Фиона Маунтин

Бледна как смерть

И мать нашла три красных ягоды,

И сорвала их со стебля,

И сожгла их с первым пением петухов,

Чтобы мой дух не мог являться.

Элизабет Сиддал, «В конце концов»

Посвящается Тиму, Дэниэлу, Джеймсу и моей маме

О, бледная женщина с тяжелыми веками,

Почему твои щеки мертвенно бледны

и о чем боятся проговориться твои глаза?

И женщина ответила мне: «Я бледна, как мертвец,

Потому что мертвый любил меня

и я мечтаю о мертвом».

Артур Симонс, «Бледная женщина»

ОТ РЕДАКТОРА

Часто ли, глядя на картину талантливого художника, мы задумываемся о том, какой замысел, какие чувства он вложил в свое произведение? Как мы воспринимаем живопись? Кто-то моментально привешивает картине ярлычок соответствия определенному стилю или модному направлению в искусстве, у другого чудо понимания и сопереживания рождается в душе... Уверена, второй вариант славянскому сердцу роднее и ближе. Мы умеем ценить богатство и чистоту красок, боготворим женскую прелесть и мужскую строгую красоту, замечаем прекрасное в повседневном и дорожим каждой мелочью, будь то цветущая ветка черемухи или первое любовное послание, храним в сердце каждый фрагмент, из которых впоследствии сложится замысловатая мозаика жизни. Счастливой, трагичной, бурной, эгоистичной или же посвященной служению великим идеалам искусства и любви... С таким же трепетом мы храним воспоминания, лелеем родственные и дружеские связи, бережем чувства. Словом, многие из нас с достоинством и гордостью носят титул неисправимых романтиков.

Именно романтикам и истинным ценителям жанра психологического детектива будет приятно познакомиться с новой книгой талантливой английской писательницы Фионы Маунтин, в которой настоящее и будущее героев тесно переплетено с судьбами далеких предков, а украшением сюжета является переосмысленная автором легенда-быль о любви Данте Габриэля Россетти, поэта и одного из талантливейших художников-прерафаэлитов, к Элизабет Сиддал, вдохновившей его на создание волнующей галереи женских образов, пламенно-страстных и мечтательно-грустных.

Следует заметить, что, выбрав в качестве эталона манеру великих итальянских мастеров эпохи Раннего Возрождения, которая привлекала искренностью чувства, чистотой и простотой форм, пытливым отношением к миру, члены созданного в 1848 году «Братства прерафрэлитов» привнесли в английское искусство нечто ранее ему несвойственное, создали собственный оригинальный стиль – символический, декоративный, полный мистических отголосков. Краски являлись основой для передачи настроения и чувств, сутью которых были неопределенность и неуловимость. Чистые и ясные, освобожденные от темных тонов, они позволили создать прекрасный мир, наполненный ярким солнечным светом. Мир, населенный божественными образами прекрасных женщин и отголосками неземных чувств...

Не потому ли Данте Габриэля восхищали идеалы платонической любви к небесному женскому образу, воспетому итальянскими поэтами эпохи Возрождения? Петрарка и Лаура, Данте и Беатриче... Лиззи Сиддал, его возлюбленная, непостижимым образом повторила судьбу, уготованную музам великих поэтов. Суждено ли потомкам приподнять завесу тайны над обстоятельствами ее ранней и трагической смерти?

В память об ушедшей возлюбленной Россетти написал волшебную картину «Beata Beatrix» и полотно «Сон Данте», сюжеты которых навеяны мыслями о неразделенной вечной любви и смерти – единых в звездной красоте своей...

«Под аркой жизни, где любовь и смерть,

Ужас и тайна стерегут ее святилище, я увидел

Красоту, восседавшую на троне...»

ПРОЛОГ

Они полагали, что девочка слишком мала для того, чтобы понимать, однако они ошибались. Она понимает, что Шарлотта никогда не вернется и поэтому мама и папа все время такие мрачные, больше никогда не целуются, а только кричат друг на друга, как это происходит сейчас.

Она не поверила, когда папа сказал, что они устроят замечательный праздник и все будет в полном порядке. Солнце ярко светит и танцует на водной глади. Но теперь она знает, что самые плохие вещи могут происходить и в самые хорошие дни.

Так много ромашек – она никогда не сможет сорвать все до единой. Она дергает еще одну. Розовые кончики лепестков напоминают ей о том, что Шарлотта украдкой красила ногти, когда мама не видела. Если бы Шарлотта была здесь, она помогла бы сделать самую длинную цепочку из цветов и показала, как соединить ее концы, чтобы получился венок. «Твое имя немного похоже на имя королевы», – сказала она однажды. «А как зовут королеву?» – «Элизабет».

Мама надела красный купальник, ее длинные светлые волосы собраны в пучок. Она спускается к реке с таким видом, будто по-прежнему сердится. Она даже не останавливается, чтобы сказать «Привет».

Но, быть может, выйдя из воды, она с удовольствием возьмет букетик ромашек, чтобы поставить его в маленькую стеклянную вазочку на кухонном столе. Мама всегда улыбается, когда кто-нибудь дарит ей цветы. Даже сейчас.

Вверху, на берегу реки, растут лютики, они красиво сочетаются в букете с ромашками. Желтое и белое. Но не голубое. Как платье, которое было надето на Шарлотте, когда ее нашли лежащей здесь, в траве.

Папа сейчас в воде рядом с мамой, но он полностью одет. Он кричит еще громче, чем прежде. Он хватает маму то за волосы, то за руки, то за шею. Дергает, толкает, тянет. Ее белые руки время от времени появляются из воды, а глаза широко открыты. Она выглядит испуганной, но не произносит ни звука.

Потом ее голова откидывается назад, и волосы рассыпаются. Они плавают по воде, как золотые водоросли.

Он смотрит в сторону берега. Он думает, что маленькая девочка, которая спокойно стоит на берегу реки, закрыв глаза руками, слишком мала, чтобы разобраться в случившемся, но он ошибается. Она знает, что это произошло снова.

Она хочет вернуться домой.

Она прижимает к себе ромашки и бежит.

Бабушка говорит, что папа должен уехать на несколько дней по работе, но, если это так, почему его забирает полицейский? Почему полицейский стоит рядом с ним во время маминых похорон?

Куда бы ни ушли мама и Шарлотта, она хотела бы уйти вместе с ними.

Однажды она это сделает.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Наташа наблюдала, как девушка в старинном платье из темной парчи, расшитом тонкой серебряной нитью, шла босиком по влажной траве к Виндрашу. С венком из диких цветов на волосах, букетом, зажатым в руках, и оборкой юбки, волочащейся по кочковатому лугу, она была похожа на заблудившуюся невесту, растерянную, как если бы она не знала точно, где находится.

Она вошла в воду. Ее длинная юбка поднялась на поверхность, превратившись в огромный кринолин. Сквозь заросли тростника девушка пробиралась к свисающим веткам ивы. Вода и небо были стального цвета, свежий ветер беспрепятственно мчался по открытому пространству от Котсволдс Хиллз вниз, к группе безмолвных серых каменных домов Литтл Бэррингтона. Река была не больше четырех футов шириной, с тихими заводями. Иногда летом Виндраш высыхал до размеров ручейка, но сейчас, в первой половине декабря, он был полноводным. В середине реки поток мчался быстро, образуя воронки и завихрения.

Вскоре вода достигла талии девушки. Ткань промокшего платья стала ей мешать, отчего ее движения стали медленными, как во сне. Она сделала еще один шаг вперед, как будто шагнула с края обрыва в никуда, и неожиданно погрузилась по шею. Когда она легла на спину, положив голову на воду, как на подушку, ее волосы закружились вокруг бледного запрокинутого лица, сделав похожей на русалку.

– Это скоро закончится, Бетани. Больше не будет боли и печали.

Адам Мэйсон стоял на берегу реки в нескольких футах от Наташи. Его голос был мягким, низким, гипнотизирующим.

Бетани разжала пальцы: вода подхватила ромашки, рябчики, незабудки и маки, некоторые запутались в ее волосах и складках мокрого платья, которое, вздувшись пузырями, плавало на поверхности воды.

– Теперь ты никогда не состаришься.

Бетани изогнула шею и слегка приоткрыла губы, как будто собиралась беззвучно спеть свою последнюю песню.

Адам Мэйсон быстро двигался позади штатива. Разрушая чары, щелкнул затвор фотоаппарата.

Наташа поняла, что невольно задержала дыхание. Она быстро сомкнула пальцы вокруг ремешка на шее Бориса – ей хотелось быть уверенной в том, что пес не прыгнет в воду, испортив тем самым фотографию.

– Не стоит беспокоиться, – сказал Адам. – Утопление – самый спокойный путь к смерти.

Легко тебе говорить, – подумала Наташа. – Откуда ты это знаешь? Кто-то вернулся, чтобы рассказать об этом?

Бетани теперь осторожно гребла, и руки ее находились чуть ниже поверхности воды, вне видимости объектива, чтобы поддержать иллюзию движения по течению. С берега же казалось, что сама река осторожно несет ее неподвижное тело.

Однажды Наташа по глупости искупалась зимой в Виндраше. Холод воды бодрил, однако оставаться в ней долго было невозможно. Вспомнились уроки но спасению утопающих, когда-то полученные в бассейне. Кроме того, где-то в ящиках пылилась и золотая медаль, завоеванная на соревнованиях по плаванью. Наташа подумала, не снять ли туфли, так, на всякий случай.

Она взглянула на Адама Мэйсона, который слишком лениво, как ей показалось, наводил фокус фотоаппарата и устанавливал угол штатива для того, чтобы начать следующий цикл снимков. Cо светлыми кудрявыми волосами, одетый в черные джинсы и куртку, он выглядел так, будто лег спать на рассвете и постоянно жил на кофеине. Его лицо было почти таким же бледным, как лицо девушки. Оба они имели худощавое телосложение, только он был крепче, выносливее.

– Отлично, – сказал Адам.

Бетани перевернулась в воде и поплыла к берегу.

Это была одна из самых необычных встреч Наташи с потенциальным клиентом. Бетани Маршалл связалась с ней всего неделю назад, сказала, что приезжает в Котсволдс для фотосъемок, и предложила провести какое-то время вместе, чтобы обсудить возможность проведения исследования истории ее семьи. До этой минуты Наташе не представилось случая поговорить с ней об этом. Хотя она не слишком и торопилась. Ее стол был завален работой – свидетельства и родословные ожидали сортировки, но все они могли еще подождать. Сейчас она была рада побыть на свежем воздухе, как можно дальше от своего дома.

Бетани вышла из воды. С волос и платья стекала вода, губы стали почти синими, как у призрака человека, погибшего при кораблекрушении.

– У нас получилось, – сказал Адам, глядя поверх фото аппарата. Он на мгновение задержал взгляд на Бетани. – На этих снимках ты выглядишь действительно красивой.

Он сказал это, понизив голос до интимной глубины, как будто они с Бетани были наедине и никто больше не мог его услышать.

В ответ Бетани улыбнулась. Она выглядела потрясенной, как будто опыт оказался слишком реалистичным. Она могла бы замерзнуть до смерти, если бы не была осторожна.

Наташа схватила полотенце, лежавшее на земле, и передала девушке.

– Разрешите, я помогу вам снять платье.

– Спасибо.

Бетани промокнула концы волос и медленно повернулась к ней спиной. Расстегивая десятки крошечных кнопок, крючков и петелек, Наташа почувствовала, что девушка дрожит.

– Это было интересно! Я думала, фотограф просто попросит вас улыбнуться.

– Адам говорит, что сделать все по-настоящему можно, если войдешь в роль, как актриса.

– Это репродукция «Офелии» Миллеса, не так ли?

– Да.

Она вынула из волос пару ромашек. Ногтем пальца проделала аккуратное отверстие в одном из лепестков, маленькое, как ушко иголки.

– Вы учитесь в колледже? – спросила Наташа.

– Я работаю в цветочном магазине. Еще не решила, чем хотела бы заниматься в будущем. – Она вдела одну ромашку в другую. – Мне нравится, что люди всегда улыбаются, когда кто-то дарит им цветы.

Платье упало вокруг ног Бетани, она перешагнула через него, оставшись в белом бюстгальтере и трусиках. На шее у нее был черный шнурок с серебряным кельтским крестиком. Она была маленькой и хрупкой. Ребра и тонкий узор синеватых вен четко просвечивали сквозь бледную кожу. Стоя лицом к Наташе, она завернулась в полотенце.

– Вы, должно быть, думаете, что я сумасшедшая, как Офелия.

Наташа улыбнулась:

– Вовсе нет.

– Спасибо, что пришли. Извините, я заставила вас ждать.

– Никаких проблем.

Бетани нагнулась к вороху помятой одежды, достала просторную черную вельветовую юбку и черную рубашку, потом перекинула крестик на спину.

Наташа вспомнила, что такую одежду она носила, когда была студенткой.

– Я покопалась немного в родословных различных ветвей Маршаллов, – сказала она. – В основном, глочестерширских.

Бетани обхватила себя руками, взглянув через плечо на Адама, затем перевела взгляд на свои босые ноги. Она говорила очень тихо:

– Вам обязательно знать полное имя человека, чтобы исследовать историю его семьи?

– Да, это очень важно. – Наташа надеялась, что не совершила ошибки. Ей хотелось сделать первый шаг и не выглядеть при этом невежливой. – Для начала нужны подробные сведения о матери и об отце.

– Моя фамилия на самом деле не Маршалл.

Наташе пришлось приложить некоторое усилие, чтобы удержаться от вопроса: «А как же на самом деле тебя зовут?» Опыт научил ее, что молчанием можно скорее добиться ответа.

Однако этого не случилось. Бетани подняла руки, чтобы убрать мокрые волосы с шеи. Потом посмотрела на небо, на появившийся там тусклый серп луны, хотя был еще полдень.

– А вы знаете, что лунатик буквально означает «ударенный луной»? Считается, что именно лунный свет сводит с ума. Это вполне вероятно, если задуматься. Луна управляет приливами, а человеческое тело на восемьдесят процентов состоит из воды.

– Думаю, в этом что-то есть.

Наташа гадала, сколько Бетани лет – девятнадцать, или, быть может, чуть больше двадцати? Приблизительно столько, сколько ее сестре Эбби.

– Язычники думают, что луна обладает исцеляющей силой. Может, это означает, что быть немного сумасшедшим – признак здоровья.

Бетани слабо улыбнулась.

– Я лучше схожу за джемпером.

Она сунула ноги в черные матерчатые туфли и направилась к тому месту, где на дороге возле купы деревьев была припаркована машина, темно-серая «Лянча-Дельта».

Адам Мэйсон складывал штатив, упаковывал фотоаппараты.

Наташа осторожно подняла с земли тяжелое платье, расправила юбку, чтобы та поскорее высохла. Вышивка и ткань были превосходными. Похоже, платью было как минимум 150 лет. В те времена, когда королева Виктория еще не ввела в моду белые свадебные платья, такие, без сомнения, надевали только на балы или на свадьбы. Оно заслуживало лучшей участи, чем купание в зимнем Виндраше.

Подойдя к реке, она нагнулась и опустила пальцы в воду. Вода была ледяной. Вода притягивала. Она заставила бы твое сердце бешено колотиться, а кожу сжаться и покалывать. Ты бы почувствовала, как мышцы немеют, а воздух выдавливается из легких. Но через мгновение холод уже не так силен. Остается искрящееся чувство освобождения, оцепенения, успокоения – как будто душа почти покинула твое тело... У Наташи появилось искушение прыгнуть в воду прямо сейчас, не обращая внимания на то, что Адам Мэйсон стоит в нескольких метрах от нее.

Вместо этого она выпрямилась, вынула из кармана запечатанный плотный белый конверт с написанным на нем адресом, в котором лежала рождественская открытка для Маркуса и который так и не был отправлен. Она медленно разорвала его пополам, потом сложила половинки вместе и снова разорвала. Наташа разбросала обрывки по воде, они покачались на поверхности, словно лепестки роз, потом намокли и быстро исчезли, унесенные течением. По древнему обычаю она принесла жертву воде, отдала дань богам реки. Этот конверт почти неделю лежал в кармане, прожигая в нем дырку, вернее, в ее сердце. Уничтожив его таким образом, она почувствовала удовлетворение. По крайней мере в течение десяти секунд.

– Вы раньше здесь бывали?

Это были первые слова Адама Мэйсона, обращенные к Наташе, с момента их знакомства, состоявшегося полчаса назад. Она украдкой посмотрела на него:

– Не уверена. Иногда мне кажется, что все мы здесь бывали.

Он оставил свое занятие и уставился на нее широко открытыми глазами. Несколько секунд ей удавалось сохранять каменное выражение лица, но потом пришлось сдаться и улыбнуться.

Адам взорвался смехом.

Иногда даже глупая шутка творит чудеса. Семь лет назад, когда Наташа начала заниматься генеалогией, мысль о встрече с потенциальными клиентами или, того хуже, об интервью с кем-нибудь из дальних родственников делала ее больной. Ей всегда нелегко давались дипломатические разговоры. Еще труднее было задавать людям, которых она видела впервые в жизни, самые интимные вопросы о взаимоотношениях между родственниками, о семейных тайнах и преданиях, находить способы вытягивать из них самые дорогие, причиняющие боль воспоминания. Однако с самого начала Наташа решила, что любой ее собеседник должен считать, что для нее вести подобные беседы так же естественно и легко, как дышать. Как правило, так они и думали.

Она снова посмотрела на воду, на раскачивающиеся ветви ивы. Это напомнило ей другую картину. Когда она была подростком, на стене над ее кроватью висела гравюра Ватерхауза «Леди из Шалотта», изображавшая женщину, плывущую вниз по реке на своем корабле смерти. Наташа нашла эту картину в магазине в Бэйквеле, где продавались нарисованные вручную поздравительные открытки, антикварные карты и прочие вещи, которые всегда привлекали ее.

Щелчок фотоаппарата заставил ее вздрогнуть.

– Стойте там же, где стоите, – скомандовал Адам. – Не двигайтесь.

Глядя на него, Наташа невольно сделала шаг назад.

– А не то что? Вы будете стрелять?

Ладно, не слишком остроумная шутка, но мог хотя бы улыбнуться...

– Вы можете заставить собаку подойти к вам чуть ближе?

– Его зовут Борис.

Наташа нехотя пошарила в кармане, нашла печенье, положила его в сложенную лодочкой ладонь и поманила Бориса. Пес подошел и слизнул приманку.

– Смотрите на воду так, как делали это только что, как будто это окно в другой мир.

Он что, воображает себя Дэвидом Линчем?[1].

Наташа покорно наклонила голову. Раздался щелчок затвора.

Адам опустил фотоаппарат на крышку серебристого футляра, лежащего на траве.

– К вашим услугам, – произнесла Наташа саркастически.

Адам достал из кармана куртки пачку сигарет и зажигалку, предложил Наташе, а когда она отрицательно покачала головой, взял сигарету в рот, щелкнул зажигалкой, ладонью защищая пламя от ветра.

– Вам не нравится фотографироваться?

– Не особенно.

– Вам должно это нравиться.

– Хорошо. Я подумаю.

Он щелчком бросил окурок в траву.

– Вы бы предпочли, чтобы я сказал, что вы красивы? Только если бы я это сказал, вы бы подумали, что я пытаюсь с вами флиртовать.

– А я должна так думать?

– Если бы я подошел к вам на улице и попросил, чтобы вы зашли в студию и позировали мне, вы бы отказались, не так ли?

Чертовски правильно!

Он подошел ближе, его голос стал тише.

– Вам не кажется досадным, что комплементы часто воспринимаются как угроза?

Она пожала плечами, стараясь не казаться растерянной.

– Такова жизнь.

Он протянул ей фотоаппарат:

– Взгляните.

Фотокамера была цифровая, одна из последних моделей, с маленьким экраном сзади.

Наташа увидела, какой она была всего несколько секунд назад: высокая и стройная, одетая в любимое пальто – длинное, черное, сильно зауженное в талии, с высоким воротником. Рядом ирландский сеттер Борис – яркое цветовое пятно на фоне огромного белого неба и бледного серебра реки.

– Вы были бы еще красивее, если бы держались проще.

Его дыхание щекотало Наташе ухо, она чуть не уронила фотоаппарат. Ей подумалось, что лучше бы он висел на ремешке на шее Адама. Он взял аппарат у нее из рук с ухмылкой, как будто ее гнев позабавил его.

– Держу пари, вы учились в частной школе! Увитый плющом старый дом с парком и площадкой для игры в теннис и катания на пони. Любящие заботливые родители. Чего вы не дополучили в детстве, чтобы вырасти такой злюкой?

Ерунда какая-то!

– Вы ничего обо мне не знаете.

– Тем не менее я прав, не так ли? Относительно первоклассной школы? Можете расценивать это как комплимент. Вы прекрасно говорите. У вас есть стиль. Осанка. Что о вас писали учителя в характеристике?

– Я не помню.

– Нет, помните. Спорю, что в классе вы всегда были лучшей. Вы стремились к признанию, ко всеобщей любви...

Наташа чувствовала на себе его пристальный взгляд. Ей не нравилось, насколько близок к правде он был.

– Образцовая ученица? Впереди большое будущее? Это они писали?

Ей хотелось заставить его замолчать, сбить с него спесь.

– Знаете, – она ослепительно улыбнулась, – вы попали пальцем в небо. Может, они и говорили, что я способная. Способная, но иногда слишком проницательная. Так что в этом мы с вами очень похожи.

Он снова сосредоточился на фотоаппарате.

– Ну, так что она вам сказала?

Наташа инстинктивно солгала:

– Пока ничего.

– Вы меня удивляете.

Он перекрутил кадры назад и снова протянул ей фотоаппарат.

На снимке был ее профиль, снятый без ее ведома с близкого расстояния.

Несмотря на то что она не успела накраситься, постоянно забывала вовремя поесть и всю последнюю неделю мучилась бессонницей (после расставания с Маркусом), она выглядела очень хорошо: тяжелые, цвета темного золота волосы собраны свободным узлом на затылке, от влажного воздуха мелкие пряди у лица превратились в завитки. Большие миндалевидные глаза, четкий овал лица, маленький нос, высокий чистый лоб. Лицо, которое она никогда до конца не воспринимала как свое.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Наташа сидела напротив Адама у огромного камина, в котором горел огонь, под балками из черненого дуба, в гостинице «Фокс» в Литтл Бэррингтоне. Кроме трех путешественников в туристских ботинках, водонепроницаемых куртках с капюшонами и рюкзаками, и юной пары в нише, запивающей жареный картофель красным вином, в зале никого не было; до любого города было достаточно далеко, поэтому волна неизменных предрождественских корпоративных вечеринок сюда не докатилась. На маленьком столе перед Наташей и Адамом стояли водка с тоником, пинта «Доннингтона» и коктейль из белого вина с содовой для Бетани, которая сушила волосы в дамской комнате.

– Вы делаете фотографии для журнала?

– Для выставки. В Оксфорде.

Адам непрерывно курил, поставив локти на стол. Рукава его вельветовой куртки были длинноваты, они наполовину закрывали пальцы. На манжетах рубчики ткани стерлись.

– Идея – сделать серию фотографий в стиле прерафаэлитов. Если хотите, актуальная версия их полотен, в современном интерьере.

– А разве Джулия Маргарет Камерон[2] этого не сделала?

– Совершенно верно.

Эти слова были произнесены снисходительным тоном. Наташа даже удивилась, почему задает так много вопросов. Она напомнила себе, что это встреча с клиентом, и изобразила на лице подобающую случаю профессиональную улыбку.

– Творчество прерафаэлитов оказало влияние на работы Камерон, однако она была их современницей, – небрежно бросил Адам. – Никто за последние более чем сто лет не делал подобного, и я думаю, что результат будет интересным.

– Работы каких художников вы взяли за основу?

– Бетани больше всего хотела позировать в образе Офелии, потому что на оригинальном полотне изображена Лиззи Сиддал. Лиззи – ее навязчивая идея. – Он ссутулился на скамье. – Кроме того, мы не планируем делать точные копии картин. Скажем так, фотографии, композиции которых навеяны сюжетами, вдохновившими прерафаэлитов. Такие, знаете ли, мифологические, сверхъестественные, средневековые темы. Что-то в этом роде.

– Я вижу в вас Россетти двадцать первого века.

Действительно, в темных одеждах, с волосами настолько длинными, что пряди касались вельветового воротника, он походил на жителя девятнадцатого, а не двадцать первого века. Наташа с сожалением признала, что именно это вызывает интерес и привлекает ее.

Он поднял бокал с пивом, сделал глоток.

– Меня всегда интересовали идеи братства прерафаэлитов. Тайные общества...

– Меня тоже. С тех пор как прочитала «Таинственную семерку». – Она улыбнулась, но ответной улыбки не увидела.

– Я организовал такое общество, когда учился в колледже. Обычно мы собирались по вечерам и сидели при свечах, выпивая литры кофе или вина, слушали музыку и разговаривали об искусстве, литературе и философии. Это был хороший способ привлечь девушек.

– Еще бы. – Она сделала паузу. – Мысль организовать выставку просто великолепна. Оксфорд – идеальное место, ведь этот город многое связывает с прерафаэлитами.

Из уборной вернулась Бетани. Вокруг серых глаз были наложены тени, губы подкрашены бледно-розовой помадой. Она проскользнула на место рядом с Адамом и прижалась к нему. Он повернулся к ней, секунду пристально вглядывался в ее профиль, будто ожидая ответной реакции, но, даже почувствовав его взгляд, Бетани не захотела встретиться с ним глазами – уставившись прямо перед собой, она потягивала вино. Адам сердито допил пиво. Он встал, объявив, что идет к барной стойке, чтобы взять себе еще пива, и спросил Наташу, заказать ли ей коктейль. Та сказала «нет» раньше, чем успела задуматься, а действительно ли она не хочет спиртного.

Бетани посмотрела вслед уходящему Адаму. Наташа поняла этот взгляд. В нем была любовь, смешанная с грустью. Он заставил ее почувствовать нежное беспокойство о девушке.

– Вы бы лучше выпили виски.

Бетани сложила ладони лодочкой и подышала на них.

– Или лучше чашку горячего чая. Не думаю, что мне когда-нибудь удастся согреться.

– Может, поменяемся местами, чтобы вы были ближе к огню?

– Спасибо, – Бетани подошла и села на деревянный стул около камина. Наташа заняла ее место на скамейке.

– Вы сказали тогда, – напомнила Наташа, – что ваша фамилия на самом деле не Маршалл.

Бетани пребывала в нерешительности, как будто сожалела о проявленном доверии.

– Я думаю, что моей прародительницей была особа по фамилии Маршалл. Я не знаю ее имени, знаю только, что оно начиналось на букву «Джей». По-видимому, ее отец был врачом и дружил с прерафаэлитами. Ко мне попал ее дневник. Его мне оставила бабушка.

Легкая дрожь в голосе девушки заставила Наташу почувствовать по отношению к ней еще большую теплоту.

– Очень интересно. Адам говорил, что вы интересуетесь жизнью Лиззи Сиддал. Причина этому – дневник?

– Думаю, да. Мне хотелось бы когда-нибудь написать ее полную биографию. – Она повертела стакан, держа его за дно. – Я недавно предприняла кое-какие исследования...

– Одна из сотрудниц Государственного архива исследовала молодые годы Лиззи Сиддал, черпая сведения из переписки, справочных книг, свидетельств знавших ее людей, ее собственных произведений. Стоило бы ей позвонить.

Бетани поглядела на Адама, который стоял возле стойки и расплачивался за выпивку.

– Он ничего об этом не знает... Пообещайте, что вы не скажете ему о моей фамилии.

– Конечно.

– Так будет лучше, – сказала она решительно.

Люди меняют свою фамилию по разным причинам – если скрываются, если сделали что-то позорное, совершили преступление или стали свидетелями какого-либо происшествия и теперь боятся быть обнаруженными. Какой бы ни была причина, они стремятся забыть о прошлом. Наташа чувствовала, что Бетани никак не попадает в эту категорию. Она поставила свой стакан.

– Послушайте, с вами все в порядке?

Бетани заставила себя улыбнуться.

– Все хорошо.

Адам приближался к ним.

– Этот вопрос звучит действительно странно... – Она осеклась.

– В моих правилах задавать странные вопросы, – ответила Наташа. – Верьте мне.

– Как вы думаете... возможно ли... ну, что на некоторых семьях лежит проклятье?

Наташа задумалась на секунду – не потому, что не была уверена в ответе, а потому, что ее беспокоила подоплека вопроса. Ей не хотелось давать девушке напрасную надежду, но не хотелось и нагонять страх.

– Иногда, – произнесла она осторожно. – В той или иной степени.

Она хотела объяснить, но Адам со стуком поставил свое пиво на стол, и Бетани сделала явную попытку сменить тему, спросив, насколько далеко можно продвинуться в прошлое.

– Все зависит от того... – начала было Наташа и осеклась.

Адам не побеспокоился взять другой стул, а плюхнулся на маленькую скамейку возле нее. Она попыталась не обращать внимания на его худое бедро, сдавившее ей ногу, хотя на самом деле она была зажата так сильно, что не могла бы подвинуться ни на дюйм. Он делал вид, что не слушает их разговор, хотя явно был заинтересован.

– В общем, если у семьи был земельный участок, записи велись веками, – закончила Наташа.

– Как много времени это займет?

– Можно добраться до пра-пра-пра-родителей в течение месяца или около того.

Бетани понадобилось мгновение, чтобы осознать услышанное.

– Зачем люди хотят это узнать, как вы думаете?

Было странно слышать этот вопрос от человека, который проявляет интерес к прошлому.

– По разным причинам. Полагаю, что большинство хочет узнать, кто они есть на самом деле.

– Всегда ли это хорошо?

В глазах девушки мелькнул страх. Подобные чувства Наташа всегда четко улавливала.

– Я думаю, иногда это может здорово помочь.

– Продолжайте, – презрительно усмехнулся Адам. – Хороший способ добывать байки для развлечения своих сотоварищей по пабу. Например, вы можете похвастаться тем, что вашего давным-давно умершего дядюшку упекли в тюрьму за то, что он украл буханку хлеба. Какая, в конце концов, разница, чем занимался ваш пра-пра-прадедушка при жизни?

– О, я не знаю, – с улыбкой сказала Наташа. – Как говорится, привидения не отбрасывают тени, но на самом деле их тени – самые длинные.

– Что это значит?

– Синдром предков. – Она бросила короткий взгляд на Бетани. – Смысл в том, что все происходящее в твоей жизни – аварии, болезни, твои страхи и отношения с людьми – заложено в тебе при рождении, является расплатой за то, что происходило с твоими предками много лет назад.

– А мне нравится, – хихикнул Адам. – Выдержано в духе средневековья. Дайте-ка пофантазировать. Единственный способ изменить ход событий – понять, что было тому причиной. Прекрасная партия генеалогического товара на продажу, если вам интересно мое мнение.

Наташа повернулась к нему.

– Срабатывает всегда.

Бетани допила вино и поставила на стол пустой стакан.

– Я позвоню вам, наверное, после Рождества.

– Когда угодно. – Наташа была уверена, что она никогда больше не услышит Бетани. Очень жаль. Девушка ей понравилась, она была заинтригована. Кроме того, она инстинктивно чувствовала, что Бетани нуждается в помощи. Наташе всегда было трудно устоять перед этим соблазном. Но ведь в такой ситуации помощь могла быть расценена как вмешательство в личную жизнь – все зависело от точки зрения, которую ты выбираешь.

Адам допил второй бокал пива и встал.

Направляясь к двери, Наташа кивком головы попрощалась с хозяином гостиницы. Она посторонилась, пропуская вперед Адама, который устремился к автомобильной стоянке.

– Вы собираетесь вернуться в Лондон? – спросила она Бетани, когда они немного отстали.

– Мы останемся у друзей Адама в Оксфорде, пока не закончится выставка, – она говорила быстро, как будто не хотела обсуждать эту тему. В ее голосе не было ни капли энтузиазма. Она прижала волосы к ушам, защищаясь от сильного ветра. – Вы действительно считаете, что можно унаследовать ненависть?

– Это не более чем теория. Но она имеет смысл и определенно помогает объяснить, почему в некоторых семьях происходит больше трагедий, чем они этого заслуживают.

– Как?

– Допустим, если ваш предок стал жертвой ужасного преступления или несчастья, то вы почти ждете, что подобное может случиться и с вами. И поэтому по достижении того же возраста или с приближением какой-либо конкретной даты вы начинаете неоправданно рисковать, пребываете в депрессивном, подавленном состоянии, или сопротивляемость вашего организма болезни резко снижается... – Она видела, что привлекла внимание Бетани. – Когда подобная трагедия случается снова, это воспринимается как проклятие, но на самом деле речь идет о накликанной беде.

«Лянча» была всего в нескольких шагах, и Адам уже сидел за рулем. Наташа остановилась, повернулась к своему темно-синему «Санбиму-Элпайн».

– Случается, человек даже не знает ничего о том, первом, событии. Допустим, если в роду кто-то разбился, упав с крыши дома, страх высоты может передаваться через поколения. Или чувство стыда, даже если его причина хранилась в тайне или была забыта.

– Я понимаю, что вы имеете ввиду, – произнесла Бетани так, что Наташа пожалела, что вообще начала этот разговор.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Деревня Сноузхилл соответствовала своему названию. По мере того как Наташа продвигалась к Котсволдсу, маленькие белые хлопья все чаще летели навстречу фарам «Санбима». Поселок был расположен высоко в горах, поэтому на него часто обрушивалась непогода, на несколько дней отрезая от внешнего мира. Снег обычно долго лежал в расщелинах гор, хотя в округе таял без следа. Можно было спуститься в долину и увидеть зеленые пастбища, цветущие примулы и нарциссы, хотя в Сноузхилле по-прежнему стояла зима.

Наташин коттедж находился в конце короткой улочки, застроенной в семнадцатом веке. Больше всего ей нравилось, что внутри не было ни одной прямой линии: волнообразные потолки с низкими балками, толстые искривленные стены, крошечные косые окна и перекошенные скрипучие полы. Он назывался Садовым тупиком, хотя вокруг дома в помине не было никакого сада. Однако из окон верхнего этажа, выходящих на юго-запад, были видны Литтлвордский лес и долина Эвешэм, и Наташе нравилось думать, что кто-то выбрал для своего дома такое название, потому что весной ему нравилось любоваться облаками цветов на диких фруктовых деревьях, которыми когда-то славилась долина. И дом, и деревня идеально ей подходили. Ей нравились маленькие старинные поселенья, где можно прикоснуться к вечности и почувствовать свою причастность к происходящему.

Но она уже не ощущала Садовый тупик своим домом. Когда он был домом и для Маркуса, все было по-другому. Он прожил здесь три года, приезжая и снова уезжая. Каждый раз, когда он уезжал в Манчестерский университет, где работал на факультете медицинских наук, или за границу, Наташа была почти уверена в том, что он больше не вернется. Однако в обратном ее убеждал вид его вещей, разложенных в каждой комнате, ежедневные телефонные звонки и письма по электронной почте. С тех пор как он уехал две недели назад, поддерживающих надежду вещей в доме больше не было: остались только тишина и пустота там, где лежали его зубная щетка, бритва, лосьон после бритья, туфли и куртка.

Наташа припарковала машину у ворот, подождала, пока Борис спрыгнет с пассажирского сиденья, и вошла в переднюю дверь, наклонив голову, чтобы не задеть низко расположенную потолочную балку. Проверила автоответчик. Послание от Мэри, хозяйки паба «Сноузхилл Армз», которым она напоминала о своем приглашении на ужин. Второе – от Наташиного папы, Стивена. Последнее сообщение пришло от Уилла, бывшего коллеги из «Поколений», которого она не видела целую вечность. Он звонил, чтобы пригласить ее на новогоднюю вечеринку, которая состоится не раньше 7 января. Уилл, как всегда, в своем репертуаре.

Наташа быстро переоделась в куртку, заправила джинсы в высокие сапоги. Борис призывно залаял, постукивая о ее ноги хвостом. Теперь снег шел еще гуще, и это волновало девушку так же, как и собаку. Свежевыпавший снег всегда создает ощущение сказки, неважно, как часто ты видишь его. Она побежала вслед за Борисом, стремглав рванувшим к церкви, а потом вниз, по крутому переулку, к дорожке, которая вела через лес. Голые деревья были похожи на силуэты на негативе, белые от снега, который мягко ложился на ветви. Некоторые из обитателей деревни, чьи семьи веками жили в Сноузхилле, с наступлением темноты даже близко не подошли бы к дорожке между Мэйнором и Садовым тупиком. И все же именно Мэйнор привлекал в Сноузхилл туристов со всехуголков Соединенного Королевства, Америки и Японии. Когда Наташа рассказывала кому-нибудь, где живет, то всегда удивлялась, как много людей наслышано об этом маленьком особнячке. «Обиталище привидений», – чаще всего говорили люди и невольно вздрагивали, как будто атмосфера Мэйнора распространялась на всю деревню. «Дом для ночного посещения», как о нем было сказано в одном из путеводителей. Он околдовал Наташу с первого взгляда. Необычная коллекция его прежнего владельца, Чарльза Паджета Уэйда, заполняла все темные комнаты – панельная обшивка эпохи Тюдоров и средневековые камины соседствовали с жутким оружием самураев и ритуальными масками с острова Бали, подвесные светильники из Персии отбрасывали на стены таинственные сетчатые тени.

Сейчас Мэйнор пустовал и его окна были темными.

По мере того как она приближалась к треугольной деревенской площади, чудесный пряный запах древесного дыма становился все сильнее, яркие огни «Сноузхилл Армза» казались все более манящими.

Однако зайти в паб означало лишь ненадолго убежать от пустоты дома, которая до недавних пор совсем ее не пугала. И она решительно прошла мимо. Сумерки были самым тяжелым временем – короткий период между днем и ночью, когда зажигаются огни, но занавески еще не задернуты и каждое окно превращается в дразнящую витрину семейного счастья.

Наташин коттедж замерзал. Неисправная система центрального отопления простаивала слишком долго, чтобы снова начать функционировать, но она никогда не заботилась о том, чтобы ее заменить.

Она включила свет, открыла бутылку водки и налила в стакан изрядную порцию, не добавив ни капли тоника. Борис с надеждой ждал тепла, сидя на выцветшем персидском ковре возле камина, пока она мяла старый экземпляр «Индепендент» для растопки. В корзине осталось всего три полена. Надо не забыть набрать еще дров.

Она стянула с дивана бархатные и гобеленовые подушки. Борис подошел, улегся рядом и, положив голову ей на колени, удовлетворенно засопел. Комната сразу приобрела уютный вид: блики огня освещали мебель темного дуба, насыщенные красные, коричневые и золотые тона тканей, оловянные подсвечники и разные безделушки, которые она постоянно выискивала в антикварных лавках.

Наташа включила телевизор. Это тоже вошло в привычку. Дом заполнили чужие голоса и лица. Пощелкав по каналам, она обнаружила только праздничные шоу и мыльные оперы, затем последовала местная программа новостей. Ее внимание привлек сюжет о самаритянах, деятельность которых зимой была самой активной. «В канун Рождества самоубийств больше, чем в любое другое время года...».

Очень мило.

Она почувствовала, что водка ударила в голову. Она столкнула морду Бориса и пошла на кухню, чтобы еще раз наполнить стакан. Треть сегодняшнего дня она помнила. Но первая часть вспоминалась с трудом. Так что она не в счет.

Борис потащился за ней, и она бросила несколько печений в его миску. Положила в тарелку макарон с томатным соусом и взяла ее с собой в комнату, где на столе стоял «Макинтош». Подключившись к Интернету, проверила, что происходит в двух – трех чатах на тему генеалогии, потом кликнула на сайте МР3 и загрузила пару музыкальных дорожек.

Сделай что-нибудь полезное.

Она прошла в прихожую, где под лестницей стоял книжный шкаф. Книги в нем были расставлены без соблюдения алфавитного или какого бы то ни было иного порядка. Она провела пальцами по корешкам и сосредоточилась на том, что искала. Том монографий «Сны прерафаэлитов», одна из тех книг, которые ее мать Анна выгребла из старой спальни Наташи во время очередной уборки.

На превосходной обложке был запечатлен образ, который стал частью массовой культуры, украшением бесчисленных сборников викторианской поэзии, поздравительных открыток и плакатов. Девушка с иссиня-черными волосами, задрапированная в ярко-зеленый шелк, с большими глазами и страстными алыми губами, держащая в руке зрелый красный надкушенный плод. «Прозерпина» Россетти. Моделью была Джейн Моррис, в девичестве Берден.

Наташа полистала страницы, чтобы найти картину Миллеса «Офелия», для которой позировала Лиззи Сиддал. Прекрасная, чарующая картина: глубокая темнота фона и лицо Лиззи, реалистичное, как фотография. Неудивительно, что Бетани и Адаму захотелось воспроизвести ее. На обороте страницы была репродукция «Беаты Беатрикс», причем обе картины по стилю поразительно отличались от «Прозерпины». Одновременно чувственная и смиренная, с лицом, обращенным к небесам, с губами, сложенными для пения, и глазами, закрытыми то ли в молитве, то ли в экстазе, Лиззи была похожа на икону.

Наташа заглянула в предметный указатель в конце книги. Д-р Маршалл там упомянут не был. Но она особенно и не рассчитывала обнаружить там эту фамилию.

Она не ложилась спать, пока дрова в камине не превратились в догорающие угольки и холод не начал пробираться в комнату. Она не остановила Бориса, когда он незаметно прокрался по ступенькам вслед за ней, и не прогнала, когда он рискнул запрыгнуть на кровать.

В последний раз, когда Наташа посмотрела на часы, они показывали полтретьего ночи. Что ж, по крайней мере не три, как вчера или позавчера.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Прошло две недели. Наташу разбудил звук падающей в ящик почты. Смесь рождественских и именинных поздравительных открыток. Она быстро просмотрела их. И была разочарована, когда ни на одной не увидела почерка Маркуса. Она почти потеряла надежду получить от него письмо. Почти.

Она вскрыла конверты с открытками. Нетрудно было догадаться, что все они пестрели изображениями шампанского, птичек и оленей. Плохо, когда день рождения приходится на Рождество. Как правило, праздник его поглощает. Но это совсем ее не беспокоило. Она бы с удовольствием забыла об этом дне, если бы не одна мелочь.

Наташа опустилась на колени перед черным дубовым сундуком, стоящим в ногах кровати, и отодвинула засов. Это стало своего рода ритуалом. Она разрешала себе открывать этот сундук раз в году, именно в этот день.

Впервые Наташа увидела его около пяти лет назад в витрине антикварного магазина в Стоу-он-Уолд и сразу влюбилась в него. Это было изделие времен короля Якова I, с витиеватыми украшениями в виде роз и листьев аканта и маленьким единорогом, вставшим на дабы посередине крышки. Она знала, что эта вещь будет всегда соответствовать ее настроению.

Девушка открыла крышку и прислонила ее к ножке железной кровати. Достала со дна сверток, сняла обертку из папиросной бумаги. Кончиками пальцев коснулась шали. Она была холодной и податливой, как замерзший мох или ледяные узоры на стекле зимним утром. Наташа отогнула угол и достала открытку с изображением витража святой Катерины в оксфордском кафедральном соборе Христа, на обороте которой была единственная фраза, написанная иссиня-черными чернилами.

– Мы всегда храним все, что было оставлено с брошенными детьми, – сообщила Наташе женщина из социальной службы с утрированным сочувствием в голосе. – Мы возвращаем эти вещи, когда тем, кто этого хочет, рассказана их история. Когда они становятся достаточно взрослыми, чтобы понимать...

Когда ты наконец станешь достаточно взрослой для того, чтобы понять подобное?

Наташе восемнадцать. Несколько дней назад она узнала, что является приемным ребенком, что ее младенцем оставили в больничной палате. Она отнюдь не примирилась с фактами, особенно с последним. Детей бросали только в старинных романах. Приюты – этот термин не вписывался в действительность 70-х годов XX века.

Однако позже она узнала, что это не так. Подкидышей становилось все больше; «трагичный симптом современности» – так писали об этом газеты. Подростковый секс, кризис института семьи и недостаточная социальная поддержка одиноких матерей, прогрессирующий раскол общества... Статистика показывает, что в Соединенном Королевстве каждую неделю одна мать отказывается от ребенка.

Мы всегда храним все, что было оставлено с брошенными детьми. Единственное свидетельство их семейной истории.

Наташа подписала документы, став владелицей маленького свертка. Потом она увидела, что именно было написано на куске картона, прикрепленного к шали изнутри.

«Ее зовут Наташа».

На девушку нахлынули воспоминания, стремительные и разрушительные, как приливная волна. Вот однажды воскресным утром она сидит на кухне со своими приемными родителями, Анной и Стивеном. Они выбирают имя для будущего братика или сестренки. Если родится девочка, Стивен предложил назвать ее Абигаль. Положив руку на круглый живот, Анна сказала, что Абигаль – отличное имя.

– А мое имя тоже ты выбрал? – спросила Наташа у Стивена.

Он глянул на нее сверху вниз, глаза его потеплели, но в них была грусть, причина которой была ей непонятна.

– Твоя мама выбрала для тебя имя.

Ей очень хотелось, чтобы он ответил утвердительно, но она совсем не расстроилась и была довольна и радостна. Она перевела взгляд на Анну, ожидая увидеть утвердительную улыбку. Но Анна отвела глаза.

Это была правда. Единственная правда во всей этой лжи. Имя ей выбрала ее мать, ее настоящая мать. По какой-то причине для нее было очень важно, чтобы ее ребенка называли именно этим именем – Наташа.

Стивен и Анна выполнили ее желание, не опустившись до того, что обычно делает большинство приемных родителей, называя ребенка именем, которое выбирают сами.

Она пробежала пальцами по буквам. Ей так хотелось верить, что по почерку можно определить характер человека. «Н» четкая, вычурная, а перекладина на «Т» волнистая и резкая, как препятствие.

Она положила открытку обратно под шаль, обернула ткань папиросной бумагой и вернула сверток на место, на дно сундука.

«Наташа. Русское. Краткое от Наталья.» Она наизусть знала статью в «Словаре имен». «Наталья. Русское. Происходит от латинского Natalis, в переводе – рождение, в частности Рождество Христово. Отсюда – традиция называть этим именем родившихся в этот день.»

Наверное, так оно и было.

Позже Наташа уже направлялась по дороге к коттеджу, примыкавшему к «СноузхиллАрмз». Тушеный барашек разогревался на плите, на деревянном столе лежали венки из ветвей остролиста, украшенные свечами. Мэри встретила ее стаканом подогретого вина с пряностями. Она казалась меньше ростом, одетая в спортивную сине-красную рубашку, принадлежавшую, судя по всему, Джеймсу, которая, хотя и была ей велика, не скрывала ее округлившегося живота.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила Наташа.

– О, прекрасно. Как кит, выбросившийся на берег.

Ростом чуть выше пяти футов, с крошечным восьмым размером, Мэри обычно носила одежду, предназначенную для младших подростков. Она выглядела слишком юной, чтобы быть матерью, и сама казалась еще ребенком.

– Осталось выходить еще четыре недели.

Джеймс проверил, не готов ли барашек, перебросив прихватки через плечо.

– Я представляю, как он появляется прямо в рождественский вечер, помешав нашему ужину! – Он широко улыбнулся. – Ясное дело, он бы не задумался о том, что портит нам праздник!

Наташа маленькими глотками пила приготовленный Мэри глинтвейн.

Как только они уселись за стол, зазвонил Наташин мобильный телефон. Она выудила его из сумки:

– Алло.

– Это Наташа Блэйк?

– Да. О, Адам, привет! – Наташа поймала заинтригованный взгляд Мэри и состроила в ответ гримасу.

Это не то, что ты думаешь.

– Мне необходимо с вами поговорить, – сказал Адам. – Это касается Бетани.

ГЛАВА ПЯТАЯ

На следующий день, уступив настойчивой просьбе Адама, Наташа оказалась на берегу другой реки.

По ее подсчетам, он опаздывал уже на полчаса. Она терпеть не могла торопиться на свидания или на поезд, часто проклинала насущную необходимость то и дело сверяться с часами. Однако нельзя сказать, чтобы она никогда не опаздывала, поэтому старалась не слишком выходить из себя.

Зарождающаяся Темза стремительно неслась вперед, наполнившись водами недавних проливных дождей, которые двигались со стороны гор и только сейчас достигли Оксфорда.

Оксфорд. Он показался ей городом из легенды, когда она, восемнадцатилетняя, впервые приехала сюда поездом из Дербишира, захватив с собой в дорогу два пузатых чемодана и сумку, полную книг.

В студенческие годы во время лодочных прогулок они с друзьями часто останавливалась в этом увитом плющом пабе под названием «Верховья реки», чтобы пропустить по стаканчику. Над столиком, за которым она сидела, был яркий зонтик, закрепленный в отверстии в центре стола.

Она повернулась и увидела Адама, неторопливо идущего к ней по вымощенным ступеням с серебристым кейсом под мышкой. Он быстро и крепко пожал протянутую ею руку.

– Извините, я опоздал. – В его голосе не было и тени сожаления.

– Не беспокойтесь. Как правило, опаздываю я, – призналась Наташа, тут же пожалев, что произнесла это извиняющимся тоном. – Терпеть не могу часы.

Он равнодушно повел бровями и уставился на Бориса.

Наташа ободряюще потрепала шелковистые каштановые уши собаки. Ее раздражение между тем нарастало.

Адам засунул сигарету в рот, не удосужившись предложить ей закурить или хотя бы спросить на то разрешения.

– Не могли бы мы перейти к делу? У меня не очень много времени.

Ну и убирайся куда подальше! Она ругала себя за то, что была слишком хорошо воспитанна, чтобы сказать это ему в лицо.

Он воспользовался ее любопытством и сочувствием, чтобы заманить ее сюда в сочельник, сказав, что дело срочное, а теперь явно не видит необходимости быть с ней элементарно вежливым.

Будто почувствовав, что ее темные глаза мечут молнии, он посмотрел в сторону, на воду, стремительно несущуюся под каменными арками моста Фолли. Девушка толкнула одну из вращающихся дверей паба, и навстречу ей выкатилась волна шума. Наташа знала, что бар заполнен до отказа.

– Не зайти ли нам? – предложила она неохотно.

Адам осмотрел пустующие садовые скамейки.

– Я не против того, чтобы остаться здесь.

– Тогда сделаем по-другому.

Наташа пошла в бар, чтобы купить выпивку. Когда она вернулась, Адам закуривал очередную сигарету. Дул сильный ветер, и ему никак не удавалось прикурить. Когда он закрыл рукой пламя, Наташа заметила, что его пальцы слегка дрожат.

– Вы сказали, что хотите поговорить со мной о Бетани.

– Она ушла.

Ничего удивительного, если вспомнить о напряженности в их отношениях.

– Куда?

– Я хочу, чтобы вы ее нашли для меня.

– Постойте-ка, – Наташа увидела безумие, мелькнув шее в глазах Адама. – Послушайте, я рада буду помочь, если смогу, но боюсь, что вы обратились не по адресу. Я не разыскиваю живущих ныне людей.

– Вы говорите, как охотник за привидениями.

Она не смогла удержаться от смеха.

– Надо признаться, иногда у меня возникает такое чувство, – она посмотрела на него. – Может, она не хочет, чтобы вы ее нашли.

Он проигнорировал ее слова. Нагнувшись, он поднял с земли кейс, положил его на стол, щелкнул замками и открыл крышку. Потом достал книгу в оливковом кожаном переплете и положил перед Наташей.

– Я нашел это на кухонном столе утром, в тот день, когда она ушла. Через несколько дней после той фотосъемки, на которой присутствовали вы. Никакой записки, только это и несколько цветов в банке из-под джема.

Наташа с внутренним замиранием взяла в руки зеленую книгу. Она знала, что найдет в ней, еще до того как открыла ее. Ломкие страницы были покрыты тусклыми коричневатыми пятнами времени. Это был дневник, о котором говорила Бетани, и страницы его пестрели многочисленными исправлениями и чернильными кляксами. Год нигде не значился, но дневник был очень старым. Когда Наташа с величайшей осторожностью стала переворачивать страницы, от них повеяло слабым затхлым запахом, от которого у нее всегда по спине бегали мурашки. Это был запах всех старых книг, запах чердаков и древних домов, выцветших платьев, годами запертых в деревянных сундуках, запах дневников, старых фотографий и писем. Каждый раз, держа в своих руках сокровенные отзвуки давно забытых чувств и прошедших времен и представляя руки, которые прикасались к этим страницам, Наташа испытывала трепетное волнение.

Несколько более или менее различимых фраз на странице привлекли ее внимание. Папины пациенты. Картины в академии. Она вернулась к началу, заметив на внутренней стороне обложки инициалы – «Дж. М.»

Бетани ушла от Адама, но хотела, чтобы это осталось у него. Нечто, что передавалось в ее семье из поколения в поколение, что было, возможно, самым ценным, во всяком случае именно для нее.

Наташа закрыла дневник.

– До сих пор не понимаю, чем я могу вам помочь.

Он сунул руку в карман и достал обрывок фальцованной бумаги.

Она расправила ее, увидела свою фамилию, адрес, телефон и адрес электронной почты, написанные синей шариковой ручкой. Почерк изящный, с наклоном, почти каллиграфический.

– Это было вложено между первыми страницами дневника, – объяснил Адам. – Как будто Бетани хотела, чтобы я связался с вами, хотела, чтобы я попросил вас найти ее. С помощью дневника, я думаю. Если эти записи сделала одна из ее прародительниц, то он может привести к ней или к ее родственникам. Может, вам удастся найти их адреса, номера телефонов? И мы сможем связаться с ними?

– Хм-м-м. Мягко говоря, необычная идея, но вполне реальная, я полагаю. Если она хотела, чтобы вы или я сделали это, тогда почему она ушла?

Он раздавил окурок в пепельнице.

– Я не знаю.

Она понимала, что Адам старается избежать разговора об их взаимоотношениях. Парадокс: мы ожидаем, что кто-то будет любить нас больше всего на свете, но при этом отталкиваем его, надеясь, что он не захочет оставить тебя и будет бороться, чтобы завоевать любимого снова. Наташе пришло в голову, что таким же способом она проверяла чувства Маркуса.

– Может, есть более простой способ найти ее?

– Она ничего не рассказывала мне о своей семье, я даже не знаю, где она живет. Я не представляю, что делать. Взять телефонный справочник и обзвонить всех Маршаллов, живущих в Великобритании?

Она отвела взгляд. Нужно ли говорить, что это не сработает? Она пообещала Бетани, что никому не скажет о том, что это не настоящая ее фамилия. А обещания надо держать. То, что рассказала Бетани, еще раз убедило Наташу в том, что девушка не хочет, чтобы ее преследовали, какой бы ни была причина. Особенно это касалось Адама.

– Есть ли у вас какое-нибудь предположение, почему она ушла? – Она внимательно всмотрелась в его лицо и заметила, что он колебался всего лишь долю секунды, после чего старательно избегал ее взгляда.

– Нет, – ответил он уверенно. Слишком уверенно.

– В таком случае ее можно считать пропавшей без вести. У полиции больше шансов разыскать ее, чем у меня.

– Я не могу обратиться в полицию.

Она ощутила, что сердце тревожно екнуло.

– Почему?

– Они ничего не станут делать.

– Давайте рассуждать здраво. Она вправе уйти от вас. Вы не можете утверждать, что у вас есть малейший повод тревожиться о ее безопасности. Или у вас все-таки есть для этого повод?

– Действительно, нет.

– В общем, я вам не верю.

– Вряд ли это можно считать поводом – так, довольно глупая ссора. Я попросил ее переехать ко мне, а она не на шутку рассердилась. Бетани сказала, что со мной у нее разовьется клаустрофобия, что я не должен рассчитывать на то, что она постоянно будет рядом.

Он пристально посмотрел на Наташу.

– Вы, вероятно, собираетесь сказать мне, что это делает поиски еще более бессмысленными. – Он сделал паузу. – Если бы она не оставила дневник, я бы согласился с вами. Но он для нее слишком много значил. И эта записка с вашими данными, вложенная в тетрадь. По-моему, я правильно истолковал ее желание.

Вовсе нет. Наташа не была уверена в том, что клочок бумаги оставлен в дневнике нарочно.

– Как долго вы были вместе?

– Шесть недель, – в его глазах мелькнул вызов. – Да, кажется странным, что я не слишком много о ней знаю, но Бетани мало о чем рассказывала и ей не нравилось, когда я задавал вопросы. Легче было прекратить выпытывать. Это в известном смысле делало ее еще привлекательнее. Вы меня понимаете?

– Откровенно говоря, нет. Боюсь, я не настолько изысканна в своих чувствах. Если ты кого-то любишь, то хочешь знать о нем каждую мелочь, не так ли?

Кроме того, было еще кое-что. Скрытным людям нельзя полностью доверять. Как той девушке, которая называлась вымышленным именем и потом исчезла. Спустя шесть часов ушла из родильного отделения больницы Джессоп в Шеффилде за день до Рождества двадцать восемь лет назад, оставив там свою новорожденную девочку. В больничных записях она фигурировала как Кэтрин Форестер. Она сказала, что живет в Шеффилде, в переулке Трои, дом 9. Которого не существовало. Как и самой Кэтрин Форестер.

Становилось холодно. Изо рта при дыхании выходило облачко пара, кожа на кончиках пальцев приобрела синеватый оттенок. Она засунула руки в рукава пальто, как в муфту, намереваясь предложить хотя бы теперь войти в помещение паба.

– На самом деле, мы разговаривали о многом, – произнес Адам. – Это удивительно занятно – не вдаваться в детали. Нет необходимости ворошить прошлое человека для того, чтобы почувствовать, что ты его знаешь. То, что случилось до нашей встречи, казалось неинтересным, оно относилось к другой жизни. – В его голосе больше не было глухого раздражения, как раньше. – Только настоящее и будущее имеет значение. Мечты важнее, чем воспоминания, вы так не думаете?

Наташу его слова застали врасплох, и на секунду она забыла, что должна ответить.

– Я бы осталась без работы, если бы все считали, что прошлое не имеет значения.

Но ведь совсем недавно она сама так думала. Прошлое может стать помехой, преградой, которая остановит твою жизнь. Так просто возложить всю ответственность на предыдущие поколения и избежать ответственности за свой характер и свои поступки. Сказать: «Во всем виноваты гены, воспитание и судьба, данная при рождении».

В голове у Наташи закружился вихрь вопросов. Рассказывала ли Бетани о своей работе, друзьях, школе или колледже, о том, где она выросла? Она начала анализировать обрывочные сведения, складывая их вместе, пытаясь заполнить пробелы, как будто уже согласилась взяться за эту работу. Ее вопросы, полностью лишавшие смысла все сказанное Адамом относительно малой значимости прошлого, могли показаться ему бестактными.

– Где вы с ней познакомились?

Он откинулся назад.

– В кафе недалеко от студии, где я обычно работаю в Лондоне.

– Она говорила, что работает в цветочном магазине. Вы не пытались искать ее там?

– Я никогда точно не знал, где это. Я обошел все ближайшие магазины с ее фотографией, но никто никогда ее не видел.

Наташа живо представила себе Адама, с фотографией наполовину утонувшей в реке девушки обходящего заставленные цветами помещения одно за другим. Он показывает снимок людям, а те в ответ только качают головами.

Адам положил ладонь на дневник, как будто давал клятву.

– Сейчас я живу в Оксфорде, снимаю квартиру со студией в Иерихоне до тех пор, пока не закончится выставка. Бетани приезжала туда на выходные. Однако на прошлой неделе она взяла на работе отгул и приехала на фотосъемку в Литтл Бэррингтон. В пятницу вечером мы поужинали в итальянском ресторане, в который заходили довольно часто. Я сказал ей, что был бы рад, если бы она всегда была рядом со мной. Как я уже говорил, мы повздорили. Но я думал, что ничего страшного не произошло. Мы вернулись домой, выпили бутылку вина, занимались любовью. – Он сделал паузу. – Когда я проснулся утром, она уже ушла, забрав с собой все свои вещи, кроме этого.

Он посмотрел на руку, по-прежнему лежавшую на тетради оливкового цвета.

– Я не связался с вами сразу, потому что думал, что Бетани вернется. Я думал, что мы проведем Рождество вместе.

– Вы расспросили ее друзей?

– Она никогда не называла их имен.

– Где она любила бывать?

Он махнул рукой, как будто расспросы до крайности его утомили.

– Галереи, парки, старинные здания.

– Я имею в виду места, куда она сейчас могла бы поехать: другие районы страны, за границу?

– Я не знаю таких мест.

– Вы не очень-то стараетесь помочь, – заметила Наташа. – Если я вообще могу что-то сделать, я должна получить ответы на эти вопросы.

– Она рассказывала, что любит путешествовать, поскольку это позволяет с разных позиций взглянуть на происходящее. Потому что в путешествии дни кажутся длиннее. Недавно она была во Франции, да и в Италии тоже. Я думал, что мы могли бы куда-нибудь поехать вместе, но Бетани наотрез отказывалась говорить о будущем. Я думал, что между нами на самом деле что-то было, – добавил он спокойно. – Все, что я хочу – это просто поговорить с ней.

Она посмотрела на его пальцы, которые беспрестанно вертели пачку сигарет.

– Я понимаю.

– Так вы мне поможете? – В его тоне была нотка неприязни, как у человека, которому неловко просить о помощи.

Наташа посмотрела на Бориса, с настороженным видом сидящего у ее ног. Она была в замешательстве. Ее внутренний голос подсказывал: зная о Бетани так мало, не стоит браться за поиски. Проблема заключалась именно в этом. Но, к своему удивлению, она почувствовала также жалость по отношению к Адаму. К тому же глупо отрицать, что эта история ее заинтересовала.

Она взвесила все «за» и «против». На столе ее ожидает гора работы, впереди – длинные зимние вечера. Она была рада, что работы уже более чем достаточно, чтобы заполнить их. Приближение нового тысячелетия, казалось, спровоцировало у простого обывателя приступ ностальгии, призывающей ковать цепи, связывающие его с прошлым; все знакомые специалисты по генеалогии были завалены заказами. Однако этот проект вносил свежую струю, был необычным, возможно невыполнимым. До сих пор трудности ее никогда не останавливали.

Поиски родственников Бетани наверняка займут массу времени. Цена успеха в генеалогии – не что иное, как рутинные, кропотливые и дотошные исследования. Редко у кого хватает усидчивости, чтобы выполнить подобную работу. Но у Наташи такая возможность была. Спасибо маленькому наследству, оставленному ей матерью Анны, которое, благодаря правильному вложению средств, за пятнадцать лет возросло почти вчетверо. Из этих денег Наташа смогла купить Садовый тупик, сразу выплатив запрашиваемую прежними владельцами сумму. Оно обеспечило определенную свободу действий: ей не придется постоянно заботиться о получении заказов, позволяющих заработать на кусок хлеба с маслом. Покупка собственного дома позволила ей легче принять наследство, которое она хотела до последнего фунта отдать Эбби, поскольку считала, что той оно принадлежит по праву рождения. Но Анна, всегда безупречно честная, настояла, чтобы Наташе отошла половина, и Стивен поддержал ее, сказав, что глупо «себе вредить, чтоб другому досадить».

– Вот что я вам скажу, – обратилась она к Адаму. – Если вы разрешите мне взять дневник на праздники, я просмотрю записи, проведу кое-какие исследования. Не могу ничего обещать, но посмотрим, может, удастся что-нибудь сделать.

– Спасибо. – Адам спросил, сколько это может стоить.

– Мы поговорим об этом позже. – Позже, когда станет понятно, насколько реально сделать то, о чем он ее просит.

Наташа открыла ковровую сумку, осторожно положила дневник в один из внутренних отделов.

– Она говорила мне, что этот дневник ей отдала бабушка.

– Да, бабушка – единственный член семьи, о котором Бетани когда-либо вспоминала. Однажды она рассказала, что, когда была маленькой, лет восьми, бабушка поведала ей историю о Лиззи Сиддал, тело которой эксгумировали для того, чтобы Россетти мог извлечь на свет божий стихи, которые похоронил вместе с ней.

Эту историю Наташа знала. Россетти положил в гроб своей возлюбленной рукопись нового сборника стихов, которая существовала лишь в одном экземпляре, со словами, что в них нет необходимости, раз она умерла. Спустя годы он изменил свое мнение и захотел извлечь ее из могилы.

Поговаривали, что люди, вскрывшие могилу, после рассказывали, будто хрупкая красота Лиззи не исчезла и молодая женщина выглядела так, словно умерла не несколько лет, а всего несколько часов назад. Наташа всегда находила эту историю слишком мрачной.

– Такие рассказы должны были оказать странное воздействие на воображение маленького ребенка, не правда ли? – спросил Адам.

– Наверное.

С малых лет Наташа знала о мертвецах больше, чем принято было считать нормальным. Она улыбнулась, вспомнив истории, которые рассказывал ей приемный отец Стивен. О трупе тысячелетней принцессы, чьи волосы и кожа вмерзли в лед и вечную мерзлоту Монгольских гор. И о болотах Северной Европы, откуда извлекли сохранившиеся в дубильной кислоте останки человеческих жертв, принесенных кельтскими племенами, глотки которых были перерезаны от уха до уха. О египетских пирамидах, в которых мумифицированные фараоны пролежали века, пока их не потревожили исследователи и грабители, ставшие впоследствии жертвами проклятия: первые – за любознательность, вторые – за жадность.

Это не принесло ей никакого вреда. Скорее наоборот, многое объяснило.

– Мы разговаривали о цветах, – Адам понизил голос. – Я сказал ей тогда, что некоторые люди ошибочно полагают, будто срезанные цветы некрасивы, потому что мертвы. – Он посмотрел на Наташу. – Но в смерти есть красота. То, что увидели люди, раскопав могилу Лиззи Сиддал, лишнее тому подтверждение.

Наташе внезапно захотелось укрыться от взгляда его задумчивых и от этого не менее красивых синих глаз.

– Нет ли у вас фотографии Бетани, которую я могла бы взять с собой?

– Да, конечно. – Адам опустил руку в карман, извлек маленький черно-белый снимок и протянул Наташе через стол. Наташа заметила, что он не сразу отпустил фото, словно не хотел с ним расставаться.

Она сначала не узнала Бетани. Порыжевшая бумага и волнистые края карточки, одежда, небрежная поза и торжественное выражение лица натурщицы должны были создавать впечатление, что фотографии как минимум сто лет. Она стояла в каменном дверном проеме, увитом плющом. Фотография была сделана с использованием вспышки. Дверь открыта, но свет падал на порог, не позволяя рассмотреть внутреннее убранство помещения. За спиной девушки была только темнота. На ней было бледное прозрачное платье, ниспадавшее до пола. Длинные волосы убраны в прическу, с какими обычно изображают героинь средневековых сказок – две косы, спускавшиеся от висков к шее, красиво обрамляли ее лицо. С головой, слегка наклоненной в сторону, и опущенными вниз глазами она была красива какой-то замогильной красотой. Изображение было слегка смазанным, словно во время проявки была допущена ошибка.

– Это был один из первых снимков, предназначавшихся для выставки, – объяснил Адам.

– Он восхитителен. – Наташе вдруг пришла в голову мысль, что поведение Бетани было противоречивым: как может девушка, которая так тщательно оберегает свой внутренний мир, так старается оградить свою личность от посягательств, испытывать безграничное счастье оттого, что ее фотографии будут выставлены на всеобщее обозрение?

– Бетани была увлечена работой для выставки?

– Да.

Она точно знала, что он лжет, ведь сама еще тогда, у реки, отметила у Бетани полное отсутствие энтузиазма.

– Это был совместный проект, то, что мы делали вместе. – Он пропустил сквозь пальцы прядь волос. – Она знала, насколько это для меня важно. Мой шанс реализовать свою задумку. Перестать фотографировать девчонок для рекламы хрустящих пакетов и баллонов лака для волос. Я оплатил все расходы. Я просто не мог поверить в то, что она не останется хотя бы до открытия выставки.

Разве что Бетани исчезла, пока могла это сделать, пока не увидела свое лицо, растиражированное на стенах выставочного зала...

Наташа вложила снимок в дневник.

– Я позвоню вам после Нового года. – Она встала, собираясь уходить. Борис вскочил с земли.

– Наташа и Борис, – вскользь заметил Адам. – Я полагаю, в вашем генеалогическом дереве есть русская ветвь?

Ей пора бы давно привыкнуть к вопросу, на который, по мнению окружающих, человеку ее профессии ответить легко. Наташа должна была привыкнуть, но каждый раз, когда ее спрашивали об этом, в ее душе открывалась бездна.

– Мне нравится так думать.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Замечание Адама о русских корнях висело в воздухе, когда тем же вечером Наташа наливала водку в стакан. Ей в самом деле следовало бы остановить свой выбор на каком-нибудь другом напитке – виски или джине. Привычка, которая родилась из протеста, утверждения собственной независимости в подростковом возрасте, со временем стала походить на глупую ироничную шутку, направленную против себя самой, провоцируя очередного Адама сделать замечание: «Было бы странно, если бы девушка с таким именем, как у вас, пила что-нибудь другое». Однако сейчас был не лучший момент для того, чтобы менять привычки. Ни один алкогольный напиток, казалось ей, так не способствовал расслаблению и не проскальзывал внутрь так легко, как водка. Слишком легко.

Но сегодня и водка была бессильна. Сочельник. Ее родители и сестра, должно быть, выезжают из Дербишира и направляются к Котсволдсу. Пока еще слишком рано выбираться в паб, иначе все поймут, что она на грани отчаяния.

Вместо этого Наташа подошла к компьютеру. На экране был открыт «блокнот» с длинным списком дел, которые необходимо закончить; дат и адресов, которые нужно отследить; сертификатов, которые придется разыскивать; задач, для решения которых требовалось время. Один быстрый щелчок мышью, и все они исчезли. На время.

Сотни веб-страничек были посвящены историям семей и жизнеописанию людей по фамилии Маршалл. Наташа просмотрела основные. Английские Маршаллы происходили из рода докторов. Среди них встречались ветеринары, конюхи и коновалы. Фамилия происходила от одного из наиболее влиятельных семейств средневековья. Основатель, Джон Маршалл, чей сын был третьим графом Пемброка, какое-то время являлся регентом Англии. Затем династия зачахла – все наследники титула умерли ранней или насильственной смертью.

Согласно одной из хроник, на фамилии Маршалл лежало проклятье.

В голове Наташи прозвучал голос Бетани, заставив ее непроизвольно вздрогнуть. Как вы думаете, возможно ли, что на некоторых семьях лежит проклятье? Но Бетани сказала, что ее фамилия не Маршалл; она просто полагала, что является их потомком.

Далеко не все члены клана пострадали. Многие весьма преуспели, добившись успехов в области искусства и медицины. Чарльз Маршалл, художник-декоратор и специалист по специальным эффектам, впервые использовал на театральных подмостках друммондов свет. Два Маршалла-медика были удостоены особого внимания: Генри Маршалл, родившийся в Стирлингшире в 1775 г., реформировал медицинское обслуживание солдат, а Джон, анатом и хирург, в числе первых заговорил о взаимосвязи между заболеванием холерой и зараженной питьевой водой. Кроме того, упоминалось, что Джон Маршалл был другом Форда Мэддокса Брауна, одного из прерафаэлитов. Он умер в 1891 году, на Новый год, и был похоронен в Или, Кембриджшир.

Возможно, это был ее муж. Или отец.

Джон Маршалл. Дж. М. Те же инициалы, что и в дневнике.

Потом Наташа загрузила компакт-диск с программой «Поиск семей». Она приблизительно подсчитала возможную дату рождения потомка, который мог быть у Джона Маршалла. Он умер в 1981 году, так что, как и прерафаэлиты, должен был жить в середине XIX века. Она быстро пробежала взглядом по наиболее распространенным женским именам, разыскивая какую-нибудь Дженнифер, Джейн или Джоанну Маршалл, родившуюся между 1830 и 1870 в Лондоне, отца которой звали бы Джоном. Список составил более 100 имен. Слишком хорошо, чтобы быть правдой. Она извлекла диск и вынула из сумки дневник.

Несмотря на то что у Наташи была хорошая подготовка в области палеографии, у нее ушло несколько минут на прочтение одной-единственной страницы, написанной неразборчивым почерком. Накануне, в поезде, по дороге из Оксфорда в Мортон-он-Марш, она прочла около двенадцати страниц, от души посмеявшись над некоторыми отрывками.

«Обычно я выгляжу посредственно, а иногда – просто чудо как хороша. Это правда без тени тщеславия или ложной скромности», – писала Дж. М. Затем добавляла, что в детстве ее называли Солнышком, потому что она много улыбалась. Наташа на мгновение представила себе эту девушку. Целеустремленная и немного лукавая. Из тех, с кем приятно проводить время до тех пор, пока вы не встанете у нее на пути.

К чтению дневника трудно относиться как к работе. Но это работа, поэтому сосредоточься на деле. Необходимо найти ключ, любую отмычку, которая помогла бы установить личность Дж. М. Отправная точка, от которой возможно было бы проследить путь, ведущий к Бетани или ее родителям.

Стиль записей был живым и непринужденным, иногда слегка язвительным. Множество интересных подробных описаний одежды, музыки, путешествий и флирта. На протяжении двадцати страниц Дж. М. пережила два разрыва отношений, чем сначала была явно расстроена, но потом стоически преодолела свое огорчение. Молодец. Первый роман был с молодым человеком по имени Джон Вуд, который присылал семейные билеты в оперу, чтобы, как предположила Наташа, наслаждаться близостью возлюбленной, сидящей в соседнем кресле. Он продолжался до тех пор, пока мать Дж. М. не встревожилась и не отослала очередную партию билетов с извинениями, что они принимали предыдущие приглашения. «Какой нестерпимый стыд и удар!» – жаловалась Дж. М.

Наташа перешла на другую страницу. Здесь вскользь упоминалась тетя Джулия. «Идеальная компаньонка. Она сидит около камина и закрывает на все глаза!»

Наташа перелистала несколько страниц. Дж. М. описывала свои переживания по поводу других кавалеров. К счастью, она даже подвела некие итоги.

«Первый, Джон Вуд. Около тридцати, называл меня «дорогая», пока мама не стала вставлять палки в колеса. Он отступил и через шестнадцать месяцев женился. Второй, Гарольд Арчер, за тридцать, кроткий и преданный. Шесть раз танцевал со мной, и это все. Третий, Арчибальд Лесли Иннес, лейтенант Кембридширского полка, около двадцати четырех, казалось, любит меня очень сильно. Отбыл на Цейлон. Ни гроша за душой. Четвертый, Герберт Томас, высокий, рыжий, но очень умный, под сорок. Постоянно произносит нескромные речи, очень нервный и неуклюжий. Словом, все неблагоприятные симптомы. Папа не поощрял его ухаживаний. Этот женился через десять месяцев. Вот и все!»

Можно читать старый документ с чувством, что все, о чем говорит автор, устарело, умерло. Но иногда слова соскакивают со страниц, как будто они были написаны только вчера. Наташа практически чувствовала, что Дж. М. разговаривает непосредственно с ней, иногда слышала ее голос. Это был добрый знак.

«Нужно сказать, странные создания эти мужчины», – приходит к выводу Дж. М.

Это в очередной раз заставило Наташу подумать о том, как мало люди изменились за прошедшие века. Характеры остались теми же, прежними были эмоции, драмы разыгрывались снова и снова.

Огорчало это или обнадеживало?

Наташа вынула фотографию Бетани из-за обложки дневника и наклонила к свету настольной лампы.

В правом углу рамки, там, где художники обычно подписывают свои работы, она увидела две маленькие, едва различимые буквы инициалов. Т. К. Странно, ведь Адам сказал, что сам сделал этот снимок. Пусть хотя бы он окажется тем, за кого себя выдает!

Она собиралась положить фотографию обратно в дневник, когда заметила еще кое-что. Форзац обложки был неровным, сквозь него виднелись края квадрата, словно там что-то спрятали.

Она отогнула уголок. Он отошел на удивление легко, из чего стало понятно, что так поступали и раньше. Под обложкой находился клочок линованной бумаги, вырванный из скрепленного спиралью блокнота. Он был сантиметров десять в ширину, сложен вдвое и походил на листок, на котором Бетани записала ее адрес и который остался у Адама. Почерк был тот же – изящный, с наклоном и завитушками. Настоящий фрагмент средневековой рукописи, написанный синей шариковой ручкой. Легкая рука, не оставившая никаких отступов на полях.

Наташа вздрогнула, когда один из первых клиентов сказал ей: «Вы возвращаете мертвых к жизни». С тех пор она много раз слышала эти слова и пришла к выводу, что самое ценное в ее работе – сделать так, чтобы прошлое и предки человека стали для него реальными, найти тех, кто был погребен и забыт. Когда она начала читать записку, вспомнились ее собственные слова: «Я не разыскиваю живущих ныне людей».

В ее мозг ворвалась Бетани в образе Офелии, потерявшей рассудок после того, как возлюбленный отверг ее, входящей в реку, чтобы утопиться.

Не прощайся со мной,

Я ухожу в неведомую землю,

Где наконец ты станешь моим.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

В рождественское утро Наташу разбудило яркое солнце, но оно было обманчивым и тепла едва хватало на то, чтобы растопить снег. Когда она вывела Бориса на прогулку на Бродвей-роуд, оно быстро исчезло с пронзительно-голубого неба. Звуки капели, вода, со звоном падающая с черных веток и образующая ручейки в переулках, глухие удары снега, соскальзывающего с крыш и обваливающегося на землю.

Две маленькие девочки, живущие на другом краю деревни, шли вприпрыжку по дорожке в расшитых блестками высоких сапожках. На голове у них красовались блестящие короны, а за плечами были бумажные ангельские крылья. Их папа шел сзади, он пожелал Наташе веселого Рождества.

По пути домой Наташа зашла в церковь – низкое маленькое здание с квадратной башней, способное противостоять вездесущим ветрам. Она разрешила Борису войти вместе с ней. Вряд ли Господь был против того, чтобы созданные им твари заходили в Его дом.

Борис бесшумно прошел между рядов скамеек, потом встал: его мышцы напряглись, он поднял морду вверх и принюхался.

Наташа заметила мистера Николсона, смотрителя, занятого в ризнице приготовлениями к рождественской службе.

– Тише, – шепнула Наташа Борису, когда он шумно потянул носом воздух. – Сидеть.

Борис предпочел проигнорировать команду и продолжал стоять, высунув язык, с полным пренебрежением уставившись на серебряное распятие.

Наташа тоже подняла на него глаза.

Ее всегда влекло в церковь. Атмосфера священной таинственности. Красота витражей и свечей, распятий, статуй и надгробий, парящих готических арок. Она перестала посещать церковь регулярно с тех пор, как уехала из родительского дома, но по роду своей деятельности часто бывала в пустынных молельнях, продуваемых насквозь ризницах, разросшихся кладбищах. Маленькие, древние, отрезанные от мира места, где даже сейчас можно услышать шепот молитв, произносимых людьми из прошлого. Она черпала в этих местах успокоение, своего рода уверенность в том, что ты никогда не останешься абсолютно одиноким, что весь мир разделяет с тобой невысказанную беду и страдания.

Она на мгновение закрыла глаза. Будь осторожна с мечтами, они могут сбыться. Может быть, это верно и в отношении молитв?

Общепринятое представление об удаче суеверно, антирелигиозно. Однако не было сомнения в том, что в генеалогии удача играет определенную роль. Иногда годы уходили на то, чтобы разыскать человека, а бывало, она сразу натыкалась на ключевые моменты, которые помогали двигаться вперед.

Именно это было ей необходимо в случае с Бетани. Поэтому Наташа помолилась о маленькой удаче. Может статься, молитва сбудется.

Она попросила бога еще об одном, о том, что не могла выразить словами. О том, чтобы у них с Маркусом все наладилось. Бог сам знает, как это устроить. «Если ты выполнишь мою просьбу, дай мне знать, хорошо?»

Она почти была уверена в том, что услышит ответ. Церковные служители уверяют, что Господь всегда отвечает тем, кто молится. Просто иногда он отвечает «Нет». Очень удобно.

Она поглядела на лучи света, которые, пройдя сквозь синие, зеленые и красные стекла витражей с изображением Марии Магдалины, Распятия и Вознесения, превращались в сломанные радуги. Взгляд Наташи упал на дощечку, до этого прочитанную ею много раз. Поименный список членов одной из наиболее именитых семей Сноузхилла, которым были посвящены церковные витражи. Маршалл.

Джон Маршалл, умер 1 июля 1864 года.

Конечно, это не тот Маршалл. Их разделяло шесть степеней родства. Каждый в этом мире предположительно связан с любым прохожим посредством цепочки, состоящей не более чем из шести взаимных знакомств или родственных связей. Где же сноузхиллский Маршалл пересекался с предками Бетани? В списках Ассоциации специалистов по генеалогии и архивному делу были перечислены десятки квалифицированных экспертов, сотни объявлений рекламировали их услуги на обложках журналов, посвященных составлению родословных. Наташа удивлялась, почему выбор Бетани остановился именно на ней. Быть может, это как-то связано со Сноузхиллом. Наташе вдруг захотелось, чтобы под обложкой дневника нашлось еще что-нибудь.

Спасибо, Господи. Большое спасибо за то, что направил мой взгляд на эту дощечку именно сейчас. Это именно то, что нужно.

Она развернулась и вышла на залитую ярким солнечным светом улицу, прислонилась к камню, который оказался удивительно теплым на ощупь.

Не прощайся со мной,

Я ухожу в неведомую землю,

Где наконец ты станешь моим.

Было почти очевидным, что Бетани играет роль Офелии, и поэтому стихотворные строки были запиской о самоубийстве, конечно же. Самовнушение, или как там еще это называлось. Хуже всего то, что это действительно объясняло, почему Бетани ушла, оставив самое ценное из того, что у нее было. Почему она так поступила? Потому что дневник больше не был ей нужен. Или она хотела, чтобы Адам так думал.

Адам сказал, что Бетани не оставила записки. Как бы эти строки не оказались ее прощальным посланием.

Может, эти строки – не более чем угроза, крик о помощи, требование внимания, как это обычно бывает с записками неудавшихся самоубийц? В Наташиной голове пронеслись ее диалоги с Бетани. Не удастся ли отыскать ключ в том, что она тогда говорила? Почему речь зашла о роке и каком-то унаследованном ею от предков проклятии?

Возможно, Бетани оставила дневник и записку, потому что хотела получить от Адама доказательства преданности и любви, хотела вынудить его искать и снова завоевывать ее, а теперь выжидала, проверяя, будет ли он встревожен ее исчезновением.

Бетани тогда спросила Наташу: «Как много времени это займет?» Наташа ответила, что, для того чтобы достичь уровня пра-пра-прародителей, может потребоваться месяц. Ее обычный ответ. Пра-пра-прародители, четыре поколения назад, что означает приблизительно середину 80-х годов XIX в. Если взять за отправную точку момент, когда Дж. М., по всей видимости, начала вести дневник, исследование приведет в наше время, к ее живущим ныне потомкам. Если Бетани действительно хотела, чтобы Адам ее разыскал, воспользовавшись сведениями из дневника, возникал следующий вопрос: сколько времени она ему дала? Месяц? Месяц, начиная с сегодняшнего дня? Нет. Она исчезла спустя несколько дней после их с Наташей знакомства. В середине декабря. В середине января будет уже месяц. И до Нового года Наташа вряд ли сможет что-нибудь предпринять.

Конечно, послание могло иметь совершенно невинное объяснение. Своего рода интимная шутка или намек, который Адам должен был понять, если она действительно стала ему дорога. Наташа оставила для Адама сообщение на автоответчике, но он не отреагировал на звонок. Может, не заботится о том, чтобы регулярно проверять сообщения во время праздников. Наташа сказала ему, что не будет звонить до Нового года. Возможно, ей следует обратиться в полицию. И все-таки это была крайняя мера.

Адам сказал, что полиция ничего не станет предпринимать, поскольку у них с Бетани не было ничего серьезного; она имела полное право уйти. Но записка с намеком на самоубийство, если только Наташина догадка верна, может все изменить.

Наташа провела поиск в Интернете, хранилище всех знаний, и обнаружила на одной из страничек веб-сайта Министерства внутренних дел описание полицейской процедуры в отношении пропавших людей. Взрослые люди, которые исчезли без всякого принуждения, по собственной воле, подпадали под определение «неуязвимых». Дети и старики были включены в «группу риска». Но угроза самоубийства и риск психической неустойчивости взрослых также делали их «уязвимыми», причем с наибольшим приоритетом. В этих случаях следовало обратиться в больницы, провести детальное расследование, привлекая к нему друзей и родственников. Стражи порядка обязательно найдут Адама вне зависимости от того, где он проводит Рождество, чтобы задать ряд вопросов. Поэтому Наташа ни в коем случае не могла подать в официальный розыск, не поговорив для начала с ним. О подоплеке записки можно только догадываться, конкретно о самоубийстве там нет ни слова. И что мог Адам рассказать полиции? Он даже не знал настоящего имени девушки!

Полиция, естественно, стала бы копать дальше и смогла бы обнаружить причину, по которой Бетани скрывала свое настоящее имя. Наташа не была уверена в том, что имеет право вытянуть это странное дело на свет божий, не зная мотивов Бетани.

Нет. Она должна просто дождаться ответного звонка Адама. Постараться пока не думать об этом. Сказано – сделано.

Вернувшись домой, она не смогла удержаться от того, чтобы не пробежать глазами еще несколько страниц дневника, пока сушила волосы после душа. И невольно вскрикнула, когда обнаружила то, что искала. Упоминание о посещении родственников в Или. «Будьте уверены, воскресенья здесь тихие и благопристойные. Люди такие мелкие (и не только телосложением) и ограниченные».

Лишнее подтверждение тому, что отцом Дж. М. был Джон Маршалл, сведения о котором Наташа нашла в Интернете, семья которого происходила из Или и который похоронен здесь, в Сноузхилле.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

В дверь постучали. С дневником в руке Наташа пошла открывать.

На пороге стояла Мэри, держа в руках красивую бутылку «Смирнофф», перевязанную подарочной ленточкой, и серебряный бокал с гравировкой.

– Просто зашла пожелать тебе веселого Рождества.

– Время пить кофе?

– Нет, но я бы выпила чашечку.

По пути в гостиную Мэри вынула из Наташиной руки дневник.

– Что это? Ну конечно, она и сейчас работает! Ты когда-нибудь делаешь паузы?

– Помнишь того парня, Адама, который позвонил, когда мы с вами ужинали? Он попросил меня воспользоваться этим, чтобы разыскать его подругу, которая исчезла. Дневник принадлежал одной из ее прародительниц.

Наташа часто обсуждала свои заказы с Мэри и не считала, что нарушает этим данное клиенту обещание сохранить подробности дела в тайне. Стойкости Мэри обычно хватало до конца исследований, и она всегда хранила информацию в секрете.

Мэри настояла на том, чтобы оставить школу, заявив, что ее оценки всегда были посредственными. Она сдала один-единственный экзамен по одной-единственной дисциплине – домоводству. Ее отец, плотник и фанат спорта, у которого не было времени на академические занятия, всегда внушал ей, что в жизни важнее всего иметь хорошие руки и уметь управляться с мячом. Несколько лет Мэри следовала его совету, играя в нетбол за Глочестершир, обучаясь парикмахерскому делу и в свободное время экспериментируя на кухне.

Она встретила Джеймса, вышла за него замуж, и они стали владельцами «Сноузхилл Армз». Мэри очень нравилось управлять пабом. Интерес к генеалогическим расследованиям проснулся, когда она узнала, что их с Джеймсом заведение построено на месте старого монастыря и по уверению местных жителей в нем живет привидение монаха в клобуке, которое бродит по пабу и по переулкам в окрестностях Мэйнора. С того момента, как Мэри поселилась в новом доме, ей раз шесть «посчастливилось» увидеть привидение, и уже это, по собственному ее утверждению, стимулировало интерес к истории.

Наташа считала, что разговоры о привидении преследовали другую цель – заставить новых хозяев продать заведение и уехать. За годы работы у нее сформировалось довольно прагматичное отношение к призракам. Она верила в них так же твердо, как и в Бога. Они были вполне сопоставимы, поскольку ей не довелось увидеть ни призраков, ни Всевышнего, несмотря на частые посещения кладбищ, склепов и мнимых домов с привидениями. Наташа не знала, как бы она справлялась со своей работой, если бы была так же чувствительна к подобным вещам, как Мэри, которая могла зайти в комнату и почувствовать присутствие в помещении «чего-то потустороннего».

– Современная пропавшая без вести, – сказала Мэри на этот раз. – Разве искать ее не дело полиции?

– Она на самом деле не пропала, просто ушла от своего любовника. Не думаю, что полиция захочет вмешиваться всякий раз, когда такое происходит с влюбленными.

– Однако звучит интригующе. Могу ли я чем-нибудь помочь?

– Я сбросила тебя со счетов на несколько ближайших месяцев.

– И не думай. Просто придется связать много пинеток и чепчиков, вот и все.

Неужели? На секунду Наташа представила, насколько она была бы рада сидеть у камина, прислушиваясь к ребенку, растущему внутри нее, рядом с преданным мужем, с удовольствием готовящим для нее чашку чая. Эта мысль ее потрясла. Возьми себя в руки.

– Так что там произошло? – поинтересовалась Мэри. – Разрыв случайной связи?

– Не совсем.

– Поскандалили?

– Что-то вроде этого.

– Тогда будь осторожна.

– Не беспокойся, я справлюсь, – Наташа еще крепче сцепила пальцы вокруг чашки. – Что ты имеешь в виду? Что может случиться?

– Сразу видно, что ты не смотришь телевизионные детективные шоу. Когда пропадает человек или кто-то умер при странных обстоятельствах, подозрение падает в первую очередь на человека, который поднял тревогу.

К своему ужасу Наташа поняла, что не может отнестись к сказанному с юмором. Она почувствовала беспокойство. Ей не следует выкладываться полностью, не нужно показывать Адаму найденную в дневнике записку. Она ему не доверяет.

– Так что этот Адам все-таки из себя представляет?

– Артистичный. Интересный. Парень из тех, о ком говорят: «В тихом омуте черти водятся». Но не мой типаж, – добавила она.

– Артистичный, интересный и полный псих, это уж точно. По-моему, абсолютно твой тип.

На часах почти десять. Если она не поторопится, то может опоздать на рождественский ужин с родителями и Эбби.

Наташа быстро оделась. Длинная черная бархатная юбка, черные сапоги на шнуровке, темно-красный корсаж на косточках. Она нетерпеливо провела щеткой по непослушным волосам и скрепила их на затылке серебряной заколкой. Несколько прядей выпали из прически, обрамляя лицо, но она торопливым движением вернула их на место.

Борис стремительно пронесся к двери, задев Наташину юбку и оставив на черной ткани полоски мерцающей медной шерсти.

– Я думаю, что сегодня ты можешь поехать со мной.

Она открыла свой «Санбим» и пропустила пса на заднее сиденье. Собакам, как правило, путь в гостиницу был закрыт, но Борис давно привык ждать хозяйку в машине, когда она брала его с собой в свои исследовательские путешествия.

В любую погоду и в любое время года и суток Чиппинг Кэмпден выглядел приветливо со своей главной, извилистой и широкой улицей, украшенной двумя рядами магазинов, домиков с остроконечными крышами и больших лавок торговцев шерстью. Наташа была согласна с тем, кто назвал эту улицу самой красивой улицей Великобритании. Величественная и впечатляющая, но совсем не надменная.

Время близилось к полудню, но город казался пустынным. Здесь совсем не было снега, только местами на тротуарах лежал иней.

В гостинице, напротив, было шумно. Ее выбрала Анна. Наташа знала, что Стивен предпочел бы остаться под древними балками «Лигон Армз», но Анна отдала предпочтение отелю «Котсволдс Хауз», с величественным парадным входом, изящной архитектурой английского ампира и знаменитой лестницей с витражами.

Увидев Стивена, она почувствовала прилив счастья. На голову выше окружающих, он выглядел здоровым и загорелым и был одет в слегка примятые хлопчатобумажные брюки и темную рубашку, резко выделяясь на общем фоне по-зимнему бледных английских лиц и форменной одежды. Он заключил ее в крепкие объятия.

– С Рождеством, дорогая.

Люди оглядывались, чтобы посмотреть на них. Стивену природа дала внешность, которая делала его «персоной номер один» в любом помещении. И раскатистый голос, который он и не пытался приглушить. Наташа вдохнула его крепкий запах – запах человека, проводящего много времени на открытом воздухе, смешанный с ароматом лосьона после бриться, горького кофе и пива. Когда этот запах касался ее ноздрей, Наташа снова видела себя маленькой девочкой, бегущей ему навстречу, когда он возвращался после долгих путешествий, взлетающей высоко над землей в его сильных руках.

– Веселого Рождества, – ответила Наташа.

В виде протеста, который сейчас казался ей жестоким, она престала называть его папой с тех пор, как узнала правду о своем рождении. Она поняла, что не может произносить это слово без чувства неловкости. Она была уверена в том, что он не станет возражать, если она назовет его по имени. Он обычно подписывал так свои письма и открытки? «Со всей моей бесконечной любовью к тебе, Стивен».

– Анна и Эбби спустятся, как только закончат прихорашиваться. – Он оглядел ее с головы до ног. – Восхитительна, как всегда.

Наташа почувствовала теплую волну удовольствия. У нее всегда возникало особое ощущение, когда она думала о том, что Стивен наблюдал за тем, как она росла, зная, что она чужая, а не часть его. Теперь, когда он делал ей комплименты или говорил, что любит ее, девушка не знала, как к этому относиться.

Он пробежал взглядом меню, отбросил его в сторону.

– Виски меня вполне удовлетворит. А ты не будешь возражать против водки с тоником?

Она усмехнулась:

– Не буду.

Они вместе подошли к стойке бара и сделали заказ.

– Проглоти-ка это, – сказал Стивен, прикасаясь к ее стакану своим, отчего стекло зазвенело. – Если мы выпьем быстренько, то сможем сделать еще по глоточку, прежде чем начнем вести себя пристойно.

– Ты когда-нибудь ведешь себя пристойно?

– Всегда. Это ты сбиваешь меня с пути истинного. Ты плохо на меня влияешь.

– Должна же я была у кого-то научиться таким гадостям...

– Рад, что научил тебя кое-чему полезному.

Она посмотрела на его ладонь, сжимавшую стакан. Она была грубой, мозолистой, с растрескавшимися ногтями. Наташа никогда не могла заставить себя доверять мужчинам с гладкими наманикюренными пальцами, постукивающими по клавиатуре.

Появилась Эбби, загорелая и хорошенькая. «Привет!» Она обняла Наташу, протянула ей открытку и подарок. Наташа сняла упаковочную бумагу и увидела книгу об обычаях аборигенов.

– Замечательная книга, спасибо, – Наташа поцеловала ее в щечку.

– Надеюсь, она тебе понравится.

Когда Наташа развернула открытку, Эбби добавила:

– Это тоже из Австралии.

На открытке был изображен карикатурный Санта-Клаус с санками, которые ему пришлось тащить по залитому солнцем песчаному пляжу. Как нелегко убедить австралийских детишек в своем существовании, когда на тебе такая неподходящая одежда и путешествуешь ты на транспорте, никак не соответствующем местному климату!

Рядом со Стивеном появилась Анна, как всегда безмятежная и прекрасная, одетая в облегающее темно-синее платье с шифоновой отделкой на плечах и тонким пояском на тонкой талии. Ее пепельные волосы были схвачены шарфом цвета сапфира. В своих плакавших по щетке сапогах, рядом с ней Наташа почувствовала себя неловко. Все так, как и раньше.

Когда она однажды пригласила родителей погостить в Садовом тупике, постоянные уборки и чистки пылесосом, устраиваемые Анной, сводили Наташу с ума, как и тогда, в детстве. Наташе и Абигаль никогда не разрешалось появляться перед матерью с малейшим пятнышком шоколада, краски или грязи на руках или лице. Нельзя сказать, что Анна проявляла чрезмерную строгость в воспитании, – она всегда была готова их обнять, рассказать сказку на ночь или помочь выполнить домашнее задание. Идеальная мама. Она стремилась во всем быть идеальной.

Замужество идеальной женщины по определению должно было быть идеальным. Наверное, поэтому Анна закрывала глаза на проделки Стивена и никогда не жаловалась, когда муж возвращался домой после шестинедельного путешествия и сразу прикладывался к бутылке. Может, так было, потому что она решила, что сама этого хотела. Или просто она любила его. Стивен притягивал к себе людей, как магнит, одной только силой своей личности. Раз оказавшись в сфере его влияния, трудно было вырваться на свободу.

Вот так, растешь и думаешь, что с твоими родителями все в полном порядке. Пока не увидишь другие семьи и не поймешь, что твоя семья странная. Тогда приходишь к выводу, что твоя семья нормальная, потому что странная. И этой мысли Наташа, благодаря роду своей деятельности, постоянно находила подтверждение.

Анна и Стивен подходили друг другу, хотя стороннему наблюдателю могло показаться, что они совершенно разные. Стивену нравились умные образованные женщины, однако в нем было что-то старомодное, некий сбивающий с толку двойной стандарт, заставлявший его, с одной стороны, гордиться Наташиной профессией и тут же в шутку заявлять, что он никогда не женился бы на такой дамочке, как она. Анна изучала историю, училась на дизайнера по интерьерам, потом работала хранителем музея. Она достигла определенных успехов в карьере, однако мать Анны, умершая пятнадцать лет назад, однажды сказала Наташе, что единственным стремлением ее дочери было иметь мужа и дом с большой кухней и садом. И много детей. Это накрепко запало в Наташину память. Наташа ощущала, что даже после успешного зачатия Абигаль она была для Анны напоминанием о времени, когда та считала, что не состоялась как женщина.

– Расскажи мне об Италии, – попросила Наташа Стивена, когда они сели за маленький столик в углу холла. Последняя его поездка растянулась на два месяца.

– Ты была бы в восторге. Мы нашли остатки храма с братской могилой.

Стивен замолчал, ожидая, пока официант передаст дамам меню в темно-зеленых кожаных обложках.

– Ты опять туда поедешь? – спросила она.

Он бросил взгляд на Анну. Она никогда не интересовалась, как долго он планирует провести вдали от дома. Наташа не могла избавиться от впечатления, что он был благодарен жене и одновременно это его огорчало.

– А что, ты тоже хочешь поехать?

Наташа всегда интересовалась работой Стивена. С малых лет, сколько она себя помнила, она упрашивала его взять ее с собой в археологическую экспедицию. Вместо того чтобы лежать, растянувшись, на пляже, она с удовольствием проводила летние каникулы, стоя по колено в илистой яме с лопатой или ситом в руке или карабкаясь по крошащимся стенам какого-нибудь замка.

– Слишком много работы.

– Ну, так в чьих шкафах ты последнее время разыскиваешь скелеты? – спросил он.

Наташа начала было вкратце рассказывать об Адаме и Бетани, когда официант вернулся с блокнотом и ручкой, чтобы принять заказ. Стивен попросил бутылку кларета, и их проводили в ресторан с большими французскими окнами, где вокруг рояля стоял немногочисленный хор. Певцы были одеты в красные с белым костюмы, и каждый держал в руке высокую свечу. Звучало «Холодное зимнее солнцестояние».

– Кажется, стихи написала Кристина Россетти? – спросила Анна. – Да, я уверена, именно она.

Анна всегда обращала большое внимание на то, что происходило вокруг, поэтому Наташа поверила ей, не колеблясь ни минуты. Ей всегда очень нравился именно этот рождественский гимн.

– Я этого не знала.

Потом Стивен подарил ей свой подарок – старинное серебряное колье с гагатом, которое выбрал сам. Он помог ей надеть украшение, приподняв волосы так, чтобы они не попали в замочек. Когда он сказал, что колье ей очень идет, Наташа опустила глаза, избегая встречаться взглядом с Анной, которая в этот момент смотрела прямо на нее. Возможно, Стивен действительно не замечал или предпочитал игнорировать факт, который всегда был для Наташи очевидным: Анна обижалась, видя, что Стивену Наташа ближе, чем Эбби. Где-то в глубине сознания Наташа задавалась вопросом, ревновала ли она или же их привязанность давала повод к худшим подозрениям.

Она поспешно вручила свои подарки: шелковый шарф для Эбби, раннее издание «Семи столпов мудрости» для Стивена, найденное ею через Интернет, и фигурку из венецианского стекла для Анны, которую Наташа раскопала в антикварной лавке в Стоу.

Анна сказала, что фигурка восхитительна, потом отложила ее в сторону.

– Эбби уже рассказала тебе о своей новой работе? – спросила она.

– Я собираюсь работать в РR-компании в Лондоне.

– В самом деле? – Наташа повернулась к сестре.

– Это одна из крупнейших компаний, – продолжила свой рассказ Анна. – Правда, замечательно?

Родительская гордость в голосе Анны болью отозвалась в ее сердце, но Наташа по обыкновению предпочла не выказывать своих эмоций.

Однако ей не удалось полностью совладать с собой.

– Я думала, ты хочешь, чтобы Эбби поселилась недалеко от дома.

– В Дербишире по-прежнему слишком холодно, – сказала Эбби. – Мы с мамой ездили в Лондон, чтобы подыскать для меня жилье. В Уимблдоне мы нашли большую квартиру. Ты обязательно должна приехать и пожить у меня.

– С удовольствием. Я рада, что ты не собираешься эмигрировать. Я думала, это может случиться.

– Она никогда этого не сделает, – резко произнесла Анна.

К тому времени, когда принесли пудинг, увенчанный голубым пламенем горящего бренди, Наташе стало жарко, ее клонило в сон. Она извинилась, сказав, что не мешало бы выгулять Бориса перед тем, как приступить к кофе с рождественским пирогом. Анна заявила, что ей надо поправить макияж, а Эбби захотела вздремнуть. Стивен предложил Наташе сопровождать ее. Как раз об этом она хотела его попросить.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Наташа выпустила Бориса из машины, и они направились в ту часть города, которая нравилась ей больше всего – от Гревелз Хауза вверх по переулку Синдер-Хилл. Красный шар солнца висел низко над горизонтом, яркий свет отражался от флюгера на церковной башне.

– Маркус последнюю неделю работал в нашей экспедиции в Италии, – сказал Стивен, старясь идти с Наташей шаг в шаг.

– Правда? – Она хотела, чтобы голос прозвучал равнодушно, смотрела прямо перед собой, но вряд ли ей удастся его обмануть. – С ним все в порядке?

– Похоже, что так. Хотя с ним трудно общаться. Маркус – закрытый человек. Но он, по крайней мере, обладал чувством юмора до... всего этого. – Оттенок упрека в голосе Стивена она узнала безошибочно. Наташа была уверена, что их разрыв огорчает его. По мнению Стивена, личная жизнь человека может быть сколь угодно беспорядочной, но только до тех пор, пока это не мешает работе. А с его слов выходило, что Маркус тоже был несчастен.

– Конечно, я – последний, с кем бы он стал говорить на эту тему, – сказал Стивен. – Будем надеяться, что наше общение не прервется совсем.

Его явное раздражение передалось Наташе. Конечно, возникает определенная натянутость в отношениях с коллегой, с которым у твоей дочери был роман. Но что она, по его мнению, может с этим поделать?

У нее также было подозрение, что он не слишком расстроен финалом, к которому пришли их с Маркусом отношения. Тончайший намек на «я тебя предупреждал» прозвучал в его словах.

Стивен не сделал ничего для того, чтобы разлучить Наташу и Маркуса, но он никогда не пытался помочь им встретиться. Они неизбежно должны были расстаться. Стивен преподавал в Шеффилдском университете, Маркус работал на факультете медицинских наук в Манчестере. Они сотрудничали в нескольких проектах, связанных с музеями и средствами массовой информации. Она неожиданно оказалась на лекции, которую они проводили вместе, когда случайно заехала в Манчестер на консультацию. Втроем они поужинали в индийском ресторанчике в Рашолме. Потом, когда Наташа останавливалась в доме родителей, Маркус всегда напрашивался на ужин. После этого он одно время работал в Оксфорде и часто наведывался к ней, проезжая через Сноузхилл. Это было три года назад. Сейчас она чувствовала себя другим человеком.

Они обогнули Черч-стрит и около Сент-Джеймс оба остановились, вдыхая морозный воздух и рассматривая, или притворяясь, что рассматривают, богато украшенные ворота и башенки Камден Хауза, красивого здания приюта для бедных сэра Баптиста Хикса.

– Он спрашивал о тебе, если тебе это интересно.

– В самом деле?

Она почти кричала.

Она жаждала узнать, нет ли у Маркуса кого-нибудь, но одна часть ее души не пережила бы, если бы ответ оказался таким, какого Наташа ожидала. И она бы прокляла себя, если бы спросила об этом Стивена.

– Он не звонил тебе?

– Нет.

– В начале января он собирается уехать в Канаду, по обмену с Ванкуверским университетом, на шесть месяцев.

Наташа почувствовала, что глаза застилают слезы. Стивен посмотрел на нее.

– Послушай, Наташа. Если ты хочешь поговорить...

С чего ей начать, если она слишком многое не понимает в самой себе?

– Я думаю, мы слишком похожи. – Даже проговорив это, она поняла, насколько банально прозвучали ее слова.

Стивен нашел палку и бросил перед собой, чтобы Борис принес ее обратно, потом бросил еще раз, пробежав немного вперед.

Существует расхожее мнение, что дочери хотят выйти замуж за мужчин, похожих на отца. Стивен всегда был для Наташи героем. Она подсознательно сравнивала с ним любого мужчину, которого встречала в жизни. Сейчас она сравнивала их с Маркусом. Стивен был наставником Маркуса, этим можно было объяснить сходство их личностных качеств и взглядов. Они и внешне были похожи – оба высокие и поджарые, с выразительными, глубоко посаженными глазами, заостренными чертами лица и густыми темными волосами.

– Так между вами действительно все кончено?

– Да.

Наташу не оставляло ощущение, что Стивен удовлетворен ее ответом, несмотря на то что сам он в общении с Маркусом теперь испытывал определенные трудности. Но она не хотела с ним спорить.

– Ты рассказывала, – начал Стивен, – о девушке, которую пытаешься найти с помощью дневника.

Девизом Геральдической палаты – наиболее почитаемого заведения среди специалистов по генеалогии, в котором Наташа начинала работать по специальности, – были слова «Старание и тайна». В какой-то степени она выходила за рамки дозволенного. Ей всегда было неудобно хранить чужие тайны, даже если это предполагало только конфиденциальность и благоразумие. Однако она придерживалась этого девиза в работе со своими клиентами. Стивен же был «над всем этим».

Они всегда доверяли друг другу и обсуждали запутанные моменты своей работы, и ни разу не пожалели об этом.

– В дневнике я нашла записку, – осторожно сказала Наташа, – написанную почерком Бетани Маршалл. Мне кажется, она может оказаться предсмертным посланием самоубийцы.

– Боже правый! И что ты сделала?

– Пока ничего. Я хотела сначала поговорить с ее парнем. Записка двусмысленная. Я могла поспешить и сделать неправильные выводы.

– Неужели так бывало?

– Постоянно.

– Это непрофессионально. – Это было правдой. – Ты в любом случае должна сообщить полиции.

– Я сообщу. Скоро. После разговора с Адамом.

– Однажды я познакомился с девушкой по имени Бетани. Хорошенькая штучка, очень хорошенькая. Кстати, она была приятельницей Маркуса.

Наташа не обратила на его слова никакого внимания. Они медленно брели по улице, и после недолгой паузы Стивен задумчиво произнес:

– Она позирует для фотографа, изображая Лиззи Сиддал, а потом убивает себя. История повторяется. Преднамеренно или нет.

Наташа рассматривала здание Ист Банкетин Холла, глядя на который можно было представить себе, как выглядел Кэмпден Хауз до того, как погиб в огне гражданской войны.

– Никто не знает, действительно ли Лиззи Сиддал покончила жизнь самоубийством. В свидетельстве о смерти врач написал, что имела место случайная передозировка, не так ли?

– Более вероятно, что об истинной причине предпочли умолчать.

До недавнего времени суицид называли «убийством себя», и кара за него была жестокой: самоубийцу хоронили на перекрестке, предварительно вогнав ему в грудь деревянный кол.

В наше время самостоятельный уход из жизни уже не считается позорным, ужасным преступлением. Хотя и сейчас мы говорим о суициде не иначе как «совершил самоубийство». «Совершил преступление» звучит похоже, правда? Стивен дотронулся до ее руки, дав понять, что пора возвращаться в гостиницу.

– Конечно, она похоронена на освященной земле, которая должна стать местом покоя, но Россетти нарушил ее покой, не так ли?

– Ты считаешь, что он поступил неправильно?

– Да, я так думаю.

Наташа была поражена. Стивен постоянно разрушал могилы и захоронения.

– Как ты можешь так говорить? Ты же постоянно это делаешь!

– Телам, которые я разрушаю, тысячи лет. Ну, в крайнем случае, несколько сотен.

– Я не вижу никакой разницы.

Ей всегда нравились дискуссии и словесные перепалки со Стивеном.

– Но в этом и заключается вся разница.

Наташа знала, на что он намекает. Работа Маркуса заключалась в реконструкции лиц по черепам. Невозможно без волнения наблюдать за трансформациями, за тем, как в его руках постепенно возникало лицо, видеть процесс, обратный разложению. Мышцы ложились на кости, за ними следовала плоть. Когда ты мог видеть людей такими, какими они были при жизни, это заставляло смотреть на останки совершенно по-другому.

Стивен произнес:

– Когда они открыли гроб Лиззи Сиддал, то увидели, что она так же красива, как в день своей смерти.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Наташа считала, что может позволить себе эту роскошь. Глубокий плавательный бассейн в парке, затененный деревьями летом и подогреваемый зимой так, что над водой поднимался пар. Второй приятной мелочью был абонемент в плавательный бассейн в гостинице «Лигон Армз». Бассейн был окружен светильниками с мягким голубым светом, балкончиками и деревьями в кадках, а потолком служил высокий стеклянный купол, который раскрывался в теплую ясную погоду. Наташа любила бывать здесь поздно вечером, когда в бассейне никого, кроме нее, не было и она могла лежать в воде и глядеть на звезды, мерцающие высоко в черном небе.

Когда она вернулась домой, в темноте светился огонек автоответчика. «Адам. В ответ на ваш звонок».

Черт! Неужели она его пропустила! Она набрала 1471. Он звонил в шесть, из студии в Оксфорде. Сейчас было почти девять. Она опоздала на три часа.

– Алло, – коротко ответил мужской голос, не похожий на голос Адама.

– Я могу поговорить с Адамом?

Секундное молчание.

– Боюсь, не сейчас.

– Это его номер?

– Кто его спрашивает?

– Наташа Блэйк. Он...

– Здравствуйте, Наташа.

– Здравствуйте. Он звонил мне.

– Недавно? Тогда вы – еще одна девушка, о ком он мне не рассказывал.

– Простите?

– Прощаю. С вами приятно разговаривать. Надеюсь, у нас будет возможность как-нибудь встретиться?

– Я не...

– Как насчет того, чтобы сказать мне, о чем вы хотите поговорить с Адамом?

В его тоне появилась легкая угроза.

– Боюсь, я не могу...

Он снова не дождался окончания фразы:

– Попробуйте позвонить на мобильный телефон.

Он быстро продиктовал номер. Пошли гудки.

Наташа, нахмурившись, положила трубку. Что это все означает?

Она попыталась позвонить на мобильный телефон, подождав гудков десять. Потом гудки прервались: «Да?» В трубке слышалась музыка, тяжело ухали басы.

– Это Наташа Блэйк, – сказала она.

Адам произвел на нее впечатление человека, который запросто мог знать пару-тройку девушек с таким же именем.

– Так вы поможете мне найти ее или нет? – голос Адама был далеким и глухим.

Она совсем забыла, что официально еще не дала согласие на участие в поисках. Теперь она не видела причин для отказа. Но ей не хотелось рассказывать о записке по телефону, тем более что, по всей видимости, Адам был на предновогодней вечеринке. Поблизости от него звенел женский смех.

– Я уже начала, – сказала она, стараясь придать голосу оптимистические нотки. – Я почти уверена в том, что мне удалось идентифицировать отца девушки, которой принадлежал дневник.

У нее было ощущение, что Адаму неинтересны подробности, но она все равно вкратце о них рассказала.

– Я поеду в архив сразу после Нового года, в понедельник. Можно выяснить, на ком он был женат и была ли у них дочь с именем, начинающимся на «Джей». Потом надо будет разыскать данные о замужестве этой девушки, рождении ее детей, об их последующих браках и потомстве, проследив цепочку до наших дней по нескольким ветвям генеалогического дерева, пока мы не найдем Бетани.

– Я понимаю.

– Не уверена, что так же понятлив парень в студии, с которым я разговаривала только что. У меня сложилось впечатление, что он неверно истолковал ситуацию.

– Что он вам сказал? – его голос прозвучал неожиданно громко. Она слышала его отрывистое дыхание, как будто он прижал трубку вплотную к губам.

– Что-то вроде того, что вы не рассказывали ему обо мне.

– Какого черта я должен был это сделать?

А я откуда знаю? Звук в трубке снова стал приглушенным, как будто связь на секунду прервалась.

– Послушайте, мне необходимо встретиться с вами, – сказала она. – После того, как я проведу основную работу в архивах.

– Хорошо. – Секунда молчания. – Я буду в Оксфорде в течение следующих двух недель.

– Отлично.

Наташа предложила встретиться в «Опиум Ден».

Телефон зазвонил, когда Наташа выходила из душа. Она завернулась в полотенце, побежала в спальню, схватила трубку. Звонила Мэри.

– Просто хочу убедиться в том, что ты придешь к нам до того, как часы пробьют полночь. Или превратишься в тыкву.

– В нее превратилась карета.

– А, ну да!

– Тебе бы следовало почитать сказки, раз уж ты у нас будущая мама.

– Ты права. Я, пожалуй, пойду. Я оставила Джеймса одного за стойкой бара. От местных жителей нет отбоя. Мы заключаем с посетителями пари: кто останется верным своим новогодним зарокам до конца февраля, вечером сможет выпить за счет заведения.

– А просто запретить алкоголь нельзя?

– Конечно, нет. Невыгодно для бизнеса.

– Тогда понятно.

После Рождества Наташа провела несколько приятных дней, совершая длительные прогулки, ужиная со старинными приятелями, выпивая бесконечно количество чашек чая у Мэри на кухне, наверстывая упущенное в чтении и работе с документами. Пару раз после обеда они с Мэри ездили поплавать в «Лигой Армз», потом делали массаж и отправлялись за покупками в Челтенхэм.

Наташа надела купленное накануне облегающее платье на бретельках, с заниженной талией и скроенной по косой юбкой длиной почти до пола, сшитое из атласа темно-пунцового цвета. Накинула на плечи темную вязаную шаль с блестками и бисером, заколола тяжелые волосы на затылке и почувствовала себя намного лучше.

Это удивительно: сменив наряд, чувствуешь себя совершенно другим человеком. Наташа всегда предпочитала винтажную одежду и старинные вещи, потому что на них уже лежал отпечаток личности других людей, и ей казалось, что она ненадолго может его позаимствовать.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

В пабе «Сноузхйлл Армз» было непривычно многолюдно и шумно. Снаружи царил холод, а здесь было тепло и душно. Сияние медных висячих светильников и разноцветные огоньки праздничных гирлянд придавали залу сходство с таинственной пещерой.

Наташа вошла в помещение и оглянулась по сторонам. Пробираясь сквозь лес ног, Борис кратчайшим путем устремился к камину. Сквозь толпу Наташа поприветствовала свекра Мэри, Арнольда Хьятта, сидевшего по обыкновению на трехногой пастушьей табуретке возле огня. В ответ Арнольд поднял свою пивную кружку в молчаливом приветствии. Арнольд, старый сноузхиллский мудрец, редко выбирался за пределы Челтенхэма, не говоря уже о далеких путешествиях.

– Привет, чужестранка, – сказал он Наташе.

Это была его давняя шутка. Арнольд, семья которого занималась фермерством на землях Сноузхилла как минимум четыре сотни лет, придерживался твердого убеждения, что чужестранцем является всякий, чьи родители и дедушки-бабушки не похоронены на кладбище Св. Барнабюса.

– Ты-то мне и нужна. Мы с моим маленьким внуком поспорили. Вот ты мне можешь сказать, из чего сделаны алмазы? Я тут вспомнил, что ты этим зарабатываешь на жизнь, поэтому сможешь помочь.

Наташа подавила смешок. Геология. Генеалогия. Достаточно легко перепутать.

– Насколько я помню, алмазы – кристаллическая форма углерода.

– То, что надо.

Наташа протолкнулась к стойке бара, где Джеймс и Мэри стояли на своем посту.

Джеймс оторвал взгляд от наполняемой кружки пива.

– Твоя выпивка греется. Еще час назад налил тебе стаканчик, – он окинул взглядом столешницу. – Какой-то негодяй уже его стащил. Тебе как обычно?

Наташа отрицательно покачала головой.

– Я лучше выпью виски, спасибо.

Джеймс лишь внешне был похож на Арнольда. В свое время он стал причиной ужасного переполоха в семье, когда объявил, что предпочитает наблюдать пиршества поздними вечерами в роли управляющего деревенским пабом, чем в одиночестве встречать морозные рассветы, работая фермером. Арнольд так до конца и не простил сына, но, поскольку кровь гуще воды, справедливо заключил, что бессмысленно терять и сына, и землю. Кроме того, у него было достаточно здравого смысла, чтобы не лишать себя возможности бывать в заведении, в котором его ожидало самое большое в жизни удовольствие.

Подошла Мэри, мастерски удерживая в руках восемь пустых пивных кружек и высоких стаканов, которые она со звоном поставила на полку позади стойки.

Когда была налита порция «Гленфиддиша», Наташа полезла в карман за деньгами, но Мэри только махнула рукой.

– Выпей вместо меня, – сказала она, похлопывая себя по животу.

Джеймс вернулся с пустой кружкой Арнольда, и Наташа заметила, как он на мгновение положил руку поверх живота Мэри. В этом жесте сочеталось покровительство и гордость. Наташа почувствовала внезапную острую боль. Она дала себе клятву, что, придя сюда, ни разу не задумается о том, как Маркус проводит этот вечер. О том, уехал ли он в Манчестер или проводит вечер в уютном маленьком кафе, похожем на это, с другой женщиной.

– Твоя клиентка нашла тебя? – спросил Джеймс.

Проблеск надежды.

– Нет. О ком ты говоришь?

– Молодая девушка. Никогда не видел ее здесь раньше. Худая и бледная, однако производит впечатление. С длинными волосами. Она заходила незадолго до твоего прихода, спрашивала о тебе. И была явно не по погоде одета – серое платье и ничего сверху.

Наташа тотчас же подумала о Бетани. Неужели что-то случилось?

– И тебе все-таки удалось узнать ее имя, правда?

– Боюсь, что нет, – ответил он. – Не хотел ее напугать. Она выглядела так, словно только что увидела привидение. Зашла, спросила, где находится Садовый тупик, сказала, что ищет Наташу Блэйк, а потом исчезла.

– Ты напускаешь слишком много таинственности, милый. – Мэри протерла столешницу влажной тряпкой, заменила подставки под стаканами.

– Она не заходила, – проговорила Наташа. – Вернее, я думаю, что не заходила. Я была дома большую часть дня.

– Тогда это не настолько важно.

Мэри протянула Наташе лист бумаги и ручку.

– Напиши здесь свой новогодний зарок.

Мэри заглянула через Наташино плечо, читая вслух по мере того, как та писала: «Я обещаю никогда больше не давать зароков, которые я не смогу сдержать».

– Плутовка, – неодобрительно заметила Мэри.

В полночь Мэри и Джеймс обнесли всех шампанским и тарелками с волованами и маленькими пиццами. После чего Джеймс взял Наташу за руку, и они повели всех на улицу водить хоровод и петь «Доброе старое время».

Холодный колкий воздух был настоян на запахе древесного дыма от костра, разожженного в палисаднике Ната-шиных соседей. Начался фейерверк. Сначала уши резанул звук, похожий на завывание привидения, потом раздался хлопок, как от ружейного выстрела, а потом в небо с шипеньем взвился сноп звездочек.

Уже под утро все разбрелись по домам. Наташа шла к коттеджу, чувствуя себя немного пьяной и сонной.

Когда она открыла дверь, Борис неистово залаял и зарычал.

– Сумасшедший пес, – она похлопала его по голове. – Что это ты расшумелся?

Он немного успокоился и прижался к ее ногам, опустив хвост.

Она прошла в гостиную.

До того как включить свет, она заметила красное мерцание автоответчика. Маркус? Она бросилась вперед, чтобы включить его. После сигнала последовало несколько секунд полного молчания. Потом магнитофон включился снова. Она набрала 1471. Автоматический голос сообщил, что в десять пятнадцать был звонок, однако номер определить не удалось.

Девушка в сером платье? Наташа вернулась в гостиную. Может, записку прикрепили к почтовому ящику и ее сдуло под коврик или в угол потоком воздуха, когда она открывала дверь. Но там ничего не было.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

В поезде, отправлявшемся в 7.15 из Моретона в Паддингтон, в праздничные январские дни было намного меньше пассажиров, чем обычно. Наташа чувствовала прилив оптимизма, была довольна тем, что снова занята работой и едет в Лондон. Когда живешь в глуши, посещение столицы – большое событие.

Ассоциация специалистов по генеалогии размещалось в последнем здании в непрерывной череде домов Чартерхайз Билдингз. Его можно было найти по блестящей черной табличке на стене, которая создавала ложное впечатление роскоши. Внутри здания атмосфера была вполне в духе Диккенса. Темное, тесное и слегка запущенное помещение, но Наташа чувствовала себя здесь как дома. Она была уверена, что увидит знакомые лица служащих в архивах и библиотеках, где она по роду деятельности постоянно бывала.

Фрэнк Силлз был одним из ее любимцев. Он работал за прилавком маленького книжного ларька, в котором продавались все необходимые орудия труда: библиотечные справочники, программное обеспечение, регистрационные карточки и таблицы для составления родословных. Он приветливо кивнул Наташе, когда она проходила мимо него к гардеробу, снабженному индивидуальными запираемыми ячейками. Фрэнк был похож на отставного военно-морского капитана, несмотря на экстравагантную манеру одеваться.

– Как вы считаете, не слишком кричаще?

Он с улыбкой показал ей свой галстук: ярко-красный с золотыми и черными гербами, дополненными шевронами и львами.

– Он ослепителен, Фрэнк, – поддразнила Наташа. – Каждый, приходящий сюда, должен быть признателен вам за лишнее напоминание о семейных узах.

Раскаты хохота Фрэнка преследовали Наташу, пока она шла мимо нижней библиотеки, уставленной кабинками для просмотра микрофишей[3] и биндерами.

В верхней библиотеке шеренгами выстроились книжные стеллажи. Каталог свадеб Бонда, зарубежные документы, книги пэров, указатели фирм.

Наташа прошла прямо к рядам синих медицинских реестров за 1858 – 1920 годы, расставленных в хронологическом порядке. Она отошла в сторону, миновала длинный узкий стол, за которым длинноволосый молодой человек в пиджаке цвета мха рассматривал брошюру с пожелтевшими страницами и черно-белыми изображениями паровозов.

Она выбрала каталог за 1861 год и нашла букву «М». Провела пальцем вниз по странице.

В Лондоне было всего три врача по имени Джон Маршалл. Первый из них жил на улице Альдеман, 27а, второй, Джон Брейк Маршалл, проживал на улице Принцес, Ганноверская площадь. Третий был членом Королевской коллегии хирургов. Маршалл Джон, Сэвил Роу, 10.

Она опустила детали, закрыла указатель, вернула его на место, потом перешла к записям о последующем десятилетии, до 1871г. Том потолще, больше врачей, больше Маршаллов. Однако вот то, что нужно. Десять лет спустя он по-прежнему жил на Сэвил Роу.

Этого достаточно, чтобы набросать очерк о его судьбе и потом раскрасить его в цвета. Джон Маршалл шел по жизни, по крайней мере на первый взгляд, прямым и стабильным путем. Не менял места жительства как минимум двадцать лет. В 1881 году он по-прежнему жил в том же доме. Его практика расширялась либо, наоборот, пациентов становилось меньше, по мере того как доктор старел, становился более уважаемым и разборчивым в клиентуре. Однако он остался верен Сэвил Роу.

Наташу часто «заносило» в сторону от основной цели поисков, когда она находила информацию о каком-либо конкретном человеке и принималась воссоздавать в уме его характер. Снова пришлось напоминать себе о том, что, может статься, это не тот Джон Маршалл, которого она ищет. Ей нужен отец девушки с инициалами Дж. М.

Зал для членов общества напомнил ей старую комнату отдыха для шестого класса, с низкими мягкими удобными креслами, фотокопиями постеров, прикрепленными к доске объявлений, несколькими замусоленными журналами.

Тоби Кертис, исследователь, заглянул в один из шкафов из жаростойкого пластика в кухонном закутке. Потом подошел и расцеловал ее в обе щеки.

– Отлично выглядишь, – сказал он, всматриваясь в нее из-под длинной светло-коричневой челки.

Тоби питал мальчишескую страсть к открытому космосу, компьютерным играм и любым безделушкам подобного рода. Он первым из Наташиных знакомых приобрел персональный органайзер «Псион», хотя в повседневной жизни носил дешевые аррановские свитера и вылинявшие вельветовые брюки. Однажды он приготовил для нее ужин в домике смотрителя конюшен в Хэмпстеде, частном владении его отца, а потом они выпили по одному или по паре стаканов портвейна. Как дети, которые играют во взрослых.

Младше Наташи на два года, Тоби был красив какой-то неуклюжей мальчишеской красотой, и она дразнила его своим младшим братом, которого у нее, впрочем, никогда не было. Отчасти это было правдой, но также и мягким предупреждением не переходить определенной границы в общении. Он никогда не показывал, что увлечен ею с тех самых пор, когда его брат, приехав в Оксфорд вместе с Наташей, их познакомил.

Тоби часто помогал Наташе, когда она по работе приезжала в Лондон.

– Так что тебя сюда привело? – спросил Тоби, наливая кипяток.

– Запах кофе, – Наташа плюхнулась в одно из кресел. – Я пытаюсь установить личность одной особы, написавшей таинственный дневник в девятнадцатом веке, в надежде, что это позволит мне найти еще более таинственную девушку, пропавшую в двадцать первом веке.

Она сдвинула стопку брошюрок, напичканных рекламой Ассоциации специалистов по генеалогии, лекций и музеев, чтобы освободить место на кофейном столике, поскольку Тоби уже принес две чашки.

– А почему полиция не пытается ее разыскать?

– Я бы хотела, чтобы меня перестали об этом спрашивать. Длинная история.

– В банке хватит кофе и для длинной истории.

– Может, в другой раз. А чем ты занимаешься?

– Ну, ты знаешь, сижу, размахиваю волшебной палочкой в надежде, что появится красивая девушка.

Он спросил, как она провела Рождество, потом угостил несколькими анекдотичными историями, случившимися с ним в горнолыжном лагере, где он проводил праздники с компанией друзей.

– Для того чтобы найти эту девушку, тебе придется проследить линию потомков этой Дж. М., а не предков, так? – спросил Тоби задумчиво. – Говорят, прошлое не вернешь, но в этой игре намного проще вернуться, чем идти вперед.

– Похоже на метод, которым ты пользуешься для того, чтобы в делах о наследстве определить обладателя преимущественного права на поместье.

– И я так думаю. Разве что случай незаурядный. Тоби надорвал пакет мятных конфет, предложил Наташе. – Если кто-то и сможет найти ее, то это ты.

Наташа положила конфету в рот.

– Хотелось бы надеяться на твою конфиденциальность.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Путь от здания Ассоциации специалистов по генеалогии до Архива семейных записей в Клеркенвелле занимал не больше пятнадцати минут пешком.

Несмотря на частые посещения, Наташа по-прежнему не могла свыкнуться с видом нового здания – огромная «гармошка» из красного кирпича, с широкими окнами зеркального стекла, – расположенного на безопасной пригородной улице. Во времена Шекспира Клеркенвелл был районом красных фонарей и традиционно ассоциировался с французскими часовщиками и итальянскими эмигрантами, но все попытки Наташи найти подтверждение экзотического прошлого этих улиц или почувствовать их атмосферу неизменно заканчивались неудачей.

Данные по результатам переписи населения хранились в Поисковом отделе Государственного архива на первом этаже, представлявшем собой громадное помещение, в котором были также размещены реестры пошлин на завещания и наследства. Вдоль стен комнаты тянулись ряды каталожных шкафчиков с микрофильмами, в центре стояла вертушка для микрофишей. Данные переписи за 1841 – 1891 гг. были расположены по разделам, с подписанными указателями фамилий и индексацией адресов.

Наташа методично выбирала пронумерованные черные ящики на полках в общем поисковом секторе, потом нашла необходимое устройство для чтения микрофишей. Сначала она подошла к сектору с синими файлами, содержащими результаты переписи 1861 года. Особенно не надеясь на успех, проверила списки лондонских улиц, для которых сохранились результаты переписи необходимого десятилетия. Полные результаты переписи населения Лондона не удавалось найти в течение многих лет, и лишь совсем недавно их обнаружили в глубине шкафа в палате лордов. Однако значительная часть информации отсутствовала.

Естественно, Сэвил Роу упоминалась в числе улиц, результаты переписи обитателей которых не сохранились. Ничего страшного. Маршаллы никуда не переезжали в течение последующих десяти лет. Наташа перешла к коричневым файлам за 1871 год, проверила указатель названий улиц и нашла, в какой регистрационный район была включена Сэвил Роу. Оказалось – Вестминстер Сент-Джеймс. Она записала классификационный код и номер страницы, вынула микрофильм из футляра, взамен вставив туда черный ящичек, чтобы впоследствии легко найти это место.

Она вернулась к читающему устройству, включила аппарат, вставила пленку, прокрутила и нажала на пуск, следя за именами и датами, скользящими в окошке. Потом повернула диск, чтобы замедлить движение пленки. Увидев нужную страницу, сфокусировала изображение.

И здесь он был. Джон Маршалл. Семейное положение: вдовец. Возраст: 52 года. Место рождения: Или, Кембридж, Англия. Владелец дома. Профессия: хирург. Данные были записаны от руки, но Наташины натренированные глаза довольно легко прочитали написанное. В доме по адресу «Сэвил Роу, 10» вечером 2 апреля 1871 года находилось трое слуг: Сара Моррис, повариха; Эмили Купер, экономка, и Альфред Данкли, лакей. Присутствовало также четверо детей Дж. Маршалла. Три дочери: Эллен, 29 лет, Ада, 21 год, и Элеонора, десяти лет. Единственный «Дж.» оказался сыном доктора Маршалла, естественно, Джоном, которому было двадцать пять лет.

У Наташи упало сердце. Проклятье! Ни одной дочери, чье имя начинается с «Дж». Она свирепо уставилась на экран, словно надеялась силой воли вызвать из прошлого еще одно имя.

И тогда ей в голову пришла блестящая мысль. В викторианские времена существовала традиция первенцам обоих полов давать имя одного из родителей, но в кругу семьи этих детей называли средним именем во избежание путаницы. Так что вполне вероятно, что умершую жену доктора Маршалла звали Эллен. Также вероятно, и даже вполне возможно, что старшей дочери при рождении дали второе имя, которое начиналось с буквы «Джей». Или могло случиться так, что миссис Маршалл звали не Эллен, и у нее была другая, самая старшая дочь – Джейн, Дженни или Джоан, которая вышла замуж и уехала из родительского дома до переписи 1871 года.

Наташа прокрутила пленку обратно, подошла к фотокопировальному аппарату и отпечатала нужную страницу.

Она спустилась по лестнице и, сделав в голове мгновенное умозаключение, толкнула тяжелую стеклянную дверь, ведущую в читальный зал Национального управления статистики. Здесь всегда было подчеркнуто тихо, словно из уважения к мертвым. Чтобы посетитель не забывал о том, что он окружен ими – тысячами имен и тысячами историй жизни.

Как всегда, здесь роились исследователи: старательно изучали обширные каталоги, переговаривались шепотом. Лишь изредка глухо постукивали латунные углы тяжелых переплетов, которые аккуратно извлекали или ставили на место в бесконечных рядах бледно-серых металлических шкафов.

Найти запись о рождении Эллен было относительно легко. В 1871 году ей было двадцать девять, значит, она родилась в 1842 или 1843 году.

С тех пор как Наташа прослушала курс геральдики – основное требование к специалисту в этой области, – она не видела ни одного цветового обозначения, которое автоматически не отражало бы суть того, что должно было символизировать, намеренно или нет. Официальные записи о рождении были заключены в красные переплеты – в геральдике цвет силы духа. Цвет магии. А также цвет крови. Каталоги с записями о заключении браков были зелеными – цвет подобран как нельзя лучше, если учесть, что зеленый на гербах обозначал любовь. Реестры смерти, стоящие вдоль задней стены, были черными, что тоже неудивительно – черный, цвет траура и скорби, в геральдике трактовался как цвет мудрости. В углу, почему-то рядом с каталогами записей о смерти, а не о регистрации рождения детей, что было бы гораздо более уместным, находился еще один маленький сектор – записи об усыновлении в двуцветных, красных с темно-желтым переплетах. Наташа однажды заглянула туда, но не открыла для себя ничего нового, и больше к ним не обращалась.

Она подошла к красным реестрам в правом дальнем конце зала и начала поиск с марта 1842 года. Наташа ухватилась за покрытую потертой и слегка засаленной тканью рукоятку, дернула ее вниз, повернула и опустила на деревянную наклонную полку, которая тянулась вдоль всего прохода. Перевернула несколько скрепленных ниткой вощеных страниц с надписями, сделанными черными чернилами. В районе Вестминстер Сент-Джеймс не родилось ни одной Эллен Маршалл. Она просмотрела все записи вплоть до июля. Ни одной нужной строчки. Исследование сведений, отражавших третий и четвертый кварталы 1842 года, не прояснило ситуацию. Как и каталоги за 1843 год.

Наташа решительно перешла к следующему году. В те времена законом не был установлен срок, в течение которого родителям вменялось в обязанность зарегистрировать рождение ребенка. Такой закон появился намного позже. Вполне вероятно, в случае с Дж. М. Наташина гипотеза окажется верной. Нужная запись нашлась только во втором квартале 1844 года – Маршалл Эллен Дж.

Каждый раз, обнаружив в каталоге, каком-нибудь неразборчивом манускрипте или старой книге нужное ей имя или упоминание о разыскиваемом человеке, Наташа испытывала нервное возбуждение. Люди часто заболевали генеалогией, и этому была причина – обжигающее чувство удовлетворения. Однако она не хотела останавливаться на этом. Ей хотелось вдохнуть в давно ушедших в небытие людей жизнь, хотя бы посредством этих бумаг, которые отображали, пусть даже очень смутно, их характеры, радости и печали. Наташа знала, что те же чувства испытывает Стивен, когда ведет раскопки и находит керамический горшок, монету, фундамент здания или кости, этот кусочек самой истории, который веками пролежал в земле. Маленькие, очень индивидуальные детали прошлого, не имевшие ни малейшего значения для своих современников – мужчин, женщин или детей, которые жили тихой, ничем не примечательной жизнью.

Загадочная Дж. М., по всей вероятности, и была Эллен Дж. Маршалл. Однако Наташа сдержала порыв радостного возбуждения. Она ни в коем случае не должна допустить ошибки. Исходя из горького опыта своих первых шагов в профессии, она точно знала: очень легко принять желаемое за действительное, а потом тратить часы и месяцы, прослеживая неправильную ветвь, а то и штрих за штрихом рисуя изначально неверное генеалогическое древо. На этот раз в ее распоряжении не было и месяца. Скорее всего, у нее есть две недели, если, конечно, теория относительно того, как долго Бетани намерена ждать, пока Адам разыщет ее, близка к истине. И если только она не опоздала. Наташа отогнала эту мысль, быстро заполнила форму заказа на срочную копию свидетельства о рождении и протянула вместе с деньгами в окошко.

Она почти доказала, что автором дневника была Эллен Дж. Маршалл.

Наташа прошла в фойе и поискала в сумке мобильный телефон. Набрав номер Королевского общества хирургов, попросила соединить с библиотекой. Архивариус, пожилой джентльмен с мягким выговором и легким уэльским акцентом, вежливо повторил то, что она, имея богатый опыт подобных звонков, ожидала услышать. Да, сотрудники с удовольствием предпримут поиск биографии члена своего общества. Если он был знаменитостью, то есть шанс, что имеется и некролог. Однако они буквально завалены заявками на получение подобной информации. Ей следует написать подробную заявку, и тогда они позвонят ей тотчас же, как только найдут имеющиеся в архиве данные. Затем, после получения чека, ей будет предоставлена информация.

– О, я понимаю, – она постаралась, чтобы ее голос прозвучал достаточно удрученно, но смиренно. – Тогда мне придется отложить это дело. Я так надеялась что-нибудь обнаружить до того, как мой дядя улетит обратно в Америку. Вы – моя последняя надежда.

Минутное колебание.

– Хорошо, если это настолько срочно, может, нам удастся немного ускорить процесс. Почему вы не позвонили мне утром?

Телефон зазвонил снова, как только она закончила разговор.

– Моя любимая девочка...

Она ясно увидела Стивена за столом в своем кабинете, окруженного стопками книг и археологических журналов, откинувшегося на спинку стула, чтобы забросить на стол ноги в пыльных ботинках.

– Звоню, чтобы поинтересоваться, как у тебя дела. Ты нашла свою девушку?

– Нет.

– Я полагаю, ты, как обычно, полностью проигнорировала мой совет?

Она не ответила.

– Мне в свое время доводилось встречать нескольких своевольных эксцентричных скитальцев, но ты превзошла их всех. – Имеешь полное основание так говорить! – Чем ты занималась, когда я брал тебя на раскопки? Я надеялся, что они, по крайней мере, научили тебя работать в команде.

Его голос звучал сердито, чего она терпеть не могла. Наташа ненавидела, когда он ее отчитывал, неважно, что в мягкой форме. Она ненавидела любые выговоры, особенно если у нее было смутное подозрение, что ругают ее за дело.

– Ты прекрасно знаешь, что единственный спорт, который я люблю – это плавание. Командные игры не для меня. Именно поэтому я ушла из Геральдической палаты и «Поколений», если ты помнишь. Я знала, что в одиночку мне будет легче работать.

Стивен понимал ее достаточно хорошо, чтобы осознавать, насколько непродуктивно заставлять ее дать обратный ход.

– Я понимаю, ты всегда уверена в том, что сделаешь работу лучше, чем кто-либо другой. Обычно это тебе удается... Возможно, ты права насчет смысла той записки и доберешься до автора вовремя. А что, если эта девушка на самом деле умерла? Если ты единственная знала об этом, вся ответственность ляжет на тебя. Нет смысла спорить, если ты уже приняла решение. Я просто надеюсь, что дело стоит усилий, вот и все.

Она задала вопрос о возвращении в Италию.

– На следующей неделе буду в Лондоне, предстоит решить вопрос о финансировании, – ответил Стивен. – Было бы хорошо увидеться с тобой до отъезда.

– Посмотрю, что можно придумать.

Купив рулет в буфете цокольного этажа, Наташа по-прежнему пребывала под впечатлением от разговора со Стивеном и всех тех скрытых переживаний, которые он вызвал. Воспоминания о бурных годах отрочества, когда она постоянно спорила с ним и Анной, отказывалась принимать их советы или правила, бросала им слова, которые – она уже тогда знала – были недобрыми и несправедливыми. «Как вы смеете указывать мне, что делать? Вы – не мои настоящие родители!»

Она знала, что по приезде домой найдет на мониторе электронное письмо от Стивена с извинениями за прочитанную нотацию. Он был резок только потому, что беспокоился о ней. Почему ей так трудно это принять?

Ты всегда уверена в том, что сделаешь работу лучше, чем кто-либо другой. И в этом была основная проблема. Она может создавать видимость благополучия, но никто не знает, что происходит у нее в душе. «Замечательно, что ты так уверена в себе, но не позволяй, чтобы уверенность превратилась в заносчивость», – вот что обычно он ей говорил. А она возмущалась: кто он такой, чтобы ее поучать?

К тому же умение выглядеть уверенно в глазах окружающих – залог успеха.

Она пролистала записную книжку, вернулась к странице, где были заметки о Маршаллах. Две дочери, Эллен и Элеонора. Без сомнения, в схожести имен был какой-то смысл. Она могла поспорить, что была права насчет миссис Маршалл. Обе дочери названы в ее честь. Что могло привести к тройной путанице. Четыре женщины в одном доме. И две из них носят имя Эллен. Две Эллен и Элеонора. К тому же есть еще два Джона. Неудивительно, что Эллен номер два называли средним именем. А Элеонора намного младше, чем ее сестры и брат. Поздняя, незапланированная беременность? Может, старшая Эллен умерла во время родов? И маленькую Элеонору назвали так в память о матери?

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

– Интуиция вас не обманула, – сказал Наташе архивариус Королевского общества хирургов, когда она позвонила на следующее утро, как было условлено. – Жену доктора действительно звали Эллен.

Будь он близко, она бы с удовольствием его расцеловала.

– Фантастика! Не могу выразить, какая это для меня удача!

– Рад был помочь, – в голосе прозвучало удивление и удовольствие, как будто он не привык к подобным откровенным выражениям благодарности. – В «Жизнеописаниичленов Королевского общества хирургов Англии» Пларра я нашел запись на двух страницах. Если хотите, я отправлю быстрой почтой копию. Вы также можете получить информацию сейчас, поскольку книга лежит передо мной.

– Да, конечно.

– Никогда не знаешь, когда что может пригодиться.

Конечно, может. Но у нее уже были необходимые сведения. Жену доктора Маршалла звали Эллен, из чего с максимальной вероятностью следовало – инициалы Дж. М. принадлежат старшей из дочерей. А это, в свою очередь, подтверждало гипотезу, что именно Эллен Дж. Маршалл была хозяйкой дневника.

Получить доступ к результатам переписи 1881 года оказалось нетрудно. Единственная перепись, вся информация по которой была тщательнейшим образом перенесена на магнитные носители при поддержке церкви «Святые наших дней». Четко классифицированные по фамилиям и районам, записи хранились на компакт-дисках. Наташа быстро вставила в дисковод диск под номером пять с данными по Лондону и напечатала ключевые слова: «Маршалл, домовладелец». Таких оказалось 200. Она пробежала курсором по списку и нашла нужного человека. Третье апреля 1881 года. Экономка Эмили по-прежнему служит в доме. Элеонора по-прежнему живет на Сэвил Роу. Джон, Ада и Эллен выехали.

Отлично. Огромным подспорьем для генеалогии был тот факт, что в старину люди меньше переезжали с места на место. Дочери, как правило, оставались в доме родителей до тех пор, пока не выходили замуж, и затем, поскольку не было противозачаточных средств, вскоре обзаводились первенцем. Случалось, дети рождались непосредственно перед свадьбой.

Один из соседей Тоби по квартире ответил на ее звонок. Наташа услышала звуки популярной музыки по радио, звяканье столовых приборов, потом голос Тоби.

– Насколько я понял, ты хочешь, чтобы я помог тебе найти пропавшую девушку? С такой же энергией я разорял сегодня утром гробницы вместе с Ларой Крофт. Ты знаешь, она напоминает мне тебя!

– В твоих устах это звучит как настоящий комплимент! – Наташа не упустила случая поддеть его. – Девушку зовут Эллен Дж. Маршалл. В 1871 она еще жила с отцом на Сэвил Роу, а в 1881 переехала.

– То есть я должен просмотреть записи о бракосочетаниях за десять лет для того, чтобы выяснить, когда и с кем она уехала. Оригинальное задание. Насколько я тебя знаю, ты бы хотела, чтобы она была сделана еще вчера.

– Вовсе нет. Сегодняшнее утро вполне подойдет. Ее свидетельство о рождении, должно быть, уже ждет меня в архиве.

Профессии, как и имена, в семьях передавались по наследству. Сыновья адвокатов становились адвокатами, плотников – плотниками, у военных дети и внуки тоже шли служить в армию. Зачастую эта традиция сохранялась на протяжении нескольких поколений. Наташу интересовало, не стали ли дочери Маршалла или Джон-младший врачами или медсестрами.

Появилась еще одна идея. Когда Бетани сказала ей, что работает в цветочном магазине, пока не определилась с планами на будущее, не имела ли она в виду карьеру медика? Бетани упоминала о том, что луна контролирует психику человека, поскольку его организм на восемьдесят процентов состоит из поды. Наташа не могла сказать, была ли эта цифра правильной. Наташа обладала почти фотографической памятью, детали очень редко выпадали из поля ее зрения, но естественные науки никогда не были ее сильной стороной. Может, то, что сказала тогда Бетани, свидетельствует об особом интересе к анатомии и о том, что она изучает биологию? Может, ее отец был врачом и настаивал, чтобы она пошла по его стопам? А Бетани не была уверена, что это ей по душе? И если это действительно так, то, узнай она о докторе Маршалле, ей стало бы проще определиться с решением?

Наташа не раз наблюдала подобную картину: люди приходили с крошечной справкой о своих предках, крепко сжимая или пристально глядя на клочок бумаги, будто это было самое важное открытие; нечто, что может полностью изменить их жизнь. Она могла представить, что чувствует человек, узнавший, что его прапрадед погиб в море или что кузина, пусть даже очень дальняя, вышла замуж в семнадцать лет и произвела на свет двенадцать детей. Знание подобных вещей придает смысл их жизни. Не правда ли, вполне объяснимая потребность – знать о своих корнях, о том, откуда ты родом?

Наташа была уверена, что даже эти крохи информации о Джоне Маршалле и его семье могли поразить Бетани. Внезапно Наташе очень сильно захотелось рассказать ей об этом.

Тоби позвонил около двух.

– Боюсь, у меня плохие новости.

– Ты не смог найти ее?

– Нет, я нашел ее. Однако не там, где ты меня просила.

– Она оставила дом отца не для того, чтобы выйти замуж?

– Не в этом дело.

Оставалась только одна вероятная причина того, почему Эллен Дж. Маршалл могла выехать из дома номер 10 по Сэвил Роу. Наташа почувствовала, как под ложечкой засосало.

– Ты проверил реестры записей о смерти.

– Да. Она умерла в первом квартале 1873 года.

– Проклятье!

– Я заказал копию свидетельства. Хотя я полагаю, мы вряд ли узнаем что-нибудь новое. Она умерла незамужней. Нет сомнений в том, что детей у нее тоже не было. Какая жалость, не правда ли?

– Как говорится, вернулась на небеса непорочной.

Тоби рассмеялся.

– И что ты теперь собираешься делать?

– Проверю брата и сестер. Джона, Анну и маленькую Элеонору.

Для того чтобы проследить до наших дней потомков всех троих, потребуется уйма времени. По некоторым причинам вряд ли будет правильным ограничиться одним потомком доктора Маршалла.

– Я заодно забрал свидетельство о рождении. «Джей» означает Дженет.

Значит, Дж. М. была названа в честь обоих родителей. Дженет – женский вариант имени Джон. Эллен Дженет Маршалл.

Повесив трубку, Наташа открыла дневник. Она посмотрела на фотографию Бетани. Было бы лучше, если бы Адам дал ей нормальную фотографию, а не это маленькое, трагическое, призракоподобное лицо.

Кто ты? Где ты? Все ли с тобой в порядке?

Потом она вслух произнесла:

– Я не дам тебя в обиду, обещаю.

Она вложила фотографию между тонкими страницами дневника и подумала об энергичной особе, характер которой просвечивал сквозь строки. Дж. М., Дженет. Ей тогда было чуть больше двадцати, она вела подвижную, наполненную событиями и любовными переживаниями жизнь. И через несколько лет умерла.

Всего в тридцать лет. Незамужняя. Бездетная.

В буквальном смысле мертвый конец, тупик.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Наташа импульсивно решила оставить «Санбим» в Сноузхилле. «Опиум Ден» находился в пяти минутах ходьбы от Оксфордского вокзала. Пока она шла по Стэйшн-роуд, ей казалось, что ноги становились тяжелее по мере того, как она приближалась к ресторану, словно ей пришлось бежать несколько часов.

Ресторан был заполнен наполовину, в основном парочками студентов и молодых специалистов. Адам сидел за столиком «для некурящих» около окна, дымя сигаретой. Перед ним лежал закрытый журнал, стояла откупоренная бутылка «Шираза» и два стакана. Один был наполовину пустым.

Не улыбаясь и не думая приветствовать Наташу, он просто смотрел, как она приближалась к столику.

– Здравствуйте.

Он продолжал смотреть перед собой, потом поднял на нее глаза.

– Вы шли как танцовщица, – он плеснул вина в пустой стакан.

Она сняла пальто, перебросила через спинку стула и села.

– Я занималась балетом до пятнадцати лет.

– Тогда понятно. У меня была идея сделать серию фотографий балетных сценок. Как вы на это смотрите?

– Я уже говорила вам, что не люблю фотографироваться.

– Жаль. Фото, которое я сделал в тот день, получилось хорошо. Вы выглядите очень эффектно.

– В подобном преступлении меня не обвиняли с тех пор, как мне стукнуло семнадцать.

– Вы меня удивляете. Полагаю, что быть влюбленным в вас – большое испытание. Как и всякая стоящая вещь.

Она предпочла промолчать. Вместо этого откусила кусок креветочного крекера.

– А фотографии Бетани получились хорошо?

– Могли быть и лучше, – он вдавил окурок в пепельницу. – Не знаю, в чем дело. Может, проблема с экспозицией. Какая-то тень. Черно-белые снимки не удались.

– Жаль. А выставка скоро?

– Слишком скоро.

– Когда открывается?

– 16 января.

Через две недели. Крайний срок, который определила Наташа для того, чтобы найти Бетани.

– Две последних съемки назначены на эту пятницу. Я должен был сделать это неделю назад.

Это было сказано с явной неохотой. Под черной вельветовой курткой Адама оказалась мятая белая футболка. Волосы всклочены, как будто он только что встал с постели. Кроме того, ему не мешало бы побриться.

Он взял палочку для еды и зажал между пальцами, как ковбой из вестерна – пистолет. Стукнул ею по столу, потом отложил в сторону.

– Ну, как продвигаются дела у вас?

Выбора не было, кроме как выложить все Адаму.

– Автора дневника звали Эллен Дженет Маршалл. Ее отец, Джон, практиковал на Сэвил Роу.

– Хорошо сработано. – Он смотрел ей в лицо. – Что-нибудь еще?

– Дженет умерла в тридцать лет. Незамужней.

Он зло затянулся сигаретой, выдохнул, посмотрелв окно.

– Тогда у нее должен быть незаконнорожденный ребенок.

Парочка за соседним столиком посматривала в их направлении.

– Это возможно.

Действительно, тот факт, что Дженет умерла незамужней, не означает, что у нее не было прямых потомков, которым она могла бы оставить свой дневник. Такую ошибку делали неопытные специалисты по генеалогии, которые, обнаружив свидетельство о браке, искали факты, связанные с рождением первого ребенка в последующие годы, хотя двигаться нужно было в обратном направлении. В викторианские времена в десяти процентах случаев браки заключались после рождения первенца, а многие пары вообще но регистрировали свой брак.

– Вся беда в том, что незаконнорожденных детей обычно не регистрировали. И уж точно не фиксировали факт усыновления. Так что найти такую информацию практически невозможно.

Адам уткнулся в меню, возведя барьер между собой и тем, чего он не хотел слышать.

Зачем я подвергаю себя всему этому?

Наташа огляделась вокруг. Подслушивающие соседи вернулись к своим разговорам, когда поняли, что речь идет об умерших. Окружающих интересуют только «современные» скандалы.

Стивен был прав. Не стоит взваливать всю ответственность на себя. Но, взглянув на лицо Адама, в котором под ожесточением пряталась боль, она не нашла слов, чтобы рассказать ему о записке. Что произойдет, если и он не сможет ее объяснить? Вдруг он придет к тому же выводу, что и Наташа? Было бы слишком жестоко сообщить об этом сейчас, когда он только что узнал, что практически не существует способа разыскать Бетани.

Все же в глубине души жило подозрение, что она не до конца честна с собой. Тому была причина – ее не покидало ощущение, что Адам что-то от нее скрывает.

Она наблюдала, как он курит, пытаясь примерить на него комментарии Мэри. Такие парни часто отталкивают от себя или просто отделываются от девчонок.

К своему ужасу, Наташа осознала, что и то, и другое не так уж невозможно в случае с Адамом.

Адам швырнул меню на стол.

– Ну ладно, – бросил он. – Лучше скажите, сколько я вам должен.

– Нисколько. Я не сделала того, о чем вы меня просили. Послушайте, мы можем попытаться сделать еще одну вещь.

– Что именно?

Она сделала глубокий вдох, обдумывая несколько позитивных предложений.

– Женщины в то время крайне редко оставляли завещание. Однако ее часть наследства должна была отойти кому-нибудь из сестер или брату. Я хочу отследить всех трех.

Казалось, он не особенно обрадовался услышанному. Как и Наташа, которая знала, что напрасно тратит время. Бетани могла ошибочно полагать, что является потомком девушки, написавшей дневник.

Единственный верный вариант – отнести записку в полицию. Полсекунды она размышляла, можно ли это сделать, не поставив в известность Адама. Конечно же, нет.

– Послушайте, только из-за того, что нет прямого кровного родства с Дженет, дневник нельзя считать совсем уж бесполезным. Я хочу еще раз его просмотреть, может, найду что-нибудь. Какой-нибудь ключ, ну, я не знаю, упоминание какого-нибудь адреса или кого-нибудь из пациентов доктора...

Подошла официантка с записной книжкой. Наташа заказала королевских креветок в кокосовом соусе и рис, приготовленный на пару – то, что она уже здесь пробовала. Адам сказал, чтобы ему приготовили то же самое, потом откинулся на спинку стула.

– А что, если я в корне не прав? – Его тон вызвал у Наташи предчувствие, что его дальнейшие слова ей не понравятся. – Россетти положил свои стихи в гроб Лиззи Сиддал в качестве последнего «прости», своего рода большой жертвы. Так? Допустим... я просто рассуждаю. А что, если дневник – это попытка Бетани повторить историю Россетти и Лиззи? Я не удивился бы, если бы она сделала что-либо подобное. Что, если она хотела, чтобы у меня оставался символ, эдакий памятный подарок?

Наташа наполнила оба стакана, стараясь не поддаваться впечатлению от сказанного Адамом.

– Послушайте, – настаивал он, – я благодарен вам за то, что вы сделали. Но, может, нам следует поставить на этом точку? Признать поражение.

Она протянула Адаму стакан.

– Боюсь, это не то, чему меня учили и с чем я могу согласиться.

В награду она получила слабую улыбку, первую за этот номер.

– Это я понимаю.

Как он воспримет, если с Бетани действительно что-нибудь произойдет? Как ты сама сможешь это пережить?

– Расскажите мне о ней побольше.

– Что вы хотите узнать? – в его тоне опять появилась скука.

– Я точно не знаю. Что-нибудь. Все. Какую музыку она любила?

Музыка всегда служила ключом к пониманию души человека.

– Тhe Doors. Джима Моррисона.

Отлично. Джим Моррисон покончил жизнь самоубийством. Но у Наташи тоже были все его альбомы. И виниловые пластинки, и компакт-диски.

– Ей нравилась ее работа?

– Я полагаю, очень. Она знала о цветах много интересного.

Наташа подалась вперед, поставив локти на стол.

– Например?

Он пожал плечами.

– Она рассказывала мне о цыганских похоронах. В частности, о том, что они укладывают цветы в форме «разбитого сердца», с зигзагом из красных роз, символизирующим трещину. Во время Второй мировой войны, говорила она, существовал запрет на транспортировку цветов по железной дороге. Тогда в Ковент-Гарден придумали провозить анемоны контрабандой, в корзинах с брокколи. Я никогда не думал, что у цветов такие поэтические названия: «Звезда Вифлеема», «Крылья Ангела», «Амарант Прекрасный». – Он раскурил еще одну сигарету. – У нее была жестяная коробочка со старинной картинкой, такая, знаете, из-под грушевого мыла или чего-то подобного. Я нашел ее в гардеробе, где она хранила одежду, когда оставалась у меня. Она хранила любую мелочь. Там были билеты – свидетельства наших походов в художественные галереи, снимки-«полароиды», оставшиеся после съемок, клочок бумаги с номером моего телефона, который я дал ей при первой нашей встрече. Она сохранила даже этикетку от капуччино, который купила в тот день, когда мы познакомились.

Бетани его очень любила. Почему же она ушла?

Наташа вспомнила маленькую музыкальную шкатулку с секретным механизмом, в которой в детстве хранила конфеты. Теперь в ней лежали кусочки фольги, оставшиеся от конфеты в форме звезды, которую Маркус купил в Сту Фаер, когда они впервые вместе проводили уик-энд. Она чувствовала себя ненормальной, сохраняя их, но не могла заставить себя выбросить этот мусор.

– Она дала мне фотографию, которую сделала сама в двенадцать лет, – сказал Адам. Он извлек бумажник из кармана и вытащил моментальный снимок, изображавший канал с несколькими лодками.

Наташа перевернула карточку. Икс Бетани – аккуратно было написано черными чернилами на обороте.

Была ли фотография сделана где-нибудь поблизости от того места, где она жила, куда приезжала на каникулы? Куда она сейчас поехала? В Оксфорд? В Кембриджшир, откуда происходят Маршаллы? Сколько каналов в Британии? Слишком много.

– Я спросил, кто научил ее фотографировать, – сообщил Адам. – Был ли это ее отец. Она ответила, что ее отец не научил ее ничему, что она хотела бы узнать. Мы в это время были в кафе, она отказалась доесть ужин. Вместо этого мы сразу ушли, но она так и не сказала, что ее расстроило. Я усвоил урок. И в разговорах старался никогда не упоминать о ее семье.

Она ответила, что ее отец не научил ее ничему, что она хотела бы узнать. Что может заставить человека отказываться говорить о своей семье и зайти так далеко, чтобы сменить фамилию?

– А как вы оказались вместе? Я знаю, что вы встретились в кафе, но что...

– Я купил ей еще чашку капуччино. Потом я предложил пойти ко мне домой. Она сказала «Да».

– Вот так просто?

– Вот так просто! – эхом повторил Адам, передразнивая Наташу. – Она доверяла мне.

Он сделал короткую паузу.

– В Бетани сочетались странные вещи. Иногда у нее возникали сумасбродные идеи. Но во многом она была старомодной. Придерживалась всяких традиций. Ей нравилось ходить и один и тот же ресторан по пятницам, завтракать со мной вместе перед уходом в студию. Она говорила, что ей нравится иметь возможность заглянуть в будущее, которое не слишком далеко. Она терпеть не могла, если я в последнюю минуту менял планы. Что мне приходилось делать довольно часто. Мы никогда не расставались без примирения... Она всегда злилась, просто закипала от гнева, если я опаздывал. И это тоже я делал постоянно. Она буквально выходила из себя, рыдала...

Наташе не нравилось то, что она слышала, но она могла это понять. Страх разлуки. Одна из проблем, от которых страдают приемные дети. Она глотнула немного вина.

– Однажды она попыталась ударить меня, в другой раз по-настоящему упала в обморок, – продолжал Адам. – Потом ужасно извинялась, обещала никогда не переходить границы. Я говорил ей, что не нужно давать обещаний, которые не сможешь сдержать. Что они ничего не значат. Однако, по-видимому, ее это действительно беспокоило.

– В тот день, когда она ушла, вы не заметили ничего необычного?

– Нет. Разве что...

– Что именно?

– Накануне вечером она целую вечность висела на телефоне. У нас один из аппаратов установлен в ванной комнате, она заперлась там, вместо того чтобы использовать телефон в гостиной. Я спросил, с кем она болтала, а она ответила, что ни с кем. Я тогда сказал, что разговаривать сама с собой – первый признак сумасшествия, но она не отреагировала на шутку.

Принесли еду, и разговор прервался. Наташа отодвинула журналы, освобождая место на столе. Она бегло взглянула на заголовки, интересуясь выбором Адама, пока перекладывала прессу на подоконник. «Индепендент» и три глянцевых женских ежемесячника.

Она подняла брови.

– Покупаю их только для того, чтобы посмотреть фотографии.

На стол легла тень, и Наташа посмотрела вверх. Мгновение она пыталась вспомнить, где могла видеть этого мужчину. Потом до нее дошло – Ассоциация специалистов по генеалогии. На нем был тот же пиджак цвета мха поверх черной футболки и брюки в стиле милитари.

Очевидно, он не узнал ее.

– Ну, Адам, ты не собираешься представить нас друг другу?

– Джейк Ромилли, – пробормотал Адам. – Наташа Блэйк.

– А, Маленькая Тайна Адама, – он протянул руку. – Приятно, наконец, с вами познакомиться.

Его голос показался знакомым. Человек, который отвечал по телефону в студии? Он оглядел ресторан. Высокий, крепко скроенный, с зелеными жестокими глазами.

– Хорошее местечко, – он повернулся к Адаму, который взял один из журналов и принялся угрюмо его просматривать. – Я поджидаю подругу, но, похоже, она опаздывает.

– Или не пришла на свидание.

– Может, я тогда присоединюсь к вам?

– Увидимся позже, – сказал Адам тоном, не допускающим возражений.

– Ваш друг? – весело спросила Наташа, когда Джейк Ромилли ушел.

– Своего рода партнер.

– Похоже, вы не слишком его любите.

– Мы очень разные. Хотя он талантливый парень, только очень ленивый. Бросил Итон из-за наркотиков. Считает, что мир обязан ему жизнью. Держится вызывающе со всеми, кто успешнее его в работе, у девушек, в чем бы то ни было.

– Могу поклясться, что видела его в Ассоциации специалистов по генеалогии позавчера.

Адам издал недоверчивый смешок.

– Кого, Джейка? Сомневаюсь.

Наташа подтолкнула к нему тарелку с рисом. Адам переложил сигарету в левую руку, откинулся на спинку стула, изучающе глядя на нее.

– Итак, на чем мы остановились? Теперь, я полагаю, наша очередь, – сказал он тихо. – Расскажите о себе.

– Зачем?

– Потому что я хочу знать. Вы учились в университете здесь, в Оксфорде?

– Да, в колледже Магдалины. Изучала древнюю и новейшую историю. – Она посмотрела на него. – Я думала, мое прошлое не имеет значения.

– Для вас, возможно. – Он посмотрел на нее. Его глаза были невероятно голубыми. – Где вы выросли? В каком-то диком и ветреном месте, я полагаю?

– Не уверена, что вообще выросла.

Старые, как мир, приемчики. Комплименты, личные наблюдения и вопросы, которые заставляют девушку думать, что она интересная, особенная. Адам, по всей видимости, достиг в этом искусстве большого мастерства. Наташа с досадой отметила, что, догадавшись об игре, которую он вел, все-таки попалась на удочку. Поэтому поспешила вернуть разговор к главной теме.

– Вы сказали, что воспоминания не так важны, как мечты. Рассказывала вам Бетани о своих мечтах?

– Она говорила, что у нее нет времени на мечты. Есть ли у вас братья или сестры?

– Как странно... Именно эти вопросы мне задают все клиенты.

– Вы когда-нибудь отвечаете прямо на поставленный вопрос?

– Нет, если я ничего не могу с ним поделать. – Она уже вполне утолила голод, но, продолжая начатое движение, положила себе немного креветок. Соус был густым, от него исходил сладковатый запах. – У меня есть младшая сестра. Родители живут в Дербишире, в краю достаточно диком и ветреном. Этого хватит?

– У них счастливый брак, как вы считаете?

– Странно, что вы об этом спрашиваете. Я думаю, он их устраивает. Мой папа часто бывает в отъезде. Почему вам это интересно?

– Где вы проводили каникулы, когда были маленькой девочкой?

– Последний вопрос, договорились? – У нее было ощущение, что ей не следует все это рассказывать, однако она не была уверена. Почему? Какой вред это может нанести? – Мы ездили в кемпинги на юг Франции, иногда отдыхали в коттедже на побережье в Уитби.

– Идиллическое детство.

– В некотором роде. А как насчет вас?

– Весьма далеко от идиллии, – Адам достал следующую сигарету. – Я полагаю, ваша обычная работа не такая сложная?

Ты можешь сказать это еще раз.

– Нет.

– Бетани говорила, что как-то прочитала, будто генеалогия является самым популярным хобби в Великобритании.

– Более полумиллиона человек увлечено этим делом.

– Профессионалы относятся к любителям с изрядной долей презрениея?

– «Титаник» был создан профессионалами, а Ноев Ковчег построили любители. На самом деле любители составляют главный источник моих доходов. Когда они заходят в тупик или хотят получить совет. Как правило, люди не оставляют генеалогию. Раз начав, ты увлекаешься.

– Я лучше не буду за это браться. – Он изучал янтарный огонек на кончике своей сигареты. – Я – увлекающаяся личность.

– Вы когда-нибудь пытались отказаться от вредной привычки?

Он покачал головой и продолжил:

– Меня никогда не привлекала старина. Наслаждайся, пока можешь, и к черту все последствия.

– Звучит несколько эгоистично.

– Не слишком, если это не вредит окружающим.

– Это всегда мешает.

– Я никак не могу понять, что вы за человек.

Мы оба не можем это понять.

– Почему?

– Вы не похожи на историка. Я удивился, увидев вас в Литтл Бэррингтоне. У вас спортивный автомобиль с открывающимся верхом. Я думал, вы работаете кем-то вроде тележурналистки или рекламного агента.

– Я – сплошной комок противоречий. Хотела стать археологом. Но моя жизнь так или иначе проходит среди руин.

– Жаль это слышать, – он медленно улыбнулся. – Полагаю, вам нравится сообщать своим парням, что они ушли в историю?

– М-м-м. Часто бывает грустно.

– Это почему?

– Хотела бы я сама это знать.

– Может, вы проводите слишком много времени среди старых заплесневелых документов?

– Нет. Современные специалисты по генеалогии имеют хорошую техническую базу и очень сексуальны. Генеалогии сейчас посвящено больше веб-страничек, чем каким-либо другим темам, за исключением, разве что, порнографии.

– Тогда в этом действительно что-то есть. Может, я туда как-нибудь загляну.

– В генеалогию или в порнографию? – Она не поверила, что произнесла эти слова.

– Туда, где, по вашему мнению, веселее.

Наташа уставилась в тарелку. Она почувствовала интерес. Для каких еще фотографий Бетани позировала Адаму?

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Наташа привыкла прокручивать разговоры в голове, чтобы проверить, можно ли было более эффективно вести диалог. Вечер с Адамом ей понравился, и это ее беспокоило. Роман с ним ей ни к чему.

Она добралась домой в половине одиннадцатого, однако не чувствовала усталости. Задернула занавески, разожгла камин, уселась на диван и достала дневник. Совсем другое дело, когда знаешь имя автора. Имя определяет, кто ты есть, причем в то й же степени, что и фамилия. Забавно – женщина, которая выходит замуж и берет фамилию мужа, как будто становится другим человеком. Фотография Бетани лежала между последними страницами дневника.

Через две страницы сестра Дженет, Ада, заболела. Доктор Маршалл поставил диагноз – «брюшной тиф». Дженет всю ночь провела у постели больной.

«Папа сказал, что Ада спрашивала обо мне. Я вошла к ней в комнату и по просьбе папы села так, чтобы мое лицо было хорошо освещено. Я сказала: «А вот и я, милая». Ада открыла глаза очень широко, как будто пыталась что-то разглядеть, но во взгляде не было никакого выражения. Когда я ее поцеловала, ее кожа была холодной и липкой. Мы все постоянно плакали. В семь тридцать вечера вошла мама и пронзительно закричала: «Она умерла!» Я утешала ее, как могла, и налила немного вина. Этим утром мистер Уокинс зашел, чтобы сфотографировать Аду в гробу. Она выглядела очень красивой».

Еще одна ветвь древа обрублена.

В Наташином мозгу всплыла фраза: «В середине жизни мы сталкиваемся со смертью». На самом деле это не относилось к нашему Времени, по крайней мере, к странам Запада. Если ты не медсестра или владелец похоронного бюро, ты далек от смерти до тех пор, пока она не приблизится к тебе самому. Среди Наташиных знакомых-сверстников мало кто близко сталкивался со смертью, иные даже никогда не бывали на кладбище. До того как пять лет назад умерли обе ее бабушки, единственным Наташиным соприкосновением со смертью были похороны старой тети.

Мать Дженет вряд ли предполагала похоронить кого-нибудь из своих детей. Дженет лицом к лицу столкнулась со смертью задолго до своей преждевременной кончины.

Наташа снова взяла в руки дневник.

«Крышка была закреплена парафином. Я всегда думала, что там должны быть гвозди, или винтики, или что-нибудь в этом роде». Простое наблюдение было удивительно впечатляющим. Дочь врача, небрезгливый, прямолинейный врачебный подход.

Все это очень интересно, однако... Изучая рукописи Дженет, Наташа без конца вспоминала о своих словах: «Может быть, в дневнике спрятан еще какой-нибудь ключ». Я хотела бы, чтобы так было.

Аду похоронили на церковном кладбище в Или. По обычаю тех времен женщины не присутствовали на похоронной церемонии, поэтому Дженет, ее младшая сестра и мать остались дома.

Наташа поймала себя на том, что успела привязаться к Дженет. Она надеялась, что та встретит любовь и узнает, что такое счастье, до того как умрет. Через страницу девушка писала: «Мне снилось, чтоятанцую, обнявшись, с мистером Брауном; ужасно неприлично, но кто может запретить видеть сны!»

Наташа положила дневник на колени, откинула голову, расслабила плечи. Лицо Адама всплыло в ее воображении, она прогнала его.

Около трех лет назад, после неприятного и болезненного разрыва с другим человеком, Наташа снова обратилась к психологу. Она уже общалась с ним раньше, когда узнала о своем удочерении, по настоянию родителей. Она осознавала, что это плохая идея и что с ней все в порядке. С отвращением отвечала на надоедливые вопросы. Как насчет физической стороны ваших отношений? Все нормально, спасибо. Как вы считаете, почему вы повели себя именно так, а не иначе? Если бы я это знала, я бы к вам не пришла, не так ли? Она с трудом переносила вмешательство психолога в свою личную жизнь. Конечно, с его точки зрения случай был просто хрестоматийный – приемный ребенок с его нереалистичными ожиданиями, постоянно нуждающийся в том, чтобы проверять чувства каждого, кто приближается к нему, потому что он лишен безусловной любви единственного человека на свете, способного на такую любовь. Приемный ребенок, который обладает запасом любви, но боится любить, потому что даже тот единственный человек предал его. Приемный ребенок, который твердо убежден в том, что не заслуживает любви вообще. И поэтому его влечет к неподходящим, недостижимым людям. Если разложить все вот так, по полочкам, то кажется, что этот комплекс нетрудно преодолеть.

Но следовать старому стереотипу проще. Неподходящий, недостижимый. Адам Мэйсон, безусловно, соответствует этому определению. Она никогда не сможет доверять ему. Наташа снова взялась за дневник. Следующая запись была посвящена забавной сценке с поклонником, мистером Сэндвеллом, чьи ухаживания Дженет явно не приветствовала. Речь шла о «чудовищном» письме, которое поклонник ей прислал.

«Мама прочитала его вслух под восклицания ужаса всей семьи.

Он пишет: «Дорогая мисс Маршалл», извиняется за то, что не написал раньше и сообщает мне, что он намного ниже меня положением (о чем я прекрасно осведомлена). Затем продолжает, чтобы сообщить, что присматривался ко мне несколько месяцев. Он сравнивает меня со звездой в небесах, чувствует, что недостаточно хорош для меня (совершенно верно), но предлагает надеть ливрею и стать моим лакеем или, в качестве компромисса (о, кошмар из кошмаров!) стать и лакеем, и мужем. Письмо заканчивается еще большей чепухой, и, наконец, «Ваш смиренный слуга» – единственная фраза из всего письма, не лишенная смысла!»

Наташа прервала чтение. Она представила себе Бетани, маленькую девочку, которой бабушка показывает дневник, добавив при этом, что с ним надо обращаться очень аккуратно, и которая потом сидит спокойно и ровно, как делают дети, когда боятся разлить молоко или что-нибудь сломать, держа дневник на коленях, не осмеливаясь перевернуть страницу. Почерк, который для детских глаз так же непонятен, как иероглифы.

Пыталась ли она прочитать сама, или бабушка помогала ей, рассказывая о прошлом, может, какие-то истории о Маршаллах и прерафаэлитах? Несомненно то, что подвиги Дженет стали еще более значимыми, когда сама Бетани начала встречаться с мальчиками. Она сравнивала свою жизнь с жизнью Дженет, искала сходство, воспринимала Дженет как друга.

Почему же Бетани оставила дневник?

Почему так дорожила им? Если владелица дневника не была связана с Бетани и ее семьей по прямой линии родства, то должна же быть какая-нибудь другая причина, по которой ее предки передавали эти записи из поколения в поколение?! Он, без сомнения, был для них важен.

Через пятьдесят страниц она обнаружила то, что искала. Замечание, от которого у нее перехватило дыхание.

«Ходила в Академию посмотреть картины Россетти. Перед изображением леди в зеленом платье, перед «Голубой беседкой», стояло вульгарное, примитивное создание – Фанни, которая жила с Россетти и из-за которой его бедная жена покончила с собой. Папа был врачом Россетти. Буквально позапрошлой ночью мистер Мэддокс Браун поднял папу в два часа, потому что у Россетти случился припадок. Он вел ужасную жизнь с тех пор, как его жена умерла, приняв яд. Они были женаты всего два года, потом она обнаружила, что ей больше нет места в сердце супруга. Без сомнения, его горе – не более чем угрызения совести, и два года привидение Лиззи является к нему каждую ночь».

Адам говорил, что Бетани была увлечена именно Лиззи Сиддал, о которой бабушка наверняка ей рассказывала. Лиззи. Примеру которой, по словам Адама, пыталась следовать Бетани. А Лиззи, как утверждают, покончила жизнь самоубийством.

«Из-за которой его бедная жена покончила с собой». По каким-то причинам Дженет, в отличие от современников, не придерживалась распространенного мнения о том, что Лиззи умерла в результате несчастного случая. «Без сомнения, его горе – не более чем угрызения совести».

В некотором роде самоубийство – отличный способ возмездия.

В голове у Наташи всплыла картинка: Бетани в длинном старинном платье, идущая к воде, очень похожая на Лиззи Сиддал, которая в свое время позировала для «Офелии». Две последних лишили себя жизни.

Если Бетани обнаружат мертвой или покончившей жизнь самоубийством, в момент открытия выставки, гвоздем которой станет фотография, изображающая ее бездыханной, ее смерть произведет фурор.

Она встала, подошла к книжному шкафу, достала «Сны прерафаэлитов». Взгляд упал на тонкую книжку в белом переплете, о которой она совсем забыла. Альбом набросков, выставочный каталог из галереи Раскина в Шеффилде, под названием «Портреты Лиззи Сиддал в исполнении Г. Россетти».

Она взяла обе книги, вернулась к столу, открыла предметный указатель в большой книге и нашла два упоминания о Лиззи в главе под названием «Цветок смерти».

«Элизабет Сиддал была олицетворением той красоты, которую прерафаэлиты обессмертили в ряде наиболее выдающихся произведений. Она сохраняет репутацию загадочной, трагической фигуры. Безмолвная, малокровная и болезненная, с копной медно-рыжих волос и печатью меланхолии на лице, она умерла через два года после того, как вышла замуж за Россетти, от передозировки настойки опия, которую она принимала, чтобы облегчить свой недуг».

На титульных страницах были репродукции «Офелии» и «Беаты Беатрикс».

Наташа переводила взгляд с одной картины на другую и видела между ними признаки явного сходства.

В «Беате Беатрикс», посмертной дани Лиззи, дикая птица роняет в ее открытые ладони опиумный мак – символ лекарства, которое убило молодую женщину. Однако цветок смерти не только символизирует память о ней. В ее наиболее известном изображении в виде тонущей Офелии, нарисованном несколькими годами раньше, он выпадает из ее пальцев как предзнаменование.

Под иллюстрацией было написано:

«В выражении ее лица – различные оттенки печали, как будто печать ранней смерти лежит на всей ее жизни», – писал Шарп, в то время как Рикеттс называл Лиззи «хрупким видением, призраком в доме живых». Эвелин Воу считала, что «... ее блеклая красота несла в себе оттенок подспудного разрушения. Она привнесла в произведения Россетти леденящее дыхание разложения и смерти».

Этот образ заставлял поверить в легенду об эксгумации Лиззи, о том, как мало изменений претерпело лицо умершей. Не удивительно, ведь даже при жизни ее красоту сравнивали с красотой покойницы.

Наташа закрыла книгу, взяла сборник портретов и пробежала глазами по тонким карандашным наброскам. Сотни различных вариантов одного и того же лица. На некоторых из портретов изображена голова и плечи в анфас, на других Лиззи нарисована в полный рост. То она откинулась в кресле, с руками, сложенными на коленях, то читала, склонив голову; сидела на полу с поджатыми под себя ногами; или в плетеном кресле, в профиль, на фоне окна. Всегда в одной и той же блузке с высоким воротником и простой длинной серой юбке.

Наброски говорили гораздо больше о художнике, чем о модели, которая на некоторых изображениях казалась почти ужасной. Может, это впечатление возникало оттого, что, как и в случае с Дженет, конец зрителю был уже известен.

Однако Наташа искала не Лиззи Сиддал. Ее интересовала Бетани Маршалл. Как бы ее ни звали.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

В детстве Наташа иногда гуляла во сне. Стивен находил ее бродящей ночью по темным коридорам дома, приносил и укладывал обратно в кровать. Иногда утром она обнаруживала, что ноги грязные и поцарапанные, из чего было понятно – ночью она босиком выходила в сад.

Наташа была твердо уверена в том, что много лет с ней этого не случалось. Но когда она проснулась около семи часов утра и спустилась, чтобы сделать чашку чая, то испугалась, не началось ли это снова. Когда она дошла до прихожей, поток холодного воздуха ударил ей в лицо. Воздух был морозным, кроме того, из гостиной доносился шум, легкое постукивание. Она толчком распахнула дверь. На улице было еще темно.

Окно было широко открыто, тяжелые шторы легонько покачивались. Звук, который она услышала, издавали металлические крючки занавесок, позвякивавшие на рейке. На столе лежала открытая книга с набросками Лиззи Сиддал, страницы гуляли туда-сюда. Наташа замерзла, стоя в одной футболке. Наверное, ослабла защелка и окно само по себе открылось от ветра. Наверное.

Она накрепко заперла щеколду. Защелка была крепкой. Какой же силы должен быть толчок, чтобы она открылась сама по себе? Внутренний голос ответил: этого быть не могло. Тогда что случилось? Если бы она ходила во сне, то это был первый раз, когда она пыталась войти в окно, а не в дверь.

Наташа плотно задернула занавески, взглянула на портрет Лиззи. С треском захлопнула книгу. Чувствуя себя, как актер на сцене, взяла с подоконника большой оловянный подсвечник. Обошла кухню, заглянула за дверь. Потом поднялась наверх. В доме кроме нее никого не было.

Она полностью проснулась, хотя по-прежнему слегка дрожала. Вернулась на кухню, сделала большую чашку чая, подошла к письменному столу и включила компьютер. Яркий экран придавал уверенность. Дожидаясь, пока загрузится программа, Наташа смотрела на заставку, которую установила на рабочий стол – цветы и спирали.

Она быстро написала имя «Маргарет Вуд», обвела его кружком. Маргарет работала архивариусом в Государственном архиве в Кью. Она, как сказала Наташа Бетани там, у реки, занималась углубленным изучением жизни и семьи Лиззи Сиддал, используя результаты переписи и сертификаты Государственного архива. Может, позвонить ей – неплохая мысль. Хотя вряд ли нормальный человек так рано приезжает на работу.

Она загрузила электронную почту, просмотрела сообщения, начиная с тех, которые были выделены красным.

Ей нравилось получать письма и открытки от Стивена, когда он был в экспедициях. Раньше они с Маркусом постоянно обменивались письмами по электронной почте. Шутки и анекдоты о том, что с ними происходило, просто слова приветствия. Теперь – только маленькие уколы разочарования каждый раз, когда ящик оказывался пустым.

Макинтош просигналил, что получены новые сообщения. В первом письме содержалось новое деловое предложение, на которое Наташа быстро ответила, указав срок исполнения и стоимость проекта. Была также короткая записка от Стивена, сообщающего о получении согласия библиотеки Шеффилдского университета на использование ее фондов в качестве источника интересных исторических фактов. Забавное письмо от друга с парой шуток. Цитата из «Тайдсвилл Пэриш Ньюз»: «Приносим свои извинения за типографскую ошибку в последнем издании, в котором мы рассказали о мистере Томе Роджерсе как о детективе полицейских сил. Он, конечно же, является детективом полицейского фарса». И наконец, записка от Уилла, напоминавшего ей о том, что в субботу состоится вечеринка.

Она распечатала шутку и повесила на доске над столом, записала заявки и переписала университетские материалы в папку для входящих документов. Ответила Уиллу, что увидится с ним на выходных.

В начале своих исследований Наташа ознакомилась с информацией, содержавшейся в директории генеалогических расследований, разослала электронные письма пол-дюжине исследователей, которые указывали, что интересуются семьей Маршаллов. Последние письма пришли от двух из них – парня из Кентербери, который сообщил, что делал кое-какую работу по глочестерширским Маршаллам и не обнаружил никаких записей о связи между ними и Маршаллами с Сэвил Роу. Его не интересовали ныне живущие потомки Маршаллов.

Второе письмо было от женщины из Кембриджа. Она писала:

«Здравствуйте, Наташа! Была рада получить ваше письмо. Моей маме сейчас за девяносто, и ее разум, к сожалению, не настолько светел, как раньше. В молодости она провела много времени, изучая наше генеалогическое древо, и я очень хорошо помню из детства, что мне показывали могилу доктора Джона Маршалла в Или, говорили, что он – из нашей семьи. К сожалению, моя мама этого не помнит, поэтому я не могу вам больше ничего сказать в этой связи. Однако когда-то мама мне рассказывала, что общалась с родственниками из некоторых ответвлений семьи Маршаллов. Она говорит, хотя я должна снова подчеркнуть ее возраст и состояние здоровья, что помнит о том, что слышала о маленькой девочке по имени Бетани».

Одно только прочтение этого имени вызвало у Наташи ощущение радостного подъема.

«Я попыталась проверить некоторые из маминых контактов, хотя, боюсь, многие из них устарели. Если из этого что-нибудь выйдет, я, безусловно, сообщу вам об этом».

Наташа написала ответ со словами благодарности.

Борис стоял у двери в ожидании прогулки. Наташа быстро оделась, схватила яблоко, чтобы съесть его на ходу.

Становилось все светлее, появились первые проблески солнечного света – тоненькая полоска бледно-голубого неба на горизонте над деревьями. Низко опустившийся туман придавал Сноузхиллу сходство с королевством в облаках.

Когда Наташа ложилась в постель вовремя, ей нравилось просыпаться рано утром. Зарождающийся день был таким чистым... Однако сегодня, как обычно в последнее время, рассвет принес усталость и головную боль. Поэтому свежесть казалась сыростью, возникало ощущение, что ее вырвали из тепла и безопасного уюта.

Лиззи Сиддал тоже страдала бессонницей, а потом она уснула навсегда.

Люди с давних времен связывали понятия сон и смерть. Смерть часто называют сном в эпитафиях, стихах и молитвах. Весь смысл в том, что сон – это своего рода смерть, а смерть – долгий сон, от которого можно однажды проснуться. Существовало поверье, что во время сна душа отделяется от тела и отправляется к другим духам.

Она помогла Борису перебраться через забор, – немного смешная процедура – потом перелезла сама, пошла размеренным шагом. Ходьба сродни плаванью: если задашь себе правильный ритм, то кажется, что можно идти вечность.

У нее нет времени сидеть на месте и ждать, придет ли какая-нибудь информация через директорию генеалогических расследований. Должен быть еще какой-нибудь способ, которым она могла бы воспользоваться.

Борис помчался за палкой, брошенной маленьким мальчиком, одетым в школьный пиджак, который выгуливал немецкую овчарку. Обе собаки достигли ее одновременно, но Наташа позвала, и Борис вернулся. Маленький мальчик прокричал «спасибо», а Борис помчался к большой луже и с брызгами пронесся по своему отражению в воде.

Наташа приняла решение. Если не удается найти искомое там, где оно находится с наибольшей долей вероятности, ищи в неожиданных местах. Она позвонит Маргарет Вуд и договорится о встрече. Потом она спросит Мэри, сможет ли та совершить путешествие в архивы в Глочестере, чтобы проверить наличие записей о брате Дженет, Джоне, и маленькой сестре Элеоноре, которые обладали преимущественным правом на наследство. И она пошлет электронное письмо Тоби с просьбой произвести кое-какие раскопки в архивах прерафаэлитов в его излюбленном месте, Британской библиотеке, чтобы найти какое-нибудь подтверждение связи между Лиззи Сиддал и Маршаллами. Закончив с этим, она поедет на Бродвей-стрит поплавать. Может, пригласит Мэри и Джеймса на ужин. Заодно возьмет Мэри с собой в бассейн, если та согласится.

Наметив план действий, она почувствовала себя лучше.

Вернувшись домой, Наташа открыла в компьютере архив телефонных номеров, нашла номер Маргарет и поставила отметку о встрече с ней завтра в десять.

Она сняла трубку и заметила, что на автоответчике мерцает огонек. Еще одна ранняя пташка объявилась, пока она гуляла. Она нажала на клавишу «Воспроизведение».

Застыла.

Молодой, резкий, слегка приглушенный голос мужчины, который явно не хотел быть узнанным: «Она не хочет больше с ним быть никогда. Отвяжитесь от нее, понятно? Оставьте ее в покое».

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Набрав в легкие воздуха, Наташа плыла под водой.

Она вынырнула на воздух, в свет и шум.

Она никогда раньше не чувствовала, что глубина так реальна.

Она должна сделать это прямо сейчас. Сказать Адаму, что ничем не может ему помочь.

Во что она позволила себя впутать? Простая размолвка между влюбленными, с определенной долей вероятности приведшая к самоубийству... Однако могло статься, что Бетани ушла от Адама к другому мужчине и боялась сказать ему об этом. И то, и другое предположение имело под собой реальные основания.

Попытайся снова. Кто-то не хочет, чтобы ты совала нос в это дело, не хочет, чтобы Бетани нашли. Телефонный звонок был предупреждением. Наташа теперь поняла, о чем пыталась сказать ей Мэри. Ну чем не сюжет для очередного детективного телешоу? «Записка о самоубийстве» была надувательством, фикцией. Потому что Бетани уже мертва и некто пытается создать впечатление, будто она по собственной воле ушла из жизни.

Все это выглядело нелепо. Тогда почему она позволила себя напугать?

Мэри подошла к краю бассейна, спустилась по ступенькам. Ее круглый живот скрылся под водой. Она доплыла до глубокого места, перевернулась и откинула голову назад. Белизна кожи на фоне голубой воды, глаза открыты, волосы облаком окружили лицо.

В тот день Адам сказал Бетани, что утопление – самый спокойный путь к смерти.

Потрясение в глазах Бетани, когда она вышла из Виндраша. Неужели, пройдя через этот опыт, она поняла, как это происходит в реальности?

Конечно, однажды каждый оказывается на волосок от смерти... Одно время Наташа училась задерживать дыхание под водой, считая секунды, проверяя, как долго она может оставаться без воздуха. И однажды замешкалась... Запас воздуха был израсходован, давление в грудной клетке увеличилось, она почувствовала головокружение. Она едва не утонула, прекратив издеваться над собой буквально за пару секунд до беды.

Неожиданно ей захотелось увидеть фотографии, которые Адам сделал в Литтл Бэррингтоне.

Если она сейчас пребывает в нерешительности, то только потому, что напугана. Нельзя позволять кому-то контролировать твои действия. Лучше бы она разозлилась, это более конструктивное чувство. Наташа попыталась разбудить в себе ожесточение. Он смел ей угрожать! И посмел вообразить, что сможет ее запугать!

Она позвонила Адаму в студию из фойе гостиницы. Ответил самоуверенный женский голос. Девушка представилась: Энджи, помощница Адама.

– К сожалению, его сейчас нет.

– Вы не знаете, свободен ли он завтра?

– Он будет занят в течение следующих двух дней.

– Как насчет пятницы?

– По плану у нас съемка, которая может закончиться около пяти.

Последние дни перед открытием выставки.

– Пожалуйста, передайте, что я бы хотела увидеться с ним.

– Конечно, передам. Однако в случае с Адамом не стоит надеяться, что вы обязательно увидитесь. – Ее тон был недоброжелательным.

– Не беспокойтесь, я как-нибудь с этим разберусь.

– Ваше имя?

– Наташа Блэйк.

На другом конце повисло секундное молчание, по которому Наташа догадалась, что девушка ждала дальнейших указаний. Но она сказала только «спасибо и до свидания».

Интересно, не встречались ли Энджи и Бетани в студии? Почему-то ей подумалось, что Адам должен был бы сделать все возможное, чтобы этого не случилось.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Как правило, Наташа бывала в Лондоне пару раз в месяц, иногда – раз в неделю. Поэтому она привыкла организовывать свой маршрут так, чтобы с максимальной пользой использовать время. Она уже свыклась с ощущением «постоянного пассажира». Она приехала достаточно рано, чтобы припарковать машину возле здания вокзала и присоединиться к остальным вояжерам в вагоне-ресторане. Она вспомнила, как Арнольд однажды сказал: «Ты ездишь в город на хорошо оплачиваемую работу, чтобы приобрести домик в деревне. Мир сходит с ума».

Она выпила чашку обжигающе-горячего кофе и стала смотреть на поля, сменившие пригороды. Водонапорные башни в Дидкоте вырисовывались на фоне равнины как фантастические космические корабли. Зазвонил мобильный телефон, причем номер не был зафиксирован в меню. Она нажала на кнопку «ответить», сказал «Алло!», однако ответа не последовало. Она вслушалась в потрескивающую тишину. Подождала несколько секунд, потом нажала на сброс. 1471. Номер не отвечал. Она подумала, не тот ли это человек, который оставил сообщение на автоответчике. Еще одна попытка нагнать на нее страху?

– Боюсь, я ее не знаю, – сказала Маргарет Вуд, изучая фотографию, которую дала ей Наташа.

Они купили по упаковке овощей, жаренных во фритюре, и по пластиковому стаканчику горячего шоколада и устроились на скамейке неподалеку от Государственного архива. Лебеди, гуси, утки и самка шотландской куропатки выбирали корм из зарослей камышей. Темза находилась сразу за полотном железной дороги, за живой изгородью, близкая, но невидимая. Прямо перед ними раскинулось искусственное озеро, с насыпным островом посередине, и бетонным водопадом, окруженное мощеной площадкой и лужайками, за которыми выстроились светлые кирпичные здания Государственного архива, содержавшего в своих стенах девяносто три мили документов, о чем только что напомнила ей Маргарет.

Здесь было бы очень мило, если бы не громкий рев аэробусов, идущих на посадку в Хитроу. Они летали так низко, что Наташе захотелось помахать пассажирам рукой.

Она забрала у Маргарет фотографию.

– Ее зовут Бетани Маршалл. Скажите, пожалуйста, может быть, она звонила или писала вам?

– Да, был один звонок. Сама я с ней не говорила – коллега подробно записала ее просьбу. Это было перед Рождеством. Девушка хотела, чтобы я прислала ей...

– Информацию о Лиззи Сиддал.

Маргарет выглядела несколько озадаченной.

– Да..

Наташа едва сдерживала волнение.

– Значит, она дала вам свой адрес.

– Только электронный.

Естественно. В кибер-пространстве ты можешь представиться кем угодно.

– Не могли бы вы дать его мне?

– Почему бы и нет, – Маргарет сощурила глаза. – Я знаю вас достаточно давно, чтобы доверять. Я попросила ее позвонить мне, чтобы договориться о встрече, во время которой я могла бы передать необходимые материалы. Однако с тех пор она не объявлялась. Вы хотели спросить меня о...?

– Да, действительно, я хотела поговорить с вами именно о Лиззи Сиддал.

– Эта точно не позвонит.

Наташа улыбнулась.

– Что подтолкнуло вас к изучению ее жизни?

Маргарет сделала глоток.

– Друг пригласил меня на выставку прерафаэлитов в Тейте. Несколько лет назад. Там была одна картина с Лиззи Сиддал, называлась она «Клерк Саундерс». Сценка из «Песеншотландской границы» Вальтера Скотта: женщина стоит перед призраком своего казненного возлюбленного. Картина производила большое впечатление, образы были слишком жесткими и резкими, но по-своему красивыми, очень насыщенными. Меня поразил один факт – Лиззи была единственной женщиной на всех картинах. Я прочитала о ней в каталоге, нашла сведения в паре книг. Ее личность заинтриговала меня, тем более что все биографы и современники считали ее весьма загадочной особой. Однако разные источники предлагали читателю прямо противоположную информацию. И я подумала: раз уж она считается выдающейся женщиной-художницей викторианской эпохи, то кто-то же должен составить очерк ее жизни! Не правда ли?

– Да.

– Я начала с исследования обстоятельств ее рождения, замужества и смерти, как обычно. Имя ее отца упоминается в каталоге торговых фирм – он торговал ножами и сопутствующим товаром в Шеффилде, а затем переехал в Лондон. Согласно данным переписи Лиззи Сиддал проживала в доме по Олд-Кент-стрит. Тут же находим запись о ее замужестве, указание профессии – художник-живописец, Четмен Плейс, 10. Упомянута также ее подруга, Эмма Мэддокс Браун, которая находилась в доме во время переписи. – Маргарет сделала паузу, дожидаясь, пока мимо прогремит поезд на Ричмонд. – Конечно, когда генеалогия не была такой популярной, люди не видели в приходских метрических книгах и результатах переписи источник достоверной в историческом плане информации. Я написала об этом в статье для журнала «Семейные истории». Эту статью я отослала Бетани.

Наташа заметила, что, помимо обручального кольца и перстня с сапфиром и бриллиантом, Маргарет носила третье, усыпанное крошечными изумрудами, сверкавшими подобно кошачьим глазам – кольцо вечности, символ бесконечной любви, которое, казалось, давно вышло из моды. Оно создавало интересный контраст с деловыми манерами Маргарет.

– Могу найти заметки, которые я делала, пока писала статью, если они вам пригодятся, – сказала Маргарет. – Мне понадобится день-два. Я знаю, где они находятся, или, по крайней мере, в каком ящике, дело только в том, чтобы найти время. Сейчас у меня гостит дочь со своими малышами, они останутся до выходных, так что вечера у меня довольно беспокойные.

Она отломила кусок хлеба и бросила его в воду. Утка жадно схватила его, что послужило сигналом для остальных. Птицы дружно устремились к этому краю водоема. Утка торопливо тормошила хлеб.

– Судьбу Лиззи было довольно легко проследить, – продолжала Маргарет. – Я удивлялась, почему никто не сделал этого до меня. Исследование заняло немного времени, но я довела дело до конца, хотя, должна признать, в итоге получился сырой набросок, не более того. – Она улыбнулась. – А что интересует вас, Наташа? Эта девушка, Бетани, она ваша клиентка?

– Своего рода. Для Бетани Лиззи – кумир, навязчивая идея. – А что, если дневник явился средством для повторения истории Лиззи и Россетти? Вполне в ее духе...

– Я предположила, что, больше зная о Лиззи, я смогу лучше понять Бетани. Кроме того, в Лиззи Бетани могла увидеть пример для подражания.

Эта мысль пришла к Наташе спонтанно, и она поняла, что одновременно надеялась на это и страшилась этого.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

– Люди викторианской эпохи превращали смерть в торжественный ритуал. Обряд погребения был преобразован в роскошную торжественную церемонию. Даже представителей низших сословий хоронили с большой помпой. Родственники умершего надевали черные одежды, вуали и креповые ленты, в катафалки впрягали черных лошадей, головы которых украшались высокими черными плюмажами из страусовых перьев.

Экскурсовод сделал паузу. Наташа стояла между ним и вторым (и единственным) членом экскурсионной группы на широком мощеном дворе в западной части лондонского кладбища Хайгейт. По Свэйн-Лейн они дошли до красиво оформленного входа, украшением которого служила неоготическая часовня с зубчатыми парапетами, стрельчатыми окнами, башенками и витражами. Неподалеку была расположена восьмиугольная колокольня с центральным арочным проходом, витиеватыми двустворчатыми железными воротами, через которые когда-то двигались похоронные кавалькады.

В ранних январских сумерках подобные картины легко вставали перед глазами.

Выйдя из Государственного архива, Наташа изучила схему метро, подсчитала число остановок до Пэддингтона. С каким бы удовольствием она уехала поездом в два пятнадцать! Однако на этот раз ее глаза искали на сложной схеме черную, северную линию, петляющую наверх, в противоположном направлении, к Хайгейту.

Экскурсоводом был мужчина лет сорока пяти с волосами песочного цвета, по имени Майкл. Кроме нее прослушать экскурсию изъявил желание молодой человек в длинном твидовом пальто, назвавшийся Найджелом Муром. Врач, недавно назначенный в больницу в Миддлэсексе, с добрым, внушающим доверие лицом и круглыми очками, глядя на которое легко представить, какое облегчение приносит больным общение с ним.

Их подвели к лестнице с широкими пролетами, ведущей к покрытому лесом кладбищу.

– Кладбище открыли в двадцатых годах девятнадцатого века, – объяснял Майкл, пока они шли. – Однако со временем на церковном дворе не осталось свободного места. С ростом населения участки были буквально переполнены, возникла реальная угроза того, что разлагающиеся трупы приведут к распространению болезней. Эпидемия холеры 1865 года вспыхнула исключительно оттого, что гниющие в земле тела заразили питьевую воду. Тот случай, когда мертвые убивают живых. Хайгейт отличался от других мест массовых захоронений тем, что был спроектирован архитекторами и дизайнерами по ландшафтам.

Наташа обычно с интересом разглядывала могилы, останавливалась, чтобы прочитать надписи. Часто это было необходимо ей для работы, но иногда она делала это просто так. Ей нравилась наводящая на размышления неповторимая красота кладбищ, истории, которые ей рассказывали камни. Она никогда не боялась оставаться здесь одна, даже если на окрестности опускалась темнота.

Однако это кладбище несколько отличалась от других – огромное, таинственное, наводящее ужас.

Вечнозеленые деревья разрослись до гигантских размеров. Их ветви походили на подсвечники и скорее ограждали могилы от света, чем давали тень. Все вокруг было увито вездесущим плющом, темными ползучими растениями и переплетенными стрелами подлеска. Статуи ангелов-хранителей с распростертыми крыльями, изогнутые кельтские кресты и готические шпили наклонились под разными углами, крученые, опрокинутые, оторванные от земли разросшимися стволами и корнями, отчего создавалось впечатление, будто обитатели могил восстали из мертвых и попытались сбежать.

Майкл рассказывал о растущей популярности крематориев, толкающей кладбища к финансовому краху, следствием чего являлось полное запустение территории и отсутствие должного ухода за растениями. «Места вечного отдыха» часто подвергались набегам отважных гуляк, которые забирались сюда в День всех святых. Имели место и случаи вандализма: негодяи вскрывали склепы, взламывали гробы. Хайгейт стал меккой оккультизма, вуду, черной магии и охотников за вампирами.

Легко понять, почему.

– Было принято решение закрыть кладбище, вывезти останки и застроить эту землю, – добавил Майкл. – Однако группа добровольцев добилась его отмены, и благодаря им Хайгейт получил статус природного заказника, стал приютом для сотен насекомых, редких бабочек, лесных цветов и папоротников.

На протяжении экскурсии Найджел Мур постоянно заглядывал в путеводитель, держа его очень близко к лицу, проявляя живой интерес к захоронениям многочисленных известных медиков.

– Да, хорошенькое место, чтобы болеть, когда ты уже умер, – улыбнулся Майкл. – Множество духов выдающихся докторов придут поприветствовать тебя: Роберт Листон, который первым провел операцию под эфирным наркозом; Генри Джеймс, ратовавший за свежий воздух; Роберт Хилл, настоявший на том, чтобы душевнобольных перестали считать отбросами общества.

– А нет ли здесь могилы доктора Джона Маршалла? – спросила Наташа.

Молодой врач проверил список. Фамилия «Маршалл» в нем не значилась.

– Он ваш родственник?

Наташа объяснила, что она специалист по генеалогии, исследующий родословную клиента.

Однако такого «жильца» на кладбище не оказалось.

– Египетская аллея, – объявил Майкл.

Наташа взглянула в указанном направлении. Руины экзотического замка или, быть может, древних пирамид, увитые плющом и диким виноградом. Вход в аллею был выполнен в форме арки, покоящейся на гигантских колоннах с каннелюрами. Здесь все напоминало о былом величии.

Наташино сердце учащенно забилось, когда они ступили на эту длинную узкую улицу Мертвых. Подобно туннелю, прорытому в крутом склоне горы, она была занавешена темной листвой. Вдоль дорожки тянулись металлические воротца, ведущие к приподнятым террасам склепов.

Она смотрела на имена тех, кто покоился здесь. Мечта специалиста по генеалогии. Полный набор призраков членов целостных кланов, до дюжины в одной семье, в течение столетий собиравшихся здесь, даже если при жизни им никогда не довелось встретиться.

– Хайгейт замечателен тем, – продолжал рассказывать Майкл, проследив за ее взглядом, – что здесь посетитель получает возможность постичь реальный смысл семейных уз – именно здесь все члены рода, все поколения наконец объединяются.

Может, именно это и происходит на небесах? Возвращались они другим путем. Наташа спросила Майкла, давно ли он здесь работает.

– Десять лет. Я – один из немногих постоянных работников. Сейчас числюсь управляющим участком. Раньше я работал в Сити.

– Необычная смена профессии.

– Я искал то, что будет мне интересно.

«Да, весьма необычное пристрастие», – подумала Наташа.

– Намного лучше, чем просиживать целый день в офисе. Целый день я на свежем воздухе, проверяю, все ли в порядке, организую похороны.

– Здесь по-прежнему хоронят? – спросил Найджел Мур.

– Время от времени.

Они подошли к овальной аллее, окружавшей луг дикорастущих цветов. Потом свернули на дорожку, уводящую в сторону от поляны, и пошли гуськом, пробираясь через густые заросли молодых деревьев и кустарников.

Майкл остановился и повернулся к ним.

– А вот и она.

Наташа подошла поближе и остановилась у него за спиной. Ее первой реакцией было смутное разочарование – она ожидала увидеть нечто более изысканное. Маленькая могила, отсутствие каких-либо украшений, нет даже памятника или статуи. Она едва разобрала имя Лиззи, поскольку надпись, выгравированная на плоском камне, местами стерлась и растрескалась.

Когда читаешь о ком-то или исследуешь чью-то жизнь, всегда тянет посмотреть место, где упокоено тело человека. Наташа на мгновение задумалась о жизни Лиззи, пытаясь отделить живую женщину от легенды.

– Здесь произошло одно из наиболее известных и романтических событий в истории искусства, – сообщил Майкл.

Они втроем встали вокруг маленькой могилы в сгущающейся темноте, так, как однажды люди уже стояли здесь.

Наташа успела прочесть отчет об эксгумации Лиззи Сиддал в путеводителе, ожидая начала экскурсии. Октябрьской ночью 1869 года пятеро мужчин пришли к ее могиле. Должно быть, сначала ненадолго замерли в молчании. Наверняка они взялись за это дело с неохотой. Погода соответствовала месту и настроению – тоскливая осень, моросящий осенний дождь, свет фонарей и небольшого костра, который они разожгли рядом с могилой, чтобы согреться.

Данте Габриэля Россетти, приказавшего извлечь из земли гроб с останками жены, здесь не было.

Вполне понятно, почему присутствие на кладбище той ночью было для него невыносимым. К тому времени он наверняка уже успокоился и успел тысячу раз пожалеть о своем безрассудном порыве любви и скорби.... Снова и снова возвращался к нему образ мертвой жены, лежащей в открытом гробу в мастерской. Он подошел к ней, держа в руке маленькую книжечку в сером переплете, – единственный рукописный экземпляр сборника стихотворений. Он положил книгу в изголовье, на ее знаменитые золотисто-рыжие волосы, сказав, что ему больше не нужны эти стихи.

С того момента прошло шесть лет, и на смену благородному порыву пришли другие устремления, другие желания. Но шесть лет – достаточно долгий срок, и люди, присланные выполнить эту работу, были поражены состоянием, в котором обнаружили тело и книгу. Трудно представить себе, о чем думали мужчины, нанятые похоронной компанией, когда сдвигали тяжелую могильную плиту. Какое-то время ушло на извлечение гроба Лиззи из земли. Когда появилась надпись на черной дощечке, в яму опустили веревки, обвязали ими гроб и общими усилиями вытянули его из могилы. Потом они должны были выполнить самую страшную часть задания – открыть крышку.

Кому-то пришлось просунуть руку в гроб и извлечь книгу. Его пальцы, должно быть, наткнулись на волосы покойной. По словам очевидцев, в свете огня они сохранили свой чудесный цвет и блеск. Яркая, как пламя, прядь обвила книгу. Россетти пытался оправдать свои действия, говоря, что если бы Лиззи могла, то сама бы подняла крышку гроба, чтобы вернуть рукопись на свет божий.

Находясь в подобном месте, эту картину легко представить: бледная бесплотная рука поднимается из гроба и между темных деревьев распространяется запах тлена. Чувствуется присутствие чего-то, что не несет в себе злобы, но и не ассоциируется с покоем и умиротворением.

Что должен был почувствовать Россетти, когда снова увидел эту маленькую серую книжицу, пропитанную могильной сыростью, поточенную червями, источающую запах разложения?

По крайней мере, он не видел ее лица в мерцающем свете фонарей. Было бы намного страшнее увидеть нетронутую тленом женскую красоту, чем столкнуться с ожидаемым видом голого черепа или разложившейся плоти. Не был ли рассказ о ее нетленном теле мифом? Дата смерти Лиззи – 11 февраля 1862 года. Наташа непроизвольно сжала в кармане желтый листок, на котором Маргарет написала адрес электронного почтового ящика Бетани. Он мог показаться бесполезным, но давал ощущение реальной связи, делавшее Бетани по крайней мере чуточку ближе.

Наташа начала изучать надписи на могильных камнях и осознала, что некоторые из дат погребения были совсем недавними. Стертые временем письмена расшифровать оказалось труднее, однако во многих случаях этого и не требовалось. На надгробиях повторялась одна и та же фамилия. И это ее поразило. Габриэль Россетти, его отец. Фрэнсис Лавиния Россетти, его мать. Кристина Россетти, сестра. Вильям Майкл Россетти, брат. Габриэла, дочь двадцатого века, – маленькая девочка, названная в честь своего знаменитого предка. Еще один Габриэль Россетти, умерший менее тридцати лет назад, в 1974 году. Они все были здесь. Все его кровные родственники. И к ним он прислал свою жену, которую судьба связала с ним узами непродолжительного брака и которая при жизни никогда не была с ними близка. Но при весьма примечательном повторении единственной фамилии еще более заметным было отсутствие самого важного члена клана.

– Какая жалость, что самого Россетти здесь нет, – заметил Майкл. – Безусловно, он должен был быть похоронен здесь. Каждый, кто сюда приходит, удивляется, не найдя могилы знаменитого художника.

– Где он похоронен?

– В Бирчингтоне, в Кенте. Он дал четкие и определенные инструкции не хоронить его здесь ни в коем случае.

Вполне понятно, из каких соображений.

Неужели Россетти боялся духа Лиззи? Чувствовал вину за ее смерть или стыдился того, что избегал ее могилы? Не потому ли на протяжении остатка жизни его преследовал призрак умершей жены, и он боялся, что его душа не обретет покоя, если их тела будут лежать рядом? А может, потому, что после надругательства над ее могилой Хайгейт стал постоянным героем его ночных кошмаров?

Около надгробия она заметила еще кое-что. Имя Лиззи заслоняла маленькая баночка со свежими маками. Наташа судорожно вздохнула.

– С вами все в порядке? – озабоченно спросил Найджел Мур.

Мгновение она не могла поднять глаза, пока не почувствовала прикосновение его руки.

– Все нормально, – она вымученно улыбнулась. – Спасибо.

Майкл тоже встревоженно смотрел на нее. Наташа вдруг вспомнила, для чего пришла сюда. Она вынула из кармана фотографию и протянула ему.

– Пожалуйста, постарайтесь вспомнить, не эта ли девушка принесла сюда цветы?

Он неодобрительно нахмурился.

– С начала недели вы – второй человек, который спрашивает меня о ней.

– Что вы этим хотите сказать?

– Один парень приходил сюда и показывал мне похожую фотографию.

Адам?

– Как он выглядел?

Майкл напрягся.

– Довольно молодой. Темноволосый. Слегка неряшливый. В бейсболке и джинсах.

Не Адам.

Он еще раз посмотрел на фотографию.

– С ней связано что-то необычное?

– Хотела бы я это узнать.

– В общем, я сказал тому парню, что не видел ее здесь раньше. Однако я не совсем в этом уверен. Каждый, кто сюда приходит, хочет увидеть могилу Лиззи Сиддал, но если это большая группа, то мы не можем за всеми уследить. Как видите, многие посетители приносят букеты. Но чаще всего в этом нет необходимости. Видели бы вы это место весной! Всюду ковер из первоцветов и калужниц.

Но сейчас-то здесь не было цветов, только несколько срезанных маков...

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Наташа сидела перед экраном компьютера почти целый час. Она набрала уже с десяток сообщений, но, подумав, стерла все до единого. «Привет, Бетани. Пишу, чтобы поинтересоваться, к какому решению Вы пришли после нашей встречи». Слишком официально. «Привет, Бетани. Я провела кое-какие исследования, смогла идентифицировать автора вашего дневника». Потом просто написала: «С вами все в порядке?» и, не задумываясь, выбрала опцию «Отправить».

Модем был все время включен, однако новых сообщений не поступало. Молчала и Сью Мелланби из Кембриджа, мама которой полагала, что помнит маленькую девочку по имени Бетани.

Уже почти стемнело, когда Наташа приехала в Оксфорд. Как всегда по пятницам на улицах было полно студентов уезжавших из города, которые, смеясь и болтая, толпились в ресторанах, винных погребках и кинотеатрах. Иногда, особенно по вечерам, Наташа скучала по городской жизни. Стоя на тротуаре Бьюмонт-стрит, она на мгновение испытала острое желание снова стать частью шумной студенческой толпы, для которой и этот вечер, и вся жизнь была наполнена будоражащими кровь безграничными возможностями. Но, когда она жила той жизнью, половинка ее души стремилась стать взрослее и мудрее, стремилась к определенности и стабильности. В общем, с тех пор она повзрослела.

Дом стоял на несколько метров дальше Рэйлхауза, в середине Редженси-стрит. Слева к нему притулился офис бухгалтерской фирмы, справа – кабинет дантиста, о чем прохожих извещали блестящие латунные таблички. Надпись на канареечно-желтой двери, перед которой она остановилась, гласила: «Архитекторы Беннет и Гибсон». Наташа засомневалась, этот ли дом ей нужен.

Неожиданно дверь открылась и вышла девушка с мелированными светлыми волосами в синем брючном костюме, с трудом удерживая под мышкой огромную пачку конвертов. Повернувшись, чтобы закрыть дверь, она все-таки их уронила – конверты разлетелись по ступенькам и по тротуару. Девушка выругалась. Наташа бросилась на помощь, и спустя мгновение они вместе ползали на корточках по земле.

– Спасибо. Я забыла сделать это утром. Все эти документы необходимо отправить сегодня, – объяснила девушка с благодарной улыбкой.

Наташа помогла ей донести конверты до почтового ящика, расположенного на противоположной стороне улицы. Когда они возвращались, она спросила, нет ли в здании фотостудии.

Девушка окинула ее скептическим взглядом:

– Вы ищете Джейка или Алекса?

– Нет, Адама.

– Вы фотомодель?

– К сожалению, нет.

– Его студия в подвале.

Вниз, минуя решетку, вели узкие каменные ступеньки, слабый свет проникал через полуподвальное окошко. Наташа с трудом разглядела едва заметную табличку – полоску белой бумаги под плексигласом с надписью «Студия. Т.R. Пожалуйста, звоните».

Она нажала хромированную кнопку, и домофон ожил: металлический женский голос отчеканил:

– Алло?

– Наташа Блэйк. Назначена встреча с Адамом Мэйсоном.

Несколько секунд молчания, затем:

– Входите.

Щелкнул замок, Наташа толкнула тяжелую дверь.

В темноте этой пещероподобной комнаты, с единственной ослепительной точкой света посередине, она сразу потеряла ориентацию. Потом с трудом различила во мраке силуэты гигантских зонтиков, покрытых серебристым материалом, и женскую фигуру с бледным лицом и красными губами. Она была одета в черный бархатный плащ с капюшоном, длинные светлые волосы обрамляли лицо.

Адам стоял в тени. Казалось, он не заметил, как она вошла.

– Сейчас ночь, – вкрадчиво произнес он, и огромное пустое помещение повторило его голос театральным эхом. – Я восстал из мертвых, чтобы снова увидеть тебя. – Щелчок фотоаппарата. – Ты не знаешь, рада ты или напугана, не можешь решить, броситься ко мне или убежать прочь. – Быстрая очередь щелчков, как выстрелы пистолета. – Потом я уйду. Ты знаешь, что увидишь меня только после собственной смерти.

Кроме них в комнате находилась хорошенькая девушка со стрижеными, встрепанными светлыми волосами. Ноги ее были плотно обтянуты лайкрой, на плечи наброшена оранжевая кашемировая шаль. Предположительно, Энджи. Безо всякого сигнала со стороны Адама она шагнула в круг света, сняла с головы фотомодели капюшон, расправила складки, сбрызнула лаком волосы, припудрила ее фарфоровые щеки и отошла, чтобы оценить свои усилия. Потом добавила еще немного грима.

– Какой мрак!

Фотомодель говорила с сильным эссекским акцентом. Контраст между утонченно-меланхоличной соблазнительной улыбкой, только что блуждавшей по ее темно-красным губам, и этой развязной усмешкой был обескураживающим.

– Я просил тебя быть естественной, – сказал Адам. – Продолжим работу?

Наташа уловила взмах очень длинных ресниц.

– Как скажешь.

Девушка самодовольно улыбнулась.

– Теперь повернись немного, но продолжай смотреть на меня. Смотри через плечо. Стоп. – Так, как сейчас, поняла? – Адам надавил двумя пальцами себе на глаза. – Поверни голову еще немного... Вот так! Наклонись вперед, как будто хочешь убежать, но что-то тебя удерживает.

Девушка наклонилась. С того места, где стояла Наташа, ее поза выглядела неуклюжей. Адам, по все видимости, думал о том же. Он подошел к ней, встал сзади и обнял за плечи, потом наклонил ее туловище вперед, слегка подталкивая ее. Не следовало бы стоять к ней так близко! Он поднял руку девушки, согнул, потом положил свою руку поверх ее руки на горловину плаща.

– Холодно. Завернись в плащ.

Потом он придвинулся к ней вплотную, сжал ладонями ее лицо и слегка наклонил к себе. Он сказал ей слова, которых Наташа не услышала. Девушка ответила улыбкой.

Каков прохвост! Наташа с неприязнью вспомнила о его попытках флиртовать с ней в «Опиум Ден», и это при том, что говорили они о Бетани, о его любви к ней. Но здесь, похоже, дело зашло еще дальше. Почему же ее это так беспокоит?

Адам вернулся к фотоаппарату. Энджи подошла к нему, легко прикоснулась к руке, чтобы привлечь к себе внимание. Или для того, чтобы заявить свои права на него.

Он повернулся к ней, она что-то шепнула. Он кивнул. Она направилась в другой конец комнаты, откуда вернулась с белой лилией, которую протянула фотомодели.

– Ночь, – начал Адам еще более холодным голосом. – Ты бежишь через лес. Ты уверена в том, что тебя преследуют. Ты поцеловала меня, но знаешь, что не должна была этого делать. Оглянись чрез плечо. Так, хорошо. Теперь ты видишь в темноте мое лицо. Я схватил тебя.

Снова трель щелчков. Побледневшее лицо, частично скрытое пышными фалдами капюшона, застывшее в момент вспышки.

– А теперь мечтательная и соблазнительная.

– Как будто занимаюсь любовью с камерой?

– Будь моей гостьей.

О, пожалуйста!

Последняя вспышка потухла, оставив на Наташиной сетчатке мерцающий образ, яркий, как солнечный блик.

– Отлично, Диана, – сказал Адам. – Мы закончили.

– О, дорогой, не говори так, я не смогу этого вынести! – Она скользнула к нему, подол платья и небольшой шлейф плаща протянулись по полу, и ей пришлось повернуться, чтобы выпутаться. Энджи хлопотала вокруг Адама, собирая одежду, потом отошла, чтобы повесить все на вешалку.

Наташа вежливо кашлянула.

– Извини, – обратилась Энджи к Адаму, указывая взглядом на Наташу. – Я забыла тебе сказать.

Выражение лица Адама было красноречивым: не иначе как он спрашивал себя, как долго она здесь стоит. Он выглядел виноватым, что служило лишним подтверждением Наташиных подозрений. И все-таки в ее намерения не входило дать ему возможность легко соскочить с крючка.

– Я бы хотела с вами поговорить. Если, конечно, не помешаю вашей работе.

– Я освобожусь буквально через минуту.

Он посмотрел в сторону черной стенки. Наташины глаза уже привыкли к темноте, и она увидела возле нее стул.

– Присаживайтесь. Я попрошу Энджи приготовить вам кофе.

– Да, спасибо.

Она осталась стоять.

Вынырнув из темноты, Энджи мило улыбнулась Наташе и исчезла в задней комнате студии. Она вернулась через несколько секунд с двумя дымящимися чашками, одну из которых протянула Наташе. Кофе был довольно густым. Если Наташа желает, есть молоко и сахар. «Спасибо». Но взгляд девушки был прикован к кругу света.

Адам стоял на границе света и темноты. Энджи подошла к нему с чашкой кофе, который, без сомнения, был сделан точно в соответствии с его вкусом.

Интересно, подумала Наташа, присутствовала ли Бетани в студии, когда Адам снимал других девушек? Ревновала ли она Адама к Энджи, которая, казалось, знала его очень хорошо, поскольку успевала предупредить любую его просьбу и явно была близка с ним, проводила рядом большую часть его жизни. Как это банально... Люди проводят большую часть времени на работе, в кругу коллег. И именно коллеги делят друг с другом львиную долю неприятностей и успехов.

Наташа сделала глоток. От горького вкуса язык занемел.

Пока Диана приводила себя в порядок в уборной, Адам складывал фотоаппарат, отсоединял провода. Наташа с неодобрением посматривала на Энджи, которая как будто нарочно не торопилась уходить, находя все новые и новые дела – перебирала катушки пленки, стирала заметки на наклейках, разбирала кучи снимков, сделанных «Полароидом». Наташа едва удержалась от язвительного замечания: «Не беспокойтесь. Как мужчина Адам меня не интересует».

Не интересует? Ты можешь это отрицать, но он «интересует» тебя в любом смысле этого слова. Однако он живет сложной жизнью, это очевидно. Возможно, Бетани была независимой натурой, не склонной давать волю собственническому инстинкту? Вот только можно ли любить кого-нибудь и не ревновать при этом?

Судя по всему, Адам давал Бетани множество поводов для ревности. Не решила ли она, что их с Адамом отношения слишком похожи на отношения Россетти и Лиззи, приведшие последнюю к трагическому финалу? Бетани вряд ли горела желанием повторить судьбу своего кумира. Даже увлекшись человеком, схожим с Россетти, творческим, переменчивым, тем, кто не принес ее сердцу покоя...

Не исключено, что ее сердце уже разбито.

Наконец ты станешь моим.

Адам приблизился к Наташе. Энджи с явным нежеланием натягивала джинсовую куртку. Потом она подошла, подставила щеку, которую он клюнул быстрым поцелуем. На мгновение она обвила его плечи руками, потом отступила, обронив:

– Приятного вечера.

Взгляд, адресованный Наташе, говорил абсолютно противоположное.

– Это было великолепно, – неожиданно возникнув в студии, сказала Диана. Она скользила по полу как по льду.

Она подняла светлые волосы наверх, закрепив их серебристой заколкой. Высокая и худенькая, одетая в узкие джинсы и белую футболку с надписью «Ваbу» на груди, сделанной розовыми блестками.

Адам взял ее за руку:

– Ты была великолепна.

– Так же, как и ты. Позвонишь мне, когда можно будет их увидеть?

– Конечно.

– Блестящая идея. Удивляюсь, почему она не пришла никому в голову раньше.

– Спасибо. – Его голос прозвучал уныло.

– И я очень рада, что ты решил продолжить работу после того, как... – она кивнула в сторону Наташи, и понизила голос. – Да, Джейк рассказал мне, что происходит. Я его успокоила: вы можете на меня рассчитывать. Как жалко Бетани... Мне она нравилась. Выставка будет иметь невероятный успех. Я в этом уверена.

Она сжала его руку, заморгала глазами и проговорила хриплым голосом:

– Приходи скорее меня повидать, хорошо?

Диана вышла в ту же дверь, что и Энджи, оставив Наташу наедине с Адамом.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

Адам подождал, пока закроется дверь.

– Рад вас видеть.

Затемненная комната с точкой света создавала волнующе интимную атмосферу, как во время прогулки лунной ночью.

– Вы выглядите усталой, и это вам идет.

Не надо мне вешать лапшу на уши!

Он двинулся по направлению к ней, протянул руку через плечо, почти прижимая ее к стенке. Щелкнул выключатель: точечный огонек погас и комната погрузилась в полную темноту. Наташа замерла, ее охватил страх. Можно кричать во всю силу своих легких, и никто не услышит тебя. Как плохо...

Зажегся другой свет, более слабый, источник которого находился прямо над головой.

– Здесь не происходило ничего плохого. Просто я хотел, чтобы она выглядела на фото как можно естественнее.

Могу поспорить, ты этого добился.

– Это абсолютно меня не касается. Могу ли я увидеть фотографии Бетани, которые вы сделали в тот день?

После секундного колебания Адам ушел в заднюю комнату. На двери, которую он открыл, Наташа прочла надпись «Темная комната», но она больше походила на офис – маленькая, теплая, с единственной обшарпанной деревянной скамейкой, прикрепленной под углом лампой и картотечными шкафчиками. На полированных поверхностях стояли реактивы и кюветы. Наташе когда-то довелось видеть, как реставрируют и воспроизводят старые фотографии, и ей не удавалось избавиться от мысли, что в этом есть нечто мистическое – выплывая со дна кюветы с раствором, на черной бумаге проявляется изображение. Цифровое изображение в этом смысле не может конкурировать с традиционным методом.

На столе она заметила компьютер.

Сзади, за ее спиной была еще одна дверь, закрытая на засов.

– Джейк тоже работает в этой студии?

– Иногда и недолго.

Адам подошел к одному из трех шкафов, осторожно достал папку из верхнего выдвижного ящика. Веером разложил на столе ворох больших матовых черно-белых фотографий.

– Взгляните-ка сначала на это!

Из-за того что свет освещал только стол, им пришлось встать близко друг к другу. Наташа чувствовала, как его волосы щекочут ее лицо, чуть ниже виска, уловила их запах – свежий, лимонный. Интересно, какие они на ощупь? Куда подевалось все ее негодование, когда пришло это желание? Не говоря уже об осмотрительности... Она отодвинулась, и Адам, словно поняв намек, последовал ее примеру.

Наташа взяла одну фотографию. Это был увеличенный вариант той, которую Адам отдал ей раньше. Фото было черно-белым, хотя глаз различал разные оттенки серого – тонкие, туманные, едва уловимые.

Она отложила снимок в сторону. Под ним оказалось фото лица Бетани, появляющегося из темноты, образ, выхваченный слабым светом. Простота композиции лишила ее лицо каких бы то ни было возрастных признаков. Следующая фотография была почти такой же, только лицо было еще более размытым, «угасающим». Создавалось впечатление, что девушка находится в состоянии транса.

Наташа вспомнила, какие слова произносил Адам полчаса назад, чтобы вызвать у фотомодели необходимые ему чувства, и ей стало интересно, что именно он говорил Бетани, добиваясь от нее такого взгляда.

– Красивые снимки, – сказала она.

В правом нижнем углу она увидела инициалы, такие же, как на той, первой, фотографии.

– Что означает Т.R.?

Он забрал у нее снимок.

– Просто код.

– А вы планируете выставлять фотографии мужчин?

Она подумала о фотографиях Камерон в Национальной галерее портретов. На них были изображены мужчины – бородатый лорд Теннисон с растрепанными волосами, брат Россетти Вильям, со светлым пристальным взглядом чародея.

– Джулии Маргарет Камерон лучше всего удавались мужские портреты, не так ли?

– Верно. Но фотографировать девушек гораздо интереснее. – Он по-прежнему стоял вне границ света, с лицом, затемненным, как у великого инквизитора. Трудно было определить, шутил он или говорил серьезно.

– Ну конечно, ведь прерафаэлитов помнят прежде всего по женским портретам. Они выбирали свои модели так, чтобы их лица и переживания совпадали с настроением картин.

Лиззи в роли Офелии, девушки, сошедшей с ума от неразделенной любви; Беатриче, небесная возлюбленная Данте. И Бетани?

– Бетани нравилось то, что вы в ней видели?

– Я не знаю.

– Адам, вы беспокоитесь о ней?

– Что вы имеете в виду?

– Как по-вашему, Бетани может что-нибудь с собой сделать?

Он повернулся к ней.

– Никогда!

Он был взбешен. Наташа не предполагала, что он способен на такие сильные эмоции. Она сделала вид, что верит ему. И все же у нее создалось впечатление, что Адам нервничает, потому что пытается убедить в этом не ее, а себя.

– Извините. Я должна была задать этот вопрос.

Она медленно перебирала снимки. Изображения девушки на всех фотографиях были неясными, призрачными. Печальными. Не это ли качество Адам ценил в Бетани? Качество, которое викторианские художники подметили у Лиззи Сиддал, некий ореол, предвещающий раннюю смерть? Или это не более чем авторская манера фотографа?

– На той фотографии, которую вы мне дали, нечеткость изображения появилась в результате неправильной проявки, правда?

– На самом деле вы недалеки от истины. У Камерон такие снимки сначала тоже появились случайно. – Он наклонился вперед, чтобы достать с полки над столом тяжелую книгу, открыл ее на странице с фото девушки в саду. – А потом она стала пользоваться линзой с длинным фокусным расстоянием, которая позволяет ограничить глубину резкости. – Он обвел пальцем туманный каскад волос фотомодели, потом дотронулся до четко очерченного профиля. – И коллоидная эмульсия, которую применяли в то время, также придавала готовому снимку слегка размытый вид. Множество деталей теряется из-за невероятно длинной экспозиции – дыхание или медленные движения, почти незаметные невооруженным глазом, сказываются на четкости изображения.

Неожиданно он стал другим человеком – оживленным, увлеченным. Совсем как Стивен, когда разговор заходил об археологии. Есть что-то притягивающее в людях, страстно увлеченных чем-либо, стремящихся поделиться с окружающими своими знаниями...

– В общем, я использую один старинный, не научный метод, – добавил он. – Трюк со светом. Если задрапировать тканью окно или лампу, то рассеянный свет создает вокруг натурщицы своего рода сверхъестественное свечение. – Он захлопнул книгу, поставил обратно на полку. – Я вас утомил.

– Совсем нет, – сказала она правду. – Это так захватывающе!

Они обменялись улыбками.

– А какое внутреннее качество вы разглядели в девушке, которую сегодня фотографировали?

– В Диане? О, она точь-в-точь снежная королева, ледяная и хищная.

– Она ваша подруга.

Я бестактна?

– Не в том смысле. – Адам усмехнулся. – Она хочет стать актрисой. Считает, что участие в съемках пойдет ей на пользу. Мы... я встретил ее на вечеринке около года назад. Первое, на что я обратил внимание, – ярко-красные губы. Казалось, они кричали, даже когда она молчала. Викторианцы считали, что в чертах лица запечатлен характер. Думаю, в этом что-то есть.

Картинка из прошлого была очень яркой. Маркус, его руки, колдующие над черепом. Глаза, губы и скулы, обретающие форму под его пальцами. Их голоса накладывались друг на друга, когда они обсуждали, как мог выглядеть челочек при жизни. Получалось, что они вместе работали над проявляющимся лицом. Она прогнала воспоминание.

Адам снова поглядел на нее.

– Не собираетесь ли вы меня спросить, – сказал он, – какие черты характера я вижу в вас?

– Не уверена, что хочу об этом узнать.

– Это сделать довольно трудно. Предполагаю, у вас много общего с хамелеоном – привычка меняться в зависимости от обстоятельств.

– Очень тонкое наблюдение, – она вернула фотографии. – Я всегда считала, что черно-белые снимки намного красивее цветных. Старые фотографии производят более сильное впечатление, чем современные моментальные снимки.

– Цветное слишком реалистично. Черное и белое дает больше пищи воображению. Вы хотели увидеть фотографии из Литтл Бэррингтона, не так ли? – Он отвернулся, открыл шкафчик и выдвинул еще один ящик. – Как я уже говорил, черно-белый снимок не получился, поэтому для выставки я сделал цветной. Думаю, и такой сойдет.

Фотография была намного больше остальных, на глянцевой бумаге, цвета – почти «Техниколор»[4]. Создавалось впечатление, что лицо Бетани покрыто слоем белой пудры. Наташа уже не совсем понимала, что она ожидала увидеть, чего надеялась добиться.

Она положила фотографию на стол.

– Меня не оставляет мысль о том длинном телефонном разговоре перед тем, как она ушла. Я бы хотела узнать, с кем она говорила. Не думаю, что у вас есть телефонный счет с указанными номерами...

Как по сигналу, зазвонил телефон. Оба чуть не подпрыгнули. Адам схватил трубку.

– Да? Я могу отправить их завтра?

Он положил папку на стол, взял блокнот и ручку.

Из конверта показался угол другой фотографии, – единственного снимка, который Адам оставил в папке. Машинально Наташа открыла папку.

Смысл изображения на снимке дошел до нее мгновенно.

Адам повесил трубку.

– Я сделал его вечером накануне ее ухода, – сказал он. – Она изображала Спящую красавицу.

Наташа взглянула на него, потом стала внимательно рассматривать снимок. Бетани лежала на спине на узкой плоской поверхности, которая больше походила на гроб, чем на кровать. Веки были опущены, голова слегка наклонена в сторону, волосы разбросаны вокруг лица. Руки свободно скрещены на груди. Со стола свешивалось шелковое покрывало. На девушке было платье из органзы, легкое и прозрачное. Складки платья и бескровный цвет кожи придавали изображению холодное изящество. Она была похожа на мраморную статую, лежащую в саркофаге.

– Где это было снято?

– На квартире. Она попросила меня дождаться, чтобы она уснула по-настоящему. Бетани говорила: «Единственное, чего нельзя увидеть, – это как ты выглядишь, когда спишь. Разве что кто-то сфотографирует тебя в этот момент».

В этом было что-то невероятно интимное. Наблюдать за спящим – дело любовника или близкого родственника. Однако на этот раз на Бетани смотрели не глаза влюбленного, а холодный, безразличный глаз объектива камеры.

Адам вытянул фото из руки Наташи. Его глаза были холодны, лицо – непроницаемо. Хотя в голосе слышались печаль и сожаление:

– Она сказала, что было бы интересно увидеть выражение своего лица, когда ей снятся сны. Теперь он смотрел на фотографию и шептал, словно рядом спала та, кого он боялся разбудить.

Наташа с усилием произнесла:

– Она выглядит так, будто...

– Я знаю, – отрезал он. – Это было частью замысла. Вы знаете, с чего начиналась коммерческая фотография?

Наташа знала, но отрицательно покачала головой. Она хотела услышать эту историю от него.

– Первые фотографы, которые получили деньги за свою работу, фотографировали покойников. Задолго до того, как появились свадебные фотографии и студийные портреты, фотографии умерших, особенно если это были дети или молодые люди, родственники покупали на память для своей семьи. Их называли похоронными фотографиями. Это звучит жутко, но я их видел. Некоторые невероятно красивы. – Он положил снимок обратно в папку и теперь смотрел на Наташу. – То, что мертвые похожи на спящих, не совсем правда. Это не детский сон, невинный и мирный. Безусловно, викторианцы были озабочены темой смерти. Почти так же, как мы сейчас озабочены сексом. Только секс уже утратил часть своей таинственности, не правда ли? Смерть – единственное, на чем еще лежит табу.

Наташа вспомнила, какие указания Адам давал моделям во время обоих сеансов фотосъемки. Идея смерти увлекла его. В какой-то мере она могла его понять. Тогда почему реализация этой идеи повергала ее в состояние ужаса?

– Я думаю, что в этом кроется одна из причин популярности творчества прерафаэлитов, – заметил Адам. – Они охватили все. Секс и смерть, а также наркотики. – Он замолчал, извлекая файл с фотографиями. – Видите ли, принято считать, что Россетти рисовал Беату Беатрикс после похорон Лиззи. Однако бабушка Бетани рассказывала, что в качестве модели он использовал труп Лиззи. Если это правда, картина превращается в своеобразное похоронное фото. – Он взглянул на нее. – Вот уж ирония...

– Что?

Ее вопрос прозвучал слишком напряженно. Она попыталась скрыть свои эмоции, проговорив:

– О чем вы?

– Если бы я сумел передать разницу между реальным и притворным сном, то Бетани могла бы сейчас быть здесь.

– Что вы этим хотите сказать?

– В ту ночь она, должно быть, притворилась, что уснула. Если бы я не выпил тогда вина, я не спал бы так крепко.

– Я точно знаю – легко заставить кого-нибудь поверить, что спишь. Я часто так делала.

– Зачем?

– Я всегда страдала бессонницей. А моя мама никогда не понимала этого. Как правило, мои ночные бдения ее не на шутку расстраивали. Когда она поднималась в мою спальню, я притворялась, чтобы не огорчать ее.

– Наверное, самая тоскливая вещь на свете – бессонница.

Он открыл каталожный шкаф, чтобы вернуть папку на место. Она вытянула шею, чтобы посмотреть, нет ли там чего-нибудь еще. Заполнен до отказа. Наташа прочла надписи на указателях других папок. Анна. Кристин. Эмма. Фрэнсис. Как минимум, десяток женских имен.

Адам что-то говорил о лишении сна как одном из видов пыток, но она его не слушала. Ей необходимо увидеть остальные фотографии и узнать, что находится в двух других шкафах...

Еще до конца не осознав, что делает, Наташа шагнула назад, протянула руку за спину и потрогала дверь. Холодная, металлическая. Потом ее пальцы наткнулась на тонкий металлический предмет. Она нащупала выступ и сдвинула засов в сторону.

Потом сказала, что ей пора идти, и почувствовала на талии пальцы Адама, подталкивающие ее к выходу.

Подъем из подземной комнаты показался пробуждением.

Снаружи шел дождь, улица была оживленной и яркой. Огни автомобильных и уличных фонарей, полоски света, льющегося из окон, отражались в мокром асфальте. Мимо двигался бесконечный поток людей с зонтиками, в теплой одежде.

– Мечтаю, что вы позволите сфотографировать вас как следует, – недвусмысленно произнес Адам.

Наташа отшатнулась, подумав о Бетани.

– Ни за что.

– А в виде шутки? – Он указал взглядом на домофон. – Перефразированная цитата великого Россетти.

Т.R. До нее дошло. «Братство прерафаэлитов». Впервые Наташа задумалась о том, боится ли она привидений.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Она доехала до транспортной развязки Пиэ Три, потом повернула обратно. Возвращаясь в город, Наташа еще не знала, что ей делать дальше. И не знала даже, чего бы ей сейчас хотелось.

Завсегдатаи стояли возле игорного дома, ожидая, пока откроются двери. В офисе архитекторов по-прежнему горел свет. С улицы через незакрытые жалюзи была видна знакомая девушка в синем брючном костюме, она сидела перед экраном компьютера, и на лице у нее лежал отблеск голубого электрического света. Полуподвал был погружен в полную темноту. Чтобы быть полностью уверенной, Наташа надавила на кнопку звонка. В ответ – тишина.

Вернувшись на улицу, она позвонила в желтую дверь. Девушка открыла, держа в одной руке кипу бумаг, в другой – степлер. На лице у нее появилась растерянная улыбка.

– Здравствуйте еще раз, – проговорила Наташа самым легкомысленным тоном, на какой была способна. – Видите ли, мне очень неловко вас беспокоить, но я оставила свой телефон внизу в студии. Похоже, Адам все закрыл и ушел. Нельзя ли попасть туда через ваш этаж?

– Нет, разве что они оставили дверь черного хода незакрытой.

– Вы не возражаете, если я попытаюсь? – Девушка колебалась. – Я думаю, вы меня поймете – нет ничего важнее мобильного телефона. Без него я чувствую себя отрезанной от мира.

Девушка неопределенно пожала плечами – она слишком спешила, чтобы спорить. Потом провела Наташу через элегантный офис к деревянной двери с надписью «Пожарный выход», откуда открывался вид на лестницу с бетонными ступеньками.

– Она сразу справа, если, конечно, открыта.

– Спасибо.

Девушка оставила верхнюю дверь открытой, так что света было достаточно для того, чтобы Наташа могла ориентироваться. Она протянула вперед руки, наткнулась на ножку стула, потом нащупала холодный металл каталожных шкафов и подошла к столу. На ощупь нашла выключатель и включила свет. Положила телефон на одну из полок. На всякий случай. Сердце бешено стучало.

Что я здесь делаю?

На столе лежала адресная книга формата А4, с черными и белыми спиралями на обложке. Наташа перелистала пару страниц. Поставщики реквизита, галереи, отделы маркетинга и продаж косметических компаний, дома моды. Закрыла книжку, потянула за ручку один из выдвижных ящиков. Скрепки для бумаг, канцелярские принадлежности, резиновые ленты. Второй ящик. Еще одна адресная книга, меньшего размера, переплетенная в черную кожу, с серебряным обрезом. Одним словом, маленькая черная книжечка. Как романтично! Девушки были записаны в алфавитном порядке первых букв их имен, а не фамилий. В том же порядке, что и папки каталога. Однако в указателе не было буквы «Б». Она провела пальцем по корешку изнутри книжки. Страницу, в которой должны были быть данные о Бетани, вырвали.

Она схватила карандаш, аккуратно провела грифелем по пустой странице, которая следовала в блокноте за вырванной страничкой. Она не занималась этим с тех пор, когда ребенком играла в частного сыщика. Поднесла книжку поближе к свету. Наташа удивилась, разобрав получившуюся надпись. Четкий отпечаток слова «Блэкфраерс». И это все. Ни одного номера телефона.

Блэкфраерс. Было ли это слово каким-либо образом связано с местом, где жила Бетани? Но Адам сказал, что не знает, где она живет.

Она села за компьютер, включила, нашла ящик входящей корреспонденции, щелкнула в меню, чтобы отсортировать его содержимое по адресатам. Никаких посланий для Бетани.

Наташа переключила свое внимание на шкафчики с каталогами, открыла один наугад. Девушка стоит в длинном платье на развалинах замка. На другом снимке – особа, похожая на девушку с первого этажа. Кристин. На ней было надето бархатное платье, она играла на лютне. Следом шла великолепная фотография той же девушки, стоящей в круге огня, с волосами, растрепанными, как у колдуньи. В углу каждого снимка стояли инициалы Т.R.

Однако ни в одном из снимков не было ничего дурного. Все до единого выполнены со вкусом, они были по-настоящему красивы.

Наташа проверила другие выдвижные ящики. Бумаги в одном, негативы в другом. Парковые пейзажи, сова, сфотографированная во время полета.

Нижний ящик следующего шкафа был заполнен негативами и снимками спортивных автомобилей, стоящих на пляже, потом на вершине горы, художественными фотографиями бутылок с вином и шипучих напитков. На одной из них была наклейка с именем Джейка Ромилли. В другой папке ютились снимки красавца в джинсах верхом на лошади. Несколько слов в качестве комментария на наклейке. Она быстро пересмотрела средний ящик. Разнообразные черно-белые фотографии – мотоцикл, разрезающий пляж, выбрасывающий струи песка, водяная пыль вокруг статуи в фонтане, следы босых ног на снегу.

В нижнем ящике она снова обнаружила фотографии женщин. Некоторые из них повторялись. Кристин на барже, в образе «Леди из Шалотта»; Диана, стоящая возле озера, «появившаяся из тумана», задрапированная в тунику, подобно греческой богине. Еще один снимок, где она стоит, подбоченясь. А вот она же с руками, поднятыми над головой, с волосами, туго стянутыми сзади, в венке из роз с шипами.

Наташа взяла адресную книгу, нашла ручку и переписала телефоны Дианы и Кристин на тыльной стороне руки. Она найдет повод, чтобы им позвонить... Она вспомнила слова, сказанные Дианой в студии. «Джейк рассказал мне, что происходит. Я его успокоила: вы можете на меня рассчитывать». Было бы интересно узнать, что она имела в виду.

Наташа еще раз посмотрела на фотографии. Они едва уловимо отличались по стилю от тех, которые лежали в другом шкафчике – четкие, с меньшим налетом мистики, однако тематика оставалась неизменной. Другой фотограф, один проект. Плагиат? Если так, то вряд ли бы оригиналы и копии с них хранились рядом. Тогда что? Адам не говорил, что выставляется один. Выставочные экспонаты Джейка Ромилли?

Никаких наклеек ни на одной из фотографий. Только везде Т. R. в углу. Адам сказал, что это просто код. Зачем?

Она затолкала файлы обратно, чтобы просмотреть те, которые были впереди. Бет. Бетани. Папка была пухлой, картонная обложка порвалась там, где под весом содержимого она отогнулась от металлического кронштейна, прикрепленного к верхнему краю.

Прежде всего ее поразило обилие дублированных снимков. Последовательность кадров, на которых обстановка и костюм натурщицы не менялись. Едва уловимо менялись только поза и выражение лица Бетани. При виде лица, на котором отражались десятки нюансов одного и того же чувства, невольно возникало ощущение тревоги. Ее лицо, отраженное в овальном зеркале, создавало впечатление заточения в какой-то башне. Еще одна серия снимков – Бэклит. Силуэт ее хрупкого тела. И последние кадры были сняты на Мосту Вздохов в Оксфорде.

Был ли Джейк Ромилли увлечен Бетани? Он ли звонил, чтобы сказать, будто Бетани не хочет быть с Адамом? Если так, что это – обман или правда?

За стенами студии послышались мужские голоса и шаги. Она быстро сложила фотографии в папку, засунула ее в ящик и сильно его толкнула. Она схватила телефон в тот момент, когда открылась дверь.

Вошел Джейк Ромилли в сопровождении парня в байкерской одежде, с коротко остриженными светлыми грязными волосами. Джейк держал закупоренную бутылку. Даже на таком расстоянии Наташа уловила исходящий от него запах пива.

Он поглядел на Наташу сверху вниз, потом широко улыбнулся, скрестив руки на груди и поставив одну ногу перед другой, ожидая, что она ему скажет.

– Я забыла свой телефон, – она показала им телефон.

– Это сейчас? А до этого вы были здесь с Адамом, я полагаю? Вам не кажется, вы слишком часто бываете вместе?

– Я подруга Бетани, – она знала, что искушает судьбу.

– Да? – Он открыл бутылку. – Видел ее пару раз.

Откровенная ложь, если судить по фотографиям.

– Да, и когда?

Секунда молчания.

– В последний раз непосредственно перед Рождеством.

У Наташи появилось ощущение, что ее присутствие заставляет его нервничать.

– Я как раз собиралась уходить.

– Присоединяйтесь к нам, – он покачал бутылкой. – Оставайтесь и выпейте с нами.

– На этот раз я пас, спасибо.

Она уже была на выходе из студии, когда он сказал, глядя мимо нее:

– Маленький шумный котенок, не так ли? Помните, к чему привело любопытство?

Вернувшись домой, Наташа забралась в кровать с «Именем розы» Умберто Эко. Она пыталась читать, но не смогла сосредоточиться. Выключила свет, легла на спину и уставилась в потолок. Потом повернулась на бок и постаралась уснуть.

Перед глазами появилось изображение Бетани, лежащей на спине. Как можно спать в такой позе, скрестив руки на груди? Адам сложил ей руки или она притворялась, что спит? Хотела, чтобы Адам сфотографировал ее именно в этой позе, перед тем как оставить его?

Спящая красавица. Еще один излюбленный сюжет прерафаэлитов.

И снова Лиззи Сиддал, ее могила, спрятанная в зарослях плюща. Трагическая сказка наоборот. Не поцелуй возлюбленного пробудил ее, а его скупость.

Она натянула джемпер, спустилась по лестнице, зажгла все лампы и поставила на плиту кастрюльку с молоком. Удивилась, заметив, что дрожит. Проблема всех старых домов – сквозняки дуют изо всех щелей, и не определишь, откуда именно. На всякий случай она плеснула в молоко виски, пронаблюдав за тем, как золотистая, цвета жженого сахара капля растворилась в белой жидкости.

Обхватив руками теплую кружку, Наташа прошла через гостиную. «Сны прерафаэлитов» валялись на полу, там, где она ее оставила. Наташа просмотрела все картины с изображением Лиззи Сиддал, нарисованные Девереллом, Миллесом, Россетти.

Наверное, нет ничего необычного в том, что группа Адама пользуется услугами одних и тех же фотомоделей.

Она закрыла книгу. На обложке было изображение Джейн Моррис, второй музы Россетти, которая вдохновляла его после смерти Лиззи. Джейн вышла замуж за лучшего друга Россетти, художника Уильяма Морриса, для того чтобы, согласно общепринятой легенде, «быть принятой в семью».

Внезапно вкус молока с виски вызвал у Наташи легкую тошноту. Россетти и Моррис делили Джейн не только как модель. А только ли для фотографий использовали красоту Дианы, и Кристин, и Бетани Адам и его друзья?

Было ли это обстоятельство связано с исчезновением Бетани? А что, если Бетани была не единственной фотомоделью, с которой спал Адам? Какая странная фраза... Спала, спал – эвфемизм не только для смерти, но и для секса.

Ей захотелось поговорить с кем-нибудь, у кого ее звонок в два ночи не вызовет негативных эмоций. Уехал ли он в Ванкувер? Учитывая разницу в часовых поясах, для Канады это самое «правильное» время для звонков. Хотя это не имеет значения. Маркус никогда не возражал против ее звонков среди ночи...

Она услышала мягкое постукивание лап Бориса, спускавшегося по деревянным ступенькам.

– Привет, мой мальчик, – сказала Наташа, когда он подошел и уткнулся носом ей в колени.

Она обняла его, и он взглянул снизу вверх, проверяя, все ли с ней в порядке. Иногда Наташе казалось, что он единственный, кто ее понимает, единственный, кто будет любить ее, что бы ни случилось. Она нашла его в спасательном центре маленьким щенком, сидящим в углу загона.

– Бросили на обочине дороги, – сказала Наташе женщина, ухаживавшая за питомцами. Она нагнулась, чтобы взять его на руки и прошептала ему в самое ухо:

– Значит, мы с тобой в одной лодке.

Она потерлась щекой о его бархатистую рыжую макушку.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Наташа просидела за рабочим столом большую часть утра, принимая телефонные звонки, электронные письма, распечатывая отчеты и заметки. Она позвонила другому клиенту, мужчине средних лет, ожидающему рождения первого внука. Как это часто случалось, приход представителя нового поколения пробудил в нем интерес к тем, кто жил в этом мире до него. Наташа сказала, что обнаружила дальних кузенов в Элис-Спрингс.

– Вы меня действительно порадовали, – сказал он ей. – Теперь я могу начать планировать свой отпуск. Всегда хотелось совершить путешествие в Австралию, но путь казался мне слишком далеким. Но если у меня там есть родственники, то это все меняет, не так ли?

Звонок наполнил утро радостью. Она сделала перерыв, чтобы пообедать на Бродвей-стрит со старой соседкой по лондонской квартире, которая заглянула к ней по пути в Уорчестер, где жили ее родители. Они зашли в кафе, много смеялись и объедались омлетом и чипсами, после чего закусили пышным пудингом с заварным кремом. С той памятной встречи это был один из редких дней, когда Наташа позволила себе отвлечься от работы. И именно благодаря недолгому отдыху она осознала, несколько это дело захватило ее. Поиски Бетани стали своего рода поиском себя. Как будто успешное завершение этого дела могло каким-то образом восстановить баланс, завершить дела прошлого, доказать, что люди не могут просто так растворяться в воздухе.

Наташа с утра пыталась дозвониться Диане. Она набрала номер в третий раз и наконец услышала ответ.

– Здравствуйте. Это Наташа Блэйк. Мы недавно виделись в студии Адама Мэйсона.

– Да, я помню.

– Адам предложил мне позировать для фотографий. Звучит забавно, но я никогда не делала этого раньше. Я подумала, что вы могли бы дать мне пару полезных советов.

– В этом нет ничего особенного.

– Неужели все девушки считают, что позировать фотографу просто?

– Вам бы следовало спросить у них.

– Адам показывал мне фотографии Бетани. Они такие милые.

– М-м-м.

– Вы сказали, что знаете ее. Какая она?

– Если честно, не знаю. Она – вещь в себе.

– Вы и для Джейка позировали?

Диана колебалась.

– Много раз, – сказала она. – Чем больше практики, тем лучше для меня.

– Тогда, я полагаю, мне следует сказать «Да»?

– Смотря что он вам предложил...

Наташа не нашлась, что ответить.

Для вечеринки выбрали квартиру Уилла, напротив «Монпелье Гарденс», в Челтенхэме. Интересно, какая компания там соберется? Конечно, приедет Эмили и другие коллеги из «Поколений». Хорошая идея – встретиться вот так, всем вместе.

Около семи она приняла душ и задумалась, что бы надеть. В конце концов выбор пал на темно-пунцовое платье с шалью, которые висели на дверце гардероба с Нового года. По всей видимости, она опоздает минимум на сорок минут. Нет смысла менять устоявшиеся привычки.

Заняв место в длинном ряду машин, Наташа ехала по направлению к Тоддингтону. На дороге виднелись опасные островки черного льда, в воздухе висели клочки тумана. Может, поэтому красная «Тойота-Селика» всю дорогу следовала за ней по пятам, уцепившись за свет задних фар ее машины. Это начинало ее раздражать. Если придется резко затормозить, «Селика» может врезаться в ее «Санбим».

Наташа не боялась садиться за руль в плохую погоду. Вождение в неблагоприятных условиях будоражило ее, позволяло сохранять форму. Она надавила на педаль, ощутила движение мощного двигателя, который был старше нее почти на десять лет, приготовившись к рывку. Близость к земле усиливала приток чистого адреналина, скорость дарила наслаждение. Впереди показался поворот. Наташа сбавила скорость, крепко ухватившись за узкий руль.

Кровавая «Селика» по-прежнему находилась сзади.

Она въехала на окраину города, включила «правый поворот» и свернула на Престбари-роуд. «Селика» повторила маневр. Наташа прибавила скорость, давая возможность другим машинам вклиниться между ними. В зеркало заднего вида она увидела, что «Тойота» наконец отстала. Лицо водителя за ветровым стеклом в слепящем свете огней разглядеть не удалось. Она притормозила у магазина спиртных напитков. Нарочно задержалась, ступив на тротуар, чтобы увидеть, как «Селика» промчится мимо.

Извини, теперь сам ищи дорогу!

Она купила большую бутылку австрийского «каберне». Положив ее на пассажирское сидение, Наташа снова примкнула к череде движущихся автомобилей, проверила, нет ли в зеркале знакомых огней. Сжала руль. Огни стали желтыми. «Санбим» миновал перекресток. «Селика» ехала сразу за ним.

В новой квартире Уилла она была только раз, на новоселье. Если не подводит память, дом должен был быть где-то рядом. Проехала музей «Холт Бертплейс», справа остался ряд магазинов, потом «Империал Гарденс». «Селика» скользила за ней, как тень.

Теперь к «Монпелье Променад», мимо маленьких винных баров, ресторанов и бутиков и, наконец, по прямой к Уиллу. Наташа решила припарковаться как можно ближе к дому, однако перед тротуаром выстроился непрерывный ряд машин. Можно оставить авто дальше по улице и вернуться назад. Однако не сделала ни того, ни другого. Место для ее авто все-таки нашлось. За секунду привела себя в порядок, захлопнула дверцу, перебежала дорогу, и, не удержавшись, оглянулась.

Эмили, с которой Наташа когда-то делила комнату, вышла ей навстречу с бокалом шампанского в руке. Ей очень шел белый шелковый наряд, ее короткие темно-рыжие волосы были зачесаны назад.

– Привет, рада тебя видеть.

Она обняла Наташу, помогла ей снять пальто, взяла из рук бутылку вина. Когда Наташа в последний раз виделась с Эмили, та собиралась переехать к Уиллу. Похоже, именно в эту квартиру.

Наташа прошла в просторную гостиную. В окружении знакомых лиц, в приятной обстановке, случай с «Селикой» казался смешным. Забудь о ней. Случайная машина, которая ехала в том же направлении, не более того.

Уилл, который в тот момент стоял у камина, двинулся ей навстречу, чтобы заключить в объятия. Он был на три года старше Наташи и работал в отделе «Поколений», специализировавшемся на генеалогических исследованиях, связанных с генетикой. Специалисты задались целью исследовать случаи передачи по наследству заболеваний крови, болезни Альцгеймера, муковисцидоза в надежде, что полученные данные будут полезны врачам и, кроме того, людям, желающим узнать о генах, которые они могут передать своим детям, либо заглянуть в прошлое, чтобы быть уверенным в своем будущем. Это была область генетики, которую Наташа предпочитала избегать.

Несмотря на это, она всегда с интересом слушала Уилла, с восторгом рассказывавшего о том, что генетика позволит открыть новую страницу в генеалогии, придаст ей новое значение, станет ее научной сестрой. И о том, что с помощью генетики откроются новые пути в генеалогических изысканиях. Например, используя генетику, можно восполнить пробелы в родословной, проследить общих предков, углубившись в прошлое на сотни, нет, на тысячи лет, до викингов и кельтов.

Эмили присоединилась к ним, наполнила Наташин стакан.

– Счастливого Нового года! – произнесла тост Наташа.

– С Новым годом, – улыбнулась Эмили.

Эмили, когда-то вместе с Наташей обсуждавшая начальников и общих знакомых, и по сей день снабжала ее сведениями о некоторых международных контактах компании.

– Ты же знаешь, без тебя все не так, – сказал Уилл. – Мы скучаем по твоим перепалкам с большими начальниками, по твоим необычным нарядам. Я не выпиваю и половины чашек чая и кофе с тех пор, как ты ушла, так-то.

– Тебе нет прощения. Ты можешь заехать на чашечку, когда тебе вздумается. Чайник всегда включен.

– Ну, как дела там, в большом мире?

– Отлично.

Прозвучало не слишком убедительно.

– Тебе стоит попробовать.

– В отличие от тебя, я слишком привязан к моему счету, на который регулярно капает зарплата.

– В том-то и дело.

– Ты когда-нибудь вернешься? – спросила Эмили.

Уилл ответил вместо Наташи:

– Вряд ли.

В его голосе было легкое сожаление. Наташа отлично понимала, что он имел в виду. Разрыв их отношений. Как обычно, по ее инициативе. Сначала увлеченность работой их разъединила, потом она поставила последнюю точку. Он раз или два предлагал начать отношения с чистого листа, еще до появления Маркуса, но она сказала ему, что в их случае это не сработает. Гораздо лучше остаться друзьями.

Странная ситуация, очевидная для всех. Думая об этом, Наташа чувствовала легкое отчуждение и одновременно ностальгию. Трудности, связанные с работой в большой компании, забываются быстро: и необходимость соответствовать требованиям руководства, и рутина, и бюрократизм... Когда уходишь, вспоминаются только приятельская болтовня за чашкой кофе и возле фотокопировального устройства, добродушные шутки и моральная поддержка коллег.

Если бы Адам обратился к ней в то время, когда она работала в «Поколениях» или в Геральдической палате, то она могла бы на законных основаниях поделиться своими тревогами о записке Бетани с полудюжиной человек. Но тогда почти наверняка у нее не было бы возможности заниматься этим делом в первую очередь. И не было бы приличного заработка. И вообще возможности заработать.

Она была бы не прочь рассказать обо всем этом Уиллу или Эмили. Но момент явно был неподходящий.

Ближе к девяти вечера в дело пошли крепкие напитки. Наташе пора ехать домой, поэтому она с извинениями распрощалась.

На пути к машине она внимательно осмотрела дорогу, исследовала взглядом ограду парка, словно ожидая увидеть кого-нибудь, выпрыгивающего из-за деревьев. Она проверила, правильно ли установлено боковое зеркало. На дороге она была одна. Наташа облегченно вздохнула. Открыла окно, чтобы холодный воздух не дал ей задремать.

Пронзительный звонок мобильного телефона дал ей понять, что она была недалека от того, чтобы заснуть за рулем.

Телефон лежал на пассажирском месте. Звонки следовали один за другим, а она все не решалась поднять трубку. Почему, черт побери, нельзя проигнорировать разрывающийся телефон?

– Вы передумали?

Это был Адам.

– О чем вы?

– Вы согласны позировать?

Она сразу поняла, почему он решил позвонить. Ее мысли устремились вперед. Она сбросила скорость, чтобы сосредоточиться.

– Диана сказала, что вы обратились к ней за советом.

– Это правда.

Ничего не вышло, она позволила загнать себя в ловушку.

– Где вы?

– На полпути между Челтенхэмом и Бродвеем.

– Приезжайте прямо сейчас.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

Наташа ехала на юг, к Бурфолду, пытаясь навести порядок в собственных мыслях. Как могла она согласиться – одна, поздно вечером – приехать в студию к Адаму? Самое страшное – ответить на вопрос, кому она доверяет в меньшей степени – Адаму или себе, – ей не удавалось...

Она попыталась проанализировать свои чувства. Бетани ушла от Адама, освободив его от каких-либо обязательств. Нет смысла притворяться, изображая благородную девицу, «которая ни за что не станет принимать ухаживания от парня подруги». Она согласилась позировать Адаму не потому, что разговор с Дианой помог побороть сомнения. Нет, она хотела этого. Уж не подражает ли она Стивену, который удивительно легкомысленно относится к противоположному полу, порой переходя границу дозволенного легкого флирта?

Адам впустил ее в студию. Заглянув в комнату через его плечо, Наташа отметила, что осветительные приборы уже расставлены по местам и все готово к съемке. В световом пятне стояла простая деревянная скамья.

Воспоминания разом пронеслись перед ее мысленным взором: встреча с Джейком и его приятелем, угрожающие нотки в голосе, записанном на автоответчик, следующая по пятам за «Санбимом» «Тойота-Селика»... Может ли Адам иметь к этому отношение? Нет, нужно думать о том, что происходит здесь и сейчас.

Он протянул ей бокал красного вина.

– Я пила вино на вечеринке у друзей.

– Выпейте еще немного, вреда не будет. Наоборот, вино поможет вам расслабиться.

Наташе это было необходимо, но, с другой стороны, ей хотелось сохранить способность мыслить здраво. Какого лешего я здесь делаю? Этот вопрос следовало задать себе намного раньше.

Вино и ощущение внутренней свободы, которое оно могло подарить, оказалось слишком большим соблазном. Она пригубила бокал.

– В темной комнате висит костюм. Вы можете переодеться там.

Адам казался далеким и холодным. Она едва сдерживалась, чтобы не спросить, виделся ли он сегодня с Джейком Ромилли, знает ли о том, что она рылась в бумагах в его отсутствие. Она могла уйти сейчас, сию минуту – если бы он позволил.

Наташа вошла в маленькую дверь.

– Небольшое предупреждение, – сказал Адам. – Ткань немного влажная. Я потом объясню.

Влажная – это было мягко сказано. Костюм висел сзади на двери – длинная белая греческая туника, сшитая из тонкой хлопчатобумажной ткани. Капли воды стекали с подола, образовав лужу на лакированном полу.

В этом платье она будет практически обнаженной. Оно подчеркнет каждую линию, каждый изгиб ее тела.

Она вынесла тунику в студию, держа в вытянутых руках.

– Вы, похоже, шутите.

– Я окунул ее в теплую воду, и свет лампы будет согревать ее. Вы не замерзнете.

– Да, понятно. – Она повесила платье обратно на дверь. – Наверное, это была не очень хорошая мысль.

– Неужели вам не интересно узнать, что я хочу сделать?

Она фыркнула.

– Полагаю, что идея достаточно хороша.

– Ваш отец археолог. Он водил вас в Британский музей, когда вы были маленькой?

– Да.

– Он показывал вам коллекцию античных скульптур лорда Элджина?

– Да, конечно.

– Он рассказывал вам их историю? Как лорд Элджин вывез их из греческого Парфенона в девятнадцатом веке, как греки боролись за их возвращение на родину?

– Да.

– А знаете, как создавались классические скульптуры? – Он медленно приблизился к ней. – Они надевали на натурщицу мокрую одежду.

Когда их лица отделяли считанные сантиметры, он остановился.

– Я хочу сфотографировать вас в виде одной из античных скульптур.

– Поясните.

– Только если вы пообещаете остаться.

Наташа скрестила пальцы за спиной.

– Обещаю.

Она прошла вслед за ним в темную комнату. Он снял с полки книгу и показал ей фотографию одной из скульптур Элджина – две безголовые женские фигуры в туниках, склонившиеся друг к другу. На странице с ней соседствовала фотография Камерон: женщины, сидящие на скамье в тех же позах, что и статуи.

Адам передал книгу Наташе.

– Эта композиция изначально находилась в восточном фронтоне Парфенона, – пояснил он. – Камерон выбрала ее именно потому, что у женщин нет голов. Персонажи из мифов и легенд, – он взглянул на нее, – но из-за того, что голова отсутствует, нельзя установить, какие именно. И это, как вы понимаете, очень хорошо. Каждый видит в них то, что хочет.

Он говорил не о Бетани. Он говорил о ней.

– Когда мы встретились во второй раз, вы высказали интересную мысль. Я спросил, нет ли в вас русской крови, помните? Вы сказали тогда: «Мне нравится так думать». Я знал, что у вас не было способа выяснить это. Вы легко вписываетесь в картинку: одетая в меховую шубку девушка с гривой светлых волос и черными глазами, стоящая на Красной площади, а вокруг кружится снег... – Он протянул ей тунику. – Что ж, вернемся к мраморным скульптурам.

Вырванная из естественного окружения. Спасенная археологом. Личность неизвестна. Очень четко и изящно.

– Идея и правда хороша.

– Я рад.

Она взяла из рук Адама костюм и вернулась в темную комнату. Закрыла дверь, сняла платье и туфли. Решила, что нижнее белье тоже придется снять, поскольку оно наверняка будет просвечивать сквозь тонкую ткань. Раздевшись полностью, она на мгновение замерла и прислушалась, но из студии не доносилось ни звука. Интересно, чем занят Адам? Потом натянула мокрое платье. Прикосновение прохладной материи не было неприятным, по коже пробежала дрожь, как при погружении в холодную воду.

Она не знала, что сделать с волосами. Осмотрелась в поисках зеркала, потом вспомнила, что видела одно в дальнем конце комнаты. Наташа оглядела себя: влажная ткань обтянула узкую талию, выступающие костяшки бедер, не говоря уже о сосках. С удивлением отметила, как мало ее это беспокоит.

Она слегка одернула платье и открыла дверь. Адам расположился на скамейке, опершись локтями о колени. Перед ним лежала раскрытая газета.

Увидев, что она вошла в студию, он сложил газету, медленно осмотрел ее с головы до ног. Встал, приблизился, коснулся ее волос.

– Можно мне?

Она кивнула.

Он встал позади нее. Она почувствовала, как он взял ее тяжелые волосы рукой, закрутил, поднял и закрепил свободным и опытным движением на макушке. Потом поправил складки платья, оголив ей плечи. Его теплые пальцы касались ее кожи, отчего ткань платья казалась еще более холодной.

Адам вынул из кармана контурный карандаш для глаз.

– Закройте глаза.

Она почувствовала, как остро заточенный карандаш прошелся по векам.

– Отлично. – Он кивнул в сторону ослепительно-яркого светового пятна. – Теперь пришла ваша очередь.

Наташа пошла в указанном направлении. Пол холодил босые ноги, в голове пульсировала мысль: «Смотрит ли он на меня?»

Наташа села на скамейку. Лицо Адама спряталось за камерой. Казалось, она ждала целую вечность. Или даже дольше, так что тело успело занеметь, придавая ей сходство с настоящей статуей. Однако исходящее от слепящей лампы тепло было приятным, как солнечный свет. Она чувствовала, как высыхает платье.

Потом она заметила Адама, вернее его силуэт, стоящий в тени – он настраивал камеру, направлял на нее объекта и как оружие. Внезапно она почувствовала себя уязвимой. Ради всего святого, он же фотограф, а не Джеймс Бонд! В реальном мире оружие принято прятать, а это всего лишь фотоаппарат.

– Немного откиньтесь назад. Поднимите одну ногу на скамейку, как в книге, помните? Вот теперь хорошо.

Он снова исчез. Последовала ослепительная вспышка. Наташа была уверена в том, что моргнула.

– Приподнимите голову. Хорошо. Теперь проведите рукой вниз по груди. Расслабьтесь.

Еще вспышка.

– Теперь смотрите в сторону.

Вспышка.

– Совершенно новый поворот в игре в статуи! Почему я не слышу указаний по поводу эмоций? Я думала, это ваш стиль работы.

– Вам они не нужны. У мраморной статуи нет личности. Идея в том, что вы можете интерпретировать их так, как захотите. – Ослепленная, она с трудом различала смутные контуры его фигуры, движущейся позади фотоаппарата. Он шагнул в круг света, подошел к ней, согнулся, чтобы быть на одном с ней уровне, взял ее за подбородок, чтобы слегка запрокинуть ей голову. – Все, что мне нужно от оригинала – это идея классической красоты и благородства, отражение былых героических времен. В вас все это есть. – Он провел ее рукой вниз по ее телу.

Он продолжал смотреть на нее, медленно поднимая фотоаппарат на необходимую высоту, потом поднял руку, чтобы настроить объектив, осторожно и медленно, как если бы боялся спугнуть редкую птицу. Камера застыла в нескольких сантиметрах от ее лица.

– Расскажите мне о своей матери.

Она опустила глаза, потом взглянула прямо в объектив, едва удержавшись, чтобы не оттолкнуть его.

– Я ничего не знаю о ней... – Щелчок. – ... кроме того, что однажды ночью в 1973 году она была в больнице Джессоп в Шеффилде.

Ее удивляло, как легко она произносит эти слова. Камера придвинулась еще ближе.

– Что бы вы хотели получить от нее? Любовь?

– Понимание.

Камера повернулась. Еще щелчок.

– Когда вам сказали о том, что вы – приемный ребенок?

– Мне бы не хотелось говорить об этом.

– Вам никто об этом не говорил? Вы сами узнали?

– Да.

– Сколько вам было лет?

– Восемнадцать.

Наташа никогда и никому этого не рассказывала. Ни единой живой душе. Звук собственного голоса в пустой комнате производил удивительное очистительное действие. По идее, ее должно смущать и беспокоить постоянное присутствие объектива, нацеленного прямо на нее, но эффект был противоположным: он давал ощущение удаленности от людей, убеждал в анонимности, как если бы она писала дневник. Только камера была более требовательной... До этого момента она не понимала, как люди могут приходить на телевидение, чтобы обсуждать свои самые интимные проблемы.

– Для оформления документов на поездку во Францию мне было нужно свидетельство о рождении. У всех моих друзей был полный комплект документов. И метрики в том числе – длинные и узкие, разделенные на три части, с указанием данных об отце и матери, их профессиях и адресе.

– А у вас такого не было.

– Нет. Его пришлось специально заказывать. Моя подруга Рэйчел сказала, что я – приемный ребенок. В шутку. Мы часто дурачились, считая факт усыновления прекрасным объяснением, почему наши родители не понимали нас... ну, и всякое такое. Обычно мы подшучивали друг над другом, сравнивали себя с родителями, находя массу отличий во внешности, манерах, индивидуальных привычках. Мы выдумывали для себя необычных предков. Сочиняли истории о том, что настоящие матери бросили нас ради блестящей карьеры. – Она сделала паузу. – Когда я получила свое свидетельство, оказалось, что записей в нем вполовину меньше, чем у остальных ребят. В нем были указаны только мое имя и дата рождения, остальные графы были пустыми.

«Бери инициативу в свои руки. Работай сама на себя». Не этому ли учил ее Стивен? Поэтому Наташа отправилась в ближайшую библиотеку. Там ей указали на маленький шкаф, где хранились пособия по генеалогии. Там она нашла книгу, посвященную вопросу усыновления. В розово-голубом переплете, с заголовком, написанным большими буквами. Автор не обошел вниманием вопрос о свидетельстве рождения приемного ребенка, посвятив ему целую главу. Оказалось, сокращенная форма свидетельств о рождении была введена, чтобы скрыть факт усыновления. Обычно подобные документы подписывал секретарь бюро регистрации гражданского состояния, свидетельства же для приемных детей должен был заверять представитель вышестоящей организации. При этом свидетельству присваивался порядковый номер согласно реестру усыновленных детей, а не министерства здравоохранения, как у «нормальных». В книге были приведены примеры оформления обоих свидетельств. Она сделала копии и того, и другого и, придя домой, сравнила со своим документом.

Странно, что она ничего не почувствовала. Словно нашла подтверждение тому, о чем всегда знала.

Как сказал Маркус: «Ты всегда знала, что настоящая мать бросила тебя. Это было в твоей глубокой памяти. Ты должна знать. Ты была там, когда она уходила».

Щелчок затвора заставил ее вздрогнуть.

Голос Адама:

– Вы восстали против них.

Она села ровно, глаз объектива последовал за ней:

– Да.

Семья собралась внизу, на кухне. Анна стояла около плиты, помешивая в кастрюльке дымящийся соус. Абигаль сидела за обеденным столом с домашним заданием по физике, рядом с ней сидел Стивен, он помогал ей решать задачу. Стакан, наполненный виски с содовой, стоял на столе у его локтя.

Они были рядом, до каждого можно было дотронуться, но Наташе казалось, что она смотрит на них через телескоп, с расстояния нескольких миль, с другой планеты. Для того чтобы увидеть, что они тоже сморят на нее, понадобилось какое-то время. Бросив последний взгляд на зажатый в ладони лист бумаги, Наташа порвала его.

– Папа улыбнулся мне. Что удивительно, он не заметил произошедшей во мне перемены. Он не заметил, что я перестала быть его маленькой девочкой.

В тишине знакомые предметы приобрели особенно четкие очертания: большие кухонные часы, по которым она училась узнавать время, занавески в цветочек, веревка, натянутая из кухни в сад через окно.

Мама, которая вовсе не была ее мамой, молча смотрела на нее через густую пелену пара. Стивен подошел и обнял ее. Она хотела оттолкнуть его, но оказалось, что у нее недостаточно для этого сил.

– Мы собирались сказать тебе. Когда тебе исполнится двадцать один год, – сказал Стивен, как будто дело было только в том, что они столько лет держали ее в неведении.

Через его плечо Наташа смотрела на Абигаль. Сестра улыбалась, не понимая, что происходит. Чужая. Которая всегда была любимицей матери. Теперь все встало на свои места.

Потом она вспомнила о розово-голубой книге в библиотеке. В ней несколько глав были посвящены теме поиска настоящих родителей.

– Я любила свою маму. Я говорю о своей приемной матери. Я по-прежнему ее люблю. Но она без устали твердила, что в младенческом возрасте я часами плакала по ночам. А когда она брала меня на руки, я брыкалась и плакала еще громче, отвергая каждый раз ее ласки.

Настоящая мать вела бы себя по-другому.

Потом Стивен тоже сорвался. Он вывел ее из теплой кухни в холодную бледно-голубую гостиную Анны. Там они сели друг против друга на обитые ситцем стулья.

– Он сказал, что, когда она ушла из больницы, были предприняты попытки разыскать ее, к поискам подключились полиция и власти. Но она больше не объявлялась. Анна и Стивен подали заявку на удочерение в январе, меня передали им, а бумаги были подписаны через два месяца, 12 марта. Мои родители никогда не организовывали больших праздников на мой день рождения. Слишком близко к Рождеству, говорили они. Я просмотрела свой дневник. Мы всегда устраивали что-нибудь особенное 12 марта – ходили в ресторан, в кино. Они никогда не говорили мне, какое событие мы отмечаем.

– Тот день, когда мы принесли тебя домой... – сказал Стивен. – Мы с Анной сказали друг другу, что это самый счастливый день в нашей жизни.

Позже Наташа узнала, что они удочерили ее, придя к выводу, что у них никогда не будет своих детей.

– Чего вы больше всего боитесь? – голос Адама был еле слышен.

Она пристально посмотрела в объектив.

– Того, на что я могу быть способна. Того, что я несу в своей крови, о чем я могу никогда не узнать.

Он опустил фотоаппарат, чтобы она поняла, что он не смотрит на нее, чтобы продолжала рассказывать.

– Так вот почему вы так жестко контролируете себя...

– Наверное.

– Вы когда-нибудь позволяете себе расслабиться?

– Честно говоря, не знаю. Может, если немного выпью.

– Есть способы получше спиртного.

Теперь, когда они с Адамом стояли лицом к лицу, Наташа с трудом верила в то, что минуту назад рассказывала ему о своем прошлом. Она встала, ощутив в теле странную легкость. Прикосновение туники было приятным. Она полностью высохла и теперь мягко касалась кожи.

Она взяла фотоаппарат из рук Адама, приблизила к своим глазам, навела на него объектив и нажала кнопку.

Потом его рука закрыла объектив, стало темно. Он забрал у нее камеру, положил ее на пол, не спуская с нее глаз.

Создавалось впечатление, что, направив на него фотоаппарат, она заставила его почувствовать растерянность, которую испытывает человек, постоянно находящийся «на мушке» объектива, – ощущение, постоянно навязываемое им другим. А еще было чувство, будто он испытывает ее. Кто первый отведет взгляд?

Она намеренно проиграла. Однако с чувством, что победа осталась за ней.

Она вернулась в темную комнату, чтобы переодеться. Скинула тунику, натянула свое платье. Нагнувшись в поисках колготок, Наташа обратила внимание на полную мусорную корзину. Негативы и фотографии. Черно-белое изображение Бетани в образе Офелии. Фотографии, о которых Адам сказал: «Они не получились».

Она медленно достала их из корзины. Тот же смазанный фокус, создающий удивительное впечатление нереальности происходящего. Однако на этом снимке было нечто сверхъестественное, от чего Наташу бросило в дрожь, – тень, о которой говорил Адам. Своими светящимися контурами она обрисовывала фигуру девушку с длинными волосами, едва различимая, но при этом совершенно реальная. Как аура. Как привидение, невидимое невооруженным глазом, но пойманное чувствительным оком камеры. Что же на самом деле она видела? Привидение Бетани? Или, быть может, призрак другой женщины?

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

Тоби прислал электронное письмо, в котором сообщал, что «исследовал досье прерафаэлитов» в Британской библиотеке. Он предлагал встретиться где-нибудь в кафе, в среду.

Стивен тоже собирался в среду быть в Лондоне, чтобы присутствовать на встрече со спонсорами. Они смогут увидеться, уладив свои дела.

Около половины десятого из своего офиса позвонила Эбби, чтобы дать Наташе новый номер телефона.

– Как жизнь?

– Сплошное веселье. Организую теннисный турнир с участием звезд мирового спорта.

– Для чего?

– Для рекламы цемента.

Наташа даже не пыталась вникнуть в то, о чем рассказывала сестра.

Турнир назначен на среду, так что в этот день Эбби будет занята. Они обменялись неопределенными предложениями как-нибудь встретиться.

На обратном пути из Глочестера позвонила Мэри.

– Джон младший умер, когда ему было за сорок. Завещал все свое имущество своей жене Эллен. У них была единственная дочь, тоже Эллен, которая вышла замуж за парня по имени Дэйвис. К сожалению, на свете миллионы Дэйвисов. Посмотрю, может, сумею сорвать джекпот, но не обещаю.

– Спасибо, Мэри. Ты блестяще справилась с задачей.

– Если мне не повезет, попытаюсь разобраться с младшей сестрой Дженет, Элеонорой. Просмотрю свидетельства о рождении, но боюсь, ничего не выйдет.

– Не надо искать так тщательно, – попросила Наташа. – Переходи сразу к замужеству.

До беременности Мэри с большим энтузиазмом относилась к поручениям, за которые бралась, и часто давала Наташе очень дельные советы. Сама того не желая, Наташа огорчилась, отметив, что сегодня подруга работает вполсилы.

– Я позапрошлым вечером заглянула к тебе, – сказала Мэри. – Тебя не было дома.

– Да, я уезжала.

– И?

– И... ничего. Вернее, много чего. Я согласилась позировать Адаму.

Мэри присвистнула.

– Ты согласилась на что? Но... подожди-ка. Более важный вопрос, для чего ты позировала?

– Изображала греческую богиню. Как и она, я потеряла голову. Не в буквальном смысле слова, как выяснилось позже.

– Давно пора. И?

– Я уже сказала. Ничего.

Мэри вздохнула с явным облегчением. Вспоминая о том вечере, Наташа испытывала внутреннее недовольство своим поступком.

– Он мой клиент.

– Ну и?

– Он нанял меня, чтобы я разыскала его девушку, помнишь?

– Тогда это мяч в твои ворота. Ты могла бы быть менее рассудительной, чем обычно. Скажи ему, что делаешь все, что в твоих силах.

– У меня может не остаться выбора.

– Послушай, Нат, я знаю, что ты всегда отдаешь себя всю работе, но на этот раз ты перегибаешь палку, согласна? Почему ты позволила себе настолько увлечься этим делом?

– Разве?

– Ты и без меня знаешь, что это так.

Наташа надавила пальцами на закрытые веки. Сказать Мэри правду? Для нее Бетани – девочка, которая исчезла, а сама она уже достаточно взрослая, чтобы что-нибудь предпринять.

– Раньше я имела дело с людьми, которые умерли много лет назад. Это намного легче. Ты никак не можешь повлиять на прошлое.

– Ну, я не знаю. Я думаю, что именно этим вы, историки, занимаетесь постоянно.

Наташа немного прибралась в доме, потом взяла дневник Дженет. Случайно она могла найти что-нибудь еще. Живые и непосредственные замечания Дженет послужат ориентиром в поисках.

«Опишу очаровательного джентльмена, которого мы встретили сегодня в Гайд-Парке. Он адвокат. Выше шести футов ростом, красивая походка, каштановые, слегка вьющиеся волосы, маленькие усики. Очень красивые сине-зеленые глаза. Нос не совсем правильной формы, однако tout ensemble[5] очень приятный, даже при том, что у него совсем неромантичная фамилия – Браун».

Затем следовало подробное описание того, как пути господина Брауна и Маршаллов пересеклись на воскресной прогулке, и миссис Маршалл рассказала ему, где можно приобрести билет на лекции ее мужа в Академии. Потом господина Брауна пригласили на чай на Сэвил Роу.

«Мама спросила меня сегодня, как я отношусь к его знакам внимания. Я не рискнула высказать свое мнение, хотя, кажется, ему было приятно видеть меня вчера вечером. Но то, что должно случиться, – случится, и нет смысла беспокоиться об этом.

Маленькая Элеонора в постели с температурой, которая, слава Богу, к утру прошла».

Наташа отметила, что на страницах дневника Дженет довольно редко упоминала о младшей сестре.

«Все были приглашены в Эт Хоум к Форду Мэддоксу Брауну. Там собралось множество художников в своих странных костюмах. Печальные леди и похожие на сумасшедших джентльмены. Дженни Моррис с дочерьми была тут же. Она очень хороша в кремовом наряде из крепа с высоким воротником, отделанным старинным золотым атласом, и с белой индийской шалью на плечах. Когда она молчит, ее лицо прекрасно и обворожительно, но, когда она говорит, впечатление портится».

Хроникеры прерафаэлитов много бы дали за эту зарисовку. Если бы Бетани когда-нибудь собралась написать биографию Лиззи, у нее уже был бы ценный материал.

«Папа, мама и я были приглашены в студию г-на Россетти. Его картины отличались от тех, что я видела раньше, мне они очень понравились. Хотя я не совсем понимаю, в чем секрет привлекательности всех этих кровавых королев и ведьм. Лучше всех – «Прозерпина». Картина темная, и папа сказал, что этот портрет прославит миссис Моррис. Лицо нарисовано прекрасно, но фигура в целом нехороша – уж очень низкая талия. Г-н Россетти был очень мил, разговаривал приветливо, всем было хорошо, но он выглядел более дряблым и неопрятным, чем обычно, и намного старше своих лет. Если бы не его глаза, которые очень проницательны, было бы трудно угадать в нем гения.

На пути домой папа сообщил мне ошеломляющую новость: г-н Россетти хочет нарисовать меня в образе Жанны Д'Арк, если, конечно, мы согласны, папа и я. Он поражен моей внешностью, и, судя по тому, как папа и мама усмехались, он сказал в мой адрес много лестного, но они не стали мне этого пересказывать. Я никогда не думала, что выгляжу такой мрачной».

Этому портрету не суждено было появиться, как стало понятно из записей Дженет несколькими страницами позже.

«К сожалению, г-н Р. заболел. Папа сопровождал брата г-на Р., Вильяма, в Бирчингтон и вернулся на следующий день. Он сказал, что г-н Россетти был абсолютно синим от отравления крови вследствие застоя в почках. Папа завернул его в мокрые рубашки и в течение пяти часов ухаживал за ним, хотя сомневался, что сможет ему помочь. Бедный, он был скорее мертв, чем жив.

Папе пришла телеграмма, в которой сообщалось, что г-н Россетти умер. Огромная утрата. Очень грустно думать об этом. Если бы он вел хорошую и правильную жизнь, он мог бы процветать. Будем надеяться, что теперь он счастлив.

Я повела себя достаточно по-дурацки, пролив немного горьких слез скорби во время вечерней лекции. Невозможно было слушать, как папа в присутствии г-на Брауна описывает мышцы тела».

Наташа закрыла тетрадь. Неудивительно, что девушки, которых прерафаэлиты использовали в качестве моделей, показались Дженет скандальными и экзотическими. Модели часами проводили в студиях художников, в то время как обычно влюбленные пары должны были ждать помолвки, чтобы получить возможность просто взяться за руки. С тех пор прошло более ста лет!

Она поглядела на экран. Окно программы-ежедневника по-прежнему было открыто. Встреча с Тоби назначена на 10 января. Стивен говорил, что Маркус улетает в Канаду в первую неделю января. Похоже, он не собирался ей звонить до отъезда.

Звонок телефона. Она подождала, пока сработает автоответчик, и услышала голос Адама.

– Я хочу вам кое-что показать. Вы свободны сегодня вечером?

Она взяла трубку.

– Боюсь, что занята.

Ложь.

– Очень плохо.

– Что вы хотите мне показать?

– Сюрприз.

– Ненавижу сюрпризы.

– Тогда не приходите.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

Адам сказал, что встретит ее возле колледжа Эксетер в семь часов. Она оставила машину на Брод-стрит, прошла по Терл-стрит к высоким воротам в каменной стене, служившим главным входом. Резная дверца была открыта и вела во внутренний дворик.

Через секунду после ее прихода появился Адам. Можно подумать, что он следил за ней. В сумерках его кудрявые волосы казались более светлыми, чем обычно.

– Лучше сделать, чем потом жалеть, что не сделал.

– Надеюсь, что так оно и есть.

Они пошли по усыпанной гравием дорожке вокруг идеально подстриженного газона, травы которого в темноте были похожи на бархат. Миновали увитую плющом террасу семнадцатого века, ведущую к французской готической часовне, прошли к выставочному залу. Маленькая дверь через короткий пролет каменных ступеней вела в устланный коврами коридор. Там разместился указатель с надписью «Залы для совещаний и конференций», справа была табличка – «Зал Морриса».

– Закройте глаза, – попросил Адам совсем как в тот вечер, в студии.

Наташа протянула ему руку и разрешила провести себя вперед, потом налево. Она сделала еще шаг и почувствовала, что он отпустил ее. Она услышала, как скрипнула дверь. От залившего комнату света ее закрытые веки стали розовыми.

– Открывайте.

Они стояли на пороге длинной комнаты, в конце которой виднелись высокие узкие стрельчатые окна, занавешенные темно-красным бархатом. Стены были выкрашены белым, по углам стояли красивые стулья с витыми железными ножкими и готическими изогнутыми спинками, с сиденьями, обитыми роскошным красным бархатом с геральдическими лилиями, в тон занавескам. Вместо точечных светильников, которые обычно можно было встретить в выставочных помещениях, галерею переполняли свечи. Кованые люстры свисали с потолка, высокие напольные подсвечники расставлены повсюду в комнате. Общая атмосфера была магической, мрачновато-таинственной.

Снимки были развешены рядами, и неровный свет свечей усиливал впечатление, производимое таинственными, сверхъестественными образами, запечатленными на них. Обрамленные тонкими серебристыми полосками фотографии Бетани, отобранные из обеих папок, найденных Наташей в темной комнате. На противоположной стене – фото, для которых позировала Диана. Наташа узнала многие из них – «Девушку с арфой», «Леди из Шалотта», Кристину, стоящую в кольце огня.

– Вам нравится?

Наташа чувствовала, что он смотрит на нее.

– Это ошеломляет. – Она повернулась к нему. – В буквальном смысле. Мне не доводилось видеть ничего подобного.

Он положил руки ей на плечи и бережно повернул. На фотографии она увидела собственное лицо, встретила взгляд своих собственных глаз, полночно черных. Их выражение было сосредоточенным, задумчивым, тревожно-чарующим. Сфокусированным на Адаме. Влажная туника облегала тело, как вторая кожа.

– Она еще не закончена, – пояснил Адам. – Многие фотографии до сих пор в работе, не достает сопроводительных надписей. Но я хотел, чтобы вы первая увидели это.

Наташа посмотрела на него, поймав себя на мысли, что польщена и в то же время расстроена.

Она отошла в другой конец комнаты. Шаги прозвучали громко и гулко, пламя свечей танцевало вокруг нее. В комнате их было около сотни. Сколько же понадобилось времени, чтобы зажечь все?

Еще неделя – и выставка откроется. И со дня исчезновения Бетани пройдет месяц.

Она оглянулась вокруг:

– А где...

Адам шагнул к двери, закрыл ее и отошел на шаг, преграждая ей путь.

Наташа посмотрела в его сторону и увидела то, что искала. Бетани в образе «Офелии». Фотография была спрятана за дверью. Снимок был в два раза больше любой другой фотографии, живые цвета эффектно контрастировали с черно-белым фоном.

– Идея заключается в том, чтобы увидеть ее уже на выходе, – сказал Адам.

Она по-прежнему не могла постичь одной вещи – как можно прятаться за чужим именем и в то же время выставлять себя на всеобщее обозрение?

Глядя на эту фотографию, Наташа вспомнила, с какой неохотой Бетани говорила о выставке. Согласилась ли она позировать, просто чтобы сделать Адаму приятное или потому, что хотела помочь ему в работе? Или потому, что любила его? Или чего-то ждала? Что он не оставит ее, пока не закончит работу над выставочным материалом?

Взгляд Наташи снова обежал комнату.

– Все фотографии ваши?

– Нет. Мы идем?

Она помогла ему погасить свечи одну за другой, накрывая их ладонью. Над фитильками вился дымок, сильный запах напомнил ей о ночах, проведенных у костра. Потом они немного постояли в полутьме. Только тонкая полоска света проникала в зал из коридора.

Спустившись вниз по лестнице, Адам постучал в дверь с табличкой «Администратор». Наташа услышала, как он говорит кому-то, что уходит. «Спокойной ночи, Адам. До завтра», – ответил приятный молодой женский голос.

У входа они столкнулись с Джейком Ромилли. Расстегнутое пальто хлопало его по ногам. Не сказав ни слова и даже не взглянув в их сторону, он прошел мимо.

– Вы не против выпить со мной? – спросил у нее Адам.

Они пересекли Касл-стрит, пошли по бульвару Св. Жиля.

Адам зажег сигарету, но было холодно и дыхание превращалось в белесый пар, создавая иллюзию, будто курят они оба. Группки молодых людей околачивались возле подъездов: жевали бургеры, передавали друг другу банки с кока-колой. Парочки постарше шествовали рука об руку, рассматривая темнеющие витрины риэлтерских агентств.

– Как продвигаются поиски?

– Нормально.

– А, чуть не забыл. Я кое-что вам принес. – Адам выудил из кармана листок бумаги. – Вы, кажется, интересовались моим телефонным счетом.

Наташа пробежала его взглядом, потом взяла в руки. Три десятка номеров, не более.

– Обычно я пользуюсь телефоном в офисе, – объяснил Адам.

– А тот длинный разговор Бетани?

– Только один, 14 декабря. Она говорила около получаса.

Наташа знала этот номер. Британская библиотека.

Еще одна деталь вошла в информационный ряд, помогая мысленно представить, чем жила Бетани за день до исчезновения. Создание образа утопленницы в старинном платье. Звонок в Государственный архив с просьбой собрать информацию о Лиззи Сиддал. Разговор за закрытыми дверями с кем-то из Британской библиотеки. Снова по поводу Лиззи? Какой из всего этого следовал вывод? Какая связь с Маршаллами?

По крайней мере, Наташа могла довольно быстро выяснить, какая информация о Лиззи имеется в Британской библиотеке. Здесь она была на шаг впереди, и это придавало ей сил. Может, она, наконец, выйдет на правильный путь.

В пабе роились студенты и разные личности «артистичной наружности» с кружками пива и джина в руках. В узких проходах яблоку было негде упасть. Наташа скользила мимо дубовых и стеклянных перегородок, деливших помещение на отдельные ниши, напоминающие небольшие старинные кабинки. Заказав легкое пиво и водку, она протянула бармену деньги.

Несмотря на толпу, Адам нашел места в одной из ниш недалеко от металлической печки. Она устроилась рядом с ним.

Он приветливо кивнул молоденьким девушкам, которые сели напротив, у занавешенного шторами окна. Они были одеты слишком вызывающе для своих лет – разукрашенные дети, в своей наивной страсти к бижутерии и броской одежде похожие на коренных жителей Америки с их перьями и ожерельями из костей и зубов на шее.

Наташа неловко улыбнулась Адаму.

– Вы часто здесь бываете?

– Пивнушка в получасе ходьбы от студии, что очень удобно. Она мне нравится.

– Мне тоже.

– Я полагаю, это место, где каждый чувствует себя как дома, – сказал Адам.

К их столику подошел долговязый студент, сел на стул рядом с Наташей, открыл таблоид, потом, увидев на столе зажигалку Адама, спросил, можно ли ею воспользоваться.

– Конечно. – Адам наклонился над Наташей, давая ему прикурить. Она почувствовала, как он прижался к ней, причем рука его находилась совсем близко к ее груди. Он сделал это нарочно. На его виске она разглядела маленькую белесую черточку – шрам от ветряной оспы, которой он болел в детстве.

Адам закрыл зажигалку и сел на свое место, придвинувшись к ней еще ближе. Сквозь рубашку и джинсы она чувствовала тепло его тела.

– Толкин и Льюис нередко заглядывали сюда, – сказала она. – Без сомнения, и Россетти с Моррисом иногда здесь бывали.

– Вам не приходила в голову мысль, что хорошо было бы жить сто лет назад?

– Иногда.

– Я бы хотел.

Она ждала, что Адам, как многие до него, начнет излагать причины своего недовольства реальностью, рассказывать о техническом прогрессе, о том, как мало у нас остается времени, как из-за чрезмерной занятости рушатся семьи. Но вместо этого он добавил:

– Должно быть, у людей того времени была совсем иная система ценностей. Они росли, слушая стихи Шекспира и лорда Байрона, а не строчки модных сегодня попсовых песен.

– Ну, не знаю.

«Должно быть, мне очень повезло. Я постоянно обращаюсь к прошлому».

– Почему вы выбрали профессию фотографа?

– Некая грандиозная идея сохранения красоты, которая иначе исчезнет навсегда. – Адам обернулся к ней. – У моей бабушки была большая коробка с хрусталиками разной формы и размеров, оставшимися от люстры. На Рождество она развешивала их на елке вместо шариков. Они выглядели волшебно среди темно-зеленых веток, как огромные снежные хлопья или капли дождя, которые никогда не упадут. Моя бабушка была художником-декоратором, поэтому то, что она с ними делала, было таинством. Она рассказывала мне, что она – фея, которая приходит к детям и забирает их слезы.

Какая красивая история. Он посмотрел на нее.

– Не считая того, что я никогда в это не верил.

В ее мозгу зародилась мысль, едва уловимая, но, тем не менее, опасная. Бетани, должно быть, сумасшедшая, если смогла уйти от него. Она его не стоила, не стоила усилий, которые он предпринимал, чтобы вернуть ее. Наташа понимала, что эта внезапная вспышка злости в адрес Бетани была не более чем иррациональным следствием ее предвзятого к ней отношения. Она жестко подавила свой порыв. Она должна относиться к Бетани с симпатией, иначе никогда не сконцентрируется и не сможет ее найти.

– Когда мне было около семи, – продолжал Адам, – я взял фотоаппарат моего отца и пытался снова и снова сфотографировать это дерево, но не смог сделать это правильно. Моя бабушка сказала, что это лишнее подтверждение мудрости Всевышнего. Что всем гениальным ученым вместе взятым не удалось придумать аппарат, который мог бы запечатлеть то, что видит человеческий глаз. Я же был уверен, что на моей фотографии мир будет казаться более красивым, чем мы его видим. Или, по крайней мере, будет выглядеть иначе.

Он протянул руку и коснулся волос, лежащих на ее плече.

– Россетти был одержим волосами. Он считал, что они – квинтэссенция чувственности и эротичности. Но меня больше восхищает лицо. Глаза и губы, кожа. Почему вы пришли сюда со мной?

– Потому что не хотелось ехать домой.

– Вас там никто не ждет.

– Только Борис. – Она неожиданно почувствовала себя уязвимой и, просто чтобы хоть что-нибудь сделать, подняла стакан с водкой.

Адам провел пальцем по бутылке с пивом, оставив след на влажном стекле.

– Моя квартира за углом.

Она допила свою порцию.

– Мне пора.

– Я вас не приглашал. Просто замечание к месту.

Внезапно гнев овладел ею. Почувствовав, что кровь прилила к лицу, Наташа с испугом подумала, что Адам может принять ее румянец за краску стыда.

– Я и не думала.

Она схватила сумку.

– Что за спешка? Ведь вас никто не ждет.

Ведь вас никто не ждет. Эти слова, а скорее, то, что это было правдой, разозлили Наташу еще больше. И испугали. Подтекст: кто станет вас искать?

– Мне завтра рано вставать. Нужно успеть на поезд.

– Куда?

– В Лондон.

– Навестить королеву?

Она посмотрела на него.

– У меня встреча, Я попросила друга помочь в поисках потомков Маршаллов.

– И что, он что-то нашел?

– Я смогу ответить на этот вопрос завтра.

– Я провожу вас до машины.

– Не беспокойтесь. Я сама могу добраться до машины.

Они вышли из паба.

– Спасибо за то, что показали мне фотографии. Спокойной ночи.

Она развернулась, чтобы уйти. Он встал рядом. Она чуть было не закричала: «Оставьте меня в покое!». И вспомнила слова мужчины, записанные автоответчиком: «Почему вы не можете оставить ее в покое?»

Они шли по темной аллее вдоль колледжа Мертон. Адам притянул ее к себе.

– Что вы...?

Он рукой закрыл ей рот. Прикосновение его губ. Она почувствовала, как он обнимает ее, потом кладет руку ей на затылок. Ее мышцы ослабли, стали ватными. Он целовал ее, втиснув свою ногу между ее ног, прижимаясь к ней, сплетая ее пальцы со своими. Потом скользнул одной рукой под пальто, выдернул сорочку из-за пояса, провел ладонью по ее спине, скользнул под бюстгальтер. Его ласки были мягкими и сухими. Она обняла его, ощущая незнакомую худобу его тела.

Аллея была пустынной.

Она отшатнулась от него, развернулась и пошла прочь, сделав над собой усилие, чтобы не оглянуться.

Она не знала, что именно помогло ей взять себя в руки: трезвость рассудка, инстинкт самосохранения или же предчувствие того, как противно было бы смотреть на себя завтра, пусти она дело на самотек. Она проигнорировала другой голос, твердивший, что завтра может никогда не наступить. А если и наступит, то подумать о случившемся можно тоже завтра...

Казалось, не успела Наташа поставить будильник на половину восьмого и забыться тяжелым сном, как зазвонил телефон. Она протерла глаза. Часы на комоде показывали начало шестого.

– Я тебя разбудил?

Это был Адам.

– Конечно, нет, – ответила она саркастически. – Я не сплю годами.

– И я тоже.

– Это входит в привычку.

– Я предупреждал, что я – увлекающаяся личность. На какой поезд тебе нужно успеть?

– Ни на какой.

– Я кое-чего тебе не сказал.

Она ждала.

– Мне нужно снова тебя увидеть.

– Я выезжаю семичасовым поездом, – солгала она.

– Позвони мне, когда будешь в пути. – Он продиктовал номер своей квартиры в Оксфорде.

Наташа посмотрела на стрелки часов, включила радио и прослушала утренний прогноз погоды для портовых работников. Штормовое предупреждение.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

Гудки в телефонной трубке смешивались со стуком колес, приглушенными звуками, доносившимися из наушников парня по соседству, и разговором, который вели молодой человек в очках, одетый в модный костюм в тонкую полоску, и женщина средних лет, веки которой были обильно накрашены голубыми тенями и которая держала на коленях портфель.

Пять, шесть, восемь, десять гудков. Почему она так долго ждала? Адама явно не было дома.

Поезд миновал Рединг, так что, по ее подсчетам, было уже около половины десятого. Может, он ушел в студию. Она уже готова была нажать на сброс, когда гудки прекратились.

– Алло, – голос Адама звучал недовольно. Неподалеку разговаривала женщина. Похоже, с ним была Энджи.

– Это Наташа. Извини, что побеспокоила. Но ты сказал...

– Ты в поезде? – его голос изменился, стал теплым. – Я собирался тоже поехать в город, надо купить что-нибудь новое из одежды.

Ты собирался, как же!

– Когда ты освободишься?

– Встреча назначена на одиннадцать. Думаю, к часу буду свободна.

Секунда молчания.

– Встретимся у галереи Тейт в два.

Она знала, что Тоби ждет ее в ресторане Британской библиотеки, заказав чай и теплые пшеничные лепешки с разогретым маслом.

Библиотека была идеальным для него местом, совершенным продолжением его личности, в которой модерн ужинался со стариной. Здесь, в этом наделенном удивительной, дарящей умиротворение атмосферой современном храме знаний, каждый ощущал важность собранных информационных фондов. Огромные помещения с белыми колоннами, тусклое полированное дерево мебели, приглушающие звуки ковры, ряды мерцающих компьютерных экранов, стоящих на столах, покрытых зеленой кожей. Фойе и коридоры были открытыми, спроектированными в виде гигантских балконов, так что можно было стоять на верхнем этаже и смотреть вниз на просторный зал с широкими лестницами. В центре здания возвышалась колонна из дымчатого стекла, в которой были размещены старинные книги, символизирующие изначальное предназначение библиотеки.

Однако не все фонды были компьютеризированы. Иногда возникала необходимость проведения тщательного поиска, работы с оригинальными каталогами, требовалось специальное разрешение для просмотра особо ценных документов. Поэтому именно Тоби, который был вхож в закрытые фонды и имел доступ практически к любому источнику и хранилище, часто делал для Наташи требующую беготни работу.

Он сидел в кафетерии на третьем этаже, среди хромированных стульев, светильников с приглушенным светом, столов, украшенных вазами, в каждой из которых стояла красная роза на длинном стебле.

При виде Наташи Тоби встал, широко улыбнулся, расцеловал в обе щеки и усадил за стол.

– Ты прекрасно выглядишь, – сказал он, и Наташа почувствовала себя виноватой, потому что, выбирая наряд, рассчитывала произвести впечатление на другого мужчину. Под кожаным пиджаком на ней была надета расшитая черная муслиновая блузка. Ансамбль дополняла длинная темно-фиолетовая юбка с неровной линией низа, а вокруг шеи обвилось черное боа из перьев.

Она жаждала услышать рассказ о его поисках, но вид у Тоби был рассеянно-равнодушным. Он заказал чай, поставил перед ней блюдечко с маслом и тарелочку с лепешками.

– Ешь давай, – сказал он тоном строгого отца.

– Ну, – проговорила она с набитым ртом, – что стряслось?

– Твои Дженет и Джон Маршалл оказались прелюбопытными личностями, – начал Тоби, поставив на стол набитый до отказа портфель из потертой желто-коричневой кожи с ремешками и пряжками, похожий на старомодный школьный ранец.

Он извлек пачку бумаг, портативный компьютер и большой черно-красный линованный блокнот. Наташа с интересом наблюдала, как он нажимает на кнопки, листает страницы. Тоби производил впечатление человека неорганизованного, но ни разу не подводил ее в работе.

– Существует собрание документов под названием библиотека Эшли, в котором можно найти переписку Россетти и членов его группы, – сообщил он. – Письма собрал человек по имени Томас Вайс, который интересовался творчеством прерафаэлитов и в то же время имел репутацию фальсификатора. Предположительно, ему удалось заполучить настоящую страничку из тетради, эксгумированной из могилы Лиззи Сиддал, но это так, к слову. Если верить документам, фигура доктора Маршалла более чем примечательна. На протяжении многих лет он был медицинским консультантом Россетти, дружил с Фордом Мэддоксом Брауном и братом Россетти, Вильямом. Судя по всему, Россетти был трудным и капризным пациентом и никогда не оплачивал счета вовремя. История стара, как мир – мятежный художник, к которому настоящая слава и признание придут только после смерти.

– Должно быть, это горько ощущать, – прокомментировала Наташа.

– Знать, что после смерти тебя ожидает слава? Хороший повод, чтобы стремиться к вершине.

Она с трудом сглотнула.

– Но все дело в том, что никогда не знаешь, что ждет тебя в будущем – слава или забвение.

– В то время как большинство из нас, смертных, точно знает, что это будет забвение. Может, бедный доктор Маршалл был бы гораздо более счастлив, если бы его забыли, – усмехнулся Тоби. – Тем не менее вернемся к теме. Похоже, что между ним и его известным пациентом существовало взаимное уважение. Есть письмо Россетти к Маршаллу с выражением соболезнований по поводу смерти младшей дочери, Ады, и еще одно, в котором Россетти предлагает Маршаллу свою поддержку, узнав о том, что доктор претендует на место главы кафедры анатомии в Королевской академии. Судя по следующему письму с поздравлениями, Маршалл получил это место.

Тоби подался вперед.

– Форд Мэддокс Браун вызвал Маршалла в ночь смерти Лиззи Сиддал. – Он поднял глаза. – Ты знала об этом?

Наташа покачала головой, ожидая продолжения.

– Маршалла еще раз позвали спустя два дня после смерти Лиззи, поскольку Россетти взбрело в голову, что она не умерла, а просто впала в бессознательное состояние из-за лекарств... Бедняга. Я всегда находил ужасной их обычай оставлять трупы в доме на несколько дней.

С этим Наташа была согласна.

– Дал ли доктор Маршалл какое-либо заключение о причине смерти?

– К сожалению, я не смог его найти. Однако его мнение о состоянии здоровья Лиззи до трагедии довольно подробно записано. Он писал Россетти о том, что физически она здорова, что ее слабость вызвана состоянием, которое теперь принято называть стрессом. Он предлагал отправить ее на Ривьеру и на курорт в Мэтлок для восстановления сил и поправки здоровья. Есть письмо Джорджины Берн-Джоунс, в котором она выражает свое удивление тем, как страдает Лиззи, не имея определенного заболевания. Другой доктор поставил ей диагноз «искривление позвоночника». У меня есть предположение, что она страдала от застарелой формы анорексии. Однако при этом не исключено, что и вывод Маршалла о психическом или психосоматическом заболевании также был правильным. Можно предположить, что ее стресс, или депрессия, или что там у нее было могли усугубиться после рождения мертвого ребенка, как ты считаешь?

Наташа кивнула.

– Вернемся к доктору Маршаллу. Он присутствовал во время родов, потом Россетти послал за ним снова, когда Лиззи впала в состояние глубокого отчаяния. Джорджина Берн-Джоунс пишет, что Лиззи качала пустую колыбель возле камина, говоря входящим: «Тише, вы его разбудите». Как бы там ни было, предположение о том, что она могла покончить с собой, вполне оправданно. Эвелин Во, Виолетта Хант, Холл Кэйн соглашаются с этим, хотя надо учесть, что все они, писатели-романисты, охочи до подобных историй, не так ли? Все сошлись на том, что у Лиззи развилась паранойя: каждый раз, когда Россетти уезжал из дома, она видела его в объятиях другой женщины. Если прибавить к этому депрессию, вызванную смертью ребенка... Есть также мнение, что нашли ее предсмертную записку – то ли она приколола ее к ночной рубашке, то ли бросила на пол рядом с кроватью.

Тоби остановился, откусил кусок лепешки, медленно разжевал. Наташины мысли пришли в движение. Неужели Бетани рассказали все это, когда она звонила в Британскую библиотеку? Наташе не хотелось думать о том, что Бетани могла покончить жизнь самоубийством, оставив записку. Еще меньше ей хотелось, чтобы Бетани узнала о том, что, уходя, Лиззи оставила записку, которая давала единственный шанс узнать, была ли передозировка случайностью.

Записка также могла послужить ключом ко многим тайнам.

– Что говорят о записке?

– Никто не высказал твердой уверенности, из чего я сделал вывод: строк, написанных Лиззи, никто не видел. Версии разные: то ли она прокляла Россетти, то ли попросила позаботиться о ее брате. Холл Кэйн упоминал какую-то поездку в поезде, во время которой Россетти сказал, что записка оставила в его сердце рану, которая никогда не заживет.

Наташа понимала, что Тоби смотрит на нее, ожидая реакции. Она наклонилась к нему через стол и сжала его руку.

– Ты – гений. Невозможно поверить, что тебе удалось за такое короткое время так много узнать.

Она была тронута выражением, появившимся у него на лице, которое, впрочем, тут же сменилось озабоченностью.

– Я не понимаю, каким образом все этот может помочь тебе в поисках девушки.

Она вздохнула.

– Не напрямую. Но скажу тебе кое-что интересное. Если бы я нашла доказательства того, что Бетани – прямой потомок Маршаллов, я бы поверила еще кое-чему.

Воспользовавшись его профессиональными качествами, Наташа чувствовала себя обязанной вкратце рассказать о некоторых деталях своего расследования. Она повторила рассказ Бетани, изложенный Адамом, о воспоминаниях ее бабушки – о том, что картина «Беата Беатрикс» была нарисована Россетти с трупа Лиззи.

Лицо Тоби напряглось.

– Я никогда ничего подобного не слышал. Какой ужас!

– Тем не менее это многое объясняет, не так ли? Маршалл был в доме Россетти в ночь смерти Лиззи. Ты сам сказал, что два дня Россетти не мог поверить, что жена в самом деле умерла. Более того, Маршалла позвали еще раз. Он мог увидеть что-то интересное. Например, Россетти за мольбертом, ошибочно полагавшего, что она еще жива, и мертвую Лиззи в качестве модели. Если Бетани была родственницей Дженет Маршалл, то нетрудно предположить, что эта легенда передавалась из поколения в поколение, начиная с того человека, который видел это своими глазами. Может, Россетти забальзамировал тело Лиззи. Это объясняет, почему ее красота не исчезла, когда гроб открыли шесть лет спустя.

Наташа говорила быстро, ее мысли витали далеко отсюда. Тоби с сомнением глядел на нее. Его пальцы сомкнулись, образовав подобие мостика.

– У меня возникло подозрение, что умопомешательство заразно. – Он усмехнулся. – Серьезно. Я имею в виду, что после смерти Лиззи у Россетти развилась какая-то форма психического расстройства. Доктор Маршалл прописал ему лекарства, которые принимала Лиззи и от которых она умерла – хлорал и настойку опия. – Он снова начал рыться в своих бумагах. – Ты понимаешь, о чем я? Есть письмо Россетти к Маршаллу, в котором он прощает доктора за то, что тот вернул его к жизни после попытки суицида.

Тоби сделал паузу, посмотрел на Наташу.

– Может, и самоубийство заразно.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

Наташа доехала до набережной на метро. Она шла вдоль Миллбэнк и увидела Адама задолго до того, как он ее заметил. Казалось, что с того момента, когда он поцеловал ее, прошло несколько минут... или несколько недель.

Он смотрел на огороженную заборчиком лестницу, спускавшуюся к Темзе. Так же, как во время их второй встречи, в Оксфорде. Трудно было поверить, что это одна и та же река. Вода приобрела стальной цвет и слабый солнечный свет не мог проникнуть в ее глубину. На противоположном берегу в окнах каменных джунглей и домов-башен изредка отражались эклектические блики.

Для января день выдался на удивление теплым, как это иногда бывало в Лондоне. Люди прогуливались вдоль набережной, совсем как весной.

Когда Наташа была маленькой, Стивен рассказывал ей, что большие города создают свой собственный микроклимат, и, если отъехать от такого города на несколько миль, даже просто в пригород, погода будет совершенно иной. Легко свыкнуться с тем, что дома и улицы созданы руками человека, но мысль о том, что, будучи раз построенными, они начинают управлять природой, придавало окружающей действительности зловещий колорит.

Лучше она будет просто наблюдателем. Она взяла с собой в поезд «Сны прерафаэлитов», намереваясь более тщательно изучить книгу. Постепенно мировоззрение Россетти, Морриса и компании пробуждало в ней интерес: они с недоверием относились к современному им миру, видели разрушительную враждебную сущность в городах, механизмах и фабриках, хотели оторваться от реальности, уходя в мир средневекового рыцарства и таинственных мистических религий. Она сама часто задумывалась над этим. Невозможно изучать историю, стоять одной ногой в прошлом, если часть твоей души не стремится вернуться обратно. При условии, что рядом будут спортивная машина, компьютер, МР3-плейер и, конечно, мобильный телефон.

Она подошла к Адаму сзади, остановилась, почти прикоснувшись к нему. Вода двигалась далеко внизу, то приближаясь, то отдаляясь. По реке плыла единственная маленькая лодка, медленно подкрадываясь к Лондонскому мосту. Стук ее двигателя разрезал воздух.

Адам повернулся к ней, обнял ее за талию, поцеловал. Потрясение, которое она испытала, было сродни удару током, результатом которого стало легкое головокружение и потеря ориентации в пространстве.

– Я опоздала?

Он покачал головой.

– Это я пришел раньше. Не хотел заставлять тебя ждать.

Он завороженно смотрел на нее. Видя выражение его лица в тот момент, легко было представить себе, что Наташа – единственная женщина, которой он восхищается. Но она своими глазами наблюдала те же картины в студии, с Энджи и Дианой. Он был одним из тех мужчин, кто в совершенстве владеет искусством заставлять женщину думать, что она – единственная и неповторимая во всем мире. Должно быть, полезное качество для фотографа. Именно тот мужской тип, без которого она могла в жизни обойтись.

Время от времени надо бы напоминать себе об этом.

Они направились к галерее Тейт.

– Ты так и не сказала, почему не носишь часы.

Она была удивлена тем, что он помнит о такой мелочи.

– Говорят, в моем теле слишком большой статический заряд.

– Я могу в это поверить. А как ты это поняла?

– Стрелки сходят с ума.

– Правда?

– В детстве я думала, что это просто мои фантазии.

– В том возрасте хочется быть похожим на сверстников. Когда становишься взрослым, отличаться от других – это хорошо.

– Временами. Но иногда нет.

Несколько компаний молодых людей сидели на ступеньках галереи, постукивая банками кока-колы, поглощая хот-доги, купленные в палатке напротив.

Адам обнял Наташу за плечи, направляя ее к одному из длинных белых коридоров, разбегавшихся от центра галереи, подобно паутине.

Она точно знала, куда они идут. Без сомнения, Адам хотел показать ей картины, вдохновившие его на создание фотографий. Она бы с удовольствием на них посмотрела, но только не сегодня.

Она увидела «Офелию» сразу, как только они вошли в длинную узкую галерею. Картина висела на уровне глаз справа, на бледно-голубом фоне стены.

«Беата Беатрикс» находилась в дальнем углу. Наташа прошла вперед и остановилась перед ней.

Картину окружало сияние, подобное тому, которое создавал нечеткий фокус фотографий Адама – как будто свет проходил через холст, словно сквозь матовое стекло, заставляя светиться концы рыжих волос Лиззи. Глаза Лиззи, или, скорее, Беатриче, были закрыты, лицо запрокинуто, выражая капитуляцию, руки лежали на коленях ладонями вверх, чтобы принять белые маки. Наташа внимательно рассматривала прикрытые набрякшими веками глаза, бледную кожу. Создавалось впечатление полного покоя, хотя женщина на картине изображена сидя. Можно было легко представить, как Россетти поднимает из гроба мертвое тело жены, усаживает ее, наклоняет голову, придает ее безвольным рукам именно это положение.

– В руках она должна держать неувядающие лилии, а не маки, – прошептал Адам ей на ухо, отчего она вздрогнула.

– Почему это?

– «Моя печаль следует за тобой в могилу».

Наташа вопросительно посмотрела на него.

– Язык цветов. Бетани хорошо в этом разбиралась.

Она повернулась к картине, но все мысли ее сосредоточились на других цветах. Букет в Хайгейте. Свежесрезанные маки.

Потом неожиданно она вспомнила о букете, который, по словам Адама, стоял в банке возле дневника в то утро, когда Бетани ушла.

– Какие цветы она оставила тебе?

Она старалась не выдать волнения.

– Фиолетовые, с какой-то травкой и листьями, очень красиво. Составлять цветочные композиции – ее работа.

– Но что это были за цветы, ты не знаешь?

– Я не очень хорошо в этом разбираюсь. Может, узумбарские фиалки.

Он вопросительно посмотрел на нее.

– Я просто так спросила.

Он кивком показал на картину.

– В ней действительно есть что-то тревожное, ты заметила? Она должна была молиться или всматриваться в небеса... Взгляни на этот фаллический символ, указывающий на ее лицо.

Наташа заметила то, чего раньше не разглядела, – солнечные часы на заднем плане имели неправдоподобно непристойный вид.

Она прошла по залу, остановившись возле семейства, обсуждавшего «Офелию».

– Лиззи пришлось лежать в ванне с водой, пока художник ее рисовал. – Мамаша говорила тихо, будто рассказывала сказку на ночь. – Снизу ставили свечи, чтобы вода не остывала, но рисовать приходилось так долго, что все они выгорали и вода становилась такой холодной, что в конце концов бедная девушка заболела пневмонией. Ее отец был очень расстроен и подал на художника в суд.

– И сколько он получил? – спросил маленький мальчик так весело, что Наташа улыбнулась.

– Не знаю точно. Скорее всего, не больше, чем ты смог накопить, складывая карманные деньги. Это было очень давно.

– Почему же она не сказала, что замерзла? – спросила девочка.

– Она не хотела испортить картину.

Наташе раньше никогда не приходило в голову, что картины могут быть более правдоподобными, чем фотографии.

Она оглянулась на Адама, смотревшего на нее из центра зала, и осознала, насколько блестяще он воспроизвел все детали картины в своей фотографии. Платье Бетани запросто могло сойти за то, которое было надето на Лиззи, и Адаму удалось превосходно воссоздать обстановку, вплоть до стеблей камыша, пробивающегося из воды, и ветки дерева, свешивающейся к реке. Можно было вообразить, что он пришел и сел на тот же берег через несколько минут после того, как оттуда ушел Джон Эверетт Миллес.

Бетани, должно быть, стояла на этом же месте, на котором стоит сейчас Наташа, изучая картину, вглядываясь в глаза Лиззи. Похоже, Бет была талантливой актрисой. На фотографиях Адама ей удалось отразить на своем лице то же безысходное страдание.

Или, что более верно, ей даже не пришлось притворяться.

На табличке возле картины можно было прочесть множество названий трав и цветов, с пояснениями, почему Миллес так много внимания уделил выбору растений и что символизирует каждое из них. Так, ива – покинутая возлюбленная; крапива, разросшаяся меж ее ветвей, – боль; ромашки около правой руки Офелии – невинность; анютины глазки, плавающие поверх платья, – неразделенная любовь.

Цепочка фиалок вокруг шеи – смерть в молодом возрасте.

Обычные фиалки, а не узумбарские. Но, может, зимой, нельзя достать ничего, кроме этих комнатных цветов?

Бетани и Адам приходили сюда вместе. Наташа почти ощущала ее присутствие, как будто она стояла между ними. Она была почти уверена, что если повернется, то увидит ее.

Лиззи. Элизабет. Бет. Бетани.

Почему раньше не обратила на это внимания? Может, Бетани вовсе не было ее настоящим именем?

– Ты видишь, они повесили эти картины рядом. – Адам кивнул в сторону картины, висящей над «Офелией».

На полотне был изображен изящный юноша, распростершийся на узком потертом диване, его голова и руки свесились к полу. Он был одет в белую рубашку с оборками и красивые синие шелковые бриджи, что придавало всей картине нездоровый, зловещий серо-голубой оттенок. Рыжие волосы обрамляли его тусклое лицо.

Наташа узнала картину по книге, которая была у нее дома, но все равно подошла и прочитала описание.

«Четтертон», Генри Уоллис.

Томас Четтертон был поэтом, чьи фиктивные средневековые истории, переписанные поддельным почерком на старинном пергаменте, депрессивная жизнь и самоубийство в юном возрасте, увлекали художников и писателей девятнадцатого века. Уордворт называл его «неутомимой душой, измученной собственной гордыней».

Если Бетани была здесь, она должна была увидеть и прочесть это, и наверняка ее поразили эти два завораживающих прекрасных образа самоубийства...

– Видишь, насколько очаровательна смерть в молодом возрасте, – сказал Адам тихо. – Россетти был одержим идеей земной любви, прерванной ранней смертью, поклоняясь своей возлюбленной, которая на небесах. Как Данте поклонялся Беатриче.

О чем он говорит? Неужели и ему пришла в голову эта мысль?

– Фантазии Россетти воплотились в жизнь. Я часто думаю, не превзошли ли они его ожиданий.

Она остановилась.

Он с силой схватил ее за руку, его пальцы до боли сжали ей запястье.

– Я кое-что хотел тебе сказать.

– Отпусти меня. Мне больно.

Он отпустил ее руку. Наташа отошла и села на скамейку, потрясенная, старясь сохранять дистанцию, глядя прямо перед собой.

Именно в этот момент она заметила небольшую акварель, висящую слева от «Офелии». Это был рисунок Тернера, изображавший Мост Вздохов в Венеции.

Джейк Ромилли снял Бетани в Оксфорде, под мостом с таким же названием. Возможно, эта идея появилась у него здесь. Возможно, они все вместе приходили сюда. Бетани, Адам, Джейк Ромилли.

Должно быть, Адам проследил ее взгляд.

– Мост Ватерлоо иногда называют Мостом Вздохов, потому что на нем совершается много самоубийств.

Она посмотрела на него. Потом вспомнила разговор, который только что состоялся между ними. Адам указал на возможную причину соседства этих трех картин, объяснил, почему прелестная акварель, изображавшая мост, висит возле картин, на которых нарисованы убившие себя люди.

Но она не могла отделаться от мысли, что Адам знает об оставленной Бетани записке. Он знает обо всем.

Все это было ловушкой, своего рода уловкой. Он играл с ней, играл жестко и отвратительно, и она никак не могла понять зачем.

До нее донесся голос Адама:

– Когда я пришел сюда с Бетани, она кое-что сказала мне.

Дело в том, что прерафаэлиты считали, будто дьявол имеет женскую природу. Красивая женщина разрушает и уничтожает мужчин, которые любят ее. Бетани тогда сказала:

«Именно это происходит у меня с тобой. И я ничего не могу с собой поделать. У меня больное сердце».

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ

– Давай уйдем отсюда. – Следуя указателям, Наташа спустилась в цокольный этаж, где должны были находиться кафе и ресторан. Она выбрала кафе, надеясь, что здесь их обслужат быстрее. Они с Адамом заказали по бутылке пива, которые получили сразу же.

Адам открыл крышки.

– Как ты думаешь, что она имела в виду?

Она посмотрела на него.

– Понятия не имею.

Но при этом думала об ореоле тайны, которым себя окружала Бетани, о ее внезапном уходе. Что же все-таки она скрывала...? По всему выходило, что она не доверяла Адаму, но, быть может, если за исчезновением Бетани стоит какая-то тайна или преступление, кроме него в этом замешан еще кто-то? Если, конечно, он не настолько умен и это не было еще одной ложью, еще одним ходом в игре.

– А ты уверен, что ее уход не был шуткой?

Он отклеил от бутылки уголок влажной этикетки очень осторожно, как люди обычно снимают ценники с подарков, – так, чтобы не осталось липкого пятнышка.

– Давай поговорим о чем-нибудь другом. Я просто хотел, чтобы ты это знала, вот и все.

– Было бы лучше, если бы ты сказал об этом раньше.

– Ну, не сказал.

– Есть что-нибудь еще?

– Нет.

Вопреки здравому смыслу, ее расцветшее буйным цветом недоверие и подозрение по отношению к нему сжалось до размера маленького росточка. Но у этого ростка, как и у любой сорной травы, были разветвленные корни, которые нелегко уничтожить полностью.

На столе лежала ее сумка, из которой выглядывал уголок книги. Адам прочитал название на обложке:

– «Сны прерафаэлитов». Ты всегда глубоко погружаешься в свои исследования?

– Я интересовалась прерафаэлитами, когда была подростком.

– Тогда эта работа тебе по сердцу.

Он по-прежнему смотрел прямо ей в глаза. Глаза Маркуса были темными, как у Стивена. Наташе никогда не нравились синие глаза, они казались ей холодными, ледяными. Но в глазах Адама не было ни капли холода. Они были изменчивы, как вода, которая меняет свой цвет в зависимости от цвета неба: голубые, синие, серые, зеленые или черные ночью.

Она слишком быстро выпила пиво, почувствовала, что алкоголь поступил в кровь, легко затуманил рассудок. Она отвела взгляд. Роковая притягательность опасности. Она полагала, что достаточно благоразумна, чтобы не попасться на эту удочку.

– Есть еще кое-что, – сказал он и достал из кармана куртки сложенный коричневый конверт. – Его принесли для Бетани в мою квартиру сегодня утром.

В прозрачном адресном окошке виднелся логотип Центра семейных архивов. Внутри была копия свидетельства о смерти мужчины по имени Гарольд Лейбурн, из Дорчестера в Дорсете, умершего в январе 1921 года в возрасте тридцати лет.

После всего произошедшего Наташа не могла связать воедино все нити, обнаружить взаимосвязь. Напрашивался вывод: Бетани начала самостоятельно исследовать свою родословную, а этот Гарольд Лейбурн был одним из ее предков. Он мог быть ее пра-прадедом. Как раз три поколения в прошлое.

– Я попытаюсь разыскать живых потомков этого господина, – сказала Наташа машинально. – На это потребуется время. Почему, черт побери, эта бумага не пришла раньше?

Ее удивило, что Адам никак не отреагировал на ее реплику. Она оторвала взгляд от свидетельства, чтобы посмотреть на него.

– Я много об этом думал, – сказал он. – Может, мне следует просто отпустить ее?

– Нет. Теперь мы не должны отказываться от поисков.

Адам играл с бумажным цветком, стоящим в металлической вазе на столе прямо перед ним. Красная роза.

– Единственный символ языка цветов, который понимают все, – сказал он. – Однако что он означает для большинства людей – любовь или лейбористскую партию?

– Какая депрессивная мысль!

В букете, который Бетани оставила Адаму, не было роз, а ведь, работая флористом в цветочном магазине, она имела доступ к любым цветам.

«Многие люди приносят цветы», – сказал гид в Хайгейте.

Где они их берут?

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Наташа встретилась со Стивеном на Чансери-Лейн, в темной таверне с полом, посыпанным опилками. Он сидел за столиком с тремя коллегами из археологической группы, с которой он планировал вернуться в Италию. Судя по батарее пустых стаканов, выставленных вокруг них, а также громким голосам компания засела за выпивку сразу после полудня.

Стивен, крепкий, похожий на скалу, встал, чтобы поцеловать ее. Он представил Наташу своим коллегам, большинство которых она не раз встречала раньше в подобной обстановке.

– Водка и тоник? – спросил Стивен, пододвигая еще один стул. – Мой раунд.

Он вернулся с двойной порцией.

– Тебе необходимо наверстать упущенное.

– Судя по всему, ты получил финансирование? – прокричала Наташа, пытаясь перекрыть шум.

Стивен поднял свой стакан, отхлебнул половину.

– Только самую малость, жалкую часть суммы, которую мы просили. Однако на первое время хватит.

– Когда ты возвращаешься?

– Как можно быстрее, да, приятель? – один из компаньонов Стивена, Фредди, подмигнул ей.

– Ты забыл сказать мне о чем-то? – спросила Наташа.

– Скорее, о ком-то.

– Спасибо, Фредди, – сказал Стивен.

– Больше ничего не говори. – Наташа подмигнула в ответ Фредди, чтобы он ни на секунду не подумал, что это как-то ее задевает. Считается, что детям не нравится слушать о сексуальных подвигах своих родителей, но Наташа давно к этому привыкла и не испытывала ни малейшего чувства, похожего не негодование. И это ее немного беспокоило... Где была ее совесть? Но она знала – ни одно из увлечений Стивена не было серьезным. Он был как моряк – новая девушка в новых руинах.

– Что ты делаешь сегодня вечером? – спросила его Наташа.

– Принимаю любые предложения. Все зависит от того, кто спрашивает.

– Я. Мне нужна постель на ночь, если у тебя найдется свободная.

– Мы остановились в дешевой гостинице на Пикадилли. Уверен, что там найдется стул, – ответил Стивен.

– Как галантно, – прокомментировал Фредди.

– Для меня, идиот, – парировал Стивен.

Гостиничная комната была маленькой и пыльной, неоновые огни снаружи не давали забыть о том, что за занавесками – район Сохо. Единственная кровать была довольно удобной, с хрустящей свежей постелью, которая была так тщательно подоткнута со всех сторон, что возникало ощущение, будто ты в смирительной рубашке.

– Тебе удобно? – спросил Стивен.

– Спасибо, все хорошо.

И это было почти правдой.

Было еще темно, счетчик насчитал уже семнадцать фунтов. Ароматизатор с запахом хвои свешивался с потолка такси, и этот запах в сочетании с легким похмельем заставлял Наташу чувствовать себя больной. Она купила пирожное, но не могла на него смотреть. Путешествие в Хайгейт казалось бесконечным. Сначала они ползли по Пикадилли, увлекаемые утренним потоком автомобилей, и набрали скорость, только обогнув Риджент-Парк, по пути в Кэмпден. Хэмпстед, со своими пустырями, расположенными по обе стороны дороги, был намного спокойнее и казался почти пустынным.

Уже восемнадцать фунтов. Но теперь они, по крайней мере, двигались. Первое время, приезжая по делам в Лондон, Наташа не переставала удивляться: люди постоянно находятся под гнетом времени и расстояний, и при этом можно запросто увязнуть в автомобильной пробке, наблюдая, как счетчик отщелкивает фунты.

С тех пор как Наташа стала независимым исследователем, эта проблема волновала ее. В Геральдической палате она выполняла исследования в рамках контрактов: чиновники палаты контактировали с клиентами, занимались счетами, собирали комиссионные. Аналогичная система действовала в «Поколениях». Наташа выработала свою собственную систему и ненавидела получать деньги от клиентов, если считала, что сделала работу недостаточно хорошо.

У Адама было единственное требование – найти Бетани, и пока это ей не удалось. И теперь она сидит и смотрит, как улетают восемнадцать, нет, двадцать фунтов стерлингов, хватаясь за соломинку и, возможно пытаясь загладить свою вину (свое увлечение Адамом), удваивает усилия, чтобы найти его подругу.

Она надеялась, что у нее найдется достаточно мелочи и что водитель примет чек, если, конечно, чековая книжка у нее с собой. Она открыла сумочку, пошарила внутри. Освещение в салоне было скудным, поэтому она ничего не нашла. Свэйн-Лэйн была похожа на деревенскую дорогу, мрачную, темную и извилистую, освещенную парой уличных фонарей. Ни домов, ни магазинов, ни машин. Только кладбище тянется по обе стороны.

– Длинный путь, чтобы приобрести букет цветов, – пошутил водитель на сочном кокни.

Он протянул назад руку, открыл разделительное стекло, звуки музыки кантри проникли в салон.

– Вас не пустят на территорию. Слишком рано, – проговорил он, не оборачиваясь, внимательно глядя на дорогу.

Он говорил о кладбище, предполагая, что его ранний пассажир хочет положить цветы на могилу.

– Вы не знаете, который час?

Он глянул на часы:

– Около восьми.

Это было сказано с ноткой предупреждения, на тот случай, если бы она настаивала на том, чтобы приехать сюда быстро.

– Это здесь? – спросил он через некоторое время, бросив на нее взгляд в зеркало заднего вида.

Наташа увидела расписанную красками вывеску. «Цветочный магазин Хайгейт».

– Да, большое спасибо.

Витрина магазина была выполнена в виде эркера, как в старинных кондитерских, заполненного корзинами и вазами с цветами. В помещении горел свет, но табличка на двери была перевернута в сторону «Закрыто».

Не обнаружив на двери звонка или дверного молотка, Наташа тихонько постучала костяшками пальцев в стекло круглого окошка. Осмотрела выставку в витрине эркера. Необычный магазин. Вместо ярких желтых, красных и синих цветов приглушенные цветовые гаммы, сделанные со вкусом выставочные гирлянды и букеты. Все указывало на близость кладбища. Цветы для могил и похорон вместо цветов для возлюбленных и свадебных букетов.

Дверь открыла колоритная женщина, которая выглядела немногим старше сорока. Высокая, широкоплечая, с длинными, ярко выкрашенными хной волосами, она была одета в широкую юбку всех цветов радуги, на руках и в ушах позвякивали серебряные кольца.

– Извините, что побеспокоила вас. Не могли бы вы уделить мне пару минут? – обратилась к ней Наташа. – Я кое-кого разыскиваю.

– Все мы кого-то ищем, – улыбнулась женщина.

Она посторонилась, пропуская Наташу внутрь. Дверь позади нее закрылась под нежный перезвон колокольчиков. В магазине витали пьянящие ароматы летнего сада.

На деревянном прилавке стоял маленький стеклянный кувшинчик с букетиками фиалок.

Наташа представилась, женщина протянула ей руку.

– Рози, – сказала она. – Созвучно ассортименту, но это мое настоящее имя.

Который раз она это говорила?

– Чем могу быть полезна?

Наташа протянула ей фотографию Бетани.

– Мне хотелось бы выяснить, работала ли здесь эта девушка?

Рози посмотрела на фотографию, потом на Наташу, и выражение ее лица неожиданно стало настороженным.

– Вы из полиции?

Это было сказано скорее утвердительно, чем вопросительно. Наташу не удивляло, что ее расспросы воспринимаются именно так.

– Нет, нет. Я – специалист по генеалогии.

– Понимаю, извините. – Рози еще раз посмотрела на фотографию. – Бетани ушла месяц назад, или около того.

Наташа ощутила, что ее губы растянулись в широкой улыбке. Рози улыбалась в ответ, и Наташа поняла, что ее реакция должна была создать у Рози впечатление, будто Бетани – ее давно потерянная родственница. Может, именно поэтому на смену улыбке пришло тревожно-неодобрительное выражение, когда Наташа задала следующий вопрос:

– Вы не могли бы назвать ее полное имя?

– Маршалл. Бетани Маршалл.

Значит, Бетани лгала и своей сотруднице.

– Вы не знаете, где она живет?

Женщина теперь смотрела явно настороженно.

– Я не уверена...

– Конечно, неправильно давать адрес сотрудника каждому, кто об этом попросит. Я знаю.

Рози улыбнулась, обезоруженная.

– Да, это так.

Наташа до конца не понимала, почему тревоги человека, высказанные вслух, оказывают такое благотворное воздействие. Но Рози уже нагнулась к полке под прилавком и достала толстую черную книгу, похожую на гроссбух.

– Я сделаю вот что. Ее данные должны быть записаны в расчетной книге. Мы платим работникам раз в неделю, чеком, или, как в случае Бетани, наличными; она сказала, что у нее нет банковского счета. Здесь должен быть записан номер телефона. Я позвоню и спрошу у нее, не возражает ли она, чтобы я дала вам ее адрес. Сейчас. – Рози что-то записала на листке блокнота. – Конечно, прошло около месяца с тех пор, как она уволилась. Она могла переехать. Телефон в задней комнате. Я мигом.

Она закрыла книгу, положила обратно.

Удивляясь тому, что Рози не взяла ее с собой, Наташа перегнулась через прилавок, достала книгу и положила ее перед собой. Пролистала записи на четыре, потом на пять недель назад. «Бетани Маршалл, 14 Четмэн Плейс, Лондон, Е17».

Она быстро вернула гроссбух на место. Абсурдность ситуации вызвала у нее улыбку.

Послышались шаги Рози.

– К сожалению, безрезультатно.

Сюрприз, сюрприз!

– Спасибо за то, что попробовали.

Бетани назвалась вымышленным именем. Неудивительно, что и адрес она дала неправильный. Это было так же очевидно, как и фамилия, которую она выбрала. Она частично перевоплотилась в личность автора дневника, а что касается адреса – она назвала квартиру, в которой Россетти и Лиззи жили во время своего короткого злополучного брака, квартиру, в которой Лиззи умерла, квартиру, где Россетти положил книгу со стихами в ее гроб. Четмэн Плейс, Блэкфраерс.

– Не понимаю, почему она ушла из магазина, – сказала Рози. – Она работала всего два месяца, по шесть часов в день. Просто однажды пришла после обеда и попросила взять ее на работу. Так получилось, что мне не хватало пары рук, поэтому я сразу ее взяла. Потом однажды вечером она сказала, что больше не придет. Так-то вот. Хотя, надо сказать, ей приходилось преодолевать большое расстояние, чтобы приезжать сюда по утрам.

– Вы ее хорошо знали?

– Я бы не сказала. Я здесь не часто бываю. Бетани казалась достаточно милой девушкой. Немного странной и мечтательной. Но она очень ловко обращалась с цветами. Насколько я знаю, у нее не было специальной подготовки, однако имелся настоящий талант художника, врожденная способность к составлению цветочных композиций. Кэтрин, моя ассистентка, должно быть, знает ее лучше. Она работает в магазине каждый день.

– Могу ли я поговорить с ней?

– Она будет в понедельник.

– Не могли бы вы дать ее координаты, чтобы я могла с ней встретиться раньше?

– Она взяла отпуск на несколько дней. Поэтому сегодня я здесь.

В голосе Рози появилась нотка нетерпения.

– Кажется, она сказала, что собирается уехать на выходные, но я полагаю, что мы можем позвонить ей домой – проверить, а вдруг она еще в городе?

Не дожидаясь ответа, она снова исчезла.

Наташа глубоко вздохнула.

Через минуту Рози вернулась, отрицательно качая головой.

– К сожалению, безуспешно. Включился автоответчик. Я оставила сообщение. Все, что я могу сделать, – оставить ей ваш номер телефона.

– Большое спасибо, вы бы мне очень помогли, – Наташа дала Рози визитную карточку, еще раз поблагодарила и повернулась, чтобы уйти. Потом, повинуясь импульсу, попросила букет фиалок.

– Полагаю, вы знаете ее бойфренда, – сказала Рози, как будто эта мысль только что пришла ей в голову. – Не сказать, чтобы я слишком совала нос в ее дела, но этот – довольно наглый и хитрый тип. Обычно приезжал и забирал ее после работы. Он заходил сюда пару раз после того, как она уволилась, спрашивал, нет ли новостей.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ

Крепко сжимая букет, Наташа ехала по Северной линии в центр, к набережной. Она чувствовала себя растерянной, думая, что ничего не понимает в этом мире и в людях, живущих в нем, если настолько плохо разбирается в характерах. Адам и Бетани. Она ошибалась в них обоих.

Порывы спертого воздуха подземки, которые ударной волной неслись впереди встречных поездов, смягчались чистым ароматом, исходившим от цветов. Лживый ублюдок. Адам говорил ей, что не знает, где работает Бетани.

Она перешла на кольцевую линию. Западная ветка доставит ее на Пэддингтон. Через полчаса должен отправляться поезд на Мортон-он-Марш. Но она села на поезд, направлявшийся в противоположную сторону, и поехала на восток.

Вышла на станции метро «Блэкфраерс», углубилась в беспорядочный лабиринт плохо освещенных подземных переходов, бетонных туннелей, стены которых были покрыты граффити. Земля была усеяна упаковочными пакетами, обертками от конфет, яблочными огрызками и раздавленными банками из-под безалкогольных напитков.

Она шла против потока, пробираясь через волны вооруженных портфелями чиновников Сити. Вышла высоко над рекой и двинулась вперед, смотря под ноги и испытывая странное ощущение, какое человек обычно испытывает, находясь на вершине высотного здания, – как будто не полностью контролируешь свои действия.

Наташа хорошо знала эту часть Лондона.

Четмэн Плейс оставался последним оазисом старины, запрятанным среди коммерческих новостроек Нью-Бридж-роуд. Здесь находилась короткая улочка, обрамленная четырьмя высокими и узкими кирпичными домами викторианской эпохи. Они выглядели заброшенными, оставленными здесь по ошибке. На доме номер 14 не было синей таблички, которыми обычно украшают здания, являющиеся частью архитектурного наследия Англии.

Наташа остановилась и посмотрела вверх. В одном из окон второго этажа горел желтый свет. Она позвонила и стала ждать.

В двери был смотровой глазок, рядом с лестницей стояла пустая молочная бутылка.

Она услышала звук дверной цепочки, вставляемой в гнездо, потом дверь приоткрылась на несколько сантиметров.

– Извините, что побеспокоила вас, – сказала Наташа. – Могу ли я поговорить с вами?

– Конечно. – Дверь на секунду закрылась, потом широко распахнулась. – Проходите сюда, милочка, на улице холодно.

Хозяйкой оказалась старая леди. Даже в такой ранний час ее маленькое личико было искусно подкрашено, в ушах покачивался жемчуг, фарфоровые голубые глаза смотрели пытливо, седые волосы убраны в аккуратную прическу.

Наташу провели в узкий коридор с кафельным полом, заставленным кадками с цветами, потом вверх по крутой лестнице. Она уловила в воздухе сильный и сладкий мускусный запах. Полироль для мебели и смесь ароматических трав.

– Я сдаю нижний этаж, – объяснила старая леди, когда они прошли в маленькую теплую гостиную на втором этаже, оклеенную кремовыми шелковистыми обоями с золотыми полосками. Вдоль стен были расставлены застекленные шкафчики орехового дерева с сияющим фарфором, хрусталем и столовым серебром.

– Она умерла именно в этой комнате.

Наташа вздрогнула, повернулась к старушке, проследила за ее взглядом, и ее сердце на мгновение замерло.

На стене в дальнем углу, возле большого окна, висел один из портретов Лиззи Сиддал работы Россетти. Тонкая позолоченная рамка сливалась с обоями, поэтому в первый миг казалось, будто Лиззи стоит здесь, в комнате.

– Садитесь, пожалуйста. Кстати, меня зовут Марион.

Она указала Наташе на кресло-качалку возле мраморного очага сложной конструкции, с желтыми и кобальтовыми керамическими изразцами. В глубине камина стояла большая корзина с высушенными цветами.

– Не стоит волноваться, дорогая, – добавила она, видя, что посетительница осталась стоять. – Я знаю, о чем вы думаете. Я произвожу впечатление сумасшедшей, впуская в свой дом первого встречного. Наверное, так оно и есть. Но когда же еще, как не в моем возрасте, быть сумасшедшей?

Она стояла, маленькая и тщедушная, с идеально прямой спиной. Тонкие лодыжки в чулках виднелись из-под синей шелковой юбки, на шее был шарф в тон. Ее голос дрожал, как и ее руки.

– Я полагаю, что намного лучше быть безрассудной в старости. Что бы ни случилось, а твоя жизнь тобой уже прожита. Кроме того, у меня есть маленькое правило: после наступления темноты я не впускаю молодых людей! – шаловливо улыбнулась хозяйка.

Наташа почувствовала, что улыбается в ответ.

– Кроме того, я хорошо вооружена. – Старушка грозно помахала огромной булавкой для шляпы, заставив Наташу сначала вздрогнуть, а потом рассмеяться, когда Марион прилаживала свое оружие обратно в шарф, подальше от посторонних глаз. – В последнее время ко мне приходят только молодые посетители, – добавила она, как будто Наташа должна была знать, о ком идет речь. – Я бы не стала по ним скучать.

Наташа напомнила себе о цели своего прихода – выяснить, жила ли здесь когда-нибудь Бетани.

– Вы сказали, что нижний этаж кто-то снимает?

– Мистер Брэйтвэйт. Он банкир. Его дом и семья в Хередфордшире. Он приезжает вечером в понедельник и уезжает утром в пятницу. Тише воды, ниже травы.

– Он давно здесь живет?

– Больше двух лет.

Наташу нисколько не удивил тот факт, что Бетани никогда здесь не жила.

– Не считая банкира, в доме больше никого нет?

– С того самого времени, как мой муж покинул меня. Разве что привидения.

Наташа подумала, что между понятиями «посетители» и «привидения» этого дома можно смело поставить знак равенства. Она подумала, что Марион замечательно безрассудна.

Старушка между тем пристраивала у себя за спиной маленькую подушку, взбивая ее ладошкой. Потом она откинулась назад.

– Я говорю это не просто, чтобы доставить вам удовольствие. – Веселые голубые глаза открыто смотрели на Наташу. – Любой, кто этого по-настоящему захочет, может почувствовать их присутствие. Призраки никогда не беспокоили меня. По правде говоря, это основная причина, по которой я купила эту квартиру. Видите ли, я сама была увлечена ею.

– Лиззи Сиддал?

Марион наклонила голову.

– А ваши посетители?...

– Ко мне приходят разные люди. В основном художники и студенты-искусствоведы. Люди, которые тоже интересуются ею. Бывают актрисы, музыканты. Я угощаю их чашкой чая, и мы мило беседуем о поэзии, картинах и всяком другом. Когда я была молода, я мечтала стать художницей. Но в те времена это не приветствовалось. Как и в ее время. Но у нее было мужество не обращать на это внимания. А я слишком стремилась к респектабельности. Уродующие личность амбиции, которые, к моему удовольствию, сейчас я полностью изжила. Но теперь мой дух, как говорится, бодр, плоть же немощна.

Наташа изменила свое мнение о ней. Марион была, пожалуй, одной из немногих по-настоящему здравомыслящих людей, встреченных ею в жизни.

Старая леди приложила палец к губам, смерив Наташу взглядом с головы до ног.

– Дайте-ка я угадаю. Вы тоже студентка?

Наташа покачала головой.

– Тогда танцовщица?

– Я занимаюсь генеалогией.

– Ужасно интересно, – Марион склонила голову к плечу. – Вы больше похожи на художницу.

Наташа открыла сумку, достала фотографию.

– Вы когда-нибудь видели эту девушку?

Марион взяла снимок, потянулась к бюро позади кресла за маленькими круглыми очками, потом внимательно его изучила.

– Это снято пару месяцев назад, – объяснила Наташа на тот случай, если старушка ошибочно примет снимок за старинный.

– И эта девушка интересовалась Лиззи?

– Да.

– Вы знаете, я не уверена, что видела ее. Лицо кажется знакомым. Но я уже говорила, что вижу много лиц. Может, она приходила сюда. Возможно, она приходила посмотреть на дом снаружи. Я вижу, как они стоят на тротуаре. Некоторые делают фотографии, некоторые просто постоят немного и идут, откуда пришли. – Она легко постучала пальцем по фотографии, – Да, должно быть, именно поэтому мне кажется, что я ее знаю. Прелестное дитя.

– Это верно.

– Ваша подруга, не так ли?

Наташа посмотрела на доброе лицо Марион.

– Я не знаю, кто она такая. – Правдивость этих слов дошла до нее, пока она их проговаривала. К Наташе вернулось ощущение безысходности. Тупик.

Бетани назвала вымышленное имя своему любовнику, фальшивый адрес работодателю, сделала все возможное, чтобы сохранить свою личность в тайне. Похоже, ей это удалось.

Цветочница сразу предположила, что Наташа из полиции. А какой еще можно сделать вывод, если сталкиваешься с кем-то, кто разыскивает человека по фотографии? Если вдуматься, Рози не выказала удивления, как будто ожидала подобного визита. Как если бы она знала о Бетани что-то, вызывающее подозрения, из-за чего визит полиции показался ей естественным.

У меня слабое сердце.

Прерафаэлиты вытащили на свет божий идеал дьявольской женщины, femme fatale[6], – художники, опустошенные и уничтоженные женской красотой. Может, и Адам видел в Бетани нечто опасное, что привлекало его.

Наташа взглянула на старую леди, которая с интересом наблюдала за ней. Она осознала, каким странным может показаться ее поведение: пришла, стала показывать фотографию девушки, которую она не знает. Но в людях, которые сами немного с приветом, самым приятным было то, что они легко мирились со странностями собеседника. Марион, казалось, воспринимала ее абсолютно нормально.

– Не хотите ли чашечку чая?

– Не откажусь, спасибо.

Хозяйка удалилась, оставив Наташу одну. Она прошлась вдоль картин, висевших на стене. Лицо Лиззи выглядывало из золоченой рамы, как из окна.

Именно здесь, под окном, стоял открытый гроб, в нем лежало ее тело, подобное видению, наконец успокоившееся. Ее бледное красивое лицо мало изменилось. Она испустила дух в этой комнате, которая видела так много ее страданий и мимолетных радостей. Именно здесь родился ее мертвый ребенок, сюда Россетти вызвал доктора Маршалла через несколько дней после смерти Лиззи, потому что верил, что ее еще можно вернуть к жизни.

Наташа двигалась к окну, привлеченная абсолютной чернотой реки. Прозрачный туман создавал нимбы вокруг горящих даже в утреннее время уличных фонарей.

Вид был смутно знакомым, как будто она уже когда-то здесь стояла. Она поняла, что узнала его благодаря иллюстрациям из книги. Лиззи, стоящая на балконе, руки лежат на спинке стула, наклоненного на двух ножках. Она встала на цыпочки, чтобы увидеть холст, размещенный на мольберте. А сзади в окно видны Темза и мост Блэкфраерс.

Тогда вид загораживали не громады офисов, а густой дым из труб. Блэкфраерс был сердцем диккенсовского Лондона со своими испещренными узкими переулками и вымощенными булыжниками улочками, темными постоялыми дворами и забегаловками. Река в славное викторианское время была покрыта баржами, грязными буксирами, к берегам жались пакгаузы.

Сейчас вид из окна был более мирным. Во внутреннем дворе мужчина выгуливал собаку. Наташа проследила, как он пересек улицу, прошел под одиноким уличным фонарем и исчез за углом. Дорога снова опустела. Но не совсем. Наташа судорожно вздохнула. Внизу кто-то был. Девушка с длинными волосами в сером платье. Она стояла прямо напротив фонаря, скрытая туманом и тенью. Наташа попыталась разглядеть ее лицо, но та была слишком далеко. Наташа нашла защелку на раме, попыталась ее открыть, но окно было крепко заперто. Может, она разглядит больше, если выключит свет. Она поискала взглядом выключатель. Комната погрузилась в полутьму и внутренний двор стал виден лучше. Но девушка уже ушла.

Должно быть, это была одна из девушек, о которых рассказывала Марион, которые приходят, чтобы сфотографировать дом, своими глазами увидеть историческое место, совершить своего рода паломничество или отдать дань уважения. Или прохожая.

Она отвернулась от окна в сумрак комнаты. Единственный светильник горел под картиной Лиззи, как перед местом поклонения.

– Боже мой, простите, – Марион включила свет, удерживая поднос с чаем. – Привычка человека, живущего в одиночестве. Я вовсе не хотела оставлять вас в темноте.

«Именно там я и нахожусь сейчас, – подумала Наташа. – В полной темноте».

Через полчаса Наташа собралась уходить. Она взяла свою сумку и букетик фиалок. Дойдя до двери, обернулась и протянула букетик старой леди.

– Спасибо, дорогая. – Марион взяла цветы, закрыла глаза и глубоко вдохнула. – Кстати, почему вам пришло в голову, что я могу знать эту девушку?

– Она сказала своей начальнице, что живет здесь.

Марион лукаво улыбнулась.

– Может, так оно и есть. В некотором роде.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

По Наташиным подсчетам была уже половина десятого, когда она шла по Квин-Виктория-роуд. Можно было заключить беспроигрышное пари, что Эдвард Дирхерст, Ричмондский герольд Геральдической палаты и бывший Наташин начальник, вот уже три часа восседает за своим столом.

Она поднялась по каменным ступеням, расписалась на проходной и прошла по широкой дубовой лестнице в Палату графа Маршалла.

Работать в Геральдической палате, государственном хранилище гербов и родословных знатных семей Англии, Уэльса, Северной Ирландии и стран Британского Содружества, где все дышало историей, церемониями и традициями, поначалу было страшновато, но потом – ужасно интересно и захватывающе. Наташа по-прежнему чувствовала волнение и робость, вспоминая о том, что первые специалисты в области генеалогии начали свою работу именно здесь, еще в четырнадцатом веке.

Дверь в кабинет Эдварда была приоткрыта. Наташа постучала.

– Войдите.

Увидев ее, он встал, обошел резной деревянный стол, распахнул объятия.

– Моя дорогая Наташа, какой приятный сюрприз!

Герольды самостоятельно выбирали мебель для своих рабочих кабинетов, поэтому не удивительно, что комната Эдварда была заполнена антикварными вещами, которые прекрасно смотрелись бы в музее или в одной из комнат старинного замка. Здесь же все вещи использовались по прямому назначению – можно было посидеть на стуле эпохи короля Якова, провести заседание за столом вишневого дерева с витиеватыми резными ножками, почитать что-нибудь под лампой с золоченой подставкой.

Наташа не могла себе представить Эдварда Дирхерста в другой обстановке. Он прекрасно играл свою роль; наследник первых герольдов, в жилах которых текла кровь средневековых рыцарей и членов королевской семьи. Вокруг него создавалась аура, которая соответствовала обязанностям служащего Геральдической палаты, организатора официальных церемоний, коронаций, государственных похорон и открытия Парламента. В этих случаях герольды надевали свою оригинальную средневековую униформу – со всех сторон расшитый плащ и нарукавники, украшенные королевскими гербами.

Повседневная одежда Эдварда была менее вычурной, но не менее официальной – черный жилет и накрахмаленная белая рубашка. Он был высоким и представительным, с густыми черными волосами, поседевшими на висках, слегка удлиненным лицом с крупным римским носом, стальными серыми глазами и глубоким, раскатистым голосом. Наташу первая встреча с ним повергла в ужас.

Он приготовил две чашки кофе со сливками и, когда они уселись в углу комнаты, сказал:

– Вчера во второй половине дня мне позвонил джентльмен с намерением проверить твои рекомендации. Не потому ли ты порадовала меня визитом?

Наташа почувствовала, что покрывается гусиной кожей.

– Что он хотел узнать?

– Как долго ты здесь работала, когда ушла, какими исследованиями занималась, потом потребовал информацию о процессе найма на работу. Спросил, проявила ли ты увлеченность и профессионализм, выполняя задания, особенно если для этого нужно было использовать сведения о предках человека, живущего в наши дни. Он начал было расспрашивать о твоем происхождении, семье, но я прервал его, сказав, что это к делу не относится. Безусловно, я всячески хвалил твои деловые качества, сказал, что ты – блестящий исследователь, очень добросовестный. – Дирхерст внимательно посмотрел на Наташу. – Если ты решила, что пора заканчивать с жизнью свободного художника, то я очень надеюсь, что ты вернешься к нам.

– Эдвард, вы первый, кому я об этом скажу. Но я не ищу работу.

– Так в чем же дело?

– Ваша догадка так же хороша, как и моя. – Она допила крепкий кофе, поставила чашку на блюдце. – Что бы вы сделали, если бы, взявшись за выполнение заказа, стали подозревать, что ваш клиент или тот, кого вы разыскиваете, совершили что-то плохое, преступление, например?

Брови его подскочили вверх, придав ему сходство с совой.

– Мы – гаранты конфиденциальности. Нам доверяют сокровенные семейные тайны, дают доступ к закрытым документам, понимая, что все, что мы обнаружим, будет храниться в строжайшем секрете.

Она мельком взглянула на документы, лежащие на столе Эдварда, напечатанные на бланке Палаты.

– Наш девиз – «Усердие и тайна», – сказала Наташа.

Он кивнул.

– Усердие и тайна. Но, существует одно большое «но». – Он посмотрел ей в глаза. – Мы не священники, принимающие исповедь. Мы просто выполняем работу. Хотя я понимаю, что это трудно принять.

Она улыбнулась.

– Не могли бы вы узнать, есть ли у вас что-нибудь о Гарольде Лейбурне из Дорчестера. – Проговорив это имя вслух, она почувствовала что-то вроде «дежа вю». Нашла в сумке свидетельство, протянула бумагу Эдварду.

– А, так ты зашла не просто, чтобы поздороваться. – Он поднялся и вышел из комнаты. – Одну минуту.

Через некоторое время он вернулся.

– Боюсь, пустая затея. В переписи 1891 года по меньшей мере десяток Гарольдов Лейбурнов, и никого, кто жил в Дорсете, не говоря уже о Дорчестере. Однако через несколько лет вышли результаты переписи 1901 года, которые могут быть более полными. В базе данных Палаты нет сведений о человеке с таким именем. Но я уверен, что ты найдешь его в других источниках.

– Я тоже так думаю. Можно воспользоваться вашим компьютером?

– Чувствуй себя как дома.

Компьютер стоял в маленькой нише. Похоже, пользовались им редко. Наташа запустила систему поиска в Интернет, ввела в строку ключевых слов «Гарольд Лейбурн», стала смотреть, как на экране переворачиваются песочные часы. Пять найденных статей. Обновление всего шесть недель назад.

«Подающий надежды молодой спринтер Гарри Лейбурн, 24 года, внезапно скончался вчера во время тренировки. Для расследования был вызван коронер, но полиция пока никого не подозревает. Предполагается, что причиной смерти стал сердечный приступ».

Больше никаких новостей. Результаты вскрытия, похоже, не были опубликованы.

– Тебя наняли его родственники? – спросил Эдвард. Он взял из принтера листы и пробежал глазами текст, который Наташа только что прочитала на экране.

– Я не знаю, был ли Гарольд Лейбурн предком этого Гарри, и если да, то была ли с ним знакома Бетани? Я просто не знаю, Эдвард.

Она взяла у него из рук распечатку:

– Спасибо за помощь.

– Всегда пожалуйста.

Она вышла в коридор.

– Наташа?

Она остановилась.

– Не подвергаешь ли ты себя опасности?

Телефонный звонок с угрозой, «Тойота-Селика», преследовавшая ее... Кто-то на один шаг опережает ее – в Хайгейте, в разговоре с Эдвардом. Не говоря уже об Адаме и ее возобновившихся сомнениях. Есть еще и Джейк Ромилли, появляющийся то тут, то там. Она чувствовала, что ответ на вопрос Эдварда, скорее всего, должен был быть положительным. Ей грозила опасность. Но какова ее степень, а тем более, от кого она исходит, Наташа не знала. Кто-то хочет выяснить, как много ей удалось узнать.

– Не беспокойтесь, со мной все будет в порядке, – она постаралась, чтобы голос прозвучал уверенно.

– Будь осторожна, хорошо?

Она помахала в ответ рукой.

Когда она наконец добралась домой, забрав Бориса из «Сноузхилл Армз», вчерашняя и сегодняшняя почта лежала на полу в прихожей. Пара январских счетов, большой белый конверт с оттиском Государственного архива. Она знала, что внутри – свидетельства о рождении и браке, которые она попросила отправить по почте, когда работала в архиве, документы для новых проектов, материалы для демонстрационных файлов и родословных клиентов. Был также коричневый конверт формата А4, на который она не обратила особого внимания.

Все это может подождать до завтра. Она не могла сейчас заниматься документами. Все мысли были прикованы к Мэри и Джеймсу. Когда она забирала Бориса, Джеймс сказал, что Мэри отдыхает в постели. Она почувствовала схватки, и, когда они созвонились с акушеркой, та сказала, что, скорее всего, это ложная тревога. Они убедили Мэри в том, что, если даже ребенок родится сейчас, на две недели раньше, это будет вполне нормально. Наташа представила себя на месте Мэри, потом приказала себе остановиться. Биологические часы неумолимо тикали внутри, напоминая о грядущем тридцатилетии? Конечно, нет. Именно сейчас ее жизнь была настолько далека от той, которую вела Мэри...

Она решила поесть, но не чувствовала аппетита. С трудом доела тарелку кукурузных хлопьев с молоком и сахаром. Завтрак – самый лучший из дневных приемов пищи. Особенно когда ешь его вовремя.

Она налила немного молока в турку, собираясь сварить себе горячий шоколад. Дожидаясь, пока оно закипит, заглянула в меньший конверт, лежащий на кухонном столе. Он был маркирован вторым классом, с надписью «Королевская коллегия хирургов».

Биография Джона Маршалла. Часть ее души протестовала против того, чтобы вскрыть конверт прямо сейчас. Хватит с нее всех этих Маршаллов! Джона и Дженет, Лиззи и Бетани, или как там ее. Но в конце концов, любопытство возобладало. Как сказал бы Джейк Ромилли: «Любопытство убило кошку». Она никогда не могла устоять перед соблазном узнать что-то новое о людях, историю жизни которых она изучала.

Она вскрыла конверт и извлекла два листка фотокопий, скрепленных вместе. Шрифт был мелким, но биография доктора Маршалла заняла обе страницы.

Маршалл, Джон (1818 – 1891 гг.).

Родился в Или, Кембриджшир, 11 сентября 1818 г. Второй сын Уильяма Маршалла, адвоката и отличного натуралиста. Джон Маршалл поступил на работу в университетский госпиталь в Лондоне в 1838 году и переехал на Сэвил Роу, где жил до выхода на пенсию. В 1887 году он заменил сэра Генри Акланда на посту президента Общего медицинского совета. Маршалл осуществил первую операцию по иссечению варикозных вен. Поначалу подвергшаяся жесткой критике, эта операция сейчас является общепринятой. Одним из первых доказал, что холера может распространяться через питьевую воду, отстаивал систему циркулярных палат в больницах. Прочитал первый курс лекций для студентов отделений искусств в Мальборо Хауз в 1853 году, который он затем повторил, когда школа искусств переехала в Саут-Кенсингтон.

Его бюст работы Томаса Брока, 1887, был подарен университетскому колледжу от имени подписчиков Мемориального фонда Маршалла. Точная копия находится в холле Коллегии. Он также изображен на групповом портрете Джамина Брука.

Жена Маршалла, Эллен, умерла в 1859 году. В первый день нового 1891 года ее супруг последовал за ней.

Наташа сначала не обратила внимания на эту деталь. Оказывается, доктор Маршалл учил студентов делать анатомические зарисовки, так что его можно было с полным основанием назвать одним из родоначальников профессии Маркуса. Невольно она подумала о том, как бы заинтересовался этим фактом Маркус; может, он уже знал о Маршалле? Потом она вспомнила, что уже отказалась от права делиться с ним деталями своей жизни.

Сзади послышалось шипение, она повернулась и увидела, что молоко переливается через край турки. Она схватила ее за ручку, подняла с плиты и подержала, дождавшись, пока пена опустится вниз. Потом налила остаток в чашку, размешала в молоке шоколадный порошок. Взяв чашку с собой, перебралась в гостиную. По дороге к компьютеру в мозгу всплыла последняя строчка биографии. То, что она знала с самого начала, – имя миссис Маршалл – Эллен.

Она поставила кружку на подоконник, вернулась на кухню и схватила листок бумаги.

Дата смерти миссис Маршалл. Она была неправильной!

Она разыскала сумку, брошенную в прихожей, достала папку и пробежала глазами копию результатов переписи. Маленькой Элеоноре Маршалл, согласно записям, в 1871 году было 10 лет. То есть родилась она в 1861 году. Через два года после смерти жены доктора. Элеонора на самом деле была названа в честь своей матери, но не Эллен-старшей. Эллен Дженет могла умереть незамужней, но она не умерла девственной и бездетной. Наташе захотелось ударить себя по лбу. Можно было догадаться и раньше! В те времена, когда рождение вне брака было для человека ужасным клеймом, таких детей нередко воспитывали как братьев или сестер их собственных родителей.

Она вернулась в гостиную, чтобы позвонить Адаму. Автоответчик словно подмигивал ей. С некоторым трепетом она нажала кнопку прослушивания.

Прозвучал женский голос, молодой и доброжелательный. «Это Кэтрин. Рози из цветочного магазина в Хайгейте сказала, что вы хотите поговорить со мной. Я очень хочу приехать повидаться с вами. Завтра у меня выходной, и я смогу быть у вас в два. Надеюсь, что для вас это подходящее время. Позвоните мне, если это неудобно для вас. Если вы не позвоните, я к вам приеду». Она продиктовала номер, автоответчик щелкнул.

Наташа еще раз прослушала запись. На всякий случай проверить, не пропустила ли она что-нибудь.

Это Кэтрин. Без фамилии. Как будто они уже знакомы.

Она не могла этого понять. Почему эта девушка настаивала на том, чтобы приехать немедленно, и готова была преодолеть расстояние из Лондона в Глочестершир?

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Унесла ли Дженет свою тайну в могилу?

Это вовсе не означало, что маленькая Элеонора не знала правды. Существуют вещи, которые настолько очевидны, что об этом нет нужды говорить вслух. Что в некоторых семьях никогда не обсуждается, но считается чем-то само собой разумеющимся.

Наташа сомневалась, пока не нашла доказательства – даты, указанной в свидетельстве. Не в ее характере было оставлять концы не сведенными. Она искала ключ, который помог бы расставить все на свои места.

Встреча с Кэтрин могла бы проверить гораздо более важные сведения, чем те, что хранятся в реестрах рождений, браков и смертей. Она могла дать информацию, которая положила бы конец поискам Бетани раз и навсегда и, наконец, позволила бы поставить точку в этой старинной викторианской истории. Несмотря ни на что, Наташа сожалела о том, что финал так близок.

Оставалась еще одна проблема – время. Календарь показывал 12 января.

Однако одну вещь Кэтрин вряд ли поможет ей выяснить: кто был отцом Элеоноры? Может, неуловимый мистер Браун?

И какое отношение ко всему этому имеет Гарольд Лейбурн?

Она легла на живот на ковре в гостиной, оттолкнула Бориса, подперла голову руками и открыла перед собой дневник.

«Папа думает, что должно быть какое-либо объяснение отсутствию мистера Брауна. Он был таким «честным», таким «вежливым» с мамой, таким «почтительным» по отношению к папе, был, несомненно, настолько «увлечен мной», что папа не может этого так оставить. Я начинаю забывать о нем. Папа спросил меня, не хочу ли я, чтобы он послал ему академический билет, я ответила быстро и отрицательно. Я не сделаю ни единого шага ему навстречу. Я никогда ни за кого не выйду замуж».

Через три страницы Дженет рассказывала о шитье дамского платья, об оттенке, называемом «Этна» – красивом медно-красновато-коричневом цвете, модном в те времена. Все, кого я видела, были одеты в коричневое[7] (это какой-то рок!). Я постепенно уничтожаю все коричневое в моем гардеробе. Я всегда ненавидела этот цвет».

Эта страничка была последней. Никакого более или менее определенного конца. Жизнь прервана.

Наташа съела кусочек тоста с мармеладом, потом взяла Бориса на дальнюю прогулку под мелким дождем.

Мокрая трава хлестала ее по икрам, так что холод в конце концов проник даже под джинсы. Однажды опытный путешественник сказал ей, что джинсы – последняя вещь, которую стоит носить в походе: если попадешь под дождь, промокшая джинсовая ткань может просто передавить кровеносные сосуды. Наташа до конца этому не верила. Тем не менее, когда они дошли до Мэйнор-Фарм, она повернула обратно.

Она вышла из переулка Св. Барнабюса. С этого места был виден Садовый тупик, возвышавшийся справа, на холме. Передняя дверь хлопала на ветру. Зная, что вернется через несколько минут, Наташа не стала запирать ее на замок, но была абсолютно уверена в том, что, уходя, плотно ее прикрыла.

Она пробежала остаток пути, остановилась снаружи, довольная, что рядом Борис, хотя не слишком рассчитывала на его талант сторожевой собаки. Вошла в прихожую. Молчание. Она выбросила руки вперед и толчком открыла дверь в гостиную. Распахнувшись, дверь закачалась. Ее кошелек и чековая книжка по-прежнему лежали на столике возле камина, телевизор и компьютер были на месте. Но на столе царил жуткий беспорядок. Бумаги разбросаны, груда свидетельств о рождении и смерти сброшена со стола и рассыпана по полу. Записная книжка открыта на странице, куда она записывала сведения о Маршаллах.

Она схватила тяжелый оловянный подсвечник с подоконника и поднялась на второй этаж, стараясь не наступать на скрипучие ступеньки. Заглянула в спальню. Пуховое одеяло смято, везде разложена одежда, полотенца разбросаны по полу. Все вещи на месте.

Колье, рождественский подарок Стивена, лежало на туалетном столике, рядом с серебряной заколкой для волос.

Не грабитель, не мелкий воришка. Искали конкретную вещь. Кто бы это ни был, но он уже ушел, Наташа была в этом уверена. Она села на кровать, поставила рядом телефон и набрала номер полиции. Они пообещали прислать патруль в течение часа. Стоя на кухне и наливая виски в стакан, она заметила, что у нее дрожат руки.

Она вернулась в гостиную и стала ждать. Не смогла себя заставить сесть за стол. От мысли, что кто-то прикасался к ее вещам, у нее вся спина покрылась гусиной кожей. Осквернение. Она начала складывать бумаги обратно, пытаясь хоть как-то привести их в порядок. Это могло занять как минимум два часа. Она в одно мгновение сгребла их и сложила в кучу. Ей очень хотелось протереть все полиролью, однако перед приходом полиции вряд ли стоило это делать. Улики, отпечатки пальцев. Что бы ты делала без телевизионных полицейских шоу? Наверное, и бумаги не следовало трогать.

В голову пришла другая мысль. Она подергала мышкой, чтобы активировать экран, проверила даты записей самых последних файлов, которые были открыты. Бетани. Маршаллы. Она работала с ними вчера, и последние изменения были датированы вчерашним числом. Но этот некто все равно мог их увидеть.

Как и все последние инциденты, вторжение было связано с Бетани, в этом Наташа была уверена. Получалось, что чем ближе Наташа подбиралась к Бетани, тем более отчаянным становился этот кто-то. Каков из этого вывод? Вторжение свидетельствовало о том, что она близка к разгадке.

Тогда почему она стоит, дрожащая, в собственной гостиной, чувствуя себя растерянной, напуганной и одинокой, ведь именно эти чувства она презирает?

Она обрела способность трезво судить о случае с «Селикой», обо всем остальном. Но невозможно забыть о том, что кто-то чужой побывал здесь, в ее доме.

Прибыл полицейский Уолкер с молодой женщиной-констеблем. Уолкер был малым средних лет, в толстых очках, с брюшком, двойным подбородком и быстро отступавшей к затылку линией волос. Наташа достаточно хорошо его знала. Он навещал деревню, чтобы провести инструктаж с местными старушками относительно наблюдения за соседями, а также чтобы напомнить детям о том, что не следует разговаривать с незнакомыми людьми, а соблюдать правила безопасного поведения на дорогах, наоборот, нужно обязательно. Иногда он заглядывал в «Сноузхилл Армз» пропустить стаканчик, конечно, не в часы дежурства.

Наташа приготовила чай и выложила на тарелку печенье.

– Я проведу осмотр, если вы позволите, – Уолкер взял печенье, рассыпая крошки по пути, следом за ним пристроился Борис, подбирая их все, как пылесос.

– Вы уверены, что ничего не украдено?

– Скорее всего, да.

– Только ваши бумаги, вы сказали. Что, по вашему мнению, они искали? Вы уверены, что не оставили чье-нибудь завещание лежать на столе? – усмехнулся Уолкер. – Какая-нибудь прабабушка восстала из мертвых, чтобы посмотреть, не подделали ли вы ее последнюю волю?

Наташа выдавила улыбку.

Они сидели в гостиной, пока он составлял заявление.

– Возможно, вы их спугнули, или они заметили вас и сбежали, ничего не успев взять.

Зазвонил телефон.

– Хотите взять трубку? – спросил Уолкер.

– Это может подождать.

Включился автоответчик.

– Хорошо, мы почти закончили. – Уолкер положил записную книжку обратно в карман. – Скорее всего, это дети. Стали совсем неуправляемыми.

Она рассказала, как, встав среди ночи несколько дней назад, увидела открытое окно в гостиной. Он пошел посмотреть.

– Надо быть очень тонким, чтобы протиснуться через эти средники. – Он с тоской посмотрел на свой живот. – Не мешало бы снять отпечатки пальцев, проверив по картотеке, но поскольку ничего не пропало и дверь не была заперта...

– Моя собственная оплошность. Уверена, что вы лучше распорядитесь своим временем.

– Однако вы получили урок на будущее. Вы должны быть очень осторожны. Преступность в сельских районах растет. Городские бандиты знают, что в деревнях полно доверчивых жителей, не закрывающих своих домов. Богатые уловы плюс выезд на природу.

– Спасибо за предупреждение.

– Спасибо за чай.

Она нажала воспроизведение на автоответчике, одним глазом наблюдая в окно за Уолкером, неторопливо забиравшимся в машину и проверявшим свой радиопередатчик.

«Вы, наверное, меня не помните, это доктор Мур. Найджел Мур. Мы познакомились в Хайгейте». Он оставил номер и попросил перезвонить ему. «В любое время».

Наташа на мгновение задумалась. Как он ее нашел? Она упоминала, что работает в области генеалогии. Он должен был выбрать время, чтобы найти ее координаты в Интернете. Был ли это профессиональный звонок? Она надеялась, что да. Жизнь и так была осложнена сверх меры.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЯТАЯ

Почти два часа по полудни. Кэтрин скоро будет здесь.

Наташа сменила джинсы на вельветовые леггинсы шоколадного цвета, надела черный облегающий топ из джерси и мешковатую черную кружевную блузу, убрала с пола книгу с портретами Лиззи Сиддал. Она была похожа на книжечки для маленьких детей, с изображением бегущего человека или птички, машущей крыльями в полете. Каждая из картинок немного отличается от предыдущей, и если быстро листать страницы, то создается эффект анимации. Казалось, что Лиззи смотрела вниз, потом на мгновение подняла глаза и встретилась глазами с Наташей.

– Что ты хочешь рассказать нам? – прошептала Наташа.

Она услышала шум двигателя, потом машина остановилась. Девушка прошла мимо окна по ту сторону переулка. Потом в дверь постучали.

Она была стройной и красивой, немного старше двадцати, с оливковой кожей, фиалковыми глазами и темными волосами, которые были заплетены в косы и закреплены вокруг головы маленькими переливающимися заколками в форме бабочек. Наташа мучительно пыталась вспомнить, где она могла видеть это лицо. Может, одна из девушек на фотографиях?

– Кэтрин?

На секунду у Наташи появилось ощущение, что девушка оценивала ее, сравнивала с тем, что ожидала увидеть. Потом улыбнулась и сказала:

– Да, это я.

Привыкнув к постоянному одиночеству, Наташа воспринимала приход незнакомого человека в дом как необходимость в очередной раз обнажить перед кем-то свою душу. Украшения, орнаменты, мебель, книги – все это говорило посетителю о ней. Так же, как и пыль на рамах картин, каминная решетка, нуждавшаяся в хорошей чистке. Беспорядок вокруг ее стола, конечно, ни о чем не говорил, но она сейчас не могла им заниматься.

Наташа прошла на кухню и приготовила две чашки кофе.

Когда она вернулась, девушка стояла у окна, изучая корешки книг на полке, ее голова была немного наклонена на бок. Она поймала Наташин взгляд и выпрямилась.

– Извините. В гостях не могу удержаться, чтобы не осмотреть библиотеку.

– Ничего страшного. Мне это знакомо.

Наташа подала ей чашку, они сели – Наташа в деревянное кресло-качалку возле камина, Кэтрин на диван. Прихлебывая кофе, гостья на мгновение задержала взгляд на Наташе, потом отвела глаза.

– Послушайте, мне нужно было сказать об этом сразу. Уверена, вы недоумеваете, что привело меня сюда. – Она подняла глаза. – Это я дала Бетани вашу фамилию и адрес. А мне их дал Маркус.

Шок оттого, что она так неожиданно услышала его имя в связи с занимавшим ее ум делом, заставил Наташу похолодеть. Ей захотелось вышвырнуть эту девицу из дома. Это больше напоминало вторжение. Зачем она пришла?

– Я его сестра, – сказала Кэтрин тихо.

Наташа мысленно обругала себя за поспешные выводы. Стивен был прав. Она никогда не станет настоящим профессионалом. Кончено же, эта девушка была сестрой Маркуса. Он нечасто рассказывал о своей семье, но Наташа знала, что у него есть сестра по имени Кэти. Вот почему Наташе показалось, что она ее узнала. Хотя внешне они не слишком похожи. У него были темные, глубоко посаженные глаза, у нее – почти фиалкового цвета, широко открытые и сияющие. Но губы были одинаковыми, полными и широкими. И еще что-то в выражении и манерах, улыбке, подернутой пеленой грусти.

Наташа снова села.

– Извините. Должно быть, я вас шокировала, – сказала Кэтрин. – Но теперь вы понимаете, почему я хотела с вами познакомиться.

Она заправила свободную прядь волос за левое ухо.

– Ужасно, что мы раньше никогда не встречались, хотя Маркус нам всем рассказывал о вас.

– Неужели?

Он очень редко вспоминал о своей семье и никогда не приглашал Наташу познакомиться с ними. Соблюдая осторожность, она выудила из него основные детали. Они жили на корнуэльском побережье, его отец был инженером-электронщиком, мать – домохозяйкой. Три брата и сестра. Он рассказывал, как во время школьных каникул ловил креветок и занимался серфингом.

– Мама всегда просит его привести вас познакомиться с нами, – сказала Кэтрин. – И я тоже.

Наташа считала, что Маркус из тех людей, которые мало контактируют с семьей помимо традиционных праздников и Рождества. Ей казалось, что он очень привязан к Стивену. Когда он жил в ее коттедже или она жила в его квартире, она ни разу не слышала, чтобы он разговаривал по телефону со своей мамой или сестрой.

Почему она чувствует себя обманутой?

– Обычно он приезжал домой, и я приезжала и жила у него в Манчестере, – рассказывала Кэтрин. – Потом он начал встречаться с вами и стал себя вести странно, – она произнесла это безо всякой враждебности. – Я никогда не могла застать его дома, а он никак не мог дать мне номер вашего телефона. И у него больше не находилось времени, чтобы приехать домой, он был вечно занят, когда я приезжала, чтобы повидаться с ним. Я думала, что вы властная колдунья, которая им манипулирует и не хочет, чтобы он общался со своей семьей. Но, после того как вы расстались и Маркус казался таким расстроенным, я поговорила с Фредди и Джэком и некоторыми другими парнями, с которыми он работает, и с вашим отцом, и все они рассказывали, какая вы хорошая, как вы заставляли Маркуса смеяться. Поэтому я не знаю, что и думать.

«И я не знаю», – про себя сказала Наташа. Есть ли хоть крупица правды в первом впечатлении Кэтрин? Была ли она властной и склонной к манипулированию?

Она знала, что иногда бывало именно так.

Но все же, почему он так поступал? Почему держал дистанцию между нею и своей семьей? Потому что стыдился ее? Потому что она никогда много для него не значила?

– Я полагаю, что все мы слегка обескуражены, – сказала Кэтрин. – Но, похоже, вы справились.

Наташа поднесла ко рту чашку, набрала полный рот кофе. Она почувствовала боль в области лба. Понимание ее пронзило. Он беспокоился, что она не справится.

Он думал, что для нее это будет тяжело. Видеть его частью большой сплоченной семьи, окруженного родственниками, похожими на него, кучей братьев и сестер. Он думал, что она будет чувствовать себя покинутой, не такой, как все. Неужели он на самом деле думал, что она такая ранимая?

Борис уткнулся носом в руку Кэтрин, с любопытством ее обнюхал. Она погладила его по голове.

– Очень жаль, что вы и Маркус больше не вместе.

Наташа вспомнила. Маркус тихо разговаривал по телефону, шутил и смеялся, думая, что она наверху, в ванной. Она проверила телефонный счет. Двадцатиминутный звонок в Лондон, номер незнакомый. Как бы то ни было, слишком поздно – она не смогла удержаться и позвонила. Услышав голос молодой женщины, повесила трубку. Была ли это Кэтрин?

– Летом я собираюсь перебраться обратно в Корнуэлл, – сообщила Кэтрин. – Я жила в Лондоне с тетей и дядей. Поначалу было весело, но теперь с меня довольно. Я хочу домой. Может, вы сможете поехать со мной и пожить какое-то время у нас?

Она сознательно готовила почву. Пыталась играть роль купидона. Наташу это тронуло, она позволила себе поверить, что предложение может быть вполне осуществимым. Она почувствовала на себе пытливый взгляд девушки.

– Он не рассказывал мне, что между вами произошло.

– Не думаю, что у него есть ключ к разгадке.

Она чувствовала, будто что-то внутри нее сломалось. Она не могла смотреть в открытое красивое лицо Кэтрин, которое вдруг стало настолько похожим на лицо Маркуса...

– Я собиралась приехать и познакомиться с вами раньше, – сказала Кэтрин. – Записка Рози с указанием вашего имени и номера телефона показалось мне предзнаменованием.

Наташа чуть не забыла причину, по которой хотела встретиться с Кэтрин. Бетани.

– Это как раз та ситуация, которая кажется удивительным совпадением, не так ли? Вы, которая ищет того, кто, в свою очередь, работал с сестрой вашего бойфренда.

Наташа улыбнулась в ответ. Это у подростков бывают бойфренды.

– Но вы оказались вовлечены в поиски Бетани, потому что я дала ей ваши координаты.

– Зачем вы это сделали?

Она слегка пожала плечами:

– К нам в магазин приходит множество людей, которые исследуют историю своей семьи, навещают могилы предков. Мы однажды заговорили на эту тему, и я упомянула, что Маркус рассказывал, что вы – профессионал в области генеалогии. Это запомнилось, потому что я тогда подумала, какая интересная и необычная это работа. В общем, Бетани спросила, не знаю ли я, как с вами можно связаться. Я сказала ей, что вы живете недалеко от Оксфорда. Она продолжала настаивать, и я дала ей ваш адрес и номер телефона. Я все это объяснила Маркусу, когда обратилась к нему за вашими координатами, но, полагаю, у него не было случая рассказать вам об этом. Так Бетани связалась с вами?

– Да. Хотя это... ее приятель... Я работаю сейчас над этим. Вы, случайно, не знаете, где сейчас Бетани?

– Мы не общались после того, как она ушла из магазина.

– Это вопрос может показаться странным. Но не упоминала ли она о Лиззи Сиддал?

– Упоминала, но не в разговоре со мной. Несколько месяцев назад в магазин зашел молодой парень и они разговаривали об искусстве. Бетани всегда рисовала. Некоторые из ее рисунков были очень тревожными. Волшебницы, только не такие, как цветочные феи, а со змеями в волосах, падшие ангелы и привидения в лесу. Короче, я услышала, что она рассказывает этому парню о Лиззи Сиддал, о том, что люди должны уважать ее как художницу. Он спросил Бетани, не хочет ли она сходить с ним на могилу, но Бетани отказалась. Он был довольно сексуальным – темные волосы собраны в хвост, смуглый, как индеец племени чероки. Зачем я говорю вам все это, вы же с ним встречались.

Наташа удивилась:

– Разве?

– Вы сказали, что ее друг...

– Адам. У него очень бледная кожа.

Кэтрин слегка покачала головой.

– Ну, тогда это не тот, с кем она встречалась, когда я была с ней знакома. Если, она, кончено, не встречалась с обоими сразу.

– Вы не помните его имени?

Кэтрин на мгновение задумалась.

– Кажется, при мне она его не называла.

Некто с темными волосами, смуглый. Джейк Ромилли.

– Простите, я вас перебила. Вы говорили, когда парень вошел в магазин...

– Ах, да. Ну, мне показалось, что им так хорошо вместе... Я рискнула предположить, что Рози не стала бы возражать, если бы она ушла пораньше. Но Бетани категорично заявила, что не хочет с ним идти, оставила бедного парня перед прилавком, а сама исчезла в задней комнате, предоставив мне взять с него деньги. Он в тот раз ничего не купил. На следующий день он снова пришел, и она пошла с ним в кафе, а потом они стали постоянно встречаться. Мне кажется, они много ссорились. Иногда она казалась раздражительной. Один раз он зашел, а она велела ему идти прочь, сказала, что больше не хочет его видеть.

– Когда это было?

– Г-м. За несколько недель до Рождества, мне кажется.

Наташа почувствовала себя опустошенной, будто из нее выкачали кровь.

– Вы с ней ладили?

– Да. Хотя мне ее было немного жаль. Иногда я думала, что наш магазин – не лучшее место для нее. Она была слишком чувствительной. Когда люди приходили за венками для могил, она почти всегда плакала. Но она прекрасно обращалась с клиентами. Иногда они приходят совершенно безутешными – вдовы и внуки, молодые жены и мужья, матери. Даже люди, которые пришли проведать могилы давно умерших предков. Бетани проявляла неподдельное сочувствие и доброту. – Кэтрин улыбнулась. – Она всегда была одета в черное, как для похорон. Я никогда не видела ее ни в чем другом. Черные длинные широкие юбки и мешковатые джемперы.

Она поставила чашку.

– Мне пора.

– Останьтесь, пообедаем вместе.

Они болтали, пока Наташа готовила обед. Макароны с грибами, салатом и французским батоном. К счастью, после визита в Теско в буфете оставалось достаточно провизии. Кэтрин предложила свою помощь и встала рядом с Наташей, нарезая грибы и помидоры для салата.

– Если хотите, откроем вино, – предложила Наташа. – Штопор в шкафу, на верхней полке слева.

Кэтрин присела на стол с вином в руке.

– Вы с детства хотели быть флористом?

– Думаю, да. Мне всегда нравилось цветоводство, так же как и искусство, поэтому очень хорошо, что есть возможность соединить их вместе. Моя бабушка была художницей. Она делала силуэты. Меня назвали в ее честь. Папа помнит, что она была очень красивой и элегантной женщиной. Есть к чему стремиться.

– Похоже, вы все делаете прекрасно. – Наташа расставила тарелки, сервировала стол. Она была рада компании сейчас, когда за окнами опускались сумерки.

Они разговаривали о Лондоне и магазинах, замках и старинных домах Корнуэлла. Кэтрин сказала, что с удовольствием узнала бы что-нибудь о своей семье, и Наташа пообещала помочь ей в этом. Потом она вспомнила, что и у семьи Маркуса сложится своя история, история его детей, которые могут родиться. Привидения из будущего, которых может никогда не быть.

– Я вот о чем вспомнила, – сказала Кэтрин, когда надевала пальто, собираясь уезжать. – За день до того как уйти, Бетани спросила, не знаю ли я какого-нибудь местного врача, и я дала ей номер моего доктора. Доктор Вилкинсон. Он много лет знаком с моим дядей, друг семьи. Он сказал, что Бетани договорилась с ним о визите, но не пришла. Как вы думаете, это важно?

– Я не знаю.

Наташа открыла дверь, думая о своем. Когда они встречались на Рождество, Стивен сказал, что видел девушку по имени Бетани с Маркусом. Маленькая штучка, очень хорошенькая.

– Вы когда-нибудь видели моего отца?

– Один раз. С Маркусом и группой парней, с которыми они работают. Я встретила их всех в пабе возле Оксфордского цирка, потом мы пошли ужинать в Китайский квартал. По правде говоря...

– Бетани там тоже была. Я знаю.

– Было приятно с вами познакомиться.

– И мне.

– Знаете, вы должны ему позвонить. Маркусу.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ШЕСТАЯ

Наташа начала уборку с того, что привела в порядок письменный стол и стерла пыль с компьютера. Потом вымыла пол, отполировала буфет, натерла воском стол, надев резиновые перчатки, вычистила кухонную мойку. Достав ящик для мусора, заполнила его доверху «макулатурной» почтой: старыми газетами и журналами, до которых у нее так и не дошли руки. Затем пришла очередь кухонных шкафчиков: в мусорный бак перекочевали старые бутылки и сухие приправы, липкая банка из-под меда. После всего этого Наташа включила пылесос и прошлась с узкой насадкой по всем углам, щелям на стыках ступенек, за дверями. Она не стала пылесосить мебель, как обычно, но тщательно собрала пыль с мелких деталей телевизора, из углов ящиков письменного стола и шкафа-картотеки.

Спустя пару часов, пожалев соседей – мистера и миссис Вилсон, которые наверняка уже готовились ко сну, она выключила пылесос. Вооружившись чистящим средством, поднялась наверх и привела в порядок ванну и умывальную раковину. Эти нехитрые действия – уборка, чистка, расстановка привычных предметов по местам – благотворным образом повлияли на ее самочувствие. Если она остановится, в голову снова полезут мысли...

Наташа сделала ревизию своего гардероба, навела порядок на полках, перебрала украшения.

На дне маленькой серебряной чайницы, которую она использовала для хранения браслетов, нашла листок со схематичным изображением лица мальчика эпохи каменного века. Странные, похожие на меридианы, линии пересекали его черты. Она в подробностях помнила день, когда Маркус нарисовал эту схему.

Сентябрь, три года назад. Утром Маркус должен был вернуться в Манчестер. Это был второй уик-энд, проведенный ими вдвоем. Они сидели на полу возле камина, ели французский батон с сыром, запивая красным вином. Он мягким движением вынул стакан из ее рук, поставил на пол, обхватил ладонями ее лицо.

– Знаешь, никто не сможет восстановить твое лицо после смерти.

– Почему?

– В моей работе используются стандарты – характерные особенности лиц, принадлежавших людям различных возрастов, полов и рас. – Он говорил мягко, словно декламировал стихотворение, а не объяснял научную методику. – Берем типичную ширину рта или носа, расстояние между подбородком и скулами, расстояние между глазными впадинами. Потом перебираем варианты, которые диктуют параметры и особенности данного черепа, и в итоге создаем индивидуальный образ. Но твое лицо... Оно не похоже ни на одну из существующих моделей. – Подобно скульптору, он обвел большим пальцем линию ее скул. – Косточки хрупкие, как у птицы. Хотя лицо сильное. И твои глаза, – он коснулся ее век. – Они слишком большие, если исходить из пропорций лица. Разрез глаз необычный. Его невозможно воссоздать. И никто не смог бы догадаться, что на твоем носу были эти маленькие бледные веснушки, узнать, какие у тебя тяжелые блестящие волосы, с замечательными завитушками на висках.

Тогда Наташа подумала, что никто и никогда не говорил ей таких необычных слов, от которых замирало сердце. Она наклонилась и поцеловала его. Волосы Маркуса пахли горьковатым дровяным дымом.

Она попросила его рассказать еще что-нибудь о своей работе. Он взял карандаш и бумагу и нарисовал для нее лицо мальчика из каменного века.

Наташа лежала без сна, глядя в окно. Луна была полной и круглой, такой яркой, что при желании можно было рассмотреть темные пятнышки на ее поверхности, – серебряное лицо с темными провалами глаз.

Она старалась не прислушиваться к ночным звукам, однако малейший шорох вызывал у нее беспокойство. Легкое поскрипывание и потрескивание старинных потолочных балок, бульканье воды, наполняющей отопительный бак, скрип оконной створки, дрожащей под порывами ветра. Этой ночью ей чудилось, будто кто-то пытается отодвинуть засов, открывает дверь, лезет в окно, поднимается по ступенькам, тихо крадется по дому.

Она думала о Кэтрин. Как странно, что сестру Маркуса зовут именно так. Этим же именем назвалась ее мать в больнице. Женщина, на которую психологи могли бы дважды возложить вину за то, что Маркуса сейчас нет с ней рядом.

Как смириться с тем, что женщина, девять месяцев носившая в себе ребенка, оставила его, потому что не любила? Поэтому Наташа внушила себе, что ее бросили «из лучших побуждений». Мать оставила ее, потому что любила. Следовательно, любовь к ребенку равна отказу от него.

Порочный круг. Она жила в уверенности, что в любой момент ее снова могут бросить.

... Голос Маркуса, доносящийся с верхнего этажа, низкий и знакомый. Он разговаривал с кем-то другим так, как, она думала, говорил только с ней – нежно и ласково. Она замерла на последней ступеньке, прислушалась. Он сказал: «Мы скоро увидимся, обещаю».

Она мгновенно сделала вывод, который тогда казался единственно верным. Наташа не верила, когда он пытался убедить ее в том, что никогда не последует примеру Стивена в том, что касается внебрачных связей. Вместо этого она прислушивалась к своему внутреннему голосу, который твердил ей, что никому нельзя доверять, что в конце концов все предают всех. Поэтому она отказалась от Маркуса, опередила его, не дав ему шанса ее бросить.

Он подошел к кровати, прикоснулся к ней, но она отстранилась, втиснулась в стенку и подождала, пока его дыхание станет ровным и глубоким. Потом встала и собрала все его вещи, тщательно обойдя весь дом.

Утром он не смог найти свою щетку.

– Почему бы тебе не поискать ее в багажнике твоей машины?

Он в недоумении уставился на нее.

– Я думала, что ты не такой, как все, но ошиблась.

Она не дала ему возможности соврать. Но и не оставила шанса объясниться...

Но теперь было слишком поздно. Все из-за этого упрямого, тупого непонимания.

Во сне можно найти спасение. Но она не могла уснуть.

Наташа спустилась в гостиную и включила компьютер. Открыла окошко для нового электронного сообщения, напечатала его адрес. Сначала написала: «Сегодня ко мне приезжала Кэтрин». Потом стерла. Вместо этого на экране появились слова: «Я была не права. Я должна была тебе верить. Прости меня».

Больше сказать было нечего.

Она придвинула к себе блокнот, открыла чистую страницу, пытаясь сделать свой ум таким же чистым и светлым, как бумажный лист. Итак, существует несколько сценариев. Адам изменяет Бетани с Энджи или Дианой. Бетани изменяет ему с его же партнером, Джейком Ромилли. Бетани договорилась о визите к врачу непосредственно перед своим исчезновением. Может, она была беременна и, зная, что Адам не захочет ребенка, не стала сообщать ему об этом? Возможно, она не была уверена в том, что это его ребенок. Ирония судьбы. Наташа готова была руку дать на отсечение, что ее предположение окажется верным. Бетани и Дженет, разделенные ста пятьюдесятью годами, но объединенные общей дилеммой.

Со времен Дженет незаконнорожденность перестала быть позором, но и в наши дни быть матерью-одиночкой нелегко. По-прежнему именно матери приходилось принимать решение, идти ли на риск и самостоятельно воспитывать ребенка, если отец их бросил, или оставить младенца на попечение государства. Или прервать беременность. Жестокий, несправедливый мир. Нетрудно понять, почему многие женщины решали родить ребенка, но потом отказывались от него. Сбегали из родильного отделения, оставив новорожденного на больничной койке, или через неделю подбрасывали его на крыльцо какого-нибудь приюта.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

Проснувшись, Наташа вспомнила, что сегодня пятница, тринадцатое. Можно еще поваляться в постели. Однако Борис думал иначе – он нетерпеливо метался у двери, требуя прогулки. Наташа одевалась, держа подбородком трубку и пытаясь набрать номер Мэри.

Схватки прекратились.

– Будем надеяться, он подождет, по крайней мере, до завтра, – сказала Мэри.

– Никакого секса, горячего карри или прыжков на батуте.

– Не будь занудой! Я тебя плохо слышу. В трубке что-то трещит.

– Странно, я звоню не с мобильного. Должно быть, твой... Поговорим позже.

Перед уходом Наташа не удержалась и дважды обошла дом, проверяя и лишний раз убеждаясь, что все окна закрыты на щеколды.

На улице она почувствовала себя лучше. Над головой громоздились черные тучи, сквозь которые пробивались солнечные лучи – красивое небо, предвещавшее непогоду.

Отправляясь в Глочестер, в окружной архив, она решила взять Бориса с собой. Собаке придется провести в машине часа два, но она не могла оставить его, опасаясь, что тот, кто побывал накануне в ее доме, может нанести повторный визит.

За ночь температура упала ниже нуля, лобовое стекло «Санбима» покрылось толстым слоем инея. У нее не было антифриза, поэтому пришлось потратить пару минут, чтобы с помощью подставки для компакт-дисков проделать в нем маленькое круглое окошко. Сдавшись, пошла в дом за горячей водой и потратила еще двадцать минут на чистку стекла.

Наташа ехала осторожно, дожидаясь, пока остаток инея растает.

В Винчкомбе она посмотрела в зеркало заднего вида, чтобы оценить обстановку. Через две машины от нее ехала красная «Селика».

Да на дорогах можно встретить сотни таких «Селик»! Она попыталась рассмотреть номер, но расстояние, их разделявшее, было слишком велико. В следующий раз она будет внимательнее.

В окрестностях Глочестера Наташа переключилась на первую скорость, взглянув в зеркало заднего вида. «Селика» держалась позади «Санбима», но разглядеть номера или лицо водителя не представлялось возможным. Она дождалась, пока проедет грузовик, потом поспешила занять освободившееся место в цепочке машин. «Селика» последовала за ней. На проезжей части с двусторонним движением, проверив, что все чисто, Наташа догнала «Мондео» и до упора нажала педаль. Стрелка спидометра «Санбима» рванула к семидесяти. Дорога оставалась скользкой и вряд ли кому захочется повторить ее рискованный трюк. Но нет, водитель «Селики» думал иначе. Он резко сократил расстояние и пристроился сразу за «Санбимом». Заднее стекло Ната-шиного автомобиля было покрыто конденсатом, поэтому она по-прежнему не могла разглядеть лицо своего преследователя. Но она была уверена, что это та же машина.

«Селика» отстала, когда Наташа, не включая указатель правого поворота, резко повернула направо и остановилась на муниципальной автостоянке напротив окружного архива. Красная «Тойота» проехала мимо.

Она выключила двигатель. Протянула вперед руки, удерживая руль, пока у нее не восстановилось дыхание.

Кто же это, черт побери, мог быть? Дело обстояло наихудшим образом. Она дважды заметила эту машину, однако это не означало, что эти два случая слежки были единственными. Может быть, ее преследователь не был. специалистом и выдал себя случайно? В конце концов, кто-то должен был знать наверняка время, когда можно проникнуть в ее дом... При мысли о том, что за ней наблюдают, когда она об этом не подозревает, Наташа вздрогнула.

Она выпустила Бориса размять ноги, потом закрыла машину и вошла в здание архива. Раньше в этом перестроенном викторианском здании располагалась школа, о чем свидетельствовали сохранившиеся черно-белые фотографии девочек в передниках и мальчиков в фуражках на стенах. Если приглядеться повнимательнее, то можно было разобрать фамилии, вырезанные на деревянных дверных рамах классных комнат, в которых сейчас размещались библиотеки. Здесь хранились микрофиши большинства каталогов регистрационных записей о гражданском состоянии – рождении, браках и смерти.

Уилл вышел на перерыв немного раньше обычного и теперь ждал в фойе. Наташе удалось упросить его оказать ей кое-какую помощь, поскольку Мэри по понятным причинам выбыла из строя.

Он обнял ее, потом отодвинул от себя и оглядел.

– С тобой все в порядке? Ты выглядишь встревоженной.

– На дорогах полно психов.

Они зашли в уютное кафе, Наташа заказала по чашке горячего шоколада с белыми завитками сливок. Они разделили работу между собой. Нужно просмотреть все фолианты с записями о браках, чтобы определить, была ли маленькая Элеонора замужем. Следующая задача – выяснить имя того, за кого она вышла замуж. Возможно, им не удастся продвинуться так далеко. До двадцатого столетия в каталогах имена жениха и невесты записывали в разных местах, поэтому, чтобы узнать имя мужа Элеоноры, нужно было дождаться свидетельства о браке, и только потом приступать к поискам ее детей. Нужно сказать, Наташа мало надеялась на удачу.

Она погрузилась в записи восьми лет, последовавших за совершеннолетием Элеоноры, когда она вероятнее всего могла выйти замуж. Уилл проверял данные о семи последующих годах. Если у них останется время, они проверят также Лейбурнов. По логике, это следовало бы сделать сначала, но иногда стоит доверять своей интуиции. А Наташина интуиция ей кричала, что ключ к разгадке «в руках» Элеоноры.

Пока Наташа настраивала аппарат для чтения микрофишей, методично просматривала список фамилий за период с 1882 по 1886 год, проплывающий мимо глаз, ее уверенность росла. Она чувствовала Бетани, непрестанно рисуя ее в своем воображении. Дневник, испытания, через которые она прошла, вели к ее семье, хотела она этого или нет.

– Нашел, – объявил Уилл.

Наташа подошла к столу и заглянула через его плечо.

Элеонора Маршалл вышла замуж в Лондонском округе Вестминстер Сент-Джеймс в июне 1882 года. Наташа почувствовала радостное возбуждение, своего рода охотничий азарт, который приходил к ней не всегда. Это был первый шаг к продолжению родословной Дженет Маршалл, найти которую Наташа потеряла надежду.

– Отлично сработано, – сказала она.

– Тогда продолжим.

У Наташи не было времени дожидаться свидетельства о браке.

– Я могу обойтись без копии свидетельства.

Был уже почти час дня. Архив заполнялся исследователями, которые в обеденный перерыв пришли поработать над своими родословными. Уилл сказал, что должен вернуться к своей работе. Наташа поблагодарила его, проводила до фойе, набрала телефонный номер Лондонского архива «Метрополитен» и попросила к телефону Стюарта Расселла, бывшего коллегу из Геральдической палаты. Она продиктовала ему номер тома и страницы, чтобы он смог найти свидетельство. Это должно занять минут пятнадцать. Она перешла через дорогу, пообедала, выпила кофе, потом вернулась в архив.

Стюарт перезвонил через две минуты.

– Жениха звали Сэмюэль Джордж Миллер.

Наташа поблагодарила, пообещав свою помощь в любой нужный момент.

Она позвонила Тоби. Его телефон был выключен – хороший знак, поскольку в читальных залах семейных архивов не разрешалось включать мобильные телефоны, а Тоби выключал свой аппарат только в крайних случаях. Скорее всего, он по-прежнему погружен в работу.

Наташа взяла Бориса на прогулку вокруг квартала, прошла мимо прачечных и химчисток, бакалейных лавок и букмекерских контор, набрала номер отдаленного доступа к своему электронному почтовому ящику, но вовремя остановилась и сделала себе выговор. Она позволит себе заглянуть туда, только когда приедет домой.

Ничего страшного не случится, даже если Маркус не ответит сразу. Она будет продолжать попытки до тех пор, пока не получит ответ.

Тоби ответил на ее сообщение через полчаса. Наташа попросила его поискать заодно завещание Сэмюэля Миллера. В ожидании звонка выпила еще чашку горького кофе из автомата. Вскоре Тоби перезвонил и сказал, что главными наследниками были сын Миллера и его внуки, Джон и Чарльз, а некоторые личные безделушки достались дочери, Фрэнсис Лейбурн.

– Ты сказал Лейбурн?

– Именно так. Двумя годами позже в оригинал была внесена поправка, по которой все переходило к Чарльзу, поскольку другой мальчик умер. Сопоставив даты, я прикинул, что ему было около двадцати одного. Я знал, что ты попросишь меня поискать Чарльза Миллера, поэтому я это уже сделал. Он оставил все свое имущество жене Мэй и своим детям, Элейн и Джеку.

– Отлично.

Теперь у нее были данные о четырех поколениях. Миновав этап поисков записей о рождении, Наташа получила имена детей Элеоноры, ее внуков, а также их детей и внуков.

Она рискнула предположить, что дневник передавался по женской линии. Мэй и Элейн. Пора вернуться к каталогам о браках, благо более поздние записи сделаны аккуратнее – имена женихов и невест записаны вместе. На это ушел час. Элейн вышла замуж за Эндрю Уилдинга осенью 1967 года, в Стрэтфорде-он-Эйвон. Возможно, это родители Бетани.

Стрэтфорд. Фотография канала, которую Бетани отдала Адаму.

Случается, мы с опаской ждем чего-то, а потом смеемся над своими страхами. А бывает, и долгожданное событие не приносит радости и удовлетворения. Самое трудное – принять решение. Когда и этот этап пройден, остается лишь чувство облегчения.

Наташа нашла беглянку. Почти нашла. Оставалось прошерстить каталоги записей о рождении, учитывая, что сейчас Бетани около двадцати.

Время тянулось бесконечно долго, пока Наташа просматривала информацию обо всех девочках по фамилии Уилдинг, родившихся в Стрэтфорде за два предыдущих десятилетия. Если бы Бетани назвалась чужим именем, поиск занял бы намного больше времени. Ей пришлось бы запрашивать справочные для проверки всех свидетельств о рождении девочек, имена родителей которых были Элейн и Эндрю. Нельзя назвать фамилию Уилдинг очень распространенной, но в каждом каталоге их было до десятка.

Что-то внутри нее отвергало мысль о том, что можно было бы напрямую обратиться к Элейн и Эндрю и наугад спросить, есть ли у них дочь, похожая на Бетани.

То, что нужно: Уилдинги больше десяти лет дожидались рождения дочери. В регистрационной книге за сентябрь 1981 года зафиксирован факт рождения Бетани Э. Уилдинг. Наташа вышла на улицу, чтобы позвонить в адресный стол и глотнуть свежего воздуха. Улица была пустынной, только мальчик в английской рубашке ударял футбольным мячом о кирпичную стенку в месте, которое могло быть спортивной площадкой старой школы. Небо было болезненно-желтым. Уличные фонари уже зажглись, разливая вокруг свой желтый свет, над головой мерцали огни гигантского авиалайнера.

Наташа набрала 192, ей сообщили, что в Стрэтфорде живет единственный Э. Уилдинг. Она нацарапала номер в своем блокноте.

Все становилось на свои места. Обратив свое внимание на Элеонору, она как будто ввела ключевое слово и вскрыла код. Ей повезло: ведь Уилдинги могли переехать несколько лет назад или у них могла быть более распространенная фамилия. Однако они не переехали...

Наташа начала набирать номер Уилдингов, но передумала. Ей не хотелось разговаривать с родителями Бетани по мобильному телефону. Она нашла в кармане две фунтовые монеты и вернулась в фойе архива к телефону-автомату. В кабинке устроилась какая-то женщина. Наташа собралась с силами, чтобы не выдать своего нетерпения. Наконец, женщина повесила трубку, виновато улыбнулась Наташе и уступила ей место у телефона.

Ответил Эндрю Уилдинг. Она внимательно вслушивалась в его голос, пытаясь уловить малейшую нотку горя или тревоги, но ничего не смогла распознать. Она рассказала ему, что работает в области генеалогии, исследует фамилию Уилдинг.

– Я бы хотела приехать и поговорить с вами, если можно. – Она приложила усилие, чтобы говорить спокойно.

Как если бы у нее было достаточно времени.

Казалось, Эндрю Уилдинг был несколько озадачен ее звонком. Он спросил, когда она планирует приехать, и не мог скрыть удивления, услышав ответ, – завтра. Он выразил озабоченность тем, что ей придется преодолеть немалое расстояние в авто, и поинтересовался, не мог бы он ответить на ее вопросы по телефону.

– Боюсь, завтрашний день мне не очень подходит. Можно перенести встречу на день позже? – спросил он.

Она ответила, что твердо намерена посетить Стрэтфорд, поэтому для нее удобно любое время.

Наташа записала в блокнот адрес и повесила трубку.

Отец Бетани говорил совершенно спокойно. Хотя сама девушка была очень расстроена, когда Адам упомянул о ее родителях в разговоре, и никогда по собственной инициативе не рассказывала ему о своей семье. Почему? Было бы хорошо узнать причину до того, как она встретится с родителями Бетани.

Она изучила свои заметки. Внук Элеоноры умер молодым, как и Гарри Лейбурн. Что там Кэтрин рассказывала о Бетани? Когда люди приходили за траурными венками, она почти всегда плакала.

Наташа обнаружила, что на автопилоте, чуть ли не против своей воли, возвращается к каталогам, просматривает микрофиш с записями о смерти за 80-е годы. Пробежала взглядом данные о людях с фамилией Уилдинг. Вставила другой файл, снова поискала.

Когда в окошечке появилось имя Элейн Уилдинг, она замерла. Имя матери Бетани! Она умерла летом 1985 года. Пятнадцать лет назад, когда Бетани было четыре года.

Наташа позвонила Уиллу.

– Как дела? Судя по голосу, не очень.

– Послушай, Уилл, сделаешь мне еще одно одолжение? Проверь, пожалуйста, местные бумажки Стрэтфорда-он-Эйвон, отчеты коронеров о смерти Элейн Уилдинг, лето 1985.

– Мать девушки, не так ли?

– Да.

Организм отказывался принимать кофе, поэтому Наташа заказала очень сладкий чай.

– На этот раз ты влипла в очень запутанное дело, – сказал Уилл. – Забудь о коронере. Здесь статья на первой полосе, Элейн Уилдинг умерла, когда плавала в реке, пишут они. Не проще было бы сказать, что она утонула?

– Будь добр, просто прочти мне текст.

– Хорошо, хорошо. Не надо срывать на мне зло. Цитирую: «Ужасный удар нанесен семье, еще не оправившейся после трагической утраты старшего ребенка, Шарлотты, внезапно умершей в прошлом году, накануне своего тринадцатого дня рождения. Эндрю Уилдинг, отец Шарлотты и муж недавно усопшей Элейн, содействует полиции, отвечая на вопросы». – Уилл сделал паузу. – Иными словами, вежливый намек на то, что они думают, будто это его рук дело.

Наташа не могла произнести ни слова.

– Многое объясняет, – прокомментировал Уилл.

Нет, не объясняет. Голос Эндрю Уилдинга. Спокойный и приятный.

– И это все, – сообщил Уилл. – Никаких подробностей относительно обвинения или оправдания или чего-то еще.

Несомненно, драматическая и любопытная история, так что наверняка вызвала резонанс в прессе. Я продолжу поиски.

Наташа позвонила Адаму, сказала, что ей необходимо с ним встретиться. Он не спросил, зачем, просто сказал, что приедет в Сноузхилл. Она собиралась рассказать, как до нее добраться, но он ответил, что не нуждается в руководстве.

Суть его слов дошла до нее позже, когда она пришла на автостоянку и увидела «Тойоту-Селику», припаркованную недалеко от ее «Санбима». На водительском месте сидел какой-то тип в бейсбольной кепке, натянутой низко на глаза. Через открытое окно вилась струйка сигаретного дыма.

Хорошенького понемножку. Наташа решительно направилась к «Тойоте». Когда их разделяло менее пяти метров, красная машина рванула вперед. Колеса захрустели по гравию, резкий поворот – и преследователь исчез за воротами. Наташа запомнила номерные знаки, села в свою машину и позвонила в полицейский участок, пригласила к телефону полицейского Уолкера.

– Кажется, за мной следят. Вернее, я в этом уверена.

Она рассказала ему, что случилось, и продиктовала номер «Тойоты».

Он пообещал ей перезвонить после того, как проверит базу данных.

Она доехала почти до Тоддингтона, когда раздался звонок.

– Я не буду распространяться насчет права на защиту личных данных и тому подобном, поскольку вы оказались в сложной ситуации. Имя Джейк Ромилли вам о чем-нибудь говорит?

Она нисколько не удивилась.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

Наташа направлялась в Оксфорд. Мобильный телефон зазвонил, чтобы передать голосовое сообщение. «Петер Дикон, «Оксфорд Таймс». Мы пишем статью о выставке фотографий в колледже Эксетер. У нас к вам несколько вопросов».

У меня у самой масса вопросов, большое спасибо.

У входа в студию Адама ей пришлось очень долго нажимать на звонок. Никакого ответа. Ужасно захотелось пнуть дверь ногой. Наташа вернулась обратно на улицу. В офисе архитекторов жалюзи были опущены, но она видела, что за окном мелькают силуэты сотрудников.

Она позвонила.

Дверь открыла полная женщина с седыми волосами.

– Чем могу помочь?

– Можно поговорить с Кристин?

Женщина впустила Наташу в вестибюль. Профессиональная улыбка Кристин погасла, едва она увидела Наташу. Девушка была одета более эффектно, чем в первый раз, как будто после работы собиралась на вечеринку – короткая черная юбка, шокирующе-розовый топ, помада под цвет кофточки и длинные серебряные серьги. Наташа мысленно представила ее в кольце огня.

– Не подскажете, где я могу найти Джейка?

Кристин отрицательно помотала головой.

– Вы что-то знаете?

– Я знаю, кто вы и чем занимаетесь. Я знаю, что вы втянули меня в неприятности. Джейк задал мне настоящую трепку за то, что я вас в тот раз впустила. Я не хочу вмешиваться, понятно?

Она развернулась, чтобы уйти. Наташа схватила ее за руку выше локтя.

– Джейк следит за мной. Он искал что-то у меня дома. Я слишком зла и, кроме того, напугана. Если вы знаете, что происходит, расскажите мне, пожалуйста. – Она почувствовала, что девушка колеблется, и отпустила ее руку. – Послушайте, я еще не обедала, может, сделаете перерыв?

Они нашли бар за утлом.

Кристин сказала, что не хочет спиртного. Наташа заказала бутылку домашнего белого вина и два стакана, так, на всякий случай.

Кристин сидела, кусая губы.

– Все, что я знаю, я подслушала.

– Кто говорил?

– Джейк.

– С Адамом?

– Я думаю, да. Он, конечно, был здесь тем вечером. Я видела Алекса – вы знаете, он тоже работает в студии – утром. Я видела, как он уезжает.

Наташа старалась скрыть нетерпение.

– Я встречалась с Джейком около трех месяцев. В тот вечер я работала допоздна, ждала, пока он вернется, чтобы пойти в клуб. Я видела, как он спустился в студию. На дворе было сыро, и, чтобы не испортить прическу, я прошла по черной лестнице, рассчитывая, что буду стучать в дверь, пока они не откроют. Я услышала голос Джейка. В голосе сквозили истерические нотки, он почти кричал. С ним был Адам или, может, Алекс, я точно не знаю.

Наташа выдержала паузу.

– О чем они говорили?

Кристин поерзала на стуле, опустила глаза и начала грызть ногти, которые и без того были обкусаны до основания. Потом взглянула на Наташу:

– Он сказал: «Она просто здесь лежала. Как будто бы умерла». Потом сказал: «Я клянусь, что ничего не сделал».

Он повторил это пару раз. «Я едва дотронулся до нее».

У Наташи возникло чувство, будто кто-то ударил ее в живот.

– Адам, или Алекс, сказал: «Господи». Потом спросил Джейка, пытался ли тот нащупать пульс. Джейк ответил, что не додумался до этого. Он думал, что она еще дышит, но не был уверен. Он спросил, не должны ли они вернуться туда, но тот, второй, ответил: «Ни в коем случае».

– Вернуться куда?

– Я не знаю.

– Когда это было?

– До Рождества. Приблизительно за десять дней.

Значит, после фотосъемки Офелии. Когда Адам сообщил ей, что Бетани ушла.

– Вы думаете, они говорили о Бетани?

– Джейк встречался с ней, когда... до... меня. Алексу нравится напоминать нам об этом. Я уже говорила, что видела его тем утром. Он сказал, что Бетани ушла от Адама. Она потом ненадолго зашла в студию, чтобы забрать кое-какие вещи. Джейк в этот момент был здесь и сказал, что хочет выпить ней кофе до того, как она уедет. Она отказалась, но он пошел за ней... – Ее голос надломился. – Я встречалась с ней в студии один или два раза. Я никогда с ней не разговаривала. Но я понимала, почему она нравилась Джейку. Она была идеальной моделью для фотографий, которые они делали. Воплощение скорби. – Она умоляюще посмотрела на Наташу. – Я не знаю, что мне делать. Он сказал, что она дышит, поэтому я думала...

– Вы кому-нибудь об этом рассказывали?

– Нет. Я...

Кристин готова была разрыдаться.

Наташа положила руку на руку девушки, придвинула ближе стакан с вином.

– Все в порядке.

– Я не хотела... мои родители возненавидели бы меня... за то, что я путаюсь с такими людьми, как Джейк. Я не хотела, чтобы они узнали.

Кристин засунула в рот большой палец и прикусила его. Помимо воли Наташу захлестнула волна жалости к ней.

– На самом деле мне не очень нравилось быть с Джейком, но мне нравилась я сама, когда была с ним, понимаете, о чем я? О фотографиях, для которых я позировала.

Я забывала о том, что обычно я – служащая, которая может предложить работодателям не так уж много: умение печатать до девяноста слов в минуту и знание программ Ехсеl, Word и РоwerPoint. Я мечтала о том, что приглашу всех, кто работает у нас в офисе, на выставку, всех моих начальников. Я не могу дождаться момента, когда увижу, наконец, их вытянувшиеся лица. Я их всех заставлю много раз подумать, прежде чем в следующий раз заказывать мне кофе. Свидания с Джейком – намного интереснее, чем девичники и офисные вечеринки и вся та ерунда, которой занимаются обычные девушки.

Наташа расплатилась, они вышли на улицу.

– Что вы собираетесь делать? – спросила Кристин.

– Пока не знаю.

– Вам следует расспросить Адама, – сказала Кристин.

Наташа не без содрогания вспомнила, что вскоре у нее появится такая возможность – он сейчас как раз ехал по дороге в Сноузхилл.

– Спросите его о «Вóронах».

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

– Спросите его о «Вóронах».

Что бы это значило?

Уже в Сноузхилле ей повстречался Арнольд, направлявшийся, как обычно, в паб. Он поприветствовал ее жестом, каким полицейский останавливает автомобиль. Наташа помахала рукой в ответ. В голову пришла идея заглянуть к Мэри на ужин до приезда Адама. Наташу не оставляло чувство, будто она попала в кошмарный параллельный мир, где было бы нелепо завершить свой день незамысловатым удовольствием, например пропустив стаканчик-другой в компании добрых друзей.

Спросите его о «Воронах».

– Вороны. Инициалы Т.R. на фотографиях? Слова Адама в баре в Литтл Бэррингтоне... Меня всегда интересовали идеи братства прерафаэлитов. Тайные общества...

«Вороны» – хорошее название для подобного общества. Пожалуй, лучше и не придумаешь.

Наташа возилась на кухне, когда услышала щелчок дверцы автомобиля. Но навстречу она решила не выходить, дождалась стука в дверь.

– Еще раз привет.

Он был одет в черный пуловер с V-образным вырезом и джинсы. Он недавно помыл голову и волосы были влажными, отчего казались немного темнее обычного. Гость протянул Наташе бутылку, завернутую в пергамент, с таким видом, словно предлагал помириться после ссоры.

Наташе не хотелось даже дотрагиваться до нее.

– Думаю, мы могли бы посидеть в пабе.

Адам остался стоять с бутылкой в руке:

– А я думаю, лучше остаться здесь.

Не сказав ни слова, она указала рукой в направлении гостиной и скрылась на кухне. Положив руки на стол вниз ладонями, Наташа почувствовала, как в кончиках пальцев пульсирует кровь. Она вдруг поняла, насколько неподготовленной была к такому повороту событий. Насколько иллюзорной была ее безопасность... Ее жизнь ничем не отличалась от жизни среднего обывателя, уверенного, что с ним ничего плохого случиться не может. Она привыкла жить в окружении прямолинейных, честных людей, сталкиваясь с миром криминала только при прочтении отчетов коронеров и списков давным-давно умерших заключенных.

Наташа глубоко вдохнула, выпрямилась, откинула волосы с лица и развернула принесенную Адамом бутылку этикеткой к себе. Дорогое красное французское вино. Она нашла штопор.

Когда она вошла в гостиную, он сидел на полу и просматривал компакт-диски.

– Не возражаешь, если я что-нибудь поставлю?

– Пожалуйста.

Борис, который лежал, растянувшись, у огня, чопорно поднялся на ноги и уткнулся носом в ее ладонь. Потом неторопливо протопал обратно и снова улегся рядом с Адамом. Никакого характера у собаки!

Адам вставил в проигрыватель компакт-диск. Ник Кейв. «Лодочник зовет». Она бы предпочла, чтобы он выбрал другой диск. Что-нибудь, что нравилось ей меньше. Потом, слушая эту вещь, она всегда будет думать о нем, или, вернее, вспоминать о том, какие эмоции в этот момент переживала. Гнев. Испуг. Растерянность.

– Ты ничего не забыла?

Он пристально смотрел на ее руки. Она не принесла стаканов.

Он прошел за ней на кухню. Она знала, что он стоит у нее за спиной, закрывая дорогу назад.

– Хорошее место для дома.

Она разлила вино. Несколько капель пролилось на стол. Вино показалось ей горьким, губы и язык еще больше пересохли.

– Ты жалеешь, что разрешила мне приехать? Ты меня подозреваешь, не так ли?

Она ничего не ответила.

– Имеешь на это полное право.

Она отодвинула стул и села. Ее чувства были притуплены, в мозгу установилась чистая и неподвижная ясность. Адам тоже сел. Теперь они находились друг против друга, разделенные плоскостью стола.

– Я действительно сомневалась в тебе, – сказала она ледяным тоном. – Все время у меня было ощущение, что ты что-то от меня скрываешь. Но и я тебе всего не рассказывала. Я нашла записку, спрятанную под обложкой дневника. Почерк похож на почерк Бетани. Сначала я решила, что это записка о самоубийстве. Теперь склоняюсь к мысли, что это ты положил ее туда.

Он издал звук, который совсем не походил на смех. В нем прозвучало обескураживающее недоверие, как будто он думал, что она просто глупо пошутила. Потом он уставился на нее с таким видом, будто его оглушили. В сознании Наташи побежали реплики, сходные с указаниями, которые Адам привык давать своим моделям для создания определенного образа и настроения. «Ты только что обнаружил, что твоя возлюбленная, возможно, мертва, и кто-то думает, что ты можешь быть к этому причастен. Ты чувствуешь опустошение и гнев, но часть тебя не может смириться с тем, что это правда».

Он настраивает себя на то, чтобы сыграть роль? Вот мерзавец!

– Я должна была сказать тебе об этом раньше, – осторожно продолжила она. – Извини, но в тот момент я думала, что это было бы жестоко. Я хотела найти Бетани прежде всего для тебя.

– Что было в записке?

Она встала, прошла в гостиную, чтобы взять дневник. Протянула Адаму записку. Он долго ее изучал, перечитывая снова и снова.

– Почему ты решила, что это предсмертная записка самоубийцы?

– А ты так не думаешь?

– Нет, конечно.

Волна облегчения, поднявшаяся вместе с острым смущением. Появился повод поставить под сомнение правильность своих выводов...

– Она любила писать подобные вещи, – сказал Адам. – Отрывки стихотворений, которые ей понравились, некоторые стихи собственного сочинения.

Вполне убедительно, надо признать.

– Эта записка ни о чем мне не говорит. – Он еще раз взглянул на клочок бумаги, медленно покачал головой. – «Наконец ты станешь моим». Я всегда принадлежал ей. Если только речь идет обо мне.

– Ты в этом уверен?

Адам откинулся на спинку стула. Атмосфера в комнате была напряженной, как перед грозой. Тишина, слышен каждый шорох.

– По-твоему, мне нельзя верить?

– А я ошибаюсь?

Он резким движением взял стакан, выпил до дна.

– Нет. Наверное, не ошибаешься.

Наташа снова наполнила его стакан.

– Тогда расскажи мне о «Воронах».

Похоже, он не особенно удивился и не встревожился.

– Ваше тайное общество?

Он сделал глоток, вытер рот тыльной стороной ладони:

– Это была моя идея. В то время я считал, что это убийственно умно. Название взято из поэмы Эдгара Аллана По «Ворон»[8]. Помнишь: «... чей дух, исчезнув без следа, утратил имя – навсегда... передо мной витали сны, каких в обители земной не знал никто – никто живой»? Мы приняли эти строки как своего рода манифест, обобщение всего, что мы хотели выразить. «Безымянный», поскольку в тайном обществе надо творить анонимно, само собой разумеется, в подражание братству прерафаэлитов. «Передо мной витали сны, каких в обители земной не знал никто – никто живой». Что, как нам казалось, является прямым намеком на темноту и опасность. Смертный видит прекрасные грезы о потустороннем мире, и мы казались себе вампирами или, с учетом славы и богатства, нас ожидающих, бессмертными. А элемент дерзких снов давал широкое поле для экспериментов, включая наши темные сексуальные фантазии. – Он выпил еще вина. – Все началось в колледже. Нас было человек шесть. Как я уже сказал, мы во всем подражали прерафаэлитам, воспринимали все это очень серьезно. Изобрели даже тайный код общения, церемонию инициации, сопровождаемую распитием вина. Мы устраивали всякие проделки, оставляли визитные карточки с силуэтом ворона, напивались и баловались наркотиками. О нас ходили разные слухи, все хотели узнать, кто мы такие. Но мы рассказывали о себе только тем, кого приглашали, взяв с них клятву хранить услышанное и увиденное в абсолютной тайне. Каждый член общества брал на себя обязательство обольстить красивую девушку и убедить ее позировать нам, каждому по очереди. Девушки, которых мы... набирали, тоже с удовольствием в этом участвовали. Мы фотографировали их обнаженными ночью в лесу, на развалинах монастырей и замков, на могилах, на железнодорожных станциях. Снимки получались действительно великолепными.

– «Вороны» разлетелись после окончания колледжа?

– На некоторое время мы упустили друг друга из виду, потом около года назад я позвонил Джейку и Алексу. Ты с ними уже познакомилась, я полагаю.

Она уже собиралась ему кое-что рассказать, но он заговорил снова:

– Нам пришла в голову идея сделать проект по сюжетам прерафаэлитов как продолжение творчества эпохи «Воронов». Устроить маленькую мистификацию, эдакий рекламный трюк. Только... все вышло из-под контроля.

– Из-за Бетани?

Он кивнул.

– Она выбрала меня. Джейк не мог с этим смириться. Он ее хотел, потому что она была для него недоступна. Между нами всегда существовало соперничество – творческое, здоровое, стимулирующее. Но с появлением Бетани... оно превратилось в нечто другое.

Не было нужды объяснять очевидное.

– Джейк привел ее в вашу компанию, а не ты? И Джейк, без всякого сомнения, не говорил тебе, что знает, где работала Бетани. Ты врал, когда рассказывал, как вы познакомились.

– Нет. Я действительно купил ей кофе в кафе около студии.

– Но там вы виделись не впервые...

– Я видел ее с Джейком, наблюдал, как он ее фотографирует.

– А потом ты решил отступить от правил. Не захотел ее делить с другими?

Адам утвердительно кивнул.

– Он не хотел оставить ее в покое, продолжал приходить к ней на квартиру, звонил ей, преследовал.

– Ты считаешь, поэтому она сбежала?

– Нет. Она вполне с этим справлялась, но... способом, который, я думаю, льстил ее самолюбию. Получая при этом огромное удовольствие.

– Она видела себя в роли Дженни Берден, а вас – Моррисом и Россетти?

Но работало ли это в обоих направлениях? Пыталась ли она бороться за любовь Адама? Ведь на самом деле Бетани идентифицировала себя с Лиззи Сиддал. Лиззи, которая хотела быть только с Россетти и не допускала мысли о том, чтобы делить его с кем-то, и которая убила себя, заподозрив, что у него есть другая женщина.

Наташа очень тщательно сформулировала следующий вопрос:

– На чьей стороне был Алекс?

– О, конечно же, на стороне Джейка, они всегда были лучшими друзьями.

Наташа ухватилась за эту фразу. Кристина тогда вечером слышала голос Алекса. Адам об этом ничего не знал. Он нервно сжимал и разжимал кулаки.

– Знаешь, до Бетани самое долгое мое увлечение длилось две недели. Я думал, что моногамия – не для меня. Ты говорила, что людям свойственно сваливать вину за происходящее на предыдущие поколения, на тех, кто умер задолго до нашего рождения. Я об этом раньше не думал, но отчасти с тобой согласен. Правду говорят, что характер взаимоотношений родителей сказывается на дальнейшей жизни их ребенка. Мои всегда скандалили. Я не мог это остановить. Сначала они таились, дожидались, пока я усну. Весь день я ловил их взгляды, глаза – как острые бритвы, слышал в голосе змеиное шипенье, а поздно вечером они кричали друг на друга, не давая мне спать часами. Они не разводились ради меня. Люди не должны так поступать. – Он замолчал, поднял на нее глаза. – Дело в том, что я как будто зациклен на первом этапе увлечения, когда влюбленные на все готовы друг для друга, и все у них прекрасно. Когда мы становимся обычной парой, ситуация начинает меняться. Ходим вместе в супермаркет... Тогда я начинаю смотреть по сторонам. Каждый раз я надеялся, что будет по-другому, я не хотел, чтобы отношения менялись. Но так всегда происходило. Но не с Бетани. Она была другой. Я не знаю, что в ней такого было. Она очень ценила мелочи. Я до сих пор ее люблю, хотя знаю, что она мне лгала. Она сказал мне, что жила в Четмэн Плейс. Джейк записал этот адрес в нашу студийную адресную книгу. Однажды я туда поехал, чтобы удивить ее. Но старая леди, живущая там, сказала, что постоянно в ее доме живет только мужчина средних лет. Я попросил Бетани объяснить, что происходит, а она в ответ только рассмеялась. Я был так зол, что вырвал листок из адресной книги и показал ей. Она стояла и смотрела на меня, и только. Но это не изменило моего отношения к ней. – Он сделал паузу. – Ты хороший слушатель. Могу поспорить, что люди всегда без остатка изливают тебе свою душу.

– По-видимому, так оно и есть.

– Я много раз хотел рассказать тебе об этом, но не смог. Я знал, что ты не согласишься мне помочь.

– Ты ошибаешься.

Под маской артистического декаданса люди скрывают многие вещи. Но она хорошо понимала замысел Адама и его друзей, их стремление добавить жизни немного остроты, чтобы потом нестись по жизненному пути, пробуя на вкус опасности, потрясения и романтические приключения. Жизнь снова вторглась в искусство. Она не знала, что сказать. В соседней комнате умолкла музыка.

– Мне кажется, я нашла ее отца, – сказала она. – Я собираюсь поехать к нему к одиннадцати, утром, послезавтра.

Адам смотрел на нее так, словно не верил ей и никогда до конца не был уверен в том, что ей удастся это сделать.

– Я узнала о ее семье еще кое-что, – сказала Наташа. – Мать умерла, когда Бетани была ребенком. У Бетани была старшая сестра, Шарлотта, которая скоропостижно скончалась в возрасте двенадцати лет.

– Бог мой! Я хочу поехать с тобой.

– Твоя выставка откроется через пару дней.

– Мне там уже нечего делать.

– Джейк будет на открытии?

– Да. В свое время я подумывал о том, чтобы выйти из этой затеи... Бетани убедила меня не делать этого. А потом, когда она ушла... Я не хочу больше работать с Джейком. Так-то вот.

– Я должна спросить тебя вот о чем. – Наташа сделала паузу. – Как ты думаешь, есть ли малейшая вероятность того, что он причинил ей вред?

– Нет, – он медленно покачал головой. – Почему ты спрашиваешь?

– Я...

Как она может пересказать ему то, что услышала от Кристин? Завтра, в доме Уилдинга, все прояснится. Если Бетани и Адаму удастся преодолеть все это, то Бетани самой решать, рассказывать или нет Адаму о том, что произошло между ней и Джейком.

– Не обращай на меня внимания.

– Раз она ушла от меня, Джейк должен потерять к ней всякий интерес, – сказал Адам. – С глаз долой, из сердца вон.

Может, Кристин ошиблась и у нее создалось неправильное представление о происшедшем?

– Ты знаешь ее лучше, чем я.

Оставалось молиться, что он и Джейка знал так же хорошо.

Адам взял ключи от машины. Было уже поздно. Она чуть не предложила ему остаться. Но что-то ее удержало.

Она открыла дверь, от холодного ночного воздуха перехватило дыхание. Он обернулся.

– Я не мог понять, почему ты хочешь ее найти даже больше, чем я сам. Не мог поверить, что ты это делаешь только для себя. Что ты делаешь это для незнакомого человека. Закон Мэрфи, не так ли? Я иду по жизни и не представляю себе женщины, которую смогу полюбить навсегда. А потом встречаю двоих одновременно.

ГЛАВА СОРОКОВАЯ

Утром следующего дня, пока в ванну набиралась вода, Наташа распечатала на принтере все свои заметки по делу Бетани.

Она улеглась в ванну и погрузилась в чтение. Теперь понятно, почему Бетани спрашивала, может ли на семье лежать проклятие. У нее были все основания так думать. Итак, внук Элеоноры, умерший в возрасте двадцати одного года. Умершие молодыми Гарри и Гарольд Лейбурны, по всей вероятности, дальние родственники. Старшая сестра Бетани, не дожившая до тринадцатилетия. Мать, не дожившая до момента, когда младший ребенок пойдет в школу.

Классическое родовое проклятье, или у этих фактов может быть научное обоснование?

Позже она позвонила Уиллу.

– Ты когда-нибудь слышал о Гарри Лейбурне, молодом атлете, умершем несколько недель назад? Предполагается, что причиной смерти стал сердечный приступ.

– Гм-м. – Сказано таким тоном, будто он приготовился услышать следующий вопрос.

– Не знаешь, может ли оказаться, что дело в каком-нибудь наследственном заболевании?

Уилл согласился встретиться с Наташей в Исследовательском центре, изучающем проблемы генетики – современном здании из стекла и бетона в пригороде Оксфорда. Он предупредил, что может уделить ей не более получаса, поскольку должен вернуться в Челтенхэм для бесседы с нотариусами.

Они встретились в просторном холле, поднялись на лифте в буфет, где наполнили белые фарфоровые чашки чаем из автомата.

– Я переговорил с профессором Холмсом, – сообщил Уилл, когда они уселись возле стеклянной стены. – Он – один из ведущих специалистов мира в области наследственных заболеваний сердца. Особенно хорошо он разбирается в том, что называется гипертрофической кардиомиопатией или сокращенно ГКМП.

Он протянул ей пачку отпечатанных заметок.

– Довольно страшное чтиво.

Наташа пробежала взглядом несколько страниц. На некоторых микрофотографии сердца: поперечные разрезы мышц, удлиненные ромбы с пятнышками в них, ромбы, упорядоченные в горизонтальном направлении. На следующих фотографиях все они смещены, пересекают друг друга, некоторые стоят вертикально, некоторые – по диагонали. Под фотографиями подпись: неупорядоченность миокарда. На другой странице ультразвуковые изображения, которые для неподготовленного глаза выглядели как фотографии малыша Мэри в ее утробе; на следующих листах примеры генеалогических деревьев, на этот раз медицинских, на которых были показаны возможные пути передачи заболевания по наследству. Мужчины и женщины изображены в виде кружочков и квадратиков, причем геометрические фигурки носителей заболевания были заштрихованными.

Наташа посмотрела на Уилла.

– Отлично. Теперь преподай мне основы.

Он забрал у нее заметки.

– Впервые заболевание было открыто в 50-е годы. Согласно оценкам специалистов, им болеет один из пятисот человек. Если брать данные по Соединенному королевству, мы выйдем на цифру десять тысяч. Нередко врачи ставят диагноз неправильно. Знают об этой болезни единицы, поэтому она часто остается невыявленной, даже при вскрытии. Предполагается, что в семидесяти процентах случаев человек не знает, что болен именно ГКМП. Эта болезнь передается ребенку от больного отца или матери с вероятностью пятьдесят на пятьдесят. Рассказать о симптомах?

– Продолжай.

Уилл громко зачитал:

– При ГКМП отмечается утолщение стенок сердца без видимой причины, вследствие генетических нарушений. Иногда это приводит к блокаде вследствие перегрузки сердца. У больных может наблюдаться одышка, непереносимость физических нагрузок, ощущение сдавленности в груди, боль, обмороки. Или симптомов может не быть вообще.

Наташа следила за взглядом Уилла, перебегающем со строчки на строчку.

– ГКМП – «большая кардиологическая притворщица». Часто ее путают с ишемической болезнью сердца, иногда она напоминает порок сердца с прослушиваемыми шумами. Иногда сердце кажется нормальным. Заболевание иногда является причиной рождения мертвых младенцев, может проявиться при рождении или в детстве, но чаще всего у малышей врачи не отмечают никаких отклонений в деятельности сердца. Патологическая гипертрофия сердечной мышцы развивается в связи с активным ростом организма, и ее симптомы, как правило, проявляются в позднем подростковом возрасте или в возрасте двадцати-двадцати двух лет.

– Есть упоминание о людях, умерших внезапно?

Уилл перевернул пару страниц.

– Ага, вот. Подростки и молодые люди могут умереть внезапно, не подозревая о том, что больны. ГКМП является наиболее распространенной причиной смерти молодых легкоатлетов и людей до тридцати лет. Предполагается, что причиной смерти является мерцательная аритмия – хаотический ритм сердца.

– А что насчет лечения?

Уилл покачал головой.

– Ничего, что могло бы дать обратный ход болезни. Электростимуляторы и лекарства могут быть использованы только для контроля сердечного ритма, если проблема выявлена на ранней стадии. – Он перевернул страницу. – Заключение: «... для человека, предрасположенного к данному заболеванию, единственный путь к спасению – раннее выявление ГКМП и прохождение курса лечения с целью профилактики гипертрофии сердечной мышцы. Есть надежда на то, что генная терапия поможет разработать методы полного излечения этого заболевания».

Он остановился, положил бумаги на колени, глотнул чай.

– Исследователи наследственных заболеваний используют родословные, чтобы больше узнать о болезни, а также оценить степень риска заболеть им или унаследовать от предков для отдельно взятого человека. Используя расширенные генеалогические деревья, можно найти и предупредить тех, кто может являться носителем генов-разрушителей. А почему ты думаешь, что девушка, которую ты разыскиваешь, болеет ГКМП?

– Я думаю, что она родственница Лейбурнов.

– А ее сестра и мать умерли молодыми. Может, ее старый муж не был виновен. У меня не было времени просмотреть стрэтфордские газеты, я...

– Не имеет значения.

Она вернулась к страницам, где были описаны симптомы.

– Ее друг сказал, что у девушки бывали обмороки.

Уилл кивнул.

– Если ты права, то ей крупно повезло, что ты работаешь над историей ее семьи. Она одна из счастливиц. Как я уже сказал, часто человек падает замертво и врачи приходят к заключению – сердечный приступ. Поэтому родственники остаются в неведении. Когда ты найдешь девушку, ты должна убедить ее пройти обследование. Электрокардиограмма или ангиограмма могут выявить нарушения в работе сердца. Возможно, в ее семье уже проводился генетический скрининговый тест.

Наташа уставилась на него.

– Ты имеешь в виду, что здесь могут быть файлы с информацией о ее семье? Ты бы не мог...?

Уилл ее прервал.

– Нет. Я точно не мог бы. Эти данные строго конфиденциальны.

– Да, конечно. – Наташа смиренно смотрела на чашку с чаем. – Но...

– Никаких «но».

– Хорошо, я поняла. – Наташа на мгновение задумалась. – Какую причину кончины могли указать в свидетельствах о смерти до того, как болезнь была выявлена?

– Субаортальный стеноз. Сердечный приступ. Сердечная недостаточность. Масса схожих симптомов. Болезни, от которых все в конце концов и умирают.

Наташа подумала о Лиззи.

– А как насчет девятнадцатого века? Общее недомогание, слабость, не диагностируемые болезни?

Уилл сжал губы.

– Полагаю, вполне возможно.

И ребенок Лиззи. ГКМП была причиной того, что он родился мертвым.

Наташа посмотрела вниз, в окно, на улицу, увидела мамашу, толкающую перед собой детскую коляску; старика, медленно идущего по пешеходному переходу, опиравшегося на палку.

– Как часто умирают те, кто поражен ГКМП?

– Так же, как и остальные, – сказал Уилл с улыбкой. – Один раз умереть точно придется.

– Спасибо, Уилл. Теперь я могу тебя отпустить.

Они вместе пошли к лифту. Наташа бросила взгляд на кипу бумаг, зажатых под мышкой Уилла.

– Можно снять с них копии?

– Да. Мы можем остановиться около ксерокса по пути вниз.

Они доехали до третьего этажа.

– Буду через мгновение, – сказал Уилл.

Как только он повернулся спиной, она устремилась в противоположном направлении, яростно распахивая все двери в поисках пустой комнаты. Она нашла искомое – компьютер был включен, режим сохранения экрана не работал. Наташа мысленно молилась о том, чтобы хозяин компьютера вышел на чашку чая и ей не понадобился пароль для доступа к данным.

Ей повезло.

В графе «данные пациента» она вписала: Уилдинг.

Результат не найден.

Лейбурн.

Результат не найден.

Да, похоже, запас подарков удачи на сегодня исчерпан. Она откинулась на спинку стула. Вспомнила! Электронное письмо, пришедшее из генеалогической исследовательской директории, от Сью Мелланби, которая помнила, что ребенком побывала на могиле Маршалла.

Наташа напечатала: Мелланби.

Машина выдала четыре имени. Два из Кембриджшира.

Генетическое заболевание: ГКМП.

Наташа кликнула на одном из имен. Рэйчел Мелланби. Возраст – 22 года. Она изучила информацию на экране. Передвинула курсор на указатель «больные члены семьи».

Нажала «ввод», и на весь экран распростерлось медицинское генеалогическое древо, похожее на то, которое ей показывал Уилл. Здесь были указаны имена тех, кто предположительно умер от ГКМП, и тех, кому посчастливилось избежать жуткой участи – стать носителем этого заболевания. Она прокрутила страницу вверх. Ни одного знакомого имени. Потом вправо. Здесь был Джон Миллер – одно из имен, обнаруженных ею в процессе поиска в Глочестерском архиве. Значит, он был предком Мелланби. А также далеким предком Бетани.

Старая леди, которая в молодости проводила исследование своей родословной и которая помнила, что слышала о маленькой девочке по имени Бетани. Сью Мелланби не была указана в этом древе, однако фамилия была достаточно редкой, притом что большая часть рода происходила из Кембриджшира. Скорее всего, исследователи Центра еще не вышли на связь с ней.

Глядя на этот фрагмент генеалогического древа, в котором было много пробелов и вопросительных знаков, Наташа снова ощутила прилив непреодолимого чувства состязания со временем. Заполнить пробелы, найти разбросанных по свету членов семьи и предупредить их до того, как станет слишком поздно! Только сейчас она поняла, что имел в виду Уилл, когда говорил, что в последние годы генетические исследования приобретают для генеалогии огромное значение.

Одно она теперь знала точно – многие члены семьи Мелланби больны ГКМП. И они имели общих с Бетани предков.

Наташа более внимательно просмотрела имена тех, кто умер. В одном поколении ушли из жизни пятеро подростков.

Нажав копку выхода, Наташа выскочила в коридор. Все чисто. Она медленно пошла обратно.

Уилл с грозным видом топтался у лифта.

– Пришлось заглянуть в комнату для девочек, – улыбнулась Наташа.

– Долго же ты возилась... – Уилл протянул ей копии заметок. – Вот, возьми.

– Спасибо. Если у тебя много дел, не трудись меня провожать. Я сама найду дорогу.

Уилл взял ее под руку.

– Я буду намного счастливее, убедившись, что выставил тебя за дверь.

ГЛАВА СОРОК ПЕРВАЯ

Ее «Санбиму» нужен бензин. Наташа заехала на автозаправочную станцию по пути в Стрэтфорд. Экземпляры местных газет были вывешены на специальном щите. «Уорчестер Ивнинг Ньюз», «Котсволдс Джорнэл», «Оксфорд Таймс». Она совершенно забыла о звонке репортера, который хотел взять у нее интервью о выставке Адама. Она сорвала со щита газету и заплатила за бензин.

По приезде на маленькую железнодорожную станцию Стрэтфорд-он-Эйвон Наташа припарковалась снаружи. Она приехала раньше условленного часа, к тому же, судя по объявлению на станционном табло, поезд из Оксфорда опаздывал. Она просмотрела газету. На первой полосе – победа команды «Оксфорд Юнайтед». Фотографии школьников на забеге, финансируемом спонсорами, заметка о местном компьютерном игровом бизнесе, единственная цель которого – заработать деньги. Как там звали журналиста? Петер Дикон. Она стала искать его подпись, переворачивая страницы, объединенные общей рубрикой – «Искусство». И вдруг слоган: «ТАИНСТВЕННОЕ ИСЧЕЗНОВЕНИЕ ФОТОМОДЕЛИ». Зернистая черно-белая фотография Бетани-Офелии. Под ней надпись: «Знаетели вы эту девушку?»

«Противоречивые слухи ходят о выставке фотографий, которая должна открыться завтра в колледже Эксетер. Авторы экспозиции – группа анонимных молодых фотохудожников, выступающая под названием «Вороны». Ведущая фотомодель, Бетани Маршалл, запечатленная на большинстве снимков, исчезла несколько недель назад после ссоры со своим любовником, который, чтобы разыскать ее, нанял частного детектива из Глочестера, Наташу Блэйк. Любопытно, что девушка не оставила сведений ни о своей семье, ни о возможном месте проживания. Поэтому поиски не увенчались успехом».

Для начала проверьте хотя бы правильность своих жареных фактов! Теперь ей будут звонить ревнивые мужья с просьбой организовать слежку за своими женами.

Откуда они взяли всю эту чушь? Человек, давший в редакцию информацию, был настолько услужлив, что предоставил даже копию фотографии Бетани. Неужели Джейк Ромилли настолько неразборчив в средствах и пошел на подлость только затем, чтобы свести счеты с соперником?

Поезд Адама тихо подъехал к платформе, из здания станции на перрон вышли пассажиры. Наташа наблюдала за обычным маленьким спектаклем расставания: люди говорят «до свидания», пожимают друг другу руки, похлопывают по плечу.

Она заметила, что Адам сделал все возможное для того, чтобы выглядеть презентабельно: свежевыбритый, под черной курткой хорошо выглаженная белая рубашка.

Он открыл дверцу, сел рядом с ней. Она молча протянула ему газету.

Адам даже не взглянул на нее.

– Это не я, понятно? Энджи предложила организовать рекламу выставки. Она послала в издательство «Офелию» в формате JPG. Один из журналистов позвонил, чтобы узнать побольше о самой Бетани. Энджи случайно упомянула о том...

– Случайно? Ты уверен? Я полагаю, что это грязный рекламный трюк. Посмотри на эти эпитеты! Одним махом вас превратили в радикальных, противоречивых, таинственных!

Он схватил газету, разорвал на две части, скатал из обрывков шарик, вышел из машины и выбросил его в урну.

– Мусор, – сказал он, вернувшись. – То, что ты говоришь, абсурд. Какое это имеет значение, в конце концов? Бетани могла это увидеть...

Да, могла.

– А также ее семья.

– Хорошо, что мы едем к ним сегодня, – Адам взглянул на Наташу. – Забудь об этом, договорились?

Оставалось убить около сорока минут. Наташа предложила зайти куда-нибудь выпить кофе. Она оставила «Санбим» на парковке возле станции, и они пошли вниз по Гринхилл-стрит, мимо остроконечной часовой башни, свернули направо на Хай-стрит.

Они облюбовали кафе, окна которого выходили на Найн-Арк-Бридж. Сели за столик у окна, выпили кофе. Они молчали, наблюдая за ярко разукрашенными узкими лодочками, маневрирующими на водах канала.

Наташа не могла отделаться от ощущения, будто сидишь в приемной у хирурга и ведешь с другими пациентами вежливую беседу, убивая время. Кофе добавил ей энергии. Накачанный адреналином организм успел переварить тосты, которая она съела за завтраком.

Наташа заметила, что руки Адама, держащие чашку, дрожат.

Он сказал, что предоставляет ей вести разговор с отцом Бетани, но она не имела представления о том, с чего начать. Она верила, что нужные слова придут тогда, когда в них появится необходимость. На что она действительно надеялась – так это на то, что после разрыва с Адамом Бетани вернулась домой, что она живет в доме своего детства и что Наташа сможет рассказать ей обо всем, что ей удалось найти. И тогда поставленная задача будет выполнена. Однако она знала, что в реальности все не бывает так просто.

Адам откинулся на спинку стула, без интереса открыл один из журналов, купленных в поезде. Броский заголовок указывал на то, что журнал предназначался для подростков. Тут не обошлось без художественных фотографий мрачных музыкантов, анонсов фильмов и рекламы одежды, подобной той, которую Наташа покупала в Кенсингтон Маркет, когда жила в Лондоне. Адам поднялся из-за стала, сказав, что ему нужно в уборную. Она понимала, что ему трудно просто сидеть и ждать.

По мере того как время приближалось к половине одиннадцатого, кафе опустело. За соседним столиком сидела молодая пара, неторопливо потягивающая напитки, доедающая напополам порцию шоколадного торта.

Девушка смотрела, как Наташа и Адам оплачивают счет. На мгновение Наташа увидела себя и Адама со стороны. Еще одна парочка влюбленных, проводящая вместе долгий уик-энд.

Может, буквально через несколько минут они встретятся с настоящей любовью Адама – обычной двадцатилетней девушкой, которая сейчас, лежа на кровати, слушает музыку или болтает с подругой по телефону, одновременно покрывая лаком ногти.

А может быть, и нет.

ГЛАВА СОРОК ВТОРАЯ

Дом номер 19 по Эльсинор-роуд, расположенной в новом жилом массиве на западной окраине Стрэтфорда, представлял собой большое, отдельно стоящее здание, имитирующее постройку эпохи Тюдоров, с широкой, посыпанной гравием дорожкой и двойным гаражом. Побелка сияла первозданной белизной, за стеклами окон первого этажа виднелись новые занавески. «Ауди» с новой номерной табличкой была припаркована наискосок от красной входной двери, на которой дверной молоток выглядел так, будто его полировали каждый день.

Наташа поняла, что родной дом Бетани очень похож на ее собственный. Однако это сходство лишь усилило ее беспокойство. Она представила, как бы встретили Анна и Стивен человека, который, подобно ей, пришел бы к ним вместе с кем-то, похожим на Адама, чтобы поговорить об их родословной, и при этом начал бы с информации, добытой с помощью Уилла в Центре генетических исследований. Анна отчитала бы посетителя, напомнив ему о недопустимости вторжения в частную жизнь. Еще бы, с какой стати первый встречный сует свой нос в дела ее семьи, не спросив на то разрешения! Со своей стороны, Стивен наверняка с глубоким недоверием стал бы присматриваться к Адаму, сомневаясь в его искренности, автоматически подозревая его во лжи, несмотря на явную ложь со стороны дочери.

– Встреча с родителями – всегда тяжкое испытание, однако игра стоит свеч, – изрек Адам.

Наташа попыталась изобразить на лице нечто, похожее на ободряющую улыбку.

Отец Бетани сам открыл дверь. Высокий и элегантный мужчина лет шестидесяти. Он был одет аккуратно, в темно-серые фланелевые брюки и синий свитер.

– Наташа Блэйк, – представилась она. Он поздоровался с ней за руку.

– Эндрю Уилдинг.

Адам протянул руку:

– Адам Мэйсон.

Неопределенное движение бровей выдало недоумение хозяина дома.

Он провел их через прихожую с голубым ковровым покрытием в небольшую чистую гостиную, с розовой мягкой мебелью, бежевыми коврами и стенами кремового цвета, украшенными акварельными изображениями водяных мельниц, замков и рек. Мягкие кресла были расставлены рядом с фальшивым камином, который выглядел удивительно натурально, но не давал тепла. Эндрю Уилдинг предложил им устраиваться поудобнее.

– Я полагал, что только аристократы нанимают исследователей для изучения своих родословных.

Наташа растерянно улыбнулась. Она уже собиралась начать объяснения, когда Уилдинг вышел на кухню, чтобы поставить чайник.

– Должно быть, здорово жить в Стрэтфорде, – деликатно произнес Адам, сидя в кресле, слегка наклонившись вперед, когда Уилдинг через минуту вышел из кухни. Наташа подумала, что именно такую беседу завел бы Адам с отцом Бетани, если бы пришел в этот дом просто для того, чтобы с ним познакомиться.

– Я настолько к нему привык, что воспринимаю это как само собой разумеющееся. Я семь лет работал директором «Лебединого театра».

Наташа попыталась сопоставить два образа. Директор театра и этот консервативный пожилой человек, живущий в аккуратном, уютном доме. Но люди меняются, иногда до неузнаваемости. Длинноволосые юнцы из ее студенческой компании превратились в прилизанных адвокатов или бухгалтеров, не говоря уже о сорванцах, ставших респектабельными специалистами по генеалогии. Она попыталась сопоставить два других образа. Этот застенчивый консервативный мужчина и человек, который, возможно, убил свою жену. Наташа не могла в это поверить. Но как выглядят убийцы? Так же, как и остальные.

– Я встретил свою жену, Элейн, в театре, – рассказывал Уилдинг. – Она была художником по костюмам. – Он перевел взгляд с акварелей на фотографию, которая стояла на музыкальном центре около окна. – Это чайник. Прошу прощения.

Адам встал и взял фотографию. Наташа разглядела ее с того места, где сидела. Молодая женщина с длинными светлыми волосами, связанными черным бантом в хвост; маленькая девочка, не старше двух лет, сидящая у нее на коленях, смеющаяся в объектив, одетая в отделанное оборками нарядное платье с пышными рукавами.

Эндрю Уилдинг зашел в комнату, неся поднос с чашками, блюдцами и тарелкой с бисквитами.

– Это ваша дочь? – Адам по-прежнему держал фотографию в руках.

Складка между бровей Эндрю Уилдинга стала глубже.

– Да, Бетани. Она любила фотографироваться. Этот снимок сделан на ярмарке много лет назад.

– Я знаю, – сказал Адам в ответ на оба сообщения. Наташа перевела глаза на лицо Эндрю Уилдинга.

– Вы знакомы с Бетани? – спросил он.

– Да.

Эндрю Уилдинг раздал чашки и предложил гостям бисквиты.

– Насколько я понял, вас интересуют родственники со стороны жены?

Наташа поняла, что гостеприимный хозяин решил, будто Адам работает с ней и встречался с Бетани в ходе генеалогических исследований, которыми они занимались вместе. Она знала, что Адам смотрит на нее, надеясь, что она объяснит.

– Та история, над которой я работаю, – не носит сугубо генеалогический характер. Адам обратился ко мне, потому что познакомился с Бетани и хотел, чтобы я помогла ему снова увидеться с ней. Она оставила ему старинную тетрадь, которая, как он полагает, принадлежала одной из ее прародительниц.

Наташу поразило, что Эндрю Уилдинг не был удивлен новостью.

– Дневник принадлежал матери Бетани. Это все, что я могу вам сказать. Не думаю, что Элейн была до конца уверена в его происхождении. Моя жена умерла, когда Бетани была совсем крошкой. – Он повернулся к Адаму. – Она не рассказывала вам об этом, не так ли?

Адам покачал головой:

– Нет.

– Вам повезло, что она назвала свое имя и дала вам этот адрес.

– Она не давала. Наташа выяснила все это с помощью дневника.

Эндрю Уилдинг слегка прищелкнул языком, повернувшись к ней.

– Да, не ожидал. Как оригинально. – Он снова перевел взгляд на Адама, складка между бровей так и не разгладилась, как будто была впечатана навечно. – Бетани всюду возила этот дневник с собой. Не могу представить, как она могла его оставить... Можно узнать, где вы познакомились?

– Я фотограф. Я... сделал несколько ее снимков...

– Вы очень хороший фотограф! – На лице Эндрю Уилдинга появилась улыбка признания и понимания. – Она присылала мне некоторые из них. Я повесил одну фотографию, где она в длинном белом платье, в рамку. Она в спальне наверху. Лучшая ее фотография из тех, что я видел. Но они все замечательные. У вас настоящий талант.

– Спасибо. Я рад, что они вам нравятся.

– Я, естественно, спрашивал ее о вас, но она была очень скрытной, что всегда заставляло меня думать, что между вами что-то происходит.

– Я люблю вашу дочь, – сухо сказал Адам.

– Понимаю.

Адам понизил голос до шепота.

– Она здесь?

Эндрю Уилдинг покачал, вернее, слегка нервно дернул головой.

– К сожалению, нет.

– Но вы ведь знаете, где она?

Вспышка беспокойства в его глазах.

– Нет, боюсь, что не знаю.

Наташа готовила себя к худшему. К тому, что Эндрю Уилдинг скажет им, что Бетани умерла. Но сейчас она не могла понять, радуется ли она услышанному или беспокоится.

Похоже, Уилдинг больше ничего не собирался говорить. Наташа заметила, как напрягся Адам, испытывая разочарование, которое она сама чувствовала.

– Мистер Уилдинг, можно узнать, почему вы сказали, что Адаму повезло, что Бетани дала ему свой адрес?

Он внимательно рассматривал чай в своей чашке.

– Я не хочу показаться любопытной, – продолжила Наташа, – но мы добирались до вас очень длинным путем. Я не имею в виду мили. Мы проработали истории жизни полдюжины поколений.

Уилдинг теребил кончик носа.

– Даже не знаю, с чего следует начать.

– С ее матери, – мягко предложила Наташа.

Эндрю Уилдинг повернулся к Адаму.

– Бетани никогда не забыла бы дневник. Он значил для нее очень много. Скорее всего, она хотела, чтобы он остался у вас. Это значит, она по-особенному к вам относилась. Поэтому я полагаю, что вы имеете право знать. – Он поднес руку ко рту, откашлялся. – Моя жена умерла, когда ей было тридцать три, сразу после четвертого дня рождения Бетани. Это было в июне. Мы взяли отпуск на несколько дней. Первый, после того... – он осекся, глаза его потускнели. – У Бетани была старшая сестра, Шарлотта... – и снова фраза повисла в воздухе. – Элейн и я часто ссорились, иногда по пустякам. Нам было трудно вместе, после случая с Шарлоттой. Так вот, Элейн сказала, что хочет пойти поплавать в реке. Бетани была на берегу, собирала цветы. Я это помню, потому что, когда я подбежал к воде, чтобы... помочь Элейн... я оглянулся и увидел, что Бетани стоит, в своем маленьком белом платьице, с букетом лютиков и ромашек в руках.

Наташа уловила в его голосе дрожание, зная, что он забыл о том, кому он это рассказывает, что он говорил просто в воздух. Он мысленно вернулся в тот день:

– Конечно, вызвали полицию. Они посадили меня в камеру, продержали некоторое время, кажется, месяц. Задавали очень много вопросов. Они спрашивали и спрашивали, пока я не решил, что сошел с ума. Они раскапывали каждую мелочь о Шарлотте, снова и снова. Что я им мог еще сказать? Моя дочь играла в теннис, а потом мы нашли ее лежащей в траве. Моя жена плавала, и я нашел ее в воде мертвой. Подозрительные обстоятельства. Да, конечно, они имели право меня подозревать. Слишком много случайностей для одной семьи. – Он глубоко вдохнул. – Но в конце концов меня выпустили. Просто так. И больше не беспокоили.

Теперь он говорил медленно, как будто пребывал в состоянии транса. У Наташи появилось ощущение, что до этого он никогда не изливал своих чувств, что сейчас, начав, он не мог остановиться.

– Иногда мне хотелось бы, чтобы они упрятали меня в тюрьму – подальше от этих занавесок и подозрительных взглядов. Их нельзя осуждать. Когда смерть, две смерти в одной семье происходят так неожиданно, так внезапно... Я не захотел уезжать из этого дома – слишком много светлых воспоминаний, смешанных с печалью. И люди постепенно забыли об этом. Но Бетани... она не забыла. Я всегда говорил ей только правду, ничего не скрывая. Иногда я ловил ее взгляды, и мне казалось, что она ненавидит меня. Или того хуже, боится. Я до сих пор, лежа в кровати, вижу происходящее ее глазами. Ее мать, лежащая на воде вниз лицом, и я, стоящий над ней, в ужасе кричащий и пытающийся вытащить ее из воды, тянущий к берегу, будто пытающийся с ней бороться. Как будто это я убил ее... – Его голос затих, потом зазвучал громко, с новой силой. – Конечно, было произведено вскрытие. Заключение – сердечная недостаточность. То же, что и у Шарлотты. И у брата Элейн, Джека, десять лет назад. Элейн не курила, пила немного. Шарлотта была в школьной команде по гимнастике. Их сердца не должны были подвести своих хозяек лет до восьмидесяти.

– Мне очень жаль. – Наташа встала, дотронулась до его руки. – Мистер Уилдинг, я думаю, что знаю, почему умерли ваша жена и дочь.

Он посмотрел на нее в изумлении, потряс головой, словно стараясь осознать услышанное.

– Как вы можете...

Она посмотрела на напряженное лицо Адама.

– Вы знаете Гарри Лейбурна?

Уилдинг кивнул.

– Немного. Я не совсем понимаю, каким образом, но мы с ним родственники. По линии Элейн. Мы с Бетани следили за его успехами по газетам, ходили на соревнования болеть за него, после окончания ждали, чтобы поприветствовать. И все в таком роде.

– Вы знаете, что он умер?

Пауза.

– Да.

– Думаю, что у него было наследственное заболевание сердца. Эта болезнь передавалась по линии Элейн. – Она старалась не глядеть ему в лицо, чтобы не отвлекаться. – Есть меры предосторожности, которые необходимо предпринимать для того, чтобы заболевание не привело к трагическому финалу. Важно как можно раньше выявить симптомы... – Она рассказала немного из того, о чем ей поведал Уилл, добавив детали, извлеченные не совсем законным путем из базы данных Центра.

Отец Бетани, наконец, отвел глаза в сторону. Она хотела, чтобы он что-нибудь сказал, и не решалась снова посмотреть на Адама.

– Мистер Уилдинг, надеюсь, вы не считаете, что я поступила неправильно, рассказав вам обо всем этом, но...

– Поступили неправильно? – Он схватил обеими руками ее руку. – Безусловно, вы не сделали ничего неправильного! Если то, что вы рассказали, правда, то для меня это величайшее облегчение! Я даже не могу выразить... Это значит, что Бетани и я... – Его голос сел, он выпустил ее руку, чтобы достать носовой платок. Он высморкался, промокнул глаза. – Хуже не бывает, если не знаешь, почему, не имеешь возможности что-либо предпринять... Я думаю, что-то, что произошло с ее братом, всегда было в голове Элейн. Она боялась иметь детей. Однажды она сказала мне, что никогда не знаешь, какую наследственность передаешь им... И Бетани тоже жила с этим страхом... Страх и гнев. Она страшно боялась, что это может с ней случиться. Она приходила в ужас от мысли, что ее отец мог быть убийцей. Нет, она не обмолвилась об этом ни словом, но я читал это в ее глазах. – Он снова вытер глаза платком.

– Вы когда-нибудь показывали Бетани врачам? – голос Адама был сиплым, словно он несколько недель не разговаривал.

Эндрю Уилдинг откашлялся.

– Она с детства была хрупкой малышкой, постоянно простужалась и жаловалась на боли в груди. Пару раз падала в обморок, когда бежала на автобус, после занятий аэробикой. Один раз это случилось, когда она была маленькой, когда у нее брали кровь для чего-то там... Тогда я над этим не задумывался. Потом я связывал ее плохое самочувствие с напряжением во время экзаменов, недостаточным питанием. У Бетани были темные круги под глазами – признак больного сердца. Хотя у Элейн и Шарлотты никогда... – Он обхватил голову руками. Потом, казалось, пришел в себя, положил кусочек сахара в чай, медленно перемешал. – Бетани пару раз делала электрокардиограммы и ангиограммы, но результаты были нормальными. Он посмотрел прямо на Наташу.

– Это я надоумил ее разузнать побольше о своих предках. Я надеялся, что если она увидит, что они дожили до старости, то перестанет нервничать. Именно об этом я подумал, когда вы позвонили, поэтому я даже не удивился.

– Я действительно встречалась с ней, – сказала Наташа. – Но она не просила меня исследовать историю семьи.

Он коротко кивнул.

– Струсила, я полагаю. Я надеялся, что, узнав больше о своей семье, она поймет, что случилось с матерью, – объяснил Эндрю Уилдинг. – Хуже всего, что Бетани обвиняла Элейн в том, что она оставила нас, все время говорила: «Мама поступила слишком эгоистично». – Он опустил в чашку еще один кусок сахара, снова начал помешивать. – Я пытался убедить ее в том, что получить шанс прожить жизнь, пусть даже короткую, намного лучше, чем не родиться вообще. Я говорил ей то, что обычно говорят людям, страдающим от тяжелой утраты. Лучше любить и потерять, чем не любить никогда. Однако вся проблема в том, что я сам до конца не уверен, что это правда. Я говорил ей, что если бы я знал все то, что знаю сейчас, еще до женитьбы, то все равно женился бы на ее матери и повторил прожитый путь. Но она мне не верила. Иногда, да простит меня Господь, и я сам себе не верил. Мне пришлось сменить работу, заняться чем-то более практичным, с более упорядоченным графиком. Я сменил театр на офис, стал клерком. Мне казалось, что моя жизнь кончилась. Я думал только о Бетани. Она – все, для чего я жил. Но для ребенка такая любовь – очень большой груз, как и для любого человека. Ведь дети намного чувствительнее, чем мы привыкли о них думать. Я старался скрыть от нее свои чувства, но она видела, как я боролся с самим собой, и поклялась никогда никому не причинять подобную боль и никогда никому не позволить влюбиться в нее. Она следовала своей клятве с твердостью, которой нельзя не восхищаться. Он повернулся к Адаму.

– Я рассказываю вам это все, потому что... ну... это только кажется красивым. Мальчик, с которым Бетани дружила в школе, писал мне письма несколько месяцев после того, как она уехала в Лондон, не оставив ему своего адреса. Я не мог понять, почему она отпускала парня, не облегчив его страданий, не сказав, например, что у нее есть кто-то другой... Могла бы просто сказать ему правду... Я был их связным несколько лет. Но каждый раз, когда я пытался заговорить с ней об этих отношениях, равно как и о чем-либо подобном, она замыкалась в себе. Я не очень хороший воспитатель. Нелегко мужчине одному растить маленькую девочку. – Он устало улыбнулся. – Я даже учился готовить и разбираться в одежде. Но ведь мужчине не под силу делать это так же ловко, как делает женщина, не так ли? Я знал, что однажды она влюбится серьезно, и меня беспокоил результат, к которому это чувство могло привести. Как я уже сказал, она многого о вас не рассказывала и даже не называла вашего имени, но у меня возникло чувство, что на этот раз отношения особенные.

Наташа сидела, покусывая губы.

– У вас есть хотя бы малейшая догадка, где ее можно найти? – спросил Адам.

Эндрю покачал головой.

– Поверьте, в этом мире мне нужно одно – видеть ее спокойной и счастливой. Но я не разговаривал с ней даже по телефону больше месяца. Я знаю, что она съехала из квартиры, которую снимала где-то в Хайгейте. Покинув дом, она отдалилась от меня. Я собирался провести Рождество у сестры в Шотландии, а Бетани хотела остаться в Лондоне. Она сказала, что позже приедет навестить меня. Если она влюбилась, этим можно все объяснить. Мне кажется, что она забралась куда-нибудь в укромное местечко, чтобы разобраться в себе. Она уже раньше так делала. Иногда я получал добрую открытку или звонок из какого-нибудь отдаленного уголка света, а иногда среди ночи она появлялась на пороге, мечтая о горячей ванне и вкусной еде. Такая вот она, моя Бетани... – Он посмотрел на Наташу. – Очень просто быть собственником по отношению к ребенку, проявляя избыточную опеку. Но я всегда старался сделать над собой усилие и позволить ей жить так, как она хочет, чувствовать себя совершенно свободной.

Наташа снова почувствовала на себе взгляд Адама. Но она знала, что пришел момент прекратить допрос. Нельзя сказать человеку, у которого не было способа связаться с дочерью, о том, что на этот раз она, возможно, не поехала путешествовать и может больше никогда не вернуться домой.

– Вы, наверное, хотите, чтобы я сообщил вам, когда она вернется? – спросил Уилдинг у Адама. – Не могу обещать, что она согласится снова вас увидеть, имейте это в виду. Она унаследовала упрямство от матери.

Наташа поняла, что может никогда не узнать окончания этой истории. Оставалась единственная важная вещь, которую она должна была выяснить у Джейка Ромилли. Но если следовать обычному порядку, то она сделала свою работу. Оставалось только получить гонорар и никогда больше не видеть ни Адама, ни Эндрю Уилдинга. Если Бетани путешествует, как предположил Уилдинг, для нее, Наташи, по идее, не важно, вернется ли она домой, сдержит ли ее отец обещание и свяжется с Адамом и захочет ли Бетани увидеться с ним. Она могла бы попросить Адама черкнуть ей несколько строк, но с учетом того, что было между ними, вряд ли можно считать это хорошей идеей.

– Мистер Уилдинг, заверяю вас, некоторые из предков Бетани дожили до преклонных лет. Не составит никакого труда заказать копии свидетельств о смерти, чтобы вы смогли показать их дочери.

– Правда? Это было бы очень любезно с вашей стороны.

Один из тех, кого не надо убеждать в том, что знание прошлого может изменить настоящее.

– Мой вопрос может показаться вам странным. Скажите, после бабушки, которая передала Бетани дневник, не осталось никаких вещей?

– В основном старый хлам, сваленный на чердаке. Мэй умерла десять лет назад, но я никогда не пытался разобрать его.

– Не будете ли вы возражать, если я взгляну одним глазком?

ГЛАВА СОРОК ТРЕТЬЯ

Эндрю Уилдинг провел их ко входу на чердак, взял из сушильного шкафа длинный шест, чтобы отодвинуть щеколду на потолке, и пододвинул алюминиевую стремянку.

– Выключатель находится на полу, справа. – Он подождал, чтобы убедиться, что Наташа благополучно забралась наверх и включила свет. – Я вас здесь оставлю.

– Спасибо.

Чердак представлял собой длинное, обшитое досками помещение под новыми, открытыми стропилами с торчащими изо всех щелей клочками изоляционной минеральной ваты. Небольшой стеклянный фонарь был покрыт паутиной.

Между стопками картонных ящиков, чемоданов, пластмассовых контейнеров и корзин для мусора, наполненных одеждой и старыми одеялами, Наташа протискивалась с трудом. Рождественские декорации, два деревянных сундука, маленький крашеный комод. Верхний ящик, заполненный украшениями, был наполовину открыт. В нем оказались тяжелые броши и гранатовые ожерелья. Тут же были старый магнитофон, куча долгоиграющих пластинок, коробки из-под обуви, заполненные поздравительными открытками и письмами.

Отголоски жизни. Вернее, нескольких жизней.

В одном углу сложены стопкой фотоальбомы. Наташа взяла один, положила на сгиб руки и открыла. Черно-белые фотографии, закрепленные черными уголками; под каждой – белые подписи: Брайтон, Фэлмаут. На фотографиях была изображена белокурая женщина в шерстяной вязаной двойке и брюках, с короткими завитыми волосами, стоящая на волнорезе с ребенком на руках. Потом маленькая девочка с рожком сливочного мороженого, в вышитой шляпке, верхом на ослике.

В следующем альбоме девочка была уже постарше, в следующем уже носила школьную форму, белые носочки и галстук-ленточку. Фотографии в самом нижнем альбоме изображали молодую девушку. Надпись гласила: «Элейн исполнилось 18 лет».

Встав на колени, Наташа открыла первый сундук. Он до отказа был заполнен одеждой: вечерние платья с блестками, красивый черный палантин, золотистые туфельки на завязках, усыпанная камешками диадема, какие носили модницы в 20-е годы XX века. Наташа мысленно приказала себе сконцентрироваться.

На дне сундука она нашла другие открытки. Снимки Лох Ломонда, Тинтагеля. Они были датированы 1987 и 1989 годом, причем последняя прислана из местечка в долине реки Луары. Все были адресованы бабуле и подписаны «Эндрю и Бетани».

Наташа открыла второй сундук. Здесь хранились аккуратно сложенные детские игрушки и рисунки, деревянные кубики, ковчег с крошечными парами львов, лебедей и фламинго, причем местами краска на фигурках стерлась; разноцветный вязаный шарф с дырками в тех местах, где петли были спущены; самодельные, аккуратно сшитые кукольные платья; теннисная ракетка и пара ржавых коньков; матерчатая кукла и еще одна в платье с кринолином; мозаика из картинок-загадок с изображениями водяной мельницы, короля Артура и его королевы Гиневры.

Лиззи Сиддал на картине Миллеса «Офелия».

А под игрушками – картины. Десятки первых детских рисунков и карандашных каракулей, каждый из которых аккуратно датирован на обратной стороне 50-ми годами. Значит, это творения Элейн. За ними следовали более сложные и умелые рисунки, отличавшиеся все более зрелым и индивидуальным видением натуры. Сокровищница воспоминаний. Мэй берегла каждую мелочь, когда-либо нарисованную, сделанную или написанную дочерью.

Наташа опустила крышку и переключила свое внимание на один из распухших чемоданов, в котором, как она обнаружила, Мэй бережно хранила одежду дочери.

Неужели все матери так делают? Анна, безусловно, была исключением. Может быть, она сохраняла отдельные вещи, но каждую мелочь?

Складывалось впечатление, что в глубине души Мэй знала, что это должно было случиться, что ее дочь не проживет долго и ей придется испытать самое страшное, что может выпасть на долю матери, – пережить собственное дитя. Она знала, что каждая мелочь будет иметь ценность и поэтому должна быть сохранена.

Но здесь не было ничего, что напомнило бы о Дженет или Элеоноре.

Наташа передвинула лестницу обратно в нишу, оглянулась в поисках шеста, чтобы закрыть задвижку. Потом заметила дверь с прямоугольной керамической дощечкой, расписанной розовыми цветами. «Комната Бетани».

Она толкнула дверь, увидела узкую деревянную кровать со стеганым сиренево-белым одеялом и стену, на которой висели выцветшие плакаты с репродукциями картин прерафаэлитов – «Офелии» Миллеса и «Апрельской любви» Артура Хагса. Кроме того, здесь были коллекция ракушек, ряд перламутровых лаков для ногтей, грамоты за победу в соревнованиях по плаванию в рамочках, фотография Бетани, играющей роль в школьном спектакле, – в горностаевой мантии и короне. Эта комнатка очень походила на комнату Наташи, в доме ее родителей.

При виде нее Адам, казалось, обрадовался, словно беседа с Эндрю Уилдингом успела утомить обоих.

– Что-нибудь нашли? – спросил Эндрю Уилдинг.

– Я ничего определенного и не искала.

– Я вспомнил кое о чем, что вас действительно может заинтересовать. – Он подошел к бюро в углу комнаты и выдвинул маленький ящик. Протянул ей старинный и тяжелый серебряный викторианской эпохи медальон на цепочке, с выгравированными на нем цветами.

Наташа надавила ногтем на крошечный язычок, и крышка отскочила. Фотографии внутри не оказалось. Только локон золотисто-рыжих волос, уложенный колечком в правой створке; перевязанный тонкой полоской черной шелковой ленты.

– Элейн говорила, что, по рассказам Мэй, эта вещь принадлежала ее пра-пра-бабушке. Возможно, той, которая и написала дневник.

Наташа попыталась вспомнить, писала ли Дженет в дневнике о том, какого цвета ее волосы, и не смогла. Она очень осторожно притронулась к локону, ощутила, как ее уносит в прошлое. Девушка сидит перед зеркалом при свечах, расчесывая перед сном свои локоны до тех пор, пока они не начинают блестеть. По воскресеньям она собирала их под шляпку или укладывала в прическу перед поездкой в оперу или на свидание с мистером Брауном. Потом она заболела, и кому-то из близких приходилось ухаживать за этими роскошными волосами, которые спутались от долгого лежания на подушке. Она умерла, и этот же человек, возможно сестра девушки, маленькая Элеонора, взяла ножницы и аккуратно, со слезами на глазах, срезала несколько прядей, осторожно накрутила их на палец и спрятала в медальон.

Наташа неохотно вернула украшение Уилдингу.

– Спасибо вам за то, что разрешили мне это увидеть.

– Спасибо вам.

Эндрю Уилдинг поцеловал ее на прощание. Он стоял у окна, провожая их взглядом – одинокая фигура, обрамленная кружевными занавесками.

– Я никогда не смогу отблагодарить тебя, – произнес Адам, когда они возвращались из Стрэтфорда. Он произнес это отчужденным, официальным тоном, каким начальник благодарит молодого сотрудника за отлично написанный отчет.

Наташа внимательно следила за дорогой.

– Я хотела найти ее для тебя.

– Ты сделала гораздо больше. Если то, что ты рассказала о сердечном заболевании, правда, выходит, ты спасла Бетани жизнь.

Она с трудом сглотнула.

– Послушай, Адам, есть еще кое-что...

Он не слушал ее.

– Что ты там говорила... – он протер стекло тыльной стороной ладони. Безрезультатно, потому что окно было грязным снаружи. – О том, что происходит в определенные моменты жизни по вине предков.

Наташа удивилась, узнав, что он слышал отголоски их с Бетани разговора у входа в гостиницу в Литтл Бэррингтоне.

– Я о записке, которую оставила Бетани... Ты думаешь, что она имеет какую-то связь с тем, что произошло с ее матерью? Что Бетани могла захотеть...?

– Нет.

Они приехали на станцию. Наташа с трудом устояла перед искушением пересказать Адаму свой разговор с Кристин. Наверное, об этом лучше умолчать. Она сделала все, что от нее требовалось, и больше ничем не могла ему помочь. Не стоит вмешиваться в их бизнес и настраивать его против Джейка Ромилли.

Она остановила машину. Ей в голову пришла странная фраза.

– Желаю тебе самого большого счастья на земле, – произнесла она. Ее губы занемели, поэтому она не смогла растянуть их в улыбку. – Надеюсь, выставка будет иметь успех.

Задняя дверца была открыта, Адам нагнулся, вынимая из-под сиденья свои журналы. Потом он быстро наклонился к ней и поцеловал в губы, положив руку ей на затылок, чтобы сильнее прижать к себе. Она на мгновение почувствовала его язык. Его пальцы запутались в ее волосах, и она почувствовала резкую короткую боль, когда он высвободил их.

– И тебе удачи, – сказал он.

Она услышала, как прибыл его поезд, потом звуки стали отдаляться, унося Адама в прошлое.

ГЛАВА СОРОК ЧЕТВЕРТАЯ

Перед тем как нажать на стартер, Наташа включила мобильный телефон. От Мэри пришло сообщение: «Пока никаких новостей. Куда ты пропала?»

Она перезвонила Мэри, коротко рассказала о последних событиях.

– Бедная девочка, – голос Мэри стал совсем тихим.

Наташа сразу пожалела о том, что выложила все, не подумав о том, что подруге нельзя беспокоиться. История молодой женщины, которая умерла, оставив маленького ребенка, – не совсем то, что следует слушать будущей матери.

– Ну что ж, ничего не поделаешь, – сделала вывод Мэри.

Работа сделана, но проблема не решена.

– Не совсем так. Я пообещала прислать отцу Бетани подробную информацию о ее предках.

– Я могу раздобыть ее для тебя.

– Думаю, тебе следует побольше отдыхать.

Мэри застонала:

– Ты такая же несносная, как Джеймс и моя мама. Она звонит каждые полчаса, чтобы убедиться в том, что я бью баклуши.

– Это хорошо, ведь она беспокоится о тебе.

– Скорее, о ребенке. Она дождаться не может, когда я произведу на свет ее внука, с той самой минуты, как я забеременела. Я сбилась со счета, сколько раз она напоминала, что сохранила платьице, в котором меня крестили.

Наташе пришло в голову, что Анна ни разу не заикалась о замужестве или внуках своей старшей дочери. Учитывая нынешние обстоятельства, Наташа пока не могла сказать точно, довольна она этим или нет.

– Хорошо, если ты уверена, что тебе это не повредит, у меня для тебя есть поручение. Все, что мне нужно узнать, это причины смерти предков Бетани. По крайней мере, мне нужны свидетельства о смерти родителей Элейн Уилдинг и ее бабушки с дедушкой.

– Считай, что уже готово.

– Сделай, пожалуйста, заказ на срочную доставку.

– Хорошо.

Адам говорил, что Бетани любила путешествовать. Ей казалось, что в поездке дни становятся длиннее. Она отказывалась говорить о будущем. Не хотела мечтать. Она отвергла домогательства Джейка Ромилли. Потому что хотела вести жизнь, наполненную всякого рода интересными событиями, была готова узнать и испытать как можно больше. Она называлась вымышленным именем, чтобы иметь возможность исчезнуть в любой момент. Кроме того, ненастоящее имя позволяло ей быть другим человеком, берегло от семейного проклятия.

У меня слабое сердце.

Бетани говорила Адаму, что он не должен рассчитывать на то, что она в любой момент будет рядом с ним. Почувствовав, что он полюбил ее, она исчезла из его жизни, потому что боялась, что с ней может произойти то, что случилось с ее матерью, сестрой, Гарри Лейбурном. Может, еще больше она боялась стать таким человеком, как ее отец, опасалась, что способна на то, в чем столько лет безосновательно его подозревала.

Бетани увлеклась трагической фигурой Лиззи Сиддал, покончившей жизнь самоубийством.

Ее мать погибла во время купания, и Бетани хотела сфотографироваться в образе Офелии, которая утонула.

Бетани не боялась смерти, она считала ее ответом, средством решения многих проблем, своеобразным выходом...

Наташа подъехала ко входу в студию. Никаких признаков жизни: офис архитекторов закрыт на выходные. Ей следовало найти способ и выведать у Адама, где живет Джейк Ромилли. Первое, что она сделает в понедельник утром – спросит об этом у Кристин.

Наконец она дома! Наташа вставила ключ в замочную скважину. Он не проворачивался. Она перевернула ключ и вставила по-другому. Безрезультатно. Значит, дверь незаперта. Она попыталась успокоиться, говоря, что все к лучшему. Если Джейк Ромилли вернулся в ее дом, то это, по крайней мере, избавляет ее от необходимости его разыскивать.

Она толкнула дверь. Борис не выбежал навстречу хозяйке с радостным лаем. В доме было жарко натоплено. Она проскользнула в гостиную. Остро пахло дымом, мелькали блики пламени.

Свет исходил от ярко пылающего очага. Борис с довольным видом растянулся у камина, в кресле сидел Маркус. Он читал «Сны прерафаэлитов», как будто никуда и не уезжал.

Наташа почувствовала, как из глаз покатились слезы.

Он посмотрел на нее, закрыл книгу.

– Извини, что хозяйничал здесь в твое отсутствие, но было очень холодно.

Он встал, и она упала в его объятия, надолго замерла, боясь пошевелиться. Потом стерла слезы, не заботясь, что он заметит, и никак не могла сказать, как она рада его видеть.

Из кухни в комнату проникали аппетитные запахи еды.

– Я подумал, что ты голодна, – сказал он, глядя ей в глаза. – Боюсь, не могу предложить тебе ничего особенного. Только то, что я сумел обнаружить в твоих полупустых шкафах.

Это было правдой лишь отчасти. Пахло поджаренной курицей и картошкой. Картошка у нее в закромах водилась, но курицы – точно не было. Маркус привез ее с собой.

Он предложил пойти прогуляться, пока не подоспеет ужин. До наступления темноты оставалась еще пара часов.

Они сели в «Санбим».

– Странное название, Фиш-Хилл[9], – сказал Маркус, когда они стояли на вершине холма, тяжело дыша после долгого подъема. – Здесь нет ни озера, ни реки, ни моря.

Место было необычным и красивым. Наверное, когда-то очень давно здесь плескались воды океана. Наташа рассказала ему, что название произошло от отпечатка ископаемой рыбы, найденного в заброшенной каменоломне. Она объяснила, что известняк у них под ногами – не более чем останки древних ракушек. Она взглянула на него:

– Мы находимся на высоте восьмисот футов над уровнем моря, так что, я полагаю, неудивительно, что рыба...

Он засмеялся:

– ... окаменела.

Они замолчали, но она краем глаза продолжала следить за выражением его лица. Ей хотелось узнать, о чем он думает, но она была счастлива просто оттого, что он рядом. Некоторые из вещей, надетых на нем, были Наташе незнакомы. Темно-синие джинсы, мохнатый коричневый пуловер. Замшевая куртка желто-коричневого цвета, когда-то висевшая в ее гардеробе. Она знала, что, когда Маркус ее носит, рукава куртки всегда согнуты, сохраняя форму его рук.

Он полной грудью вдохнул прозрачный воздух, заложив одну руку за спину, а ладонь второй, подобно капитану корабля, приставил козырьком к глазам, изучая открывающиеся виды, знакомые Наташе до мелочей.

Древние поля и выдержавшие проверку временем каменные стены, которые настолько вписывались в ландшафт, что, казалось, были здесь со дня сотворения мира. Далеко на горизонте, словно вырезанные на фоне темнеющего неба, возвышались хребты Малверн Хиллз, вдоль них тянулась дорога на Винчкомб, поднимаясь из долин Северна и Эйвона. Вечная, таинственная тропа, уходящая куда-то в доисторические времена. Всего в нескольких милях на юго-запад от Сноузхилла находились могильные холмы эпохи бронзового века, там были обнаружены останки воина 3000-летней давности; массивные земляные укрепления кельтов в Багендоне; крепость на вершине Берхилла; огромный земляной вал в Белас Кнап, похожий на спину огромного кита. Недалеко от того места, где они стояли, высоко в горах пересекались древние дороги.

– Когда стоишь здесь, – произнес Маркус, – прошлое кажется таким близким... Словно, сделав шаг назад, можно оказаться там. Как ты думаешь, это иллюзия?

Она знала, какое прошлое он имеет в виду, но не могла решиться заговорить об этом сейчас.

– Я могу подсчитать его, – ответила она. – Моя бабушка могла помнить похороны королевы Виктории. Ее прародители родились во времена Французской революции. Девяносто поколений назад, и можно попасть в эпоху, когда родился Иисус. Если смотреть с этой точки зрения, время сжимается, правда?

Маркус повернулся к ней, пропуская через пальцы темную челку.

– Я скучал по всему этому.

Когда они спускались, он взял ее под руку.

Именно сюда Наташа привезла Маркуса, когда они впервые проводили вместе уик-энд в Сноузхилле. Прошлое, настоящее и будущее скользили параллельно, словно тектонические плиты, смещающиеся под землей.

Тогда, на обратном пути, они остановились, чтобы выпить кофе из термоса, который предусмотрительно захватили с собой. Они сидели в высокой траве с подветренной стороны каменной стены, разукрашенной пятнами лишайника, передавая друг другу единственную чашку. Воздух был наполнен жалобным пением чибисов и щебетанием скворцов. Внизу два мальчика запускали разноцветных воздушных змеев, один в форме райской птицы, второй – в виде космического корабля.

– Ты хочешь иметь детей? – спросил тогда Маркус.

– Как – здесь, сейчас?

Он улыбнулся.

– Если хочешь.

Потом добавил:

– А если серьезно?

Несмотря на то что они познакомились пять дней назад и проводили вместе время всего лишь во второй раз, этот вопрос показался Наташе абсолютно естественным.

– Да, – ответила она, и ее воображение взметнулась высоко, как воздушный змей. Ей представились совместный отдых среди заступов и лопат и рождественские деревья.

Позже она ему сказала:

– Я боюсь, что если у меня будут дети, то я могу...

Общепринятый психологический факт. Обиженные могут стать обидчиками, а брошенные – теми, кто предает.

– Я уверен в том, что ты сделаешь все возможное, чтобы дать своим детям то, чего сама была лишена.

Именно это он сделал для нее. Рассеял окружавшую Наташу непроглядную темноту, прогнал все страхи и призраки. Подарил ей спокойный ночной сон.

– Если у тебя родится девочка, как ты ее назовешь?

– Кэтрин.

Он посмотрел на нее так, будто услышал нечто разоблачительное, вытянул длинную травинку из пучка под ногами и подбросил ее, словно хотел узнать направление ветра.

– Почему?

– Этим именем назвалась моя мать. Оно величественное и сильное. Подходит и для России, и для Англии. Екатерина Арагонская, самая известная жена Генриха VIII, и Екатерина Великая, знаменитая русская императрица.

Сейчас он сказал, повернувшись к ней:

– Ты очень понравилась Кэти. Мне жаль, что я не собрался познакомить вас раньше.

– Это я должна была просить у тебя прощения.

– Считай, что попросила.

Вся беда заключалась в том, что необходимо было произнести еще множество других слов, которые так и остались невысказанными.

Они вернулись в Садовый тупик. Наташа пошла на кухню, чтобы накрыть на стол. Маркус снова разжег огонь. Как в старые добрые времена...

Когда она ставила на стол блюдо с курицей и картошкой, то заметила, что Маркус забрал почту и аккуратной стопкой сложил на столе. Наташа не обратила на нее внимания.

Поев, они взяли вино в гостиную, где ярко пылал камин. Устроились на ковре возле огня.

– Ты хочешь узнать о моей семье? – спросил он.

Маркус взял ее руку, перевернул ладонью вверх, будто собирался по линиям предсказать судьбу, положил что-то в руку и сжал ее пальцы. Это был маленький предмет, холодный и тяжелый. Она открыла ладонь и увидела миниатюрный силуэт – камею с затемненным профилем, обрамленную золотым ободком.

– Это автопортрет моей бабушки, Кэтрин. Кэти назвали в ее честь.

Можно было сказать, что она была красавицей, даже по профилю, по четкой линии ее небольшого носа и спиральным завиткам волос, вырезанным на белом фоне.

– Он говорит о ней удивительно много, – заметил он. – Она была художницей и интересовалась прошлым.

Точно так же, как и он.

– Очень необычно.

Вид у Маркуса был озадаченный, поэтому Наташа объяснила:

– Она выбрала направление, которое потеряло свою актуальность. Два века назад силуэты были самым дешевым и простым способом запечатлеть образ любимого человека. Заменяли бедным людям портреты, написанные маслом. До тех пор, пока не появилась фотография.

Позже, лежа в его объятиях, Наташа подумала, что если ее выбор профессии был довольно странным, – разыскивать предков людей, в то время как у нее самой не было возможности узнать о своих, – то и в выборе Маркуса было нечто пикантное. В детстве ему попал в руки силуэт, затемненный абрис, по которому он самостоятельно воссоздал образ человека. Теперь по древним костям он научился реконструировать лица.

Иногда, когда он ласкал ее, Наташе хотелось спросить, пользуется ли он профессиональными навыками и знанием анатомии, устройства мышц и кожи, когда занимается с ней любовью. Ей хотелось понять, почему она чувствовала, что оживает под прикосновениями его пальцев, совсем как те лица, которые он воссоздает из глины. Но она никогда не задавала этого вопроса, потому что не хотела, чтобы он останавливался.

Хотя на этот раз все было по-другому. Когда он целовал ее, касаясь ее языка своим, расстегивая пуговицы на блузке, лаская руками ее груди, пробегая пальцами по спине, создавалось впечатление, что он подводит некую финальную черту, замыкает невидимый круг. Каждый раз он прижимал ее к себе и одновременно отталкивал... Она не могла отделаться от мысли, что он вернулся, чтобы красиво поставить точку в их отношениях. Чтобы быть в состоянии двигаться дальше.

Когда они отодвинулись друг от друга, Наташа почувствовала, как его пот остывает на ее коже. Она сжалась, когда на мгновение увидела в воображении лицо Адама.

Она проснулась в семь, повернулась на бок, автоматически протянула руки, чтобы обнять его. Никого.

Маркус принес ей кофе в постель, как обычно. За исключением того, что уже был умыт и одет. Он сказал, что улетает обратно в Канаду в четыре часа. И попросил:

– Береги себя.

Ей удалось произнести:

– И ты себя.

– До свидания.

Это было сказано таким «завершающим» тоном, что Наташа не смогла проглотить ком в горле, чтобы ответить.

Из окна спальни она наблюдала, как он уезжает. Интересно узнать, стало ли ему легче?

Она спустилась на кухню, чтобы сполоснуть чашки, но не смогла вымыть ту, из которой он пил. Отставив ее в сторону, Наташа разрыдалась.

ГЛАВА СОРОК ПЯТАЯ

Она перенесла почту на письменный стол, сняла клейкую ленту с пухлого конверта и вытряхнула содержимое на стол.

Запаковано как бандероль. Еще один коричневый конверт с полоской белой бумаги, украшенной эмблемой, которая расплывалась перед ее наполненными слезами глазами. На логотипе надпись: «Больница св. Марии, Норвик». Почерк был почти горизонтальным, практически нечитабельным. Почерк врача.

«Здравствуйте, Наташа.

Найджелл Мур дал мне ваш адрес. Он сказал, что безуспешно пытался связаться с вами, поэтому я решил, что могу, минуя его, послать вам это письмо. Я познакомился с Найджелом через друга, когда мы проходили практику в Эдинбурге. Он разыскал меня, потому что я являюсь прямым потомком хирурга Джона Маршалла, личность которого, надеюсь, вас интересует. Сын Джона Маршалла, которого звали тоже Джоном, приходится мне пра-прадедом. Как говорится, мир тесен, а мир медиков еще теснее. Как видите, я унаследовал не только имя, но и профессию моих предков.

Надеюсь, что приложение к письму будет вам интересно. Это письмо адресовано моему пра-прадедушке его сестрой. Оно годами хранилось в моей семье, и я был бы очень рад, если бы вам удалось пролить свет на его содержание, или, если позволите, на личность автора – некой таинственной леди. Другой клочок бумаги всегда хранился вместе с письмом, и я не знаю, имеет ли он какое-нибудь значение.

Прошу вас вернуть эти документы, но это не срочно.

Всего наилучшего,

Джон Маршалл.

Р.S. Недавно я получил электронное письмо от другой женщины, из Кембриджа, которая также занимается изучением нашей семьи (на которое я, к своему стыду, еще не ответил). Ее зовут Сью Мелланби, и я был бы рад сообщить ей о вас, если вы решите, что это ей поможет».

Нет необходимости. Наташа осторожно вскрыла меньший по размеру конверт.

Почерк письма на двух страницах Наташа узнала сразу, хотя буквы здесь казались не такими аккуратными, как в дневнике, а некоторые строки – неровными, словно рука, державшая перо, была слабой и не совсем твердой.

«15 ноября 1872 г.

Мой дорогой брат!

Боюсь, что возлагаю на тебя огромную ответственность, но мне необходимо поделиться ею с кем-нибудь. Я хочу рассказать тебе о некоторых фактах и полагаюсь на твою мудрость и сострадание, в надежде, что ты правильно распорядишься ими, если я умру.

Речь идет о ребенке, которого, как тебе известно, из милосердия приютил папа, о нашей милой маленькой Элеоноре.

Меня всегда поражало, как вы, мужчины, можете называть нас слабым полом, хотя по сравнению с нами часто выглядите беспомощными глупцами. Пример тому – одна из папиных пациенток, под обаяние которой попали многие мужчины, кроме, разве что, собственного мужа. И папа не стал исключением.

Должно быть, она приписывала папины внимание и заботу, его чрезмерное огорчение из-за невозможности выяснить причину ее недомогания и его отчаяние, когда прописанные им лекарства не облегчали ее страданий, естественной добросовестности преданного своему делу врача. Полагаю, что папа всей душой сочувствовал бедной женщине, понимая, что муж не мог справиться с ее болезнью и оставил папе роль ее защитника и доверенного лица. Папа – единственный человек, который мог облегчить ее страдания, душевные и физические. Конечно, в папиных попытках вылечить ее можно усмотреть самоотверженность. Если бы ей стало лучше, она бы отказалась от его услуг и он не смог бы себе позволить ежедневно бывать в ее доме.

Я склонна думать, что в ночь, когда он принимал у нее роды, действиями папы руководило Провидение. Иначе он не послал бы за мной. Когда я приехала в ее квартиру, то увидела отца растрепанным, с диким выражением лица, с трогательным свертком в руках. За несколько недель до этого папа высказывал свои опасения насчет состояния здоровья младенца, поскольку он перестал двигаться в утробе, и поначалу я подумала, что новорожденная девочка мертва, поскольку была совершенно синей и не издавала ни звука.

Но, опасаясь за папин рассудок, я сделала так, как он велел, – вернулась домой, завернула ребенка в теплые одеяла и села с ним поближе к очагу. Скоро приехал отец.

То, чему я стала свидетельницей, не могу назвать иначе, как чудом – малышка пошевелила крошечными ножками, ее кожа приобрела нормальный цвет, и, наконец, она издала еле уловимый мяукающий звук, больше похожий на писк котенка. Папа был уверен, что его знания о работе кровеносной системы позволят добиться того, что другим кажется чудом.

Считая, что неосуществимая надежда гораздо опаснее отсутствия всякой надежды, папа сообщил матери ребенка, что младенец родился мертвым. Он не считал это обманом, поскольку смог прослушать только очень слабые удары сердца и решил, что ребенок вскоре умрет. Он полагал, что для матери лучше совсем не видеть ребенка, чем истощить небольшой остаток сил на выхаживание младенца, чтобы через несколько часов или дней увидеть, как тот умрет у нее на руках.

Я всегда верила, что папа намеревался полностью восстановить здоровье ребенка и потом вернуть ее матери, которая, как он надеялся, будет настолько ему благодарна, что не станет осуждать этот обман.

Я хотела отговорить его от подобного шага, умоляла еще раз все хорошенько обдумать. Но не стала. Он казался таким уверенным, таким непреклонным. Я помогала ему хаживать за малышкой и очень быстро к ней привязалась. Папа был ею очарован. И не удивительно – девочка с первых дней жизни была очень похожа на свою мать – то же тонкое лицо, сонные глаза... Я боялась, что он не сможет расстаться с ней, и должна признать – будущее пугало меня.

Увы, час расставания так и не пробил. Ночью 11 февраля, когда я хлопотала вокруг малышки, отца вызвали к ее матери. Он вернулся через несколько часов и взял маленькую Элеонору (именно так мы ее назвали) на руки. Он молчал, в глазах стояли слезы. Я вышла, чтобы налить ему бренди, а когда вернулась, то обнаружила, что он ушел, забрав с собой ребенка. Опасаясь худшего, – того, что поступок отца стал известен и что он понес девочку ее матери, я села около огня и стала ждать. Мое сердце готово было выпрыгнуть из груди. Только некоторое время спустя я заметила у горящей головни клочок бумаги, смятый, будто кто-то специально бросил его в камин. Я не понимала значения слов, написанных на нем, пока на следующее утро не услышала новость.

Думаю, ее муж, охваченный горем, не заметил записки. Порыв отца, забравшего записку, я не могу объяснить, поскольку он не знает, что я видела и сохранила ее. Я не знаю, чувствует ли он вину за ее смерть и должен ли винить себя. Если кто-то и виноват, так это ее муж. Хотя, учитывая меланхолический склад ее характера, вряд ли кто-то смог бы сделать ее счастливой, не говоря уже о болезненном ребенке, требующем внимания и заботы. Конечно, папа и раньше сталкивался с теми, кто лишил себя жизни, и я подозреваю, что он не хотел, чтобы репутация несчастной женщины была запятнана и чтобы ее лишили права быть похороненной по христианскому обряду. Я уверена, что, оказав эту последнюю услугу, а именно объявив ее смерть несчастным случаем и уничтожив доказательство обратного, он пытался искупить свою вину.

Безусловно, я могу рассказать об этом Элеоноре, пока жив папа. Но я не знаю, стоит ли вообще когда-либо рассказывать ей об этом. В судьбу Элеоноры снова вмешивается смерть, но, по крайней мере, она избавит меня от необходимости принимать решение.

Твоя преданная сестра Дженет».

Колечко рыжих волос в медальоне. Пра-пра-пра-прабабушка Бетани. Возможно, прядь волос принадлежит вовсе не Дженет Маршалл. Это могла быть прядь самых знаменитых золотисто-рыжих волос в истории искусства.

Спина Наташи покрылась мурашками. Тень на фотографиях, сделанных в Литтл Бэррингтоне, когда Бетани изображала Офелию. Как Лиззи Сиддал. Теперь она проклинала себя за то, что не сохранила их. Так легко было вынести их из студии, спрятав под пальто!

Кто-то стучал в ее дверь, настойчиво и громко. Держа письмо в руке, Наташа пошла открывать.

На пороге стоял Джеймс.

– Ты что, оглохла?

В течение минуты она смотрела на его улыбающееся, усталое и небритое лицо, чтобы вернуться к действительности.

– Вчера вечером, – сообщил он. – Мэри только-только вернулась из архива, когда все началось.

Наташа обняла его за шею.

– Поздравляю.

Он продолжал улыбаться, и она засмеялась.

– Ну, давай, рассказывай подробно.

– Он родился в восемь вечера, дома. Семь фунтов и три унции.

– А Мэри?

– Она чувствует себя прекрасно.

– Когда можно их увидеть?

– Сейчас, если хочешь.

Мэри сидела в кровати. Шерстяной жакет был наброшен на плечи, волосы собраны в пучок на затылке. Она выглядела бледной и усталой, но в целом ничего не изменилось.

Ребенок лежал у нее на руках. Занавески были закрыты, ночник отбрасывал на стены розовые тени.

Наташа на цыпочках прошла к кровати, всмотрелась в маленькое красное сморщенное личико на фоне ночной рубашки Мэри, потрогала крошечную идеальную ручку, зажатую в кулачок. Она протянула палец, коснулась черного пушка волос на его макушке, потом посмотрела на Мэри.

– Он такой красивый, – прошептала она, потом нагнулась и легко поцеловала подругу в щеку.

Младенец засопел, пошевелился. Посмотрел на нее.

– Ну, здравствуй, маленький мужчина.

Случилось то, что случилось. Следующее поколение.

Когда Наташа смотрела в его голубые глаза, она не смогла удержаться от мысли: «Откуда ты пришел?»

Достаточно посмотреть на ребенка, чтобы начать верить в перевоплощения, существование души вне тела и тому подобное. Трудно поверить, что это крошечное существо создано из генов и отдельных клеток. По крайней мере, здесь этот ребенок был долгожданным для обоих родителей, он пришел в мир с перевесом в свою пользу.

– Как его зовут?

– Кьеран.

Младенец пискнул, и Мэри засунула свою маленькую грудь в крошечный ротик, который сразу замолчал и начал сосать. Наташа присела на плетеный стул рядом с кроватью, наблюдая за тем, как они смотрят друг другу в глаза. Они вдвоем создавали впечатление единого целого. Мать, кормящая дитя, – сюжет, тысячи лет вдохновлявший творцов любой национальности, на всех континентах.

Опыт, которого лишили Лиззи Сиддал.

Наташа по-прежнему держала в руках письмо и записку нынешнего доктора Маршалла. Его адрес и регалии были напечатаны в правом верхнем углу конверта. «Педиатр-консультант». Искупление грехов отца? Или, точнее, прапрадеда.

У молодого Джона Маршалла не было возможности рассказать Элеоноре правду. Он умер вскоре после Дженет, задолго до кончины своего отца.

Она сложила письма, открыла конверт, чтобы вложить листки и заметила в глубине еще одну бумажку. Обрывок, о котором упоминала Дженет в своем письме.

Маленький кусочек тонкой бумаги. Записка написана небрежным, прыгающим почерком, который Наташа не знала.

Однако слова были знакомыми. У Наташи замерло сердце:

Не прощайся со мной,

Я ухожу в неведомую землю,

Где наконец ты станешь моим.

ГЛАВА СОРОК ШЕСТАЯ

Наташа направлялась в центр города, намеренно выбрав дорогу, проходящую как можно дальше от колледжа Эксетер.

Выставка откроется сегодня.

Корнмаркет скоро заполнится завсегдатаями январских распродаж, но рано утром здесь были только ранние пташки со своими большими сумками. Наташа пересекла Бомонт-роуд и заблаговременно, до открытия, подошла к дверям музея Эшмолин. Другой ранний посетитель поднимался по широким ступеням между дорическими колоннами, и Наташа поспешила вслед за ним.

Она с трудом сдерживала нетерпение. Ее ожидала находка, о которой мечтает каждый историк. Разгадка тайны, которая искушала исследователей более ста лет.

В справочном бюро, находившемся у мраморного входа, ей сказали, что рукописи и наброски Лиззи Сиддал хранятся в зале гравюр и эстампов, что необходимо подать заявку по телефону, если она хочет увидеть их. Она наблюдала, как девушка набирала номер, объясняла, какой экспонат понадобился посетительнице, затем положила трубку. «Следуйте за мной».

Наташа хорошо знала этот музей. Ее провели по главной лестнице на второй этаж, мимо Египетского зала, выставки древнегреческих ваз, памятников материальной культуры из Европы эпохи инквизиции, затем вниз по черной лестнице в маленький коридор и фойе с несколькими дубовыми дверями. Провожатая открыла одну из них и показала длинное тихое помещение. Вдоль стен стояли полки с ящиками, наполненными старыми книгами и гравюрами в рамках.

В дальнем конце комнаты Наташа снова увидела Лиззи, взирающую на мир из своего позолоченного окна. Это был оригинал портрета, включенного во все сборники эскизов Россетти. Копия этой картины висела в углу комнаты в Блэкфраерс.

Наташа представила, как Лиззи, подняв свои большие печальные глаза, с интересом наблюдает за происходящим.

Читатели, натянув на руки белые нитяные перчатки, делали записи в своих тетрадях, рассматривали содержимое больших ящиков, выставленных на длинном полированном деревянном столе в центре комнаты. Рукописи и наброски, акварели и карты в деревянных рамках были расставлены тут же.

Девушка поднялась по стремянке, достала какой-то ящик, который затем отдала Наташе вместе с парой белых перчаток.

Наташа подошла к столу, поставила ящик и осторожно сняла крышку. Ее взгляду предстали несколько картин и набросков.

От прикосновения к рисункам впечатление было намного более острым, чем от простого созерцания, когда они висят под стеклом на стене галереи. В них была незавершенность и непосредственность. У Наташи закружилась голова от возможности в одиночестве и на таком близком расстоянии рассматривать беглые наброски и памятные зарисовки, которые Лиззи наверняка не собиралась выставлять на всеобщее обозрение. Именно здесь можно было легко представить, как она торопится найти свой блокнот с листами рисовальной бумаги, как рисует каждый штрих, стараясь запечатлеть мгновенный образ, прежде чем он исчезнет.

Смотреть на эти рисунки – было равнозначным заглянуть в мозг Лиззи.

Наташа внимательно рассматривала тонкие наброски один за другим, складывая каждый листок в крышку коробки. Вот силуэт девушки, лежащей на земле, выполненный карандашом. Над ее телом поднимается призрак. Другой набросок, изображающий ту же девушку стоящей в лодке, нарисованный неистовыми линиями.

Стихотворения лежали под набросками. Они тоже были вставлены в рамки. Почерк на разных страницах отличался, отражая неустойчивое состояние здоровья и психики Лиззи. Не стоило забывать и о том, что она принимала настойку опия.

Две странички были склеены вместе и взяты в черную рамку. Лиззи написала одно из стихотворений на траурной бумаге.

Я лежу среди высокой зеленой травы,

Которая склонилась над моей головой,

И закрывает мое бледное лицо,

И окутывает меня, убаюкивая,

На своем мягком и нежном ложе,

Как трава над мертвецом.

Почерк был почти неразборчивым, к концу страницы строчки сбегались под углом. У Наташи был с собой клочок бумаги из письма доктора Маршалла, аккуратно сложенный в маленьком плотном конверте в ее блокноте, но не было никакой необходимости доставать его. Истина лежала перед ней.

Лиззи Сиддал покончила жизнь самоубийством. Она оставила записку.

Однако один кусочек мозаики по-прежнему выпадал из общей картины. Бетани, которая была потомком Лиззи, каким-то образом написала те же слова, не зная о существовании оригинала.

Она уже собиралась все сложить обратно, когда на дне коробки увидела законченную картину. Она перевернула ее. Это была акварель под названием «Мадонна и младенец». Только ребенок был не Иисус, а маленькая девочка, повернутая к окну, за которым цвели цветы. Малышка вытянула руку, пытаясь дотронуться до розы. Картинка была невинной, хотя в ней проскальзывало что-то тревожное. Руки Мадонны поддерживали ручки девочки, раскинутые в форме креста. Но самое поразительное – у ребенка были ярко-рыжие волосы.

Интересно, Лиззи нарисовала эту картину, будучи беременной? Наташа осторожно перевернула картину, чтобы прочитать надпись на обратной стороне.

«Коллекция В. М. Ротенстейн

Выставлена в галерее Лейчестер-сквер

Июнь 1946 г., приобретена Дж. Н. Брайсоном. Передана в дар музею в 1977 году».

Другой даты не было.

В том месте, где под рамкой художники обычной ставят свои инициалы, в правом нижнем углу, Наташа обнаружила буквы Э. Э. С.

Наташа мысленно вернулась к могильному камню в Хайгейте. Э. Э. С. Элизабет Элеонора Сиддал. Ну конечно! Все это время она была поглощена мыслями об именах детей Маршалла, о сходстве имен Лиззи и Бетани. Хотя выбор имени, сделанный доктором Маршаллом для малышки, которую воспитывал как младшую дочь, был очевидным и трогательным. Или явился еще одним способом сохранить в своей жизни напоминание о Лиззи?

Элеонора была названа в честь своей матери, но не Эллен Маршалл старшей, жены доктора, а в честь Элизабет Элеоноры Сиддал.

ГЛАВА СОРОК СЕДЬМАЯ

Наташа позвонила Эндрю Уилдингу с просьбой сообщить ей, как только Бетани даст о себе знать.

– Обязательно. Она дала свой номер телефона.

– Я и не подозревал, что моя дочь так популярна, – сказал он. – На следующий день после того, как вы с Адамом побывали у меня, звонил еще один парень и спрашивал о Бетани. Он тоже представился ее другом.

– Джейк Ромилли?

– Именно так.

Она старалась, чтобы голос звучал нормально и весело.

– Чего же он хотел?

– Просто спросил, не получал ли я в последнее время от нее вестей. Не знаю ли я, где она. Все ли с ней в порядке. Смешно, но, когда я спросил, как он узнал мой адрес, он ответил, что его дала сама Бетани. Такое произошло впервые.

Бетани ничего не могла ему рассказать. Должно быть, он следил за ними.

Эндрю Уиддинг повторил Наташин номер телефона.

– Где вы живете?

– В Сноузхилле. Котсволдс.

– Прекрасный уголок. Мама Элейн жила в Келмскотте. Вероятно, вы знаете это место.

– Очень хорошо.

– Бетани любила там бывать. По правде говоря, я сам туда не добрался, но оставил дом после смерти Мэй для того, чтобы проводить там уик-энды и Рождество. Ради Бетани.

– Кто там сейчас живет?

– Никто. Дом выставлен на продажу.

Наташа ехала в темноте. Она начала путь, когда было еще светло, но постепенно зимние сумерки сгущались. Она внимательно смотрела на дорогу, красные огоньки задних фар машин становились более четкими по мере того, как опускался вечер.

Клочки тумана медленно перемещались по ветру над коричневыми полями, окутывали обнаженные деревья, как дым лесных пожаров. Из сумрака возник указатель на Келмскотт, и Наташа свернула налево.

Доехав до окраины деревни, Наташа притормозила. Она помнила Келмскотт по летним экскурсиям во времена студенчества. Красивая деревушка, окруженная живописными заливными лугами.

Она открыла окно, чтобы лучше видеть, от холодного воздуха перехватило дыхание. Вдоль одной стороны главной улицы смутно вырисовывались большие дома, перемежающиеся обветшалыми сельскохозяйственными постройками. На противоположной стороне дороги, в центре деревни, находились открытые участки огороженных низким кустарником выгонов, где, должно быть, в теплое время года пасли коров и овец. Сейчас они были наполовину затоплены, пятна воды в темноте отсвечивали серебром.

Среди сельских построек было несколько домов эпохи королевы Анны и короля Якова I, типичные для Котсволдса, с волнистыми щипцовыми крышами. Наташа предполагала, что одним из таких домов владела прабабушка Бетани, однако ей следовало бы более подробно расспросить Эндрю Уилдинга. Теперь ей придется обратиться за помощью к местным жителям. Если, конечно, ей удастся кого-нибудь найти. Вокруг не было ни души.

Она проехала мимо церкви – маленького скромного здания с квадратной башней, возле которого было небольшое кладбище, где, как она помнила, был похоронен Уильям Моррис, а также его жена Джейн и ее дочери. Дорога повернула налево, к старомодной гостинице. В окнах горел свет. Если ей не удастся найти дом или кого-нибудь, кто смог бы указать дорогу, она вернется сюда.

Дорога впереди была затоплена, затем она разветвлялась. На развилке стояли указатели на Мэйнор Хауз и Темз Пат. Похоже, здесь дома заканчивались, поэтому Наташа повернула назад.

На окраине деревни стоял дом, рядом с которым примостился щит агента по продаже недвижимости – единственное, что удалось разглядеть Наташе в темноте. Средних размеров, с множеством окошек и каменным балконом над входной дверью, дом стоял особняком. Она подъехала снаружи к железным воротам, за которыми виднелась покрытая мхом кирпичная дорожка, ведущая к разросшемуся саду.

В доме не было видно ни огонька, все занавески отдернуты. Место выглядело совершенно заброшенным.

Наташа открыла ворота. В полной тишине заржавевшие железные петли зловеще заскрежетали. В углублении рядом с входной дверью она увидела старомодную ручку звонка. Потянув за нее, услышала отголосок в глубине дома. Тишина. Она повторила попытку. Безрезультатно. Наташа заметила табличку, прикрученную к стене. Магдалина Лодж. Она нажала на заслонку, закрывавшую тяжелый почтовый ящик, и, придерживая ее, попыталась заглянуть в образовавшуюся щель. Удалось увидеть холл и широкую лестницу, ведущую наверх.

Наташа вернулась к своей машине за фонарем. Она еще раз открыла почтовый ящик, посветила внутрь фонариком. Ей удалось более подробно разглядеть вход, лестницу, обветшалый буфет, обрывки обоев, обесцвеченных временем и сыростью. Она толкнула дверь, но та была безнадежно заперта.

Направляя луч света себе под ноги, Наташа завернула за угол дома, отыскала каменный вход со сводчатой деревянной дверью, на которой висел большой заржавевший замок. Фруктовый сад за домом был огромным и еще более запущенным.

Возле черного входа была вымощенная площадка, между камнями пророс бурьян. Эта дверь тоже была заперта, но створка окна на первом этаже была приоткрыта. Резкий толчок, и окно широко открылось – настолько, что ей наверняка удастся проникнуть в дом.

Наташу одолели сомнения. Ведь ей предстояло проникнуть в чужое жилище...

Что может остановить меня? Она поставила ногу на уступ, чтобы приподняться, ухватилась изнутри за раму обеими руками и подтянулась. Повернулась боком, так, что верхняя часть туловища оказалась в проеме, потом изогнулась, подтягивая ноги, и спрыгнула на пол в комнате.

Нашла на стене выключатель, повернула его. Безрезультатно. Наташа фонариком посветила вокруг. Она находилась в большой кухне. Здесь сильно пахло сыростью. Просто запах старого дома. Наташа огляделась: мойка, тостер на столе, кухонная утварь, развешенная на крючках. Все чистое, неиспользованное. Никаких признаков, что кто-то здесь живет.

Зайдя в холл, она еще раз попыталась зажечь свет – может, на кухне просто перегорела лампочка, но выключатель не сработал. Наверное, электричество отрезали. Потом она заметила, что цвет фаянсовой мойки свидетельствовал о том, что в нее постоянно капала вода. Сейчас мойка была сухой. Она повернула кран – воды не было.

Дом явно был необитаемым. Скорее всего, это именно тот дом, о котором говорил Эндрю Уилдинг.

Наташа заметила, что при дыхании изо рта вырывается облачко пара, и только теперь поняла, как здесь холодно. Такое ощущение, что температура в помещении была на несколько градусов ниже, чем снаружи. Определенно, в таких условиях жить невозможно.

Наташа повернулась обратно к окну. Под ногами что-то загремело. Она посветила фонариком и увидела, что перевернула жестяной мусорный бак, содержимое которого высыпалось на пол. Пустая пластиковая бутылка из-под минеральной воды, две обертки от шоколада и банановая шкурка. Наташа задержала взгляд на шкурке – она была еще желтой и мягкой. Если бы ее выбросили хотя бы пару дней назад, она успела бы почернеть.

Наташа прошла в холл. Прямо напротив кухонной двери была еще одна дверь. Она распахнула ее, осветила помещение фонариком. Гостиная. От центральной черной балки по оштукатуренному потолку разбегались трещины, местами были видны деформированные пучки дранки. Следующая дверь вела в маленький зал или столовую, посередине которой находился овальный обеденный стол, покрытый слоем пыли. На нем стоял старый кукольный домик, с разрушенным, как после землетрясения, фасадом.

Ступеньки громко и тревожно заскрипели, застонали, когда Наташа поднималась по ним, так что на мгновение у нее возникло ощущение, что наверху вот-вот кто-то появится. Она была неправа, придя сюда без приглашения, но и тот, кто жил здесь без света, тепла и воды, находился в доме незаконно. Однако от этой мысли ей не стало легче.

Дверь на верхней лестничной площадке была открыта. В свете фонаря Наташа увидела пустую комнату с белыми стенами, ветхий тряпичный коврик на голых досках пола. За тяжелой занавеской в углу начинался еще один лестничный пролет, на этот раз узкий и закрученный, ведущий, скорее всего, на чердак. Напротив лестничной площадки была следующая дверь, за которой оказалась ванная. Слева Наташа обнаружила еще одну дверь, плотно закрытую, с железной ручкой. Наташа остановилась перед ней, собираясь постучаться. Потом ухватилась за ручку и с силой нажала.

Фигурка, лежащая на железной кровати, была такой маленькой, что можно было легко подумать, что здесь вообще никого нет. Девушка лежала на спине поверх блекло-розового стеганого покрывала, укрытая только грубым серым одеялом. Одна рука была закинута за голову, другая покоилась на груди. Когда фонарик на мгновение осветил ее мертвенно-белое лицо, она даже не вздрогнула, закрытые веки не затрепетали.

Наташа стояла, гладя на кровать, силясь прошептать «привет». Не услышав ответа, повысила голос. Бетани не шевельнулась.

Наташа тихонько подошла, откинула одеяло. На Бетани был черный тонкий гольф, поверх которого был надет черный вязаный жакет. Наташа заставила себя дотронуться до ее руки. Она была ледяной. Попыталась нащупать пульс, но ничего не услышала.

Она вспомнила о банановой шкурке, выброшенной в мусорный бак несколько часов назад, и подумала об Адаме и Эндрю Уилдинге.

Положив фонарик на пол, Наташа подошла ближе к кровати. Я каждый день имею дело с умершими, но ни разу не видела мертвого тела.

Она вспомнила, что следовало делать в таких случаях: сняла зеркало со стены, поднесла к губам девушки. Потом повернула зеркало к себе. Увидела свое отражение, мрачное в восходящем свете фонарика. И едва заметное пятнышко влаги на стекле.

Она стянула тонкое одеяло и увидела вокруг шеи и запястий Бетани синяки, ставшие желто-фиолетовыми; значит, появились они давно.

Наташа наклонилась, убрала волосы с уха, приложила голову к груди Бетани. Почувствовала едва уловимые движения вверх-вниз.

Мобильный телефон был у нее в кармане. К счастью, позвонить можно было даже из этой глуши. Сбросив пальто и укрыв им Бетани, Наташа набрала 999, вызвала «скорую помощь», подробно объяснила дорогу, потом спустилась, чтобы открыть переднюю дверь.

Наташа, дрожа, наблюдала за минутной стрелкой каминных часов, стоящих над маленьким железным очагом. Это означало, что недавно кто-то, – возможно Бетани, – позаботился их завести.

Она позвонила Эндрю Уилдингу и попросила его приехать туда, куда должны были доставить Бетани, – в больницу Джона Рэдклифа. Невероятно, но он воспринял новость чуть ли не безмятежно, словно не услышал ее или не поверил сказанному. Выключив телефон, Наташа ярко представила себе, как он упаковывает пару запасных носков, бритвенный прибор, отменяет заказ на молоко, проверяет, заперта ли входная дверь, едет по направлению к Стоу в своем сверкающем «Ауди». Даже в состоянии тревожного беспокойства старается не превышать скорость. Потом действительность медленно доходит до его сознания, и он с трудом нажимает на педаль акселератора. Страдание, которое он так тщательно прятал глубоко в душе целых двадцать лет ради дочери, наконец прорывается наружу.

Наташа звонила, стоя около окна спальни, спиной к кровати, меняя положение телефона, чтобы поймать самый сильный сигнал. Из окна открывался вид на заросший сад. Должно быть, он был очень красивым, когда Бетани ребенком играла в нем.

Наташа села на край кровати, посмотрела на Бетани. Она не могла отделаться от мысли, что Бетани действовала по заранее разработанному плану, что ее пребывание здесь в таком виде было совсем не случайным. Затемненная спальня с единственной железной кроватью – идеальная композиция для картины прерафаэлитов.

Она спросила себя, чувствовала ли Бетани, что рядом с ней кто-то есть.

Врачи из кинофильмов и телесериалов всегда советовали разговаривать с потерявшими связь с действительностью пациентами, как будто те были в полном сознании. Действительно ли от этого больному лучше? Или это делается для обострения драматического эффекта, просто для того, чтобы дать героям возможность высказать самые сокровенные мысли? Наташа наклонилась и взяла руку Бетани в свои ладони. Рука была маленькой и легкой, как у ребенка. Наташе показалось, что ее пальцы прошли сквозь эту руку.

Она выглядела такой умиротворенной... Наташа постаралась выкинуть из головы это слово – стандартный эпитет для описания смерти.

Однако смерть витала в этой комнате – сладковатый, нездоровый запах, словно призрак, заполонивший собой пространство и затаившийся в ожидании. Привидения, чьи ряды могут с минуты на минуту пополниться. Лиззи, Элеонора, Бетани. Их образы так перемешались в сознании Наташи, что она уже не могла с уверенностью сказать, чью именно руку держит в своих руках.

Она когда-то слышала теорию о том, что тот, кто рано сталкивался со смертью, притягивал ее к себе, словно часть его навсегда осталась по ту сторону бытия. Она подумала о маленькой Бетани, которая, должно быть, горько плакала от того, что мама покинула ее. И еще крепче сжала маленькую руку. Вскоре ей показалось, что кожа постепенно становится теплее.

Она представила Габриэля Россетти, который подходит к гробу Лиззи Сиддал, пытается сделать то же самое, убеждая себя, что кровь по-прежнему движется по ее венам.

У меня слабое сердце.

Синяки на ее теле. Желто-фиолетовые, старые, появившиеся приблизительно неделю назад. До Рождества.

Свет фонаря мерцал, как догорающая свеча. Он не погас, но освещение стало совсем слабым – батарейки садились.

– Ты должна проснуться. Все будет в порядке, – прошептала Наташа.

На полу возле кровати лежала коробка спичек, стояла наполовину сгоревшая свечка в деревянном подсвечнике. Наташа молилась про себя, чтобы фонарик не погас. Ей жутко было представить, как она будет сидеть здесь при свечах. Если привидения наблюдают за ней, им будет куда спрятаться.

Наконец на расстоянии послышался вой сирены «скорой помощи», потом замелькали таинственные, беззвучные всполохи синего света. Машина въехала в деревню, и сирена смолкла.

Внизу постучали, потом послышался звук открываемой двери. Мужской голос прокричал: «Есть здесь кто?»

– Здесь, наверху.

На лестнице заметались тени, потом появился яркий свет двух фонарей в руках врачей в униформе – мужчины и женщины.

С отработанной деловитостью и скоростью они обследовали Бетани, задавая одновременно множество вопросов Наташе. Вы родственница? Вы знаете, сколько времени она здесь лежит? Принимает ли они какие-либо лекарства? Есть ли аллергия на какие-нибудь медикаменты? Не знаете, чем она болела?

Наташа почувствовала себя совершенно беспомощной. Она рассказала им, что позвонила отцу девушки, дала им номер телефона, предупредив, что сейчас он направляется в больницу. Все, что ей оставалось делать, – отойти в сторону и наблюдать, как врачи достают из чемоданов, сумок и карманов разные приборы. Гольф на Бетани приподняли, обнажив маленькую детскую грудь, тонкие ребра и худенькие плечи. Обнаружились еще синяки. Медики обменялись взглядами. Потом женщина приложила стетоскоп к груди, открыла веки, посветила в глаза. Проводки и присоски с электродами были присоединены к ее телу. На руку надели прибор для измерения кровяного давления, похожий на большие электронные часы.

– Сто на пятьдесят, – сказала врач. Наташа знала, что давление низкое, но не понимала, насколько это опасно.

Они перенесли Бетани на носилки. На лицо ей надели кислородную маску, закрепили вокруг головы эластичными бинтами.

– Как вы считаете, с ней все будет в порядке?

Женщина ответила с сочувствующей профессиональной улыбкой, которая показалось Наташе искренней:

– Боюсь, сейчас трудно сказать что-то определенное.

Носилки быстро и осторожно снесли вниз по лестнице.

Деревня была по-прежнему пустынной. Даже если ее обитатели и слышали вой сирены, то никто не обратил на этот тревожный звук никакого внимания. У дороги по-прежнему бесшумно мелькали синие огни. Цвет, напоминающий о смерти. Женщина поднялась в машину через заднюю дверцу, Наташа последовала за ней.

Как только они миновали Келмскотт, сирена снова включилась и они устремились по Фэррингдон-роуд в Бефорд.

– Что она могла здесь делать? – спросила у Наташи женщина-врач.

Это был единственный вопрос, на который Наташа могла ответить. Бетани приехала сюда, в дом своей бабушки, чтобы спрятаться от всего мира, чтобы в тишине и покое подумать об Адаме, о том, как она собирается провести остаток своей жизни, какой бы длинной или короткой она ни была.

Только Джейк Ромилли мог помешать ей.

ГЛАВА СОРОК ВОСЬМАЯ

В отделении травматологии и неотложной помощи медсестра из регистратуры еще раз записала те скудные сведения, которыми располагала Наташа.

Ей разрешили присутствовать при том, как Бетани уложили на кровать с колесами, которую затем поставили в углу длинной палаты, предварительно опустив вокруг нее занавески. К кровати тянулись провода кардиомонитора, лицо Бетани по-прежнему было накрыто кислородной маской. Молодой доктор в белом халате вставлял в руку иголку капельницы, зажав ее тонкое запястье между большим и указательным пальцем. Ее рука безжизненно, почти плашмя упала на кровать, когда доктор отпустил ее, чтобы сделать запись в карте.

– Вы знаете, что с ней? – спросила Наташа.

– Пневмония. Могут быть осложнения.

Уходя, он ободряюще улыбнулся Наташе.

Она нашла медсестру, сказала, что ненадолго уйдет, но скоро вернется.

Было время посещения больных. Около входа стояло такси, из которого только что вышли пассажиры. Наташа попросила подбросить ее до колледжа Эксетер, подождать ее там и привезти обратно.

Она пробежала через холл, по ступенькам поднялась в зал Морриса. Гул голосов был слышен за несколько метров до входа. Галерея выглядела совсем иначе, чем в тот вечер, когда Адам устроил для нее эксклюзивный предварительный просмотр. Рекламная кампания дала очевидные результаты: фотографии с трудом можно было разглядеть из-за толп людей, распавшихся на два лагеря – представители одного, в дорогих пиджаках, с модными прическами, стояли с бокалами шампанского; другие, в кожаных и джинсовых куртках, пили пиво прямо из бутылок. Она спросила у первых встреченных ею посетителей, не видели ли они Адама Мэйсона. Все видели, но не знали, где он сейчас.

В конце галереи она заметила Джейка Ромилли. Он беседовал с одним из представителей лагеря джинсовых курток, держащего в руках записную книжку, по всей видимости, репортером. Какой бы это было сенсацией, если бы они узнали правду – правнучка Лиззи Сиддал, спустя несколько поколений позирующая для фотографий-копий тех картин, благодаря которым Лиззи навсегда останется легендой богемного мира!

На руке Джейка повисла Кристин. Похоже, их роман еще не закончился. Кристин смотрела на него с обожанием, как будто все ее страхи рассеялись без следа. В этот момент Джейк повернулся и окинул взглядом зал, словно репортер ему наскучил и он искал что-нибудь более интересное или значительное. Он тяжело уставился на Наташу. Кристин тоже заметила ее, и ее взволнованное лицо побледнело. Наташа знала почему. Без сомнения, она проговорилась ему, что рассказала Наташе о подслушанном диалоге.

Кто-то коснулся Наташиного плеча.

– Вон мистер Мэйсон.

Адам стоял за дверью, под «Офелией», разговаривая с Энджи.

Он явно был приятно удивлен ее появлением. Направился было к ней, но, увидев выражение ее лица, замер.

– Я нашла Бетани. Сейчас она в больнице. Думаю, что все будет в порядке. Если хочешь, на улице ждет такси.

Он отрывисто кивнул, вернулся к Энджи, быстро сказал ей что-то.

Наташа мельком взглянула на Джейка Ромилли, диктующего репортеру последнюю строчку.

Джейк должен был заметить, как Адам ушел вместе с ней и правильно истолковать причину поспешности, с которой они покидали выставку. Может, стоит предупредить Адама, чтобы он велел Энджи ничего не говорить Джейку? Хотя какое это теперь имеет значение?

Наташа подвела Адама к месту, где за зелено-белыми занавесками лежала Бетани.

Когда Наташа уходила, она заметила, как Адам наклонился над кроватью и поцеловал Бетани сначала в губы, потом по очереди в каждое веко. Совсем как сказочный принц. За исключением того, что его принцессу поцелуи не разбудили.

Наташа вышла в холл, села на синий пластмассовый стул, держа в руках чашку кисловатого, обжигающего кофе. Было шумно, машины «скорой помощи» то и дело привозили жертв несчастных случаев с разбитыми носами, кровоточащими порезами: молодой мужчина в состоянии сильного опьянения с глубокими ранами на затылке, мамаша с ребенком на руках, палец которого был обмотан бинтом.

Как можно работать в больнице? Наблюдать каждый день трагедии, страдания и боль? Наташу все это приводило в больший ужас, чем вид любого кладбища.

Она подняла глаза, увидела Адама, встала и обняла его. В сравнении с Маркусом его тело казалось хрупким.

– Мне нужна сигарета, – сказал он.

Выйдя наружу, он привалился к стене рядом с автоматической дверью, глубоко вдохнул.

– Слава богу, ты ее нашла.

Эндрю Уилдинг приехал через полчаса. После разговора с врачом он нашел их в зале ожидания, пододвинул к ним стул. Фраза «он постарел за один вечер» звучит банально, но именно она пришла Наташе в голову: ей показалось, что на лице Эндрю Уилдинга морщин стало больше, он выглядел худым и осунувшимся. Даже волосы казались более седыми, чем во время первой встречи, несколько дней назад.

– Врачи говорят, что Бетани подхватила пневмонию. – Он покачал головой. – У нее сильное обезвоживание, по-прежнему высокая температура. Она всегда была слабенькой, к тому же провела несколько дней в холодном доме без воды и пищи. Врач сказал, что она могла пролежать без сознания несколько дней. – Он повернулся к Наташе. – Одному Богу известно, что она задумала сделать. Она хотела убить себя?

Последнюю фразу он произнес скептически, как будто сама идея казалась ему невероятной.

Наташа подумала, что тот факт, что Бетани не бросилась с моста, не отравилась таблетками или не перерезала вены, вовсе не означает, что у нее не было мысли покончить с собой. Отнять у себя жизнь можно двумя путями: совершив над собой насилие или проявив к себе полное безразличие...

Самый большой вред ей нанес Джейк Ромилли.

– Если бы вы ее не нашли... – слова Эндрю Уилдинга повисли в воздухе.

Еще несколько часов, и Бетани могла умереть в тот момент, когда Адам открывал свое шоу.

Эндрю вернулся к постели Бетани. Адам согнулся и уронил голову на руки.

Наташе внезапно стало страшно за него. Она встала.

Он поймал ее за руку.

– Не уходи.

– Я собиралась принести нам кофе.

Она вышла, позвонила Джеймсу, объяснила, где находится, и попросила выгулять Бориса. Когда она вернулась, в отделении было удивительно тихо. Свет стал приглушенным, к работе готовилась ночная смена.

Адам переместился в опустевшую комнату отдыха для больных и сидел, утонув в низком кресле, положив скрещенные ноги на журнальный столик. Тихо работал телевизор, показывали вестерн. Изображение было практически неразличимым за пеленой помех, но Адаму было не до этого. Он положил согнутую руку на подлокотник кресла, устроил голову на ладони. Она подумала было, что он уснул, но его глаза были открыты и смотрели в никуда.

Она коснулась его руки, села рядом.

Он выпрямился в кресле. Она подала ему кофе и сырный рулет.

– Спасибо. – Он сделал глоток. – В таком месте начинаешь чувствовать себя больным, даже если здоров.

– Понимаю. Я недавно кое-что обнаружила, – тихо сообщила она. – Ребенок Лиззи Сиддал, девочка, не умерла. Врач Россетти, доктор Маршалл, забрал ее и назвал Элеонорой. – Она посмотрела на Адама. – Бетани – правнучка Элеоноры.

– Ты уверена?

– Существует письмо дочери Маршалла, Дженет, автора дневника, в котором расставлены все точки над «і».

– Я не верю. – Он уставился в потолок. Потом изумленно покачал головой. – Хотя, – произнес он, – знаешь, я могу в это поверить.

Она собиралась рассказать ему о записке Лиззи, но остановилась. Она чувствовала, что Бетани должна узнать об этом первой.

– Ты расскажешь ей об этом? – спросил Адам.

– Если хочешь. Полагаю, что это не совсем правильное место.

– В окружении врачей? Эндрю говорит, что дома ей будет спокойнее. Он интересуется каждой мелочью, которую делают врачи. По мне, так лучше оставаться в блаженном неведении относительно своих болячек.

– Проявляется наследственность Маршаллов, – заметила Наташа, – даже если она не в ее крови.

– Воспитание сильнее природы.

– Можно провести генетический скрининговый тест, чтобы определить, подвержена ли она риску.

– Ты во всем была права, – сказал тихо Адам. – В том, что прошлое важно. Мы несем его в себе, не так ли? Оно в каждой клетке нашего тела. Ты рассказывала о нем Бетани. Об этом, как его? Синдроме предков. Все это кажется мне довольно запутанным, но это правда. Можно унаследовать судьбу, и не только сверхъестественным образом, а вполне научно обоснованно, через гены.

– Да.

Адам убрал ноги со стола.

– Я понял, чем она отличалась от других. Она ничего не считала само собой разумеющимся. Всю свою жизнь она жила так, будто каждый день мог стать для нее последним.

– Может, не всю жизнь. Однажды мне кто-то сказал, что по-настоящему бояться смерти начинаешь только тогда, когда находишь человека, которого тебе невыносимо больно было бы оставить.

Адам посмотрел на нее.

– Я в растерянности.

Наташа поняла, что он имел в виду. Пока Бетани не нашли, ему в некотором смысле было проще. Россетти тосковал по неземному образу возлюбленной, боготворил его. Адам стремился сохранить в Бетани подобный идеал, не хотел, чтобы их отношения изменились, стали банальными. Однако это не было причиной для того, чтобы прекратить их.

Она пошла, чтобы взглянуть на Бетани и попрощаться с Эндрю. Он держал руку дочери в своих ладонях. Когда Наташа спросила, как она, он ответил:

– Ей удобно.

Она лежала на спине, поза была несколько неестественной. Но маску с лица уже убрали и на ее щеках появился едва заметный розовый румянец, Теперь она лежала в тепле, ее легкие были наполнены концентрированным кислородом, организм насыщен антибиотиками, дыхание нормализовалось. Накрахмаленная белая рубашка, жесткая постель – все это отдаленно напоминало фотографию Спящей красавицы, которую Адам сделал для нее. Словно этот снимок был предостережением. Как можно спать в таком положении?

Эндрю улыбнулся Наташе.

– Это напоминает мне те времена, когда Бетани была маленькой девочкой. Я любил смотреть на нее по вечерам. Она обычно спала, как сейчас, никогда не переворачивалась на бок. Она терпеть не могла слышать, как бьется ее сердце.

Боялась, что оно остановится.

Наташа положила руку ему на плечо.

– Вам что-нибудь принести?

– Нет, спасибо, со мной все в порядке. – Он повернулся к ней. – Было бы хорошо, если бы вы приехали, когда она очнется. Уверен, она будет рада вас видеть. Доктор сказал, что она придет в себя примерно через сутки.

Через двадцать четыре часа Бетани вернется в мир живых. Но Наташа не была готова встретиться с ней так скоро.

ГЛАВА СОРОК ДЕВЯТАЯ

К тому времени, когда Наташа поймала такси, чтобы доехать до Келмскотта и забрать припаркованный у дома Уилдингов «Санбим», небо приобрело розовый оттенок, холодное солнце осветило слоистый туман. Временные озера, под которыми скрылись низинные поля, затопленные разлившейся Темзой, удивляли необычной красотой – прямо из сверкающих островков воды росли деревья и пучки травы. Келмскотт был по-прежнему пустынным, только вдалеке, где небо сливалось с полями, виднелся силуэт всадника на лошади.

Дорога, на которую она свернула, вела через центр деревни, на другом конце селения превращаясь в широкую тропинку, а ниже спускалась к Темзе. Наташа расплатилась с таксистом и отправилась к особняку Келмскотт-мэйнор пешком. Она рассмотрела высокую изгородь, заостренные северные башни и фронтоны этой старинной постройки эпохи королевы Елизаветы I, покрытые лишайником камни на крыше. Заглянув в окно, она с удовольствием полюбовалась мебелью черного дерева, гобеленами и шкатулками, стоящими на широких подоконниках. «Необычный дом, будто из другого мира», – так описывал его сам Уильям Моррис, снимавший усадьбу вместе с Россетти. Привыкли же они делить на двоих жену Морриса, Джейн... Как в лучших рыцарских романах, они соперничали, добиваясь любви красивой женщины и обладания поместьем.

Наташа шла по неровной тропинке, покрытой вязкой грязью. Холодная вода просочилась сквозь кожу ботинок. Наташа дошла до перелаза. Рядом была калитка для велосипедов, дальше к узкому берегу реки, через затопленный луг, вели мостки.

Она перепрыгнула через изгородь и направилась к берегу. Ноги скользили на неровной поверхности, тонули в полузамерзшей жиже.

Темза, несущая свои воды под древним разъездом на Фолли-Бридж в Оксфорде, где Адам впервые обратился к ней с просьбой разыскать Бетани. Река, превратившаяся в могучий водный поток в Блэкфраерс, где умерла Лиззи, где хотела бы жить Бетани. Теперь Наташа оказалась здесь, у самых ее истоков.

Серебряная нить, соединившая все фрагменты этой странной истории. Или черная лента. В нее кельты погружали тела усопших и принесенных в жертву богам, устилая дно черепами.

Элейн сказала, что хочет пойти поплавать в реке.

Мне никогда не нравилось это место.

Именно здесь Бетани увидела, как умерла ее мать. Можно было бы с полным основанием предположить, что она никогда не захочет сюда вернуться. Но, может быть, именно здесь она чувствовала близость матери.

Наташа вспомнила, что оставила заднее окно и переднюю дверь в доме Уилдингов открытыми.

При дневном свете дом казался уютным и дружелюбным, хотя каменная крыша сильно осела. Наташа представила себе покупателей, которых может привлечь такой дом. Молодые пары, которые не могут позволить себе купить загородный дом в хорошем состоянии и готовы по вечерам и выходным дням самостоятельно реставрировать и ремонтировать его, чтобы со временем превратить в уютное семейное гнездышко. Дом был красивым – именно в такой они с Маркусом когда-то собирались перебраться.

А может статься, какой-нибудь застройщик выкупит это место и сотрет постройку с лица земли.

Наташа вошла через переднюю дверь, закрыла ее на засов изнутри, повернув тяжелый ключ. Потом прошла на кухню, вылезла через окно и плотно прикрыла створку.

Когда Наташа повернула за угол, то увидела Джейка Ромилли, стоявшего возле «Санбима». Она оглянулась в поисках его «Селики», но не увидела ее. Значит, он позаботился о том, чтобы спрятать машину. Она медленно прошла по садовой дорожке, тщательно закрыла за собой ворота. Вытащив из кармана ключи, направилась к автомобилю, стараясь сохранять невозмутимый вид.

– Я ждал тебя, – он засунул руки в карманы пальто. – Как она?

Наташа вспомнила синяки на коже Бетани, смерила его уничтожающим взглядом.

– А как ты думаешь?

– Я звонил в больницу. Там сказали, что она поправится.

– Твоя забота очень трогательна. Как ты узнал, что я приеду сюда?

– В больнице пригласили к телефону ее отца. Я сказал, что мне надо поговорить с тобой, и он любезно сообщил, что ты поехала забирать машину.

Она заметила, что его рука в кармане была сжата в кулак. Может, он держал оружие?

– Как ты смотришь на то, чтобы пойти прогуляться? – спросил он.

Наташа посмотрела на пустынные переулки, дома с окнами, по-прежнему закрытыми занавесками, покрытые льдом лужи. Адам и Эндрю знали, что она здесь, но несмотря на это...

– По некоторым причинам у меня нет настроения.

Джейк сказал со смешком:

– В таком случае, проведем экскурсию. – Он обошел вокруг машины. – Ты случайно не знаешь, когда в Рэдклифе приемные часы? Надо бы поехать, представиться ее папочке.

Он не собирался оставить Бетани в покое.

– Подожди.

Резкость в ее голосе заставила его остановиться. Пусть едет... Нет. Надо покончить с этим сейчас. Отбросив в сторону все свои страхи, Наташа выпалила:

– Как ты собирался заткнуть глотку своему дружку Алексу?

Он огляделся, презрительно фыркнул.

– Он из тех, кто не слишком хорошо ладит с законом. Поверь, я знаю о нем достаточно, чтобы он не сказал никому ни слова.

– Да, с такими дружками...

Он медленно приближался к ней.

– Я едва до нее дотронулся.

Его лицо было на расстоянии нескольких дюймов от Наташиного, но она не отступила ни на шаг.

– Едва?

– Я ничего не сделал.

– Кроме того, что неделями мучил ее! Потом преследовал ее здесь. Запугивал, давил на нее, пока она не потеряла сознание?

– Если она обратится в полицию, там не поверят ни одному ее слову. – В его голосе прозвучало раздражение и злорадство. – Мы были любовниками три месяца. Я им скажу, что она договорилась встретиться со мной здесь. Все всплывет – «Вороны», все-все. Алекс и Кристин дадут показания, что Бетани нравилось этим заниматься. Во всех смыслах. Когда в полиции увидят фотографии, которые она разрешала мне сделать наедине, это поставит под сомнение все, что она скажет.

Она пристально посмотрела на него. Положи этому конец, и будь он проклят!

– Фотографии могут быть полезными и по другой причине. После общения с вами у меня появились кое-какие соображения. Например, относительно синяков на теле Бетани. Полагаю, что их стоило бы запечатлеть в назидание потомкам.

Он сделал шаг назад, вытащил руку из кармана, прижал ее к боку, что-то пряча. Солнечный блик на металле. Связка ключей. На том же кольце швейцарский армейский нож. Он лениво нажал на кнопку, выскочило небольшое острое лезвие. Еще одно нажатие – и лезвие скрылось. И снова щелчок.

«Не смотри. Продолжай говорить», – уговаривала себя Наташа.

– Одно дело – тайное общество. Но взлом и вторжение в частное владение – совершенно другое, не правда ли? Ты рылся в моих бумагах, следил за мной. Я сообщала в полицию, так что там знают о тебе. Они сняли отпечатки пальцев с письменного стола. Сначала я думала, что ты выслеживал меня, потому что по-прежнему любил Бетани и хотел, чтобы я вывела тебя на ее след. Однако это лишь половина правды, не так ли? Ты испугался до смерти, когда она упала в обморок, и в панике сбежал. Ты был уверен: что бы ты ни сделал с ней, этого будет вполне достаточно, чтобы убить ее. – Наташа не собиралась рассказывать Джейку о том, что Бетани часто теряла сознание. – Она ничего не рассказывала тебе о своей семье, так же как и Адаму, поэтому ты думал, что девушку никто не будет разыскивать, если она исчезнет. Мне понадобилось немного времени, чтобы понять, почему ты сразу сюда не вернулся. Но ты увидел табличку «Продается» и решил, что это агенты по продаже и возможные покупатели осматривают дом. Ты, очевидно, никогда не занимался продажей дома, иначе бы знал, что у торговцев недвижимостью неделя после Рождества – мертвый сезон. А может, подумал, что семья Бетани приехала сюда на праздники? К тому же появилась еще одна трудность – Адам попросил меня разыскать Бетани. Ты должен был убедиться в том, что первым доберешься до ее родителей. Прочитав в газете статью об ее исчезновении, ты запаниковал, вломился в мой дом и устроил обыск. Ну, как тебе моя версия?

Поколебавшись секунду, Джейк положил нож обратно в карман и широкими шагами пошел прочь.

Наташа привалилась спиной к садовой ограде и с облегчением вздохнула.

Повернув направо от Келмскотта, Наташа заметила прощальный отблеск реки.

Закон неумолимо карает преступников. Однако он не обязан защищать тех, кто решил выйти за рамки привычных шаблонов поведения. Дети, играющие во взрослые игры, играют с огнем. Джейк Ромилли был в чем-то прав: если бы Бетани сообщила о случившемся полиции, дело вряд ли дошло бы до суда. Стражи закона не зафиксировали следов избиения Бетани, не обнаружили на Наташином письменном столе других отпечатков пальцев, кроме ее собственных. Но пока Джейк Ромилли думает, что у нее есть улики, он оставит их в покое, а значит, Бетани в безопасности.

ГЛАВА ПЯТИДЕСЯТАЯ

Бетани, Адам и Наташа втроем гуляли по оленьему заповеднику, поднимаясь вверх на Бродвей-Хилл.

Вокруг не было ни души, если не считать котсволдских овец и красных оленей, которые, подобно аллегорическим фигурам, стояли неподвижно, как статуи, или легко скользили среди кустарника. Вдалеке горные коровы щипали жесткую траву.

Сторож был жителем Сноузхилла, и он разрешил Наташе доехать на «Лэндровере», взятом на время у Джеймса и Мэри, почти до вершины горы. Эта машина была лучше приспособлена для езды по неровной местности, поэтому они воспользовались ею, чтобы забрать Бетани из больницы. Они втроем удобно устроились на переднем сидении. По дороге из Оксфорда Адам сидел с краю, Бетани – посередине, между ним и Наташей.

На Бетани были черные перчатки, толстый красный шарф и Наташино черное пальто, которое было ей так велико, что подол волочился по земле. Девушка сильно похудела, но свежий воздух быстро вернул краску ее щекам и блеск – глазам.

Через две недели ей предстояло пройти тестирование в отделение кардиологии.

Наташа предложила им прогуляться. День был идеальным для того, чтобы посетить башню. Небо было ярко-синим, солнце сияло между редкими облачками. Дул сильный ветер, но он не был холодным, и под деревьями проглядывали первые подснежники.

Впереди виднелась башня, флаг Святого Георгия реял высоко над зубчатыми римскими стенами. Она была похожа на фигуру из гигантского набора шахмат, построенную из камня, более темного, чем окружающие скалы, с сигнальными огнями, которые зажигали давным-давно, при приближении испанской «Непобедимой армады», и сравнительно недавно, в конце Второй мировой войны.

– Что это? – спросила Бетани.

– Ничего особенного, – улыбнулась Наташа. – Парковое украшение. Было построено в восемнадцатом веке графом Ковентри.

– Неудивительно, что Моррис и Россетти с удовольствием проводили здесь время, – заметил Адам.

Они вошли в ворота, заплатили за билеты, Адам быстро прочитал табличку с исторической справкой.

Потом, не торопясь, стали подниматься по закрученной, как штопор, узкой винтовой лестнице, касаясь рукой протянувшихся вдоль стены веревочных перил. Наташа возглавляла процессию, за ней шла Бетани, держа за руку идущего следом Адама.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила Наташа, обернувшись.

– Отлично.

– Ты не пожалеешь, когда доберешься до верхней площадки, обещаю.

Под порывами бодрящего воздуха они стояли, глядя на башенки, на флаг, который, как хлыст, хлопал у них над головами, на поля, долины и холмы, раскинувшиеся вокруг. Было хорошо видно Эдж-Хилл, находящийся на расстоянии семнадцати миль, и в противоположном направлении Блэк-Маунтин и Уэльс.

– Отсюда видно тринадцать графств, – сказала Наташа, но она смотрела не на пейзаж, а на лицо Бетани – создавалось впечатление, что девушка сравнивала местность на горизонте с отметками на карте, прикрепленной к стене башни.

Наташа уловила сходство между Бетани и Лиззи еще по фотографиям, задолго до того, как узнала правду. Но сейчас, глядя на лицо девушки, она думала о том, так ли уж они похожи. Да, Бетани такая же хрупкая, у нее огромные глаза и тоненькая шея, которая с трудом удерживает голову с тяжелыми волосами. Их каштановый цвет ничем не напоминал легендарные рыжие локоны Лиззи.

Адам отвел Наташу в сторону.

– Та записка в дневнике. Она сказала, что набросала эти слова по памяти, строки все время крутились у нее в голове. Она думала, что они из какой-то песни и ничего на самом деле не значат.

Строки все время крутились у нее в голове.

Тайна, которая была зашифрована, спрятана в строках, написанных Лиззи на клочке бумаге перед смертью. Эти строки передавались через поколения, как предания и легенды, складывались в песни, стихи или колыбельные, которые матери нашептывали свои детям.

Не прощайся со мной,

Я ухожу в неведомую землю,

Где наконец ты станешь моим.

Бетани считала графства, загибая пальцы:

– Стаффордшир, Шропшир, Дивед, Херефорд, Гуэнт.

– Ты думаешь, Дженет Маршалл была одной из твоих прародительниц?

– Так говорила моя бабушка.

– На самом деле Дженет не была твоей родственницей.

Бетани перестала считать, повернулась к Наташе, которая достала письмо Дженет из кармана и протянула ей.

Почитав письмо до конца, Бетани подняла глаза.

– Здесь говорится о Лиззи?

– Да, она твоя пра-пра-пра-прабабушка.

Бетани смотрела на них с Адамом так, словно сбылась ее давняя мечта. Потом убрала прядь волос с лица.

– Я была уверена, что между нами есть какая-то связь, – сказала она тихо. – Я знала ее, как саму себя. – Она сжала маленькую руку в кулак, постучала себя по груди. – Как будто она постоянно здесь, со мной.

– Так оно и есть.

Адам обнял Бетани за талию. Она прильнула к нему, держа письмо в руке. Улыбнулась, встряхнула головой.

– Завтра утром я проснусь и подумаю, что все это сон, – она снова повернулась к Наташе. – Это по линии моей матери?

– Да.

– Бабушка рассказывала, что купила тот дом в Келмскотте только потому, что у нее был дневник. Она никогда особенно не интересовалась Лиззи. Папа рассказывал, что хотел назвать меня Элизабет, но маме это имя не нравилось. Она тоже не интересовалась прерафаэлитами.

– Но ты отличаешься от них, – мягко сказала Наташа. – Между вами есть связь. Лиззи была матерью, потерявшей своего ребенка, а ты – маленькой девочкой, оставшейся без матери.

Закончив фразу и посмотрев в лицо Бетани, она пожалела, что сказала все это.

– Ребенок Лиззи родился бледным, – сказала Бетани. – Значит, у него было что-то не в порядке с сердцем.

– Об этом мы ничего не знаем, – отрезал Адам.

– Элеонора дожила до шестидесяти лет, – сказала Наташа. – Я взяла копию ее свидетельства о смерти, чтобы ты увидела это своими глазами. А твоя бабушка умерла в восемьдесят один год. Твои прабабушка и прадедушка прожили больше пятидесяти лет. Не так уж плохо для того времени. У них у всех те же гены, что и у тебя. Даже Лиззи могла бы прожить дольше, если бы... была немного счастливее.

– Наташа права, – сказал Адам. – Если бы Россетти не путался с другими женщинами и они создали нормальную семью...

– События, как правило, возвращаются к исходной точке, – сказала Наташа. – Так что ваши жизни не сильно отличаются, – она улыбнулась Адаму, встретившись с ним глазами. – Ты влюбилась в художника, которому позировала. Что произойдет дальше, зависит от тебя.

Она отдала Бетани маленькую записку, написанную Лиззи.

– Эти слова больше не будут крутиться в твоей голове. Доктор Маршалл, отец Дженет, нашел ее в ночь, когда умерла Лиззи. Доказательство того, что она решила покончить с собой. – Наташа посмотрела на Адама. – Иногда тайны могут казаться проклятием. Но отныне в истории Лиззи и Элеоноры больше нет тайн.

Адам придвинулся ближе к Бетани, и они замерли, пристально глядя друг другу в глаза.

Мысли Наташи унеслись на другой холм. Фиш-Хилл. Когда Маркус спрашивал, возможно ли сделать шаг в прошлое. Она должна была ответить ему «да». Ей нужно было сказать, что прошлое всегда с нами, оно является частью нас. Но ведь именно он задал этот вопрос. Вот в чем дело... Он хотел, чтобы это было возможным. Он хотел предпринять еще одну попытку.

– Вон там, далеко, Уоркшир, – показала рукой Бетани. – Там дом моего отца. – Она повернула голову к Наташе. – Деревня, в которой ты живешь, где-то рядом, правда?

– Всего в полумиле вверх по дороге, – ответила Наташа, удивившись ее вопросу. – Ты пыталась найти меня там в канун Нового года?

Бетани пожала плечами, отрицательно покачала головой.

– Нет, тогда я была в Келмскотте, и мне было очень плохо.

– Наверное, другая девушка разыскивала меня. Девушка в сером платье с длинными светлыми волосами. Привидение?

Солнце вышло из-за облака. Наташа заметила, что Бетани дрожит.

Они увидели в небе жаворонка, кружащегося в воздушных потоках.

Бетани внезапно шагнула к краю стены, словно собиралась взлететь. Наташа заметила, как Адам крепко сжал пальцы и потянул ее назад. Ей был понятен ее порыв.

Бетани ухватилась за край, перегнулась через бортик, чтобы посмотреть вниз. Она просто наблюдала за семьей, расположившейся у подножия башни. Люди казались крошечными, как куклы. Женщина, мужчина и две маленькие девочки.

С опущенными вниз глазами и затененными чертами лица, Бетани походила на мимолетное видение. Потом выпрямилась, отступила назад, подняла глаза и выражение отрешенности исчезло.

Бетани повернула голову. Солнце медленно перемещалось, простирая золотые лучи от холмов к башне. Оно подкрасило своим светом пряди ее волос, и они заблестели всеми оттенками пламени.

Эпилог

Со дня открытия выставки «Воронов» прошла неделя. Бетани позвонила в «Оксфорд Таймс» и предложила дать интервью. Ее рассказ произвел эффект разорвавшейся бомбы – на следующий день фотографии Адама красовались на первой полосе. История была подхвачена центральными газетами и телевизионными новостями. На Терл-стрит выстроились очереди желающих посмотреть выставку. Велись переговоры об устройстве передвижной экспозиции по стране, начиная с престижной галереи фотографий в Лондоне.

Все стремились увидеть одну единственную фотографию – снимок пра-пра-правнучки Лиззи Сиддал, на котором воспроизведен образ, принесший Лиззи бессмертие. Эта фотография принесет славу и бессмертие Бетани. Каждый хотел узнать побольше о фотографе, который нашел ее.

Наташа улыбнулась мысли, что Джейк Ромилли все-таки проиграл, причем случилось именно то, чего он всегда боялся.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Действующие лица этой истории представляют собой смесь реальных и вымышленных персонажей. В действительности жили Лиззи Сиддал и Габриэль Россетти, некоторые из Маршаллов. Джон Маршалл действительно являлся семейным доктором Россетти, у него была практика на Сэвил Роу, жена по имени Эллен, дочь Дженет, оставившая наследникам несколько дневников. Джон Маршалл регулярно посещал Лиззи Сиддал во время ее продолжительной болезни.

История Лиззи и Габриэля правдива, за исключением подробностей о мертворожденной девочке. Не придуманы и эксгумация в Хайгейте, и просьба Россетти похоронить его в Бирчингтоне, а также то, что он повторно вызвал Маршалла к себе на квартиру через два дня после установления факта ее смерти, потому что считал, что его супруга жива. Картина «Беата Беатрикс» была им написана в память о Лиззи.

Ходили слухи о том, что Лиззи оставила предсмертную записку, но ее никто никогда не видел.

Я позволила себе еще один художественный вымысел – относительно Четмэн Плейс. На этой улице когда-то действительно находилась квартира, в которой жила семья Россетти и где умерла Лиззи, но, к сожалению, во время реконструкции квартала дом снесли.

Результаты переписи 1861 года для района Вестминстер Сент-Джеймс действительно были потеряны.

БЛАГОДАРНОСТЬ

При написании романа было использовано множество книг по генеалогии и работ, посвященных творчеству прерафаэлитов, значение которых трудно переоценить. Самыми важными из них являются книги Джейн Марш «Легенда об Элизабет Сиддал» (Quartert Books, 1989) и «Данте Габриэль Россетти: художник и поэт» (Weidenfeld and Nicolson, 1999). Все подробности из жизни Лиззи и Россетти, а также данные о результатах эксгумации в Хайгейте взяты из этих книг. (Автор берет на себя ответственность за любые ошибки, допущенные при повторном использовании этих данных.) Без глубокого исследования Джейн Марш и фактического материала, изобилующего вдохновенными описаниями людей, ставших действующими лицами романа, он никогда бы не был написан.

Кроме того, на замысел автора в значительной мере повлияла работа Анны Анкелин Шатценбергер «Синдром предков: трансгенетическая психотерапия и скрытые ветви генеалогического древа» (Routledge, 1999).

Сведения о работах Джулии Маргарет Камерон взяты из книги «Женщины Джулии Маргарет Камерон», написанной Сильвией Вульф (Art Institute of Chicago, 1998).

Дневники Дженет Маршалл и сведения о жизни членов ее семьи цитируются и излагаются по работе «Привилегии без гарантий: семья профессионалов в викторианском Лондоне» Сусанны Шонфилд (Охford University Press, 1987).

Впервые исследования истории Лиззи по архивным записям действительно провела Марион Эдвардс.

Я использовала многочисленные справочные работы по генеалогии, прежде всего «Никогда раньше здесь не был» (RPO Publications, 1998) Стеллы Колуэлл, «Оксфордский собеседник по местной и семейной истории» (Охford University Рress, 1996) и «Путеводитель по генеалогическим web-сайтам» Каролины Пикок (The Good Web Guide Limited, 2000).

Основными источниками сведений по истории Котсволдса и Сноузхилла были «Котсволдс» Рода Талбота и Роибина Уайтмэна (Weidenfeld and Nicolson, 1986), «Сноузхилл: описание деревни» Кэролайн Мэйсон (Thornhill Press, 1987) и «Призрак Котсволдса» Сьюзен Хилл (Мichael Josef, 1988).

Другими полезными для меня книгами стали: «Изначальная травма: как понять приемного ребенка» Нэнси Ньютон Верри-ер (Gateway Press Inc., 1999); «Реконструкция лица: использование археологических и судебно-медицинских данных» Джона Прэга и Ричарда Нива (British Museum Press, 1997); «Кладбище Хайгейт: Валгалла эпохи королевы Виктории» Джона Гэя и Феликса Бакстера (John Murray Publishers LTD, 1984); «Викторианские похоронные ритуалы» Джеймса Стевенса Керла (Sutton Publishing Ltd, 2000) и «Любовь превыше смерти: анатомия мифа в искусстве» Рудольфа Биниона(New York University Press, 1993).

Я благодарна Уильяму Джорджу Ханту, герольду Геральдической палаты Виндзора, и Кэти Уилшоу, которая, как и Наташа, является специалистом по генеалогии и живет в Котсволдсе.

Без великодушной помощи доктора Эндрю Уилки, профессора генетики из Оксфордского университета, предоставившего информацию о гипертрофической кардиомиопатии и преподавшего мне краткий курс генетики, этот роман было бы намного проще написать, но при этом он был бы неполным. За дополнительную информацию по ГКМП выражаю благодарность доктору Ричарду Уинсли из кардиологического исследовательского отдела университета Эксетер. (И в этом случае беру на себя ответственность за все ошибки, касающиеся генетики и медицинских аспектов ГКМП.)

За консультации по полицейским процедурам спасибо детективу Ребекке Маунтин. За редкую возможность вникнуть в механизмы работы «Санбима» я глубоко признательна Джеффу Вульфу из клуба владельцев этих автомобилей.

За неизменную поддержку и вдохновение, а также за необходимые толчки к тому, чтобы воплотить замысел о Наташе в жизнь, моя благодарность Джейн Вуд из Ориона. Я также благодарна Рэйчел Лейшон, Софи Уиллc, Лауре Моррис, Кэрол Блэйк и Джулиан Фридмэн.

Фиона Маунтин

Декабрь 2001 г.

Примечания

1

Дэвид Линч – известный режиссер, сценарист, продюсер. Лауреат престижнейших премий в области кинематографии

2

Джулия Маргарет Камерон (1815-1878), известный английский фотограф. Ее мировоззрение и творчество созвучно с художественными идеалами прерафаэлитов. Так, Д.Г.Россетти полагал, что четко очерченный образ объектива не соответствует духовному миру, который он рисовал в своем воображении. Поэтому он с восторгом принял более свободную и мягкую технику миссис Камерон, отвергавшей четкие контуры ранних мокрых коллодионных фотографий. Мягкий фокус, соединенный с с крупным планом, и тонко подобранные детали придавали значительность выполненныи ею портретам величайших людей того времени – Теннисона, Карлайла, Гершеля и многих других. Без сомнения, ее фотографии являются шедеврами визуального искусства ХІХ века

3

Микрофиша – документ в виде микроформы на прозрачной форматной пленке с последовательным расположением кадров в несколько рядов, для просмотра которого используется специальная микрографическая техника

4

В 1917 г. Герберт Т.Калмус применил т.н. «Техниколор», при котором черно-белые снимки окрашивались в красный и зеленый цвета, а затем скреплялись в единую ленту, что позволяло получить нужную цветовую гамму. Такой метод применялся во многих классических немых фильмах

5

все вместе, в общем (фр.)

6

роковая женщина (фр.)

7

В тексте оригинала фамилия мужчины, который ухаживал за Дженет, созвучна слову «коричневый», brown

8

В оригинале поэма А. По называется «The Raven», что в переводе с английского значит «Ворон». Отсюда аббревиатура T.R., которую героиня романа впервые увидела на табличке в студии фотографов

9

В переводе с английского «Рыбий холм»

Content

Фиона Маунтин
Бледна как смерть

ОТ РЕДАКТОРА

ПРОЛОГ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЯТАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ШЕСТАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА СОРОКОВАЯ

ГЛАВА СОРОК ПЕРВАЯ

ГЛАВА СОРОК ВТОРАЯ

ГЛАВА СОРОК ТРЕТЬЯ

ГЛАВА СОРОК ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА СОРОК ПЯТАЯ

ГЛАВА СОРОК ШЕСТАЯ

ГЛАВА СОРОК СЕДЬМАЯ

ГЛАВА СОРОК ВОСЬМАЯ

ГЛАВА СОРОК ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ПЯТИДЕСЯТАЯ

Эпилог

ПОСЛЕСЛОВИЕ

БЛАГОДАРНОСТЬ

Примечания