основном исходит от десяти-двадцати процентов людей – тех, что суют нос в чужие дела, потому что у них своих дел не больше, чем у вируса оспы. И вот этот вирус превращается в облигатного паразита клетки – в общем-то, моя точка зрения сводится к тому, что зло – это, в сущности, вирусный паразит, который поражает в головном мозге нечто вроде центра ПРАВОТЫ. Основной признак типичного говнюка заключается в том, что он всегда прав. Сейчас самое время четко разграничить неизлечимого говнюка-вирусоносителя и заурядного сукиного сына. Заурядные злобные сукины дети, если их оставить в покое, в большинстве своем – сами обычно жизнь никому не портят. Некоторые из них способны доставить окружающим мелкие неприятности вроде пьяной драки или ограбления банка. Если объяснить это так, чтобы даже до последнего фермера дошло, – бывший председатель комиссии по наркотикам Гарри Джей Анслингер был говнюком-вирусоносителем. А Джесси Джеймс, Малыш Билли и Диллинджер были обычными сукиными детьми.

Преступления без потерпевшего – питательная среда для вируса правоты. И это несмотря на то, что даже в официальных кругах постоянно начинают приходить к выводу: подобные преступления должны или вообще быть вычеркнуты из всех кодексов, или караться минимальными наказаниями. Те личности, которые не могут или не хотят не лезть в чужие дела, отчаянно цепляются за концепцию «преступлений без потерпевшего», ставя знак равенства между употреблением наркотиков или нормами сексуального поведения и грабежом с убийством. Если будет признано право каждого жить так, как ему угодно, – официально признано, – позиция, которой придерживаются говнюки, пойдет коту под хвост и тогда ярость паразита, которому грозит вымирание, будет поистине адской.

«Законы против наркомании, – утверждал Анслингер, – должны отражать негативное отношение общества к наркоману». А вот что пишет его преподобие Брасуэлл в «Денвер пост»: «Гомосексуализм мерзок в глазах Бога и посему может быть признан естественным человеческим поведением не более, чем грабеж или убийство». Мы нашли Окончательное Решение Проблемы Говнюков: все говнюки мира подлежат уничтожению, как ящурные коровы.

Некоторые говноловы предпочитают неброский внешний вид и неприметные манеры. Они стараются не провоцировать говнюков на агрессивные или грубые поступки. Но бывают и другие. Ряд охотников принадлежат к этническим меньшинствам. Другие отмечены определенной эксцентричностью в одежде или поведении. Кто-то не скрывает своей голубизны… все реакции обывателей тщательно фиксируются. А затем в действие вступают Говнодавы…

Несчастные случаи. Никто не был ни удивлен, ни обеспокоен, когда халупа Старика Бринка сгорела с ним вместе… Смерть от несчастного случая…

Темная внутренность грязной халупы… кто-то храпит, лежа на куче тряпья… молодой человек, на футболке которого написано НЕСЧАСТНЫЙ С, появляется с керосиновой лампой в руках. Он швыряет лампу на тряпки.

– Чтоб тебе в аду гореть, старый уебок!

Легко передаваемые заболевания. Пять случаев брюшного тифа после церковного ужина, да еще шериф заразился ботулизмом в ресторане «Только для белых».

Во многих случаях просто достаточно вывести говнюка из строя – закрыть его лавку, ресторан, отель или лишить его конторы.

Вот город с двумя тысячами жителей. Охотники выявили в нем сто двадцать три неизлечимых говнюка. Если в течение, нескольких месяцев все эти говнюки помрут, заболеют, сойдут с ума, обанкротятся, ни у кого в городе по этому поводу не возникнет и малейших подозрений… нет никакой очевидной связи между двумя отдельными событиями… никакой закономерности…

Ким знает, что в Сент-Албансе он находится в полной безопасности. Но он знает также, что ему пора двигаться в путь. У него есть дела поважней, чем стрелять по охочим до коровьего вымя собакам или сгонять скваттеров с земли…

Но невозможно странствия прервать.

Угаснуть, не пролив полезный свет…[49]

Специальное совещание, посвященное нашей политике в отношении мафии. Нынешние директивы рекомендуют удерживать зверя в его фольклорном гетто, где обитают крестные отцы, где пахнет чесноком и вином и где бандиты валяются на грязных матрасах. Пусть они сжигают запасы соседского оливкового масла, бросают дохлых крыс в кастрюли с пастой, принадлежащие конкуренту, и безнаказанно убивают друг друга. В конце концов эти простые люди должны жить насыщенной жизнью. Подобная же политика была рекомендована одним известным антропологом по отношению к охотникам за головами, эквадорским индейцам-хиваро, погрязшим в межплеменных раздорах. Он порекомендовал не предпринимать никаких попыток ограничить или запретить охоту за головами, потому что без этого воинского ритуала их культура может зачахнуть. Отчет антрополога сводился к одной фразе: «Других развлечений у них не имеется».

Раздоры между семьями могут обеспечить человека насыщенной, богатой событиями жизнью, так что умирая он может прохрипеть напоследок, как смертельно раненный мафиозный дон: «Жизнь так прекрасна!»

Кто-то засушил голову твоего четвероюродного брата, и освященный временем кодекс чести требует, чтобы ты отплатил обидчику тем же самым. Один старый хер за жизнь высушил пятьдесят две головы. Назад к простоте… жизнь во всем своем разнообразии старого сортира, когда человек был гораздо ближе к своей жопе. То-то были деньки, верно? Поющие официанты, наемные убийцы, мудрые старые доны с чесночной отрыжкой.

Дрожащий от страха официант обслуживает, стол, за которым сидят бандиты из соперничающего семейства Кальмари. Они плюются спагетти с морскими моллюсками прямо ему в лицо.

– Мы такую пасту жрать не будем!

Они пихают спагетти пригоршнями в глотки перепуганных посетителей из приличной публики.

– Это здешнее фирменное блюдо! Что такое? Не нравится?

Они врываются в кухню и опрокидывают чаны с варящимися спагетти.

Повар, обхватив руками голову, рыдает:

– Mia spaghetti! Mia spaghetti![50] За подобное "оскорбление следует по сицилийским законам сурово отомстить.

– Я ему сейчас устрою «Санта Лючию»! – рычит уязвленный capo.

Наемные убийцы, прикинувшись поющими официантами, проникают в ресторан «Санта Лючия». Покачиваясь из стороны в сторону, словно пьяные матросы, они распевают «Санта Лючию», выливают кипящий минестроне из кастрюль на посетителей и разбрасывают спагетти в воздух, словно конфетти.

Звероподобный и умственно отсталый сынок capo забивает насмерть бейсбольной битой троих Кальмари, перед этим прогнав их по всему ресторану и.щедро забрызгав посетителей кровью и мозгами.

– Жизнь так прекрасна! И чего это вы все домой собрались?

САНТА ЛЮЧИЯ!

Они раскланиваются перед опустевшим и разгромленным залом ресторана.

Таким образом, наша политика всегда сводилась к тому, чтобы удерживать это достопочтенное общество в городских гетто в такой тесноте, чтобы столкновения стали неизбежными, а также предотвращать введение любых законов, ограничивающих оборот алкоголя, наркотиков или организацию азартных игр – такие законы неизбежно широко отворяют двери блеску золотых зубов и чесночной отрыжке.

Но ситуация меняется у нас на глазах. Соревнование с европейскими товарами делает все более и более трудным сдерживание индустриализации. К тому же все эти слухи о намечающейся в Европе войне. Несомненно, прогибиционисты тут же воспользуются войной как поводом для того, чтобы провести антиалкогольные законы.

Пресса, принадлежащая джонсонам, поддерживает свободы штатов и противостоит любому дальнейшему усилению вашингтонских бюрократов. Мы надеемся, что введение сухого закона останется прерогативой отдельных штатов, и тогда мы возьмем под контроль производство и поставку спиртного для «сухих» штатов, навсегда исключив из этого процесса мафию. Поскольку большинство «сухих» штатов окажется на Юге и Среднем Западе, мафии придется вести операции вне своей традиционной зоны влияния. И тогда мы объясним им, что есть дела, в которые им лучше не соваться.

***

Грейвуд встречает их на вокзале, и они берут кэб, который отвозит их в «Бункер» – бывшее банковское здание на углу Боуэри и Спринг… Массивные стены, толстые стальные двери. Это неприступная крепость. Резиденция Кима на верхнем этаже состоит из гостиной, столовой, кухни, спальни и ванной комнаты.

Налив себе стакан, он с удовольствием слышит известие о том, что враги надеются использовать возможности мафии в своих интересах… «Это значит просто-напросто, что у них нет хороших ганменов!»

– Давай прогуляемся, город посмотрим, – говорит Грейвуд.

Билл Андерсон снабдил их достаточным количеством оружия, приспособленного к городским условиям… револьверы с коротким стволом, «дерринджеры» под пиджачный карман, новые автоматические пистолеты калибров 25 и 380. Кимовская сорокавосьмерка отправляется в саквояж к докторским инструментам. Лучше пусть она там побудет. Возможно, тем самым жизнь спасет. У советника Грейвуда имеется один из этих новых маузеров с рукояткой, что твоя ручка от метлы – оружие легко помещается в кожаный портфель.

Обед «У Лухова».

– Тяжелая все же еврейская еда, – жалуется Бой.

– Это не еврейская еда. Это немецкая, – поправляет его Ким.

– Какая разница? Все немцы – это, в сущности, евреи. Ты только послушай, с каким акцентом они говорят.

Ким кивает:

– Что-то в твоем рассуждении есть.

– Только евреи и китайцы умеют правильно готовить карпа, – возражает Шарики-Ролики.

– Это верно, – говорит Бой. – Ел я однажды перченого карпа.

– Это что такое?

– Это такой специальный еврейский карп.

– Может, мы сегодня вечером тоже такого попробуем?

– Только не здесь, – вмешивается Ким. – Здесь недостаточно еврейское место, чтобы его приготовили. Такого карпа продают на улице с лотков.

(Это шифрованное сообщение, которое означает: «Не стоит начинать перестрелку здесь. Лучше на улице, и стрелять из машины».)

– А я слышал, что у всех жидов хер короткий.

– Это верно. Короткий и толстый.

(То есть нужно будет воспользоваться обрезами.)

Джонсоны вступают в бой, и Семьи не понимают, из какого удивительного оружия, применяемого с потрясающим мастерством, по ним бьют с такой убийственной точностью.

Малыш Попкорн.

Пузатый, но влиятельный capo с холодными, полуприкрытыми веками серыми глазами откидывается на спинку, покончив с блюдом спагетти с моллюсками. Он подписывает чек и дает чаевые лебезящему перед ним официанту. Когда capo выходит за двери в сопровождении двух телохранителей, официант провожает его взглядом и его раболепная улыбка превращается в блестящую золотом зубов ухмылку.

Телохранители сыто рыгают, они осоловели от еды, вина и граппы. Какой-то драндулет подкатывает на углу к тротуару слегка впереди них. Из него выходит рыжий мальчишка лет восемнадцати, захлопывая дверь за собой резким пинком. Двигатель кашляет и глохнет. Водитель кричит вслед мальчишке: «Ах ты мерзкий сукин сын!»

– Спасибо, что прокатил, мистер!

Мальчишка направляется к capo; в руке у него пакетик попкорна. Он подбрасывает попкорн в воздух и ловит его ртом. Водитель, продолжая материться, пытается завести автомобиль. Рубашка мальчишки расстегнута до самого пояса. Когда между мальчиком и capo остается всего несколько футов, двигатель заводится с выхлопом, похожим на выстрел. Телохранители на мгновение напрягаются, но затем снова успокаиваются. Мальчишка роняет попкорн, сгибается в пояснице и пошатываясь пятится назад.

– Они попали в меня, capo! Я хочу умереть у тебя на руках…

Capo смотрит на мальчишку с холодным презрением. Он делает телохранителям незаметный жест, который означает: «Проучите хорошенько эту шпану!»

Телохранители делают шаг вперед, достают свои револьверы, готовясь разнести нахала в клочки. Мальчишка ловко выхватывает короткоствольный девятимиллиметровый пистолет-автомат из потайного кармана рубашки.

Сжимая его обеими руками, он стреляет от бедра, сражая своих врагов тремя выстрелами, каждый из которых попадает в цель. Автомобиль резко разворачивается посреди улицы, обрушивая град огня, прикрывая мальчишку. Драндулетом он выглядит только снаружи, на самом деле внутри у него мощнейший двигатель.

– Отличная работа, парень!

Мальчишка вставляет новый магазин в свой автомат. Он достает новый пакетик попкорна из бардачка.

– Детский сад. Когда наконец они подрастут, чтобы с ними стало по-настоящему интересно драться?

Мужчина пожимает плечами, он занят, он ведет машину.

– Надо мне заняться чем-нибудь серьезным. Когда мне дадут ружье с цианистыми пулями, такое, какое я видел на консервной фабрике?

И он снова забрасывает в рот пригоршню попкорна.

– Впрочем, это тоже детский сад. Ну когда мы наконец начнем заниматься действительно серьезными делами, всеми этими сложными проектами, специальными операциями, ядом из каменной рыбы?..

– Что ты меня спрашиваешь? Моя задача – чтобы выхлоп вовремя прозвучал.

Мальчишка смотрит на водителя, его зрачки сужаются.

– Если ты перднешь, я тебя убью.

– Расслабься, парень… Мы же все только манекены… все люди здесь…словно крысы в лабиринте… Разница только в том, что нам это известно… Yo, – он тыкает себя пальцем в грудь, – el mecanico[51]… я могу заставить машину делать все, что угодно… чтобы выхлопная труба стрельнула… или радиатор вскипел… машины глохнут от одного моего взгляда.

– Ага, – задумчиво кивает мальчишка, жуя попкорн. – Телекинез… я об этом в журнале читал… Почему мне не удается взглядом сделать так, чтобы заглохло сердце capo?

– Сможешь, надо только тренироваться… шаг за шагом, со временем… если хочешь научиться пользоваться психическим ножом, научись сперва пользоваться обычным… Все равно реальную схватку, в которой ты рискуешь своей кровью, кишками и костями, ничем не заменить… У меня есть предчувствие по твоему поводу, парень… Не пройдет и нескольких лет, как ты будешь на Мэдисон-авеню заколачивать по двадцать тысяч долларов в год…

– Я уже получаю шестьдесят тысяч.

– Ах вот как!.. Все эти старые затеи пятидесятых начинают наконец приносить урожай… Столько лет в шоу-бизнесе… Эти макаронники были один в один как мишени, которые выскакивают в тире.

Малыш Лимон.

Снова крупный план capo, который ест спагетти с подливкой из моллюсков. Мальчишка проскальзывает в боковую дверь, он одет в смокинг официанта, в руке у него грязное полотенце. Подходя к столу capo, он зашвыривает половинку лимона себе в рот.

– Дравится еда, бравда? – мычит он, пуская слюни. Он выплевывает лимон прямо в лицо capo и швыряет полотенце в телохранителя.

БАБАХ БАБАХ БАБАХ

Свежайший Мальчик.

Он выскакивает перед Capo, огромный резиновый член торчит из его штанов.

– Вы любите побольше, мииистер?

БАБАХ БАБАХ БАБАХ

Одна Сигарета.

Он поет «Сигаретную песню» из «Кармен» в ночном клубе.

– Si je t'aime prends garde a toi…[52]

Он сбрасывает накладные груди и швыряет их на стол к capo. Две спрятанные в них ручные фанаты взрываются.

Мафия оказалась бессильна перед опытными ассасинами из «Семьи Джонсонов», искусными в переодевании… мальчик-курьер, дряхлый старец, солидный бизнесмен с портфелем, доктор, чистильщик обуви… Мафия так и не смогла оправиться от этого удара. Они явились в землю обетованную. А земля обетованная взяла и ударила им по мордам. Им пришлось заняться легальным бизнесом или ограничить свою преступную деятельность рамками итальянской общины.

***

Нью-Йорк, год этак 1910-й. Конкретные свидетельства жизни после смерти и реинкарнации придали убийствам совершенно новую перспективу. Появились этичные киллеры, которые берутся за заказ только после тщательной кармической диагностики и подбора будущих родителей для жертвы. В некоторых случаях смерть может даже увеличить могущество врага, заранее озаботившегося подготовкой соответствующих реципиентов. В таких случаях надо выбирать такой способ умерщвления, который нейтрализовал бы возможность переселения души.

Удушение и повешение считаются наиболее подходящими методами, исключающими посмертную месть. Индейцы-семинолы больше всего на свете боятся быть повешенными, потому что по их верованиям душа повешенного не может покинуть тело. На любом углу можно найти наемников, готовых повесить нужного человека. Расценки самые разные.

Возникла новая элита – лицензированные ассасины. Вот один перед вами – сидит в апартаментах, достойных раджи, один мальчик делает ему педикюр, а другой обмахивает опахалом.

– На этой неделе я работаю с лордом Алебастром.

Он постоянно меняет адреса. На следующей неделе его нужно будет искать уже во французском шато или в городском особняке в Мэйфэр. Он пролистывает заявки. Он берется за исполнение далеко не всех заказов. Он очень разборчив.

– К вам миссис Нортон, сэр!

– Велите ей уйти. Она хочет, чтобы я убил ее мужа, а это так скучно. Да, передайте ей, что обещанные два миллиона ей лучше передать в какой-нибудь онкологический институт. У нее Плохая Болезнь, и, надо сказать, в очень запущенной форме, в том случае, если ей это еще не известно…

Как и у всех ассасинов, у него есть медицинский диплом. Необходимо знать, где что расположено – вены, артерии, нервные узлы, – чтобы вогнать пулю или лезвие ножа так, чтобы перерезать воротную вену или, скажем, бедренную артерию. В этом-то и заключается вся разница между чистой работой и бездарным дилетантством.

Стоит ли говорить, что все юные агенты – хорошо подготовленные любовники, выпускники привилегированных секс-институтов, поскольку многие их жертвы относятся к категории Мата Хари (на профессиональном жаргоне мы называем их просто «хари»)?

– О боже, только не еще один полковник КГБ – не еще один неотесанный медведь, заросший черной шерстью!..

Он лениво роняет бланк заявки с резолюцией «Отказать» на пол.. Пол у его ног усеян отказами, как опавшими листьями.

– Израильтяне, гммм, и арабы, еще раз гммм… в сем споре места нет для честного меча[53].

Он берет дешевый белый конверт с адресом, надписанным карандашом, и извлекает оттуда листок желтой линованной бумаги:

«Дорогой мистер Ким! Год назад два копа пинали меня ногами в пах. Вследствие этого я теперь не боец.

Я хочу, чтобы вы расправились с этими ублюдками. Я скопил тысячу долларов. Я знаю, что это мало, но я надеюсь, вы мне поможете. Ваш Том Джонс».

Как и все известные доктора, Ким иногда занимается благотворительностью.

– Собирайся, Уильям! Мы едем в Чикаго.

В дополнение к благотворительности мы еще занимаемся общественной работой – ее нам никто не заказывает и никто за нее не платит. Это наш вклад в благосостояние и здоровье мирового сообщества. Например, устранение ядовитых гадов, которые подкладывают бритвенные лезвия, иголки и осколки стекла во фрукты и конфеты, что дают детям на Хэллоуин.

– А ну-ка дай мне потрогать это яблоко! Мужчина пытается улизнуть. Но ему преграждают путь; два пальца цепко держат его за брючный ремень, в живот утыкается нож.

– Что это такое?..

Бой вертит яблоко в руках. Он делает на нем разрез ножом: иголка блестит в тусклом свете уличных фонарей. Бой поворачивается к негодяю и поднимает брови:

– Смотри-ка, видишь, я нашел яблоко. Бой протягивает яблоко мужчине:

– Ешь!

– Слушайте, да как вы смеете? У вас нет никакого права…

Нож утыкается в горло.

– Ешь, пока у тебя еще горло цело!

В этот Хэллоуин мы таких обезвредили штук двадцать, чтобы больше не расхаживали по земле туда-сюда.

Некоторые анонимные письма тоже требуют особого внимания. Когда на мальчика четырех лет напали сторожевые псы и чуть не убили его, какой-то гнусный любитель животных написал матери мальчика, протестуя против уничтожения мерзких тварей: «Собаки ни в чем не виноваты. Мальчик скоро умрет. По крайней мере я на это надеюсь».

Мы встретились с матерью, взяли у нее письмо и показали одному известному графологу: «Пожилая женщина… недавно перенесла инфаркт… проверьте госпитали, тогда удастся сузить круг поисков». Мы нашли пришедший в упадок городской район с коттеджами, окруженными маленькими огородными участками; пять собак во дворе, должно быть то самое место.

– Вы написали это письмо, миссис Мерфи?

– А вы кто такие будете, ребята?

– А кто вы такая будете, миссис Мерфи?

ЧВИК… дротик, отравленный органическим цианидом, практически лишенным запаха. Труп обнаружили только через два дня, и лицо было уже изгрызено собаками. (Собаки ни в чем не виноваты… понимаете, они проголодались, бедняжки…)

Мы листаем газеты в поисках случаев таинственной смерти и передаем их друг другу: «Ах да… это моя работа…»

Для таких уродов, как мафиози, убийство служит всего лишь средством для расширения своей территории или ее защиты. Люди, которых они убивают, похожи на них самих: конкуренты по бизнесу, такие же отъявленные уголовники с тупыми рожами. Лаки Лучиано как-то сказал о тех, кому приходится зарабатывать на хлеб насущный: «Лохи! Жалкие лохи!»

Рассказывают, что, когда Джио Красный Нос тонул и его вытащил из воды спасатель, он плюнул ему в лицо: «Лох! За зарплату работаешь!»

Джонсоны убивают для того, чтобы очистить космический корабль «Земля» от преступников, которые саботируют нашу космическую программу. А как бы вы еще повели себя, если бы увидели человека, который проделывает дырки в днище вашей спасательной шлюпки и гадит в запас воды?

Ким организует институт для изучения так называемых экстрасенсорных или паранормальных явлений, для того чтобы понять их механизмы и исследовать возможное практическое применение.

Феномен фантомных сексуальных партнеров представлял для него особенный интерес, поскольку он сам испытывал очень яркие переживания этого типа. Он предположил, что подобные явления происходят значительно чаще, чем считается обычно: люди боятся обсуждать их из страха, что их сочтут сумасшедшими, точно так же как в Средневековье они боялись обсуждать их, опасаясь инквизиции. Он знал, что суккубы и инкубы средневековых легенд были реальными существами, и не сомневался в том, что они продолжают свою деятельность. Опросы подтверждали его правоту. Как только люди решались и начинали рассказывать о своем опыте, сразу же выявлялось много интересных подробностей. Так одна женщина после смерти мужа встречалась с ним, и он продолжал выполнять свои, так сказать, супружеские обязанности, причем весьма добросовестно, а также дал ей несколько ценных советов, куда лучше вложить деньги. Дурной репутацией подобные призраки обязаны, очевидно, в основном христианским предрассудкам, но Ким пришел к выводу, что создания эти бывают многих разновидностей – некоторые из них злые, большинство же безвредные или полезные. Он также обнаружил, что некоторые из этих призраков являются в облике мертвецов, другие – в облике людей, с которыми посещаемый был близок, третьи – совсем в незнакомом облике. Он также исследовал, известно ли тому, чей облик используется (в случае живых людей), о произошедшем посещении. В одних случаях оказалось, что нет, в других – владельцы облика смутно догадывались о случившемся. Довольно часто владелец облика сообщал, что испытывал в указанное время легкое беспокойство или смутную тревогу. В некоторых случаях владелец облика переживал посещение так же остро, как и посещаемый. В конце концов Ким заключил, что явление это сродни астральной проекции, но не идентично ей, поскольку астральная проекция носит обычно не столько сексуальный, сколько осязательный характер. Он решил дать этим существам общее название «любимцы» – термин, которым обычно обозначают только домашних животных. Но они были действительно «любимцами» в любом смысле этого слова и подобно животным-любимцам стремились завязать как можно более тесные отношения со своим хозяином. Исследования и личный опыт убедили Кима в том, что любимцы обладают полутелесной природой. Они могли быть одновременно видимыми и осязаемыми. Кроме того, они могли появляться и исчезать по собственной воле. Подобно амфибиям, которые должны выныривать время от времени, чтобы глотнуть воздуха.

Случай Тоби, который обитал в старой раздевалке ИМКА[54]… Различные свидетели описывали Тоби как юного блондина лет шестнадцати с рассеянным взглядом. На лице у него было несколько слабо фосфоресцирующих прыщиков. Когда он возбуждался, от него исходил обычный в подобных случаях острый запах животной похоти. Ким провел в раздевалке целый месяц и имел возможность насладиться не одной встречей с Тоби.

В первый раз он увидел его стоящего голым в изножье кровати. Ким не испугался; он откинул одеяло, приглашая мальчика лечь вместе с ним, что тот и сделал. Затем Ким принялся ласкать мальчишку, который извивался и вонял скунсом, что еще больше усилило возбуждение Кима. Он медленно повернул Тоби на бок, лаская фосфоресцирующие прыщики на его ягодицах. Мальчик замурлыкал и зашипел. Для того чтобы проникнуть в его прямую кишку, не потребовалось вазелина – она открылась, чтобы принять Кима с мягким желатиновым всхлипом; ощущение было такое, словно член Кима очутился между двумя разнонаправленными магнитными полями. Ощущение это проникло внутрь двигающегося пениса, а затем Ким почувствовал, словно мальчик медленно сплавился с ним в единое целое, или, скорее, Ким входил в тело мальчика, чувствуя его всего от пальцев ног до ладоней, проникая в Тоби все глубже и глубже а затем раздался жидкий щелчок, когда их позвоночники слились в почти болезненном экстазе, сладкая, словно зубная, боль при эякуляции и их анусы и простаты слились, воедино и кончики их членов сплавились и вспыхнули мягко-голубым пламенем, и Ким остался один или точнее Тоби очутился полностью внутри него.

Таких встреч было немало, и Тоби всегда исполнял пассивную роль. В момент оргазма они сливались полностью, так что член Кима выбрызгивал семя в воздух, но Ким чувствовал при этом, как внутри него сокращается в сладострастных судорогах Тоби. Потом мальчик медленно отделялся от Кима и ложился на постели рядом, почти прозрачный, но все-таки обладающий достаточным весом для того, чтобы оставить на простынях свой отпечаток. Ким заключил, что это существо просто состояло из менее плотной материи, чем человек. Именно по этой причине становилось возможным столь полное слияние.

Тоби умел говорить, хотя делал это крайне редко. И он мог в определенной степени исполнять данные ему поручения. В то время Ким был втянут в беспощадную войну с бандитами-мафиози – теми самыми, что спят на матрасах. Тоби умел находить их логова, которые разили чесноком и немытыми европейскими телесами, ибо именно такие эти усачи притащили с собой из Сицилии. Ким спросил Тоби, может ли тот пользоваться огнестрельным оружием, и Тоби ответил, что нет, «оно слишком тяжелое», но он может устроить утечку газа или взрыв. Некоторые, вроде Карла, отлично разбираются в электронике… хотя в том случае, если нужно возиться с проводами, им требуется человеческое тело для манипуляций – обычно подходит какой-нибудь спокойный мальчик, который умеет разбирать устройства и чинить контакты. На самом деле электронное оборудование в наибольшей степени подвержено психическому воздействию. Карл может одним взглядом остановить магнитофон… Ким обнаружил, что у «любимцев» имеются в свою очередь собственные «любимцы» и помощники, хотя зачастую бывает трудно разобраться, кто кому приходится хозяином, а кто – слугой. «Любимцы» могут оказать неоценимую помощь, но в других случаях они могут начать изводить того, кто с ними общается. Карл, например, если он не в духе, может сделать даже простейшую работу электрика невозможной: он палит лампочки, запутывает электрические провода, может привести в полную негодность телевизор, магнитофон или музыкальный центр. И он способен принимать самые разнообразные формы. Одна из них – Агучи, дух племени навахо, маленький человечек ростом в три фута, с ярко-голубыми глазами и огненно-рыжими волосами, который хватает вас за яйца в момент оргазма. Агучи всегда легко узнать по его запаху – смеси запаха кожаных шорт, в которых проспал всю зиму парнишка из Скандинавской Гвардии, и аромата озона, висящего в воздухе после сильной грозы…

Звук грома за сценой.

Ким изучает скудные сведения о Хассане-ибн-Саббахе, Горном Старце. Этот человек – единственный духовный лидер, которому есть чем поделиться с джонсонами, единственный, который не продался пиарить Рабьих богов. Рабьим богам нужны рабы Божьи, как джанки нужен джанк. Только отупляя и растлевая дух человеческий, способны они сохранить свою власть. Основная их задача – не выпустить джонсонов в космос. Ни один не должен вырваться за пределы собственной планеты. Хассан-ибн-Саббах принадлежал к секте исмаилитов, беспощадно преследуемой ортодоксальными мусульманами. Ко времени его рождения исмаилиты уже ушли в подполье и создали сеть секретных агентов.

Хассан навлек на себя гнев власть имущих и был вынужден бежать, спасая свою жизнь. Именно во время бегства ему явился Имам, после чего Хассан был избран вождем исмаилитов и главою всей секретной сети. Он провел несколько лет в Египте. И снова ему пришлось спасаться бегством. Он уплыл в лодке и – по слухам – сумел силой воли укротить бурю, в которую попал. Он собрал нескольких последователей и, после многих лет лишений и странствий, поселился вместе с ними в крепости Аламут, расположенной в местности, которая ныне именуется Северным Ираном… (крепость сохранилась до настоящего времени). Там он провел тридцать лет, подготавливая ассасинов, которые при помощи террора подчинили себе весь исламский мир.

Агенты имелись у Старца даже в Париже. Источники ничего не говорят нам о том, как осуществлялась подготовка ассасинов в Аламуте, но нам известно, что иногда ассасин проводил в учебе долгие годы, прежде чем отправиться на задание. Нет никаких объяснений тому, как Старцу удавалось передавать своим убийцам приказы на расстоянии многих тысяч миль. Библиотека Аламута, судя по всему, не более чем миф, и до наших дней не дошло ни одного письменного свидетельства об учении Горного Старца. Кого убивал он и почему? Большинство его жертв были халифами, султанами и религиозными лидерами – муллами и тому подобными священнослужителями. Хассан-ибн-Саббах никогда не атаковал первым. Он всегда предоставлял инициативу противнику. В этом смысле Ким был чем-то похож на него… Он занимался своими собственными делами, и тут неизменно объявлялась какая-нибудь шпана, которая хотела прославиться тем, что убьет знаменитого Кима Карсонса.

Хассан-ибн-Саббах был широко известен в исламском мире, точно так же как Ким прославился в качестве ганмена на весь Дикий Запад. Поэтому каждый генерал, халиф, мулла или султан считал долгом чести предпринять что-нибудь против Старца. Но тот непонятным образом узнавал об этом прежде, чем враг успевал предпринять что-нибудь на деле, и кинжал убийцы тут же навсегда пресекал саму возможность нападения.

Исмаилитский культ основан на вере в возможность прямого контакта с божественной силой и властью через посредство Имама. «Подделать» подобный контакт невозможно, так же как невозможно подделать шедевр, изобретение или даже человеческую пищу. Это или есть, или его нет. Достаточно одного взгляда, чтобы установить истину. Власть Старца над его ассасинами зиждется на самоочевидной духовной истине.

Когда Старец жил в изгнании в Египте, он узнал какой-то секрет, на котором основывалась вся его будущая власть. Отдельные исследователи пришли к ошибочному выводу, что этим секретом было использование гашиша. Но гашиш тут лишь вспомогательное средство. Рай действительно существует, и в него можно попасть – вот что на самом деле узнал Хассан-ибн-Саббах в Египте. Египтяне называли его «Западные Земли». Это и есть тот самый Сад, который Старец показывал своим ассасинам… «Подделать» его можно ничуть не больше, чем «подделать» встречу с Имамом. Это не какие-то там вечные небеса для праведников. Это реально существующее место, к которому ведет очень опасный путь.

«Сад Эдема» – это название космической станции, с которой мы были изгнаны на поверхность планеты, чтобы добывать хлеб свой в поте лица своего, в постоянной и безнадежной борьбе с силой земного тяготения. Но кто изгнал нас оттуда? Какой-то засранец Бог, называвший себя Иеговой или как-то в этом роде. Единственный духовный вождь обнаружил все это, и он же единственный нашел ключ к садам… ибо если ты нашел ключ, то отпереть им можно не один, а множество райских садов, несчетное их количество.

Он нашел этот ключ в Египте. Но у самих египтян ключа не было. Ключи были у Бога, который допускал в свой сад только угодных Ему смертных. Угодных чем? Тем, что они служили проводником энергии, необходимой для того, чтобы поддерживать жизнеспособность станции. Они были, на самом деле, получившими специальную подготовку вампирами, которые при помощи энергетических каналов, точками подключения к которым служили мумии, перекачивали энергию для космической станции, поскольку станция с незапамятных времен расположена во времени и питается им.

Старец оказался отступником. Его ассасины убивали надсмотрщиков и десятников, которые приставлены следить за Большой Фермой по имени Земля. И каждый раз, когда они делали это, в их руки попадал еще один ключ. И Старец основал собственную станцию – Сад Аламута. Но Сад – это еще не конец пути. Его можно рассматривать как базу отдыха и мутационный центр. Свободный от принуждения человеческий артефакт может развиться там в организм, приспособленный для жизни и путешествий в космосе.

В какой степени ситуация сейчас стала иной? Почти ни в какой. Мумий заменила вирусная культура, развивающаяся на подходящем человеконосителе. Вирус 23 выполняет в точности ту же самую функцию, что и мумия: энергетический канал, необходимый для того, чтобы владельцы ранчо процветали, а человеческий скот на пастбище тучнел и готовился к убою… Как оно было при отцах наших, так оно и сейчас, и так оно и всегда будет… Мир без начала и конца. МУУУУ МУУУ МУУУУУУУ.

Коровы, которых гонят на бойню… Бог Отец, Сын и Дух Святой, а когда Дух Святой начинает выдыхаться, тогда они заявляют, что космической станции попросту не существует. Таковы нынешние директивы. Итак, с одной стороны, коров погоняет Ватикан, с другой – Кремль и огромный резервуар научного материализма, не менее фанатичного, чем любой бесноватый инквизитор. «Любой, кто пишет о так называемом «экстрасенсорном восприятии», должен быть подвергнут публичной порке и лишен возможности в дальнейшем заниматься профессиональной деятельностью», – изрек некто с фамилией, звучащей похоже на Гандон.

Отлично сработано, наш верный и преданный раб. Мы вновь утаили наше существование под благовидным предлогом. Бывали моменты, когда небо сводило запором, как жопу шлюхи, сидящей на героине… но мы всегда добиваемся своего, большая человеческая скотина размякает, усевшись верхом на толчок.

Старец нашел способ обойти каналы, подключенные к мумиям. Взыскующие бессмертия в наши дни так его и не нашли. Они всего-то навсего заменили старомодные вонючие мумии на кристаллы вирусной культуры, которые они впрыскивают подходящему человеконосителю, как назойливые тропические насекомые, откладывающие свои яйца людям под кожу. Путь Старца – это секс между мужчинами. Секс создает матрицу дуалистичной, а посему жесткой и ощущаемой, как реальность Вселенной. Преодолеть дуалистический конфликт возможно в половом акте, лишенном дуализма.

Как удавалось Старцу отдавать приказы на расстоянии? Слово «телепатия» может ввести в заблуждение. «Межорганизменные коммуникации» будет более точным определением, поскольку в процесс вовлекается весь организм целиком.

Ваш большой палец на ноге передает и принимает в не меньшей степени, чем ваш мозг, причем передаются и принимаются сильные эмоциональные реакции, а не нейтральные данные вроде всяких там треугольников, кругов или квадратов. Примите во внимание эксперименты русских, которые описаны в книге «Эксперименты с психикой по ту сторону железного занавеса». Шесть крольчат одного и того же помета находились на русской подводной лодке в трех тысячах миль от их матери. Затем звероподобная русская матросня принялась мучить их с таким расчетом, чтобы эмоциональная реакция была как можно более сильной: крольчат хватали за задние ноги, раскручивали в воздухе, а затем разбивали их черепа о торпедный аппарат, и зверьки умирали в мучениях, обливаясь кровью, мочой и испражнениями. В трех тысячах миль мать крольчиха, подключенная к полиграфу, оставила на графике шесть сильнейших пиков, свидетельствовавших о шести сильнейших эмоциональных реакциях, точно совпадавших по времени с моментами гибели ее детенышей… «Мы превратим наших врагов в кроликовЬ» – хихикали иваны, смешивая себе коктейль «Кровавый кролик» из кроличьей крови и водки… Таким образом Старец передавал на расстояние эмоциональную реакцию, подавая сигнал привести в исполнение задуманный план.

«Ничто не истина. Все дозволено». Последние слова Хассана-ибн-Саббаха. Что самое главное в человеческом уделе? Рождение и смерть. Горный Старец даровал своим ассасинам свободу от перерождений и смерти. Он создал из них подлинные существа, способные преодолевать космическое пространство.

Перед тем как жизнь перебралась из воды на сушу, должна была возникнуть способность к дыханию.

Иначе водяные твари, решившиеся выйти на сушу, попросту покончили бы самоубийством. Поэтому способность к космическому существованию должна возникнуть прежде, чем мы вырвемся из плена времени на просторы пространства. Мы предлагаем здесь совершенно реальный проект биологической модификации человека. Создание новых видов жизни. Подделать это невозможно. Поддельными легкими много не надышишь.

***

«Пошли в „Метрополь“ и выпьем шампусика».

По Бродвею ходят парни,

Дескать, нету их шикарней,

Потому что, потому что знают то и знают сё.

Целый день толпа гуляет

По Бродвею взад-вперед,

Хвастая, что, дескать, может всё-всё-всё.

Они жулики, громилы,

Стукачи и разводилы,

И всё ходят, и всё ходят возле «Метрополя».

Но имена их покроет грязь,

И их дух исчезнет, злясь,

Если ляжет туз рубашкой вверх на стол…

Ким заказал столик. Много глаз следит за ними. Но никто не замечает, как Бой незаметно сует пятидесятидолларовую бумажку в ладонь метрдотелю. Все, что они видят, – это на пятьдесят долларов уважения к приличиям.

Холодные, бдительные, пытливые глаза… игроки, жулики, искренние лживые глаза людей Мерфи… «Да, от этой вечеринки лучше держаться подальше».

Кое-кто сидит с девчонкой на коленках,

Но если ляжет туз рубашкой вверх на стол…

ШВЫРК…

– Ты плохой героиновый шлюха, что такое? Он бросает ей в лицо наманикюренными пальцами несколько мятых купюр. Все сутенеры обожают маникюр. Сутенера прикрывают те, кто начертил ему границу между тем, что он может и чего он не может, и он старается никогда не заходить за нее. (В случае с вечеринкой Кима он зашел за нее слишком далеко. Сутенерам тут нечего ловить.) Старый жулик всегда чует деньги. Но он не чует метки. И делает рискованный шаг только потому, что в данном случае чует большие деньги…

– Да я только время попусту тратить!

Банда взломщиков тоже чует деньги в чужом кармане. Но они чуют также запахи оружия и неприятностей… «Эти типы смахивают на громил с Запада с карманами, полными тяжеленных волын…»

Стукачи и разводилы…

Вот Джо Варланд. Он разводит лохов в поездах. Никто не знает, как это ему удается, но он всегда возвращается из поездки с деньгами. Утонченное лицо со шрамом… Возраст около тридцати пяти лет. Желтые перчатки и медный кастет… Его глаза нельзя не запомнить… «сонные и равнодушные в присутствии других представителей рода человеческого… одновременно беспомощные и безжалостные… не способные самостоятельно проявить активность, но бесконечно внимательные к любым проявлениям слабости в другом…»

Если ляжет туз рубашкой вверх на стол…

Пришил легавого и ударился в бега. Далеко бежать не пришлось… Пять минут – и я дома.

Целый день толпа гуляет…

Тайная страна меблированных комнат, мексиканских забегаловок, ломбардов, опиумокурилен, бомжовых джунглей, бродяг с узелками на плече и отъявленных мошенников, у многих из которых недостает по нескольку пальцев – оторвало взрывом капсюля.

Он вспоминает фразу, которую голос Тома прошептал ему во сне через несколько месяцев после смерти Тома…

«Жизнь – это мерцающее пламя, возникающее из тьмы насилия и гаснущее в ней…»

По Бродвею взад-вперед…

Глаза внимательные, ждущие, проницательные, безразличные провожают их к столику… Замечая их спокойствие и железную уверенность в себе…

Глаза старые, не поддающиеся на блеф, непроницаемые.

Они говорят, как поедут они из Флориды на Старый Северный полюс…

Они заваливают в одно круглосуточное заведение, расположенное в Виллидж, едят спагетти в окружении длинноволосых и чахоточных художников и поэтов… которые живы только милостью Карсонса…

Да, он тоже мог бы ютиться в какой-нибудь норе без горячей воды, ходить по редакторам, предлагая свои рассказы… «Это жуткая жизнь», – говорят они ему…

Они платят по счету, выходят на улицу, и, как только поворачивают налево на Бликер-стрит, Ким чувствует холодок пониже затылка.

– Вот те на! – бросает на ходу он.

Он заходит за фонарный столб, бросает на землю саквояж и вот уже сжимает в руке свою сорокачетверку. Он видит, как Бой ныряет за пожарный гидрант: очередь проходит в нескольких дюймах от него. Ким попадает из сорокачетверки в Ливерную Колбасу Джо, и тот роняет на землю свой обрез.

Гай на другой стороне улицы выхватывает маузер и стреляет в водителя… Джио Красный Нос расстреливает еще одну обойму, но прицел плох, потому что мертвое тело франка Губы лежит на баранке и машину мотает из стороны в сторону, так что он получает по пуле от каждого из нас, и череп его разлетается на куски от меткого выстрела Боя… Машина выезжает на тротуар и врезается в витрину магазина, осыпая все вокруг фонтаном сверкающих осколков.

– Легавые, конечно же, решат, что это очередная бандитская разборка, – говорит Ким, когда они поспешно покидают поле боя.

– Что за херь здесь творится? – орет Режиссер.

Техник пожимает плечами… «Копии старых гангстерских фильмов изношены практически до самого целлулоида… Я могу залатать ленту при помощи жевательной резинки… превратить осколки стекла в обычный дождь…

– А ураган, который несет по улицам осколки стекол, сделать сможешь?

– Ураган? Ебаный боже… Послушай, начальник, мы расходуем столько энергии… так много IT… Тут не хватает, тут надо чуть-чуть убрать… Мы уже на нулях, начальник… На настоящий момент нашего IT не хватит даже на то, чтобы спалить старушку в огне квартирного пожара…

– Что ж, тогда мы должны начать подделывать это самое IT.

– Хорошо, начальник, как прикажешь…

Он поворачивается к пульту, бормоча под нос:

– Ладно, давай начнем подделывать… используя невосполнимые кинокопии… Поимеем море проблем, a IT не получим ни на грош. Можешь подписаться на следующий эпизод. Но если все увидят, что это подделка, что ты с этого будешь иметь? Нет, ничего из этого не выйдет. Подделать не удастся, так что придется заимствовать все, на что глаз ляжет… любой пожар… любое землетрясение… любые беспорядки… любую автокатастрофу… А затем дно отваливается и приходится на ходу латать дырки в мастер-копии… как эта история с Карсонсом… босс хотел, чтобы я его замочил. Я снял эпизод. Но Карсонс с мальчиками замочили его убийц… и каждый раз, когда ему удается выскочить на поверхность, он нарушает монтаж… гребаные воротилы киношные, даже не знают, на какую кнопку жать нужно… ебать его я хотел вместе с его ураганом…

И техник нажимает на кнопку с надписью «ДОЖДЬ»…

ЗАСАДА НА МАНХЭТТЕНЕ

Дождь… Дождь… Дождь…

Мы выбираемся из мокрых седел, одежда наша мокра, мы привязываем коней, чтобы они могли попастись, не можем рисковать – этой ночью никаких пут и колокольчиков; едим одно вяленое перченое мясо, никаких костров или стрельбы. Бой сделал бумеранг, и иногда ему удается добыть пару-другую луговых тетеревов, но это бывает нечасто. При таком дожде рыба не клюет, да и вся дичь, на которую мы могли бы охотиться, сидит по норам.

. В отряде нас сейчас тринадцать, а было двенадцать, пока Дентон Брэйди, старый Кимов приятель по Сент-Альбансу, не вышел спокойно из кустов под прицелом наших ружей.

– Денни!

– Ким!

Стволы опущены… Денни ездил с парнями Джеймса, и он был чем-то вроде вундеркинда в отряде Куонтрилла… Его звали Денни Могильная Плита – он мог убивать даже во сне, это было для него так же естественно, как дышать. И в то же время это всего лишь рыжий веснушчатый американский парнишка с широкой сияющей улыбкой…

Они обменивались историями о Куонтрилле и Кровавом Билле Андерсоне, и о легендарном капитане Грее, которого направили в Миссури организовывать партизанские отряды. Он привез с собой целую кучу конфедератского обмундирования, чтобы мы выглядели правдоподобнее, а многие из нас носили форму сразу обеих армий. Денни носил конфедератскую шинель и брюки северян, заявив, что он наконец занял освободителей с Уолл-стрит подходящим делом – пусть ему жопу прикрывают. Времена дымного пороха и капсюлей ударного действия, времена шестизарядных барабанных револьверов, с которыми приходилось обращаться крайне осторожно – не дай бог все шесть патронов сдетонируют разом. От этого уберечься можно, только если смазать каждую пулю плотной смазкой, чтобы не вылетали искры, от которых может возгореться порох в соседних патронах. В основном мы пользовались гусиным жиром, но вообще-то любой другой тоже годился. Представьте себе, врываемся мы в бордель, и все девочки уже ждут, что их сейчас начнут насиловать, и тут к их глубокому разочарованию наш капитан заявляет:

– Мадам, все, что нам от вас нужно – это все ваши запасы кольдкрема.

– Кто спиздил весь мой гусиный жир? – орет капитан, показывая пустую жестянку.

– СМИРРНА! – капитан Грей прохаживается вдоль строя угрюмых, оборванных солдат.

– Ладно, говнюки… если я не дождусь от вас исповеди, именем Бога я конфискую весь ебаный жир во взводе… Пойдет?

– Не буду врать, капитан, я смазывал им моего маленького затейника.

На лице мальчика – надменная улыбка.

– Какого хуя, почему ты не пользуешься слюной? Неужели у тебя нет никакой ответственности перед обществом?

– Простите, капитан, я забылся.

– Отдай мне твой револьвер.

– Но, капитан…

– Заткнись и выполняй приказ.

Мальчик угрюмо достает из-за пояса револьвер и отдает его капитану. Капитан вручает ему взамен однозарядную пистоль 50-го калибра.

– Эту штуку тебе смазывать не придется…

Индейский следопыт Визжащий Кот подъезжает и спрыгивает со своего взмыленного коня.

– Патруль северян, сэр… в пяти милях отсюда, направляется в нашу сторону…

– Сколько их?

– Человек пятьдесят.

Капитан Грей окидывает взглядом свой взвод… Тридцать человек, самому старшему еще двадцати нет… У одного мальчишки рука на перевязи.

– По коням!

Они трогаются в путь, впереди – Визжащий Кот.

Он получил это прозвище потому, что, вступая в битву, он верещит как ополоумевший и одним ударом сабли перерубает врага пополам.

Дождь… Дождь… Дождь…

Прижались друг к другу, завернувшись в промокшие насквозь одеяла, под тяжелым брезентом… кап-кап-кап… лошади все время запутываются в привязях, кому-то надо встать и посмотреть, что там с ними, а морфина уже почти не осталось… в отряде четыре морфиниста, им приходится установить норму – по четверть грана два раза в день. Им придется пройти через жуткие муки, прежде чем они к этому привыкнут… мальчик с растянутыми связками на ноге… Ким говорит, чтобы он думал о чем-нибудь приятном. Сам Ким все время старается думать о сахаре, но тот постоянно просыпается, шприц ломается, опиум превращается в грязь.

И Том закатывает ему сцену по поводу Денни:

– Твой призрачный любовничек – из загробного мира, верно?.. Или еще какая-нибудь мерзость в том же духе… Это все твои оккультные развлечения.

– Хватит, Том, мне и так нелегко.

– Иди, иди, наколдуй себе какого-нибудь монстра. Между нами все кончено.

Вместе нас удерживает только то, что мы заранее решили, куда направляемся и почему. А направляемся мы на юг, в сторону Мексики, потому что за голову каждого из нас назначена награда – за чью-то побольше, за чью-то поменьше, а назначили их по большей части Старик Бикфорд и мистер Харт – газетный магнат, который не выносит, если в его присутствии произносят слово «смерть» и который утверждает, что мы «портим здоровую кровь, текущую в жилах Америки, и развращаем доверчивых юнцов».– Мы у богатеев в черном списке. Поэтому мы корчим из себя робингудов, помогая бедным мексиканским крестьянам, и портим нашу здоровую кровь вяленым перченым мясом, сплетнями и молчанием.

Мы ослабели от голода, мы промокли, мы имеем жалкий вид, у нас окончились всякие припасы. Пора произвести вылазку в город.

– Итак, из-за того, что тебе нечем ширяться, нам придется отправиться в город, я правильно понял? – ехидничает Том. – И в какой же?

– В ближайший. Вопрос ставится на голосование.

Все голосуют «за», кроме Тома, который долго думает и только потом, пожав плечами, выдавливает из себя согласие.

Все знают, что это рискованно, поэтому готовятся основательно. Упитый Пит, паренек из Бруклина с лицом хорька, – наш эксперт по вопросам уничтожения. – В седельном вьюке у него снаряженные осколочные бомбы: остается только поджечь фитиль и бросить. Все приводят в порядок свое оружие. Ким и Бой берут на каждого по два гладкоствольных пистолета со спаренными стволами 20-го калибра и вешают их но обе стороны седельной луки. У других мальчиков нарезные револьверы калибра 410, заряженные стандартными пулями с сечением в одну шестую дюйма, а у двоих под куртками спрятаны обрезы 12-го калибра – их можно выхватить моментально. Тощий мексиканский парнишка по прозвищу Десять Штук с непроницаемыми агатовыми глазами держит в кобуре под своим пончо двуствольный пистолет 10-го калибра с пружинным гашением отдачи.

Рыжий Пес, проводник и следопыт, обследует окрестности и продумывает путь отступления на случай, если мы влипнем в историю и будем вынуждены уйти на дно – то есть на заброшенную ферму в трех милях от окраины города. Они всегда думают, что ты будешь прятаться где-нибудь далеко. Близко от города они и искать не станут. Кроме того, Рыжий Пес замечает на дороге «отвлекающий знак». Вот он стоит, в пятистах ярдах от нас:

МАНХЭТТЕН НЬЮ-МЕХИКО

В тополиной роще на берегу широко разлившейся грязной реки. Ким изучает город в полевой бинокль… придорожные харчевни, люди ходят туда-сюда… Субботний вечер в Нью-Йорке. Ким передает бинокль.

– Что-то мне здесь не нравится, – говорит он.

– Почему?

– Потому что я вижу одни и те же лица в самых разных местах по нескольку раз… такое ощущение, что они здесь все гуськом ходят.

– Ну, ты же сам знаешь, городок-то маленький.

– И все же что-то здесь не так. А ты что думаешь, Том?

Том раздраженно пожимает плечами:

– Ну, это вам же, торчкам, туда позарез надо… вы и решайте.

– Не веди себя как баба, Ким.

– Знаки неблагоприятны.

– Может, тебе стоит посоветоваться с твоим духом – хранителем?

– Ладно. Пошли.

Может, все в порядке, думает Ким, а я попросту запаниковал. Ему во сне приснилась сколопендра, он вскочил крича и пинаясь, а в другой раз проснулся и все лицо у него было в слезах – или то были дождевые капли?

Если это Манхэттен, то главная улица, разумеется, называется Бродвеем. Они едут по Бродвею, растянувшись длинной вереницей. Денни сзади и слева от Кима, Том сбоку. В первый раз за много недель показывается солнце. Горожане прогуливаются по улицам, обмениваются приветствиями, приподнимают шляпы.

Целый день толпа гуляет

По Бродвею взад-вперед,

Хвастая, что, дескать, может всё-всё-всё

«Сколькерых сегодня на тот свет отправили, Док?»

головокружение… запах эфира…

Тебе расскажут о путешествиях…

проходя мимо забегаловки… старая серая лошадь дремлет стоя.

…Двое мальчишек проносятся мимо напевая.

Старая свинья прошлой весною застряла в ограде…

Горожане ныряют в дверные проемы, прячутся в аллеи… запах серы и гниения.. Ким вскидывается и осаживает лошадь. Денни нагоняет его.

– ЗАСА…

Пуля попадает Денни в шею, чуть не сносит ему голову, он валится из седла в сторону Кима, забрызгивая седло кровью, на землю падает уже мертвое тело. Дробинка задевает Киму ухо.

– …ДА! УХОДИМ!

Ким поворачивает коня и выхватывает пистолет. Он попадает человеку на крыше прямо под подбородок, так что у того голова откидывается назад. По ним стреляют с обеих сторон улицы из окон и с крыш. Десять Штук вышибает окно, целясь в безликого врага за разбитым стеклом. Ким видит, что трое его бойцов упали, пораженные градом пуль и ружейной картечи. Он видит, как пуля попадает в Тома, и успевает подхватить его тело. Они отступают, возглавляемые Рыжим Псом.

Кроме Тома раненых еще трое – один в плечо, один в ногу… Еще один парнишка получает пулю в спину. Придет время, мы с ними посчитаемся.

Между тем Манхэттен завален телами. Неожиданная перестрелка оставила на земле два трупа и одного раненого с оторванного рукой – того самого человека, который написал вдохновенную статью под названием «У моих глаз всегда холодный нос» для журнала унитариев. Майк Чейз, который и устроил эту засаду, поспешно осматривает трупы. Тех троих, которых ему хотелось заполучить больше всего – Кима, Боя и Шариков-Роликов, – в числе мертвых нет.

– Бляяядь!

И тем не менее все же на этой улице в пыли сейчас лежат пять тысяч долларов награды.

– Ну, чего же мы ждем?

Осторожность прежде всего. Майк замечает, что это мог быть только маленький разведывательный отряд…

– Не похоже… гляньте-ка сюда.

Он протягивает Майку полевой бинокль.

– Помедленней! – командует Ким. – Что-то, я посмотрю, многие из вас только делают вид, что ранены, чтобы их на ручках поносили.

Мальчики собираются вокруг него.

– Рассказывай сказки моей бабушке, смотри, приятель, это же кровь!

Другой напевает:

– Я ухожу в последнюю облаву.

Том смотрит с загадочной улыбкой на устах.

– Уже осталось совсем немного, Том.

– До Западных Земель?

– Они спешиваются! Быстрее! Отряд летит во весь опор. Майк вцепился в поводья. Он уже давненько не скакал так быстро.

– Смотрите, они выбрасывают свои седельные вьюки…

Отряд испускает воинственный клич и устремляется прямо к вьюкам.

БУМ БУМ БУМ

Людей выбрасывает из седел, лошадям разрывает животы, кишки волочатся по земле, наездник одной ногой зацепился за стремя, а обрубок другой, оторванной по самое колено, брызжет кровью ему прямо в лицо. Майк бесстрастно наблюдает. Он поворачивает коня и скачет обратно в город.

Они заносят Тома в сарай и кладут его на скатку, подложив под голову армейское одеяло. Пуля калибра 30-30 прошила оба легких, войдя под углом сверху. Ким собирается сделать укол морфия, но Том останавливает его… тихий голос издалека…

– Мне совсем не больно, Ким… просто холодно…

Бой прикрывает раненого одеялом.

Вот он истекает кровью, а я ничего не могу поделать, думает Ким. Он хочет сказать: «Ты поправишься», но вместо этого на глазах у него появляются слезы.

Ким выжег на доске от дубовой бочки старым ржавым утюгом, который он нашел в сарае:

ТОМ ДАРК 3 ИЮНЯ 1876 – 2 АПРЕЛЯ 1894

QUIEN ES?

Отец кое-что объяснил Киму насчет живописи: художники при жизни не могли продать ни одной картины, а теперь их полотна буквально бесценны.

«Если знать, чем отличается хорошая живопись от плохой, то лучшего вложения денег просто не придумаешь».

Ким назначает свидание с торговцем картинами и берет с собой подборку отцовских картин. Торговец, судя по внешности, выходец из Центральной Европы; коренастый брюнет с проницательными серыми глазами…

– Итак, вы – сын Мортимера Карсонса…

Мистер Блюм внимательно изучает картины…

Одна из них – портрет Кима в возрасте четырнадцати лет; Ким стоит на балконе, лицо его лучится ослепительной неземной радостью. Он машет рукой кому-то стоящему за спиной у художника… на другой картине – старый паровоз, тянущий платформы, на которых написано «Мария Селеста» и «Копенгаген».

На открытой площадке паровоза два негра подбрасывают уголь в топку и время от времени похлопывают друг друга по спине… Затем следует несколько пейзажей: в основном виды Озаркских гор зимой, весной и осенью…

– Был еще один портрет, – говорит Ким. – Через несколько лет… Я искал его и не нашел…

– Он в Париже, – объясняет Блюм, – и тот, кто его купил, охотно приобрел бы и все это…

Он показывает пальцем на картины. Блюм – порядочный человек по меркам своей профессии. Ему известно, что этими картинами интересуется его старый друг Бумсель…

Ким решается предпринять Большое Турне…

Первые впечатления об Англии у Кима самые неприятные. Носильщики игнорируют сигналы, которые подают его одежда и багаж. Они попросту не замечают его. Ким приходит к правильному выводу, что жизнь в этой стране опирается на иерархические категории, которые определяют все взаимоотношения между Людьми, и что категории эти тщательно продуманы таким образом, чтобы никто никогда никого не замечал.

– Это же так удобно, разве нет?

– Только в окаменевшей среде. В условиях космоса это будет оказывать отрицательное воздействие.

Двойные фамилии через дефис, галстуки цветов школы, клуб, уикенды за городом. Кима выворачивает наизнанку при одной мысли об уикенде в английском стиле. Он обдумывает, не завести ли ему большой сельский дом или охотничьи угодья в Шотландии, и решает, что лучше не стоит.

«Это вынудит меня играть гнусную роль деревенского помещика… «Прошел ли насморк вашей жены, Гримси?» Да они меня просто выживут. Всегда помни о местных, когда покупаешь участок в чужой стране. Они-то у себя дома. Они жили здесь до того, как появился ты. Они будут жить после того, как ты уедешь. Что произойдет довольно быстро, если ты не будешь играть по их правилам».

Ким берет такси. Он встречается с Тони Аутвейтом в Гайд-парке.

Ким выходит из машины, с отвращением окидывает взглядом коричневую воду, апатичных уток, покосившиеся скамейки в белых пятнах голубиного помета.

«Во всем этом есть нечто омерзительное, – решает он. – Какая-то жуткая пустота… неудивительно, что они все без ума от своей королевы… выпить с ней чайку, ну, знаете, она же такая душка, позволяет держаться с ней на равных, называть себя «старушкой» – правда, ведь ей же это так нравится?»

Ким приехал на несколько минут раньше условленного времени. На встречи с агентами положено приезжать раньше, чтобы проверить, все ли в порядке… Секреты ремесла, сами понимаете.

Может, мне стоит начать кормить этих сраных голубей, чтобы выглядеть не так подозрительно, или ходить следом за одним из сторожей, которых сразу видно, несмотря на их гражданскую одежду или дешевые мешковатые голубые костюмы. Большинство из них имеют замызганный и глупый вид и выглядят так вульгарно, как может выглядеть вульгарно .только человек, выросший в обществе, скованном классовыми барьерами. С первого взгляда становится понятно, что эти люди принадлежат к низшему классу.

На скамейке, где должен сидеть Тони, сидит кто-то другой и читает «Тайме», и Киму это сразу же не нравится. Он чувствует себя так, словно его недооценили. Человек на скамейке с головы до ног выглядит так, как и положено агенту МИ-5[55]: туфли начищены, но не до блеска, серая фетровая шляпа не слишком новая, не слишком старая. Ну неужели они решили, что со мной сможет справиться любой бездарь из МИ-5? Он недовольно садится рядом с агентом и рыгает. Это пароль АРП. Английской республиканской партии, которая является группой смертельно опасных заговорщиков, использующих как прикрытие безобидную английскую эксцентричность. Рыгать полагается очень скромно, прикрывая рот рукой. Ким чувствует, как агента передергивает от возмущения.

– Отличная погодка, не правда ли? – говорит он уголком рта, складывая газету уверенными движениями человека, которому приходится их часто читать. Для него это все равно что свернуть карту. Если не сделать это правильно, то у тебя в руках окажется кипа смятой в шуршащую гармошку бумаги.

– Ну, – подхватывает Ким, – это ненадолго.

– Пожалуй.

Ким с неохотой передает саквояж, в котором содержится его чумной плащ, сандалии, нож и ножны – как они и договаривались с Тони, хотя об этом Ким уже сожалеет. Он встает и уходит, ощущая на плечах тяжелый груз потерь и утрат… в его кармане лежит клочок бумаги… отель «Императрица», Лилли-роуд, 23, неподалеку от станции метро «Глостер-роуд», номер забронирован на имя Джерома Уэнтуорта… забронирован, но не оплачен. Ким обнаруживает, что у него осталось всего десять фунтов, как раз хватит, чтобы купить дешевый чемодан и кое-какие туалетные принадлежности. … Нет, у аптекаря нет бритвенного набора, но он нехотя продает Киму бритву, мыло для бритья, зубные щетку и пасту.

– Больше ничего не желаете, сэр?

(Джентльмены не покупают бритвенные наборы.) Отель «Императрица» расположен в пришедшем в упадок районе, где в лавках продают заливное из угрей и кровяную колбасу.

Женщина материнского вида встречает его на пороге.

– Ах да, мистер Уэнтуорт… джентльмен забронировал для вас номер и оставил вот этот пакет. Мы берем за ночь с завтраком фунт, за неделю – пять. Завтрак с семи до девяти тридцати, по воскресеньям – с семи до десяти. Мы предпочитаем, чтобы платили вперед.

Ким дает ей пятифунтовую бумажку. У него ничего не осталось, кроме мелочи.

– Вот ваш ключ, мистер Уэнтуорт. Номер двадцать девятый, окна во двор.

Комната маленькая, но постель удобная. Из окна виден двор с деревьями и бельевыми веревками. Имеется газовая плита – платить надо, бросая в щель монеты. Ким открывает пакет – в нем паспорт на имя Джерома Уэнтуорта, студента, и рекомендательное письмо к профессору Гэлбрайту из Британского музея, в котором указано, что профессор защитил докторскую по египтологии при Чикагском университете. Еще там лежит пятнадцать фунтов банкнотами. Это, как он понимает, его недельное жалованье за вычетом платы за номер.

Ким чувствует себя словно забытый всеми агент с какой-то далекой планеты, на связь с которым уже не выходили много световых лет.

Он собирается с силами, для того чтобы предпринять обход окрестностей. Он чувствует себя неуклюжим, уязвимым, вызывающим подозрения. На углу он чуть не сбивает с ног женщину.

– Надо смотреть, куда идешь! – рявкает та.

– Сэр, вы следующий? – нетерпеливо спрашивает клерк.

Синдром острой оружейной недостаточности.

Позже он научится избегать тех мест, где с ним обходятся непочтительно, и найдет достаточное количество безопасных мест для того, чтобы жизнь стала сносной… не более, чем сносной… смена управляющих или персонала… Ким попал в немилость в пабе «Принц Уэльский». Он замечает, что хорошие места могут стать плохими, но вот плохое место не становится хорошим ни при каких обстоятельствах.

Ким выработал распорядок дня. Каждое утро после завтрака в отеле он отправляется в музеи и изучает там египетские тексты, делая заметки. Профессор Гэлбрайт оказал ему некоторую поддержку, и у Кима теперь в распоряжении имеется крохотный кабинет. После обеда в кафетерии музея он возвращается в «Императрицу» и перепечатывает свои заметки на машинке, попутно расширяя их.

Каждую неделю он получает по почте двадцать фунтов. Он всегда платит вперед.

– Как ваша спина поживает, миссис Харди?

– Ах, сэр, я бы попросила у вас еще одну таблеточку от боли…

– Разумеется, миссис Харди… Вот вам еще две, храните их в пузырьке на всякий случай…

Настоящий джентльмен во всех отношениях.

Египетский пантеон богов живописен… демон с задними лапами гиппопотама, передними лапами льва и головой крокодила… прекрасная женщина с головой скорпиона… свиноподобный демон, который ходит на задних лапах, хватает осквернителей могил и выдавливает из них говно, а потом запихивает его им в ноздри и рот, пока осквернители не задохнутся.

Вся эта вонючая свора одновременно абсолютно анархична и пронизана бюрократией… Управление по Контролю за Бессмертием и его жуткие демоны-полицейские… Венерианская рать.

Большинство схем бессмертия носят прямо или косвенно вампирический характер, поэтому Ким высказывает предположение, что египетская модель не является исключением из правила, хотя ни один египтолог никогда не приходил к подобным выводам. Отмахнувшись от тайны мумий и легенды о Западных Землях как от примитивных суеверий, они никогда не задавались вопросом, могла ли подобная система работать или нет. Все дело было в крови феллахов. Вампиры, как и обитатели Западных Земель, наслаждались относительным бессмертием… Их можно было уничтожить при помощи огня или расчленения или же худшего из всех взрывов. Словно мумии, и тут-то и скрывалась разгадка, – вампиризм, жестокий и беспощадный. Западные Земли питались и зиждились на энергии феллахов, и поэтому их нехватка представляла для благополучия станции дополнительную угрозу.

«Опять неурожай. Будут голодать миллионы». «Ах, милый, голодные люди такие неаппетитные». «Из них много не насосешь…» «От немощи их пользы нам не будет». «К тому же ужасная моровая язва поразила наши стада…»

«И варвары, опустошающие все на своем пути, вторглись с севера…»

Мертвые крестьяне, пылающие хижины… древний лик Войны, отныне и до скончания веков…

Зачем требовалось сохранять именно физическое тело? Посмотрите на него. Это – космическая капсула, которая вмещает ровно одного человека. И не существует двух совершенно одинаковых. Отпечатки пальцев не повторяются. Звучание голоса не повторяется. Форма полового члена не повторяется. (Им никогда не приходило в голову выделить эти факторы в чистом виде? Нет, для этого у них тогда не было необходимой технологии. У нас теперь она имеется.) Таким образом, каждое отдельное тело сшито по мерке своего Ка. И оно нуждается в строго определенном фильтре, чтобы высасывать энергию из других тел. И в строго определенном различии. Вы, быдло-феллахи, там. А мы, бессмертные, здесь. Нужда паразита будет стремиться увековечить это различие, иначе он будет поглощен своим носителем и утратит единственные ценности, которыми паразит обладает, – Свою идентичность. Свое имя. Поэтому тело приходится сохранять, ибо оно содержит сущность имени и те самые различия, которые позволяют ему высасывать жизнь из других, тот самый специализированный фильтр, от которого всецело зависит продолжение существования Ка в Западных Землях.

Вампиры нуждаются в жертвах. Жертвы нуждаются в вампирах не больше, чем в злокачественном малокровии. Чтобы вампиры оставались незамеченными, и их число не должно быть большим. Допустим, мы высасываем по несколько кубических сантиметров в день, скажем, от пяти тысяч феллахов. Да они даже ничего не заметят.

Западные Земли – это вампирский мираж, вещественность которому придает кровь феллахов.

Почему же возникла столь неприглядная, шаткая и опасная система? Да потому, что она действует! Западные Земли стали реальностью. Ким постепенно начинает понимать, как подобная система может быть воссоздана в Англии или в любом другом месте.

Королева – это главный фильтр, такой же, как некогда фараоны. И бессмертие дается каждому вампиру только на строго определенных условиях. Как в клубе с хорошей репутацией.

О да, со времен Египта мы ушли далеко. Им приходилось возиться с настоящими мумиями в натуральную величину. Мы же ограничиваем свое присутствие в этом мире крошечными вирусными частицами, которые сосут кровь ничуть не хуже любой мумии, потому что обладают всей полнотой генетической информации.

Роль же мумий играют крайние консерваторы…

– А как же космос?

– Мы никогда не позволим никому покинуть пределы этой планеты… Некоторые вещи просто должны оставаться неизменными, иначе МЫ ПРОЕБЕМ ВСЕ, ЧТО У НАС ЕСТЬ…

Время от времени тебе делают намеки. Ким понимает, что он мог бы даже оказаться одним из этих избранных…

– Понимаете, Западные Земли не столь уж вместительны… место, конечно, еще имеется, но… если вы только начнете вести себя разумно…

Голос стареющего педераста, сварливый, сюсюкающий, трусливый, гнусный старческий голос «Джеральда Хамильтона и Отхожего Места»…

Киму не нужно бессмертие с таким голосом.

Как-то утром за завтраком, когда Ким уже наполовину покончил со второй чашкой чая, покуривая сигарету и поглядывая в окно по правую руку… серое утро, серая улица, ободранные рекламные щиты… он ощутил неприятное чувство выпадения из реальности, как будто у него внезапно начало першить и щипать в горле.

– Может, вы все-таки не будете мешать мне завтракать?

Ким оглядывается. Дородный краснолицый мужчина сидит за соседним столом. Странно, что Ким не заметил, как он вошел.

– Я не вполне вас понимаю… – бормочет Ким. – Я же просто сижу.

– Вы меня прекрасно понимаете. Вы издавали непристойные звуки.

Мужчина встает и бросает на стол свою салфетку.

– Пидор вонючий!

Мужчина выходит.

Ким сидит окаменев, словно человек, которого смертельно ранили и жизнь струей вытекает из него.

– С вами все в порядке, сэр?

– Да, миссис Харди.

– Это ужасный человек, мистер Уэнтуорт… заявился ко мне прямо на кухню, представляете… «Мне, пожалуйста, завтрак, если можно», – говорит, а я говорю, что сейчас сделаю, а он: «Ищите лучше… ищите лучше…»

Направленный микрофон, соображает Ким. Игра на двоих. В свое время Ким баловался чревовещанием. Он так и не добился больших результатов, но в процессе занятий познакомился с рядом, красочных персонажей, таких как Желудочный Урчало, который умел изображать посредством чревовещания урчание в желудке и пердеж.

Ким совершает обход мюзик-холлов, карнавалов, театральных агентств сомнительного свойства… вознаграждение – сто фунтов.

– Ну я, богом клянусь, покажу им «непристойные звуки».

Ненависть Кима к Англии превращается в манию. Если у вас правильный выговор, то вы можете одеваться хоть в джутовый мешок и обмотки, но при звуках вашего голоса все будут вставать перед вами на задние лапки, пуская слюни, как павловские собачки. Они знают свое место.

Какое будущее может быть у страны, граждане которой готовы стоять в очереди трое суток, лишь бы лицезреть Королевскую Чету? Где один продавец в магазине обращается к другому «коллега»?

Законы о продаже спиртного, которые не менялись со времен Первой мировой войны. «Простите, сэр, бар закрывается». И, представьте себе, эта фраза произносится с видимым удовольствием.

Боже, храни Королеву и ее фашистский режим…[56] Дряблый, конечно, беззубый такой фашизм. «Никогда не заходи слишком далеко ни в чем» – вот принцип, на котором основана вся англикосия. Королева служит гарантом стабильности всего этого вонючего сральника и позволяет небольшой элите богачей и знати не потонуть в дерьме…

Англичане размякли в сортире. Англия похожа на мертвую гадину, которая настолько тупа, что до нее даже не доходит – она сдохла. Она бесславно бултыхается в собственных помоях, в отбросах и дурной имперской карме. Представляете, насколько мы обязаны Вашингтону и парням из Валли-фордж[57] – тем, что они вытянули нас из этого логова снобизма и аристократического произношения, сняли с этой лестницы, по которой каждый карабкается, наступая при соблюдении всех приличий на руки лезущего следом: «Простите, старина, но вам не кажется, что следовало бы быть осторожнее на поворотах и не обгонять кого попало?»

Единственное, что может сделать Homo sapiens, если хочет выбраться из этой задницы, так это отважиться на следующий шаг. Английская система просуществовала слишком долго и слишком хорошо. Со всем эти балластом незаслуженных привилегий им никогда не оторваться от поверхности Земли. И кто бы согласился повесить все это себе на шею? Только они выйдут из космического корабля, как тут же начнут оглядываться по сторонам в поисках холуев.

Ким задержался в Эрлз-Корт на три месяца… три месяца мучений, едкого страха, унижения и поражений, которые сжигают тебя как кислота.

Он научился прикрываться щитом постоянной бдительности, замечать любого прохожего на улице, прежде чем он успеет заметить тебя. Он научился, как можно стать невидимым, если не давать никому повода посмотреть на тебя, укутываться в покровы темноты и прятаться во вращающийся цилиндр света. Лишенный физического оружия, он обратился к оружию магическому и добился с его помощью впечатляющих результатов.

Он вызывал короткие замыкания при помощи магнитофона, погружавшего в темноту весь Эрлзкорт… ЧПОК.

Он вызвал заклинаниями ветер, который сорвал навесы с торговых рядов в Уорлдз-Энд, помчался дальше и убил три сотни человек где-то в Бремене или вроде того.

(Меня называют Повелителем Ветров.)

Он прочитал об этом в газете на следующий день и сказал: «Чем больше, тем лучше». В то же самое время он осознавал, что превратился в орудие разрушения, в джинна из бутылки, которого они используют против своих врагов. Кто они такие? Ему было уже все равно.

И он избавился от некоторых местных неудобств. Жуткая старая карга в табачной лавке напротив отеля, которая бросала сдачу ему в лицо… Когда в один прекрасный день равнодушный, оценивающий взгляд Кима остановился на ее примусе… вот она, прекрасная возможность. Возвращаясь в отель, он чувствовал, как она посылает глазами пучки искрящейся ненависти ему прямо в спину… Искрящейся?.. Каждое утро она кипятит воду для чая на этом старом подтекающем примусе…

Несколько старых сплетниц собрались перед дымящимися обугленными останками киоска. Одна из них говорит Киму:

– Правда, жуть?

– Не могу глазам поверить, – говорит Ким. – А я все ждал, когда она наконец откроет лавку…

– Вы все слышали? – жадно спрашивают они.

– Ну конечно… Выхожу за дверь и думаю: «Боже мой, неужто боши опять нас бомбили?..» А тут ее заворачивают в пластиковую пленку, словно…

А еще он закрыл греческую кофейню, в которой его обхамили… магия камеры и магнитофона… Иногда выходит, иногда нет. Но попытаться стоит.

– К вам какой-то джентльмен, мистер Уэнтуорт.

Это Тони, он ждет его в мрачной маленькой гостиной с неуклюжими креслами. Ким набирает в легкие побольше воздуха, готовясь разразиться тирадой.

– Прочти это.

Тони вручает ему вырезку из газеты.

Профессор умирает при странных обстоятельствах

С мужчиной, в дальнейшем опознанным как профессор Стоунклифф – куратор Британского музея и всемирно известный египтолог, – прямо на вокзале Виктория случился припадок безумия. Он вступил с другими пассажирами в пререкания, которые постепенно перешли в потасовку. Вырвавшись из рук противников, он бросился под колеса поезда.

– А что случилось на самом деле? – спрашивает Ким.

– Профессор Стоунклифф внезапно потерял контроль за кишечником в переполненном купе. На него напали пассажиры и выкололи ему глаз зонтиком.

Кошмарная сцена в зеленоватой дымке… лица, искаженные настолько, что утратили всякое человеческое подобие, пылающие зловонной ненавистью и отвратительным чувством сообщничества… человек бежит, спотыкается, кровь хлещет из выколотого глаза… толпа гонится за ним, один из преследователей размахивает окровавленным зонтиком…

«Держи его!»

«Убьем вонючего пидора!»

– Так что ты легко отделался, – говорит Тони.

– А ты И того легче.

– Нам некогда препираться, Ким. Мы в отчаянной ситуации. Нам всем могут пришить нарушение Акта о Государстве.

– Вас к телефону, мистер Уэнтуорт.

– У вас есть в наличии сто фунтов? Я разыскал старого Желудочного Урчалу.

Урчала – пузатый индус с самым скотским взглядом, который только Киму доводилось видеть.

Такого полюбить трудно. Он не из тех, кого все любят. Но ремесло свое знает. Мы устраиваем Желудочному Урчале испытание в штаб-квартире корпорации АРП на Бедфорд-сквер. Тони стоит на другом конце комнаты, в тридцати футах от Урчалы, и тут жуткое ворчание вырывается из живота Тони: такое ощущение, словно огромный спрут переваривает кита.

– И каков радиус действия? – спрашивает Тони.

– Пятьдесят футов, сагиб, – скалится Урчало.

Удача невероятная. Королева выражает соболезнование по поводу гибели трехсот детей под оползнем. А ведь старожилы в течение многих лет повторяли: «Надо наконец как-то подпереть склон».

Зловещая темно-серая масса давно нависала над деревней, но никто и пальцем не шевельнул, чтобы что-нибудь сделать. В один прекрасный день оползень сошел и похоронил под собой местную школу.

Речь королевы была, по замыслу автора, простой и трогательной:

«Тем из вас, кто утратил детей во время катастрофы, я могу сказать только… – Урчание через микрофон направляется в телеэфир… боже, ну и звук! Королева бледнеет, но продолжает: – Что ваше горе – это мое горе и горе всех…»

Ее слова тонут в отвратительном, смачном пердеже, в хлюпанье и хрюканье: «АНГЛИИИИЯ…» – королева давится и кидается за кулисы, оставляя за собой звук монументальной отрыжки.

АРП

Королева больше так и не показалась на публике. Ее Величество испытывает недомогание… постоянно испытывает недомогание… Монархия трещит по швам.

Ким чувствует, что он искупил свою английскую карму. Он кладет в долгий ящик проект подрыва всех мумий в Британском музее.

Париж Киму понравился с первого взгляда… писсуары на улицах, лотки цветочниц, рынки, мощеные улочки, очаровательные ружейные магазины, полные тростей со скрытыми внутри шпагами, шпаг со спрятанными внутри пистолетами и стреляющих ручек, предоставляющие богатый выбор аптеки, французские мальчишки с озорными улыбками, трехфутовые багеты, которые носят под мышкой… Старик прокатывает мимо на велосипеде, из корзинки у него за спиной отчаянно машет клешнями омар… Все это похоже на ожившую картину.

Осенний денек, хрусткий и ясный. Парижский свет медлит на стенах, задевает карнизы, белого кота, герань в ящике на окне… Опавшие листья… Ким заходит в писсуар и видит на стене строки, достойные Вердена или Рембо:

J'aime ces types vicieux

Qui ici montrent la bite…

Мне нравятся эти порочные типы, которые выставляют здесь напоказ свои штучки…

– Moi aussi…[58] – неумело выговаривает Ким, – я вижу почерк моего духовного брата. Надо что-то делать с моим французским.

Он берет французскую книгу и ее английский перевод и вскоре уже сносно читает по-французски.

Ким назначает встречу с мэтром Бумселем… Мэтр – худой, аристократического вида мужчина протягивает холодную длинную ладонь.

Ким подозревает, что Бумсель – вовсе не французский аристократ из древнего рода, за которого он себя выдает. Его родной язык, приходит к выводу Ким, немецкий… Швейцарский еврей, скорее всего из Цюриха или Базеля…

Бумсель отводит его в комнату с альковом и отдергивает штору… Ким смотрит на картину и улыбается:

ПОРТРЕТ РАБОТЫ ЕГО ОТЦА

Ким Карсонс 16 лет 1876 г.

Столько лиц, но в каждом из них – один из отблесков сущности Кима, и все они схвачены в портрете работы его отца. Одно лицо – искривленное, в шрамах и откровенно больное. В нем чувствуется что-то звериное, но таких зверей нет на Земле. На Киме – стигматы инопланетянина, отпечаток того, что он не принадлежит к роду человеческому, и это так же шокирует и возбуждает, как зрелище человека, выставившего напоказ свои интимные части на людном рынке.

Дезориентация и головокружение… далекие голоса… Кто был отцом Кима? Счет за услуги, предварительный диагноз… отравление радием. Радиоактивные Карсонсы… Может, мы и есть Смерть, думает Ким с приятным содроганием, и от него начинает вонять скунсом…

Полузабытые сделки и заказы… старые друзья и враги… ты меня помнишь? А меня? А меееееняяя?

Ким знал, что вспоминает какие-то прошедшие жизни, яркие и поблекшие детали, рассыпавшиеся на кусочки. О нет, это совсем не означает того, что он был Клеопатрой в прошлом воплощении, или какую-нибудь чушь в том же духе… Возможно, что-то вроде параллельной Вселенной, но все это техника, пусть ею кто-нибудь другой занимается. Главное, что Ким помнит. Он помнит опьянение и безумие Черной Смерти.

Разве не прекрасно танцевать и петь

И под колокольцы Смерти помереть?

Он ощущает чуму, словно плащ на плечах, когда он крадется по Лондону, разгоняя клубы Черной Смерти звонким мальчишеским смехом.

«Выносите мертвецов».

Какая замечательная фраза, думает Ким, а кого еще нам приходится выносить?

Ледяная темень космоса… жестяные бараки… шуточки солдатни… ужас снаружи… световые годы за спиной… все тает… гаснет… слезы… он не отец мне… посмотри внимательнее… юношеская отвага зловещая, как комета… смерть и Крысолов… солнечный свет на мраморе… твердая как алмаз воля к свершениям… ослепительная улыбка… последний приказ… дом… знаете ли… помните колокольцы времени там, на плоскогорье вместе с Кимом?., последний приказ… этого не подделаешь… этого не подделаешь… по Лондону… по Лондону… лицо… руки… лицо решившегося человека… он не будет раздумывать… победа или поражение?., прикрываться щитом постоянной бдительности… космическая болезнь в крови… соитие… семя… только представь, что он расслабляется… зловоние разложения и смерти… посмотри внимательнее… лицо, руки, кровь… человеческое животное в чумном плаще… А затем соитие, семя на портрет работы его отца: неприкрытый лик инопланетянина…

Апрель – жесточайший месяц, тянет память к желанию, женит дряблые корни с весенним дождем…[59] полузабытые сделки и заказы… старые друзья и враги… Смерть и Крысолов?

Ким знал, что ему придется сделать это, толком не представляя, что он такое делает… Как настоящий скаут он был всегда готов…

Zur jeden Massermord stehen wir bereit!

(К массовому убийству всегда готовы!)

Ким провел три года в Париже. Эти годы тянулись, словно бесконечные полотна, на которых можно было увидеть время, пронизанное светом Парижа, светом художников, и Ким купался и дышал светом Мане и Сезанна и еще двух каких-то, кого я сейчас не могу вспомнить, одного, который так хорошо умел изображать купальщиц, и еду, и зонтики, и стаканы с вином, и еще одного, того, что написал великолепную картину «Le Convalescent», на которой служанка чистит яйцо, сваренное всмятку? Художник макает кисть в свет и в яйцо, сваренное всмятку, и в стакан с вином, и рыба получается волшебно-живой, окропленная магией света. Ким пропитан светом, свет переполняет его, и весь Париж кишит под лучами света. Ким был еще той штучкой, ганменом с Дикого Запада Разумеется, кое-кому не терпелось, чтобы он предъявил свои верительные грамоты. Ким ранил на дуэли одного издателя.

Первая книга Кима, не без оттенка сенсационности, слегка беллетриэованные воспоминания о том, как он был банковским грабителем, бандитом и ганменом, озаглавлена «Quien es?». Ким самолично позировал для иллюстраций. Вот он, в полуприседе, держит револьвер обеими руками на уровне глаз. Вокруг него, как вокруг эпицентра торнадо, стоит мертвый штиль. Его лицо, лишенное всякого человеческого выражения, полностью подчинено стоящей перед ним задаче и озарено внутренним светом.

QUIEN ES?

Ким Карсонс литературная обработка Уильяма Холла

Quien es?

Последние слова Малыша Билли, когда он вошел в темную комнату и увидел сидящую в темноте фигуру. Кто здесь? Ответом была пуля в сердце. Если ты требуешь у Смерти предъявить верительные грамоты, ты – труп.

Quien es?

Кто здесь?

Существует ли Ким Карсонс?

Его существование, как и любое существование, может быть выведено только путем логического умозаключения… следы на листьях, остающиеся после него… ископаемые остатки… выцветшие фиолетовые фотографии, вырезки из старых газет, превратившиеся в пожелтевшую пыль… воспоминания тех, кто его знал или думал, что знает… портрет, приписываемый кисти отца Кима, Мортимера Карсонса: Ким Карсонс 16 лет 16 декабря 1876 г…. И эта книга.

Он существует на этих страницах так же, как существуют Лорд Джим, Великий Гэтсби, Комус Бассингтон, живут и дышат в вымысле писателя, в заботе, любви и преданности, которые вызвали их из небытия, – несовершенные, обреченные, но непобедимые, лучезарные герои, которые отважились на невозможное, пошли штурмом на твердыни небес, в последний раз отважились осуществить величайшее из человеческих мечтаний; упившийся пуншем драчун, который поднимается с пола, чтобы провести нокаут, лошадь, которая в последнем рывке выходит вперед, ассасины Хассана-и-Саббаха, повелителя ассасинов, агенты Хумбабы, Бога Омерзения, Бога Разложения, Бога Будущего, или Пана, Бога Паники, агенты Черной Дыры, в которой перестают действовать законы физики, агенты сингулярности. Те, кто готов оставить человеческую комедию у себя за спиной и шагнуть в неизвестность без лишних сантиментов. Те, кто от самого рождения не обонял подобной золы, – что им делать с нами рядом? Лишь те, кто готов оставить за спиной все и всех, кого они знали, могут подавать заявления. И никому из подавших заявление не будет отказано. Да никто и не подаст заявления, пока он не готов. Над холмами и вдаль, до самых Западных Земель. Если кто-то встал у тебя на пути – УБЕЙ! Тебе придется убивать тех, кто встанет у тебя на пути, потому что эта планета – исправительная колония и никому не позволено покидать ее пределы. Убей охранников и выйди на волю.

Литературная обработка Уильяма Холла, упившегося пуншем драчуна, Повелителя Ассасинов, Смерти с верительными грамотами, Повелителя Quien es? Кто здесь? Ким, Ка Пана, бога Паники. Величайшее из человеческих мечтаний. Quien es? Лошадь, которая вырывается вперед, – кто здесь? Сын, Повелитель Будущего, существует ли он? Агенты сингулярности, существование которых может быть выведено путем логического умозаключения… ископаемые, увядшие оставить человеческую комедию у себя за спиной, превратившиеся в пожелтевшую пыль… Неизвестное без лишних сантиментов от самого рождения.

Да никто и не подаст заявления, пока не живут и не дышат в вымысле писателя над холмами и вдаль, до самых Западных Земель…

Лучезарные герои, на штурм твердынь… Убей последних охранников и выйди на волю.

Стволы лоснятся под солнцем, пороховой дымок витает над страницами Дикого Запада, врываясь в грошовое пип-шоу, где платишь при входе, фальшивые обличья, призрачная придорожная забегаловка.

Дон Хуан упоминает три препятствия или порога: Страх… Власть… и Старость… Ким думал о стариках с содроганием: табачная слюна изо рта, проводят долгие часы в туалете, восседая над собственным дерьмом… Единственные старики, которых можно терпеть, это злые старики, вроде Горного Старца… Он представляет себе Старца в белом одеянии, глаза вглядываются в долину на юге, ищут и находят врагов, которые хотят пресечь его миссию. Здесь он абсолютно одинок. Его ассасины – всего лишь продолжения его самого… И Ким тоже разделяется на много частей…

Он надеется прорваться прежде, чем упрется в стену старости… И вот Ким пробирается по Дикому Западу, чтобы основать всечеловеческую «Семью Джонсонов»,… Для того чтобы быть джонсоном, требуются не тайные обряды, а принадлежность к определенному виду. «Он – джонсон» означает, что он – один из нас. Труден путь в Вагдас. Великая победа и падение Йасс-Ваддаха превратились в воспоминания, в битвы давно ушедших дней.

Говорят, что Вагдаса можно достичь многими путями, каждый из которых изобилует ужасными опасностями. Хуже всего, думает Ким, это вероятность того, что старость пленит тебя в теле грязного идиота, как Сомерсета Моэма[60]. Тот срал за диваном в гостиной, а затем покорно, как нашкодившая собака, выгребал оттуда говно. Алан Сирл стоял в дверях с графиней…

«А вот Блинтци к нам пожаловала, Вилли… о боже мой!»

Его неподвижная маска трескается, словно лицо Бо Бруммеля[61], чтобы обнажить кошмарную пустоту, скрывающуюся за ней.

«Бруммель набрасывался на еду и пожирал мясо в такой отвратительной манере, что остальные гости жаловались на тошноту, и Бруммеля приходилось кормить в соседней комнате…»

А вот маска на присущем ей месте. Когда Бо Бруммель укрылся в Кале от долгов и королевской немилости, одна местная леди прислала ему приглашение на ужин, и Бруммель ответил ей запиской следующего содержания:

«Я не привык, чтобы меня кормили в этот час».

К концу месяца, когда деньги, выделенные ему на содержание, иссякли, Бруммель частенько забегал в кондитерскую лавку и набивал себе рот всем, что успевал схватить, а старая кондитерша набрасывалась на него и пыталась вырвать свои изделия из его цепких пальцев…

«Alors, Monsieur Brummell… encore une fois!» людей, которые сохранились. Он знает, что эти слова – элементы огромного паззла. «Большой Картиной» называет его Ким…]

Иногда он проводил долгие часы, поправляя складку на своем галстуке. Его слуга все время выносил из комнаты свертки с испачканным постельным бельем: «Наши маленькие слабости…»

Когда он взял леди Гринфильд за руку, чтобы отвести ее к столу, Моэм внезапно закричал с такой мукой, словно его пытали: «Ебать вас всех! Ебать! Ебать!»

Алан Сирл с лицом невыразительным, как лицо цэрэушника, увел сумасшедшего прочь.

Затем Моэм надолго забивался в угол и хныкал там, что он ужасный и злой человек.

Он был, решил Ким с безжалостностью молодости, недостаточно злым, чтобы держать себя в руках…

Друг, который ухаживал за Бруммелем в последние годы его жизни, писал: «Его состояние не поддается описанию. Как бы я ни старался, содержать его в чистоте – дело практически невозможное».

Алан Сирл писал: «Скотское состояние, в которое впал Моэм, не поддается описанию».

Вечерняя Звезда плавает в пруду, ведет конторские книги старого, заплесневелого времени.

[Ну вот, мсье Бруммель… опять вы за свое! (франц.) Ким собирает последние слова, все последние слова самых разных«Quien es? Кто здесь?» Последние слова Малыша Билли, когда он вошел в ту темную комнату, где его подстрелил Пэт Гарретт.

«Будь ты проклят, если я тебя не выживу отсюда не мытьем, так катаньем!» Последние слова Пэта Гарретта. Произнося их, он потянулся за револьвером, спрятанным под стойкой, но Брэйзил выстрелил ему один раз в сердце и один раз между глаз. Они спорили из-за границы участков.

«Дождь идет, Анита Хаффингтон». Последние слова генерала Гранта, которые он сказал своей сиделке.

«Я давным-давно вошел в тебя вновь».

«Quien es?»

Сквозь года, сквозь глухое качание маятника, постепенно темнеющий покров далекая юность рдеющая яркость падает с неба.

«Quien es?»

Скалы и камни и деревья крошечные оловянные солдатики мысли о юности…

«Quien es?» В нем больше не осталось ни движения, ни силы, он не слышит и не видит… «Будь ты проклят, если я тебя не выживу отсюда не мытьем, так катаньем!» Закатанный в клубок земных орбит, как скалы и камни и деревья. «Дождь идет, Анита Хаффингтон». «Спал крепко, как в могиле спал/Смельчак, что за отчизну пал!..»

«Quien es?» Беспомощные фигурки в игре, в которую он играет.

«Будь ты проклят, если я тебя не выживу отсюда не мытьем, так катаньем!» На шахматной доске ночей и дней. «Дождь идет, Анита Хаффингтон». Путаные призывы к борьбе и бегству, «Quien es?» Он сейчас на ковре бытия нас попрыгать заставит.

«Будь ты проклят, если я тебя не выживу отсюда не мытьем, так катаньем!» А потом в свой сундук одного за другим уберет.

«Дождь идет, Анита Хаффингтон». Где армии сражаются, не зная…

Холодные пальцы росы… раскрашенная фотография.

Конторская книга, сверкающая в небесах… «Большая Картина» – так он называет собранные воедино фрагменты… «Quien es?» Последнее из изобретений Кима… Листья шепчут: «Привет, Анита Хаффингтон!»

***

Киму пришло время отправиться на арабское задание, поэтому ему нужно научиться говорить по-арабски так, чтобы не осталось и следа иностранного акцента. Талант к языкам подобен таланту к игре в карты. У одних людей он есть, у других – нет. Читать – это одно, а говорить – совсем другое. Догадка Кима о том, что язык действует по принципу вирусной репликации, подтверждается в Институте языков, расположенном в окрестностях Парижа. Любой язык теперь можно выучить в результате серии инъекций.

Институт занимается изучением происхождения, функций и будущего языка. Как в физике и в математике, наиболее абстрактные знания могут в конечном итоге оказаться самыми полезными… Свести слово к вирусу. Учащиеся овладевают такими на первый взгляд бесполезными навыками, как умение говорить задом наперед или тараторить со сверхзвуковой скоростью. Они могут начать говорить вместе с вами и закончить одновременно с вами, в точности воспроизведя каждый слог и интонацию вашей речи. Это очень неприятное ощущение, способное превратить любого собеседника в… ко-ко-косноязычного за-за-за-заику… и каждый учащийся обязан в совершенстве овладеть чревовещанием.

Ким ожидает врача. Шеф говорил о сути задания Кима в самых общих выражениях, единственное, что он сказал конкретного, так это то, что окончательное решение языковой проблемы уже не за горами и что задание Кима играет в этом ключевую роль. Ким знает, что языковые уколы бывают очень болезненными, особенно в том случае, если пациент не имеет врожденных способностей к языкам… Врач выглядит моложе своих двадцати восьми. Стройный, с соломенного цвета волосами, которые он все время приглаживает рукой при разговоре.

– Некоторые уколы переносятся тяжелее других. Французский, испанский – tres muy facil…[62] Возможно, придется полежать пару деньков… Но в случае восточных языков задействован совсем иной набор мышц и нервных волокон… так что горло у вас будет болеть, как ноги у новичка, впервые севшего в седло… А арабский, сказать по правде, хуже в этом отношении всех прочих… Для связок того, кто привык говорить по-английски, – это все равно что острый нож… Кровь из горла – один из симптомов, и не самый худший… Это последствие нервного спазма: вы когда-нибудь пробовали грести на гондоле? В первый раз у гребца часто ничего не выходит, мускулы коченеют, он делает судорожные жесты, машет веслом, в желудке и кишках – комок, такое напряжение, которое часто бывает в сновидениях про сборы в дорогу, напряжение почти сексуального характера. А потом вдруг все сразу получается, помните? Ну так вот, это то же самое, только хуже… Разрыв между различными языками может быть ужасающим… пустота, заполненная молчанием… И эротические фантазии, в которых пациенту кажется, будто на него нападают полчища арабских демонов… Придется провести в госпитале дней десять… Вам предстоит понять, что говорят не ртом, не гортанью, не легкими и не голосовыми связками – говорят всем телом… А тело продолжает тянуться к прежнему языку – это в каком-то смысле похоже на героиновую ломку… Часто случаются эротические проявления… Это выглядит так, словно впрыснутый язык насилует пациента, заставляя его выкрикивать непристойности из своего словаря… Ну и, разумеется, огромное значение играет обстановка.

– Обстановка?

– Да. Например, нам привозят шесть арабских мальчишек, чтобы мы сделали им инъекцию английского… И мы обставляем палату, словно дортуар в английской частной школе… Дело ведь не только в языке, пациент должен иметь какое-то происхождение… У него должен иметься какой-нибудь акцент. Это было задание, связанное с внедрением в ряды выпускников привилегированных учебных заведений, – агентам требовался не просто аристократический акцент, но аристократический акцент, характерный для определенной школы и определенного региона Англии… это была интересная работа, потому что случались всякие неожиданные сюрпризы… Мальчики вскоре начали говорить на чистейшем английском, выкрикивая фразы высокими голосами за обедом, но в сексуальное возбуждение их приводили только вульгарные выражения из словаря кокни… Они говорили друг другу:

«Эй, я бы тебе впарил в очко…», «Приятель, фильтруй базар». «Ну-ка отвяянь срочно», – кричит один парень другому. – «Эй, смотрите, уроды, что вытворяет Реджи…» Такое было ощущение, словно какой-то простонародный демон вселился в созданные нами идеальные копии воспитанников Итона[63]…

– И что вы думаете по поводу этого эротического фактора?

– Очевидно, это нечто присущее самой природе языка… В конце концов язык – это средство коммуникации, то есть при его помощи ты познаешь другого точно так же, как если бы и на самом деле ему «впарил в очко»… Действительно, существуют сильные доводы в пользу того, что гортань некогда была половым органом… Первыми словами были не предупредительные крики или обмен информацией… Первыми словами были непристойности… Как вы, наверное, уже догадались, ваша миссия состоит в том, чтобы узнать больше о природе и функционировании слов… Именно поэтому выбрали вас. Вы – писатель, поэтому в состоянии не только собрать необходимую нам информацию, но и запечатлеть ее на бумаге.

Доктор встает и показывает на карту…

– Так вот, где-то в этой области среди йеменского высокогорья есть несколько отдаленных долин, в которых могло сохраниться то самое недостающее звено между человеком и обезьяной, которое впервые освоило речь. Половая жизнь этих существ заключается в том, что они говорят друг другу в горло. Их называют «смунеры»… Опытный смунер может даже задушить другую особь при помощи своего убийственного чревовещания… Ваша задача – проникнуть в одно из таких племен…

– Итак, я – тот, кому доверили это чрезвычайно важное и, я рискну добавить, чрезвычайно опасное задание, верно?

Доктор улыбается и приглаживает рукою волосы…

– Да… но это, рискну добавить, еще и чрезвычайно увлекательное задание… На самом деле я бы с удовольствием отправился туда тоже.

– Что же вас держит?

– Не столь уж многое. Я даже подал заявление. Однако в любом случае мы не будем путешествовать вместе… Вы начнете ваше внедрение вот здесь… это ярмарка… Время и место проведения постоянно меняются… В этом году она будет проводиться на окраине Ганимеда, оазисного поселения на высокогорье… с вашим знанием языка и достаточным запасом денег… две тысячи долларов – это минимум, который может понадобиться.

Доктор приготавливает инъекцию. Как только она начинает действовать, Ким чувствует, как язык пробуждается у него в гортани вместе со вкусами крови, мятного чая и бараньего сала. Он втиснут в переполненный автобус, где воняет немытыми телесами, выхлопными газами и кифом. Арабские слова разъедают английские, словно кислота… позже… чувство времени не разбито на часы, оно развернуто в пространстве, словно лента дороги… грузовик останавливается На базарной площади в Ганимеде.

Ярмарка имеет вид чего-то временного и обшарпанного, словно военный лагерь или караван, задержавшийся по какой-то причине надолго на одном месте. Лагерь ахейцев у стен Трои выглядел, наверное, примерно так же, решает Ким. Только эта ярмарка существует уже многие века. Грузовик остановился посреди огромной площади с деревьями и колодцами, разбросанными повсюду, и люди заполняют при помощи насосов канистры и горшки. По периметру площади и на боковых улочках, разбегающихся от нее во все стороны, – торговые ряды, палатки, хибары с крышами, крытыми жестью, каменные и глинобитные дома. Он проходит мимо кафе, захудалых гостиниц и купальных заведений. Мальчики с накрашенными глазами выглядывают из дверей. Он знает, куда направляется, и вскоре видит то, что ищет, – огнестрельное и холодное оружие, разложенное на прилавках и выставленное в окнах плохо освещенных лавок. Это ряды, где торгуют именно этими изделиями. Он замедляет шаг, останавливаясь время от времени, чтобы получше рассмотреть товар. Он замечает вооруженных охранников то тут, то там. Наконец, он выходит на площадь, где множество людей торгуют оружием. Стволы передают из рук в руки, заключая сделки… В основном это автоматическое оружие израильского и русского производства, М-16 встречаются гораздо реже. Мальчик трогает его за рукав и показывает на М-16.

– Купи мне это – и я твой навеки.

Ким кивает. Он спрашивает у кудрявого паренька, продающего винтовку, цену. Паренек поднимает в воздух три пальца:

– Три американских доллара. – Заметив удивление на лице Кима, мальчик, сделавший ему предложение, поспешно поясняет:

– Это означает «три тысячи». Слишком дорого.

Поторговавшись, сходятся на двух с половиной тысячах за М-16 и двести патронов к ней. Мальчик перекидывает винтовку через плечо и складывает патроны в кожаный заплечный мешок. В конце длинной кривой улочки, которая вьется, взбираясь в гору между рыжих глинобитных стен, находится отель «Ганимед», с фасадом, украшенным мраморными столбами, оставшимися от какого-то древнего здания. Ким видит весь базар внизу как на ладони. Нужно несколько дней на то, чтобы обойти его весь целиком…

Ким изможден долгим подъемом и жарой. Серебряные вспышки мелькают у него перед глазами… Головокружение… запах эфира… рыночная площадь… ужасная жара… собирающаяся толпа… лица… крики…

– Придержи-ка его, Грег… Я сейчас принесу лекарство…

– Да, языковые уколы – это еще та штучка… не самый легкий способ изучать иностранные языки, я тебе скажу… Помнишь того парня, которому вкололи бушменский? Бедняга так и не оправился…

– А вот этот укольчик приведет его в чувство…

Ким мирно засыпает.

Город имеет вид чего-то временного, словно военный лагерь, словно поселок шахтеров или нефтяников, периодами то пустеющий, то заселяемый вновь, одновременно новенький как с иголочки и пришедший в полный упадок. Рыночная площадь с запаркованными по краям списанными армейскими грузовиками… Лавки, продающие посуду, палатки, ножи, оружие и патроны, каменная лестница, ведущая от базара к старому городу, построенному на холме, городу красных глинобитных стен и закрытых ставнями окон.

Киму пришла в голову мысль, что город выглядит так, словно его построила гигантская оса. Он почувствовал, как из узких петляющих улиц доносится запах скрепленных дерьмом стен, запах древнего насекомого зла, от которого перехватывает дух… Возьми себя в руки, агент К9. Путешественник, снабженный деньгами и знанием языка. Он бродит по улицам в джинсах, бэушной армейской куртке и соломенной шляпе… Ах, оружие… Довольно большая площадь отведена исключительно под куплю-продажу любого существующего оружия.

– Если вы ищете какую-нибудь особенную модель, сэр, – осанистый джентльмен вручает Киму свою визитку, – мы найдем ее для вас, сэр…

Ким оглядывается по сторонам – ничего, кроме оружия, куда ни кинь взгляд, в лавках, усеявших склон холма. Он находится в той части, где торгуют автоматическим оружием. Вот золотая молодежь толпится, разглядывая русский десантный автомат К-47, или «узи», – шикарная штучка, самое то, чтобы выпендриваться в барах и ресторанах… полно всяческих автоматов, отмечает Ким, богатейший выбор. От всякого хлама, вроде чешских пукалок с радиусом поражения в четыре фута, до серьезных крупнокалиберных пушек, вроде старых моделей «томпсон»… Мальчик с покрытыми тусклым румянцем щеками и длинными ресницами смотрит с вожделением на «Н&К 223»… «Купи мне это – и я твой навеки». Дыхание мальчика пахнет пряностями и мускусом… Путешественник подходит к продавцу и спрашивает цену. Продавец видит, что Путешественник вооружен и скорее всего разбирается в оружии…

– Четыре тысячи долларов, очень хорошая цена.

Они сходятся на трех с половиной. Деньги здесь мало что значат. Ким вручает мальчишке покупку на глазах у довольного продавца.

– Приятно оказать услугу столь воспитанным джентльменам…

– А теперь мне нужно несколько револьверов… сменная одежда и чемоданы.

Обычно агент или частный покупатель прибывает на рынок налегке, потому что ему известно – все необходимое проще купить на месте. Ким очень быстро обзаводится именно той маркой лосьона после бритья, которую он любит больше всего, и своим неизменным «аллигатором» – так он именует саквояж, когда один изнашивается, он сразу же покупает другой. Ах да, оружие… Вот этот пистолет 44-го калибра » с полуавтоматическим затвором… подходят ли к нему патроны русского образца? Отличная вещь, рукоятка из розового дерева, и еще кольт 38-го калибра с двухдюймовым стволом и накладкой, специально подогнанной под руку Кима. Не забыть вазелин – боже мой, пять долларов за тюбик… «Да, сэр, спрос растет», – бесстыдно хихикает молодой продавец. Мальчик показывает дорогу, новенький «Н&К 223» покачивается на гордом юном плече. Легко верится, что он проворно вскинет его и разрежет противника очередью на две половины.

Отель «Ганимед» находится в конце длинной кривой улочки. Он заполняет анкету, и мальчик отводит его в комнату с окном на маленький огороженный стенами садик с фиговыми и апельсиновыми деревьями, бассейном и фонтаном… Дальше по коридору – хамам и старомодное карболовое мыло… «туалетное мыло для хорошеньких мальчиков», как называют его в Персии… Ким – большой знаток карболового мыла… В хамаме – еще несколько мальчиков, ему так знакомы эти непослушные рыжие волосы и зеленые кошачьи глаза, которые светятся в комнате с окнами, закрытыми ставнями.

Длинная кривая улочка, полная юношей, возящихся с оружием. В хамаме он встречает двух мальчишек с рынка. Они оборачиваются и улыбаются. Они стоят с полностью эрегировавшими членами, медленно намыливая друг друга теми же самыми ласковыми пальцами, которыми они поглаживали оружие, проверяя работу механизма отточенными движениями. Кое-что из их споров Путешественник не вполне понимает, потому что они говорят на диалекте, который не входил в полученные им инъекции.

Это какое-то гудение, которое издается гортанью и проходит сквозь зубы, которые мальчишки оскаливают при разговоре, словно дикие псы. От этих вибраций у постороннего начинают болеть зубы, фаллос набухает, раскачивается и пульсирует.

Теперь мальчик – его зовут Джаред – возится у него за спиной с ароматным вазелином. Пальцы, словно проталкивая патрон в ствол, проскальзывают внутрь, и Путешественник выстреливает свой заряд в мишень на стене. Мальчики похлопывают Путешественника по спине. Они относят его в номер, где Джаред окуривает дымом его грудь и лобок, и тогда Путешественник падает на колени, вдыхая ноздрями дым, смешанный с острым мускусным запахом скунса. Он ласково проводит пальцами по установке для клонирования. Звук струящейся воды флейта карболовое мыло «Спасательный буй» смывает его нижнее белье улыбку. Вот они стоят там блаженные нечистые непокорные рыжие волосы светящиеся в комнате с окнами закрытыми ставнями словно тонкая золотая проволока. Они поднимают пальцы отель «Ганимед». Он не понимает кое-что из их споров обнюхивают его гудение стоя на четвереньках на помосте оскаливают зубы словно дикие псы раскачивается и пульсирует. Мальчики похлопывают его по спине. Он вспоминает игру когда надо сделать три глубоких вдоха в то время как мальчики стоящие у него за спиной заводят ему руки за спину и он теряет сознание а потом приходит в себя вокруг смеющиеся мальчишки, он прошел нечто вроде испытания.

Они относят его обратно в номер и кладут на постель, после чего он сразу же засыпает. Он просыпается оттого, что Джаред тихонько тормошит его, и вдыхает доносящийся с балкона аромат поджаривающейся на углях баранины.

После обеда четверо мальчишек достают карту. Это нечто вроде магической операции. Они показывают на карту, решая, где устроить засаду. (Один из мальчишек эякулирует на карту. Другой обводит места, на которые упали брызги, карандашом. Затем производит какие-то вычисления на логарифмической линейке.)

Они обращаются со своими телами, как с оружием, как с артефактами, касаясь их чуткими, опытными пальцами знатоков. Джаред обнажен, его оружие лежит разобранное на верстаке перед ним. Он берет каждую деталь, ощупывает ее пальцами, запоминает ее наизусть, словно шрифт Брайля, – теперь он сможет собирать и разбирать это оружие в темноте. Мальчики любят играть в игру, в которой они опознают друг друга в темноте, ощупывая гениталии.

Ким садится голый на край постели и потягивается, сжимая изо всех сил сфинктер, чтобы не испачкать простыню. На другом конце комнаты находится мраморный унитаз, умывальник и забавная ванна, наполняемая из медного чайника, подогреваемого керосинкой. Он опорожняется с громким звуком, и кишечник извергает жидкие фекалии со следами крови. Никто не обращает на него ни малейшего внимания. Он подмывается с карболовым мылом, вытирается полотенцем и достает из кобуры русский револьвер 44-го калибра со шнеллерным бойком. Очень хорошо подогнанный револьвер, цилиндр не «играет» совсем. Он аккуратно кладет револьвер на верстак, смазывает и запоминает на ощупь каждую его деталь. У одного из мальчишек восемнадцатизарядный револьвер 17-го калибра, тонкие патроны длиной в три дюйма, пуля длинная со вставкой из мягкого металла посередине и стальными хвостовиком и головкой, благодаря чему при входе в тело она расплющивается до размера пятидесятицентовой монеты.

Ким ощущает, как что-то ударяет его с чудовищной силой в грудь, пытается вздохнуть, ловит ртом неподатливый воздух…

– Полная готовность… Полная готовность! – Доктор держит в пальцах безвольную руку.

– Он приходит в себя… Дефибриллятор можно больше не применять.

Ким сплевывает кровь в тазик. Горло саднит, и при каждом вздохе острая боль пронзает его легкие… Доктор подготавливает инъекцию…

– Вы отправитесь в путь через несколько дней… У вас марокканский акцент… Касабланка… Профессия – торговец парфюмерией… Под этим предлогом можно путешествовать где угодно… Дальнейшие инструкции получите в Танжере.

***

– Меня зовут капитан Зомба. Из отеля «Континенталь».

Выученный английский акцент, решает Ким. У капитана искреннее и абсолютно не внушающее доверия лицо, на макушке – поношенная красная феска.

Капитан принимается командовать носильщиками, которые грузят багаж Кима в повозку. Под отчаянную ругань носильщиков повозка отъезжает от причала, а капитан, обернувшись, выкрикивает в ответ какие-то оскорбления. Они проносятся по улочкам, обмениваясь любезностями с прохожими, некоторым из которых приходится вжиматься в дверные проемы, чтобы не очутиться под конскими копытами. Ким поселяется в люксе с балконом, с которого открывается вид на гавань и на проливы. Крутой склон ведет вниз к воде. Запах мусора и моря. Потрясающий закат… Приходит мальчик, приносит джин и тоник.

– Поставь здесь…

Ким уже знает, что такие закаты здесь – обычное дело и сравниться с ними могут только закаты в Тимбукту, которые своей красотой обязаны тончайшей взвеси красной пыли в воздухе этого региона. Ким большой знаток и любитель закатов. Он намеревается в будущем обязательно посетить Тимбукту. Но теперь он на задании, и Тимбукту придется подождать. Ким извлекает из багажа пистолеты и трубки для курения опиума. Разумеется, у него есть рекомендательные письма, но, попав в незнакомый город, он предпочитает прежде всего изучить обстановку самостоятельно. Он решает взять с собой трость с потайной шпагой и легкий русский револьвер 44-го калибра с трехдюймовым стволом, кобура под который вшита в подкладку его куртки.

Отогнав от себя толпу нищих, гидов и сводников (Ким владел искусством говорить «НЕТ», которому он научился у Мэри Солонины. Это было такое «НЕТ», которое никогда не значит «да». «НЕТ», которое в состоянии понять даже танжерский оборванец) и обернувшись в плащ-невидимку, он отправился на вечернюю прогулку. Ему полюбились эти узенькие кривые улочки, запах помоев, крошечные кафе, в которых местные жители сидят на каменных скамейках, пьют мятный чай и курят трубки с кифом. Он нашел английский бар в европейском квартале и выпил там три порции джин-тоника. Он чувствовал, как постепенно нарастает интерес к нему. Маленький город, приезжий здесь – это всегда новость. Избегая вступать в беседу с кем бы то ни было, он вернулся в отель и приказал накрыть себе ужин на балконе. Затем распаковал пишущую машинку и печатал до трех часов утра.

Как только изделие поступает в массовое производство, последнее, о чем захочет слышать производитель, так это о лучшем и более простом изделии, основанном совсем на ином принципе. Поэтому огромное количество великолепных изобретений было положено на полку и забыто. Мы можем экстраполировать тот же самый принцип на живые организмы, если будем исходить из предпосылки, что живые организмы являются артефактами, созданными для какой-то определенной цели. В этой Вселенной не бывает случайностей космического масштаба. Я имею в виду, разумеется, ту Вселенную, которую мы можем наблюдать и воспринимать. Нет никаких оснований полагать, что это – единственно возможная Вселенная. Возможно, наша Вселенная – всего лишь крошечный фрагмент общей картины, охватить которую целиком мы не можем в отведенное нам время. А даже если мы увидим ее, она, в силу ограниченности нашего восприятия, покажется нам полностью непостижимой – собственно говоря, именно поэтому мы и не можем ее видеть. (Любой феномен должен быть в какой-то степени понятен для того, чтобы его вообще можно было воспринимать.)

Таким образом, в истоке всего лежит некий прорыв, который делает возможным новую технологию, а та, в свою очередь, порождает целый спектр открытий как с позитивными, так и с негативными последствиями. Затем одно из изделий – не обязательно самое лучшее – поступает в массовое производство, и тут всему крышка. Никаких больше модификаций, никаких фундаментальных нововведений… лишь незначительные технические улучшения.

Нет никакой существенной разницы между «Китти Хок[64]» и современным океанским лайнером.

Теперь применим эту концепцию к живым организмам. Появление млекопитающих открыло дорогу к возникновению множества моделей, созданных на этой основе. Среди них были некоторые модели, сочетавшие в себе свойства рептилий и млекопитающих, довольно неплохие модели, по крайней мере некоторые из них… Модели размером примерно с волка, но с зубами и когтями ящерицы… Многообещающие модели… Представьте себе мозг млекопитающего с присущими рептилиям способностям к неподвижности и регенерации нервной ткани… Посмотрите на Homo sapiens… Прежде чем он пошел в массовое производство, существовали и другие модели, обладавшие определенными достоинствами, но они преданы забвению – и все ради чего? Выйдите на улицу, посмотрите по сторонам, и что вы увидите? Создания, которые функционируют на одну пятидесятую своих потенциальных возможностей и спасаются от вполне заслуженного вымирания только при помощи громоздкой социальной системы… Давайте вернемся немного назад и посмотрим. Если вы ищете новые идеи в автомобилестроении, вернитесь к ранним моделям, в те времена, когда еще не начали гнать потоком с конвейера неэффективный двигатель внутреннего сгорания…

Обратите внимание на модели млекопитающих, которые существуют в настоящее время. Началось массовое производство, и эволюции пришел конец. Дарвин не объясняет, почему приостановился эволюционный процесс. Почему современные кошки не эволюционируют в лошадей? Ответ прост: прекратился процесс мутации. При таком темпе мутаций изменений просто не дождаться. Точно так же автомобильная промышленность ничего не желает знать о турбинном двигателе, потому что в этом случае им придется начинать все с самого начала, а это обойдется ужасно дорого. Поэтому хозяева сегодняшнего дня не желают капитально перелопачивать существующие формы для отливки все новых лошадей, собак, людей. Потому что за такую переделку им придется расплачиваться валютой, которой у них нет, – валютой творчества. Они не желают ничего слышать о новой модели человека, которая бы фундаментально отличалась от существующей. Они наверняка саботируют любую космическую программу, которая основана на изменении биологии человека, вместо нынешнего способа его транспортировки в искусственном акваланге, напоминающем транспортировку рыбы по суше в аквариуме.

Сценарист отрывает взгляд от экрана телевизора… «О боже, лососи снова принялись за свое, прыгают через пороги и умирают… Как они меня достали! Мать-Природа во всем своем разнообразии старого нужника… Что Она нам, собственно говоря, предлагает? Сортир в Аду?»!

Я предполагаю, что нынешний Бог или боги не являются творцами. Они захватили мир, который был уже сотворен кем-то другим, и используют его в своих собственных интересах, которые совершенно не совпадают с нашими.

Если объяснять так, чтобы и фермеру было понятно: христианский Бог существует. Но он не является Творцом. Он присвоил себе чужое творение точно так же, как паразит присваивает себе тело хозяина. Христианский Бог – ну и Аллах, конечно, ибо это одно и то же – эгоистичный засранец, который пытается нам всем заморочить голову. Как все колонизаторы, он презирает тех, кого эксплуатирует. Для него мы не более чем источники энергии. Он нуждается в нашей энергии, потому что собственной у него нет. Кому, кроме засранца, может доставить удовольствие вид людей, ползающих перед ним на коленях?

«Как рядовой солдат я стою по стойке «смирно!» перед моим капитаном», – сказал Папа Иоанн XXIII. Боже мой, что это еще за херь? А помешанные на Аллахе уроды, постоянно бормочущие молитвы, – разве они слеплены не из того же говна?.. АЛЛАХ АЛЛАХ АЛЛАХ…

Магическая теория истории: магическая модель Вселенной подразумевает, что ничего не происходит, если некто или нечто, какая-нибудь живущая сущность не захочет, чтобы это произошло. Случайностей и случайных совпадений не бывает.

Хаотическая ситуация всегда является результатом чьих-то усилий. Спросите себя, кому, какому существу она может быть выгодна. Даже если говорить об элементарной экономике, то всегда находится кто-то, кто наживается на хаосе… Спекулянты, торговцы черного рынка, бандиты и главари вооруженных формирований, в конце-то концов…

А теперь посмотрите на всю человеческую историю и предысторию с этой точки зрения. Посмотрите на нее, пока она будет развертываться перед вашим взором…

Механические устройства овеществляют процессы, происходящие в человеческой нервной системе… Магнитофон овеществляет голосовую функцию. Компьютер овеществляет определенную функцию человеческого мозга – ту, которая отвечает за накопление и обработку данных. Представьте себе историю человечества в виде очень длинной пленки, которая проматывается перед вашими глазами. Возьмите один из отрезков этой пленки.

Это сегмент времени. Его можно прокручивать вперед и назад, ускорять, замедлять, показывать в случайном порядке – делать с ним все, что взбредет вам в голову. Вы становитесь богом этого сегмента времени. Таким образом, так называемый «Бог» обладает именно этой властью над фильмом человеческой истории.

Единственная вещь, не отснятая заранее в такой заранее отснятой Вселенной, – это сам сюжет фильма, его мастер-копия. Вносить в нее изменения – смертный грех. Но именно этим и занимается Ким. Потому что Бог, действуя через таких своих агентов, как Харт и Старик Бикфорд, предусмотрел в сценарии смерть Кима.

Упражнение, при котором сегмент времени просматривается наподобие фильма, может применяться и к легкому стрелковому оружию… Представьте себе эволюцию от фитильного ружья к десантному автомату…

Идея бойка оказалась фундаментальным нововведением, настолько радикальным, что всеми возможностями, потенциально заложенными в фитильном ружье, тут же пренебрегли. Что же собой представляет новая концепция в сравнении с радикальным нововведением? Обычно в случае промышленных изделий, таких как автомобиль, именно появление новой концепции может заставить производителей начать все с нуля. Например, такой, как газотурбинный двигатель, электромобиль или паровая турбина. Можно сказать, что такой новой концепцией в области биологической будет переход от жизни во Времени к жизни в Пространстве, в Космосе. Этот переход обречет весь фильм Времени, снятый по заранее придуманному сценарию, на отправку в мусорную корзину, где, как мы все надеемся, он вскорости полностью истлеет. Последним памятником этому этапу станет огромная куча пленки, похожая на пустую бутылку из-под кока-колы… какая освежающая пауза… фильм булькнул и погас… от него осталась только пластиковая тара…

Таким образом, весь этот наш местный конфликт основан, в сущности, на простой ситуации: это конфликт между теми, кто должен отправиться в космос или умереть, и теми, кто умрет, если мы вырвемся в космос. Мы им нужны для их фильма. У них нет никакой возможности существовать иначе. И как только кто-то вырвется в космос, фильм будет непоправимым образом испорчен. Одна дыра – и ему конец. Если бы только найти верную пулю, думает Ким, почувствовать дрожь предчувствия…

Странный пистолет у него в руках… дикая музыка Пана… кричащие толпы… Пистолет Кима разрезает небо, словно газовая горелка. От неба отваливаются куски. Музыка становится все громче и сливается с завываниями ветра…

Да, мы можем проиграть не раз и не два. Но они могут проиграть только однажды. Утверждают, что вампира можно убить серебряной пулей. Чеснок в достаточной концентрации может тоже убить вампира, когда тот не может никуда убежать – ну, например, как в том случае, если он попался в комнату, где собралась компания итальяшек. Итак, какая пуля, какой запах нужны, чтобы порвать, повредить, остановить или полностью уничтожить этот фильм? Несложно догадаться: любое действие, любой запах, которые не предусмотрены заранее сценаристом, который находится вне фильма и не включает себя самого в данные, содержащиеся в нем.

Кастанеда описал бы это как внезапный прорыв Нагуаля, непознаваемого и непредсказуемого, в Тональ, который и есть совокупность всех заранее снятых кадров. Такой прорыв нарушает фундаментальные законы предсказуемой, тотально контролируемой Вселенной. Введите всего лишь один непредусмотренный и потому непредсказуемый фактор, и вся структура обвалится как карточный домик.

Судья Фаррис сказал, что я воняю, как скунс. А что представляет из себя этот запах? Это запах гниющей кинопленки. Вот почему всевозможные фаррисы и гринфильды не желают меня видеть. У меня нет права даже просто существовать.

– КАКОГО ХУЯ ДЕЛАЕТ ОН В МОЕМ ФИЛЬМЕ? – орет Режиссер. – ПРОУЧИТЕ-КА ЕГО КАК СЛЕДУЕТ.

Они попытались, но пуля срикошетила. Ким улыбается, выглядывая у себя между ног, и стреляет. Его пуля сносит водонапорную башню, добрую половину плоскогорья, кусок неба… огромная черная дыра… гудящий звук, словно где-то вдалеке летит пчелиный рой… все ближе и ближе…

На часах четыре утра. Ким докуривает пятую трубку опиума и отправляется спать.

Ему снится юноша, в котором он узнает своего бенефактора[65], в том смысле, в котором использует это слово Кастанеда.

Юноша объясняет Киму, что тот еще не достиг (тут следует слово, значение которого Ким не вполне понимает) необходимого для бессмертия.

После завтрака на террасе Ким написал записку одному из своих агентов и попросил мальчика из гостиницы доставить ее по адресу. Мальчик вернулся назад через два часа с приглашением на ужин.

В шесть тридцать прибыла повозка. В нее была запряжена чалая кобыла в яблоках. Она подозрительно посмотрела на Кима и прижала уши. Кучером оказался мальчишка лет двадцати в бриджах для верховой езды и армейской гимнастерке с автоматическим кольтом 45-го у бедра. У мальчишки – акцент кокни и прыщеватое лицо преступника, но идеальные зубы, которые он демонстрирует, когда многозначительно и гнусно улыбается. У англикосов такие редко встречаются, отмечает Ким.

– Меня зовут Джон Аткинс.

Они обмениваются рукопожатием, и Ким чувствует, что его явно изучают с целью обнаружить, нет ли в нем какой слабины.

– Папаша у меня был фермер, держал молочную ферму… Я тут засек, что вы на мои зубы заторчали…

– А ты заметливый.

С насмешливым поклоном Аткинс приглашает Кима сесть в экипаж. Когда Ким залазит в повозку, он чувствует дерзкий взгляд у себя на заднице, и в голове у него звучат отчетливые, как колокольчик, слова:

– Эй, я бы тебе впарил в очко, приятель. – Совершенно очевидно, что Аткинс обладает способностями к вербальной телепатии. В основном телепаты передают изображения. Но у кокни есть особый талант к передаче слов. Тут все дело в акценте, который играет столь важное значение для английской классовой системы.

Аткинс вспрыгнул на козлы одним легким нечеловеческим движением, которое выглядело несколько уродливым и неестественным. Он ловко взял поводья в свои тонкие руки, обтянутые красноватой кожей. Ким легко может представить себе, как такие руки управляются с разбитой пивной бутылкой, бритвой или велосипедной цепью.

Ким многое повидал на своем веку. Он знал, что многие стареющие педерасты, особенно англичане, обожают подобных скользких и опасных типов, из числа тех, что подслушивают в замочную скважину – порочный продукт иерархической социальной системы, зиждущейся на клубах и частных школах. Джон Аткинс – птенец из этого самого гнезда, и вы мне не поверите, дорогуша! – но мальчиков его ремесла в Англии так и называют: «птенцы»…

Очень полезный чертенок, заключает Ким, если отыскать к нему правильный подход.

Они трогаются с места. Аткинс правит повозкой с нахальством, которое чувствуется в каждом ее повороте.

– Ну вот и Касба…

Аткинс указывает на массивный форт, который охраняют два неряшливых апатичных солдата, вооруженных винтовками системы Ли-Энфильда.

– Куча народу считает, что весь арабский квартал называется «Касба», но на самом-то деле квартал называется Медина, и только форт в самом его центре – Касба…

Ким рассеянно и высокомерно улыбается.

– Ну вы-то, я думаю, все это знали заранее. Такие типы, как вы, – они перед тем, как куда-нибудь отправиться, обязательно все-все-все разузнают про это место.

– Ну разумеется, и про место, и про людей тоже… Джон Аткинс, также известный под именами Джеймс Армитидж и Дентон Уэстербери. Осужден за кошмарное преступление: ослепил на один глаз разбитой пивной бутылкой человека в пабе «У нищего слепца»… Отсидел шесть месяцев в Брикстоне… Входил в состав уличной банды… Пять арестов, виновность ни разу не была доказана… Разыскивается по подозрению в ограблении склада, в ходе которого был убит сторож… Захватывающее чтение, не правда ли? Один инспектор французской полиции позволил мне ознакомиться…

– А вы сами, часом, не фараон? А то те, кто много знает, долго не живут.

– Да, если только они не успели поделиться своими знаниями с присяжным поверенным, дорогуша.

– Что ж, мне тоже есть чем с вами поделиться, мистер Карсонс… Я могу быть вам полезен.

– Тогда начнем с досье на тех, кто собирается на этот ужин…

– Ладно, будет там старый Джордж Харгрейв, австралиец, и, скажу я вам, большей сволочи земля на себе не носила. У него широкий взгляд на вещи… ни одно дело не покажется ни слишком подлым, ни слишком грязным старине Джорджу.

Дорога резко пошла в гору… по сторонам рос густой лес из орешника, дуба, кипариса и кедра… виллы прятались в сторонке от дороги за высокими стенами и неприступными воротами… приглушенное благоухание свободы и достатка… дети слуг играют на улице… Ким поворачивается, чтобы посмотреть на босоногого мальчика, бегущего по улице, громко топоча пятками…

– Только что лазил своими грязными пальцами в стряпню. Но настоящего вора из него не выйдет. Слишком труслив и не скрывает этого… Две лесбы, которые содержат книжный магазин и чайную комнату, – работают на французскую разведку… И на русских, и на англичан тоже… У американцев в этом секторе с людьми слабовато…

Это ты так думаешь, отмечает Ким. На самом деле сейчас в этой зоне сосредоточены лучшие силы разведки «Семья Джонсонов».

– Они также занимаются контрабандой и содержат лучший бордель в городе…

– «Черную кошку»?

Верно… Заведение первый сорт… Затем будет граф Де Шан… Он – резидент французской разведки в северном секторе… Торчок… Ему доставляют с Востока специальный сорт героина.

– Розовато-коричневые кристаллы?

– Верно.

– Да, это очень специальный сорт.

– И два американских пидора, Грег и Брэд. Содержат антикварный магазин и выполняют декоративные работы… Эти двое – не совсем те, за кого они себя выдают… Я слышал, как один из них разговаривал по-арабски, хотя считается, что он не знает на нем ни слова.

– Ты это подслушал.

– Верно. Под дверью стоял. Он болтал со своим кухонным мальчиком так, как будто ему это не впервой.

Эти двое, выдающие себя за пару стильных пидоров, – на самом деле агенты «Семейства», подготовка которых превосходит подготовку любой другой тайной организации в мире, исключая японских ниндзя. Они в совершенстве владеют огнестрельным оружием, ножами, дубинкой, цепями и нунчаку, духовыми ружьями и импровизированным оружием, кодами и искусством маскировки…

Они у него еше схлопочут за разговорчики на кухне по-арабски…

– Неужели? По-арабски это означает «ебаный в рот»…

– Неудивительно, что он посмотрел на меня так странно.

Грег вырос в Каире. Арабский – его родной язык. Тайный агент должен уметь скрывать свои знания, чтобы мнение людей о нем оставалось преуменьшенным; как только вы этому научитесь, вы уже без этого практически не можете обходиться… Опасность, постоянная бдительность, целеустремленность – и вот в один прекрасный день вы скидываете ваши нищенские лохмотья и предстаете в виде агента британской разведки и тут же начинаете отдавать приказы на английском, немецком, французском, арабском и еще на множестве совсем уж никому не известных наречий…

Они сворачивают к воротам. В маленькой будке привратника великолепный старый араб в феске курит трубку с кифом, ружье стоит прислоненное в углу…

Дорожка петляет между ивами и кипарисами.

– Еще там будет американский консул с женой. Раньше они выступали в цирке, показывали номер с чтением мыслей и угадыванием предметов. Потом наткнулись на скважину – так у вас в Техасе называют тех, кто внезапно разбогател – и внесли деньги в правильный избирательный фонд.

Повозка подъезжает к крыльцу, и мальчик отводит лошадь на конюшню. Дом похож на дома в Испании: крыша, крытая красной черепицей, маленькие зарешеченные окна на фасаде… Джон проводит его в большую гостиную с дубовыми балками под потолком и камином.

– Мистер Ким Карсонс, прославленный ганмен.

Высокий худой юноша с тонкими рыжими усиками в гимнастерке и бриджах для верховой езды лениво встает с кресла.

– Меня зовут Тони Аутвейт. – Он протягивает Киму твердую, холодную руку. Ким немедленно узнает в нем юношу, приснившегося ему прошлой ночью. Какая показуха, думает он, этим англичанам постоянно нужно все подчеркивать.

У Тони холодные серые глаза, безупречные манеры и осанка. Семьсот лет селекции. Не его заслуга. Киму же пришлось вырабатывать все это самостоятельно.

– Скучаете по Лондону, а? – Тони показывает рукой на стол, на котором стоит блюдо с каким-то черноватым пудингом. – Не хотите ли немного маджуна[66], пока не пришли остальные гости?

Ким съедает ложку. Вкус как у рождественского пудинга.

– О, самое то… – говорит он. Когда это действительно «самое то», то на вкус маджун должен походить на пышный фруктовый пудинг без горького привкуса, характерного для гашиша.

– Особый рецепт, ряд специальных добавок… Прогуляемся перед ужином?

– Отлично!

За домом, который оказался гораздо больше, чем можно было судить по фасаду, лесистый склон, ведущий к нависшей над морем скале… дорожки, колодцы, бассейны с водой и ручьи, над которыми перекинуты каменные мостики. Тони предложил присесть на кипарисовую скамейку.

«Ах как уютно!» – сообщила Киму его задница… Скамейка, бассейны, каменные мостики, тщательно высаженные деревья. Эти англичане – мастера оформлять сцену.

– Вы преувеличиваете наши способности, – это прозвучало как утверждение, а не как вопрос. – Похоже на Южную Америку, правда?

– Да. Настоящие джунгли.

– Вы там бывали?

– В определенном смысле – да… Banisteria caapi растет здесь?

– Аяхуаска, яхе, пильде?[67] Нет. Слишком холодно. Бывают, понимаете ли, заморозки. Даже для апельсинов здесь слишком холодно… Тем не менее я выделил действующее начало… Гармалин, телепатин. Вот его-то я и добавил в пудинг…

Время скачет, словно сломанная пишущая машинка. Ким обнаруживает, что вернулся в салон и обменивается рукопожатиями с пришедшими гостями. Ага, вот это, должно быть, тот самый австралиец – толстый, с елейными манерами, из каждой поры сочится жизнерадостная испорченность, а вот парочка лесбиянок, тощие и злобные на вид, с холодными, мертвыми подводными глазами, словно у парочки серых акул-нянек, а вот граф Де Шан, у которого ширево только что из ушей не лезет. Мошенник старой школы. Не хотел бы очутиться у него в родовом шато. Ким вспоминает с содроганием свою встречу в Венеции с графом Де Вилем. Приглашение посетить родовое имение следует воспринимать с предельной осторожностью и принимать, только тщательно продумав все дороги к отступлению. Ким уже обменялся незаметными рукопожатиями с Грегом и Брэдом… Одно длительное и два коротких…

Он переносит внимание на американского консула и его жену. Мистер Дэйвис – худой мужчина лет пятидесяти, в сером свитере… Он слишком обаятелен для того, чтобы внушать доверие. У его жены вид дамы, которая витает где-то в эфирных далях… Обманчивый вид, решает Ким, ощущая интуитивно, что она – из тех, кто сразу раскладывает новых знакомых по полочкам… «Швейцарская метода», – называет он это. Джордж Харгрейв рассказывает длинную историю об эксцентричной английской даме, которая попыталась остановить расстрел, происходивший на пляже, встав между расстрельным взводом и приговоренными к смерти.

Все вежливо смеются… судя по всему, раз в сотый…

Ужин подан на стол, меню досконально воспроизводит типичный английский ужин: жареная баранина с жареным картофелем, мятная подливка… «Из одной маленькой лавки в Гибралтаре», шпинат с голландским соусом… персики с взбитыми сливками на десерт…

Тони записывает название лавки для Грега и Брэда и рисует схему, как ее найти… «Настоящий мармелад и чай «Эрл Грей»…

– Мы остались без нашей Фатимы…

– Какая жалость, она была великолепна…

– Дело зашло слишком далеко…

– Им ничего невозможно объяснить, абсолютно невозможно….

– Даже если их застигнут рядом с трупом, у которого перерезано горло, а в руке у них окажется окровавленный кухонный нож, они будут клясться Аллахом, что они здесь ни при чем…

– Так уж у них мозги устроены…

– По какой цене вы берете у этого индуса?

– Шесть тридцать…

– Совсем неплохо…

Чем-то нереальным веет от плотных гардин, застекленных книжных шкафов, глубоких кожаных кресел и диванов, чем-то похожих на бивак, временно разбитый в чужих краях.

– А правда, – спрашивает она, – что Рим выводит две дивизии?

– Слышали новость? Зону национализировали.

Крылатая колесница времени прогромыхала по соседству.

Все распадается по швам… на горных факториях и плантациях копры… в гарнизонах и на заставах… слухи о восстании распространяются со скоростью молнии… по всем отдаленным уголкам земли… разговоры о слугах и лавках, сравнительный анализ курсов валют, обмен кулинарными рецептами… куча того, что Ким именует «беседами двойного назначения», которые выглядят банальными на первый взгляд, но на самом деле содержат в себе секретную информацию…

– На вашем месте я бы поторопился… Владелец магазина утверждает, что, возможно, к нему не завезут больше мятного соуса вплоть до следующего года…

(Фонды сокращены.)

Грег поспешно оборачивается к графу…

– Ах, тот самый коричневый сахар, который так вам нравился… Продано все до последней капли…

Граф бледнеет, он этого не ждал.

– А что, из местной патоки такого сделать нельзя? – вмешивается Ким…

Граф бросает на него взгляд, в котором явно читается нечто вроде «а твоего собачьего мнения тут никто и не спрашивал».

– Это правда, что вы выводите две дивизии? – спрашивает одна из лесбиянок…

Губернатор кашляет и что-то мычит. Он знает, что Риму угрожает вторжение варваров с севера. Войска выводятся из Англии, Германии и Северной Африки. Он делает все возможное для того, чтобы это прошло как можно более незаметно и легко. В один прекрасный день колонисты проснутся и увидят, что гарнизона больше нет.

– Они все ушли. Выдвинулись ночью… Время собирать вещички и сматываться, если повезет. Назад, в Рим, Лондон, Париж, где они будут предаваться стенаниям по поводу тесных квартир и отсутствия слуг…

***

Ким вышел за пределы времени, теперь он может посмотреть со стороны на время, простирающееся перед ним. Он видит ферму в Сент-Албансе, Джерри Эллисора и собаку но кличке Ровер, белку с пробитой головой, застывшую в падении с верхушки дерева хурмы..

Сын Старика Бикфорда складывается пополам, получив в живот заряд шрапнели из ружья 44-го калибра… машина влетает на мостовую и пробивает насквозь витрину магазина, осколки стекла сверкают под тусклым светом уличных фонарей – покрытые синяками лиловые скулы и голубые глаза Судьи Фарриса взирают на него с холодным презрением… только там его не было, не было его нигде ни при одной из этих сцен, пустое пространство, наполненное вакуумом, мертвая зона, в которой он скрывался за рамками кадра, причем ему приходилось постоянно пятиться, потому что его преследовал по следам азотистый запах горящей пленки…

И вот теперь прямо перед ним лежит обширная базарная площадь, простирающаяся во всех направлениях до самого неба… И Тони показывает… «Это рынок, Ким… ты можешь купить здесь все, что тебе захочется, и заплатить за товар своим ожиданием… Это здесь самая ходовая валюта… что хочешь, то и получаешь… ты только посмотри… оружие, наркотики, мальчики всех цветов и размеров… И это все твое… Разумеется, мы у тебя за это кое-что попросим, но это же логично, не правда ли?..

Ким пожимает плечами:

– Да, логику твою я понимаю, если ты об этом… Тони уносится прочь…

– Ну, если ты хочешь так думать, то… – Его капризный голос тает вдали…

Перед ним появляется арабский полицейский.

– Паспорт, – требует он по-арабски.

Ким слышит свой голос, отвечающий ему что-то на том же языке, со стороны, словно это говорит не он, а кто-то другой. Полицейский изучает паспорт Кима. Он вооружен дешевым автоматическим пистолетом в кобуре с клапаном на кнопке. Модель 380, заключает Ким. Полицейский возвращает паспорт Киму и движется дальше. Глядя в неподвижное, как маска мумии, лицо полицейского, Ким обнаруживает, что способен думать на привитом ему языке. Это похоже на то, как начинаешь осваивать незнакомый инструмент, но он быстро улавливает суть.

Вернувшись в отель «Ганимед», Ким обнаруживает, что здание стало гораздо больше, чем ему показалось вначале: садик во дворе превратился в огромную территорию с деревьями, бассейнами, ручьями, беседками и летними домиками. Сам же город превратился в огромную базарную площадь.

Одни оружейные ряды занимают территорию размером с Нижний Манхэттен.

Ружья, луки, ножи, бумеранги, боло, духовые пистолеты, пращи, дубинки, кнуты, копья, газовое оружие, электрические дубинки и трости… арбалеты и луки с резиновой тетивой… крохотные револьверы, стреляющие отравленными дротиками… яд тигровой змеи,., яд полосатого осьминога и морской осы… гладкоствольный пистолет, заряженный кристаллами цианида и маленькими металлическими шипами, устройства, стреляющие остро заточенными металлическими вращающимися дисками…

Улица Ножей: со всех сторон прилавки и стенды… запах раскаленной стали и озона… принцип пружинного ножа, патент на который принадлежит Киму, породил множество подражаний и усовершенствований… ручка представляет собой пружину, обычно покрытую сверху кожей или резиной. Когда ножом взмахивают в воздухе, пружина срабатывает… вот документальный фильм, который иллюстрирует действие подобного оружия. Перед нами – человек с самурайским мечом, снабженным мощной пружинной рукояткой. Он демонстрирует, как одним ударом такого меча можно снести сразу три головы: сопротивление, оказываемое каждой шеей, аккумулируется пружиной и дает мечу импульс, необходимый для продолжения движения.

– Движение рукой. Нож проникает глубже.

Когда пружинный нож используется для прямого удара, сопротивление плоти сжимает пружину, которая потом досылает лезвие вглубь… ножи, которые вылетают из ручки… шпаги, тонкие и гибкие, как хлысты… трость с ножом, вылетающим из нее под воздействием небольшого заряда пороха и втягиваемым обратно пружиной, устройством слегка похожим на легкий отбойный молоток с обоюдоострым лезвием в качестве режущего инструмента… И ужасная Роза Ночных Улиц – дротик с наконечником из спаянных на концах и острых как бритвы гибких стальных лезвий. Войдя в плоть, эти лезвия открываются под воздействием удара, что делает извлечение дротика болезненной, а иногда и просто смертельной операцией.

Улица Изображений: узкая кривая булыжная улочка, полная захудалых фотографических студий и массажных салонов, захламленных обрывками кинопленки… азотистая вонь проявочных и озоновый запах вспышек висят в воздухе желтоватой дымкой… фотографии, выставленные в пыльных окнах… раскрашенные эротические картинки… «Фотографическая студия Тома Флэша».

Поход на базар для Кима превращается в увлекательное сафари… буйство ароматов… Это – мыльные ряды, ряды притираний и благовоний… Ким открывает склянку и принюхивается… Боже, какая прелесть… благоухание юных стояков, ректальной слизи (термин, изобретенный самим Кимом), замшелых суспензориев и гимнастических тапочек… Он платит безумные цены не торгуясь. Денег у него море.

Он покупает у одного надежного поставщика фенэргены насекомых… Противнику будет достаточно одного вздоха, чтобы трижды упасть в обморок… действительно довольно сильное оружие и, правильно подобрав дозу, решительный агент… на гордых красавиц особенно хорошо действует… Целая гамма боевых запахов… запахи, привлекающие опасных тварей… скорпиона, сколопендру, ядовитую змею, переносчиков болезней, таких как муха цеце или поцелуйный клоп, который живет на броненосцах и переносит ужасную болезнь Шагаса – больные начинают есть землю… Многие боевые запахи действуют по принципу «завлекающей ловушки», соблазняя вас вдохнуть полной грудью тяжелый сладкий запах пытаясь понять что за цветок мог бы так благоухать, но вдохнув вы тут же складываетесь пополам словно человек, получивший удар в солнечное сплетение… гардения и мертвечина… розы и детское дерьмо… морской воздух и гангрена… ароматические соли и гниющая спаржа… аромат зла в наше время, как утверждают, похож на смесь запахов горящей пластмассы и гнилых апельсинов… только немного отличается… так много запахов, которые не удается даже классифицировать, потому что вы не были знакомы с ними раньше и затрудняетесь с чем-либо сравнить. И, наконец, самый страшный из всех боевых запахов – «Леди Макбет»… запах, который никогда вас не покинет, хотя бы вы скребли и оттирали кожу до мяса, обливали себя шампунями, лосьонами и дезодорантами… от «Леди Макбет» нет спасенья… Вы заходите в ресторан, и его владелец сгибается пополам, его рвет… вы не можете зайти ни в магазин, ни в подземку, даже гулять по улицам – и то не можете… (Мы счастливы сообщить вам, что применение «Леди Макбет» запрещено во всех цивилизованных спецслужбах мира.)

Ким видит «ведьмину люльку» и догадывается, что очутился в той части рынка, где торгуют оккультными изделиями… хрустальные шары размером с добрую тыкву, изящные шары из опала и селенита… колдовские куклы, порошки и приворотные зелья… ножи, облачения, алтари, каждения, цепи и гримуары, в основном не более чем отвратительный на вид хлам.

Ким интересуется устройствами для концентрирования и направления магической энергии, которые могут сделать магию более могущественной – словно берешь в руки вместо пистонного мушкета карабин 30/30… Вспомните распространенную среди австралийских аборигенов практику «класть кость на врага». Для этого берется полая человеческая кость (чем более жуткой смертью погиб ее прежний хозяин, тем лучше)… вы наполняете ее всяким дерьмом, прыгаете на противника и кладете кость на него…

– У меня имеются любые кости на выбор, мииистер…

– Кости Ста Надрезов? (Это означает, что донор умер от древней китайской пытки, известной под этим именем.) – Кости бешеного?

– Кости человека, с которого живьем содрали кожу?

То, что ищет Ким, – это устройство, которое могло бы концентрировать желание чужой смерти, как глаза человека в ночное время концентрируют попадающий в них свет…

– Ого, вот это мне обязательно нужно!

Повязка на голову из шкуры черной мамбы с огромным черным же опалом на том месте, где полагается находиться третьему глазу.

И одежда… любая эпоха, любой материал… кожа электрического угря, ящерицы-ядозуба, шуба из шкуры гориллы, шапочка из кожи сколопендры… одежды, которые приводят в действие или выключают магнитофоны и камеры… все виды потайных карманов для наркотиков, оружия и денег… крайт, коралловая змея, десяток «черных вдов» в жестянке, которых можно выпустить в отхожем месте у миссис Уордли… металлические суспензории, наколенники, налокотники с шипами… ножны и кобуры на любое место тела… туфли с подошвами на пружинках, с воздушными подушками, прокладками из ртути и масла… ножи, которые выскакивают из носка ботинка, когда ты нажимаешь на каблук… острые стальные полумесяцы, которые выдвигаются вперед и соединяются… перчатки с выдвижными когтями… перчатки со свинцом в кончиках пальцев для смертоносного удара по горлу, со свинцовыми накладками на ребре ладони для усиления удара карате… перчатки, усеянные загнутыми бритвенными лезвиями со стороны ладони… перчатки с резиновой чашечкой на ладони, которые позволяют нанести пощечину, сопровождающуюся разрывом тройничного нерва; порвать барабанную перепонку ими тоже можно… перчатки с ладонями, покрытыми рыболовными крючками… резиновые электрические перчатки…

Ким пополняет свой гардероб, складывает покупки в саквояж из кожи ящерицы-ядозуба и направляется к Химическим и Биологическим рядам, которые внешне напоминают огромный заброшенный медицинский исследовательский комплекс… Козы блеют в отделении «скорой помощи», арабские семейства поселились в палатах, готовят еду в мензурках, хирургических поддонах и суднах. Дети катаются по коридорам на тележках и носилках с колесиками. Какой-то самоучка-электрик переделал аппараты искусственного дыхания в машины для игры в пинбол. Ким останавливается, чтобы поболтать с татуированным мальчиком-маори, у которого есть ампула с ядом полосатого осьминога. Ким покупает ее для своего двадцатизарядного револьвера, стреляющего дротиками (нейротоксин… потеря сознания через три минуты, смерть через час). Он выхватывает свой гладкоствольный револьвер 44-го калибра, заряженный патронами номер шесть, и обезглавливает кобру, выползшую из ржавого ящичка для инструментов.

А вот Человек-Гриб, торговец оружейным плутонием с черного рынка, беседует с агентом ЦРУ, работающим на Каддафи. Вот коллекция культур болезнетворных организмов – некоторые из них считаются давно вымершими.

Ким натыкается на Тодда Наличмана, биоброкера.

– Олафсон уверяет, что у него есть в наличии Потная Чума. Вот спецификация.

Ким перелистывает документы.

– Обезьянья болезнь, не правда ли? И верить этому Олафсону, насколько я его знаю, тоже можно не больше, чем мартышке.

Потной Чумой называлась заразная болезнь, которая пронеслась по Англии в XIV веке. О ней рассказывается, в частности, в «Неудачливом путнике» Томаса Нэша. За несколько часов больной терял с потом всю жидкость из организма и превращался в высохшую мумию. Болезнь распространялась через телесные выделения, которые испарялись с поверхности тела больного, температура его поднималась до ста двадцати градусов, превращая внутренние органы в пылающий котел. В некоторых случаях кипящая моча и экскременты выпрыскивались больным на расстояние до тридцати футов, заражая несчастных родственников, врачей и любителей курьезов. Один певец взорвался прямо на сцене, обдав своими смертельными выделениями даже тех зрителей, что стояли на галерке.

Конечный продукт болезни – обезвоженная мумия – сам по себе не заразен, и бесчувственные возницы чумных телег измельчали мумии в желтый порошок, чтобы забирать больше трупов за один прием.

– В настоящее время он работает над Морозной Чумой… скоротечная гипотермия… жертвы замерзают насмерть под грудой одеял…

– Да ладно, он, наверное, просто кран на батарее перекрывает. Все это только проекты, где готовый продукт? Разумеется, мы бы не хотели, чтобы нас обвинили в экспериментах на людях…

– Стоит только отвлечь их внимание…

– Да-да… «Смотрите, какой шикарный закат!»

– А вот Гнилая Чума… Первый симптом – запах мертвечины… запах выступает в качестве переносчика. Маски не помогают. Возбудитель Гнилой Чумы проникает сквозь поверхность тела.

Поскольку на базаре продаются артефакты всех эпох человеческой истории, он функционирует также как музей для документальных фильмов и лекций.

Музей Утраченных Изобретений… Когда обходишь витрины, объясняющие их лекции и фильмы включаются автоматически…

Выставленные в пыльных стеклянных ящиках приспособления, принадлежащие отдаленным эпохам и далеким культурам, выглядят так, что посетителю не остается даже намека, чтобы догадаться, для чего они служили в свое время.

– Этот сросток проникающих друг в друга зубцами перфорированных хрустальных дисков – чисто декоративное изделие?

А этот шкафчик размером с большой телевизор… я говорю «шкафчик» за неимением более точного слова, а размеры точнее определить трудно, потому что он полностью асимметричен. Большинство поверхностей скорее плавные, чем угловатые, хотя и углы тоже имеются…

Полностью асимметричен? Отсутствие симметрии наводит Кима на мысль о том, каковы могли быть функции этого устройства… аварийная дверь для духовных существ. Симметрия предсказуема, поэтому хорошая аварийная дверь должна рандомизировать симметрию… сложная система панелей, которые можно открывать и закрывать тысячами различных образов. Петли скрипят, создавая волшебную музыку спасения от давно позабытых опасностей.

– Для чего в точности использовались подобные штуки? – спрашивает человек из ЦРУ недовольным скрипучим голосом.

Хранитель отвечает на вопрос странным пожатием плеч наоборот – он словно опускает их вместо того, чтобы приподнимать.

– Человеческий, эээ, род… так сказать, Homo sap… (смех) существует, возможно, уже два с половиной миллиона лет… археологи все отодвигают и отодвигают назад дату нашего появления па свет… возможно, аборт будет наилучшей гипотезой… (смех), но артефакты, которые явно были изготовлены рукой человека, встречаются только на протяжении последних пятидесяти-ста тысяч лет. В этом скромном промежутке, джентльмены, мы преодолели путь от каменного топора и копий до баллистических ракет с ядерными боеголовками… принцип, в общем, тот же, что и у копья, но эффективность намного выше… (смех). Почему бы не допустить, что другие культуры проделали тот же самый путь, а впоследствии бесследно исчезли? К тому же нельзя исключать и возможности того, что артефакты уничтожались преднамеренно. «Речные люди» в Новой Гвинее изготовляют для каждого празднества маски, которые впоследствии уничтожаются. А что бы сказал историк далекого будущего о псевдоартефактах современного искусства? Кто этот художник, который смешал вместе целую бочку болтов и гаек? Я помню, он еще потом сжигал табуретки… Ах да… Арман, точно, Арман… Откуда наш гипотетический ученый будущего догадается, что этот артефакт представлял собой всего лишь приспособление для торговли именем? Это Арман, и он стоит столько по той же самой причине, по которой у индейцев племени квакиутль обломки медных котлов после потлачей имели тем большую стоимость, чем больше стоил разбитый котел[68].

В витрине стоит нечто похожее на трещотку… Труба из тусклого зеленого металла два фута в длину, два дюйма в диаметре, с отверстиями на каждом конце. Гладкие белые шнурки выходят из трубы на середине ее длины и соединяются с ручкой из той же самой зеленой металлической субстанции.

В комнате гаснет свет… вспыхивает экран… мы видим высокого худого гуманоида в сандалиях и набедренной повязке из какой-то пористой розовато-коричневой кожи, который стоит на крутом склоне, прижавшись спиной к скале. Он держит трубку в своих узких – не более двух дюймов в ширину – ладонях, у него длинные, утончающиеся на концах пальцы с четырьмя суставами… Двенадцать неотесанных дикарей с копьями и дубинками в руках ползут вверх по склону.

– Из экипажа потерпевшего крушение космического корабля уцелел только он один. Это существо, принадлежащее к древней расе, хочет только одного – жить в мире с туземцами… научить их тому, что он знает сам, и, может быть, научиться чему-то самому… Но он сталкивается с враждебно настроенными варварами, полными отвратительной жгучей ненависти к чужеземцу, к существу, которое отличается от них самих…

– Да у него на теле волосы не растут!

– Он такой голый, это просто неприлично!

– Интересно, а на яйцах у него есть шерсть? – Кэш проверяет на ощупь остроту ножа…

– Не знаю, Клем, но скоро мы это узнаем. Лицо у инопланетянина светло-розового цвета, гладкое как терракота. Его немигающие черные глаза со светящимися голубыми зрачками выражают какое-то чувство, слишком далекое и нейтральное, чтобы его можно было назвать презрением.

Он извлекает двенадцать дротиков из колчана, висящего на поясе, и заряжает ими трубу. Затем он раскручивает трубу у себя над головой.

– Что это он там вытворяет?

– Дух Трубы входит в трубу и одухотворяет ее. Теперь труба вращается уже по своей собственной воле. Она извлекает свою силу из договора между человеком и Духом Трубы. Дух соглашается одухотворить трубу, но только единожды. После того как трубой воспользовались один раз, второй раз воспользоваться ею уже невозможно.

Быстро вращающаяся труба уже превратилась в сплошное марево для глаз, инопланетянин приподнимается следом за трубой и уже стоит на цыпочках. Тонкий металлический свист вырывается из трубы, и дротики устремляются в воздух, настигают каждый свою жертву и поражают ее в жизненно важную точку… в голову… в сердце… в желудок… в шею… нападавшее стадо уничтожено. Но что делать, если появятся другие враги? Он может изготовить оружие из подручных материалов. Огромный туземец с безумными глазами берсерка, из которых, кажется, сыплются искры, сжимая каменный топор в лапах, возникает в шести футах перед ним. Инопланетянин выхватывает пружинный нож и всаживает его – ФРРТЬ! – прямо в грудную клетку злобной твари, задевая при этом позвоночник. Враг падает на землю, извивается, как перерубленный лопатой червяк…

– А сейчас некоторые из вас могут сказать: «Наверняка у него больше не осталось ни одной идеи». Что ж… посмотрим… кто знает…

В следующей экспозиции мы видим маски в натуральную величину из человеческой кожи, уложенной в несколько слоев… злобные хари… злорадные морды, провонявшие обугленной плотью и предсмертными криками… физиономии, выражающие трусливое, раболепное подобострастие… мертвые, бездушные лица…

– Старинная забава… называется «перекидывание масками»… в чем-то похожа на теннис…

Двор, мощенный известняковыми плитами, с рядами скамеек для зрителей. Прибывают участники соревнований. Они полностью обнажены, если не считать поясов и притороченных к ним масок. Они выходят на середину двора и смотрят друг на друга. Взгляд бросателя масок может поранить, как скальпель. Вот они расходятся на тридцать футов, продолжая поедать глазами друг друга. Один из игроков срывает с пояса маску и швыряет ее так стремительно, что в полете она расплывается в мутную линию. Второй игрок делает легкий жест, и маска летит обратно. Наконец, с третьего броска первому игроку удается эффектно послать маску вверх. Напряжение игры растет по мере того, как в нее вступают все более и более мощные маски. Иногда с одного броска маска совершает тридцать или даже пятьдесят перелетов от игрока к игроку, приобретая при этом все большую и большую силу.

БАММ

Маска поражает противника. Он падает на белые плиты… корчится как припадочный… изо рта течет слюна, брызжет пена, гной течет из катаракт, в которые превратились его мертвые, выжженные глаза… Теперь он станет добычей жестоких мальчишек, которые постоянно отираются вокруг площадок для игры в маски.

– Ну что, как вам после этого теннис?

Большинство вооружений основано на принципе снаряда… копье, пуля, ядро… во всех случаях к мишени что-то прибавляется. Пуля, стрела, заряд ВВ, ядовитый газ… А теперь рассмотрим тот случай, если от мишени что-то отнимается… Торнадо создает область пониженного давления, в результате чего попадающие в эту зону здания и стекла лопаются… Наше оружие создает концентрированные и локализованные области низкого давления, так что попавшая в них живая мишень буквально взрывается, словно глубоководное создание, извлеченное на поверхность. Жуткое зрелище… Видите вон того африканского буйвола, который фыркает и роет землю копытом? Самая опасная тварь на всем континенте. Он нас заметил.

– Упаси Господи!

Буйвол наклоняет голову. Служитель музея нажимает на кнопку… громкий свистящий рев, и буйвол разлетается на части в кроваво-красном облаке. Рога втыкаются в землю в нескольких футах от нашего грузовика.

– Видите, совсем другой принцип. Мы отнимаем нечто от мишени… в данном случае – давление… Целиться можно как из винтовки или из пистолета… Высосать глаз, разорвать горло… Тем же принципом можно воспользоваться не в отношении давления, а в отношении чего-нибудь другого… В отношении кислорода, сна, сновидений или – что опаснее всего – времени. Время – это тоже ресурс. Мы же говорим: «Время истекло». Основная проблема, с которой сталкивается каждая цивилизация, – это сохранение и расходование времени. Человеческое время измеряется в терминах человеческого изменения. Таким образом, иногда проматывать время с шиком означает минимизировать изменения и тем самым сохранить время. Английский принцип никогда и ни в чем не заходить чересчур далеко – в сущности, тоже способ экономии времени, который, к сожалению, оказывается плохо приспособленным к ситуациям, когда просто приходится заходить чересчур далеко во имя элементарного выживания. Утопические концепции возникают из элементарного непонимания нашей миссии в этом мире. Столько капканов и тупиков. Ницше сказал: «Человек нуждается в игре и риске. Цивилизация же дарит ему работу и уют».

В некоторых культурах поклоняются опасности как таковой, не понимая, что истинная опасность возникает из конфликта двух противоборствующих сил.

Счастье есть побочный продукт функции. Те, кто ищет счастья как самостоятельной ценности, похожи на тех, кто ищет победу, не выиграв войны. В этом главный дефект всех утопий. Общество, как и составляющие его индивиды, не более чем артефакт, созданный с определенной целью. А если цель исчезает, то с ней исчезает и всякая ценность существования…

– А сейчас мы с вами отправимся к бразильским индейцам из племени наньюка. Это простые, довольные жизнью люди, отправляющие ритуалы, происхождение которых восходит к седой древности – к вечному конфликту между Мужчиной и Женщиной. «Когда-то давным-давно, – повествует легенда, – женщины завладели священными флейтами. Но с помощью трещотки мужчины отобрали флейты у женщин и с тех пор хранят их у себя в Мужском Доме. Во время «пчелиного обряда» мужчины исполняют ритуальную месть за это древнее преступление: они врываются в деревню, словно пчелиный рой, сгоняют женщин на главную площадь, где мажут их жирной черной краской, подготавливая таким образом мальчиков к реалиям взрослой жизни».

Madre de Dios[69], к каким таким реалиям? К чему готовит эта безвкусная церемония, развлечение для народа на полчаса, передающаяся из поколения в поколение на протяжении столетий?

Затем остается только расписать этой же краской деревянных птиц. После чего обрядовый цикл завершен.

Бессмысленные обряды, тоска, витающая над могилами вымирающих народов… Последние патагонцы и волосатые айну отмечают места захоронения своих мужчин грубо вырезанными из дерева эрегированными фаллосами, раскрашенными охрой… пыль и ветер… все пометки стерты и спутаны…

Дух Зимородка умиротворен – по крайней мере до наступления следующего года… и мы покидаем стойбище наньюка…

Визгливая, нестройная музыка флейт тает в отдалении на фальшивой ноте.

Все древние человеческие обряды так же мертвы, как этот. Сага человеческой истории доигрывается при гаснущем свете на сцене и при пустом зале…

Юноша взирает на пустыню. На нем – футболка, на которой радужными буквами написано: ВЕЧНОСТЬ. Он зевает.

Вечность зевает, взирая на пески.

***

Военные операции того или иного рода ведутся здесь постоянно, причем большинство из них абсолютно бессмысленны или, точнее говоря, имеют такой смысл, который кажется бессмыслицей западному человеку. Но, обдумывая все это на арабском, Ким начинает понимать общий замысел примерно так же, как начинали смутно видеть слепые при помощи устройства, над которым Ким в свое время работал. Они не могли «видеть» при его помощи в обычном смысле этого слова, но они начинали воспринимать реальность в виде совокупности точек, подобно тому, как это происходит на картинах пуантилистов.

Тем не менее причины некоторых событий все равно оставались непостижимыми, поскольку корни их терялись в дописьменной древности. Он пребывал в постоянном напряжении мышц и некоторых областей мозга, подобном тому, которое возникает, когда первый раз садишься в седло и начинаешь использовать те мышцы, которые обычно не используются при ходьбе; он просыпался совершенно разбитый, ощущая боль в каких-то странных местах и органах, положение которых не мог даже точно определить…

Страх, восторги и огорчения, приходившие из далеких областей разума, все еще не нанесенных на карту…

В настоящий момент он принимал участие еще в одной идиотской операции – организации засады на грузовик с солдатами. В этой затее большую роль играло то, что он изготовил «совиный глаз» – прибор, позволяющий видеть в полной темноте.

Стреляя в кого-нибудь из укрытия, словно всемогущий Господь, поражающий грешника молнией с небес, или Тор, шныряющий свой молот, получаешь наслаждение совсем иного рода, чем то, которое возникает в ходе рукопашной битвы. Дуэли на винтовках очень распространены в этих краях. Противники находятся в двухстах или трехстах ярдах друг от друга: ты видишь его в оптический прицел и знаешь, что он, возможно, тебя тоже видит… клубы порохового дыма. Пуля ударяет тебя, прежде чем ты успеваешь ее услышать. Странное ощущение, как будто телевизор с выключенным звуком…

– А может быть, по дороге домой мы еще и мост взорвем, сэр?

– Разумеется, лейтенант, если с грузовиком все хорошо пройдет…

– Мы уж будем стараться, капитан. Сделаем все в лучшем виде.

Ким улыбается многозначительно и похотливо…

– Капитан, если меня убьют, я хочу, чтобы меня похоронили в одном гробу с вами…

– А с чего это вы решили, что мы умрем в один и тот же день, лейтенант? – говорит капитан с непринужденной улыбкой. Он совершенно очевидно наслаждается, этой беседой…

– Ну, сэр, если кто-то из" нас умрет раньше, он может просто распорядиться, чтобы в ящике оставили место для другого, это ж ясно… Только сперва, разумеется, надо прояснить этот вопрос с отделом здравоохранения. Вы не поверите, сэр, у меня на родине, в Сент-Луисе, в соответствии с пунктом 685-м директивы отдела здравоохранения вы не можете даже жечь мусор у себя в собственной сраной яме, если вы простите мне выражение, сэр.

Ким знал, что любимым пунктиком капитана были вашингтонские бюрократы, которые губят страну и пытаются удушить нас всех бесконечной волокитой.

– Они хуже грыжи, капитан.

– Да-да, разумеется, очень хорошо сказано, лейтенант…

Ким решает воспользоваться моментом.

– Бойцы слегка волнуются, сэр… Я хочу сказать, не могли бы устроить налет на какую-нибудь деревеньку, разумеется, после того, как разберемся с мостом…

– Конечно, лейтенант. Мальчики заслужили разминку.

Цитата из Тацита прокручивается у Кима в мозгу: «Если женщина или хорошенький мальчик попадаются им в руки, они разрывают их на куски в борьбе за обладание ими, в то время как пленных они заставляют перерезать друг другу горло…»

– Очень любезно с вашей стороны, сэр… – Ким скалит зубы в улыбке дикого пса. (Дикие псы, как вы, наверное, знаете, скалятся при встрече друг с другом в знак приветствия.) Капитан улыбается в ответ. И пятьдесят оборванцев во взводе Кима тоже скалят зубы, услышав это соблазнительное известие. Не заносите гражданских лиц в число потерь, пока хорошенько их не изнасилуете.

Засада оказалась сплошным кошмаром. Прибор ночного видения сломался… Конструкция была достаточно надежной, оставалось только довести до ума несколько технических деталей, но все испортил один боец, страдавший эпилепсией, – в припадке он выпустил в него всю обойму своего мелкокалиберного, тридцать патронов, и солдаты успели выскочить из грузовика и открыли огонь из пулемета, ориентируясь на вспышки выстрелов (пламегаситель тоже оказался неисправен). Ким дал команду отходить, оставив на месте пятнадцать убитых. Раненых, которые не могли ходить сами, пришлось пристрелить, чтобы они не попались в руки туркам – те, как всем известно, большие любители и мастера пыток и, поскольку пленные им попадаются редко, не упустили бы такого случая позабавиться.

Так как от взвода осталась только кучка бойцов, которой не под силу было бы взять штурмом нужник, они решили примкнуть к другой армии. В этом районе полиции как таковой не существует, а поскольку почти все население вооружено до зубов, человеческие потери, как правило, значительны. Тела оставляют прямо на улице на сутки. Если за сутки их не востребуют ни друзья, ни родственники, то тела пускают на удобрение.

Так от них хоть какая-то польза. Трупы самых молодых и здоровых скармливают «длинным свиньям». Мясо этих тварей, откормленных человечиной и свежими фруктами, удивительно приятно на вкус.

Банда Кима распадается. Он отправляется с тремя парнями в ресторан на вершине утеса, который нависает над долиной в том месте, где река становится шире. Он видит в отдалении шлюпки, изящные аутригеры[70] с тонкими корпусами из твердых пород древесины и разноцветными парусами. Он заказывает графин метаксы, сухого ароматного бренди, который ароматизируют гранатовым соком… Официант встречает их улыбкой дикого пса и говорит: «Сегодня вечером у нас длинная свинья», – и возвращается через час с аппетитным поросенком, покрытым румяной корочкой, из-под которой течет жирный сок и виднеется розовое мясо… Они завершают трапезу местными апельсинами, растущими на бедных почвах на склонах холмов и поэтому имеющими специфический пряный привкус душистых трав, согретых полуденным солнцем. Они откидываются на спинки и рыгают, а тем временем сумерки, словно голубая пыль, медленно заполняют долину.

Ким лениво размышляет о своей миссии, о том, что он должен отыскать недостающее звено, то, с которого началась история человеческой речи… И о забытых племенах в отдаленных долинах, которые по-прежнему используют гортань в качестве полового органа… «Чем-то похоже на отвратительных золотых рыбок, – думает Ким, – которые целуются, впиваясь друг другу в холодные губы». Первые слова были невыразимо непристойны… Именно поэтому, за исключением тех самых отдаленных долин, они уже миллионы лет нигде более не звучат… Ким вспоминает одну историю.

Гончие Тиндалоса[71], март 1929 года… В нашем языке нет слов для их описания… смутные намеки на них содержатся в мифах о грехопадении… непристойные древние таблички… У греков для них существовало специальное имя, которое скрывало их грязную суть… Дав чему-либо имя, вы тем самым отнимаете у него силу, в данном случае силу их гнусной сущности, в которой заключена суть их существования… Они слишком ужасны для того, чтобы называть их по имени или смотреть на них… Если ты сможешь взглянуть Смерти в глаза, та она потеряет свою силу и не сможет одолеть тебя. Quien es? Если ты требуешь у Смерти предъявить верительные грамоты, ты – труп. Фотография в ее паспорте – твоя посмертная маска, добраться до этих чертовых гончих, той жуткой и страшной тайны. Воистину нечто ужасное и невыразимое произошло в начале начал. Не было слов в начале каких начал? В начале тех начал, когда произошло ужасное и невыразимое, а как еще? До времени произошло ужасное и невыразимое, породившее время, а с ним вместе – и все обрушившееся на нас дерьмо… Семена греха до сих пор таятся в темных закоулках, алчущие и жаждущие… В белом сиянии, которое не было светом, в кричащем молчании я услышал их дыхание, ощутил его у себя на лице…

Дела идут все хуже и хуже, надо быть психом, чтобы захотеть вновь родиться на свет. Мы будем толкать перед собой тележки для покупок, полные каких-нибудь бумажек вроде денег, и нужно будет тратить все больше и больше чтобы приобретать все меньше и меньше и то же самое с документами их требуют все больше и больше чтобы доказать все меньшее и меньшее простаиваешь днями в конторах чтобы получить справку, но бюрократия сжевывает все больше и больше капусты из карманов налогоплательщика и гадит все новыми и новыми законами, пока твое разрешение на ношение оружия не окажется погребенным под кучей дерьма. У тебя нет формы 4F-Q, считай у тебя ничего нет, даже меньше чем ничего, и даже если у тебя этого нет, они все равно придут и заберут даже то, чего нет.

Я умчался от них на квинтильоны лет, но они учуяли меня и там. Они алчут чистого, неиспорченного… но при этом все, что не запятнано грехом, это они презирают. Они есть то самое, что отделилось от чистоты в самом начале начал… они по природе своей грязны – пожирающие нечистоты, раболепные, порочные, льстивые твари, вот кто они такие, сосуды всяческого беззакония. В этой Вселенной существует только чистое и грязное… Грязное алчет чистоты, но понимает лишь как пищу, которую можно пожрать, чистое же время от времени мечтает об искупительной капле грязи. И это беспокоит тех, кто нечист.

– Ах, дорогуша, ты, наверное, внутри такой порочный и уродливый, бедняжка ты моя несчастная…

Грязное выражает себя через углы. То есть это как?

Человек, чистая его часть, происходит от кривой. А теперь какую такую кривую швыряешь ты нам, Чамберс? Срамную кривую?.. Я не намереваюсь оставаться и слушать подобную чушь… Продолжительный отдых в хорошем санатории должен принести тебе неизмеримую пользу.

– Нужно держать их вне этого мира. Они могут проникнуть к нам только посредством углов… Мы должны устранить все углы в этой комнате… Великая Мать, спаси меня от гончих… Пошли их назад – ненасытных, рычащих, обозленных – в нечистоту, которая существовала в начале до сотворения времени и пространства… Благодарю за помощь… резкий тошнотворный запах… да я от тошноты прямо-таки пополам сложился, сэр, словно меня кулаком в живот ударили, ну тут меня сразу же и вывернуло, сэр, как можно отличить настоящего джентльмена – настоящий джентльмен всегда щедрый.

Репортер неохотно расстается с десятью шиллингами.

Он лежал нагишом, его грудная клетка и руки были покрыты голубоватой слизью, которая пахла так, как могло бы пахнуть гнилое олово. «Берегитесь Дойлзов. Они могут помочь им проникнуть сюда, вы, разумеется, в курсе, кто они такие. Сатиры могут помочь. Они могут войти сюда через алый круг, греки знали, как бороться с этим. Боже милостивый, штукатурка осыпается… В комнате темнеет… их языки…»

Киму хочется в туалет по-маленькому. Он осторожно выползает из гамака, подбирает ботинки, вытряхивает из одного скорпиона и прибивает тварь тяжелой подошвой. Затем надевает ботинки и выходит из дверей под яркий свет луны, в одних трусах и ремне, на котором болтается револьвер 44-го калибра. Стоя лицом к утесу, он мочится в серебрящийся поток. Ночной воздух, ароматный и холодный, овевает его тело. И в тут же секунду раздается собачий лай, кто-то идет. Другие мальчишки вскакивают из гамаков, сжимая в руках готовое к бою оружие. Дом огорожен живой изгородью из кактусов. Узкая калитка из колючей проволоки.

– Разведать и доложить. Интересно, с чего это они не на шутку растявкались?

Сын хозяина постоялого двора держит лампу. У мальчика невозмутимый жизнерадостный вид. У него пистолет, заткнутый за пояс-патронташ, финка и в руке – гибкий стальной прут с грузом на конце.

– У меня важные новости для капитана Карсонса… Калитка отворяется, собаки с рычанием устремляются во тьму.

– Позвольте мне заняться их воспитанием. Иначе псы, которые так вас ненавидят, вопьются вам в горло, как только вы заболеете или окажетесь ранены… такова уж их природа… Назад, гончие Тиндалоса! Сосуды нечистот!

Он наносит удары прутом, рычание превращается в визг, и псы расползаются, поджав хвост, по своим грязным конурам. Мальчик улыбается, сгибая в руках стальной прут.

– Видите, мииистер Карсонс, я ненавижу собак не меньше вашего.

И мальчик оскаливает зубы в приветственной улыбке диких псов.

– Что за херня тут творится, что вы нас всех заставили выскочить из постелей с утренним стояком наперевес?

– Я пришел, чтобы показать вам путь к месту, где живут горлоебы…

И он издает гортанью звук, от которого у Кима сводит челюсти.

– Да? Но я вовсе не утверждал, что мне туда нужно…

– Вы что, забыли про вашу миссию, мииистер Карсонс? Может быть, вам напомнить?

– Ладно, ладно, ради всего святого, хоть одеться мне дайте…

Ким собрал свое снаряжение: револьвер 44-го калибра, пружинный нож, короткоствольный 38-го, тонкий, как вафля, мелкокалиберный под патрон 22-го калибра, очень легкий полуавтоматический карабин 45-го калибра с четырнадцатидюймовым стволом и десятизарядным магазином, унцию морфина и унцию гашиша, аптечку первой помощи, столовый прибор и набор для починки одежды… Трое мальчиков, которым он сообщил, что они отправляются далеко-далеко на восток, решили отказаться. Уже через десять минут он следовал по пятам мальчика-проводника, углубляясь в пустыню. Они шли не менее трех часов, используя так называемую «поступь волшебника», при которой тело наклоняется слегка вперед. Наконец, они натолкнулись на патруль… Мальчик назвал пароль. Занималась заря, и в сером утреннем свете он различил дирижабль, привязанный к стальной мачте, который покачивался под дуновением поднимавшегося утреннего бриза… Они быстро вскарабкались по лестнице и вошли в кабину, которая оказалась довольно просторной…

Там уже находилось трое мужчин. Мальчик представил им Кима.

– Доктор Шиндлер – Ким Карсоис…

Две другие фамилии ему не запомнились. У Кима была очень плохая память на фамилии, поэтому он разработал мнемоническую систему для их запоминания, основанную на моментальной визуализации. Бикфорд, например: бык, который бодает рогами новенький форд. В случае этих двух безымянных засранцев система не сработала, но он прекрасно понимал, к какому человеческому типу они принадлежат… секретные агенты, наемные убийцы… серые, безликие люди с холодными, мертвыми глазами.

Заурчал мотор, и они помчались, оставляя ветер у себя за спиной. В кабине можно было прогуливаться, рассматривая пейзаж за окном в большие смотровые окна.

Через три дня полета они приземлились посреди древнего желтого ландшафта. Шакалы, бегавшие по камням, бросали на них равнодушные взгляды. Они очутились где-то в самом центре Аравии. Они проводили спокойным взглядом дирижабль, который снова взмыл в воздух и направился куда-то на запад.

– Ну и что теперь? – поинтересовался Ким. Один из агентов, которого, как теперь уже знал Ким, звали Прибью -(очень приятно, Прибью… кого хочешь за бабки), несколько неуверенно сообщил:

– У нас тут намечена встреча с англичанами. – Другого звали Уильяме. Он сказал:

– Опаздывают. Наверное, возятся с арабскими мальчишками.

– Ага, вот это, должно быть, наш связной… – Прибью показывает на приближающееся с востока облако пыли. Вскоре им удается разглядеть машину с огромными колесами, на которые надеты очень широкие шины. Машина останавливается прямо перед ними в облаке желтой пыли.

– Привет, ребята!

Из машины выходит Тони Аутвейт в шортах, пробковом шлеме и со стеком в руке.

– Майор Аутвейт, Ми-5 – Прибью и Уильяме, ЦРУ, и доктор Шиндлер.

Ким замечает, что цэрэушники явно взбешены тем, что их представили.

– Ладно, забирайтесь в машину. Нам надо поспеть туда прежде, чем солнце поднимется высоко.

Штаб-квартира представляет собой кучку сборных бараков на голом горном склоне. Ким оказывается в одном бараке с Тони и доктором Шиндлером.

– Эти шпионы выводят меня из себя своими дурацкими профессиональными штучками, – сообщает Тони.

– Какое сегодня число? – спрашивает Ким.

– Двадцать третье декабря тысяча девятьсот восемьдесят четвертого года.

– А я был на все сто уверен, что сегодня двадцать второе… И что же мы, собственно говоря, делаем здесь?

– Не имею ни малейшего представления… Это как-то связано с человеческим голосом как оружием массового уничтожения… Нельзя позволить янки, чтобы они в одиночку завладели такой штукой… Тогда нам всем придется жевать жвачку и питаться попкорном… Горлобои обитают где-то в этих краях, наша задача отыскать их… Все остальное – дело техники…

Доктор протирает очки жидкостью для промывки линз… Он показывает на флакон пальцем…

– Не так-то просто достать эту штуку, знаете ли… Она посягает на монополию производителей салфеток для протирки линз, и им это совсем не нравится… Узнать можно, только если кто-то шепнет. Зайдите в аптеку и попросите эту жидкость, и на вас посмотрят так, словно вы потребовали кокаин… Моя первая специальность – лингвистика. Затем я позанимался немного с полевыми исследованиями в Южной Америке и начал специализироваться на средствах межвидовой коммуникации… – В каком-то смысле любая коммуникация является межвидовой, – замечает Тони.

– Разумеется, но под подобное заявление денег от адмиралтейства на исследования не получишь… В теории, когда приземлится летающая тарелка или что-нибудь еще в этом роде, я смогу общаться с ее экипажем при помощи специальных средств коммуникации…

– Возможно, они уже давно высадились в человеческом мозгу и нервной системе, – говорит Ким. Доктор кивает:

– Проблема от этого не меняется. Допустим, у вас в голове инопланетянин. Как вы установите с ним контакт? Как вы узнаете, что ему нужно?.. Как заставите отправиться восвояси?.. Сначала нужно обнаружить его, а обнаружить его можно только при помощи логических умозаключений… изучение гортанного народа может дать нам ключ к решению этой загадки… способ проникнуть в глубины нашего собственного сознания, обнаружить там незаконно поселившегося жильца и припереть его к стенке.

– Что ж, давайте тогда этим и займемся… – С этими словами Тони подходит к карте.

– Судя по всему, мы обнаружили поселение вот здесь, в этой долине, закрытой горами с обоих концов… источники воды… Мы можем проникнуть туда при помощи парашютов или вертолета.

– Исключено… – заявляет доктор. – Мы не можем предсказать, какое впечатление это произведет на обитателей…

– Мы можем использовать дельтапланы или воздушные шары… При помощи альпинистского снаряжения туда не пробраться.

– Янки собираются попасть туда на вертушке…

– Их нужно срочно остановить!

– Пока нам удалось их остановить… – Тони демонстрирует присутствующим какую-то металлическую деталь… – Но мы все равно должны поторапливаться, пока они не начали шнырять повсюду и создавать тревожную обстановку… Не хотелось бы, чтобы гортанный народец окочурился от страха, словно норки в клетке, прежде чем мы выведаем все их секреты.

Они усаживаются в кабину «Песчаной жужелицы».

– Воздушные шары и газовые баллоны… – сообщает Тони, показывая на ящики со снаряжением. При помощи этого мы проникнем в долину, а если по везет, то и выберемся оттуда.

«Песчаная жужелица» срывается с места, гравий летит из-под колес. Они пробираются вверх по крутым горным дорогам, которые местами сужаются, становясь не шире пешеходной тропы: кругом скалы из красного песчаника, от которого эта местность и получила свое название «Красные земли». Несколько раз «Жужелица» чуть не срывалась на повороте с обрывов высотой в тысячи футов, и тогда гравий сыпался из-под колес в бездну. Но Тони был опытным водителем, который чувствовал автомобиль как собственную кожу.

БУМ! Крупный камень ударил по днищу машины.

– Будем надеяться, что газовые баллоны не взорвутся.

Тони ворчит:

– Да, чертова работенка – собирать кого-нибудь по клочкам после взрыва.

Дорога упирается в заросли кустарника и кактусов. В двадцати ярдах за ними виднеется край кратера. Тони сверяется с картой.

– Вроде бы это здесь.

Они выходят из машины. Ким замечает, что ярко-красные цветы кактусов на фоне красных камней похожи на капли крови, сворачивающейся прямо у него на глазах.

– Назад! – вскрикивает Тони.

Ким замечает крохотную змейку точно такого же цвета, что и камни, тонкую, как карандаш, и длиною не больше фута.

– Убей ее.

– Как скажешь.

Ким выхватывает гладкоствольный пистолет, и змейка превращается в кровавые ошметки, которые судорожно бьются в пыли.

– Это квакиутль… – объясняет Тони. – Жуткая смерть… Эротические конвульсии… кровь фонтаном хлещет из члена.

– Звучит как легенда.

Они подходят к краю кратера, Ким останавливается в шести футах от пропасти (он страдает боязнью высоты) и заглядывает внутрь. Кратер имеет около трехсот ярдов в ширину и в сечении несколько похож на яйцо. На глубине двух тысяч футов Ким видит серебряную ленту реки и какую-то зелень…

– Что ж, пожалуй стоит попытать счастья прямо сейчас, пока не поднялся ветер и не усложнил нам заплачу… – Голос Тони становится тише. Он подходит к краю кратера на гораздо более близкое расстояние, чем отважился Ким. Ким осторожно следует за ним, но останавливается поодаль.

– Смотрю, нет ли где выступов… Не хотелось бы, чтобы воздушный шар задел о камни… тут на поверхность выходит кварц – очень острые сколы… Ага, вот здесь… Подгони-ка «Жужелицу» поближе…

– Я не умею водить.

– Что ты говоришь!.. Что ж они тебе для этого таблетки не дали?.. Ну ладно…

Он делает знаки Шиндлеру, который изучает в лупу цветок кактуса… Шиндлер подгоняет «Жужелицу» на расстояние пятнадцати футов от края обрыва. Они выгружают воздушные шары и газовые баллоны, парашют для спуска дополнительных баллонов, при помощи которых они собираются выбраться из кратера.

– Вначале самое необходимое… Мы должны убедиться в том, что баллоны приземлятся удачно… Помогите-ка, ребята… Раз… Два… Три…

Баллоны весят под несколько сотен фунтов, но участникам экспедиции все же удается перевалить их через край скалы. Парашют открывается. Тони наблюдает за его полетом в бинокль.

– Ага, опустились прямо на берегу ручья… Теперь надуваем воздушные шары.

Шары розовые – наверное, для того, чтобы их было не так заметно на фоне красных скал…

Тони читает инструкцию на газовом баллоне…

– Посмотрим… Вот здесь отвинтить… Перед тем как повернуть вентиль, убедитесь в том, что сальник надежно закреплен…

Слышится шипение газа, и шар начинает надуваться… И вот он уже вздымается в воздух, словно огромная розовая эрекция…

– Браво! – восклицает Ким.

Ким надевает на себя парашютные ремни, и Тони крепит их к парящему над ними шару. Он чувствует силу, влекущую его вверх, и легкость в ногах. Наверное, такие ощущения бывают, когда ходишь по Луне…

– Сейчас ты весишь около семи фунтов… Привыкни к этому ощущению…

Ким отходит от кратера и осторожно подпрыгивает… Встает на цыпочки, словно балетный танцор. Взлетает на тридцать футов в воздух и медленно опускается обратно…

– Да, с этой штукой я бы такие антраша выделывал!..

Тони и Шиндлер тоже готовы…

– Отлично, парни, я пойду первым…

Тони берет в руки складной алюминиевый шест длиною в семь футов…

– На случай, если вас отнесет слишком близко к скалам… смотрите…

Он ступает на край и приседает…

– Прыгайте вверх и ВПЕРЕД!

Он отталкивается и прыгает, словно прыгун в воду, с той только разницей, что взлетает сначала на сорок футов в воздух и только потом начинает медленно опускаться в кратер.

Ким прыгает последним. Вначале он приходит в полный восторг, балансирует в воздухе, изображая канатоходца и элегантно раскланиваясь перед воображаемыми зрителями. Ему даже начинают чудиться запахи жареного арахиса и слоновьего навоза. Внизу он видит другие воздушные шары, парящие, словно на картине Гойи…

Он опускается вниз все медленнее и медленнее… Воздух сгущается, словно вода. Он вспоминает о том, что давление воды способно раздавить водолазный колокол, это одна из проблем, которая возникает при изучении океанских глубин, где живут все эти странные рыбы.

Он опускается в какую-то вязкую, густую среду, которая оставалась никем не потревоженной на протяжении многих миллионов лет. Она липнет к телу, душит его. Он делает глубокий вдох… Чего-то в этом воздухе не хватает… не кислорода, но чего-то столь же важного, какого-то необходимого для жизни элемента нет в этом застоявшемся прорезиненном воздухе… Здесь невозможна никакая жизнь, решает Ким.

Наконец его ноги касаются земли. Тони уже вбивает алюминиевый крюк в землю при помощи небольшой кувалды…

– Мне кажется, что разумно было бы поддуть прямо сейчас баллоны газом для подъема на тот случай, если нам придется сматываться в спешке…

– Здесь нет ни малейшего ветерка… даже лист с дерева упал бы здесь строго вертикально.

Опавших листьев здесь, впрочем, нет. Только какие-то бесформенные шишковатые кусты от шести до восьми футов, на которых висят покрытые пушком фиолетовые плоды.

– Во всем этом есть что-то отвратительное, – говорит Ким.

Воздушные шары поставлены на прикол и надуты дополнительным газом. Тони показывает Киму и Шиндлеру, как стравливать газ, чтобы заставить шары приземлиться, когда они выберутся из кратера. Они оставляют на себе ремни, чтобы в случае чего им нужно было только пристегнуться… Ким смотрит на три розовых воздушных шара. Очень похоже на трех коней у коновязи. Ким вспоминает своего коня в яблоках. Ни с того ни с сего скакун вдруг спятил и набросился на него, прижав уши, оскалив зубы и роя землю копытами… Ким перекатился на бок и уложил скотину, перебив ей артерию выстрелом в шею. Кровь обрызгала его с ног до головы, а животное, упав на колени, смотрело на него безумными глазами. Еще один выстрел в висок, конь повалился на бок, три раза взбрыкнул и сдох.

Тони рассматривает стены кратера в бинокль. Шиндлер в то же время изучает местную флору, которая нетренированному глазу Кима кажется удивительно однообразной… Растения скучились в основном вдоль берега ручья. Стебли покрыты тонкими фиолетовыми отростками, выделяющими кристаллическую смолу. Течение в ручье медленное. Не видно ни малейшего следа рыб, лягушек или водомерок.

Шиндлер берет пробы…

– Совершенно неизвестные виды… И что удивительнее всего – только такие – или, по крайней мере, почти только такие – здесь и растут… Обыкновенно в подобных долинах, пусть даже и очень труднодоступных, всегда довольно разнообразная растительность… семена роняют птицы или заносят вместе с экскрементами…

– Птицами?

– Ну да… птицами… – Шиндлер нервно оглядывается по сторонам… Вокруг ни единой птицы, ни единого зверя или насекомого, только медленно текущая вода и шишковатые растения…

– Словно водоросли, – говорит Ким.

– Ну, в общем-то…

Шиндлер устанавливает треногу и начинает фотографировать…

– Эй, парни! – восклицает Тони. – Там что-то движется… – Он показывает на стены кратера. – Вон там!

Шиндлер наводит на указанную точку фотоаппарат с телескопическим объективом… Он видит что-то вроде краснозадой обезьянки высотою не более восемнадцати дюймов… похожая на эмбриона, практически прозрачная, сквозь мягкую просвечивающую розовую плоть можно рассмотреть черные внутренности… он видит, что у твари чуть пониже пупка прикреплен какой-то отросток… гммм, он припоминает египетские барельефы, на которых видны эрегированные пенисы, расположенные необычно высоко – чуть-чуть пониже пупка… но то, что он видит, – больше похоже на какой-то пузырь или небольшой воздушный шар, парящий перед обезьянкой… Щелк-щелк… Они начинают осторожно приближаться к стене… Обезьянка, которая, судя по всему, собирала корм, втягивает пузырь обратно в тело и быстро взлетает вверх по скале.

– Боже мой, да их тут сотни! – Щелк-щелк…

– Боже мой, откуда эта ВОНЬ? – Тони оценивающе принюхивается.

– Гнилая кровь… Мне этот запах знаком по Бельзену… Мы ворвались в лагерь, пытаясь взять в плен военных преступников из числа высших чинов СС… они успели ускользнуть… Эсэсовцы расстреляли всех заключенных, окровавленные трупы были сложены штабелями в три ряда… многих закололи штыками или ножом… Они лежали там уже три дня… Этот запах ни с чем не спутаешь… сперва он может показаться даже приятным. Начинаешь гадать, что это за цветок так благоухает… А вздохнешь поглубже, и тебя сразу вывернет наизнанку… Запах отвратительный, липкий, прямо-таки застревает в горле… Но не резкий, не такой, как от тухлятины… Он медленно вползает в легкие… Солдаты в противогазах выносили трупы, а затем долго драили полы карболкой, но запах вывести так и не удалось… Да, этот запах запоминается на всю жизнь. Источник здесь, где-то неподалеку…

И тут они услышали его… Они услышали голос этого запаха… громкий, вкрадчивый шепот, который обволакивает тебя, словно помои… воркование древнего зла, которое булькает и копошится в гортани, беседа между странными существами и их розовыми придатками.

На стенах кратера они видят колонию, которая существует уже бесчисленные годы… Здесь обезьяны находят приют, обозревая окрестности мертвыми глазами глубоководных рыб…

Щелк-щелк-щелк-щелк… Воспоминания вспыхивают одно за другим в голове Кима. Нью-йоркский Музей естественной истории… жизненный цикл и препарированные экземпляры одной глубоководной рыбы, обитающей в глубинах, куда не проникает солнечный свет. (Она называется удильщик, или Lopiphormus, эта рыба. Ее самка примерно в пятьдесят раз больше самца.) При совокуплении самец оказывается присоединенным к телу самки и медленно поглощается ею, пока снаружи не остаются только половые железы… Он вспомнил тошнотворный ужас, нахлынувший на него… это намного хуже, чем пауки или скорпионы, которые просто пожирают партнера на месте случки… Теперь ему становится ясен их жизненный цикл… Пузырь – это самка, постепенно всасывающая самца… Пузыри, по сути, дела, бессмертны, поскольку они просто переходят от одного самца к другому…

– Не следует ли нам попытаться изловить экземплярчик? – с сомнением спрашивает Шиндлер.

– Нет, к черту! – восклицает Ким. – Лучше убраться отсюда на хер, да поскорее!

– Хорошо… Только дайте отснять до конца пленку… – Щелк-щелк-щелк.

– Отправляемся с десятисекундными интервалами… Ким, ты идешь первым.

Ким не спорит. Все происходит, как в одном из тех снов о полетах, где ты взмываешь в небо, как ракета…

Глядя вниз на этот стоячий пруд, наполненный гнилой кровью, он не испытывает ни малейшего желания проникнуть глубже в его тайны.

«Je n'en veux rien savoir…»[72]

Теперь он уже находится за пределами кратера, парит на высоте тридцати футов над землей. Увидев под собой «Жужелицу», он открывает кран, стравливает газ, и воздушный шар опускается.

Как только его ноги касаются земли, он скидывает с себя ремни, открывает клапан до упора и быстро отходит в сторону. Шар стремительно взмывает футов на пятнадцать в воздух, а затем падает обратно на землю бесформенной кучей, напоминающей один из тех отвратительных обезьяньих пузырей.

Они снова собираются все вместе, воздушные шары сдуты…

– Мне кажется, это дерьмо лучше оставить прямо здесь, – говорит Ким, показывая на шары… – Одному Богу известно, чем они могли там пропитаться. К нашей одежде это тоже относится, ее нужно будет сжечь всю, как только мы доберемся до базы…

На обратном пути Ким слышит у них над головой стук вертолетных лопастей…

– Ну сунься туда, сунься туда, сунься, только попробуй… – напевает Ким.

Дорога долгая, жаркая и пыльная, поэтому, чтобы позабыть о неудобствах и скуке, Ким слагает стихи:

У правителей в сердце печаль,

Сыплет пепел на плешь Главный Жрец -

Раскололась закона скрижаль,

По которой судил нас Мертвец.

И над Ленгли[73] звучит вдов немолкнущий вой,

В храмах Йеля[74] телец опрокинут златой:

Мощь засранцев склонилась пред сталью клинка.

Тают белые рати, как в марте снега.

Городок Ганимед превратился в крупное поселение, где обитают пятнадцать тысяч техников, ученых и вояк, с оснащенными кондиционерами сборными домиками, баром, кинотеатром и несколькими ресторанами. Чернокожий солдат из военной полиции проверяет документы и направляет их к станции дезинфекции.

Через час, отдраив себя под душем с карболовым мылом и надев чистое полевое обмундирование, Ким наконец ощущает себя относительно чистым, но отвратительный запах пузырчатых обезьян то и дело все же щекочет ему ноздри. После трех крепких порций джина с тоником и трубки с гашишем он начинает чувствовать себя значительно лучше.

Они подкрепляются в пиццерии рядом с аэропортом. Ким уныло рассматривает похожую на кусок резины пиццу.

– Я позвал тебя сюда вовсе не ради местной кухни, дорогуша, – говорит Тони, глядя на наручные часы.

Вертолет заходит на посадку: с ним явно что-то не так, его болтает из стороны в сторону.

– Такое ощущение, словно пилот перебрал, – говорит кто-то за соседним столиком…

– Ты почти угадал, – бормочет Тони. Пожарные машины и «скорые» собираются на поле, завывают сирены.

– Полюбуйся! – Тони достает фотоаппарат с бинокулярным объективом, и Ким делает то же самое.

Двери вертолета открываются, и оттуда вываливаются трое…

Щелк-щелк… Бригада врачей «скорой помощи» бросается к ним и тут же в ужасе убегает восвояси… Щелк-щелк… Лица сумасшедших, нечеловеческие лица, чудовищно вздутые шеи, покрытые пустулами… Щелк-щелк…

Они что-то пытаются сказать, словно куклы, управляемые чревовещателем, и Ким видит, как нечто булькает и копошится у них в невероятно разбухших гортанях, отхаркивая наружу слова. Кровавая слюна свисает у них с подбородков длинными струйками… – Щелк-щелк…

– Давай-ка побыстрее сваливать отсюда… – говорит Тони.

Он швыряет банкноту на столик, и они бегут по направлению к автостоянке… Прежде чем они успевают добежать до машины, из репродукторов гремит голос:

– Всему персоналу… Чрезвычайное положение… Гражданским лицам запрещается передвижение по улицам…

– Ну, ради бога, заводись… Рев мотора.

– …как в транспорте, так и пешком… Если вы находитесь в помещении, оставайтесь на месте…

Охранник протягивает цепь через выезд со стоянки и пристегивает ее замком…

– Лица, находящиеся на открытом пространстве, должны немедленно проследовать в ближайшее убежище…

– ЭЙ, ВЫ… СТОЯТЬ! – Охранник протягивает руку за своей сорокапяткой.

Тони жмет на газ, сбивает охранника и рвет цепь. Концы порванной цепи ударяют по корпусу автомобиля со звуком, похожим на винтовочный выстрел. Тони резко поворачивает направо, покрышки визжат.

– Повторяю… Улицы закрыты для всего персонала, не имеющего спецпропусков… Нарушители будут расстреливаться на месте…

Сирены, лучи прожекторов… Тони пригибается, когда очередь из автомата разбивает ветровое стекло… Он съезжает с дороги и направляет машину вверх по крутому склону, распугав стадо мирно пасшихся коз… Скрип тормозов сзади: полицейская машина поворачивает следом за ними, луч прожектора шарит по склону.

Машина перепрыгивает через ирригационную канаву, поднимая брызги, и сворачивает налево на грунтовую дорогу. Звуки погони стихают у них за спиной.

– А сейчас мы сменим машину.

Впереди появляется повозка. Они влезают в нее, и Тони отдает распоряжения кучеру на каком-то незнакомом Киму языке…

– Он – малаец, – объясняет Тони, откидываясь на спинку сиденья и закуривая манильскую сигару.

Следом за повозкой увязывается мальчишка-попрошайка, и Ким кидает ему монетку. Они едут где-то около часа… Ночной воздух наполнен ароматами и овевает их жарким дуновением. Ким слышит стрекотание кузнечиков и кваканье лягушек.

По пути они проезжают мимо глинобитных хижин с соломенными крышами.

И вот впереди показался привязанный к мачте дирижабль… Капитан машет им рукой:

, – Ну-ка, ребятки, забирайтесь на борт… Мы уже завелись и готовы к отплытию…

Двое слуг-малайцев помогают им поднять вещи по трапу и отнести их в роскошные каюты…

– Ты же понимаешь Большую Картину, старина…

Мы шаг за шагом возвращаемся назад во времени, словно фильм, который перематывается в обратном направлении, нарушая при этом непреложные законы Вселенной и прочую херь в том же духе…

– И вовремя.

На ужин подали бифштексы из мяса кулана…

– Эти животные практически вымерли, понимаешь… – говорит Тони в промежутке между одним куском и другим.

– А подать нам американского журавля! – курлычет Ким.

– И омлет из яиц дронта!

Капитан от всей души смеется и подкручивает усы. Ким со вкусом растягивается на диване, смакуя марочное бургундское, словно пятнадцатилетний школьник на каникулах.

Тони награждает его укоризненным взглядом.

– Итак, это я возвращаюсь назад во времени, верно?

– Да, только не превышай скорости.

– Я обожаю дирижабли. Такое ощущение, словно летишь верхом на огромном набухшем члене.

– О да, очень точно подмечено! – Капитан пронзает его взглядом, одновременно проницательным и бессмысленным.

– А я бы хотел на десерт торт-безе с мороженым, – твердо заявляет Ким.

– Удивительно, но именно его я и хотел вам предложить… а еще у нас имеется вполне приличное шампанское… такое, сладковатое, да вы сами знаете…

– Reserve Heidsieck?

Когда Ким отправил последний кусок торта в рот и малаец в очередной раз наполнил бокалы шампанским, Капитан спросил, нахмурив брови:

– И чем же вы, парни, там занимались?

– Ну, Ким, как бы ты ответил на этот вопрос? Отвечай, как было положено в старые времена в частных английских школах.

– Ты хотел сказать «как если бы я продавал сценарий голливудскому продюсеру»? Одним предложением – о чем этот фильм, который войдет в историю? Потому что, если отвечать, как английский школьник, то можно ограничиться заявлением типа «Это слишком отвратительная тема, сэр!»

Тот же самый персонаж через сорок лет, говорящий в стиле Старой Тетушки:

– Никакая сила, ни божеская, ни человеческая, никогда не заставит меня поведать о том, что я увидела в этой проклятой долине… Существуют тайны, узнав которые, смертный уже не в силах сохранить рассудок. В начале времен произошло нечто столь ужасное и невыразимое, что последствия до сих пор преследуют нас через дни, годы и века, через лабиринт времени… таясь за миллионами безликих масок, скрывающих бездонный ужас… Мы возводим города, ведем войны, играем в игры, предпринимаем все возможное, чтобы забыть ужас, лежащий в истоке нашего существования…

– Ты не сможешь продать фильм, если начнешь с утверждения, что его ни в коем случае нельзя никому показывать. Вероятно, тайны, узнав которые смертный уже не в силах сохранить рассудок, действительно существуют, уважаемый мистер, только Голливуд этим не проймешь.

– Мы видели рождение человеческой речи, начало и конец Слова. Мы видели возникновение чумы, которая будет опустошать людские города наподобие яростного лесного пожара.

Омерзительная Говорильная Болезнь, известная также под названием Чревоточина или Трепак… Ее так назвали из-за первого симптома: речь больного становится похожей на те звуки, которые издают манекены, используемые в представлениях чревовещателей. Буквально за несколько часов кровь сворачивается и сгнивает прямо в венах. Горло раздувается до размеров арбуза, и смерть наступает обыкновенно вследствие асфиксии. С самого начала заболевания у больного возникает нарушение умственных способностей… Он забывает обо всех человеческих приличиях, а также об уважении к своим собратьям. Зная, что он обречен, больной получает неописуемое удовольствие, инфицируя других.

Перед нами переполненный ресторан, двое посетителей беседуют у стойки бара…

– Что ты думаешь по поводу этого слияния, Би Джи?

– Полная фигня, – чревовещает Би Джи. Молчание, подобное удару грома.

– ЧРЕВОТОЧИНА! ЧРЕВОТОЧИНА! ЧРЕВОТОЧИНА!

Хозяева ресторана с криками бегут к выходу. Это самая заразная болезнь, которая когда-либо существовала на планете. Перед нами переполненная людьми электричка…

– Билеты, пожалуйста, – чревовещает кондуктор.

– ЧРЕВОТОЧИНА! ЧРЕВОТОЧИНА! ЧРЕВОТОЧИНА!

Кто-то дергает стоп-кран, но прежде чем поезд успевает остановиться, чревовещают уже все пассажиры в вагоне.

Певец в стиле кантри-энд-вестерн застывает на сцене, подобно манекену.

– Останься на ночь и еще чуть-чуть подольше… – В голосе его слышится легкий призвук чревовещания. Слушатели беспокойно ерзают в креслах.

– Сними свой плащ, швырни его небрежно… Сомнений больше нет.

– ЧРЕВОТОЧИНА! ЧРЕВОТОЧИНА! ЧРЕВОТОЧИНА!

– Ну почему ты не останешься подольше…

Тела лежат в проходах в три слоя, общее число погибших – 123 человека.

Выживает не более одного процента инфицированных. Выжившие объединяются в разбойничьи отряды. Они выскакивают из развалин зданий и чревовещают в лицо прохожим: «Нам нравится Нью-Йорк!» или же высовывают головы из окон машин и чревовещают: «Удачного вам дня!»

Тошнотворный запах гнилой крови висит над мегаполисами, словно смог.

– Зрелище, вполне достойное Голливуда!

Ким часто путешествует на отдаленные заставы в джунглях, в Антарктиду, на другие планеты. Вот отрывок из венерианского дневника Кима.

19 НОЯБРЯ 1980 г. Это первое человеческое поселение на Венере. Предполагается, что на Вечерней Звезде должны быть представлены все разновидности человечества, поэтому здесь будет и голубая пара. Было не просто пропихнуть такое решение. На это пришлось потратить десять лет, и борьба была кровавой, грязной и долгой. И мы победили, потому что оказались безжалостнее, хитрее, изобретательнее и намного умнее, чем наши венерианские оппоненты, скрывающиеся в оккупированных ими человеческих телах. Ясно, как говно, что они отнюдь не нуждались в настоящих людях на их вонючей, засраной планетке.

Мы с Томом занимаем комнату в правительственном, комплексе. С соседями мы неплохо ладим. Бенсоны приходят к нам раз в неделю на обед. Беверли Бенсон – симпатичная старушка, которая слишком много пьет. А один из наших лучших друзей – Мартин Уинтерс, начальник отдела безопасности, помешанный на ружьях тип из Колорадо.

Разумеется, у нас с Томом далеко не всегда все идет гладко. В Лос-Анджелесе перед отправкой в экспедицию, когда наши нервы были слегка измотаны долгой борьбой за право отправиться в космос, я однажды вернулся в гостиницу и обнаружил, что наши носильные вещи раскиданы по всему номеру. И Том мне говорит:

– Ким, твой ебаный дружок украл мои купальные трусы!

– Ты врешь и не краснеешь! Это твой приятель-мексиканец их спер!

– Как ты смеешь мне говорить такое! – восклицает Том, уязвленный до глубины души.

– Ах да, ну конечно же: «Я никогда не лгуууу…» Весь персонал размещается в идентичных длинных бараках из окаменелого торфа, крытых листовым алюминием. С одной стороны простирается крутой склон, покрытый терновником и другими колючими кустами, который ведет к гибельным топям. Осматривать окрестности можно через толстые стеклянные иллюминаторы. Пейзаж жутковатый: трясина до самого горизонта, хитросплетение островков и мысов, многие из которых представляют собой дрейфующую растительную массу, и надо всем этим – несущиеся по небу облака сернистого газа.

У Кима по спине пробегают мурашки, когда он заглядывает в чистый, глубокий пруд, расположенный недалеко от береговой линии. Он видит вглубь на пятьсот футов. В чистой зеленой воде силуэты хищников мелькают, как черные тени. Трубы для выбрасывания отходов обычно просовывают через отверстия в стене, а затем быстро втягивают, пока через них не успели пробраться внутрь какие-нибудь опасные твари. Падальщики пожирают весь мусор без остатка, прежде чем он достигает поверхности воды, где его с нетерпением поджидают другие, столь же проворные пожиратели гнили. Водная сколопендра (достигающая длины шести футов) с толстым коричневато-красным панцирем иногда выпрыгивает из воды, пытаясь отнять какой-нибудь особо лакомый кусочек у земляных крабов и кошмарных смунов, а иногда слетаются целые стаи крошечных стервятников, размером не более колибри…

Том отрывает взгляд от своего кроссворда.

– Чем там таким из кухни воняет? – вопрошает он.

– Опоссумом, – отвечает Ким, который вальсирует вокруг стола, напевая «Юбилейный вальс». – Это сюрприз к нашему юбилею.

– С таким запахом он ни для кого на целую милю вокруг не будет сюрпризом, – решительно заявляет Том. – Признайся мне, Ким, при каких обстоятельствах скончался покойный?

Ким смотрит на Тома с таким самодовольным видом, словно собирается объявить о своей беременности. Он напевает:

– Не спи, киска, Опоссумы близко…

Он показывает в дальний конец домика, который служит им кухней.

– У меня в этом нет ни малейших сомнений. Я хочу знать нечто совсем иное, а именно – от чего он скончался и когда?

– В последнее полнолуние… дух его отлетел…

– Вот это точное наблюдение.

Ким листает венерианскую кулинарную книгу.

– Это называется «La Cuisine de Peste..». чумная кухня… Понимаешь, если животное сдохло от определенной болезни, то это придает его мясу определенный привкус… К счастью для нас, наш опоссум скончался от климактерических бубонов… Вздутие желез в паху… Вздуваются, взрываются, нагнаиваются…

И действительно, из кухни раздаются какие-то непристойные звуки, похожие на пердеж… Ким зачитывает из кулинарной книги:

– Ни одно наслаждение (не исключая занятий любовью) не может сравниться с хрустящим створожившимся… – Ким засовывает безымянный палец в рот и извлекает его оттуда с громким звуком открываемой пробки – ЧПОК! – содержимым нагноившегося бубона, тушеным в слюне больного ящуром… Кроме того, мы хотели бы предложить вам подсахаренного детеныша шерстистого броненосца в собственной проказе… жемчужно-белое фосфоресцирующее мясо, мягкое, как масло, которое полагается резать свинцовым ножом… когда нож тонет в мясе, оно считается готовым… вкус непередаваемый…

Ким оскаливает зубы, прижимает уши и мурлыкает, как голодный кот.

– Послушай, красавчик, может лучше все же сгоняешь до гарнизонной лавки за колбасным фаршем и консервированными ананасами?..

– Ну почему тебе всегда все нужно испортить? – ноет Ким, потирая ладони…

Из кухни доносится приглушенный взрыв, за которым следует волна такой вони, что и Ким и Том, скрючившись пополам, принимаются блевать…

– Да выкинь ты его отсюда во имя всего святого! – орет Том.

Вооружившись масками, они с трудом выкидывают вонючее содержимое кастрюли в трубу. Затем вытягивают трубу обратно и ставят две табуретки перед окном. Смуны, извиваясь, рвут на куски дымящуюся падаль прямо в воздухе… Трупоядные земляные крабы, с блюдце величиной, выползают из расщелин в склоне и хватают куски, выпавшие из слюнявых, дымящихся клыков смунов. (И все это происходит в абсолютной тишине, нарушаемой только звуками жевания и глотания, – ни крика, ни взвизга не раздается, когда один смун разрывает другому мимоходом брюхо ударом острых когтей.)

Ким пишет за кухонным столом. Перед ним стоит открытая банка фасоли.

Разумеется, Ким вовсе не собирался есть этого дурацкого дохлого опоссума. Это была обычная выходка, из тех, которыми пытаются разогнать скуку… Ужас за стенами станции… Жуткая планета… Теперь Киму стало ясно, что все места, в которые его прежде неудержимо влекло, были всего лишь репликами этой отвратительной планеты… Вампиризм Древнего Египта, который после технологической подтяжки лица сумел высосать Англию и Америку досуха… глухая безысходность жизни порабощенных, классов, невероятная брутальность полиции… Это какая-то отдельная раса, здоровенные мужики шести футов ростом и со здоровенными бицепсами.

Ким вспоминает молодого арабского гада, который необдуманно вывел его за пределы туристической зоны, похожей на аэропорт, – там было множество уровней с магазинами, ресторанами и кинотеатрами, где показывалась отъявленная порнуха, но при этом все вокруг было суперсовременным и сверкало, как улыбки, которыми встречал туристов обслуживающий персонал.

Ким сидит за шикарной стойкой, все кругом сверкает неоном, хромом и зеркалами. Единственное блюдо, которое здесь предлагают, это, судя по всему, жареные бананы с подливкой из мушмулы, а в конце стойки сидит старая морщинистая лесбиянка, голая по пояс, с грудями, отвислыми, как два воздушных шарика, которая уминает целую тарелку этой дряни.

Ким подходит к дверям одного из кинотеатров и делает предложение группе скучающих подростков.

Они идут по пандусу, выводящему за пределы туристической зоны… какие-то грязные каналы и валяющиеся повсюду бревна, похоже на лагерь лесорубов… Слева от Кима – грязные улицы, которые медленно взбираются вверх мимо нищенских глинобитных лачуг. У канала юнец, которого он знал по тусовке у «Дилли», превращается в тварь с лягушачьими лапами, мертвыми и гноящимися глазами, он опускает в воду глиняный черпак, делает большой глоток и падает без сознания на тинистый берег… «Воды Леты», – пищит кто-то ему в ухо… Он слышит чей-то гневный крик. Замечает лесорубов. Здоровенные скоты, ростом не меньше шести футов. Они кричат на проводника… «Зачем ты притащил сюда туриста?» Гид зеленеет от страха и бежит к туристическому центру, пятеро или шестеро легавых мчатся за ним следом. Они ловят его… Тихий, обреченный вскрик… Они убили его с первого удара, но еще некоторое время забавляются с трупом, словно гончие с кроликом. Затем они возвращаются обратно к своим топорам.

– А ты лучше вали назад в туристический центр, там тебе самое место….

Еще один взгляд в ту сторону: туристическая зона внезапно превращается в преисподнюю – ее пассажи и аркады ведут в мрачные глубины, куда никогда не заглядывает свет.

– И какого же вы мнения о моем народе? – Это венерианская дама, принадлежащая к высшей касте. Ким раньше уже видел ее где-то.

– Вы имеете в виду, с точки зрения интуриста? Я бы не хотел создавать никому проблем…

Ким осторожно приближается, чтобы получше рассмотреть, что там внутри…. истертые каменные ступени, узкие проходы между глинобитными стенами, резко уходящие вниз… магазины с названиями, такими как «Гибралтар», «Танжер» или «Панама», продающие шарики из слоновой кости, вложенные один в другой, уродливые гобелены, фигурки из яшмы и мыльного камня… погруженная во тьму торговля рухлядью… До Кима доходили слухи, что еще ниже дома сложены на человеческих экскрементах вместо известки. Нет ни малейших причин в этом усомниться… темнота заполняет нижние уровни, словно вода, пропахшая бессчетными годами окаменевшего дерьма, пота и немытых тел, скученных в крошечных каморках…

– Да, – говорит старожилка. – Летом здесь тяжело… сперва температура поднимается до шестидесяти, а потом уже все равно. Пальцем даже шевельнуть невозможно, а потом наступает зима, температура падает ниже нуля, и мы замазываем трещины, образовавшиеся в жару, летним дерьмом. Там внизу, – она тыкает пальцем в направлении мрачных глубин, – живут слепые человекообразные сколопендры и скорпионы…

Разумеется, – говорит Ким, намереваясь потрясти грандаму своей эрудицией… – как египетская Богиня Часов, которая кажется на первый взгляд неотразимо прекрасной женщиной. Но очнувшись, человек замечает, что у нее голова скорпиона со жвалами вместо рта и алчные глаза насекомого…

– Я вижу, вы хорошо образованы, – сухо отвечает венерианка.

Ким решает промолчать в ответ.

Туристическая зона заканчивается пустой автостоянкой. На этой ничейной земле преступные круги Венеры обделывают свои нечистоплотные дела, поскольку тех, кто попадается, наказывают с невероятной суровостью…

– Как это все неприятно!

На унылой маленькой площади, освещенной мерцающим светом потрескивающих газовых фонарей, нищие собираются на раздачу милостыни… Милостыня представляет собой какое-то металлическое вещество, которое, когда его нарезают свинцовым ножом, серебристо блестит, словно натрий… Маленькие ломтики металлической пасты раздаются нуждающимся, а те приносят с собой котелки, из которых жадно хлебают пищу – капли металла поблескивают в лучах фонарей… словно маленькие фосфорические вспышки… Ким проходит мимо.

Какой-то мужчина обнажил запястье и собирается распластать его бритвой ради своих nicos[75] (по какой-то причине он говорит по-испански…), и он действительно делает надрез, и кровь начинает течь «para sus nicos, madre de Cristo»[76]. Стоит ли сомневаться – зрелище отвратительное… Ким записывает на полях своего путеводителя, что развлечения на Венере в своей низкопробности превосходят все им где-либо виданное… При наличии специального разрешения можно любоваться зрелищем «вечерней трапезы… во время которой пища ритуально раздается беднякам. И туристы, и венерианские власти будут избавлены от лишних неприятностей, если первые поймут, что у нас существуют определенные правила, которые следует соблюдать. Некоторые зоны закрыты для посещения туристами. Недобросовестные гиды или водители могут доставить вас в одно из таких мест. Если подобное произойдет, то ваша обязанность как туриста незамедлительно оповестить власти о сложившейся ситуации…»

Шмунн – это хищное животное с мощным крупом и челюстями гиены, которые легко крошат кости. На этом сходство кончается и начинаются различия, характерные для этих гнусных тварей. Шмунны слепы и абсолютно не способны издавать какие-либо звуки, поскольку лишены голосовых связок. Ориентируются в пространстве они при помощи обонятельных рецепторов, которые рассеяны по всей поверхности их бледно-розового, пористого, рыхлого и фактурой похожего на пемзу тела. Шмунн, ищущий дорогу по запаху, – зрелище весьма неприятное. Все его тело сокращается, подобно пищеварительным органам, едкая дымящаяся слюна капает с клыков. Шмунн не имеет также и анального отверстия, отходы жизнедеятельности выделяются всей поверхностью его тела, в результате чего он испускает отвратительный запах, способный отпугнуть даже самого неразборчивого хищника. Тело шмунна имеет температуру кипения воды – 100 градусов, – поэтому его метаболизм настолько активен, что тварь буквально сжигает в себе поглощенную пищу. Учуяв еду, шмунн начинает дрожать от возбуждения, и кипящие пищеварительные соки бурлят в нем при этом, словно масло на раскалённой сковороде. Чтобы выжить, он должен питаться двадцать четыре часа в сутки, поэтому шмуин пожирает все живое и неживое, что встречает на своем пути. Стая шмуннов вследствие высокой температуры тел создает вокруг себя омерзительное облако ядовитых паров, которые во многих случаях парализуют сопротивление жертвы еще до того, как острая акулья пасть и язык, обдирающий кожу, как напильник, примутся за работу.

Шмунн также вооружен системой острых как бритва вогнутых внутрь и подгибающихся к стопе когтей на всех четырех лапах. Присев на бок, он способен нанести удар задними лапами по противнику и выпустить ему кишки. Любая рана, нанесенная шмунном, может вызвать гибель жертвы от инфекции в течение суток. Вирулентность подобной инфекции в атмосфере этой адской парной, где любая флора разрастается со скоростью взрыва, настолько велика, что трудно в это поверить, пока не увидишь собственными глазами. Человек, порезавшийся утром при бритье, умирает от столбняка еще до полудня.

Что же касается миниатюрных стервятников, до сих пор мне не удавалось увидеть ни одного, но сегодня на базарной площади я услышал странный слух. (Ким изучает венерианский и часто посещает места сборищ публики переодетый нищим или бродячим артистом. Он владеет ремеслом жонглера и фокусника.)

И вот я начал рассказывать Тому о слухе, который я", переодетый нищим инвалидом, услышал сегодня на базарной площади, – слух о душепийцах. Но Том, даже не дослушав меня до конца, сразу же заявил, что он «ваше» не верит в существование души, прекрасно зная, что я не выношу, когда в моем присутствии говорят это словечко – «ваще».

«Ты должен подходить ко всему с открытым разумом и телом».

И тут он ухмыльнулся… Временами он может быть таким невыносимым, словно стерва-жена из бородатого анекдота, и как-то раз я принялся подкалывать его по этому поводу:

«Муженек приходит домой в отличном настроении и начинает смешивать себе коктейль. Женушка наблюдает за тем, как он это делает, и, когда тот хочет добавить туда еще чуть-чуть спиртного, хватает его за руку…»

«Я только что посмотрела новую квартиру, милый, и она такая хорошенькая…»

«Опять ты меня достаешь!»

Муж выпивает стакан.

«Ах, дорогой, как только ты ее увидишь, она тебе тоже понравится!»

«У меня сегодня весь день жутко голова трещит…»

«Ах, боже мой, какая жалость, хочешь, я тебе аспирин принесу?»

«Нет, не хочу».

Жена награждает его негодующим взглядом.

Муж без помех возвращается на кухню, сожалея про себя о том, что никто до сих пор не придумал бесшумный миксер.

«Что, ты опять себе выпивку готовишь?»

Я рассказал это Тому и добавил, что он себя иногда ведет именно в этом стиле и мне это совсем не по душе.

Поэтому я принял большую дозу маджуна, после чего разыгралась вся эта сцена с опоссумом и то, что за ней последовало. После чего я просто не стал возвращаться к этому слуху, который мне поведал сегодня один бродячий торговец, промышляющий контрабандой… Красный Дьявол и Пыль Грез… пружинные ножи… обычные байки. Короче говоря, за стаканчиком хата он мне рассказал, что в местности к югу отсюда находятся несколько древних городов, пришедших в упадок, где обитают все эти странные твари с человеческими головами, размером с кулак… и с жужжащими крылышками, как у насекомых, – изо рта у них высовывается длинный хоботок… проникает прямо в особую точку в нервной системе и высасывает из жертвы ее душу и дух, в то время как жертва визжит от удовольствия, которое испытывает, когда хоботок жалит ее в эту точку. Создания эти прозрачны для глаза, словно тепловая волна, видны только очертания; цвета, просвечивая сквозь них, слегка меняются, и все, что ты слышишь, – это жужжание крылышек над головой. Хоботок проникает в тебя, а дальше ты уже ничего не помнишь. Один молодой солдат, которого вовремя спасли, уверяет, что это круче, чем все самые крутые оргазмы, которые можно испытать в жизни, если они вдруг сольются в единую каплю золотистой жидкости в твоих яйцах. «Она убивала меня, и я это знал, но мне это было по кайфу…»

Полковника передернуло, и он сразу же запретил доступ в эту зону всем служащим базы. Мы назвали эту тварь «Мишель», потому что она может принимать обличье любого пола. Химический департамент пытается разработать специальный реппелент против нее. Поскольку хоботок состоит из материала гораздо меньшей плотности, чем любое органическое или неорганическое вещество, ни один защитный костюм или скафандр не может обеспечить защиту от проникновения на молекулярном уровне…

Мой информатор также сообщил мне, что собранный таким образом «нектар» скапливается в определенном месте внутри организма Мишель и служит для выкармливания куколки особого вида крайне ядовитого скорпиона, сотая часть одной капли яда которого способна вызвать смерть, наступающую в силу сгорания всех внутренних органов. Взрослые скорпионы ценятся знатью в качестве телохранителей; команда атаковать противника им подается при помощи особого свиста.

Полковника передернуло еще раз… он показал рукой в южном направлении: «Все эти вонючие маленькие страны на юге – одному Богу ведомо, что там творится… Я вам так скажу: нам надо умудриться расправиться с ними со всеми поодиночке, пока им в голову не пришел какой-нибудь дьявольский план расправы с нами…»

Я хочу побывать на юге. Судя по рассказам, мне эти края приглянутся.

Вот Ким в едущем на юг микроавтобусе. Гай Грейвуд сидит за рулем. Оба молчат. Низкое темное небо на юге… Кажется, что оно ниже, чем поверхность земли. Ветер дует нам в спину, облака несутся на восток… что-то длинное и тонкое проносится по небу, тускло освещенное снизу зеленовато-лиловым светом, и все вместе это удивительно напоминает постановку студенческого театра… музыка из «Острова Мертвых»[77]. Они проезжают мимо дома из красного кирпича: стыков между кирпичами практически не видно, словно их сплавили между собой под высоким давлением. В середине дома есть проход, и благодаря этому становится заметно, что все строение в ширину имеет не больше шести футов. Ни в доме, ни рядом с ним нет признаков чьего-либо присутствия, дом же весь окутан клубом плотной, почти осязаемой тьмы, черно-красной, похожей на гнилую кровь. На правой стороне дороги стоит еще несколько зданий. Мы останавливаемся и выходим из машины. У нас здесь дела. Нужно нанести один визит. Дверь открывается в узкий коридор, в конце которого – еще одна дверь. Ким замечает, что двери и стены состоят из многослойного материала, вроде фанеры, и что они живут какой-то своей собственной злобной жизнью, самопроизвольно открываясь и захлопываясь, так что очень легко заблудиться в этом лабиринте дверей и коридоров: пойдешь в одну сторону – никуда не придешь, пойдешь в другую – окажешься в тупике и тяжелая дверь с грохотом захлопнется у тебя за спиной. Нужно твердо знать, куда ты хочешь попасть. Дверь в конце коридора отворяется.

Ким стоит на пороге комнаты восемнадцать футов длиной и двенадцать шириной. Внизу распложены врытые в пол корыта с песком, с обеих сторон от каждого из которых проходит по дорожке, и еще одна дорожка проложена прямо через центр каждого корыта. В конце комнаты – снова дверь. Комната ярко освещена светом, проникающим через окна в дальней стене. В корытах с песком копошатся обнаженные человечки с лысыми головами, темно-серой кожей, мягкой, бескостной фигурой. Это маленькие, практически карликовые существа. Их серые фасетчатые глаза беспокойно мечутся в орбитах. Они копошатся в песке, совершая конвульсивные движения, похожие на движения гальванизируемого трупа, их шишковатые серые лбы просвечивают, словно икринки, внутри которых то и дело виднеется шевелящийся черный коготь. Некоторые из серых гномов носят туники: они, судя по всему, что-то вроде надсмотрщиков.

Они прогуливаются по проложенным тропинкам, входят и выходят в задние двери…

Ким вспоминает, как пахнет зло. Посреди комнаты с полом, покрытым красным ковром, находится клочок земли не более шести квадратных футов площадью, на котором растут отвратительные клубневые растения. Повсюду ползают сколопендры, и из-за камня высовывается голова поистине гигантского экземпляра. Ким берет в руку мотыгу. Грейвуд становится рядом с ломом в руке. Ким пинает камень, и сколопендра зарывается в землю; он замечает, что в ней фута три длины, не меньше, и что корешки растений шевелятся, будто ножки сколопендры, словно это наполовину насекомое, наполовину растение… Он просыпается, содрогаясь от ужаса, потому что до него доходит, что эти отвратительные растения-насекомые и гигантские сколопендры некогда были (голосок злой старухи звенит у него в мозгу) «маленькими глупенькими мальчиками, вроде тебя».

Он идет назад по коридору, проходит через несколько дверей и поднимается по ряду узеньких лестниц, пока не оказывается снаружи на склоне холма. В двухстах ярдах от него за мощенным известняковыми плитами двором видна набережная. Чей-то голос изнутри здания произносит: «Он никуда не пойдет без своего друга». И тогда из здания выходит Гай, он в зеленых брюках и серой рубашке. Я показываю пальцем на набережную, на деревья и на море за ними.

– Бежим!

Облегчение оттого, что мы выбрались из этого места, действует на нас, как глоток свежего воздуха на задыхающегося человека. Иероглифическая надпись вспыхивает в его мозгу.

Они падают ничком на землю, очутившись в привычном им мире.

Воспоминания его вновь возвращаются к зданию с корытами, заполненными песком. Он спускается в комнату, где они расположены. Один из надсмотрщиков подходит к нему, протягивает руки. Ким выставляет свои руки ладонями вперед и останавливает гнома. Тот застывает в оцепенении с протянутыми руками. Ким возвращается к двери, ведущей к выходу, и натыкается на великана двенадцать футов ростом, довольно худого, с треугольным лицом и в остроконечной шляпе. На великане парчовый плащ и штаны из черного бархата, отороченные белой и желтой парчой. Вид у него вроде бы доброжелательный. Еще один гном выскакивает из двери. Ким замечает его. Гном юркает обратно за дверь, оставляя запах насекомого зла…

Они снова на склоне холма, и Ким говорит Гаю: – Быть где угодно, только не там… пусть в самом заурядном месте… только не среди этого ужаса.

Ким догадывается, что в корытах, заполненных песком, гномы превращаются в сколопендр. Глаза у них уже стали, как у насекомых. Затем сколопендра вылупляется изо лба, оставляя от гнома только серую мертвую шкурку.

Зачем? Одно из многочисленных ухищрений для того, чтобы уничтожить чужие души и тем самым ограничить и монополизировать право на бессмертие.

Где? На планете Венере, где еще?

Кто или что стоит за всем этим? Нечто иссохшее, хрупкое и трусливое. Ким предчувствует, что это карточная магия, осуществляемая при помощи специальной колоды карт. Карты нарисованы на материале, похожем на пластик, который поглощает цвета, чтобы создать трехмерное изображение. Карты складываются в комбинации, словно кадры мультфильма…

Чем вещь площе и более склонна к вращению, тем больше она по вкусу венерианцам.

Узкое, практически двумерное пространство… Посмотрите на эти дома… они почти плоские… не больше четырех футов в глубину… чтобы попасть внутрь, нужно вползать… волшебство детских считалок, ожившие ступки и кофемолки, великаны, гномы и дворцы. Лорды в красных мантиях, сколопендры инкрустированы в их янтарные лбы, волшебство старух, сидящих за прялками в крохотных коттеджах, вырезанных из фанеры, склеенной из слоев, похожих на карты, оживленные ползучей и враждебной нам жизнью: двери как мышеловки – сами поднимаются, сами захлопываются.

В длинном, по колено, плаще из кожи сколопендры Ким прогуливается бок о бок с Полуденным Дьяволом. Атмосфера жаркая, неподвижная, душная. Плащ при ходьбе издает сухое шуршание. Ким останавливается, расстегивает пряжку на шее, снимает плащ и передает его своему верному оруженосцу Арну… Под плащом у Кима – великолепная накидка из красного атласа с множеством карманов, треуголка из голубого атласа, штаны из желтой чесучи, сапоги из коричневато-розовой пористой кожи электрического угря. На боку у него висит волшебный меч, а рядом следует невидимый оруженосец – порождение воли Кима, движения которого молниеносны. В руке – хрустальная трубка. Когда он поднимает ее на уровень глаз, голубые искры сыплются из зрачков и устремляются по трубке…

ЧИКЧИКЧИК

Дворец разлетается на мелкие кусочки.

– Ты уже видел корыта…

Ким утвердительно кивает, его лицо пылает от чистой радости убийства, когда он вспоминает свой сон.

– Что ж, тогда знай и помни: стоит тебе попасться к ним в лапы, и ты сгинешь в корытах, как все остальные… «ссышься» – так они это называют…

Он выдерживает паузу, давая Киму время, чтобы тот представил, что ощущает, вспоминая в последний раз лицо друга, человек, которому острые жвалы уже прорезают кожу похожего на икринку лба.

Надсмотрщик – это обычно старик, который в течение долгого времени страдал от сильных болей. Очень долгого времени – это видно по его опущенным плечам.

– Ты будешь орать и материться, как старуха уборщица… Потом тебе придется ненавидеть уже молча.

Али трусит рысцой по улице, его крис покачивается в воздухе перед ним, тянет его вперед, жалюзи на витринах магазинов закрываются по пути его следования… вот эта улица… вот эта лавка… сюда-то ему и нужно. Толстуха с мертвыми холодными глазами акулы. Мы называли ее Великая Белая, разве это не прекрасно, ее лицо морщится, она понимает, кто это, она тянется за пистолетом в сумочку – уже поздно, и она это знает, он распарывает ей брюхо от пизды до самого горла. Ее глаза закатываются, видны белки, и она падает в вонючую лужу крови и кишок… Ее Супруг отшатывается, заламывает руки в мольбе…

Али улыбается своему окровавленному крису. Пощады не жди. Супруг пускается наутек, поскальзывается на кучке собачьего дерьма, падает ничком. Али подбегает, наступает ногой ему на поясницу, хватает за волосы, поднимает ему голову и перерезает горло.

Супруг издает звуки, похожие на пулеметную очередь… ТРАТАТАТА… обрызгивая кровью все вокруг.

Али приплясывает, сжимая в руке свою футболку. Рукой, в которой зажат окровавленный крис, он пишет слово «AMOK» у себя на груди. Он хлопает в ладоши у себя над головой и улыбается… Авиакатастрофа? Вы плохо следите за вашим цезарем и его сокровищами. Он напоролся на меня прямо в аэропорту. Это была ошибка с его стороны. Ошибка пилота. Тут-то я вышел на сцену… Я отвел его в сторонку от посадочного терминала… Я умею казаться таааким соблазнительным, принимать любые обличья, он уже трахал в мечтах стюардессу, стояк у него был еще тот… и тут ошибочка… Изумление на лице второго пилота…

Осознание

О ЧЕРТ

Жуткий сокрушительный удар… Среди пассажиров, погибших при катастрофе рейса 18…

Ураганы… пусть они мчатся все быстрее и быстрее, оседлай ветер, оседлай вихрь осколков стекла, срывай мясо с визжащих костей, приливная волна несет на гребне дома, людей, коров и ветряные мельницы… Анита направляется на Техас…

Али приплясывает в футболке, на которой написано слово «Анита»… Толстая жирная шлюха, открыв рот, сдувает с карты целый город…

Торнадо – это совсем другое дело. Все проклятья и ненависть следует направлять таким образом, чтобы они попадали прямо в эпицентр… И тогда они обрушатся на головы тех, кто когда-либо проклял тебя или возненавидел…

«Грузовик превратил ее в лепешку, одни только ноги наружу торчали».

Али приплясывает в футболке, на которой написано черно-зелеными буквами слово «МАЛЬЧИК-ВИХРЬ». Али улыбается… Футболка для техасского вихря… одни только ноги наружу торчали…

Стоит тебе попасться к ним в лапы – это означает операцию… кричащее лицо в корыте с песком, на него стоило посмотреть…

Голос ведущего программы «Нэшнл джеографик»: Гай, Шарики-Ролики и Ким патрулируют трущобы, населенные приговоренными к жуткому концу наркоманами, подсевшими на ведущие к неминуемой гибели наркотики. Некоторых из них затягивают в канавы ужасные Женщины-Удильщицы. Под водой снабжение похищенного мужчины кислородом полностью зависит от его партнерши; она же тем временем постепенно поглощает его тело, пока снаружи не остаются одни только яички. Таким образом превратившись в самооплодотворяющегося гермафродита, Женщина-Удильщица продолжает свой род… Подстегиваемые чудовищным голодом, эти паразитические твари шныряют по грязным закоулкам и отвратительным трущобам, прилегающим к огромному озеру с тинистым дном. Здесь, где в озеро впадает подземная река, вода чиста и глубока… Внезапно Женщина-Удильщица выскакивает из омута, оскалив огромную пасть, наполненную тонкими, как волосы, острыми зубами. Удильщица вцепляется мужчине прямо в рот, чтобы первым делом блокировать дыхательные функции, а затем начинает снабжать его кислородом, поступающим через ее жабры. Так заключается этот гибельный для несчастного союз. Сначала хищница поглощает голову и мозги жертвы, поддерживая жизнь тела, подключенного к ее системе кровообращения. Ким всаживает Удильщице прямо в пасть заряд картечи и сносит ей одним выстрелом полголовы…

Другие заканчивают свой жизненный путь в сколопендровых корытах или в качестве секс-обрубков, используемых индейскими племенами Амазонии: от тела отрезают все, что выше пояса, и все, что ниже коленей, в оставшейся же части поддерживают жизнь при помощи трубок с питательным раствором…

«Дело даже не в том, чтобы сначала стрелять, а потом задавать вопросы. Мы вообще никогда не задаем вопросов. Мы находимся здесь именно в качестве стопперов. Наше дело стопорить, подавлять в зародыше».

Они выходят на площадь где-то на краю города. Здесь слуга в ливрее раздает нищим их вечернюю пищу. Рядом стоит повозка. Каждый попрошайка получает ломоть пасты из желтого металла. Ее режут свинцовым ножом: свежий срез блестит на свету, словно натрий. Лида нищих покрыты металлическими язвами, из которых сочится похожий на расплавленное олово гной, источающий отвратительный сладковато-металлический запах.

Каменная Горячка – это молекулярная модификация токсина каменной рыбы, яда со столь болезненным действием, что жертвы с визгом катаются по земле, и их приходится всеми силами удерживать от самоубийства. Даже очень большие дозы морфина не помогают… Каменная же Горячка вызывает у потребителя так называемый «пламенный приход», настолько же приятный, насколько мучительно воздействие исходного вещества…

Один из агентов Кима, старик в поношенном черном пальто, подходит к нему…

– Тут– неподалеку «каменщик». Их легко узнать по выжженному взгляду. От этого пламенного прихода мозги выгорают. Достаточно посмотреть в глаза, и сразу увидишь, что внутри пусто. Одни только кости и кожа – вот что от них в конце остается.

«Каменщик» сидит на тротуаре, сложенном из загаженных известняковых плит, сжимая в руке раковину, в которой находится его запас Каменной Горячки… Он достает откуда-то маленькое шило, все в зазубринах, макает его в раковину, а затем вонзает себе глубоко в бедро. Глаза его загораются и пылают безумным экстазом. Словно гальванизированный труп, он вскакивает и начинает отплясывать Пляску Пламенного Прихода.

Все больше и больше неизмененного яда накапливается в его теле. В какой-то миг он падает на мостовую и начинает с визгом кататься по ней. Вокруг собираются уличные мальчишки. Один падает на землю и начинает передразнивать «каменщика», в то время как остальные покатываются со смеха… Ким приканчивает «каменщика» выстрелом в голову… Внутри у того уже ничего нет, и он лопается, словно пустая высохшая кожура. Мальчишки с шипением разбегаются кто куда.

Шарики-Ролики – это тяжелая полупрозрачная жидкость, которую хранят в золотом флаконе и впрыскивают при помощи золотого шприца. Шарики-Ролики, или Скальная Шмаль, погружает потребителя в состояние, близкое к тому, которое испытывают неорганические минералы. Те, кто сидит на Скальной Шмали, живут долго, очень долго. До шестисот лет, если не попытаются слезть. Дозу постоянно приходится повышать по мере увеличения кислотности тела. В этом месте собираются зажиточные «скальники», все разряженные в золото, бахрому и бархат. Тропические рыбки поблескивают в огромных, от потолка до пола, аквариумах. Движения «скальников» неторопливы, они взирают на мир пустыми золотистыми глазами саламандр-аксолотлей. Сидят в подогнанных по форме тела креслах из полированного мрамора.

В грязных хибарах неимущие «скальники» вот-вот расплавятся, их оболочка проедена во многих местах, из трещин сочится гной… плоть в местах повреждений полностью лишена иммунитета… кожа давно облезла… Сдирают сгнившую оболочку друг с друга, под ней гноящаяся масса язв и болячек, зловоние гниющей плоти и гниющего камня, влажное, сладковатое, колом встающее в легких. Не подходите к ним слишком близко… Плавящиеся «скальники», впавшие в идиотизм, корчатся в сексуальных судорогах, сцепившись вместе в визжащие, трясущиеся клубки. В конце их земного пути они с трудом могут быть названы разумными существами, не то что людьми.

Лечение на ранних стадиях еще возможно, но требует не менее года специальных процедур. Наиболее тревожный симптом – раздражение кожи: она приобретает такую чувствительность, что легкое дуновение сквозняка может довести больного до судорог. Поэтому пациентов приходится содержать в цистернах сенсорной депривации[78] и поддерживать их существование высокими дозами морфина и антибиотиков, поскольку чувствительность их к инфекциям превосходит всякое воображение.

Корыто-сити.

Все дома здесь такие же узкие, как тот самый дом, не более пяти или шести футов в толщину вместе со всеми своими лестницами, дверьми и коридорами, лабиринт узеньких комнаток и коридоров, лестница вверх, лестница вниз… Берегись Лестницы Вниз, ведущей в. тупик, где у тебя за спиной захлопнется тяжелая дверь…

– Сейчас мы разберемся с этой точкой. Дверь распахивается в узкий коридор… Слева – маленькая квадратная комнатка, которая выходит на улицу.

– Корыта там внизу. – Ким тыкает пальцем вправо. – Гай, прикрывай нас сзади. Я и Шарики-Ролики захватим Корытную.

Комната довольно светлая, благодаря окнам на дальней стене. В конце ее – дверь. Через нее выбегает какой-то человек. Он около четырех футов ростом, крепкий и коренастый, с шишковатым лбом. Его глаза пылают ненавистью к чужеземцам.

На нем подпоясанная серая туника. Он оборачивается на бегу и машет ручками с растопыренными в негодовании пальцами. Ким выхватывает свою сорокачетверку и всаживает гному пулю в лоб. Из раны фонтанирует густая молочно-белая жидкость. Гном падает в корыто. В этот момент жвалы прорезаются сквозь лоб одного из обитателей корыта. Все они, эти обитатели, очень похожи друг на друга, но в то же время сохраняют некоторые черты бывшей индивидуальности в выражении сморщенных лиц. Можно понять, кем был этот человек раньше.

Сколопендра выползает из мертвой сухой оболочки.

Гай заглядывает через плечо Кима.

– Не заглядывай в корыта! Вперед!

Шарики-Ролики швыряет взрывное воспламеняющее устройство, взрыватель которого срабатывает через три минуты после броска. Великан, стоящий на улице у двери, заламывает руки.

– Я должен немедленно вернуться во дворец! – стенает он и убегает по бумажной дороге, исчезая, словно последний кадр мультфильма.

– Вверх по этой лестнице!

Каменная лестница, свет вверху. Они стоят на склоне холма над зданием и видят через него насквозь. Лабиринт узеньких фанерных комнат, двери и коридоры, корытные, лестницы, идущие вверх и вниз, простирающиеся насколько видит глаз, уходящие в глубь холма и тающие в дымке на расстоянии.

Перед ними простирается известняковый двор шириною в сто ярдов… За ним -. широкая улица и море. До него далеко, но его видно ясно, словно в подзорную трубу.

– Бежим!

Оглушительный грохот – и весь этот фанерный нужник разлетается на куски: в воздух взлетают обломки фанеры, гномы, песок, обрывки сколопендр и падают сверху на них, спасающихся бегством. Ким видит, как упавшая на землю челюсть сколопендры у него на глазах превращается в окаменелость… Внезапно грохот и мусорный дождь прекращаются, как будто кто-то выключил телевизор.

Двора больше нет – перед ними заросшая сорняками пустынная автостоянка. За спиной у них голый склон холма, карликовые дубы, кривая сосна и несколько оливковых деревьев. Они идут по сухому руслу ручья к морю. Оно совсем неподалеку, в каких-нибудь ста ярдах.

Воспоминание о корытах с песком тает в памяти, словно сновидение… В корытной гаснет свет. Темнота, шорох пыли и тихие звуки гниения и распада… голый склон холма, пасущиеся овцы, далекий звук флейты… икринки-лбы взрываются с глухим звуком, словно грибы-дождевики в полуденную жару, посреди пейзажа, состоящего из свалок и пустых автостоянок… Прохладный вечерний бриз приносит запах моря… Синий запах молодости и надежды. Никто не бывает серьезным в семнадцать лет… Они садятся под голубым тентом и заказывают по порции анисовой водки с черными оливами на закуску… День клонится к вечеру… несколько купальщиков сидят на пляже. Мальчики в плавках проходят мимо, смеются, болтают… Старики сидят на скамейках вдоль эспланады, трости в руках, смотрят на море.

Звук далекой флейты доносится в сгущающихся сумерках со склона холма.

Они съедают ужин на балконе с видом на море… Креветки в соусе из оливкового масла, орегано, лимонного сока и чеснока… красный люциан и греческий салат, на запивку – рецина[79].

– От вашего примитивного оружия нет никакой пользы! – шепчет Инопланетянин.

– Откуда тебе знать? – спрашивает Ким, и от этого вопроса Инопланетянина как волной смывает.

– Похоже, он несколько удивился.

Никто не бывает серьезным в семнадцать лет.

***

Ким Крисмас, суперагент разведки, сворачивает на убогую улочку в Амане. Он бросает монетку безрукому прокаженному, и тот ловит ее зубами. Ким начинает жить по своей легенде. Теперь он – Джерри Уэнтуорт, безработный космолетчик.

Обычный арабский жилой дом… кубические комнаты с белеными стенами… деревянные крючки для одежды… соломенный тюфяк, одеяло, маленький рукомойник и кувшин с водой… в центре дома – дворик с колодцем и несколькими смоковницами и апельсиновыми деревьями. В таких домах у любого человека со средствами обязательно имеется телохранитель. Джерри приподнимается, натянув подержанное армейское одеяло себе на грудь. Стало холодно, и его рептилия-телохранитель, спящая в соседней кровати, впала в спячку. В этом главная проблема с рептилиями-телохранителями. Но Джерри слышит шаги старика, несущего два глиняных горшка с раскаленными углями на специальном коромысле, которое делает старика похожим, по мнению Джерри, на изображение Фемиды с весами. Он попросил принести ему хлеба и горячий шмун – сладкий напиток из чая и хата[80]. С него хорошо начинать утро. Он закрывает двери, и вскоре жар от углей прогревает комнату, и тогда его рептилия лениво потягивается и вылезает из-под одеяла.

Это типичный потребитель мамбы в последней стадии: гладкая ярко-зеленая кожа, угольно-черные глаза, лобковые и ректальные волосы – блестящие, черные, с зеленоватым отливом. Он разводит ноги в стороны, и в глазах его вспыхивает похоть, а его задница начинает переливаться лососевыми, розовыми, лиловыми, ярко-синими зловонными радугами.

Мальчик мрачно одевается. Ему срочно нужна зеленая. Они направляются к ближайшему змеепитомнику.

Через открытые двери доносится запах змеепитомника, тяжелый и липкий, томный, как объевшийся питон, гипнотический, как кобры в египетских садах, сухой и колючий, как гнездо гремучих змей и концентрированная моча маленькой лисички-фенека, которая живет в пустыне, запах ядовитых морских змей в стоячих лагунах, где акулы и крокодилы копошатся в темной маслянистой воде.

Змеепитомник – это узенькая комната, высеченная прямо в склоне холма. Вдоль стен идут каменные скамейки, пропитанные поколениями и поколениями подсевших на рептилий. В центре комнатки, ближе к задней стене, – люк, с покрытой патиной бронзовой крышкой, который ведет в лабиринт туннелей и комнат, где находятся мумии фараонов и живут те немногие, кто достаточно богат, чтобы принадлежать к этому самому эксклюзивному клубу в мире – КБ, Корпорации Бессмертных.

Рептилии ожидают явления Змея. Змей как всегда запаздывает, и рептилии печально шипят. Многие уже начинают плавиться: они срывают лохмотья кожи друг с друга, громко шипя от боли и экстаза. Рептилия, принадлежащая Джерри, с отвращением отворачивается от них! Часть рептилий одета в поношенные вонючие кожаные плащи, другие носят суспензории из змеиных шкурок и не выходящие из моды высокие, до колена, сапоги из кожи бегемота; многие вообще обнажены, если не считать пружинных сандалий на ногах, снабженных острыми как бритва крылышками Меркурия для того, чтобы наносить ногами смертельные удары назад.

Вот сидит великолепная коралловая змея, ее полосатый красно-белый фаллос возбужден и подрагивает, а напротив – щитомордник с гладким и блестящим остроконечным фаллосом и кожей цвета надраенной меди. Они шипят друг на друга, и их горла раздуваются. Это называется «закобриться», и это очень опасно: если закобрившийся немедленно не вступит в сексуальный контакт с кем-нибудь из членов своей половой группы, он может умереть от удушья буквально за несколько секунд. Вбегает официант с подносом и поспешно открывает люк в полу. Разгоряченные тела рептилий светятся медным, красным, белым, оранжевым свечениями, и мальчики сбрасывают свою кожу при первом же дуновении сухого сладкого ветра, пропахшего бальзамом, которым пропитаны мумии.

«Открылась дверца, что давным-давно закрыли / И ароматы в воздухе поплыли / Лаская струны лютни, книг страницы / Как в дни былые юности царицы».

– К нам идет Змей!

– Только натуральные продукты из чистого яда! – скрипит он.

Рептилии радостно шипят.

На самом деле у Змея повадки гигантской блохи, и видом он больше всего смахивает на блейковского Духа Блохи[81]. Он носит обтягивающий желто-зеленый костюм и фиолетовую фетровую шляпу. Время от времени он то снимает ее, то надевает снова при помощи пары подвижных роговых когтей, покрытых эрегирующими волосами: ими можно содрать с тела мясо до самой кости; один приезжий однажды отважился на шуточку насчет «Жучиного Сока», и Змей ответил ему пощечиной. Несчастный схватился за щеку, но щеки у него больше не было.

Официант приносит кофейные столики, воду, вату и спирт. У некоторых из рептилий имеются переродившиеся в шприцы ядовитые зубы, и они кусают друг друга, чтобы получить дозу. Последний шик – это ампулы, которые нужно разломить в момент оргазма. Все это чистой воды лотерея. Полная доза яда королевской кобры смертельна в половине случаев, то же самое касается «тигрового дыхания», которое получают из яда тигровой змеи. Рептилии ползают по полу и свиваются в удушающих объятиях, но зеленая мамба, принадлежащая Джерри, ограничивается быстрой вмазкой, и вскоре они уже покидают змеепитомник.

Они проходят мимо тинистого водоема, заросшего ряской, в котором плавают погрязшие в бездумном разврате люди, подсевшие на «крокодила».

Джерри втягивает носом воздух и сразу же чувствует, как просыпается центр обоняния в его варолиевом мосте[82], отдаваясь сладостной тупой болью… как такие ощущения вставляют зажатого белого американца! Бесцельно растущий сад, всходящий из разбрызганных капель нашего семени… автостоянка… отрыжка с привкусом яичницы… как это все… великолепно… ПЛЮХ ПЛЮХ ПЛЮХ… это славный звук – звук выстрела из пистолета с глушителем… звук, который можно потрогать… чистенькие, хорошенькие все мы в одной заднице… запах затхлой ночи… в бездумном трансе у дверей домов воздух словно паутина… озеро… рыба… небо снова затянуло… здесь… почистить рыбу прямо на траве… нестираные простыни… рыгая мы облегчаемся в нормального мальчика на заре… да в любую минуту может… бледная заря… сидячая работа… мальчик был здесь перед работой… слезно паутина работа… работа? Ах да. Низкоскоростной девятимиллиметровый… закат… мальчик проснулся… военное назначение… Джерри принюхался к гнилостной отрыжке питона…. мальчики сбрасывают свою кожу при первом же ПЛЮХ ПЛЮХ ПЛЮХ…

Мускусный запах зверинца пропитывает улицу, населенную животными, въедается в твою одежду и волосы… мальчик-скунс пристраивается за ними следом…

– Не хотите росомашьих попперов? – Они проходят дальше, и мальчик стреляет им вслед скунсовой струей…

– Вонючие америкашки!

Они проходят мимо массивных литых чугунных ворот, ведущих в Квартал Насекомых… фасетчатые глаза подсевших на насекомость внимательно следят из темных подворотен. Они сгибаются пополам от резкого запаха, словно от удара в живот. Они торопятся, направляясь в порт. Они уже на окраине городе.

Террасы и уступы, выдолбленные прямо в склоне холма, с рынками, кафе, доходными домами… каменные лестницы и пандусы, ведущие с одного уровня на другой… повсюду брошеные автомобили, которые превратились в хрупкие голубые раковины, когда металл весь сгнил и не осталось ничего, кроме слоя краски. На вершине холма – Море Молчания, простирающееся до самого горизонта.

Вдоль берега – скамейки из плавника, надраенного песком до блеска. Говорят, что любой человек, сев на эту скамейку и посмотрев на море, увидит обломки своего прошлого… Тополиные рощи по берегам ирригационных каналов возле школы для мальчиков в Лос-Аламосе[83]… тонкий, как дымка, норовистый космический конек возле форта в песках из «Beau Geste»[84].

Эйнштейну удалось превратить материю в энергию при помощи мела и классной доски…

Школа для мальчиков в Лос-Аламосе… Куски домов, соединенных дорогами, выглядит все как небольшой сельский дом отдыха… По обе стороны от желтой гравийной дороги – выпасы, сейчас мы проезжаем мимо продуктовой лавки и почтового отделения… Выходим купить чего-нибудь попить… Холодный ветреный весенний день… прямо перед нами на дне маленькой долины – пруд, волны – словно обрывки алюминиевой фольги на ветру… Нагой мальчик, лежащий на плавающем посреди пруда плоту, похоже, не чувствует холода. Справа от продуктовой лавки – огород… Слева – амбары, хозяйственные постройки и домики рабочих, а на другом берегу – зеленое здание ледохранилища… и дорога, скрывающаяся в сосновом лесу… Большой Дом – направо, можно запросто дойти пешком… вдоль кромки огорода мальчики выстроились в шеренгу и поют гимн школы:

На равнине под чистым

Простором небес

Место то что дороже нам всех иных мест

Лос-Аламос

Здесь зимой много чистого снега и льда

А весной теплый ветер приходит сюда

Лос-Аламос

Мальчикам разрешают разойтись. Одни начинают без особого энтузиазма играть в пятнашки. Другие заходят за угол здания и стоят там нахохлившись, прячась от холодного весеннего ветра. «А весной теплый ветер приходит сюда», – напевает кто-то из них с издевкой. Они должны находиться на прогулке до пяти часов. Один из мальчиков бросает взгляд на наручные, часы с радиевым циферблатом марки «Ингерсолл».

– Еще сорок минут осталось.

Мальчики зевают. Тень от облака набегает на их юные лица. Ветер начинает дуть все сильней. Мальчики опускают флаг. Как только первые капли дождя падают на пыльную дорогу, мальчики бросаются в дом.

Такое ощущение, что в школе сильно прибыло новичков. Лицо мальчика, который сидит рядом с ним в кресле-качалке перед огромным камином, кажется ему чем-то знакомым. У него ярко-рыжие волосы и желтоватое лицо, усеянное коричневато-оранжевыми веснушками, словно аллеи парка – опавшей листвой. Глаза желтовато-зеленые. Мальчик улыбается.

– Привет. Меня зовут Джерри.

Вспышка света, нечеловечески быстрый жест, озоновые складки от гениталий пустынного мальчика… сернистая ненависть, словно осязаемый свет, мальчик кончает, постанывая и урча.

– Что это на тебя нашло? Не забывай, что он видел Большую Картину.

Ким видит, как он лежит распростертый, словно мягкая ракета в розовом пусковом желобе. Его задница – это дюза двигателя, член Джерри – ключ зажигания. Вот он прикасается к ней, проникает в него со вспышкой яркого света, и они взлетают над рекой и деревьями… струя спермы заливает Млечный Путь.

Космическая капсула набирает скорость… потрескавшиеся бетонные улицы, ползучие пески… Тысячи белых бабочек. Голубая дымка брошеной армии… отсюда должен быть выход… Запах подростковых гениталий на верблюжьем седле пятно от спермы через все бескрайнее пустынное небо… старые машины и велосипеды ржавые краны покосившиеся скамейки песчаные улицы бассейны молчания… плавник разрушенные пирсы и корпуса… трясина… каналы.

***

Проводник обводит пальцем область на карте…

– «Пространство Мертвых Дорог», senor. Так называют не те дороги, которые больше никто не использует, дороги, которые заросли травой, а те дороги, которые умерли. Вы понимаете разницу?

– И как же можно попасть в это место?

Проводник пожимает плечами.

– Обычно туда отправляются из Города Мертвых Улиц… А где этот город? В каждом городе есть мертвые улицы, загс, но в некоторых городах их больше, чем в других. Нью-Йорк, например, в этом смысле особо выделяется… Но нам надо торопиться. Нас ждет машина, которая отвезет на фиесту.

***

Вечер опускается на Мехико-Сити. Пернатая змея душит город, сжимая у него на горле кольца ядовитого ярко-оранжевого дыма, который проходится наждаком по легким, колышется, обволакивая спешащих прохожих, многие из которых прикрывают нос и рот носовыми платками. Ядовитая россыпь красных, зеленых и голубых огней неона шипит и потрескивает в клубах смога.

Двое мужчин выбираются на улицу из харчевни и сразу же достают из ременных кобур паршивые маленькие полуавтоматические пистолеты 25-го калибра и разряжают их друг в друга с расстояния четырех футов. Дым, пламя вспышек, лица разгневанных мачо, внезапно посеревшие от осознания того, что настало время умирать. Они шатаются, спотыкаются, глаза дикие, как у бешеных коней. Пистолеты выпадают из непослушных пальцев. Один из противников падает на тротуар, изо рта у него хлещет кровь. Второй бьется в судорогах, пиная подошвами сапог стену дома. В мгновение ока улица пустеет, умудренные жизнью граждане стремятся покинуть сцену, прежде чем прибудет policia[85] и не начнет выбивать confesiones[86] из каждого, кто им попадется под руку. Мальчик с кроличьими зубами и длинными, как у шимпанзе, руками на бегу прихватывает пистолет.

Ким ныряет в боковую улочку, применив прием из репертуара ниндзя, который делает человека невидимым. Они на окраине города возле разрушенной гасиенды. Вдоль обрушившихся местами глинобитных стен под покровом темноты, стекающей в канализационные решетки и канавы, словно черные чернила, туда-сюда юркают люди.

Город кончается внезапно. А дальше сквозь заросли кактусов, освещенная лунным светом, убегает пустая дорога, с очертаниями такими четкими и резкими, будто ее вырезали ножницами из жести.

Грозовые тучи собираются над озером, наполненным тусклой маслянистой водой. Веснушчатый паренек с торчащим членом смотрит на Кима, который проплывает мимо в черной гондоле, опустив безвольную руку в темную воду. Ненависть вылетает из глаз паренька, словно разряды черных молний. Он держит в руке огромный фиолетово-желтый плод манго.

– Так тебе когда больсой нравится, мииистер мерикански хуесос?

Рядом появляется еще несколько хрупких мальчишеских фигурок… безжизненные лица, полные безнадежности…

– Malos, esos muchachos[87], – говорят тучи и поражают мальчишку ударом зарницы.

Ким плывет по реке, которая впадает в озеро, наполненное тусклой белесой водой. Грозовые облака собираются над горами на севере. Зарницы отражаются в маслянистой воде серебристыми вспышками. На песчаном берегу нагой паренек с торчащим членом поднимает высоко над головой огромную серебристую рыбину, которая еще жива и бьется.

– Один песо, мииистер. Хороший фруктовый рыба!

Тело мальчика трясется от едва сдерживаемой ненависти.

– Почему бы тебе вместо того, чтобы хныкать, не взять и не поехать с нами? – растягивая слова, спрашивает его Ким.

Рядом появляется еще несколько мальчишек с лицами, полными безнадежности, ненависти и злобы. Они бегут по мелководью, и белые капли воды разлетаются во все стороны из-под их ног, словно капли рыбьих молок. Они валятся кучей на корму лодки и сплавляются в единый комок. Они все исчезают, остается только один мальчик, который сидит на бухте каната.

– Сам Десять, мальчик-клон. Могу быть одним мальчиком, пятью, даже шестью.

– Malos, esos muchachos, – говорит проводник, сидящий на румпеле у мальчика за спиной. Мальчишка сдавленно хихикает.

На исходе дня они достигают обширной дельты у впадения в небо, усеянной бесчисленными островами, заросшими болотными кипарисами и манговыми деревьями. Под хрупким днищем лодки чувствуется бездна. Воздух абсолютно неподвижен.

Когда они проплывают мимо одного острова, Ким замечает, что листья на деревьях – мертвые и безжизненно свисают с ветвей. Аллигатор сползает в воду, и змея, обвившая сухую ветку, внимательно наблюдает за ними, выпростав раздвоенный лиловый язык. Здесь место, где все мертвые дороги и пустые мечты сливаются воедино. Морды аллигаторов торчат из маслянистой воды, покрытой радужной пленкой. Тусклое и похожее на мираж озеро уходит в никуда.

Пространство Мертвых Дорог… Мы плывем по широкой реке, сверкание зарниц, завывания обезьян. Проводник поворачивает лодку к берегу. Мы должны пришвартоваться на ночь. Лодка представляет собой понтонный плот с установленной посередине палаткой. Я натягиваю противомоскитный полог. На корме в каменной посудине разведен огонь, жарится рыба. Мы лежим бок о бок, прислушиваясь к плеску воды. Однажды ягуар запрыгнул на корму нашей лодки. Когда ему в глаза ударил луч фонарика, он зарычал и прыгнул обратно на берег. Я положил рядом двустволку 12-го калибра, заряженную шрапнелью. Мы тихо покачиваемся на волнах.

Каждый день река становится все шире и шире. Мы достигли обширной дельты, усеянной островами, заросшими болотными кипарисами, пресноводные акулы шныряют в темной воде. Проводник заглядывает в свои карты. Рыба здесь ленивая и сплошь покрыта грибком. Мы питаемся нашими запасами солонины, сушеной рыбы и витаминов в таблетках. Мы вплываем в заводь со стоячей водой, со всех сторон нас окружает земля.

И видим пристань. Пришвартовываемся и сходим на берег. От пристани идет тропинка, заросшая травой, но тем не менее вполне различимая.

– Что такое «мертвая дорога»? Ну, seiior, какой-нибудь человек, с которым вы когда-то были знакомы, uno amigo, tal vez…[88]

Помнишь красный кирпичный дом на Джейн-стрит? Твое дыхание учащается, когда ты поднимаешься по этой лестнице, покрытой вытоптанной красной ковровой дорожкой… Дорога к дому номер 4 по calle[89] Ларахи в Танжере, дом номер 24 на Эрондл-террас в Лондоне? В этом мире так много мертвых дорог, по которым ты никогда уже не пройдешь вновь… мерцающая серая дымка старых фотографий… лужи темноты на асфальте, словно чернильные кляксы… козырек полутемной киношки с мутными желтыми лампочками… рыжеволосый мальчишка с бледным лицом мертвеца.

Проводник показывает на карту Южной Америки:

– Вот здесь, senor… это Пространство Мертвых Дорог.

Чуть-чуть пройти по полуразрушенной дамбе… несколько больших ленивых рыбин дергаются с места при нашем приближении, и какая-то темная тень проносится, мелькнув в глубине…

Мы ступаем на сушу… через брешь в стене запущенного сада, заросшего сорной травой… обвалившиеся своды… Мальчик с глазами, затуманенными мечтой, наполняет кувшин водой из тинистого колодца.

***

Двигаясь назад во времени, Ким оставляет за собой полосу катастроф, что абсолютно логично: перемещаясь в пространстве через время, создаешь временной вакуум.

Вот он в Танжере, сидит на террасе и пьет кофе. Он устраивается поудобнее, чтобы почитать о землетрясении в Агадире, ах да, он только что был там, командующий был в отъезде, повезло, надеюсь, это не из-за него, старого осла, земля зашевелилась. Ким жадно читает свидетельства очевидцев, людей, спасшихся потому что остались там где были, людей вовремя выбравшихся оттуда где оставаться не стоило, обезумевшие родственники разбирающие завалы голыми руками кажется смотрят на него с укоризной… да яйца всмятку самое то… если судить по баллам тряхнуло как следует. Ким ничего не понимает в точных науках, в конце-то концов, что может быть менее магического, чем взять и сказать: сейчас я вам устрою землетрясение силой в семь микропериметров по шкале как-его-там-звать… А вот и пикантные подробности на закуску: толчок разрушил подземное логово змей, и тысячи обезумевших кобр и гадюк выползли на улицы города, кусая всех несчастных, которые попадались им на пути…

Грузовики, наполненные солдатами с вытаращенными глазами, пробираются через развалины города…

«ВНИМАНИЮ ВСЕХ ЖИТЕЛЕЙ ГОРОДА!.. ВНИМАНИЮ ВСЕХ ЖИТЕЛЕЙ ГОРОДА!.. НЕМЕДЛЕННО УНИЧТОЖИТЬ ИМЕЮЩИХСЯ У ВАС КОШЕК И СОБАК… ПОВТОРЯЮ: НЕМЕДЛЕННО УНИЧТОЖИТЬ ИМЕЮЩИХСЯ У ВАС КОШЕК И СОБАК… УКЛОНЯЮЩИЕСЯ ОТ ВЫПОЛНЕНИЯ ЭТОГО ПРИКАЗА БУДУТ ПРИГОВОРЕНЫ К ДВАДЦАТИ ГОДАМ ТЮРЕМНОГО ЗАКЛЮЧЕНИЯ».

Несмотря на строгое распоряжение правительственных санитарных органов, тысячи собак оказались на улицах, и полиции приходится самой отстреливать бродячих животных. Однако стреляют они из рук вон плохо, так что многие граждане пострадали от пуль, предназначавшихся какой-нибудь проворно увернувшейся афганской борзой.

– Помни, мы должны строго следовать графику вывода…

– Конечно, но что здесь будет, когда мы уйдем?..

– Бунт, я думаю. После этого все капиталы убегут из Танжера…

К землетрясениям, бунтам, наводнениям, пожарам, ураганам и торнадо у него особая любовь, потому что они возникают везде, где он проходит, в возникающей у него в кильватере области пониженного временного давления…

А барометр падал и падал, пока мы не решили, что он просто сломался… Здесь был Карсонс. Тут были такие торнадо, каких мы никогда не видывали, Звуковые Смерчи, которые высасывают слова прямо из твоего рта, превращают магнитную ленту в ржавую пыль и сдирают бороздки с грампластинок. А затем тишина обрушивается как удар грома… а еще Обонятельные Смерчи.

Ким обожает торнадо. «Меня называют Повелителем Ветров»,– написал он как-то египетскими иероглифами… зеленое небо… черная воронка, вращающаяся черная силища, которую он ощущает у себя в голове…

Ураганы тоже хороши: нет ничего более возбуждающего, чем мчаться верхом на урагане, глядя на то. как деревья и телеграфные столбы гнутся и ломаются словно спички, как вылетают стекла в окнах домов, как срывается кровля с крыш и волны высотой в пятьдесят футов обрушиваются на берег… эпидемии тоже увлекательное дело, а вот к голоду Ким так и не сумел пристраститься. Это же тоска смертная – детишки со вздутыми животами и глазами мертвецов, старики, похожие на куски глины, которые терпеливо ждут, когда они высохнут и рассыплются в пыль… Голод не возбуждает… не то что полет верхом на ветре по разорванному в клочья небу… Я слышал краем уха, что на Марсе случаются ветры скоростью до тысячи миль в час, представь себе только, что такой ветер сотворил бы с Лондоном или Нью-Йорком…

Ким всегда читает все истории про торнадо. Вот, к примеру, одна – о парикмахере, который брил мужчину, и тут вихрь вырвал бритву у него из рук и перерезал ею горло другому мужчине в трехстах метрах от парикмахерской. И про солому, которая втыкалась, словно булавки, в телеграфные столбы… Представь себе кулак или ногу, наносящие удар с такой скоростью… Ким. сразу отбросил в сторону мысль о смерчевом ружье, но вот смерчевый снаряд или фаната могли бы оказаться вполне неплохой идеей.

«Поправить глинд!» – как кричал Капитан Плавучей Земли[90].

Путешествовать назад во времени – это словно сидеть в капитанской рубке какого-то очень сложного корабля; чтобы пройти сквозь все рифы и отмели, сквозь плотный огонь противника, надо пользоваться ручками и рычагами крайне осторожно… Щелк-по-щелк… назад, назад, назад… через Танжер, через Париж… порою ему приходится менять обличье по десять раз на дню… Консьерж, жандарм, инспектор полиции, дежурный в прачечной-автомате, вор, тупой фермер, унылый официант, комедиант, массовый убийца, член Академии. Затем он устраивается отдохнуть в каком-нибудь надежном доме, где приводит в порядок свои заметки…

И вот он снова в веселом Париже, где ему приходится пережить настоящую оргию смены личностей.

«Это словно удары ногами в рукопашной схватке. Не останавливайся ни на миг, и тогда в тебя будет трудно попасть… Твои ботинки – твое удостоверение личности. Они должны быть всегда чистыми и надраенными до блеска. Когда путешествуешь назад во времени по собственной временной линии, то отрабатываешь всю свою прошлую карму. Поэтому никогда не путешествуй кратчайшим путем – это может очень плохо кончиться».

Ким сводит знакомства с какими-то таинственными Шухорнами и Кобблерсами [91], которые обещают выправить ему поддельный паспорт и другие документы. Всегда получаешь столько, сколько заплатил.

За определенную цену твой поддельный паспорт будет настоящим.

Жандарм дружелюбно отдает честь приближающемуся к нему элегантному молодому человеку, но юноша замечает что-то холодное, мертвое и безрадостное в выражении его колючих зеленых глазок. Этот жандарм впоследствии станет сотрудником коллаборационистской полиции, будет подвергать нечеловеческим пыткам арестованных бойцов Сопротивления. После войны сбежит в Аргентину и вступит там в ряды «эскадронов смерти».

– Где здесь номер двадцать по улице Принца?

Жандарм объясняет дорогу. Юноша благодарит его. Полицай сдержанно кивает, потому что за углом его уже поджидает сутана.

«Если хочешь найти хороший ресторан, зайди в тот, в котором обедает священник… Или, наоборот, хочешь выглядеть как священник – обедай только в хороших ресторанах. Боже, да тут сидит сам епископ!.. У нас еще есть одно место, сэр…»

Пробездельничав пару часиков за шикарным обедом и чуть-чуть перепив вина, как и полагается любой старой сластолюбивой поповской свинье, он спешит – ряса развевается на ходу – прочь, явно торопясь по какому-то неотложному делу, связанному с благотворительностью или милосердием. Он останавливается на пороге, чтобы поправить эту чертову непослушную рясу. Затем открывает дверь ключом и проскальзывает внутрь словно тень.

Ювелирная фирма Поттермана и Перлмуттера находится на третьем этаже. «Это всего лишь парочка жидов», – убеждает он сам себя, прекрасно зная, что всем преступникам свойственно ханжество. Нужно учиться мыслить в соответствии со своей легендой. Старомодные предосторожности… Приглушенный грохот – и вот Ким, сменив одежду, уже выходит на улицу с мешочком бриллиантов в кармане.

Теперь ,он – приятный пожилой джентльмен в пенсне, дорогом темном костюме с крохотной рубиновой булавкой в петлице. Несмотря на свою bella figura[92], мсье Дюпре был вовлечен в целый ряд финансовых трансакций сомнительного свойства. Более того, так называемый «скандал Дюпре» привел к падению кабинета и спровоцировал попытку революции… В ходе беспорядков погибло тридцать человек…

– Oui, monsieur, – водитель такси издает такой звук, будто порвался кусок ткани. – Пулеметы… когда дело доходит до них, это, знаете ли, уже серьезно.

Теперь на нем поношенный и порванный местами костюм. На шее намотано три старых грязных шарфа…

– Qui est ca qui monte[93]? – спрашивает он, выныривая из своей конуры под лестницей.

Ибо какой-то беспечный американец собрался навестить кого-то в этом доме, не предупредив предварительно консьержа… О, ему известен звук шагов каждого жильца. И горе тому, кто попытается протащить внутрь контрабандой противозаконную электрическую плитку. Консьерж чувствует малейшее падение напряжения в сети и отслеживает потребителя при помощи изобретенного им тридцать лет назад устройства. Он пытался наладить его промышленное производство, писал письма в различные правительственные учреждения, получая отовсюду вежливые бюрократические отписки: «Мы не видим способа, которым наш департамент…» И, разумеется, время от времени тон писем бывал и совсем невежливым… Это пренебрежение по отношению к его гениальному изобретению еще в большей степени (если таковая возможна) ухудшило его отношение к миру. Ким принял решение свалить оттуда, пока его гениальное изобретение не взорвало отель ко всем чертям, что, собственно говоря, и произошло через несколько дней.

Ким услышал взрыв в то время, когда пил полуденный «Перно» в компании мадам Рашо, хозяйки гостиницы для артистов, где он проживал в своей ипостаси комедианта.

Он кивнул…

– Сa commence[94].

– Oui, – с улыбкой согласилась мадам… – Сa commence.

Ким чувствовал, как Европа трещит у него под ногами так же, как собака чувствует приближение землетрясения… поскрипывание и потрескивание подкатывающей войны. Он чуял войну на улицах и в ресторанах. И начал обшаривать прошлое, настоящее и будущее в поисках военных песен… Он собирал их по кусочкам… Вот плакат… мать с детьми сидит перед камином. Они смотрят на фотографию отца в военной форме.

Пусть не гаснет огонь в очаге

(в отдалении слышна артиллерийская стрельба)

Хоть тревога сжигает сердца

(С прискорбием сообщаем)

Жанр военной песни, разумеется, это очень старый жанр, далекий от реалий современной войны, на которой поющий солдат представляет для всех еще большее неудобство, чем поющий официант в ресторане.

Ким раздобыл одну песенку, относящуюся к эпохе грядущей войны.

Когда я гостил в Париже

Был веселым он и молодым

И что бы они с ним ни сделали

Я запомню его таким

Картины импрессионистов разворачиваются в его мозгу, словно те самые японские цветы, которые открываются, только если положишь их в воду… лотки букинистов на набережной Сены… листопад… писсуар в верхнем правом углу… из этого можно сделать хороший номер в жанре мелодекламации на фоне проекций на экран слайдов с картин импрессионистов… Моне… Ренуар…

И что бы они с ним ни сделали… слайды Парижа после атомной бомбардировки… кучи обломков, поросшие травой. Единственное, что еще можно узнать, – это Эйфелева башня, превратившаяся в ржавую кучу металла, обвитую плющом, тянущимся по кабелям и распоркам. Но все равно это, несомненно, Эйфелева башня… А что останется от Лондона? Ким представил себе Уайтхолл, погребенный под пылью столетий.

Нью-Йорк? Статуя Свободы… улицы покрыты, словно льдом, потеками расплавленного стекла, и отныне целое тысячелетие счастливые выдры будут скатываться по стеклянным горкам в кристальночистую Ист-Ривер. Сент-Луис… уцелела одна только арка с надписью «ВОРОТА НА ЗАПАД»…

Я его запомню таким… Париж – солнечный свет на руках нянечки, чистящей вареное яйцо…

LE CONVALESCENT[95]

Она ставит поднос перед элегантным молодым человеком в голубом халате…. На ночном столике – флакон с настойкой опиума и мерный стакан. Фрукты в вазе. Я могу выловить оттуда спелый персик с красноватым бочком, а еще яблоко, на вид очень хорошее яблоко – как же давно я не ел яблок! А вареное яйцо – самое то, с тостом и чаем, и от настойки опиума у меня мурашки бегут по затылку и по внутренней поверхности бедер.

На столе лежит книга. Молодой человек лениво протягивает за ней руку. Заметно, что он недавно сильно болел.

Книга называется «Quien es?».

На обложке – скелет в черной куртке со звездой шерифа. На звезде написано «MOI».

Ким танцует, напевая:

– Париж, прошу, не меняйся, давай подождем…

Пусть танцуют влюбленные пары под летним дождем…

Пара прохожих танцует.

Старая больная женщина приплясывая влетает в la pharmacie[96]…

– Codethyline Houde, s'il vous plait..

– Oui, madame…[97]

Старуха той же вихляющей, судорожной походкой выходит из аптеки… Провизор:

– Это у нас сегодня двадцатая… Отелем владеет мадам Рашо…

– Ah oui… в мире столько боли, столько страданий…

– И столько печальных дней…

– Ах, к нам пожаловал се bon vieux monsieur Carsons[98]…

Она протягивает руку за кодетилином…[99]

– Bonjour, monsieur… Codethyline?..

– Oui, madame…

Париж, прошу, не меняйся…

Весь Париж, влюблен и пьян, ищет Карсонса роман?

Вот человек свалился от жуткого приступа боли, маленькие розовые таблетки кодетилина рассыпались по ступенькам лестницы из порванного зеленого с белым пакета с надписью Pharmacie de Bonne Chance[100].

ARRKTEZ![101] Пулеметная очередь…

QUIEN ES?

Мсье Пари бьет приговоренных в солнечное сплетение и швыряет их под нож гильотины. Нож падает…

QUIEN ES?

Госпиталь, запах боли…

– Еще легко отделался…

QUIEN ES?

И на войне… С прискорбием сообщаем…

QUIEN ES?

QUIEN ES?

QUIEN ES?

Человек с миллионом лиц. Сама Смерть, внешне ничем неотличимая от обычного человека, и планета с головокружительной скоростью мчится к финальному sauve qui peut[102].

«Как только почувствуешь, что застрял, направляйся к ближайшему терминалу. Стоящее местечко в Лондоне? Загляни в кафе «Париж», или в отель «Лима», или в гриль-бар «Нью-Йорк». Разумеется, ты должен поработать воображением, чтобы они превратились в настоящие Париж, Лиму или Нью-Йорк. Как только войдешь, сразу поищи глазами что-нибудь парижское. А в голове у тебя пусть играет какая-нибудь песенка Мориса Шевалье[103]… Париж, прошу, не меняйся…»

Ну и вот, хозяйка оказалась француженкой, в течение десяти секунд выяснилось, что Ким – ее любимый клиент, и звуки погони тут же стихли у него за спиной… Отель «Лима»… запашок печального томного города, в котором на всех общественных зданиях и монументах сидят стервятники… В центре Лондона стервятника вряд ли встретишь, но посмотрите-ка на этого старика в развевающемся пальто, из-за воротника которого выглядывает одно из этих противных птичьих английских лиц… В Нью-Йорк попасть гораздо проще, потому что в Нью-Йорке собрано все со всего света… Иногда не удается найти отель или кафе… тогда надо искать какое-нибудь вопиющее убежище (в том же смысле, в котором бывают вопиющими преступления…) Приходится импровизировать, используя подручные материалы… Помни, нет никакой необходимости реально перемещаться в пространстве. Достаточно сновать взад-вперед по времени…

Ким на парижской улице… зеленая дымка висит над городом… лотки торговцев и магазины пусты. Все смотрят на него так, словно медленно начинают понимать, кого они встретили, и это очень мерзкое ощущение… Глаза горят ненавистью, они все показывают в его сторону пальцами, а затем с воплями накидываются на него… Ким спасается паническим бегством. Он падает, обдирает колено, встает, снова бежит, мечется из стороны в сторону… Они не отстают от него ни на шаг. Вот здесь… Впереди показывается ржавая кабинка писсуара, и Ким вспоминает те самые строки, достойные Верлена или Рембо.

Спокойно он проскальзывает в кабинку… и орущая толпа проносится мимо в то самое будущее, из которого она явилась… в эпоху голода и болезней, безумия и смерти. Ким вздрагивает при воспоминании о зеленой дымке, того же цвета, что черно-зеленое небо во время торнадо, только неподвижной, удушающей, беззвучный остановившийся смерч. И это ОН его вызвал. Они его ВИДЕЛИ. Ким застегивает ширинку и выходит из кабинки на ковер опавших листьев… Здесь, под солнцем Парижа, они смотрятся особенно неуместно. Ким голосует такси тростью с потайной шпагой внутри. Ему пора на свидание с акробатом. Если ты входишь в терминал, с которого отправляются в будущее, готовься прокладывать дорогу на ощупь. Не требуется ничего делать, надо просто ждать, пока все произойдет само собой. А это не так-то просто, когда по пятам за тобой следует орущая толпа желающих снять с тебя кожу заживо, а потом повалять по осколкам бутылок от кока-колы, так чтобы окончательный результат выглядел как продукт авангардного хеппенинга. Недостаточно просто пожелать очутиться в другом месте, даже если желать этого очень сильно. Нужна какая-нибудь зацепка… острый запах травы на заброшенной автостоянке, и когда Ким поворачивается к толпе, в руках он уже держит обрез. Толпа останавливается и рассеивается при первом же выстреле.

Однажды в Марракеше на закате дня, сидя с Уорингом на террасе… громкий стук в дверь. Ким приоткрывает дверь и видит свое вечное проклятие – инспектора Дюпре. Центральный компьютер выплюнул назад фальшивый паспорт. Герр Уоркман скончался десять лет назад. Инспектор швыряет паспорт на стол и улыбается.

– Корочки-то получше купить бы могли… Но, по-моему, мы скоро раскроем тайну вашей личности. Отвезите его в Институт Слобского. – Уоринг показывает пальцем. – Посмотрите-ка на этого шикарного кота там, на стене.

Белый кот на белой стене, неподвижный, вечный, взирает на Марракеш.

– А это, наверное, мсье Дюпре, который должен прийти заменить газовый баллон у водонагревателя. Будь любезен, открой ему двери.

А еще случается смена личности… незаметный сдвиг в голове – и ты смотришь на мир уже глазами другого человека… «Орущая толпа? Да это Олимпиаду по телевизору показывают…» Несколько безумных типов аплодируют.

Все это приходит вместе с планом побега. Ким намеревается протанцевать прямо с парижской сцены в один из ужасных ист-эндских мюзик-холлов. Ким содрогается от одной только мысли… грязные английские уголовники, выколупывающие друг другу глаза сломанной пивной бутылкой.

«Послушай, приятель, я не хочу с тобой драки, давай я тебе лучше выпивки куплю».

И с этими словами он ударяет ублюдка коленом в пах, выплескивает стакан бренди ему в глаза и поджигает горючую жидкость.

Ким дает свое парижское шоу в средневековых декорациях. Перед нами – Париж в ту ужасную зиму 1498 года, когда на окраине города появились оголодавшие волки. Ким в плаще ваганта, загримированный под Франсуа Вийона, мелодекламирует:

– Ой sont les neiges d'antan?[104]

Волки подкрадываются все ближе под его завывания.

– Ой sont les neiges d'antan?

Банды уличных юнцов, готовые убивать за корку хлеба… Ким вступает в бой с пятерыми и шутя разгоняет их мечом. Он натягивает капюшон на лицо. Слайды в проекторе сменяются: зима, весна, лето, осень – все быстрее и быстрее. Ким снова откидывает капюшон. Он преображается в старика, который выкрикивает надтреснутым голосом:

– Ой sont les neiges d'antan?

Аплодисменты… которые плавно перетекают в шум улицы, и Ким обнаруживает, что стоит в Лондоне на углу Уэстбери-стрит и Райдер-стрит. На нем по-прежнему средневековый наряд, и Ким знает, что это – его старый чумной плащ. Это прекрасное одеяние из тонкой черной верблюжьей шерсти с подкладкой из шелка-сырца, пропитанного выделениями гноящихся лимфоузлов, туберкулезом и проказой, сладким запахом гангрены и гниющей крови, острой вонью мертвечины, зимним запахом тифа в холодных ночлежках, где окна заклеены бумагой и никогда не открываются… много лет этому плащу, размышляет Ким… наша очень древняя семейная реликвия, пропитается то одним запахом, то другим… сладковатая вонь поноса из холерного барака, черная рвота желтой панамской лихорадки, плотный кисловатый запах психических заболеваний, похожий на смесь запахов простокваши и мышиной мочи.

Великолепный плащ, но в Мейфер он смотрится несколько странно. Ким выпускает из-под полы несколько запахов. Прохожий кидает на него негодующий взгляд, откашливается и спешит дальше.

«Не пройдет и нескольких дней, как они уже не будут вести себя так нахально». И все же разумная осторожность велит Киму сменить костюм, прежде чем он окажется вынужден отправить па тот свет парочку-другую бобби. Он заходит в магазин мужской одежды на Джермин-стрит.

Менеджер этого заведения гордится своей безупречной выдержкой. Несмотря на отвратительный запах, он успевает заметить, что плащ сделан из отменного материала и скорее всего бесценен, а сандалии сшиты по аутентичному средневековому образцу из натуральной замши и застегиваются на золотые пряжки. Менеджер считает себя большим психологом и, оценив внешность Кима, отбрасывает мысль о том, чтобы дать помощнику знак немедленно позвонить в полицию. Осязаемая аура опасности окутывает посетителя, словно дымка, взгляд холодных голубых глаз прожигает как колючий лед, а голос – шелковистый, ласковый, сладкий, таящий под обманчивым звучанием решимость применить силу…

– Я хочу полный комплект, от туфель до шляпы, вы меня понимаете?

– Я прекрасно вас понимаю, – говорит менеджер и делает знак рукой.

Молодой и гибкий как тростинка педераст, покачивая бедрами, спешит к ним.

– Арн, займись-ка вот этим джентльменом. Арн щупает кромку чумного плаща.

– Отменный матерьяльчик, дорогуша!

– Да, это наша семейная реликвия.

Мальчик задерживается ненадолго в дверях примерочной, надеясь, что у Кима под плащом ничего нет. Ким улыбается, снимает плащ, который колышется при этом так, словно живет собственной жизнью, и вешает его на крючок. Мальчик восторженно втягивает воздух ноздрями…

– Ух, как славненько пахнет!

– Это наша очень древняя семейная реликвия. Ким голый, если не считать футляра для члена из какой-то розовато-коричневой пористой кожи.

– Шкурка электрического угря, – объясняет Ким мальчику.

На поясе у него висят ножны из того же материала, в которых покоится кривой двенадцатидюймовый тесак. Ким извлекает тесак, который светится внутренним светом, словно хрусталь.

– Этот тесак, изготовленный японским мастером, закален в человеческой крови… в крови одного непочтительного крестьянина, который назвал моего предка «трубочистом»… такое в средневековье было прозвище у голубых… С терпимостью плохо тогда было, верно?

– Да, сэр. Плоховато.

– Теперь мне нужен костюм вроде тех, что носят секретные агенты.

– Что-нибудь неброское, сэр?

– Именно. Хорошо одетым можно назвать того человека, одежду которого вы не запоминаете… Вроде вы, англичане, именно так говорите?

– Иногда, сэр. Ваш размер?

– Тридцать восьмой, подлиннее… фетровая шляпа, ни в коем случае не котелок… а плащ с сандалиями сложите в один из этих вот саквояжей с медными заклепками… вот в этот… – и Ким показывает пальцем на саквояж.

– Дорогая вещичка, сэр.

– Чем больше платишь, тем больше удовольствия получаешь. Все списывается, знаете ли, на командировочные расходы.

***

Итак, в каком обличье должны мы вернуться в Новый Свет, чтобы выглядеть пришельцем из Старого Света (каковыми мы, в сущности, и являемся), поскольку следы исчезают у нас за спиной, словно отпечатки на сыпучем снегу или на наметенном песке.

– Эти парни знают свое дело, – сказал ему Тони. – Любой паспорт, любая страна, какую только пожелаешь, старик…

Богатый путешественник неопределенной национальности… с лихтенштейнским паспортом.

Имя: Курт ван Вортен.

Профессия: Бизнесмен.

И каким же бизнесом занимается мистер ван Вортен? Трудно так сразу сказать. Но, когда он открывает свой портфель, несчастья сыплются из него одно за другим. Рынок обваливается, валюты падают, выстраиваются очереди за хлебом. Собираются тучи войны. Строгая визитная карточка с золотым обрезом и юридическим адресом в Вадуце…

Лицо на фотографии имеет типичное капризное выражение, свойственное людям богатым. Такое не подделаешь. Нужно постоянно смотреть на все, что видишь, с кислой капризной миной. При малейшей заминке начинать раздраженно вздыхать. Уместно время от времени урчать, словно недовольный кот. И иметь наготове носовой платок, пропитанный дезинфицирующим средством, чтобы прикладывать его к носу, если какое-нибудь быдло посмеет подойти к тебе слишком близко. И проводить долгие часы в шезлонге на палубе с черными очками на носу, запахнувшись в плед, выжидая, как акула. Поступайте так в течение достаточно долгого времени, и денежки сами к вам прибегут.

Холл допивает свой стакан и берет со стола другой конверт. Мистер ван Вортен будет нас слишком ко многому обязывать, понимает он, к тому же тайны высоких финансовых сфер не кажутся ему слишком увлекательными. Необходимо нечто более вульгарное, непочтенное, даже бесстыдное… Человеку также приятно вываляться в пороке, как собаке покататься по тухлятине, разве не так?

Уголовник, который называет себя полковником Паркером, с масляно-елейным самодовольным лицом человека, который только что всучил бедной вдове садовый участок, существующий только на бумаге. Его холодные глаза хищника изучают посетителей кают-компании из-за капитанского стола…

Обедневший польский интеллигент из третьего класса, пытающийся скрыть свой чахоточный кашель и душок холодных ночлежек, витающий вокруг него как дымка. Так и ждешь, что тифозная вошь выползет из-под его потертого грязного воротничка… Нет, слишком некомфортная роль…

Дверь в другое измерение может открыться, когда дистанция между тем, что ожидаешь почувствовать, и тем, что чувствуешь на самом деле, прорывает дыру в ткани реальности. Много лет назад я ехал по Прайс-роуд и думал о том, как ужасно сбить собаку или, упаси Бог, ребенка, а затем еще общаться с хозяином или с родителями и вымучивать из себя приличествующие случаю эмоции. И тут внезапно появилась фигура с телом мертвого ребенка под мышкой, окутанная плащом мрака, и швырнула трупик на крыльцо:

– Это ваш, дамочка?

И тут я захохотал. Эта фигура явилась из погруженных во мрак областей, где все, чему нас учили, все общеупотребительные эмоции, не имеют никакого значения. За отсутствием света их там просто не видно. Именно из этой черной дверцы является на свет Божий антигерой…

Уцелевший с «Титаника»… Вы знаете, о ком это я…

«Где-то в тени по палубе «Титаника» крадется шакал в человеческом образе. Он находит себя посреди толпы героев, которых легко узнать по паролю, звучащему из их уст на краю бездны:

– Женщин и детей вперед!

И что же он делает? Он прокрадывается на палубу первого класса, похищает там женскую юбку, шляпку и вуаль и, пробравшись через оцепление смельчаков, закрывающих путь к отступлению с гибнущего судна, занимает место в одной из спасательных шлюпок и тем самым спасает свою шкуру. Кто именно это был, неизвестно до сих пор. Этот человек все еще жив. Судя по всему, он родился на свет для того, чтобы дать мужчинам новый стандарт, которым можно измерять позор и бесчестие…»

Или уцелевший при катастрофе дирижабля «Гинденбург»; после чудесного спасения его и след простыл – больше его с тех пор никто не видел. По странной игре судьбы его фамилия была пропущена в списках пассажиров.. Он остался в истории как «Номер 23»…

Drang nach Westen. Поход на Запад. Когда Путешественник направляется на Запад, время перестает течь размеренно, превращаясь в ненасытную воронку, которая втягивает все в черную дыру. Даже световые волны не могут промчаться мимо этого сгустка гравитационного поля, время в котором имеет такую плотность, а реальность – такую концентрацию, что оно перестает быть временем, превращаясь в сингулярность, в которой перестают действовать любые физические законы. Из такого бардака уже не убежишь… направляясь на запад, обгоняя Гейгера на полкорпуса…

Ким смотрит на пылающее небо, его лицо освещено пламенем пылающего дирижабля. Ни одна кость не сломана, и у него нет ни малейшего желания торчать тут и ждать, пока его внесут в протокол… Номер 23 растворяется в толпе.

В Бункере полно пыли, пыль на старом офисном сейфе, на винторезах и кувалдах, пыль на отцовской картине. У Запада есть только короткое прошлое, но нет ни света, ни будущего.

Ким чувствует, что за время его отсутствия Нью-Йорк превратился в серию неподвижных кадров, которые ожидают лишь звуков тоненького голоска и прикосновения маленькой ручки, чтобы ожить… Мальчик заходит в итальянский клуб на Бликер-стрит. На мгновение повисает зловещая тишина, костяшки домино замирают в воздухе.

– Ты что, паренек, читать не умеешь? Видишь, у входа табличка – «Вход только для членов клуба».

Два дюжих телохранителя направляются к нему.

– Насчет членства у меня все в порядке!

Огромный грубо вырезанный деревянный фаллос, раскрашенный охрой, выскакивает у него из ширинки, в то время как он принимается расстреливать чистыми, звонкими горошинками юношеского смеха всех посетителей этого рассадника рыгающих чесночной отрыжкой мафиози.

Могилы патагонцев, ветер и пыль… То же самое представление, печальное, как звуки музыкальной шкатулки, забытой кем-то на чердаке, где темнота клубится за окном в свинцовом переплете… Похоже на позднюю осень. Опавшие листья на тротуаре.

Множество лиц смотрит со страниц паспортов и удостоверений личности, и в каждом из них есть что-то от Кима. Словно Ким зашел в магазин игрушек и со всех сторон его обступили движущиеся игрушки, пытающиеся привлечь его внимание… «Купи меня и меня и меняяяяяя…»

Маленькие фигурки стреляют друг в друга на маленьких кукольных улочках… на ковре бытия нас попрыгать заставит, потом в свой сундук одного за другим уберет. Он чувствует, как город замирает у него за спиной – огромная сложная игрушка, с которой не хочет играть ни один ребенок, грустная и бессмысленная, словно какой-то древний артефакт, придуманный для какой-то забытой и потерявшей значение цели.

Движение в западном направлении является безотлагательной потребностью – или вернее будет сказать «пошаговое возвращение на запад»? Неукротимый рок? Кто-то идет по твоему следу, отставая на один скачок или на одно качание маятника… Темный провал… обратный отсчет… или просто полиция во всей своей красе? Возможно, ты уже видел одного и того же Незнакомца слишком много раз, и теперь настало время собирать вещички и отправляться в путь.

Билет в одну сторону до Города Ветров[105]… «Сегодня ночью в Старом Городе будет жарко»[106]. Маленькие фигурки грабителей и мародеров развешаны на веревочках на картонных фонарных столбах, в то время как пламя бушующего на заднем плане пожара прибито ветром почти к самой земле. Два комедианта, залезшие в тряпичную корову, исполняют номер с пением и танцем, спотыкаясь друг о друга и поливая молоком передние ряды зрителей.

– Темной ночью, когда весь народ уже спит – швырк швырк швырк, – с лампой миссис О'Лири в коровник спешит.

Миссис О'Лири с ее молочным ведром – совершенно очевидно, она или умственно отсталая, или психопатичка. Она обводит коровник ничего не выражающим взглядом (извините, я ошиблась номером), ставит лампу на пол, идет к двери и выглядывает наружу. (Ох, он как всегда припозднился. Подожду-ка я его здесь.) Корова разбрасывает солому копытами, подмигивает и поет: «Сегодня ночью в Старом Городе будет жарко».

Корова утанцовывает за кулисы, и внезапно до зрителей доходит, что пламя на заднике – настоящее…

Когда будешь в Сент-Луи, мой Луи

Чтоб на ярмарку ты пришел

И не ври мне что ночь была темной

И меня ты в ночи не нашел…

Огни сверкают. Музыка играет. Хорошо одетые люди прогуливаются между фонтанами, ларьками и ресторанами… Вот полковник Гринфильд и судья Фаррис, миссис Уордли, мистер и миссис Киндхарт… Играют роль гуляющих, прекрасно одетые образцы зажиточности, сдержанности и самообладания…

Режиссер заходится в вопле: «Нет, нет! Слишком чопорно! Больше веселья, может быть вставить что-нибудь для оживляжу. Анекдотец какой-нибудь рассказать…»

«Ну вот, например, приказчик в магазине пытается быть галантным. Старая негритянка хочет купить кусок мыла: «Туалетного, мадам?» – «Да нет, я им руки мыть буду…»

«Фиговая картинка, Би Джей».

«Да брось ты, песня все вытянет».

«Когда будешь в Сент-Луисе», «Песня разносчика», «Сент-луисский блюз», «Вдалеке от Сент-Луиса»… Они выключают фонтаны, собирают декорации.

«Отлично, статисты, становитесь здесь».

«Послушайте, я же рассказал анекдот! Мне надо платить как эпизоднику!»

«Ты не анекдот рассказал, а допустил грубое этническое оскорбление. Из-за тебя нам придется вырезать всю сцену». Охранник приближается к месту конфликта. «Так что бери что дают и вали отсюда, полковник…»

Гудок паровоза насвистывает… «Сент-албанский узел».

– В какую сторону будет город?

– Какой город?

– Сент-Албанс.

– Видать, мистер, вы в эти края уже лет двадцать не заглядывали.

Один только старый сельский дом… где все мальчишки? Нет больше мальчишек, один пустой дом остался…

Денвер… «Меблированные комнаты миссис Мерфи», маленький экипаж в стиле Дикого Запада возле железнодорожной станции… Мэри Солонина, кольца и часы, разложенные на столе… Джо Варланд вваливается с дырой между бровей… гудок паровоза насвистывает… Клир-Крик, железнодорожное полотно, заросшее сорной травой… «Конечная станция Форт-Джонсон».

– Атаковать врага!

Лесные Ягоды встают, великолепные в своей форме Безжалостных Убийц. Каждый выпивает залпом по бокалу шампанского, наполненному смесью аконита и героина. Затем они разбивают пустые бокалы о ворота.

Когда дерьмо и кровь течет с ножа

Denn geht schon alles gut![107]

Они шатаются и падают; Ким ощущает, как по его телу разливается покалывающая немота, ноги и руки словно деревянные… небо начинает темнеть по краям, пока от него не остается только крошечный голубой кусочек… БАХ – он покидает тело, подпрыгивает лицом к небу… он мчится с огромной скоростью, прочерчивая за собой в небе след… Ратон-Пасс… ветер, который дует в промежутке между мирами, ударяет его словно острый нож… назад в долину, в настоящее время идут лабораторные испытания… Не отказался бы родиться вновь даже мексиканцем, думает он с легкой грустью, зная, что на самом деле ему уже не суждено никогда вновь родиться на этой планете. В любом случае для таких, как он, здесь нет места.

Могила Тома… Ким покидает ее верхом на вьючной лошади. А приехал он сюда на чалой кобыле. Раскат грома над долиной. Ким царапает на булыжнике надпись «Здесь был Аг Пук».

Кваканье лягушек, красное солнце над черными водами… прыгает рыба… вьется комариный рой… эта пустошь, это спокойствие, эта мирная сцена; воспоминания о былом, которое не вернется вновь… очутившись вновь на плоскогорье, Ким вспоминает про засаду. Настало время подвести баланс.

Ким едет на север в сторону Боулдера. Если не жалеть ни себя, ни коня, он будет там через пять-шесть дней. Времени осталось совсем немного. Крайний срок – 17 сентября 1899 года, а до него осталось только десять дней.

В Либра, штат Колорадо, его конь захромал. Ким решает продать его и выехать на следующее утро, проведя ночь в городке. Ранним утром ему наносит визит шериф Маркер в сопровождении помощника с лягушачьим лицом.

– Итак, ты – Ким Карсонс, верно?

– Что, узнали по розыскному листку?

– Нет, просто хотели узнать, надолго ли к нам.

– Ненадолго. Конь захромал. Я собираюсь продать его, купить другого и снова двинуться в путь.

– Может, лучше сядешь на утренний поезд? Так будет быстрее.

Ким появился на сцене в Боулдере в три часа пополудни 16 сентября.

Он поселился в отеле «Орлиное гнездо»… «Комната с ванной. На самом деле я лучше возьму люкс. Вдруг захочу повеселиться».

Ким надолго погрузился в горячую ванну. Он рассматривал свое обнаженное тело, старого слугу, которое служило так долго и так верно – и все ради чего? Печаль, отчуждение… он уже много месяцев даже и не помышлял о сексе.

«Что ж, космос всегда с тобой. Там, где твоя задница, там и космос».

Он вытирается, думая о дуэли и прирабатывая план. Он знает, что Майк Чейз разработает такой план, чтобы любой ценой увернуться от дуэли с глазу на глаз. Майк проворнее его, но не умеет пользоваться случаем. Ким возьмет с собой сделанный на заказ полуавтоматический револьвер 44-го калибра. Разумеется, он не такой скорострельный, как «уэбли» 455-й модели, которым вооружен Майк, но в этом поединке скорострельность не самое важное. Первые же две пули все решат. Ким должен заставить Майка промазать с первого выстрела, а затем воспользоваться ситуацией.

Но в планы Майка не входит вести дуэль с Кимом. Майк проворен и хорошо стреляет, но он предпочитает находиться в выигрышной ситуации. Честные поединки нынче не в моде.

Это же 1899-й, а не 1869-й, говорит себе Майк. О, разумеется, он явится на свидание на Боулдерском кладбище. Но его будут прикрывать трое людей с охотничьими винтовками. Это будет его последняя охота на человека за деньги. После этого он собирается заняться чем-нибудь более прибыльным и менее опасным. Он оставит прошлое за спиной, возьмет себе новое имя. У него башка отлично варит насчет бизнеса, и он сделает деньги, кучу денег, а потом займется политикой.

– Стоит ясная, отличная погода… Все горы – в золотистых пятнах осин. «Колорадское золото» называется эта пора, и длится она всего лишь несколько дней.

На кладбище растут дубы, клены и тополя, их ветви низко свисают над тропинкой, идущей вдоль его восточной стены. С деревьев падают листья. Все это выглядит словно раскрашенная от руки фотография на почтовой открытке: «Отлично провели время. Жаль, что тебя с нами не было».

Майк сворачивает на тропинку в северо-восточном углу кладбища, настороженный и внимательный.

В руке у него полуавтоматический «уэбли» 455-й модели. Его дружки следуют за ним на расстоянии десяти ярдов.

Ким появляется на тропинке со стороны кладбища.

– Привет, Майк!

Ветер подхватывает и уносит его звонко-ледяной голос.

Двенадцать ярдов… десять… восемь…

Внезапно Ким вскидывает вперед свою правую руку, но оружия в ней нет – он просто тыкает в сторону Майка указательным пальцем.

– БАБАХ! ТЫ – ТРУП!

Майк хватается за грудь и валится вперед, словно в детской игре.

– КАКОГО ХЕ…

И тут кто-то с невероятной силой хлопает Кима по спине, не давая ему договорить слово. Ким терпеть не может, когда его хлопают по спине. Он оборачивается в гневе и возмущении… кровь течет изо рта… не может обернуться… небо темнеет и исчезает.

Примечания

1

Кто там? (исп.).

2

Завтрак охотников (франц.).

3

Знаменитая скульптура древнегреческого юноши из коллекции Гетти была на самом деле найдена на острове Тасос.

4

Мексиканский народный костюм (исп.) – черные брюки в обтяжку, кожаный камзол, широкополая шляпа.

5

Уильям Вордсворт. «Люси». Перевод С. Я. Маршака.

6

Грант, Улисс Симпсон (1822-1885) – восемнадцатый президент США (1869-1877), герой гражданской войны, главнокомандующий армией северян.

7

Странствующий голубь (Ectopistes migratorius) – самый распространенный вид пернатых в Северной Америке (до полутора миллиардов птиц в стае). Полностью уничтожен человеком к концу XIX века; последний экземпляр, самка по кличке Марта, умер в зоопарке города Цинциннати в 1914 году.

8

Омар Хайям. «Рубайат».

9

Блюдо мексиканской кухни – яичница-глазунья с соусом чили на кукурузных лепешках.

10

Перевод М. Кудинова.

11

Феб Энн Оукли (1860-1926) – женщина-снайпер, одна из первых чемпионок в стрелковом спорте, ставшая легендой Дикого Запада.

12

Дж. Г. Байрон. «Поражение Сеннахерима». Перевод В. Рафаилова.

13

Дружки, земляки (исп.).

14

Автобиографический роман английского литератора Томаса Де Куинси (1785-1859).

15

Мужчина, мужчина, настоящий мужчина (нем.).

16

Блюдо китайской кухни – мелко порезанное мясо, тушеное с овощами в соевом соусе.

17

Гарретт, Пэт (1850-1908) – один из героев Дикого Запада, шериф, ведший беспощадную охоту на Малыша Билли и убивший его в 1881-м. Сам был застрелен во время земельного конфликта в 1908 году.

18

Короче, понимаешь? Холодного… (исп.) из револьвера Рыжего Пса дробит пальцы бармена, разбивает бутылку и входит в его тело прямо под ребром. Бармен летит в угол, сжимая в кулаке осколки битого стекла, пахнущие персиком и бренди.

19

Cottonwood-Junction (англ.) – Тополиное Слияние.

20

Сторонники отмены рабства.

21

Пантапон – экстракт алкалоидов опиума.

22

Оппенгеймер, Роберт Юлиус (1904-1967) – американский ученый-физик, руководитель Лос-Аламосской лаборатории, в которой была создана первая атомная бомба. Во время первого испытания 16 июля 1945 года Оппенгеймер произнес отрывок из индийского эпоса Бхагавадгита: «Если сияние тысячи Солнц одновременно зажжется в небе, Это будет великолепие Моего Могущества. Я приду Смертью, Разрушителем Миров».

23

Бандаж для мошонки, применяется для предотвращения травматизма в некоторых видах спорта (борьба, конный спорт и т.п.).

24

Положение на арене, позиция.

25

Дядюшка Убей (исп.).

26

Колдовство… – И педерасты (исп.).

27

Еб твою мать! (исп.)

28

Food and Drug Administration – федеральное бюро, в функции которого, в частности, входит составление списков запрещенных к обороту веществ.

29

Стихотворение американского поэта Юджина Фильда.

30

Томас Грей. «Элегия, написанная на сельском кладбище». Перевод В. Жуковского.

31

Эдгар По. «Колокола». Перевод В. Бетаки.

32

Уильям Коллинз. «К вечеру».

33

Уильям Вордсворт. «Одинокий жнец».

34

Уильям Вордсворт. «Люси».

35

Уильям Клар Куонтрилл (1837-1865) – участник Гражданской войны, воевал на стороне конфедератов, руководил партизанским отрядом, прославился дерзким налетом на Лоуренс, штат Канзас, в 1863-м, в ходе которого было вырезано почти все население городка.

36

Наследник семейного состояния (франц.).

37

Такова уж жизнь (исп.).

38

Уильям Вордсворт. «Туссену-Лувертюру».

39

Строчка из стихотворения Роберта Бернса «Полевой мыши, гнездо которой разорено моим плугом». Берроуз заменяет «мышей» на «вшей».

40

Советник (ит.).

41

Горы в США на территории штатов Миссури и Арканзас.

42

Леонард Хейфлик (р. 1928) – американский микробиолог и геронтолог, профессор Калифорнийского университета в Сан-Франциско.

43

Храбрая собака (исп.).

44

Разновидность грога.

45

Уильям Тернер (1775-1851) – английский художник романтической школы, предшественник импрессионистов.

46

Дж. Г. Байрон. «Поражение Сеннахериба». Перевод М. Н. Бычкова.

47

Сеть научных музеев и исследовательских институтов в США (14 отделений в настоящее время), основанная в 1849 году на деньги богатого мецената Смитсона.

48

Какие задницы, дорогуша! (франц.)

49

А. Теннисон. «Улисс». Перевод Г. Кружкова.

50

Мои спагетти! (ломанн. итал.)

51

Я механик (исп.).

52

Тебя люблю, так берегись ты… (франц.)

53

В. Шекспир. «Ричард III».

54

Ассоциация молодых христиан США, культурно-благотворительная организация.

55

Секретная служба Министерства обороны Великобритании.

56

Первая строчка из песни группы Sex Pistols «God Save The Queen».

57

Долина в Восточной Пенсильвании, место зимовки армии Вашингтона в первую трудную зиму войны за независимость. После Валли-фордж удача перешла на сторону поселенцев.

58

И мне (франц.).

59

Т. С. Элиот. «Бесплодная земля». Перевод С. Степанова.

60

Сомерсет Моэм (1974-1965) – английский писатель и драматург.

61

Бо Бруммель (наст, имя Джордж Брайан) (1778– 1840) – известный денди, мот и авантюрист эпохи Регентства. Умер в приюте во Франции в полной нищете. Оба персонажа для Берроуза – воплощение вырождения британской аристократии.

62

Очень-очень легко (франц., исп.).

63

Итон – одна из девяти престижнейших закрытых школ Великобритании.

64

Прославленный быстроходный клиппер XIX века.

65

Бескорыстный защитник, ангел-хранитель.

66

Североафриканская сладость на основе гашиша.

67

Амазонская лиана, из которой изготовляется отвар, содержащий алкалоид гармалин, обладающий психоделическим действием.

68

У племени квакиутль в Британской Колумбии существовал обычай: при рождении ребенка или смерти кого-нибудь из членов племени его родственники начинали уничтожать материальные ценности – орудия, посуду, одежды. Наибольшим почетом пользовался тот, кто принес таким образом «в жертву» наибольшее количество «старых» вещей.

69

Матерь Божья (исп.).

70

Разновидность морской парусной шлюпки.

71

Название рассказа американского писателя Г. Ф. Лавкрафта (1890-1937), далее следует нарезка с обильными цитатами из этого произведения.

72

Я не хочу об этом ничего знать (франц.).

73

Город в штате Виргиния, где находится штаб-квартира ЦРУ.

74

Йельский университет (в Нью-Хейвсне, штат Коннектикут) – кузница правящей элиты США.

75

Детки (исп.).

76

Ради его деток, Матерь Божья (исп.).

77

Подзаголовок Симфонии №3 С. Рахманинова.

78

Цистерна, в которой человек находится в полной изоляции от света и звуков, плавая в жидкости, имеющей плотность тела. Применяется, в частности, для тренировок астронавтов.

79

Греческое вино

80

Хат (кат) – кустарник, растущий на юге Аравийского полуострова, с высоким содержанием природных амфетаминов.

81

Имеется в виду одна из гравюр английского поэта и художника Уильяма Блейка (1757-1827).

82

Часть головного мозга у млекопитающих, к обонянию отношения не имеет, за это отвечает височная доля (ошибка Берроуза).

83

Помещение школы для мальчиков «Los Alamos Ranch School» было реквизировано Министерством обороны США в феврале 1943 года, после чего в нем разместился штаб проекта «Манхэттен» – программы создания атомного оружия.

84

«Красавчик Жест» (франц.) – голливудский фильм 1939 года с Гарри Купером в главной роли по одноименному роману английского писателя Кристофера Рена о войне французов с бедуинскими племенами в Сахаре.

85

Полиция (исп.).

86

Признания (исп.).

87

Плохие это мальчишки (исп.).

88

Ваш друг, иногда… (исп.)

89

Улица (исп.).

90

Персонаж американских комиксов 1930-40-х годов.

91

Эти фамилии по-английски означают как «рожок для обуви» и «сапожник», соответственно, так и «фальшивые документы» и «изготовитель фальшивых документов» (на воровском жаргоне).`

92

Презентабельная внешность (итал.).

93

Кто это к нам пожаловал? (франц.).

94

Начинается (франц.).

95

Выздоравливающий (франц.).

96

Аптека (франц.).

97

– «Кодетилин Гуда», пожалуйста… – Конечно, мадам… (франц.).

98

Добрый старый мсье Карсонс (франц.).

99

Сироп от кашля на основе этилморфина.

100

Аптека Удачи (франц.).

101

Стоять! (франц.)

102

Спасайся, кто может (франц.).

103

Морис Шевалье (настоящее имя Морис Эдуар Сен-Леон) (1888-1972) – знаменитый шансонье и актер.

104

Где ныне прошлогодний снег? (Строчка из «Баллады о дамах былых веков» Ф. Вийона).

105

Прозвище Чикаго.

106

Строка из очень популярной песни, написанной в 1896 г. американскими песенниками Хайденом и Метцом. Песня основывается на легенде о том, что знаменитый чикагский пожар 1871-го начался с коровника некоей миссис О'Лири, корова которой опрокинула керосиновую лампу.

Текст припева:

Темной ночью, когда весь народ уже спит,

С лампой миссис О'Лири в коровник спешит,

Подмигнула корова ей и говорит:

«Сегодня ночью в Старом Городе будет жарко!»

107

Значит, дела в порядке! (нем.)

Content

Уильям С. Берроуз
Пространство мертвых дорог

***

Примечания