Сергей Бодров

Связной

Издатели выражают сердечную признательность Валентине Николаевне Бодровой

Особая благодарность Сергею Сельянову

и кинокомпании СТВ за помощь в подготовке этого издания

МЫ РАЗГОВАРИВАЕМ О СЕРГЕЕ БОДРОВЕ…

…с Сергеем СЕЛЬЯНОВЫМ, продюсером

Почему я не могу о нем говорить?

Я спрашиваю себя: а почему, собственно, я ни одного интервью не дал после того, что случилось? Понятно, что это очень больная тема для меня, тяжелая, по-настоящему. Но такое ощущение, что и еще почему-то. Я редко в себе копаюсь. И все равно постараюсь сосредоточиться на этом.

Меня часто спрашивают, как я работаю с Балабановым. Ну как? Говорю: там длинновато, тут жмет. Объясняемся на пальцах.

Меня часто спрашивают, как зародился замысел «Брата». Поехали на «Кинотавр», посмотрели с Балабановым «Кавказского пленника». Меня пробила Сережина роль, он сам, его существование в картине. Я не думал, не анализировал. Что-то просто билось у меня в голове. Потом я уехал, а Леша остался. И на следующий день мне Леша звонит: «Ты знаешь, я поговорил с Сережей, предложил ему делать фильм вместе». В тот же момент я понял, что меня било. Понял, что фильм будет и что он будет очень хороший. Вот и все. И с этим ощущением я жил дальше. А мне этого обычно бывает достаточно.

Вчера мы разговаривали со Светой Бодровой по телефону. Говорили о разном. В том числе и о Сереже. Обычный разговор, не какой-то там трагический, мы так часто разговариваем, как будто ничего и не было… Я вообще не могу о нем говорить, потому что он был мне очень близким человеком. Я с ним то старшим братом чувствовал себя, то младшим – в каких-то ситуациях он был очень зрел. Но незадолго до того, как все случилось, я понял, что не знал его вовсе.

Мы все-таки не были родственниками, откровенные разговоры каждую ночь до утра не вели, не бывали в переделках, где решался вопрос жизни и смерти. Поэтому я знал, что у него есть какие-то дверцы, закрытые для других. С одной стороны, он открытый человек, которого можно спросить о чем угодно, а с другой стороны… Но я не представлял, что там, за этими дверцами, просто не думал об этом. Не разгадывал загадку личности Сережи. Вот так живешь, живешь…

Два раза он мне так… приоткрылся. Мы много и долго обсуждали сценарий «Связного», он несколько раз его переделывал, я советовал, говорил, как лучше, он соглашался. Но какие-то вопросы оставались без ответа. И вот буквально перед его отъездом у нас с ним состоялся разговор, и после этого разговора я понял, что в нем есть какая-то огромная глубина, о которой я и не подозревал.

Я понял тогда, что у Сережи нет второго слоя. У людей обычно два слоя, а у него второго нет. Зато есть третий слой – бездонный.

Я, как человек ответственный, не умею говорить про то, чего не знаю и не понимаю. Я почувствовал что-то, и у меня захватило дух. И вот о том, что я почувствовал, – я не могу говорить. Я понял, почему он хотел поставить «Морфий» по Булгакову (в свое время он мне показал сценарий, и я тогда его страшно раскритиковал). Понял, что передо мной за режиссер. Хотя и когда он захотел снимать фильм «Сестры», я, как продюсер, в нем ни секунды не сомневался. До «Сестер» он не снял ни кадра, но я был стопроцентно уверен на его счет – снимет. И я был, конечно, прав, потому фильм очень сильно сделан с профессиональной точки зрения.

У меня нет аппарата, с помощью которого я мог бы описать то, что я понял о Сереже Бодрове. Это чувство – какой-то сильный эмоциональный всплеск, состояние, которое невозможно анализировать, делать обобщения…

Я не могу о нем говорить. Ты уже знаешь, что человек не такой, а какой – не знаешь.

Но точно не такой, каким ты мог бы его описать.

Получается, что, хотя мы были близкими людьми, я буду рассказывать про человека, которого видел по телевизору.

Это загадка, которую он оставил мне. И не надо ее разгадывать.

…с Иваном ТУЧКОВЫМ, искусствоведом, преподавателем МГУ

– …Я знал его маму еще до того, как Сережа поступил в университет. И как он рос, и что читал, и как в школе учился, и какие оценки получал – все это на кафедре обсуждалось. У нас его так и называли – «наш мальчик».

– То, что он был «нашим мальчиком» для кафедры, означало ли какое-то особое положение? Делались ли ему какие-то поблажки по этому случаю?

Что вы, какие поблажки! Специальность у нас такая, что «детей» неизбежно много. Поблажек не напасешься. Другое дело, что «дети» бывают приятные, бывают неприятные, умные или глупые, пытаются пользоваться родительским именем или нет… Сережа обладал какой-то врожденной деликатностью. Смешные случаи бывали. Один из наших преподавателей часто бывал в доме у Бодровых и там, конечно, назывался «дядей Федей». В университете Сережа, обращаясь к нему, неизменно запинался. Скажет «Дя…», а потом старательно выговорит «Федор Владимирович». Потом, знаете, он в поблажках не нуждался. Зубрилой не был, но и всякие незачеты, конфликты, академические задолженности как-то были не в его стиле.

– А как бы вы определили его стиль?

– Знаете, он и ребенком был открытым, ясным. И эту ясность, легкость ему удалось сохранить. Учился легко, поскольку знал языки и еще до университета получил хорошее домашнее образование. Ну, иногда, возможно, не очень глубоко погружался, но легко схватывал. Было такое ощущение, что выбор специальности произошел под влиянием мамы. Для нее было важно, чтобы он получил фундаментальное образование, и она, насколько я знаю, деликатно, но настойчиво подвела его к этому.

– Вы думаете, он жалел, что сразу не пошел в кино?

Жалел-не жалел, теперь уже не спросишь. Не думаю, чтобы жалел. Судя по диссертации хотя бы… Она не отписочная, как это, к сожалению, часто бывает. В ней есть такое качество, по которому безошибочно можно определить степень заинтересованности автора, его неформальный подход: там очень много вложено труда, там видны усилия, которые как будто можно было бы и не прилагать, а они приложены! Я думаю, что в науке, как и в искусстве, как и в любом другом деле, очень многое решают как будто лишние усилия. Они не на поверхности остаются, а уходят в фундамент – и чем их больше, тем фундамент основательнее. Там очень сложный и точный отбор примеров, очень продуманная система аргументации. Но кроме того, есть еще и как бы подводная часть текста, придающая ему глубину, – это внутренний ход мысли, за которым интересно следить, который не менее важен, чем сделанные выводы и приведенные доводы. Это значит, что мы имеем дело не просто с грамотной компилляцией, а с авторской в полном смысле работой.

– Судя по вашей оценке его диссертации, он мог бы, не помешай тому кинематограф, сделать блестящую научную карьеру…

– У них был очень хороший курс. Во-первых, что редкость, там было много мальчиков. Во-вторых, он просто подобрался удачно – умные, талантливые ребята. Но ведь в какое время они получали дипломы? Это при советской власти можно было спокойно заниматься искусствоведением и вести достойное существование. А нынешним ребятам нужно зарабатывать… Разумеется, история искусств – это такое поприще, что лишь при особом стечении обстоятельств может дать человеку средства к существованию. Сережа не таким был человеком, чтобы позволить кому-то себя обеспечивать. Так что кино – не кино, все едино ему пришлось бы искать какие-то иные сферы. Но я думаю, что кинематографом он был счастлив, и если бы не проклятый ледник…

– Вы смотрели все фильмы с его участием?

Многие. Я был поражен, когда посмотрел «Сестер». Я слышал, что режиссура – это такая взрослая очень профессия, когда человек не только должен иметь мировоззрение сформированное, целый ряд навыков профессиональных, но еще – и это самое главное – он должен заставить огромное количество людей поверить в свой замысел, организовать их, взять от каждого то, что необходимо для фильма. Это нужно какой силой характера обладать, какой зрелостью человеческой. Сережа ведь был очень молодым человеком. И очень мягким, и я не помню, чтобы он был склонен навязывать кому-то свою волю… Но ведь справился!

– По-вашему, он изменился со времени окончания университета?

– Не думаю. Он очень цельным был человеком, такие люди обычно не меняются как-то кардинально. Другое дело, он развивался стремительно, очень быстро. У меня есть предположение по поводу его режиссуры. Мне кажется, то, чего другие добиваются волей и силой характера, он получал благодаря совсем другому качеству.

– Какому?

– Умением вызывать к себе любовь. Это редкое качество, поверьте. Я видел, как его любили преподаватели, однокурсники. Думаю, что потом он те же чувства вызывал у съемочной группы. Я не знаю, в чем тут секрет был. Знаете, есть люди, которые смотрят на мир трагически-печально – для них все плохо: и жизнь у них никуда, и страна вокруг хуже некуда, и люди кругом волки. А Сережа был из тех, для кого мир – гармоничная система. Вот эта ясность его взгляда, его согласие с самим собой и с миром – это действовало как-то успокаивающе. С ним как-то все доставляло удовольствие. Прогулки по Питеру во время студенческой практики. Учебные всякие мероприятия. Потом уже выпивать, например, с ним бывало приятно. Есть люди, с которыми плохо выпивать, а с ним хорошо было выпивать и беседовать, подолгу, без дури.

И все-таки казалось, что он только еще на старте, что все главное у него еще впереди. Я ведь не могу сейчас его фильмы пересматривать, стараюсь не говорить о нем ни с кем. Все-таки еще очень больно. У меня же еще все теперь путается: в памяти моей не знаменитый Сергей Бодров, а тот прекрасный мальчик с ясным взглядом и полуоткрытым от внимания ртом, которого я знал.

…с Леонидом ЗЕЗИНЫМ, бизнесменом

– …Вообще, знаете, образ, созданный СМИ, у меня лично никак не вяжется с тем Сережей, которого я знал. Общие знакомые, смотря очередную программу о Бодрове по ящику, спрашивали с недоумением: «Он, оказывается, был таким серьезным, вдумчивым, ответственным человеком. А мы-то думали, он такой же балбес и шалопай, как и мы». И в принципе, у них были все основания так думать: мы часто вместе проводили свободное время. А вы, наверное, можете представить, как его проводят шестнадцатилетние пацаны?

– И как же?

– Я могу вспомнить кое-какие эпизоды. Например, как Сережа чуть не выбросил меня из окна… Ходили на турники, на брусья. Не то чтобы специально тренироваться шли, а так – шатались по району, не обходя спортивные площадки стороной… А вот потом мы вместе поступили в университет. Сережа – на отделение искусствоведения. Он был звездой на факультете…

– До киноролей?

До. И после… Я вам скажу: плохой я свидетель. Некоторых из тех, кто общался с Сергеем в студенческие годы, не раз просили поучаствовать в подготовке телевизионных фильмов о нем. Однажды по дороге на съемки подобной передачи мы решили поделиться друг с другом, кто что помнит – детали и подробности, которые могут быть интересны журналистам. Как я ни старался, но ничего героического, да и вообще подходящего для эфира, в голову не приходило. И выяснилось, что у всех, как и у меня, остались в голове обычные истории. Счастливые – как бывают счастливыми всякие воспоминания о молодости. Я Сережу, получается, не знал? Думаю, не так. Просто из моих воспоминаний не сошьешь ни статьи, ни телепередачи. Знаете, иногда образ человека гораздо лучше рисуют не глянцевые истории, а всякие мелочи. Например, детали обстановки, в которой вырос Сергей, какие-то мелкие, вроде бы незначительные детали… Вот помню, например, в его комнате было много таких стильных безделушек. Интересно было посмотреть, что у человека стоит на полке: какие-то старинные очки, из проволоки сделанные, противогаз, какие-то забавные фотографии… Интересного человека окружают необычные вещи.

– У вас остались общие фотографии?

– (Пауза.) У меня есть фото, на котором сняты четыре человека. Троих уже нет в живых. Последний – живой – я. Мои однокурсники, друзья детства, которые в Чечне не служили, в бизнес и политику не лезли, криминалом не занимались. Я вспомнил сейчас эту фотографию, вспомнил, при каких обстоятельствах она была сделана… мы собирались вместе для того, чтобы поиграть в карты…

…с Алексеем КОСУЛЬНИКОВЫМ, журналистом

– Сережа пришел во «Взгляд» после «Кавказского пленника». На тот момент он был сыном известного папы и исполнителем одной из главных ролей в нашумевшем фильме. Больше про него никто ничего не знал. К его появлению в качестве ведущего мы отнеслись поначалу настороженно. Мы выступали за профессиональное телевидение и очень опасались появления непрофессионала в кадре. Мы считали, что ведущий телепередачи это такая профессия, которой нужно учиться, иметь соответствующие навыки. Идея принадлежала Сергею Кушнереву, который понимал все это не хуже нас – но он был готов рискнуть и рискнул. Поначалу Бодров был очень скован. А поскольку свою прекрасную беспечную улыбку он сохранял в любой ситуации, все это выглядело вдвойне неестественно.

– Очень многие говорят об улыбке, по-разному пытаясь ее описать. Хорошее слово – «беспечная».

– Мне кажется, она была именно беспечной. Он, правда, все время улыбался. Его ничто не могло вывести из равновесия, он был абсолютно самодостаточный. Кто скажет, что это плохо? Это хорошо. Я видел некоторое количество таких улыбок. Как правило, это были защитные улыбки. Но это не про него. Потом уже, правда, когда появилось много охотников сокращать дистанцию, вторгаться в его не то что личную, но внутреннюю жизнь, такой оттенок появился. В таких случаях он уже улыбался как бы не про то. А про то, что «у меня все хорошо и даже лучше. Даже и не пытайтесь чего-нибудь узнать. У меня настолько все прекрасно, что вам и не снилось».

– При вот этом «даже и не пытайтесь узнать» была ли у него способность при необходимости вникнуть в другого человека? Было ли у него любопытство?

Да. Несомненно. Я так понимаю, что все его киноопыты – и актерские, и режиссерские, и сценарные – на самом деле были порождены его любопытством. В первую очередь человеческим. И только потом профессиональным. Несмотря на искусствоведческое образование, ему хотелось решать не эстетические и не стилистические задачи. Ему было интересно про жизнь и про людей. Причем интерес этот был не зоологический, он не тарантулов изучал, не бабочек на иголки накалывал. Он все время пытался что-то еще узнать, понять про людей. Я думаю, что во многом это произошло благодаря телевидению, благодаря «Взгляду».

– Почему он ушел из «Взгляда»?

– Формально – из-за съемок. А о настоящей причине я могу только догадываться. Думаю, что, работая на программе (а это хорошая была программа, теперь таких нет), он получил слишком большую дозу информации, человеческих эмоций извне. Ведь он был нормальным московским мальчиком, аспирантом, с папой-режиссером, с мамой-искусствоведом. Жил замкнутым московским мирком, многого не знал и не видел – как устроена страна, чем она живет. А тут обрушилось. Не то чтобы ему это было не нужно – нет, очень нужно. Но, может быть, не в таких объемах и не такими порциями. И без необходимости так быстро и так публично на это реагировать. Да еще и несколько аффектированно, без чего не бывает телевидения. Я думаю, что ему нужно было как-то отдалиться и все это переварить.

– Ваша статья, написанная после Кармадона, одна из немногих, в которой ощущается глубоко личная утрата. Вы говорите, что не были друзьями. Но это был не журналистский текст… И еще чувствуется, что вы были не просто привязаны к нему, но вас еще что-то глубоко задевало в этом человеке…

– Я отвечу вам словами, которые ничего не скажут. Гармония. Совершенство. Спокойствие. И ясность. Можно не сомневаться, что, как и все люди, он знал, что такое обида, и отчаянье, и растерянность… И все-таки он шел по жизни – смеясь. Мы говорили по многу часов и о разных вещах. Он в откровенности пускаться не любил и мало кого подпускал близко. Я готов поверить, что у него были задушевные друзья, но что-то я про них ничего не знаю. Я думаю, что гармоничные отношения у него складывались с теми, кто ценит дистанцию как гарантию гигиены взаимоотношений. Наши разговоры касались сценариев, которые он хотел писать, или фильмов, которые он хотел снимать. Но ведь человек в жизни хочет не только снять кино или написать сценарий. Он хочет быть счастливым, и у него есть какие-то предположения, что надо сделать для этого. Так вот, по-моему, Бодров не задавался вопросом: что надо сделать, чтобы быть счастливым. Он счастливым и так был. Мы ведь привыкли, что счастье – это такое состояние, которое посещает человека на мгновение, а по жизни счастливым может быть только идиот. Бодров идиотом не был. Напротив, он был умным человеком, думающим, сомневающимся, не чуждым рефлексии… И счастливым, так вот.

– Вам казалось, что в этом есть какой-то секрет, который очень важно разгадать?

– Именно. И до сих пор я его не разгадал, и людей таких не встречал больше. Правда. Для меня слово «совершенство» – это ключевое слово по отношению к Бодрову.

Но вот что печально. Остаться ему в культурной памяти Данилой Багровым – неправильно. Автором фильма «Сестры» – мало. Автором диссертации про венецианскую живопись – смешно. Про телевизионные эфиры мы и говорить не будем, все звезды из телевизора со временем становятся персонажами архивов. А вот этот свет, который он излучал… Он-то ведь и был его секретом, который не разгадаешь. Да и ни к чему.

…с Леонидом ПАРФЕНОВЫМ, журналистом

– Еще до «Брата», после знакомства на премьере «Кавказского пленника» и недолгой работы Бодрова-младшего в программе «Намедни», я понял, что в качестве телеведущего Сергей был бы очень силен. Он нес в себе образ современности и при этом – заряд огромного душевного здоровья. Я даже тогдашнему гендиректору НТВ Малашенко это объяснял: давайте что-то парню предложим – ведь в ком еще найдешь современность без порочности!

Но в телеведущие Сергей не рвался. «Взгляд» он вел, на мой взгляд, неудачно. У него было не очень подвижное лицо, и получалось слишком обыкновенно, слишком статично, никакой краски. Главное, Бодрова там не было. Он вообще тяготел к «актерству» кинематографическому, которое от сценария идет, а не к телевизионному, которое от правил игры.

– На киноэкране Бодрова было больше, чем на телевизионном?

– Всегда оставалось острое ощущение, что в нем есть огромный потенциал героя нашего времени и что он не реализован. Конечно, в Голливуде за такого бы уцепились и продюсировали бы как героя. А тут он оставался ищущим русским мальчиком. Сам по себе. А это не очень здорово для такого индустриального дела, как кино или тем более телевизор.

– Но он не дожил до того времени, когда кино у нас стало хотя бы похоже на индустрию. Он снимался в тот период, когда всю индустрию представлял Сельянов в единственном числе и собственной персоной. Кроме того, по голливудской технологии должен был бы появиться «Брат-3». Не думаю, чтобы он нас порадовал.

– Я и не имею в виду «разработку образа» Данилы Багрова. Я именно говорю о том, что не было следующей роли. Так ведь и не было – возможности, материала. И это трагическое упущение. Современного героя Сергею нужно было играть в уже каких-то других обстоятельствах. А из-за «Брата-2» получилось, что он остался предтечей новой государственной идеологии. Все эти «Вы мне еще, суки, за Севастополь ответите» и «Я узнал, что у меня / есть огромная семья» публика принимала за чистую монету. А потом этой «чистой монетой» оно перекочевало в официальную пропаганду. Я думаю, что ни Балабанову, ни Сергею это и в голову прийти не могло.

– Балабанов – художник; в фильме и то, и се, и пятое-десятое присутствует. И в жанр он играет, и прикалывается, и пародирует, и мальчишество свое тешит, и мизантропию подмешивает. Только Балабанов недовольных ответами не удостаивал. А Бодров честно искал аргументы. Чаще всего они были не слишком убедительны.

– Это беда всех актеров, которых отождествляют с экранными персонажами. Данила Багров возник из стихии российской жизни, он был первым в нашем новом кино непридуманным героем. А сыграл-то его человек, воспитанный на совсем иных ценностях. Но токи времени проходили и через персонажа, и через исполнителя. Да, совпало. Получился герой. Но в Сергее Бодрове был потенциал универсальный – он мог и совсем другие ипостаси этого современного героя воплотить.

– Правильно ли я вас поняла, что человек, который мог воплотить героя, – был. А героя, которого он воплотить мог бы, – не было?

– Не предложили материала, роли. Может быть, сценаристы с режиссерами не предложили. Но может быть, и само время такой драматургии тогда еще не предоставило. Я ведь не говорю, что он мог сыграть все что угодно. Я говорю, что время через него проходило. Земфира же покоряет стадионы не потому, что она такая гениальная. Она очень хорошая певица, но не только в этом дело. Люди за что признательны артисту? Корчится улица безъязыкая, а он что-то за нее сформулировал. Актерская игра, когда речь идет о герое времени, это как поэзия – дело молодое. Не мастеровитость здесь значение имеет, но органика, чувственность, какое-то лирическое состояние. Человек появляется в кадре, и глаз отвести нельзя. Говорит, и хочется, чтобы он вечно говорил. Смотрит в кадр – и зал как завороженный.

– Леня, вот при всей неуместности сослагательного наклонения в этом случае… Как вы думаете, а нынешнее время, в котором мы живем, – проходило бы через него токами? И сказали бы вы сейчас, что в нем потенциал героя нашего времени?

– Я не знаю. Ему, конечно, нужно было бы меняться. Он парень был талантливый, кожей чувствовавший, что происходит. Наверно, он сумел бы меняться. Правда, «Сестры» в этом не очень убеждали. Я остался в недоумении – там, по-моему, получился какой-то странный постскриптум «Брата».

Мы живем во времени, когда срок годности кумиров быстротечен. Слишком индивидуалистское время. Нового Гагарина – одного на весь народ – не может быть. Потому что нет единой публики. Нет никакого единого народа, который бы отдался беззаветному единому чувству. Этого, наверное, уже не будет даже по отношению к следующему после Путина главе государства при всех наших царских традициях власти и безграничности «админресурса» в СМИ.

– Если бы вы сейчас мысленно прокручивали свое кино про Сережу – из ваших встреч с ним, из ваших впечатлений от него на теле– и киноэкране, – из какого момента вы сделали бы стоп-кадр?

– Это был бы не стоп-кадр, а план минуты в полторы. Сергей стоит на восьмом НТВшном этаже в «Останкино», в свитере какого-то персикового цвета, на руке часы, стальной браслет которых ему очень велик, и часы из-за этого все время спадают. Курит. Рука с сигаретой опущена – часы почти на пальцах. Рука с сигаретой ко рту, затяжка – часы летят куда-то к локтю, под рукав. Солнце бьет в окна на лестничной площадке. Я говорю: «Что это ты такой картинный стоишь?» А он даже вопроса не понимает, курит, улыбается. Звяк-звяк – часы туда-сюда летают. Улыбка. Солнце. Какой-нибудь фильм этим планом мог начинаться. Или заканчиваться.

…с Чулпан ХАМАТОВОЙ, актрисой

– …В последнее время, когда он уже начал снимать, мы встречались только на премьерах…

Правда, он рассказывал мне сценарий «Сестер», а я еще напрашивалась на роль, что, вообще-то, мне не свойственно. Сережа говорил, что я… немножко старенькая для этой роли. И, конечно, рассказывал про девчонок. Он был потрясен ими обеими. К сожалению, я не помню уже, как зовут младшую.

– Катя Горина.

– Да, Катя. Старшую, Оксану, он очень трогательно успокаивал на премьере. Обещал ей, что она будет актрисой. Иди, говорил, поговори с Чулпан. И мы с ней тогда разговаривали. И уже было понятно, что у нее все будет хорошо. Это ведь Сережа ее открыл…

– Сергей приглашал вас во «Взгляд»…

– Довольно неприятная история. Он понимал, что уже вырос из программы, и, видимо, готовил себе смену. Предложил мне перейти во «Взгляд» и быть ведущей. Я там два или три раза была в качестве гостя и понимала, что мне долго не выдержать. Что для такого дела нужно иметь железные нервы…

– А у Сергея были железные нервы?

– Нет. Я думаю, ему было тяжело работать во «Взгляде». По крайней мере, все сюжеты он помнил наизусть, мог их по сто раз пересказывать. Смешные или грустные. То есть не то чтобы он надевал маску…

– Какое у вас самое счастливое воспоминание, связанное с Сергеем?

– Я заканчивала институт, мы играли дипломный спектакль «Дневник Анны Франк». Бодров уже тогда был Бодровым, и не помню зачем, но они тогда пришли вместе с Кушнеревым на спектакль. Я не помню всех деталей. Их появление произвело настоящий переполох в институте. После спектакля мы выпивали, разговаривали.

Я пытаюсь вспомнить, влюблялась ли я в него в какой-то момент? Наверное, да… В самом начале.

На самом деле о Сереже сейчас трудно и фильм снимать, и книжку делать. Мне почему-то кажется, что все это нужно было делать раньше. Или когда-нибудь потом.

…с Вадимом САМОЙЛОВЫМ, музыкантом

– Мне кажется, что только люди из ближнего круга могут сказать о нем нечто сокровенное. Я в этот ближний круг не входил. Среди тех, кто с ним работал, очень мало людей, я думаю, которые могли бы выйти из круга самых общих слов. «Серьезный». «Внимательный». «Умный». «Корректный». «Работоспособный». Ну вот что я сейчас о нем сказал? Мне кажется, он просто очень правильно вел себя на людях и в работе. Он раскрывался только в тех вопросах, которые того стоили. В наших отношениях степень его открытости была ровно такой, какой требовало совместное творчество. Ровно такой, чтобы обсудить саундтрек.

– Вы помните то первое впечатление, которое произвел на вас Сергей?

– Однажды мы вместе с ним участвовали в каком-то грандиозном концертном мероприятии. Вел его Витя Сухорукое, а Сережа только раз на сцену выходил. Популярность его была грандиозна, публика ревела, а он был очень спокоен и как будто отстранен от всего происходящего. Вышел на сцену, когда положено, сказал что-то очень коротко, ушел. Было какое-то ощущение, что он смотрел на все как-то так со стороны. Как будто и не с ним все это происходит. Мало кто ведет себя на этих концертах с таким достоинством.

– Предложение работать над «Сестрами» было для вас неожиданным?

– Абсолютно. Неожиданность полная и очень для нас с Глебом радостная. Работать с ним было отлично. Он понимал, что ситуация для нас абсолютно новая и трудная. Мы впервые участвовали в работе над саундтреком фильма, это раз. И мы впервые работали в чужом проекте, где над нами есть автор, то есть старший.

Вот эта не-конечная ответственность и невозможность самостоятельно принимать решения и была для нас главной трудностью.

Бодров это понимал и построил работу со всей возможной деликатностью. Мы очень много разговаривали и все обсуждали: он предоставил нам огромную свободу, но если хотел настоять на чем-то своем, то не жалел времени на то, чтобы объяснить свои резоны и прийти к согласию.

– После «Сестер» вы узнали его лучше?

– У нас были хорошие профессиональные отношения. Вне работы мы лишь один раз встречались, у Балабанова. Изрядно выпивали. Помню, хозяин дома ставил нам всякую старинную музыку, типа свердловский рок. Вообще вечер был посвящен теме «лучшие годы нашей жизни» – Балабанов рассказывал истории про Свердловск и тамошний рок-клуб. Бодров очень любил Балабанова, это было видно хотя бы по тому, как он его слушал. Впрочем, я думаю, что он вообще слушать умел. Редкое качество.

– Какое из его качеств, как вы думаете, может сейчас объяснить ту невероятную популярность, о которой вы говорили?

– Его популярность была совсем иной природы, нежели у нынешних звезд. Нынешние блистают, а за блеском пустота. Причем чем больше пустота, тем вернее будут блистать. Сережина притягательность в том и состояла, что за его улыбкой, обликом, повадками, манерами – всегда чувствовался огромный внутренний мир. И еще очень действовал какой-то зазор, какое-то явное несоответствие… Ведь как будто бы он существовал как «публичная персона» со всеми атрибутами – телеящик, киноэкран, обложки журналов, фаны и фанатки, репортеры и т. д. Но вот ощущалось всегда, что все это как-то мимо него, что он смотрит поверх, или вбок, или сквозь… Что он – отдельно от этого и в чем-то своем, куда доступа нет.

– Какие из его ролей для вас наиболее значительны?

– Принято считать, что «Брат». Но для меня и «Восток-Запад», и «Война»… Как русский киногерой он был идеален. Я бы его назвал героем русского неоромантизма.

Как-то проступали в его облике современного интеллигента-очкарика и богатырь, и Иванушка-дурачок.

– Вы думали и дальше с ним работать, на других фильмах?

– О «Связном» у нас разговора не было. А дальше как-то не загадывали. Дальше. Дальше был Кармадон. То, что произошло в Кармадоне, было страшным для меня потрясением. За пару лет до того умер Саша Козлов, наш клавишник. Такая была черная полоса потерь, невосполнимых.

…с Алексеем ЧАДОВЫМ, актером

– … так получилось – он шел из кадра, а я в кадр.

– Это на «Войне» было?

Да, на «Войне». Я его поначалу мельком увидел: стоял с Балабановым высокий, в темных очках человек. Какой-то… видный очень. Если б я даже не знал, что это Бодров, точно бы зацепился глазом. Естественно, к нему масса внимания, девушки нарядились, достали платья из сундуков горских. Было немножко смешно – как будто день рождения. Я искал момент, хотелось правильно познакомиться. И он вдруг сказал: «Привет. Я – Сережа».

– В кино люди сближаются на время съемок, а потом разбегаются…

– Не было такого с Сережей. Он был тогда знаменитым человеком, и дистанция была…

– Тебе хотелось у него чему-то научиться?

– Нет, не то. Он был единственным из известных людей, на которого посмотреть было приятно. Мне хотелось узнать, что он за человек. У нас в училище говорили: «Да кто такой Бодров?! Он не актер. Мы тут учимся, а ему такие роли достаются…» Я вот слушал своих сокурсников, слушал… Мне вот совершенно неважно было, где он учился, как он учился, а важно, что он говорил и как. Ни одного лишнего слова, ни одной лишней шутки, жеста… И знаешь, мне реально хотелось походить на него. Не в профессии даже, а в человеческих качествах. Он меня интересовал как человек. Смотришь на человека, и приятно наблюдать за тем, как он курит. Как он себя ведет с женщинами, как разговаривает с мужчинами…

– Были у него какие-то особенные жесты, манеры?..

– Голос. Выбор слов, расстановка акцентов в словах. Сейчас артисты много лишнего болтают, и я в том числе. А он не разбрасывался словами. Поэтому всегда хотелось узнать, что думает. Я ощущал его человеком времени и чувствовал, что он знает то, что мне очень нужно знать… Просто необходимо.

– И ты что-нибудь узнал?

– Как-то мы разговорились, и он рассказывал, как квартиру снимал, как учился, что-то про нелады с отцом. Но из него так просто ничего было не вытянуть.

Мы были симпатичны друг другу, но близки не были. Нас связывало что? Да три посиделки. И не было ни одного момента, чтобы я мог сказать: теперь я знаю Сергея чуть больше.

– Есть у тебя какое-то особенное воспоминание?

– Особенного, наверное, нет. Помню, как он рвался пострелять. Такое ребячество было… Они с Балабановым отошли в сторонку, взяли по «калашу»… Было видно, что он такой мальчишка еще. И ему было по фиг, что кто скажет. Журналисты кругом, даже заграничные, а его это не колыхало. Очень достойно держал себя – при всем внимании к его персоне. И я был так рад, что человек просто, без напряга справляется с такой нереальной славой. Кино же меняет реальную жизнь артиста, я теперь по себе это знаю. А Сергею не нужно было думать о том, какую марку обуви выбрать, как выстроить мир вокруг себя, чтобы тебя ассоциировали с тем, с чем тебе хочется, а не… Он жил в такой манере, в какой себя и ощущал, не придумывая ничего лишнего, не догадываясь как будто, чем именно он интересен, не педалируя в себе какое-то качество нарочно, чтобы кому-то понравиться.

Вот еще что хотел рассказать. Был пресс-показ «Войны» в Госкино. Мы вышли с ним на крыльцо покурить. И он сказал: «Ну Балабанов, конечно, дал. А ты теперь – „Брат-3", так что готовь ответы заранее. Замучают теперь тебя». Так сказал, полушутя.

…с Надеждой ВАСИЛЬЕВОЙ, художником

– …Он жил в моей квартире, ел мои супы. Он научил завязывать шнурки моего сына, который до сих пор этим гордится: «А меня научил завязывать шнурки Бодров!» А еще ему нравились мои картинки. Он говорил Балабанову: «Леша, я – искусствовед. Какой твой Ге по сравнению с ее задницами!» И они, в общем, спорили. Леша спорил, потому что ему не удобно было своей женой хвалиться. А Сережа, наоборот, своей женой хвалился и Лешу к тому же призывал. Когда они познакомились со Светой, Сережа сразу привез ее к нам – хвастаться. Он весь сиял как медный таз. Он был счастлив – что приехал, что со Светой, что она такая красивая…

– Вы много времени проводили вместе?

– У нас был такой… счастливый брак между нашими семьями. Я гордилась Сережиными победами точно так же, как Лешиными. Помню, мы ездили в Нижний Новгород. Мы с беременной Светой и Олей шли сзади, а впереди шагали два человека, которые были мне бесконечно дороги, – Леша с Сережей. Вместе они составляли тандем, которым я гордилась. Молодые, знаменитые, талантливые… Мне нравилось смотреть, как за Бодровым носились девчонки. Я стояла поодаль и ловила кайф от того, что его просто раздирали на части. А он кепчонку свою натянет и бегом, через парк, чтобы только его не нагнали толпы беснующихся. Я наблюдала за этим и думала: давайте, давайте, догоняйте, это так здорово!

– Как вы познакомились, помните?

– Леша приехал с «Кинотавра» и сказал: «Я посмотрел одно кино, там замечательный парень. Я поехал писать на него сценарий. Все равно делать нечего и денег нет». А потом к нам приехал Сережа. И я в нем, по-моему, тогда ничего не поняла. Леша сказал: «У твоего папы квартира пустует, надо бы его поселить». Я говорю: «Но там же ничего почти нету».

А Леша: «Ничего. Мы там жили, справлялись. И он справится». Вот туда и заселили Бодрова, который все время читал Маринину. Вышли буквально ее первые две книжки. После него Марининой стала зачитываться вся группа.

– А кто придумал ему свитер крупной вязки для «Брата»?

– Я пошла в секонд-хенд, потому что денег на костюмы не было. Искала-искала и вдруг нашла этот свитер. Стоил он тридцать пять рублей. Я сразу поняла – вещь. Напялила его на Бодрова, Леша посмотрел и сказал: «Что это он такой крутой? Он не может быть крутым». А я говорю: «Да этот свитер мама ему связала!» И мы еще долго спорили. Но Сережа так хотел быть крутым, что уломал Балабанова на свитер. Леша только поставил условие, что его хоть чем-нибудь надо задрипать. Так появилась полиэтиленовая ветровка поверх свитера. Потом мальчики так одевались – бушлат и свитер. Я считаю, что это моя самая главная победа в жизни. Все остальное – ну, костюмы и костюмы… После «Связного» я этот свитер упаковала и Светке передала для сына.

– Как одевался Данила, мы знаем. А как одевался Бодров?

Помнишь фразу: «Плеер модный, а одет как обсос»? Помню, мы его одеваем, и он говорит: «Ну ботинки-то хоть модные мне купите…» Тогда только-только начали носить «мартинсы» с синим или желтым протертым носом, и Сережка очень их хотел. А Леша сказал: «Ботинки надо хорошие, а не эти ваши говешки». И в результате мы пошли и купили классические ботинки за сто сорок рублей. Он так расстроился, говорит: «Не модные…» И тут я поняла, что передо мной – ребенок. А он-то все важного из себя строил, очечки надевал… В этом они с Лешей не совпадали. Потому что для Леши мода – это… Он плохо к ней относится.

– Бодров любил отдыхать?

– Тогда жизнь не делилась на работу и отдых. Была просто жизнь. Работая, отдыхали и, отдыхая, работали. А, вот я вспомнила историю. Маленькую, но яркую. После автокатастрофы, которая на съемках «Реки» произошла, я долго лежала в больнице. Потом меня привезли в город, и я уже лежала дома на диване. И вдруг мне позвонили наши с Лешей друзья и сказали: «Мы тебя еще не видели, но знаем, что у тебя с лицом не все в порядке. Так вот, у нас очень хорошие врачи есть в Москве, пластические хирурги. Ты, главное, не переживай». До этого звонка, честно сказать, я и не переживала. А тут посмотрела в зеркало и расстроилась. Я еще лысая была, на лице здоровый шрам, и вижу, глаза даже как-то уменьшились – из-за переломов. И вот я села на диван и стала мрачно думать про операцию. И тут как раз пришли Балабанов с Бодровым и спрашивают: «Ну и что ты тут сидишь, паришься?» А я говорю: «Ребята, что мне делать?» – и посвятила их в свои мысли. И тут Сережа Бодров говорит: «Надя, ты дура? Это сейчас так модно! Куча девиц платит огромные бабки для того, чтобы сделать себе шрамы. А ты получила все это бесплатно». И вот после этой его фразы я сразу успокоилась. Более того, изменила имидж, стала более молодежно одеваться. И Сережка, в следующий раз увидев меня, сказал: «Вот видишь, какая ты кайфовая. А ты напрягалась!»

– Как вам кажется, почему Бодров взялся за «Связного»?

– Я знаю, что Сережа сказал Свете: «Либо мы победим мир этим фильмом, либо мы по полной программе провалимся…» И у него, по-моему, очень сильный был сценарий. Сильный по интересу.

– Я слышал, они с Балабановым кино про будущее собирались снимать…

– Да, про инопланетян. Сидели на кухне, обсуждали его бесконечно. Когда Сережа приезжал по вечерам к нам в гости, за полночь уже возникала одна и та же проблема. Естественно, его уже селили в хороших отелях. И он порывался вернуться в свой номер, как положено, по-взрослому, – вкус буржуйской жизни он уже как бы почувствовал. И в то же время – как отказаться от того, чтоб не посидеть с Балабановым на ободранной кухне и не попридумывать долгую счастливую жизнь. Вот он, бедный, маялся – то ли поехать, то ли остаться. Махнет рукой и по старой привычке останется. Слава богу, в нашем городе разводят мосты…

…с Вячеславом БУТУСОВЫМ, музыкантом

…Первый раз мы встретились на съемках фильма «Брат» в Петербурге. До этого я ничего не знал о Сергее и фильмов с его участием не видел. Поэтому был приятно удивлен, увидев очень обаятельного человека, и сразу проникся к нему симпатией. Нельзя сказать, что мы стали приятелями после знакомства, но мне было достаточно ощущать лишь то обстоятельство, что в этом мире есть такие замечательные открытые люди. Это всегда обнадеживает. А всего было три встречи. Последняя – после премьеры «Брата-2».

Посидели в «Идиоте» без шума и пыли. Расстались с легким сердцем. Больше не встречались.

Я подарил Сергею песню «Эхолов». Деталь в портрете Сергея – взгляд между небом и землей в тонкое, но бесконечное пространство.

СЦЕНАРИИ

Сценарий «Сестры» написан при участии Сергея Бодрова-ст. и Гульшад Омаровой

СЕСТРЫ

СИЗО. ДЕНЬ

У серых металлических ворот следственного изолятора толкались, как обычно, родственники, в стороне стояла привычная очередь с сумками к окошку передач. Было жарко, окна в машине были открыты, но выйти Дине не разрешали. Дядя Миша курил снаружи, мама нервничала, красила губы и поправляла прическу.

– Ма-ам, ну можно выйти, я писать хочу…

– Господи, ну неужели ты посидеть не можешь, скоро уже…

Время тянулось медленно, какая-то тетка разревелась возле окошка.

– Пятый месяц уже, сколько можно… У кого же узнать…

Потом пришел Толя.

– Ну, скоро уже. Сейчас одного выписывают, потом Алик.

– Господи, долго-то как… – вздохнула мама.

Тут вдруг ей захотелось заплакать, и она судорожно стала махать на глаза, чтобы не потекла тушь.

Дина еще понаблюдала за милиционерами, за цыганской семьей в бархатных камзолах, и тут ее пронзила одна догадка.

– Мама, а ты знаешь, что это – тюрьма? – шепотом спросила она.

Мама после паузы посмотрела на нее как на ненормальную.

– Чтобы я этого слова от тебя больше не слышала.

И снова стала пудриться.

А потом Дина увидела, что идет папа. Такой же красивый и независимый, как всегда, с сигареткой, только в трениках и кроссовках, на плече – спортивная сумка.

– Вон, вон папа!

Все бросились навстречу, мама выскочила, а Дина все никак не могла справиться с дверью. Это было особенно обидно, тем более что она увидела его первая.

– Па-а-апа! – заорала она изо всех сил.

И тут уж они бросили целоваться и поспешили к ней, и папа поднял ее на руки, и они поцеловались тоже. Тушь у мамы, естественно, потекла, а еще сверху Дина отметила завистливый взгляд грустного цыганского мальчика.

Когда уже начали усаживаться, подошел какой-то парень, которого Дина не знала. Но дядя Миша поднял стекло, так что она особенно ничего не слышала, а сам вышел.

– Здравствуй, Алик.

– Здравствуй.

– С выпиской тебя.

– Вам того же.

– Алик, тема насчет казны возникла.

– У кого?

– Костя спрашивает.

– Казну менты забрали. Пусть у них спрашивает.

– Алик, говорят, что не забирали. Надо возвращать казну как-то.

Что-то они там еще сказали, а Дина видела, как папины пальцы щелкнули окурком и тот полетел прямо на пиджак незнакомому парню.

– Поехали, пап, я писать хочу, – Дина застучала в окошко.

Парень посмотрел на Дину, потом на пиджак, но дядя Миша уже открыл дверь, папа сел, и они наконец поехали.

КВАРТИРА. ДЕНЬ

Дома уже все было готово, салаты нарезаны, рыба под фольгой. Света сидела на огромной кухне, следила за мясом в духовке, слушала музыку. Что-то их долго не было. Зазвонил телефон. Пока Света думала, подходить или нет, включился автоответчик, и бабушка заверещала:

– Наташенька, доча… Наташа, Алик, вы приехали, нет?..

– Нет, не приехали еще, – противным голосом сказала в трубку Света. – Ни Наташенька, ни Аличка.

Бабушка, видимо, смутилась, и Света продолжала подружелюбнее.

– Не знаю… Как ты? Чего делаешь?.. Не знаю я во сколько; как приедут, так вернусь… Ну да, еще чего… Да не буду я тут сидеть… Все, пока. Лекарства выпила? Давай.

ДВОР. ДЕНЬ

Машина въехала во двор, как раз когда выгружались гости – Витек и Артур с какой-то девицей. Витек был с цветами и в костюме, все снова начали целоваться и поздравлять папу. Дина решила держать его за руку, чтобы было все-таки понятно, кто есть кто.

КВАРТИРА АЛИКА. ДЕНЬ

Света посмотрела в окно, потом на себя в зеркало и пошла открывать дверь. Гости с шумом ввалились. Сначала прибежала мама:

– Ой, доченька, мясо, наверное, пересохло все…

– Естественно. Его же не три часа готовят.

– Так там же ждали сколько! Ужас! Я уж измыкалась вся. – Мама вытащила противень.

– Ну привыкай, поди не в последний раз.

Мама не успела отреагировать – в дверях появился Алик.

– Привет, – улыбнулся он Свете.

– Привет.

– Привет, Свет, – помахал Толик.

– Здрасьте.

Потом прибежала Дина и попыталась ухватить какой-то кусок с тарелки.

– Можно не трогать? – ледяным голосом осекла ее Света.

– Ма-ам, а чего она тут командует?

– Иди за стол, сейчас все принесу, – вступилась мама. – Нечего куски хватать.

Мясо выложили, посыпали зеленью.

– Как бабушка?

– Нормально. Позвони ей.

– Ладно. Ну пойдем… А ты свеклу сварила?

– Сварила. И белье погладила вам.

– Да я бы сама погладила, Господи…

– Мужу своему рубашки погладь. Я их не трогала. И так уже как Золушка у вас.

– Доча, прекрати, пойдем, бери рыбу.

КВАРТИРА АЛИКА. ВЕЧЕР

Гости выпивали, сидели кто где, Артур с девушкой курили что-то вонючее на балконе, музыка была хорошая. Алик и Наташа танцевали. Света выждала и помахала ей из коридора. Наташа выбежала.

– Пошла уже? Кур взяла? На деньги вот, бабушке отдай.

– Спасибо. Ну ты позвонишь?

– Позвоню завтра. Дину встретишь из школы?

– У меня тренировка.

– Хорошо, из музыкальной забери тогда. Наташа поцеловала дочку.

– Пока.

КВАРТИРА АЛИКА. НОЧЬ

Дина, хотя ей пора уже было спать, рисовала за журнальным столиком. Рисунок предназначался папе в подарок и изображал кирпичное здание с решетками на окнах. Из одного окошка смело спускался на канате красивый человек с сигареткой в зубах. Внизу лежали поверженные враги и стояла небольшая девочка, похожая на принцессу.

КВАРТИРА СВЕТЫ. НОЧЬ

– Ну вот, а Нина Павловна, причем у самой-то сын в аэропорту работает, что-то там по самолетам, какие-то перевозки, небось так там воруют, что мало не покажется, – нудела бабушка, раскладывая продукты.

Света особенно не слушала, смотрела по телевизору концерт Цоя и ела виноград. На столе стояли пакеты с едой, которые она принесла.

– И говорит мне, как же тебе, Нина, повезло, такой зять, так зарабатывает хорошо… Как будто она живете ними…

– А ты поменьше трепись со своей Ниной Палной.

– Я ей хоть слово сказала? Сколько он зарабатывает, чего он там делает… Я и сама знать не знаю… Нет, ну он же такой богатый, да как тебе повезло…

– Да уж, редкая удача.

– Ну, ладно тебе, Свет, парень-то он неплохой…

– Ага. Только ссытся и глухой.

– …И помогает все-таки, и продукты, и деньги дает…

– Ворованные. Хороших парней не сажают.

– Ой, сейчас знаешь как… Оговорил кто-нибудь, завистников знаешь сколько… Все-таки отпустили сразу почти.

– Денег заплатил, и отпустили. Ладно, дай послушать…

На экране, стиснув микрофон и глядя куда-то сквозь зал, пел Цой. Люди бесновались у сцены.

– Вот человек был… Ой, ба, почему только самые лучшие умирают…

КВАРТИРА АЛИКА. НОЧЬ

Наташа не спала, лежала счастливая, смотрела в потолок. Алик обнимал ее татуированной рукой. Телевизор работал без звука, песня подходила к концу, народ махал майками и горящими зажигалками. Наташа дотянулась до пульта, экран погас.

КВАРТИРА АЛИКА. ДЕНЬ

Наташа со Светой заканчивали уборку, вытирали посуду.

– Мам, а он тебе посудомоечную машину не может купить?

– А зачем мне? – удивилась Наташа. – Что деньги-то тратить.

– Да, действительно. И так нелегко достаются.

– Ну что ты, в самом деле…

Наташа, кажется, расстроилась, вышла из кухни. Света вытерла последние тарелки, пошла прилегла к маме на кровать, перед телевизором. Переключила на биатлон.

– Мам, а ты на лыжах-то каталась хоть раз?

– Ну, в общем, да.

– Везет.

– Да ничего трудного, я не любила, правда.

Света горько усмехнулась.

– Тебе бы пацаном родиться. Стрельба, лыжи… Как в секции дела?

– «В секции…» Твоя дочь, между прочим, кандидат в мастера спорта. Уже месяц. Чтоб вы знали.

– Да ты что? Поздравляю, доченька, – Наташа погладила дочь по голове. – Ты вообще девочка у меня способная. Был бы еще отец нормальный, детство нормальное…

– О, Господи…

Наташа замолкла, стала красить ногти.

– Вот Динку бы, может, тоже в какую секцию отправить…

– Да уж не мешало бы. А то растет как сорняк.

– Ну, ты тоже уже! Она на скрипке занимается, к педагогу ходит, рисует.

– Ты ее рисунки видела? Ей скоро к психоаналитику ходить надо будет.

Наташа сушила ногти, смотрела женский журнал.

– Доченька, можешь мне сигаретку прикурить? А то ногти… Здесь в сумке. Только окошко открой.

Света прикурила, дала маме.

Еще немножко посмотрели биатлон.

Света жевала яблоко, Наташа рассматривала ногти на ногах.

– Вроде обещал в Австрию поехать, на горные лыжи.

– Шею там себе не сломай только. Я с Динкой сидеть не буду.

– Да нет, все вместе вроде.

Света взяла другой журнал, потом вдруг спросила:

– Любишь его, мам?

– Да.

– За что?

– Он мой муж.

– А папаша кто был?

– А папаши, считай, у тебя вообще не было…

СПОРТИВНЫЙ ТИР

Бух, бу-бух, гулко бухали выстрелы, и пули ложились в мишень. Под сводчатым потолком тира на матах лежали девочки. Тренер в наушниках и с биноклем что-то говорил Светиной соседке.

– А ты, Малахова, упор свободнее, что ты так вцепилась в ложе…

Потом подвинул Светину ногу.

– И не скреби ногой, расслабь ногу.

Бух, бух.

ВОЗЛЕ ТИРА. ДЕНЬ

На улице, как всегда на железной загородке, ждал Леха.

Света вышла, он спрыгнул и поплелся за ней.

– Свет, а Свет…

– Ну, чего тебе?

– Может, это, в кино сходим?

– Я все кино уже смотрела.

– Ну, может, в кафе тогда?

– Ку-у-уда? У тебя деньги-то есть?

– Есть, – оскорбился Леха.

– У родителей небось воруешь?

– Да я, это, в лагере заработал! Че ты…

Света ответом не удостоила, он решился еще раз:

– Ну, так пойдем в кафе-то?

– Зачем''

– Ну ходят же люди куда-то! – отчаялся Леха.

– Люди вообще очень много глупостей делают.

Мимо проплыли дылды-переростки из тира, из Светкиной команды, критически осмотрев парочку.

– Прогулка под липами, – сострила самая некрасивая.

Леха окончательно стушевался.

– Господи, замуж тебе пора, Малинина, – устало ответила Света.

В ТРАМВАЕ. ДЕНЬ

Они сели в трамвай, Леха спросил:

– Слушай, зачем тебе эта стрельба? В жизни-то навряд ли пригодится…

– Почему это? Я в Чечню завербуюсь, снайпершей.

– Как это? – испугался он.

– По контракту.

– За кого? – Леша совсем растерялся.

– Как за кого, за наших, конечно. Не за чеченов же.

– А-а. Ну да… А ты сможешь вот так вот, в человека выстрелить?

– Если надо будет, смогу.

– А-а… А вот в Израиле, там же женщины тоже в армии служат.

– Опять ты про свой Израиль.

Леху еще что-то мучило, и он наконец выдавил:

– Свет, а у тебя, это, папа твой, он, это… чечен… чеченец? Из Ичкерии, короче?

– Значит, так. Он мне никакой не папа – это первое. Во-вторых, он из Дагестана, это большая разница. Это второе.

Вагон звякнул и остановился, пассажиры начали выходить.

В ТРАМВАЕ. ДЕНЬ

– Слушай, Климкин, у тебя вообще какая-то цель в жизни есть?

– Ну, я, вообще, хотел бы в Израиль уехать.

– А у меня цель – человеком стать. Понимаешь разницу? Все, пока, я здесь выхожу. Мне сестру забрать надо.

КАФЕ НА НАБЕРЕЖНОЙ. ДЕНЬ

На террасе открытого кафе, на набережной, по которой ехал трамвай, сидел Алик. Пил кофе, смотрел на воду. Был он уже в хорошем костюме, в белой рубашке. Заметил, как на углу снаружи появился разведчик, потерся для виду, потом подъехал автомобиль.

Алик посмотрел на своих, – Миша вроде бы был в машине. Возле него крутился второй незнакомый, но ни Толика, ни Вити видно не было. Алик обвел глазами газетный киоск, парикмахерскую, набережную. У парапета стоял Артур в обнимку с девушкой. Алик покосился назад, он сидел спиной к воде, на случай чего, прямо возле балюстрады. Потом вроде за стеклом парикмахерской мелькнула Витькина башка.

Алик скучно посмотрел на приехавших. Вышел Костя с ребятами, помялись, зашли, Костя подошел один.

В МАШИНЕ АЛИКА. ДЕНЬ

Миша, весь потный, в запертой машине наблюдал это через стекло. Параллельно сек в заднее зеркало второго «прикрывалу». Глотал минералку, на переднем сиденье лежал АКМ, на заднем Толик.

– Не спишь, Толик?

– Не. Чего там?

– Да ничего.

КАФЕ НА НАБЕРЕЖНОЙ. ДЕНЬ

Алик слушал, слушал, потом вдруг пальцы с окурком зашевелились, но не щелкнули, а отправили его в пепельницу.

– Значит, место мое заняли? – уточнил он.

– Да, Алик, так решили. Только казну все равно возвращать надо.

– И сколько же там насчитали?

– Сегодня – миллион. Сегодня отдал – место свободно.

Алик посмотрел внимательно, полез в карман.

ВОЗЛЕ КАФЕ. ДЕНЬ

В секунду Миша весь покрылся потом, прикрывалы через дорогу встрепенулись, Артур замер, вцепившись в чугун, двери у машины приоткрылись.

КАФЕ НА НАБЕРЕЖНОЙ. ДЕНЬ

Но Алик достал золотой «паркер». Потом стодолларовую бумажку. Подрисовал четыре нуля и вручил Костику.

– Держи. Хочу, чтобы прямо сегодня освободили.

ПО ДОРОГЕ ИЗ ШКОЛЫ. ДЕНЬ

Света вела Дину домой. Та шла сзади с подружкой, на Свету внимания не обращала. Подружка, с таким же бантом и точно таким же ранцем, все выпытывала Динины секреты.

– Она мне никакая не сестра. Она вообще подкидыш, наверное.

– А она с вами живет?

– Нет, она к нам только за деньгами ходит.

– А у нее родители есть?

Света остановилась, чтобы подождать.

– Можно побыстрее? Мне еще в магазин успеть надо.

Подружка послушалась.

Дина не хотела, но по инерции тоже пришлось пойти быстрее.

ДВОР ДОМА АЛИКА. ДЕНЬ

Во дворе, пока девочки прощались,

ПОДЪЕЗД ДОМА АЛИКА. ДЕНЬ

Света уже зашла в подъезд, вызвала лифт, Дина все медлила, пришлось выйти снова.

ДВОР ДОМА АЛИКА. ДЕНЬ

Дина шла в другую сторону, лениво помахивая мешком со сменной обувью.

– Дина!

Та даже не обернулась. Света, свирепея, направилась следом.

Вдруг ее обогнала машина, тормознула около Дины, дверь открылась, кто-то подхватил вторую девочку, водитель рванул с места. Все произошло в секунду, на глазах старух и мам с колясками.

– Дина! – отчаянно закричала Света.

Пока сообразили, запричитали, мамаши с колясками метнулись к подъездам.

– Дина!!

– Ты чего? – удивилась Дина, выглядывая из-за двери подъезда, где были нарисованы классики.

Света схватила ее в охапку и потащила домой.

– Портфель! Портфель! – заорала та.

– Милицию надо! – кричали с балкона. – Номера-то кто запомнил?

Потом выбежала рыхлая женщина в халате и, задыхаясь, стала метаться по двору.

– Ребенка украли! – голосила чья-то бабка.

Динин портфель так и стоял на тротуаре, когда из подворотни с громким ревом выбежала ее подружка. Мамаша бросилась к ней, снова высыпал народ из парадных. Какой-то дядька, родственник, схватил ребенка и побежал домой, мамаша ринулась следом.

– Ее из машины выкинули, – крикнули из толпы наверх.

– А? Чего? – донеслись голоса с балкона.

– Из машины выкинули, говорю, перепутали! Ту, другую, украсть хотели!!

Жильцы загудели, несколько голов повернулось в сторону подъезда Дины.

Толстая мама, рыдая на бегу, все же сделала крюк, чтобы забрать портфель. Ей что-то покричали, указывая на ошибку, но мама уже скрылась в парадке, и дверь захлопнулась.

НЕЗНАКОМЫЙ ДВОР. ВЕЧЕР

Во двор въехала машина Алика и остановилась. Подошел Толик, кивнул, открыл дверь. Все вышли – девочки, Алик, бледная Наташа, – зашли в незнакомый подъезд.

ЛЕСТНИЧНАЯ ПЛОЩАДКА. ВЕЧЕР

Лифт поднялся, около опечатанной двери в квартиру уже ждал Витек.

ЧУЖАЯ КВАРТИРА. ВЕЧЕР

В квартире Алик сказал:

– Значит, так, девочки, останетесь здесь. Шторы не трогать, по телефону не разговаривать. Понятно?

– Продукты вот, – встрял Толик.

– У меня вообще-то завтра тренировка.

– Ничего, я потом сам тебя потренирую.

– Я с ней не останусь, – заявила Дина.

– Останешься и будешь слушаться.

Дина мрачно осмотрелась.

– А чего здесь воняет?

– Алик, я с ними останусь, – вступилась Наташа.

– Со мной поедешь, все должно быть спокойно. Дети у родственников, мы дома. Завтра решим все.

Алик направился к выходу.

– Что-то, правда, запах какой-то… – обернулся он. Толик быстро исследовал пространство и вынырнул с круглым аквариумом на вытянутых руках.

– Рыбки тут… Испортились… – пояснил он на ходу.

– Доченька, Свету слушайся, я завтра приеду, – храбрилась Наташа. – И чтобы в девять спать.

– А если хозяева вернутся? – спросила Света.

– Не вернутся. Хозяин умер недавно. Не бойся. Содержимое аквариума с шумом схлынуло в унитаз.

– Ну, пока, – махнул Толик. Дверь закрылась,

ЛЕСТНИЧНАЯ ПЛОЩАДКА. ВЕЧЕР

Витек снова поставил снаружи печать,

ЧУЖАЯ КВАРТИРА. ВЕЧЕР

а девочки так и остались стоять в коридоре. Света осмотрелась, подошла к окну.

ЧУЖАЯ КВАРТИРА. НОЧЬ

Уже стемнело, она смотрела телевизор, зашла Дина в макияже и фетровой шляпе.

– Ты зачем накрасилась?

– Нравится мне так.

– Где помаду взяла?

– В ванной.

– Иди смой.

Дина не шевельнулась, только прибавила громкость на телевизоре.

Света поднялась и звук вырубила. Взяла телефонную трубку и набрала номер.

– Тебе, кажется, сказали по телефону не разговаривать… – подала голос младшая.

– Можно помолчать?.. Бабушка? Привет, как дела? Я тут на даче у Климкиных останусь. Завтра приеду… Не знаю… Не знаю!.. Не надо за меня волноваться, лучше за себя волнуйся!.. Ты лекарства выпила? Ну, все, пока.

Света положила трубку, опять включила телик.

– А врать нехорошо, в курсе?

– Это кто же тебя так хорошо воспитывает?

– Папа.

– А воровать хорошо? Ты у папы не спрашивала?

– А мой папа не вор.

– А чего же тебя тогда украсть хотели? Думаешь, ты им понравилась, что ли?

Дина подумала.

– Сейчас вообще много детей воруют.

– Лучше бы тебя украли… Я бы сейчас тут не торчала с тобой. В квартире мертвеца какого-то.

Дина покосилась на темный коридор и невольно подвинулась ближе.

Света покопалась в тумбе под телевизором и нашла запись концерта Цоя.

– Хоть кассеты есть нормальные… – она вставила кассету в видик и уселась на место.

– Тебе бы только Цоя своего слушать, – проворчала младшая. – Он умер уже сто лет назад.

– Во-первых, он погиб. Кстати, из-за таких, как ты. Какая-то дура на дорогу выскочила… Ее спас, а сам разбился… (Вот Губин какой-нибудь точно бы задавил.)

Во двор въехала машина, свет фар проскользнул по потолку комнаты. Света прислушалась, посмотрела на Дину; та спала. Машина остановилась, через какое-то время двери открылись, вышли люди.

ЛЕСТНИЧНАЯ ПЛОЩАДКА. НОЧЬ

Потом на этаже остановился лифт. Двое были Костиных, третий – знакомый парень в пиджаке. Они немного поковырялись в замке и быстро вошли в квартиру.

ЧУЖАЯ КВАРТИРА. НОЧЬ

Комнаты были пустые. Кто-то включил автоответчик. Сообщений было много.

– Дима, здорово, это Олег, дозвониться не могу, позвони в клуб.

– Привет… Ты позвонить обещал, я не знаю, ехать мне или как. Сообщи что-нибудь.

– Димочка, я уже соскучилась, сколько ждать можно. Я тебя целую нежно…

– Дмитрий Валерьевич, из автосервиса беспокоят. Фильтры поменяли, во вторник уже. Скажите, когда машину пригнать можно. До свидания.

В квартире никого не было. Один вышел на балкон, посмотрел вниз. На соседнем балконе, за перегородкой сидели девочки. Света зажимала сестре рот ладонью.

– Дима, это мама. Позвони, пожалуйста. Бабушка заболела, в больницу отвезли. Позвони, сыночка.

– Калиныч, Шмята. В субботу на рыбалку едем. Чего не звонишь?

ВОКЗАЛ. УТРО

Как обычно в субботу утром, вокзал был забит дачниками с сумками и тележками. Все ждали электричку, которая опаздывала. Света держала Дину за руку и ждала очереди к телефону-автомату. Когда очередь дошла, она набрала номер, но жетон тут же провалился.

Они стали пробиваться через толпу. Дина загляделась на тетку с пирожками, но надо было спешить. Наконец показалась электричка, толпа зашевелилась, с шипением открылись двери.

В ЭЛЕКТРИЧКЕ. УТРО

Девочки примостились на краю деревянной скамейки, на одном месте. Сквозь вагон протолкался газетчик, две тетки с саженцами на соседней скамье купили себе «Мегаполис» с кроссвордом.

Поезд поехал. Замелькали вагоны на Сортировочной, вошел аккордеонист в синих очках и заиграл, толстые тетки достали бананы. Дине было интересно, хотя очень хотелось есть. Вошли цыганские дети, две девочки лет трех-четырех, босиком, и мальчик, которого, она, кажется, где-то видела. Дети вроде бы и разговаривать не умели, только тянули руки.

– Где родители-то? – спросила тетка.

– Нет родители. Да-а-ай на хлеб.

– Родители небось побираться заставляют? А? Где родители-то?

– В турме. Дай на хлеб.

Тетка достала из сумки батон и отломила кусок.

– На хлеба.

Кусок оказался прямо у Дины перед носом, она даже сглотнула.

Цыганская девочка смерила тетку огненным взглядом и сказала:

– Сука.

Что это значит, Дина не поняла, но тетка радостно обратилась к подружке:

– Я ж говорю, они не голодные! Хлеб они не берут, им деньги надо! А я всегда так делаю – проверяю… – Тетка принялась жевать хлеб сама, Дина долго на нее косилась, пока не заметила неодобрительный взгляд Светы.

Следующим пришел дядька с лотком мороженого. Это было уже чересчур, и, пока соседки выбирали, Дина старалась не смотреть ни на них, ни на Свету.

– Сколько стоит? – вдруг спросила та.

– Сливочное четыре, фруктовое шесть.

– Тебе какое? – строго спросила Света.

– Сливочное, – сказала Дина, хотя вообще-то больше любила фруктовое.

Дядька дал одно мороженое, Дина сказала «спасибо» и стала есть, а Света продолжала смотреть в окно.

СТАНЦИЯ КУРОВСКАЯ. ДЕНЬ

На конечной станции они вышли на перрон, стали осматриваться. Дачники быстро рассеивались по своим направлениям, цыганские дети не спеша перешли на другую сторону, где у ларьков стояли белая «восьмерка» и милицейский «уазик». Рядом курил и скучал молодой милиционер.

Девочки подошли к телефону, Света сняла трубку, стала набирать.

Цыганята миновали «уазик», а мальчик нехотя завернул и сунул сержанту деньги.

– Че так негусто? – спросил тот.

– Сам по вагонам пошарься, – беззлобно бросил мальчик и увернулся от подзатыльника.

– Я тебе пошарюсь счас, малолетка… Никого не видел, беглых, чехов? – спросил вдогонку милиционер.

Мальчик, не оборачиваясь, помотал головой.

Никто не отвечал, шли гудки.

– Ты папе звонишь? – спросила Дина.

– А куда же еще… Пойдем.

ДОРОГА К ПОСЕЛКУ. ДЕНЬ

Девочки шли по улице поселка, Дина отставала.

– А куда мы идем?

– К родственникам. Мамин брат двоюродный здесь живет.

– Далеко еще?

– Рядом уже.

У ДОМА ЗОИ. ДЕНЬ

За забором залаяла собака. Света позвонила у калитки, и высунулся толстый веснушчатый пацан, потом точно такой же, но поменьше.

– Привет, а родители дома?

Пацан спрыгнул с забора и побежал к дому.

– Ма-ам, Светка приехала, Наташкина дочь! С другой дочкой!

Младший брат с любопытством разглядывал гостей, но, пока не показалась мама, калитку не открывал.

– Здрасьте, тетя Зоя, – поздоровалась Света.

– Здрасьте, – сказала Дина.

– Ой… Светочка… – Пока Зоя прогоняла собаку, гремела цепью, пацаны разглядывали девочек.

– Это Дина, тетя Зоя, мы можно у вас один день побудем? Я сегодня позвоню…

Тут вышел дядя Валера.

– Здрасьте, дядя Валера.

– Здрасьте, – снова поздоровалась Дина.

Валера огляделся и наконец открыл калитку.

– Привет, – сказал он. – А это Наташина? – кивнул он на Дину.

–Да.

Валера повернулся к своим и прикрикнул:

– А ну, идите в дом, чего встали!

Пацаны смылись.

– А че случилось-то? Неприятности какие? – быстро спросил он.

– Нас забрать должны были, но не забрали… Позвонить им надо, сказать, что мы у вас…

– Свет, ты, это, знаешь, что… Мне-то неприятности чужие не особо нужны… Ты, это, пойми правильно, у меня дети свои есть… Ее-то отец отмажется, а мне потом… Знаешь… Ты приезжай, если чего надо, мы ж не чужие люди, но без этого чтобы, без проблем потом…

Света наконец поняла.

– А, ну мы пойдем тогда. До свидания, – сказала она.

– До свидания, – сказала Дина.

СТАНЦИЯ КУРОВСКАЯ. ДЕНЬ

Они сидели на станции, народ по-прежнему прибывал, но уже меньше.

– Есть хочется, – сказала Дина.

– Я, между прочим, тоже ничего не ела.

– Вон, мороженого купить можно.

– Можно, у кого деньги есть. У меня только три рубля осталось – на телефонный жетон как раз.

– Может, попросить у кого-нибудь…

– Чего? – не поняла Света.

– Ну, денег… Или хлеба…

– Попрошайничать собралась?! По электричкам?

– Почему попрошайничать… Можем петь. А нам будут деньги давать.

Света пристально посмотрела на сестру.

– Если у тебя хватит наглости, пожалуйста, пой. Только смотри, чтоб в психушку не забрали.

Дина поднялась со скамейки и забралась на парапет. Света только хотела сделать замечание, как, к ее ужасу, Дина, дождавшись потока пассажиров, вдруг затянула:

Я ис-ка-ла те-бя но-чами темными,

Я же-ла-ла те-бя ноча-ми-ча-ми-ча-мии…

Пассажиры сначала проходили, потом остановилась старушка, кто-то положил мелочь.

Света не знала, куда деваться от стыда. Окликнуть сестру было невозможно, уйти тоже.

Люди вроде бы уже прошли, но Дина не унималась. Краем глаза она посмотрела на сестру, набрала побольше воздуху и увидела напротив себя цыганского мальчика, который очень внимательно за ней наблюдал. Даже прищурился. Куплет пришлось допевать из принципа, хотя было уже не очень удобно.

Ту-лу-ла ту-лу-лу, ту-лу-ла…

Мальчик дослушал до конца, сплюнул, достал из кармана пачку мятых бумажек, отслюнил несколько и положил перед Диной. Сам двинулся дальше, свистнул своим малолеткам и нырнул в электричку.

В ЭЛЕКТРИЧКЕ. ДЕНЬ

Девочки снова ехали в поезде, жевали какие-то пирожки. День клонился к закату, столбы мелькали в обратном направлении.

Света прочитала название станции, дернула Дину, они выскочили, чуть не забыв пакет с пирожками.

СТАНЦИЯ КЛИМЕНТОВСКАЯ. ДЕНЬ

Света опять набирала телефонный номер на станции – все бесполезно.

ДАЧНЫЙ ПОСЕЛОК. ДЕНЬ

Потом они шли по улице старого дачного поселка, стараясь прочитать номера домов.

– Может, этот? – канючила Дина.

– Да не помню я…

– Я уже не могу больше…

– Потерпи, где-то здесь, уже близко… Наконец Дина села на бревно. Сил у нее больше не было.

– Кажется, этот, – неуверенно произнесла Света.

Они пролезли под калиткой и подошли к дому. Света подергала, дверь была закрыта. Девочки обошли вокруг, Света подобрала палку, примерилась и ударила по стеклу. Сначала залезла сама и исчезла. Было тихо, в малине жужжали какие-то насекомые.

– Эй… Ты что, забыла про меня?

Света высунулась и за руки втащила Дину.

ДАЧА. ДЕНЬ

Дом был старый, замшелый, они ходили по комнатам, открывали шкафы. На кухне, под полом нашлось варенье и консервы.

– А где хозяева? – спросила Дина. – Умерли?

– Нет, живы пока.

– А кто хозяева?

– Отстань, а? Какая тебе разница?

– Большая. Надоело мне с тобой по чужим домам шляться…

– Да мне, в общем, тоже. А ты не понимаешь, почему мы прячемся? Тебе объяснить?

Дина молча смотрела.

– Потому что твой папа бандит. А ты – бандитская дочка.

– Врешь! Врешь ты все! Не бандит он!

– Бандит, бандит, самый натуральный. И вор.

Света съела еще ложку варенья, встала и вылезла в окно.

КВАРТИРА АЛИКА. ДЕНЬ

Наташа, Алик и Толян сидели на кухне, на столе – переполненные пепельницы. Толян говорил по мобильному:

– Понял. А потом куда пошли? Неизвестно? Ну, все, давай. Посмотри по этой ветке… Ментов подключи аккуратно.

Толян нажал отбой.

– Дети утром в Куровской были, к родственникам заходили… Вроде не пустили их.

Алик побледнел и яростно метнул окурок в раковину.

– А чего ты хотел? – спросила Наташа мертвым голосом. – Люди боятся… Это только у тебя страха нет…

Наташа взяла таблетки, положила две в рот. Толян налил ей воды и попутно глянул в щель между шторами. Во дворе стояла машина, в тени соседнего дома терлись двое.

– Отдай ты уже им эти деньги, Алик… Как же можно, это же дети!..

Алик внимательно посмотрел на жену.

– А кто тебе насвистел, что я деньги брал?

Наташа как-то легко согласилась.

– А-а… Ты не брал… – равнодушно пробормотала она.

Толик сосредоточенно давил бычок, стараясь никак в разговоре не участвовать.

Наташа посидела немного, потом вдруг так же, без перехода, с ней случилась истерика.

– Ну отдай ты им эти деньги!.. – закричала она. Алик переждал, налил кофе.

– Найди деньги, слышишь!

– Поздно деньги искать. Завтра люди приедут, все решим. Успокойся.

Зазвонил телефон. Наташа вздрогнула, умоляюще глянула на Алика, потом на Толяна. Те сидели, молча смотрели на телефон, который все не умолкал.

Алик встал, подошел к окну.

ДВОР ДОМА АЛИКА, В МАШИНЕ. ДЕНЬ

В машине в наушниках и с термосами сидели Костины люди. Один быстро набрал номер мобильного.

– Танюш, это я снова. Откуда звоночек был, глянь? -312-23-80.

– Танюш, а посмотри, кто это…

– Сейчас, – отвечала девушка с АТС. – Платформа Климентовская, кассы.

– Климентовская… Ага, спасибо.

КАССЫ НА СТАНЦИИ. ДЕНЬ

Света положила трубку. Тетка в станционной кассе протянула руку, чтобы поставить аппарат на место.

– Можно я еще разок? – спросила Света.

– Девочка, это служебный.

Света достала десять рублей, положила.

– Пожалуйста, я быстро…

Тетка взяла деньги и отвернулась.

За окошком на площади шла неспешная привокзальная жизнь. Продавали дыни, стояла очередь.

Опять были долгие гудки, потом наконец трубку сняли.

– Здрасьте, а Лешу можно?.. Климкин, привет, это я.

– Привет… Чего тебя вчера не было? Заболела, что ли?

– Слушай, Леха, тут такое дело… Мне, в общем, деньги нужны.

– Сколько?

– Много.

– Много у меня нету…

– Ну, сколько есть. Когда ты сможешь?

– Я шас в компьютерный класс, вообще…

– Приезжай после, я у тебя на даче.

– Где? – растерялся Леха.

Тетка-кассирша недовольно поглядывала в сторону Светы.

– Забыл, где дача ваша? – разозлилась Света. – Поселок Зеленовод, Чайковского, 15. Понял? И поесть чего-нибудь захвати…

ДАЧНЫЙ УЧАСТОК. ДЕНЬ

Дины в доме не было. Света вышла на участок, прошла мимо кустов смородины, и ей вдруг стало страшно. Она походила еще немного.

– Дина, – позвала она. Никто не отвечал.

– Дина!!

Младшая сидела в малине, натянув на голову свою шляпу.

– Дура, у меня шапка-невидимка… – прошептала она и нехотя вылезла. – Чего ты разоралась…

Света подскочила, хотела что-то сказать, но вдруг влепила сестре затрещину. Потом развернулась и пошла в дом.

Дине хотелось пойти тоже, но гордость не позволяла.

Через какое-то время с веранды раздались звуки старой «Ригонды», «Танец с саблями» Хачатуряна. Дина наконец не выдержала, подошла, встала на цыпочки.

Света танцевала индийский танец. Двигала бедрами, головой и плечами, как в индийском фильме. Хотя вместо чалмы на голове была наволочка, а родинка на лбу нарисована вареньем, танцевала она здорово. Дина засмотрелась, Света ее заметила, но продолжала танцевать.

– Хочешь, на аттракционы сходим? – вдруг предложила Света.

– Давай. А это что за танец?

– Танец живота!

ЧЕРТОВО КОЛЕСО. ДЕНЬ

Скрипучая металлическая конструкция ползла вверх, за серым забором и деревцами открывалась большая река. Буксир толкал баржу. Снизу играла какая-то музыка, дул ветер. Девочки смотрели, ели мороженое. В кабинке напротив целовалась парочка.

СТАНЦИЯ КЛИМЕНТОВСКАЯ. ДЕНЬ

На площади перед станцией остановился запыленный джип, из задней дверцы вышел человек, поднялся на платформу. Сначала поговорил о чем-то с дежурным милиционером, потом направился к кассе. Набрал номер на своем мобильном.

КАССЫ НА СТАНЦИИ. ВЕЧЕР

Внутри будки затрещал телефон.

– Платформа Климентовская, – ответила кассирша.

СТАНЦИЯ КЛИМЕНТОВСКАЯ. ВЕЧЕР

Человек кивнул своим в машине и вошел в кассу.

КОЛЕСО

Колесо подняло их на самый верх, а влюбленные оказались внизу.

– А ты целовалась с кем-нибудь? – спросила Дина.

– Еще чего не хватало!

– А у тебя мальчик-то есть вообще? – настаивала сестра.

– Ходит один… Ты пойми, они в этом возрасте все еще дети…

– Ой, смотри… Пожар… – показала Дина.

Света обернулась. Из-за деревьев вдалеке валил густой столб дыма.

Немного не доходя до дома, они остановились. Горела дача.

Соседи бестолково толкались у колонки, работала пожарная машина.

– Неужели бомжи опять?!!

Рухнула балка перекрытия, поднялся столб искр. Какая-то женщина завизжала.

– Подожгли, подожгли, точно, – кричал кто-то. – Я видел, приезжали какие-то…

– Че ты видел! – обратилась к народу тетка. – Дед вон их спугнул! Поджидали кого-то… Деду по башке дали, а дом подпалили!

Дед с разбитой головой выступил вперед и подтвердил факт.

– Поливай, поливай кусты!!! Сгорим же все!! – заорала соседка заслушавшемуся мужу, спотыкаясь с ведрами.

Сзади тихо подошел Леха с арбузом и стоял, раскрыв рот.

– Это… Что это? – выдавил он.

– Пожар, – сказала Дина.

– Леш, пойдем отсюда, – сказала Света. – Понимаешь, такая история… В общем, ее украсть хотят, бандиты…

– Я понимаю… Чечены?

– Не знаю… При чем тут чечены!.. Надо нам уехать отсюда…

– Это тебе… Вам… – Леша протянул арбуз.

– Спасибо… А денег-то не привез?

– Да ты понимаешь, – смутился Леша. – Мне тут сидиром предложили… По случаю, новый совсем… В общем, у меня только десять рублей осталось…

Помолчали.

– А чего приезжал тогда? – поинтересовалась Света.

– Так договорились вроде…

– А-а… Тебе, наверное, теперь от родителей влетит… – она кивнула на дом.

Леша глупо улыбнулся во весь рот.

– А это не наша дача. У нас дом семнадцать, ты адрес перепутала. Вон тот наш…

Света ахнула, потом ей тоже стало смешно.

– Чего вы смеетесь, как дураки, – расстроилась Дина. – У меня там шапка сгорела…

ПЛАТФОРМА КЛИМЕНТОВСКАЯ. ВЕЧЕР

Девочки стояли на станции, с противоположной платформы, которая в направлении города, им махал Леша. Насмерть перепуганная кассирша наблюдала за ними в окошко.

– Что же мы теперь делать будем?

– Может, в милицию пойти, рассказать все? – неуверенно предложила Света.

– Не надо, по-моему, в милицию… Вдруг папу снова в тюрьму посадят…

Подошла электричка, заслонила Лешу, двери открылись.

В тамбуре курил цыганский мальчик. Он посмотрел на арбуз и сплюнул в щель:

– Заходи, чего стоишь…

СТАНЦИЯ КУРОВСКАЯ. ВЕЧЕР

На Куровской, конечной станции, они вышли и вслед за мальчиком приблизились к белой машине. Света с Диной остановились.

– Я к ним не пойду, – сказала старшая.

– А чего они нам сделают?

– Тебе, может, и ничего…

Из «восьмерки» на них смотрели двое мужчин, старый и молодой, и бабка, все с золотыми зубами. Молодой был носатый, веселый, поговорил с мальчиком, улыбнулся Свете.

Света сделала два шага, остановилась.

– Здрасьте.

– Здравствуй, – вежливо ответил парень.

– Мы на экскурсию приехали и заблудились, – решительно начала Света.

– Легко заблудиться можно, – согласился парень и перебросился парой слов со стариком.

– Мне позвонить надо родителям. Откуда можно? – строго спросила Света.

– Недалеко здесь, садись.

ЦЫГАНСКИЙ ДОМ. ВЕЧЕР

Цыганский дом был почти без мебели, но с огромным количеством ковров и детей. В большой комнате на подставке стоял музыкальный центр и дорогой телевизор. Бабка начала сразу кричать, невестки забегали, стали что-то готовить.

– Иди кушать, – сказала бабка сразу обеим девочкам.

Сели за низкий стол, на подушки. Арбуз уже был разрезан, невестки смотрели на них, что-то обсуждали по-своему. Дина сначала стеснялась, потом стала есть.

– А позвонить можно? – спросила Света.

Один телефон не работал, долго кричали, дети принесли вторую трубку, Света набрала, девушки без стеснения прислушались, но никто так и не подошел.

ЦЫГАНСКИЙ ДОМ. ВЕЧЕР

Потом носатый парень позвал девочек на кухню. Он был в трусах, что Свете сразу не понравилось. На кухне курил мальчик вместе с младшим братом, парень шуганул его, хотел дать подзатыльник, но тот ловко увернулся.

– Тебе сколько лет? – сел и спросил он Свету.

– Пятнадцать, – соврала та.

– Поработать хочешь?

– Не знаю… Кем?

– Сестра твоя? – кивнул он на Дину.

– Да.

– Я петь умею, – скромно вставила Дина. – И на скрипке занимаюсь…

– Хорошо. А ты что умеешь?

– А она умеет танцевать танец живота!

Цыган заулыбался.

На кухню вошел старик и еще один, видимо старший брат.

Он задал своим несколько вопросов и, судя по тону, был не очень доволен.

Потом сел, осмотрел почти в упор Дину, потом Свету.

– Откуда вы?

– Из города. Мы от группы отстали… Дослушивать он не стал, опять перешел на свой язык, без выражения смотрел то на одну, то на другую. Свете почему-то стало тоскливо.

– Встань, – сказал он вдруг.

Света машинально встала, и он быстро ее ощупал с ног до головы. Пока она сообразила, что происходит, цыган повернулся к Дине и посмотрел у нее в волосах, на предмет вшей.

– Девочка, ты разденься, а, – бросил он Свете.

Тут Дина вырвалась и отчаянно заколотила по нему руками. Цыган удивленно отодвинулся.

– Не трогай! Я папе расскажу, что вы меня тронули, он вас убьет! Он уже одного убил за это!

Цыгане внимательно слушали.

Дина посмотрела на сестру и продолжила:

– У меня папа – бандит. Алик Мещерский зовут. А это моя сестра.

Цыгане снова стали что-то обсуждать, потом старший плюнул в сердцах и вышел, а за ним и старик с носатым парнем.

Несколько секунд Света с Диной стояли на кухне. Потом заглянула бабка.

– Там спать иди, – она показала на кучу красных одеял в комнате.

ЦЫГАНСКИЙ ДОМ. НОЧЬ

Ночью бабка кряхтела на матрасе. Молодая мать, года на два старше Светы, пела грудному ребенку, кормила его грудью. На груди было вытатуировано сердце и надпись «Roma». Дина спала. Цыганка тихо пела и рассматривала ребенку ладонь. Потом вытащила сигарету, поманила Свету.

Что-то шепотом спросила на непонятном языке, взяла ее ладонь, поводила по ней пальцем.

Ребенок всхлипнул, она его качнула и сказала:

– Ты – хорошо. Хорошо будешь… – и протянула Свете сигарету из своих пальцев. Та затянулась и чуть не закашлялась, цыганка беззвучно рассмеялась.

– Мальчик твой есть? – спросила она. Света неопределенно кивнула.

– Большой? – весело подмигнула та. Света тоже улыбнулась:

– Нет…

Цыганка прыснула, зажав рот рукой. Бабка заворочалась, невестка замахала рукой, разгоняя остатки дыма, но все затихло.

– Мой, – показала она на грудь, на наколку, – далеко… плачу… – махнула куда-то и вдруг правда заплакала.

Бабка снова закряхтела, и они выключили свет.

БАЛКОН КВАРТИРЫ АЛИКА. НОЧЬ

Алик сидел на балконе, вглядывался в темноту. Во дворе, под кленом, кажется, все стояла машина, но разглядеть было невозможно. Горел одинокий фонарь, но он только создавал непонятные тени от деревьев и водосточной трубы. Алик, стараясь на свет не высовываться, привязал между прутьями решетки кусок эластичного бинта. Аккуратно высыпав на кафельный пол кучу железной мелочи, он вложил монету в резинку и, как из рогатки, стал целиться в фонарь. Монетка просвистела и звякнула где-то далеко, за гаражами. Алик терпеливо подобрал следующую.

В МАШИНЕ. НОЧЬ

В машине, которая дежурила внизу, один дремал, а водитель устало поглядывал на подъезд. Вдруг хлопнула лампа где-то наверху, стало темно. Человек в наушниках вздрогнул и вскинул голову.

– Лампа перегорела…

– Вот, блин… Вот так ночью будешь идти, хлоп – и света нет! Прикинь… Подумаешь, что завалили…

Они тихо хохотнули, водитель посмотрел на часы.

– Через полчаса смена подтянется…

ДВОР ДОМА АЛИКА. НОЧЬ

Алик тем временем под прикрытием темноты быстро спускался по балконам с помощью швабры. Вставлял ее между прутьями поперечиной, а палка свисала вниз, как шест…

СТАНЦИЯ КУРОВСКАЯ. УТРО

От станции через стоянку шли за братом цыганские девочки, за ними Дина, а Света шла в сторонке и всем видом старалась показать, что она не с ними. Мальчик нес в руках затертый черный футляр и осматривался по сторонам. У входа на рынок он опять огляделся, подозвал Дину и вынул из футляра скрипку. Сам футляр он положил на землю, немного подвинул Дину, еще раз сверив всю композицию по каким-то своим признакам.

Дина наконец возмутилась:

– Я на трехчетвертной играю.

Мальчик на секунду задумался.

Сестренки уже вовсю чесали по толпе. Света стояла в сторонке, будто происходящее ее совершенно не касалось.

– Не можешь на скрипке, значит? – сухо спросил он.

– Это целая, для взрослых. Понятно? Я на такой не играю еще.

– Надо для взрослых играть.

– Что я как дура тут буду… – но у Дины уже загорелись глаза, она взяла смычок. – Плохо получится…

– Хорошо не надо. Надо жалостно.

Звук был ужасный, но проходящие действительно стали оборачиваться, одна женщина даже схватилась за сердце.

Света отошла еще подальше.

Пока мальчик договаривался о чем-то с продавцами фруктов, она сидела на ящиках и уныло слушала скрипку с другого конца площади. Мальчик появился с пластмассовым ящиком-термосом, открыл крышку. Внутри были напитки.

– По пятнашке бутылка. Нам по рублю.

– Я по электричкам, что ли, с этим должна шляться?

– На рынке тоже хорошо берут, – с пониманием ответил он.

Света фыркнула, но ничего не сказала.

– В два на станцию приду. – И мальчик исчез за палатками.

Было жарко, Света медленно шла вдоль забора, волоча тяжелый ящик. Дина сидела в тени на корточках, считала денежки.

Большой черный «мерседес» проехал по площади и остановился невдалеке. Когда Света с ним поравнялась, задняя дверца открылась, и оттуда вылез молодой парень. Потом водила и еще двое. Они постояли, потянулись, посмотрели по сторонам. Видно, ехали издалека.

– Эй, малая! Это что за деревня?

– Станция Куровская, – ответила Света. Парень был красивый, с черными бешеными глазами, а сам блондин. Он посмотрел на Свету, на ящик.

– Пиво-то есть у тебя? – спросил он.

Свете почему-то захотелось, чтобы пиво у нее оказалось в ящике, но она знала, что его нет.

– Кола, пепси, спрайт, – по возможности холодно ответила она.

Ребята все осматривались, хотя смотреть было не на что: станция, рынок, шашлычная с автоматами и тиром. Парень достал дорогой бумажник, а из него сотку:

– Малая, притащи пивка, будь другом, – как-то по-человечески попросил он и улыбнулся. Света машинально взяла деньги, хотя собиралась ответить что-то едкое.

– А сдачу оставишь.

Он двинулся в сторону тира, ребята не спеша пошли следом.

– Слушай, а бандитов тут нет у вас? – обернулся он. Друзья заржали.

– Сюда неси, ладно? – парень тоже засмеялся и махнул рукой на тир. Света вдруг тоже улыбнулась в ответ.

ТИР НА СТАНЦИИ. ДЕНЬ

Противно щелкали свинцовые пульки, гасили тонкие свечки. Когда третья пулька щелкнула, свечка не погасла. Здоровый водила «мерса» сплюнул, прицелился, выстрелил снова и снова промазал. Товарищи загудели.

Черноглазый весело хлопнул его по спине и забрал с барьера деньги.

В сторонке, в уголке, сидели два кавказца и какой-то спортивный, в майке без рукавов, со жвачкой. То ли хозяева шашлычной с посетителем, то ли еще кто, но явно, что в каком-то двойственном положении. Гостей они не ждали, но и делать теперь было нечего. Особенно человек в майке не понимал – выйти ему или держаться той же линии.

Алик вышел из машины, огляделся, быстро поднялся на перрон. Он подошел к милиционеру, они поговорили немного, Алик ему сунул что-то. Потом развернулся и пошел обратно. Подошедшая электричка догнала его и накрыла шумом.

– Еще? – предложил черноглазый.

Здоровяк попыхтел, посмотрел другое ружье, потом третье.

– А ружья-то пристреляны? – вдруг пристально посмотрел он на хозяина, как бы осененный страшной догадкой.

Послышались смешки.

– Обязательно… обязательно, должны быть… – уклончиво ответил тот и снова зажег свечки.

Водила шлепнул на барьер пачку купюр и достал свой пистолет. Ребята снова загоготали, он навернул глушитель, начал целиться.

Света тихо стояла с пивом у входа, смотрела на свечки и на белого парня с черными глазами, который играл зажигалкой и все время улыбался.

– Ну, кто еще? – спросил он, когда проигравший отошел от барьера.

Свете показалось, что он скользнул по ней взглядом.

– Можно мне?

– Давай, – легко согласился он. – Чего ставишь?

– Как это? – не поняла она.

– Я деньги ставлю, а ты на что играешь? Света растерялась. Кто-то хмыкнул.

– Ставь шарманку свою, – он кивнул на ящик.

– Это не мое, – сказала Света и поставила ящик на пол.

– Бывает, и чужое проигрываешь, – черноглазый взял ружье и прицелился.

Все присутствующие – два кавказца, ребята, спортивный фраер – внимательно следили за стрельбой, слышно было только, как цокают пульки.

С крыльца заглядывала Дина. Внутрь она не заходила, под мышкой держала футляр со скрипкой.

Когда последняя Светина свечка щелкнула и погасла, наступила пауза.

– Молодец, малая, – сказал черноглазый и протянул ей деньги с барьера.

– Как ружье-то? – тихо спросил здоровяк.

– Да так себе, – Света пожала плечами.

Ребята загалдели, но водила обвел всех уничтожающим взглядом, остановившись на хозяине.

– Понял, чурка?

ПЛОЩАДЬ ПЕРЕД СТАНЦИЕЙ КУРОВСКАЯ. ДЕНЬ

Компания весело высыпала наружу.

– В телохранители пойдешь ко мне? Света опять пожала плечами.

– Пойду.

– Забили. Подрастешь, я тебя заберу отсюда. В Москву.

Все стали садиться в машину.

Парень помедлил у двери и серьезно спросил:

– Никакая тварь тебя не обижает здесь? Света помотала головой.

– Если тронет кто, мне скажешь. Ну, бывай, малая! Машина резко взяла с места.

СТАНЦИЯ КУРОВСКАЯ. ДЕНЬ

Днем на станции мальчик купил своим сестрам йогурты и вопросительно посмотрел на Дину со Светой. Они стояли чуть поодаль.

– У нас деньги есть, – сказала Света.

Мальчик дал йогурт Дине, и они двинулись вдоль перрона.

В конце, у ограды, стояли два милиционера. Цыганские дети никакого внимания на них не обратили, а Света напряглась.

– Мы здесь постоим, – сказала она и, взяв Дину за руку, отошла под козырек, где несколько пассажиров ждали поезда.

– Вас что, менты ищут? – спросил мальчик.

– Да, – не без гордости ответила Дина.

Мальчик задумался.

Милиционеры лениво смотрели в их сторону. Света сделала шаг назад, в тень.

– Стой здесь, – сказал мальчик и зачем-то пошел прямо к ним.

– Чего это он тут командует? – неуверенно спросила Дина.

– Может, уйдем отсюда, а?.. – предложила Света и огляделась.

На подоконнике павильона жмурилась только грязная рыжая кошка.

Из-за угла вышел мальчик, а за ним милиционеры. Один был молодой, худой, из того самого «уазика», второй – капитан, здоровый дядька.

Они остановились, поглядели на девочек.

– Поди сюда, – позвал старший.

Мальчик уже на них не смотрел: тут как раз подошла электричка, он аккуратно взял у Дины скрипку, выискал глазами сестер, и они растворились в толпе.

– А деньги… – только и успела сказать Дина.

КОМНАТА МИЛИЦИИ. ДЕНЬ

– Мы не проститутки никакие, мы потерялись, – объясняла Света, сидя в тесной комнатке станционной милиции. Старший кипятил чай на электроплитке, молодой заполнял протокол.

– Мы на экскурсию поехали… – попыталась помочь Дина, но молодой ее перебил:

– Фамилия, имя, отчество?

– Малахова Светлана Александровна.

– Год рождения?

– 1987.

– Проживаешь?

– Марата, 8, квартира 4.

– Сестра?

–Да.

– Что-то непохожа, – посмотрел молодой на Дину, жуя леденец. – Фамилия, имя?

– Муртазаева Ди… – стала отвечать Света, но милиционер перебил:

– Она что, фамилию свою не знает?

– Знает.

– Ну, пусть сама отвечает. Фамилия, имя, год рождения?

Капитан заварил себе чай, насыпал сахара, глянул в окошко.

– Муртазаева, тебя родители ищут, знаешь?

– Да… – неопределенно ответила Дина, а Свете стало как-то тоскливо оттого, что ее никто не ищет.

– Ну, иди, звони, – сказал он молодому.

Тот ушел в соседнюю комнату, девочки молча сидели, прислушивались к шуму электричек, капитан пил чай, поглядывал в окно, потом вышел наружу.

– Нашли детей, Муртазаева Динара и Малахова… Да, да, у нас… Забирайте, райотдел Октябрьский… – слышалось из-за стенки.

Молодой вернулся:

– В следующий раз в приемник-распределитель поедете, – он выглянул наружу. – Палыч, дозвонился… Ну что, мне отвезти?

– Куда ты собрался? Здесь сиди.

Палыч закончил разговор с каким-то машинистом и вернулся:

– Поехали.

УЛИЦА ПОСЕЛКА. ДЕНЬ

«Уазик» остановился на пыльной улице поселка, немного не доезжая до Октябрьского райотдела милиции. Может, через улицу от дома Наташиных родственников. Палыч грузно вылез, вытер лоб, достал фуражку. Из джипа, который стоял неподалеку, вышли двое. Кто-то еще сидел внутри. Дина узнала парня в пиджаке, он приветливо улыбался, и, когда они подошли, она сказала «здрасьте».

– Привет, Дина, – кивнул он.

– Ваша? – спросил капитан.

– Да. Спасибо, извини за хлопоты, – парень протянул руку.

– Оформить надо, – кивнул Палыч в сторону служебного здания.

– Да уже оформили, – парень дружески подмигнул и немножко отвел Палыча, достал деньги. – Вот, заполни там…

В «УАЗИКЕ». ДЕНЬ

– Это они, – произнесла Света чуть слышно. Дина вцепилась ей в руку. Света попробовала открыть дверь, но изнутри ручек не было. Она в отчаянии огляделась, на полу спереди лежал автомат капитана, мелькнула шальная мысль, но Палыч уже засунул деньги в брюки, подошел и открыл дверь.

Дина тихо заплакала.

– Дяденька, не отдавайте нас, пожалуйста, – зашептала Света. – Они ее украсть хотят, они нас специально ищут! У нас деньги есть…

Капитан странно посмотрел на Свету.

– Пожалуйста! Они дом сожгли, они убить могут… Они ее ищут, понимаете, из-за отца, у нее папа – бандит, понимаете, а они тоже бандиты… Он вам денег даст! Пожалуйста!

– Не бандит он! – крикнула сквозь слезы Дина. – Врет она все!

Взгляд у капитана стал еще более задумчивым, но тут сзади кто-то тихо сказал:

– Вылезай.

УЛИЦА ПОСЕЛКА. ДЕНЬ

Палыч задумчиво обернулся, – все четверо уже стояли здесь, у него за спиной. Света, воспользовавшись моментом, тут же захлопнула дверцу. Один, нервный, среагировал на звук и двинулся, чтобы ее открыть. Это была ошибка.

– Куда ты? – вроде спокойно спросил Палыч, а сам сделал шаг в его сторону.

– Открой дверь, капитан, – приказал парень в пиджаке. – Не ищи проблем.

Палыч удивленно наклонил голову, но тут нервный опять не выдержал:

– Открывай давай, – и шагнул к машине.

– Стоять, – рявкнул капитан и якобы взялся сзади за кобуру, которой не было.

Парень в пиджаке по-кошачьи метнулся было к нему, но вдруг встал как вкопанный. Остальные трое тоже остановились.

Из окна «уазика» на них смотрело дуло АКМа. Света держала его неподвижно, правильно отставив локоть и уперев приклад в плечо.

Капитан увидел это последним, медленно развернулся и тоже застыл.

Так продолжалось секунду или две, пока нервный не выдержал и не дернулся в сторону машины:

– А ну, брось…

В тот же миг грохнул одиночный выстрел, и фонтанчик взметнулся у его ног.

– Ты чего!.. – он, побледнев, остановился. – А ну, брось!

Второй выстрел ударил в пыль прямо между его ботинками. Нервный парень подпрыгнул и взвизгнул.

– Ты че делаешь, овца!! – В третий раз пуля попала совсем близко, так, что он, сделав немыслимое па, еле удержался на ногах.

Вся компания завороженно наблюдала за неравной дуэлью, когда вдруг очнулся капитан.

Он медленно подошел вплотную к Свете. Одной рукой взял автомат, другой сильно врезал ей по лбу. Огляделся еще раз, сел за руль и, яростно захлопнув дверцу, тронулся с места.

ДВОР ТАТАРИНА. ДЕНЬ

Они сидели на крыльце какой-то покосившейся мазанки, у Светы все не переставала идти кровь из носа, Палыч нервно рыскал по двору. Но настроение, в принципе, было лучше. Дом стоял на холме, на самой окраине поселка, напротив заброшенного рыбзавода.

Палыч снова забарабанил в дверь.

– Сейфуллин, открыл дверь, быстро! Ты же дома, паскуда!

Неожиданно раскрылся сарай с другой стороны двора.

Оттуда высунулся смуглый сморщенный дед и выскочил пес. Пес отчаянно вилял хвостом, а дед как ни в чем не бывало изображал крайнее удивление.

– Не слышал, не слышал, здравствуй, заснул спать в сарай, вот собачка разбудил, – залопотал он.

– Сейфуллин, я тебя все-таки посажу. Только попробуй попрячься еще!

– Зачем прятаться! Зачем? Я в поселке не был, Алисан Палыч, никого не встретил… – старик быстренько отпер дверь.

Палыч зашел в дом, старикан юркнул следом.

– Надо тебе что-нибудь холодное приложить, – посоветовала Дина. – Типа мороженого.

– Угу, – кивнула Света.

Дина посмотрела на дом, подошла к двери и вежливо спросила:

– Дяденьки, извините, у вас ничего холодного нету?

ДОМ ТАТАРИНА. ДЕНЬ

Капитан свирепо зыркнул и прорычал:

– Я тебе не дяденька, а Александр Павлович.

Старик с готовностью распахнул старинный холодильник и яростно вырвал из морозилки синюю замороженную курицу. Дал ее Дине, на ходу как бы показывая уважение Палычу.

ДВОР ТАТАРИНА. ДЕНЬ

Дина вышла, дала курицу Свете. Посидели еще немного.

Появился капитан, мрачно глянул на сестер, с тоской огляделся вокруг. Наконец душа его не выдержала:

– Объяснительную мне кто будет писать? Пушкин? Или папа ваш? Страниц по пять за каждый патрон! А потом за каждую страницу будут мозги трахать полгода! Ты бы лучше меня застрелила – проще было б!

Света промолчала. Палыч сплюнул.

– Значит, так. Сидите тут и не высовывайтесь. Чего надо – ему говори.

Сейфуллин благодарно кивал, даже не глядя на девочек.

– Спасибо вам, – некстати шмыгнула Света.

– Чего?! – сердито обернулся Палыч. – Готовить-то хоть умеешь, снайперша?

–Да.

– Ну, вот и сготовь что-нибудь… Поедешь в поселок сейчас? – спросил он уже на ходу старика.

Тот засуетился, закивал. Они спустились по заросшей тропинке, Сейфуллин растерялся около «уазика», не зная, куда сесть – в клетку или просто назад. Палыч нырнул за руль, и они укатили по направлению к станции. Собака молча бежала за машиной.

ДОМ ТАТАРИНА. ВЕЧЕР

Света варила бульон, лазила по шкафам в поисках то соли, то приправы, Дина сидела за столом, рассматривала старые журналы и фотографии.

– Как ты думаешь, скоро нас заберут? – спросила она.

– Должны.

– Уже домой хочется.

– Понимаю.

Дина немного помолчала.

– Свет, а может, они уехали куда-нибудь? Вдруг мы вот так вот всю жизнь будем скитаться…

Дине захотелось плакать.

– Только не вздумай реветь. Мы этого дядьку попросим, он их найдет.

– А если не найдет?

– Найдет. Он же милиционер все-таки.

– Ага… А вдруг… – Дина замолкла. – Думаешь, все милиционеры такие хорошие?

– Это смотря для кого, – съязвила Света. – Я, например, с ними не связываюсь, и они меня не трогают.

Дина красноречиво посмотрела на Светин нос, и та немного смутилась.

Дина еще подумала и спросила:

– А почему он нас забрал?

– Из-за денег, скорее всего… Чтобы у папаши твоего денег получить…

Света сняла кастрюлю с плиты.

– А я знаю, что мой папа бандит, – выговорила вдруг Дина.

Света промолчала.

– Но он зато добрый. И меня любит. Мы в Австрию поедем на лыжах… А твой папа тебя бросил.

– Еще неизвестно, кто кого бросил… – сердито пробормотала Света. И вдруг случилось странное: она поняла, что сама плачет. Наверное, сказалось напряжение этих дней. Слезы катились и катились, не остановить. Дина, кажется, ничего не заметила. А может, и заметила…

– Ну и что, подумаешь… Мы вообще можем теперь вместе жить. И в Австрию можем вместе поехать.

Света села на табуретку.

– Ты чего? – спросила Дина.

– Голова что-то болит… Дина подошла и пощупала лоб.

– Ого, да у тебя температура. Ложись.

Света легла на кровать в комнате, Дина притащила старое пальто.

– Супа поешь… – сказала Света.

Дина тихонько вышла, налила две чашки бульона, одну отнесла сестре. Посмотрела еще на фотографии, покрутила ручку радио.

Света, полузакрыв глаза, слушала знакомую мелодию, смотрела на огонь в плите. В отблесках возникла фигурка Дины, с полотенцем вокруг талии и с точкой губной помады над переносицей. Она танцевала индийский танец. У нее получалось.

– Ты где помаду взяла? – слабым голосом спросила Света.

– В квартире… где мы первый вечер прятались…

– Украла, значит?

–Да.

– Ну и семейка…

Дина подплыла совсем близко.

– Ты кем будешь, Свет? А? Когда вырастешь?

– Не знаю… Телохранителем могу устроиться…

– А знаешь, я вот мечтаю… – шептала Дина, уцепившись за спинку кровати. – Мы вырастем, станем артистками и будем выступать… Вместе… Будем исполнять танец живота!

Музыка продолжала звучать, на столе лежали чужие фотографии:

курсанты,

ребята в секции самбо,

выпускники училища,

свадьба,

молодой человек с девушкой и ребенком у роддома, офицеры в горах в афганских панамах, Анапа, курортники.

Дверь на веранду хлопнула, Дина вздрогнула. Вошел старик с какими-то сумками.

– Кто такие? – подозрительно спросил он и прошел прямо в комнату, остановившись у кровати.

– Она заболела, – шепотом ответила опешившая Дина.

Дед вернулся и сел на стул. Запел вдруг какую-то грустную татарскую песню. Дина поняла, что он пьян. Песня оборвалась так же внезапно.

– А ну, пошли отсюда… – старик вскочил, покачнулся. – Я один здесь! Мой дом – я хозяин!

– Она заболела, – повторила Дина в отчаянии.

– Уходи, уходи! Здесь я хозяин! Не больница здесь, – дед рванул в комнату, лопоча по-своему. Дина бросилась за ним.

– Я счас в милицию позвоню! – зашипела она. – Тебе что сказали, а? Сидеть и не высовываться! Все ему расскажу!

Дед вернулся, но продолжал храбриться.

– Не боюсь я никого! Меня вся милиция уважает! – старик подхватил свои сумки и ринулся на двор.

– Иди в сарай свой, спи! – Дина закрыла дверь на засов.

Собака радостно залаяла снаружи, старик стал жаловаться ей по-татарски. Дина села, но он опять засунул голову в окно.

– Русские только уважения не имеют! Берлым татар баласы… – что-то кричал разбушевавшийся дед. – Позор свиноедам!

СТАНЦИЯ КУРОВСКАЯ. УТРО

…Раннее утро, станция еще пустая. По перрону идет обходчик, спускается. Тетка подметает платформу, они о чем-то переговариваются. Несколько ранних старушек ругаются с алкашом. На окошке дымится чай, трещит телефонный звонок.

–Да.

– Палыч? Это Алик.

– Здорово, Алик.

– Как жизнь, Палыч?

– Ничего, спасибо.

– Мне сказали, искал ты меня.

– Я тебя и раньше искал, только ты не нашелся.

– Не мути, Палыч. У тебя девочка?

– В хорошем месте, не волнуйся.

– Ну, давай договариваться.

– Сложно с тобой договариваться, Алик. Жадный ты.

С оглушающим гудком к станции подходит электричка, на платформу высыпают люди…

ПЛОЩАДЬ У СТАНЦИИ КУРОВСКАЯ. УТРО

Дина дождалась за палатками, пока приехавшие пассажиры разойдутся, и тихонько выглянула. Какой-то бомж осматривал овощные ящики на предмет оставшихся плодов. Дина близко подходить не стала, но, поскольку рядом никого больше не было, вежливо спросила:

– А вы не подскажете, где тут аптека?

Бомж вздрогнул, оглянулся и молча показал в сторону.

– Спасибо, – осмотревшись, Дина побежала туда.

АПТЕКА. УТРО

У окошка что-то покупала тетя Зоя. Когда вошла Дина, прореагировала она как-то странно: рассыпала свои таблетки и громко ойкнула.

– Здрасьте, – сказала Дина.

– Здравствуй… А Светочка… где?

– А она заболела.

– Ой, Господи…

– Нервы, наверное… А вам мама не звонила? А то мы никак найти их не можем…

– Нет, – поспешно ответила тетя Зоя и стала быстро собирать таблетки. Дина решила ей помочь, но суеты от этого только прибавилось.

– Если позвонит, – зашептала Дина, оглядываясь на продавщицу, – скажите, мы здесь живем, у старика нерусского, где рыбзавод.

Зоя поднялась и выбежала вон.

Дина подошла к окошку, сунула деньги.

– Пожалуйста, аспирин, анальгин и от нервов что-нибудь.

ДОРОГА К ПОСЕЛКУ

Милицейский «уазик» ехал по пыльной дороге по направлению к поселку. За поворотом у гаражей он потерял управление, запрыгал по ухабам и, чудом не перевернувшись, ткнулся в угольную кучу.

У ЗАБРОШЕННОЙ МТС. ДЕНЬ

На дороге появились четыре человека, один деловито смотал «ежа» и понес его к джипу, остальные спустились к Палычу.

– Не заметил? – с живым интересом спросил нервный, видимо автор изобретения.

Палыч шмыгнул носом, нервный обошел машину кругом, как бы осматривая повреждения.

А самый спокойный сухощавый парень вдруг подобрался и влепил Палычу ногой в голову. Тот закачался, но не упал. Каратист ударил тогда с разворота в живот, потом еще раз, по-другому, но в то же место.

Парень в пиджаке подождал, пока Палыч прохрипится и продышится, и спросил:

– Где ребенок?

– Не знаю я… – не нашел ничего лучше ответить Палыч и получил по яйцам. Тут уже он согнулся и свалился на землю. Правда, потом поднялся на колени.

– Говори быстро уже, – без выражения приказал парень в пиджаке, – отпущу.

Палыч смотрел в землю и молчал. Парень еще подождал, каратист врезал еще разок. Палыч громко стукнулся головой о дверцу, но все же потихоньку стал подниматься.

– Сколько тебе Алик обещал, только честно? А? Он же жадный! Я тебе вдвое больше положу, не глядя.

Палыч молчал.

– Вот уперся, мент! – удивился парень, оглянувшись на товарищей. – Ты че уперся? У тебя денег много? Или здоровья?

Тут он, видимо, уже сам разозлился и пнул его, довольно сильно. Но Палыч как-то прикрылся и вдруг, несмотря на грузность, юркнул змейкой вдоль машины. Каратист подпрыгнул, но Палыч поднырнул, ушел от удара и, пригнувшись, неожиданно ломанулся в сторону гаражей. Пока подхватились, он с невероятной легкостью перемахнул забор и завилял между угольными кучами. Нервного, который оказался быстрее всех и стал его догонять, Палыч коротко рубанул с ног – тот улетел в угольную пыль. Дистанция не сокращалась, тогда парень в пиджаке остановился, прицелился из длинного ствола, беззвучно выстрелил. Палыч споткнулся, его догнали, сначала один, потом второй, каратист, повалили. Подскочил разъяренный парень в пиджаке, остановил их, но сам врезал ногой пару раз.

– Где ребенок, мусор? Где ребенок?

Тот упрямо полз на четвереньках, капая кровью. Потом поднялся и опять рванулся вперед, к невидимой цели, которая оказалась деревянной изгородью. Жизненные силы не хотели оставлять Палыча в его последнем бою. И пока они думали, из забора, как меч из ножен, он мгновенно выдернул здоровый кол и обрушил его на голову каратисту. Вторым холостым взмахом он очертил невидимый круг, и тут уже близко подходить никто не стал. Палыча обложили. Он получил вторую и третью пули в живот, его еще попинали, но дальше было не рассмотреть, начался ветер, поднял угольную пыль…

ДВОР ТАТАРИНА. ДЕНЬ

Порыв ветра взметнул пыль, девочки и старик, которые сидели на плоских камнях посреди двора, зажмурились и отвернулись. Они играли в кости, рядом лежали монетки, а Дина записывала счет мелом.

Когда пыль улеглась, она посмотрела на кубики и возмутилась:

– Не было тройки! Двойка была!

– Как не было, как не было, зачем говоришь не было! – закричал Сейфуллин.

Света не видела, поэтому ничего сказать не могла, а собака вскочила с места и обеспокоенно сунула морду к фишкам.

– Я видела, видела, двойка была! Он жулик! Свет, он врет!

Старик принял оскорбленный вид.

– Жулик! Я все Александру Палычу расскажу!

– Пиши. Пиши двойка. Аллах все видит. Пиши что хочешь.

Дина записала и взяла кубики.

У КОСТИ. ДЕНЬ

Алик вошел в комнату, кивнул, сел на низкую табуретку. Костя смотрел в сторону, все молчали. Алик достал сигарету, помял.

– Не курим здесь, Алик, – тихо сказал кто-то.

Он сунул сигарету обратно в пачку, спрятал в карман.

– А ты зачем пришел-то? – без интереса спросил Костя. – Ты деньги принес? – Костя повернулся, чтобы поискать глазами чемоданчик.

– Костя, ты мне одно скажи. Ты мне веришь или ментам?

– Я верю, что за кассу кто-то ответить должен.

– Если хочешь слышать, слушай, – побелел Алик. – Я кассу не брал, клянусь ребенком! И не ты меня за нее спросишь!

Костя сдержанно выразил удивление, как бы подчеркивая опасную несдержанность собеседника.

– Я к тебе сам пришел, Костя. Ты же не пес, а я не волк. Ребенка оставь. Я от тебя бегать не буду.

– А ты мне и не нужен. Мне деньги нужны. А стоит твой ребенок теперь два лимона.

Алик затих, наконец произнес:

– Нету у меня. Сейчас…

– Ну, будешь по частям выплачивать. По сотке за палец.

Костя встал, встали Алик и остальные. Все вышли. Комната опустела.

ПУСТЫРЬ. УТРО

…Утро. На большой пустырь за гаражами выезжает джип и останавливается посередине. Двигатель заглушается. Слышны гудки тонального набора.

–Да.

– Скажи Косте, на месте я, – говорит Алик безжизненным голосом.

– Все привез?

–Да.

Через некоторое время с противоположной стороны медленно подъезжает другой джип и останавливается рядом. С минуту ничего не происходит. Наконец тонированное стекло подъехавшей машины опускается, и человек с нервным лицом, который дежурил у Алика во дворе, напряженно вглядывается в затемненный салон джипа. Проходит еще секунд пятнадцать.

Неожиданно он высовывает автомат и, спрятав голову, начинает палить без остановки. Открывается задняя дверь, и к нему присоединяется второй. Вылетают стекла, машина раскачивается, оседает, наконец стрельба прекращается. Оба выходят. Второй дает еще короткую очередь спереди. Они осторожно обходят расстрелянную машину и заглядывают внутрь. Салон пуст. Но мы видим, что задняя дверь чуть приоткрыта, а внизу, под машиной, кажется, кто-то есть… В эту же секунду раздаются выстрелы откуда-то снизу, по ногам. Оба падают как подкошенные, один, схватившись за раздробленную ступню, начинает истошно, по-бабьи, орать, другой, быстро извиваясь, уползает в сторону. Раздаются еще выстрелы, крик обрывается, и все стихает. Из-под своей машины, отряхиваясь от масла и осколков стекла, вылезает Алик. Он осматривается, открывает изрешеченную дверь, забирает у себя из бардачка какие-то мелочи, диски и кассеты. Потом быстро садится в другой джип и уезжает.

ДВОР ТАТАРИНА. ДЕНЬ

Игра шла уже долго, у Дины монеток лежало сильно больше, Сейфуллин нервничал и ругался вполголоса по-татарски. Света сидела в сторонке, смотрела на склон холма, на развалины рыбзавода, на дорогу. Собака примостилась рядом.

– Свет, а ты чего делать будешь потом?

– В смысле? – не поняла Света.

– Ну, когда домой вернемся.

– Не знаю. Тренироваться… А ты?

– Не знаю. Может, поеду куда-нибудь. В Австрию. Или еще куда-нибудь…

Света промолчала.

– Давай уедем, – как-то серьезно предложила Дина.

Света подумала немного.

– А куда?

– Да хоть в ту же Индию.

Сейфуллин поплевал на кулачок и выпустил кубики. Результат был неважный.

– Денег заработаем. И поедем, вдвоем. Там, кстати, трудных подростков в тибетские монастыри принимают.

– Во-первых, это в Китае…

Сейфуллин бросил кости в третий раз, застонал и схватился за голову. Дина скрупулезно посчитала очки и стала записывать.

Света думала о своем, гладила пса. Вдруг он вскочил с места и бросился вниз. Света подождала, потом поднялась, чтобы посмотреть. С другой стороны дома она увидела подъехавший джип. Света попятилась, услышала только лай и прервавший его выстрел. Старик вздрогнул, будто его подбросило, и метнулся туда.

НА ДОРОГЕ У ДОМА ТАТАРИНА. ДЕНЬ

Снизу двора не было видно, они начали подниматься по тропинке. Фигурка Сейфуллина показалась на секунду, бестолково помахала руками, снова исчезла. Ребята продолжали подъем.

С заднего сиденья, безумно кося заплывшим глазом, сползла Зоя. Рот у нее был заклеен скотчем, руки связаны, она выпала наружу и сначала тихо поползла, а потом изо всех сил кинулась бежать. Тут же споткнулась и упала плашмя, но снова проворно поднялась и припустила дальше.

ДВОР ТАТАРИНА. ДЕНЬ

Сейфуллин как безумный носился по двору с невнятными проклятиями. Сначала бросился в дом, потом вылетел оттуда, сшибая корзинки и горшки, ворвался в сарай. Причитая, он выбрался с каким-то свертком, стал срывать с него тряпки, пока не обнаружилось ружье. Высыпались патроны, сколько-то он подобрал и на ходу загнал в затвор.

Света с Диной держались за руки и стояли, окаменев. Бежать было некуда.

Сейфуллин залег у изгороди, прицелился и отчаянно крикнул:

– Аллах акбар!

Грохнул выстрел дуплетом, мощной отдачей щуплого старика отшвырнуло метра на полтора. Он снова зачем-то понесся обратно, подхватил с земли пару патронов, сменил направление и вдруг сел на землю.

– Убегай, убегай, – пробормотал он.

САРАЙ. ДЕНЬ

Света втащила сестру в сарай, судорожно закрылась на какой-то крючок. Они забились в угол, между дровами. Света старалась Дине закрыть глаза, может быть, чтобы та не видела, как она плачет. И еще старалась ровно держать ружье, направив его на дверь. Дина не отрываясь смотрела туда же. Снаружи, совсем близко, раздались выстрелы, четыре или пять подряд. Кто-то пробежал, потом опять два выстрела, крик. Несколько секунд прошли в полной тишине, потом кто-то толкнул дверь. Она не поддалась, но после двух ударов крючок слетел.

В проеме появилась фигура, потом вторая. Лиц было не разобрать, они тоже вглядывались в темноту.

– Где они – спросил кто-то.

Света держала Дину, но выстрелить почему-то не могла. Дина вдруг вырвалась и закричала:

– Папочка!

Алик подхватил ее на руки. У Светы и сил не было подняться, так бы и сидела в своем уголке.

ДВОР ТАТАРИНА. ДЕНЬ

Снаружи суетились Толян и Миша, показывали, куда спускаться. Посреди двора лежал ничком старик Сейфуллин, у сарая еще кто-то.

Сквозь слезы Дина толком ничего не могла разглядеть, только уткнулась носом в папины волосы, они пахли сигаретами и одеколоном, который ей всегда очень нравился.

У ПОДЪЕЗДА ДОМА АЛИКА. УТРО

Бабушка суетилась, пересчитывала чемоданы, которые грузил в багажник Миша. Поправляла шапочку на Дине.

– Осторожно там, на этих лыжах…

– Ну, прекрати, мама… Мне не до лыж будет… Надо все покупать, мебель, все… Новый дом, представляешь!

– А уже закончили ремонт-то? – шепотом спросила бабушка.

– Говорят, да. Ну, все же надо проверять. Хоть и Европа, а все то же самое…

– А школа как же?.. – вдруг заплакала бабушка. Дина уселась в машину, будто разговор ее совершенно не касался.

Наташа поняла, что тоже сейчас разревется, и резко ее оборвала:

– Мам, там тоже школы есть, не тайга…

Толик вышел с глупым бультерьером на поводке и большим собачьим ящиком в другой руке.

– Корм положили, Толь?

– Да килограмм десять, хватит уж… На дорожку…

– Где Светка-то? – занервничала Наташа.

– Да щас… Собирается на тренировку вроде… Посмотрели наверх, Светина голова мелькнула у окошка.

Дина мрачно глянула туда же и отвернулась, чтобы включить магнитофон.

Собачий ящик с трудом запихнули, Алик наконец захлопнул багажник.

– Ну, все вроде…

Он пожал руку Витьку, хлопнул по спине Толика. Все стали целоваться, бабушка маму, потом Алика…

– Ну, чего… – опять глянули наверх. – Свет! – позвал Алик.

Она тут же выглянула, будто ждала у окна.

– Ну, поехали мы уже… Выйди…

Все уже попрощались, пауза была лишней. Толя с Аликом обнялись еще раз. А Дина слушала радио в машине.

Света вышла сразу, уже одетая по-спортивному. Наташа расцеловала ее, потом глянула растерянно на машину.

Дина повернула голову и вдруг яростно задергала ручку. Дверь никак не открывалась, кто-то помог снаружи, и она чуть не вывалилась.

Она оказалась напротив Светы, но друг на дружку они старались не смотреть.

– А что ты, не могла, что ли, с нами?.. – сердито спросила Дина, хотя прекрасно все понимала.

– Ты же знаешь… – ответила Света. – У меня стрельба, сборы…

Дина еще постояла, потом губы у нее расплылись, и они обнялись.

В МАШИНЕ. УТРО

Когда машина тронулась, Дина уже не оборачивалась. Слезы высохли, на плече у нее лежала папина рука. Музыка играла какая-то знакомая.

Дина в такт стала тихонько двигать плечами, потом достала старый карандаш губной помады и, найдя себя в зеркальце, поставила над переносицей точку.

Две фигурки, Света и бабушка, стояли у подъезда.

– Ну что, – сказала бабушка. – Беги на тренировку, опоздаешь…

– Да-а, а у меня не будет сегодня… – Света развернулась и пошла обратно в подъезд.

КОНЕЦ

Две девочки, две сестры – маленькая и большая, танцуют индийский танец. Танец живота. На этом фоне идут титры картины.

СВЯЗНОЙ

ЗОНА

Женщины говорят в камеру.

ТИТРЫ

– Меня в крытку перевели. И на следующий день кипеж поднялся. Девчонка одна в побег ушла. Из крытки, на рывок! Такого не было у них отродясь.

Нас кум тряс двое суток… Но и захотел бы кто – сказать нечего.

Не делилась она ни с кем…

– Девка дерзкая была. Весь концлагерь наш вверх дном перевернула. Суки прыгали, как каштанки в цирке. Ищи ветра в поле!

Проверки потом чуть не из Москвы приезжали…

– Я сама ее не знала… Говорили разное, что генерал какой-то летчик у нее был, вертолет из Чечни угнал и за ней прилетел. Была басня, что охрану газом каким-то она усыпила, а старуха одна божилась, что на метле ее видела.

Причем старуха-то – воровка с понятиями, зря врать не будет…

– Вот фотография… – протягивал кому-то карточку Армен. – Не знаете ее?

– Красивая девчонка…

ДАГЕСТАН. УТРО

В ущелье между двумя синими горами раскинулся аул. Солнце выстреливает тремя мощными лучами, и из радиоточки сразу включается мулла. Из-за косогора появляется стадо баранов, за ним два человека, отец и сын. Ильяс вчера вернулся из армии. На нем дембельский мундир с аксельбантами и золотыми погонами. Отец шутит, дергает его за полу, тот уворачивается.

За перевалом открывается другая долина. Ее пересекает автомобильная дорога. Это трасса Ростов-Баку. Пастухи некоторое время смотрят вдаль, в ту сторону, где по шоссе мчатся грузовые фуры, пролетают два черных «мерседеса».

Ильяс отворачивается и видит собаку, огромного кавказца, который несется к ним от пастушеской будки с загоном. Они кидаются друг другу навстречу, Ильяс хватает собаку за уши, хохочет, отбивается. Из будки появляются братья и дядя. Все обнимаются.

ПАСТБИЩЕ. ВЕЧЕР

Смеркается. Пастухи сидят у костра, говорят по-даргински. Они жарят мясо, кто-то аккуратно ломает сыр. Вдруг начинает лаять собака, двое вскакивают – совсем рядом проскользнула змея. Ильяс с братьями, осторожно вглядываясь в траву, идет следом.

– Зачем она тебе? – окрикивает его дядя.

– Поймаю ее сейчас.

– Кто сердце живой гадюки съест, тот храбрым будет, – добавляет брат.

– Если его самого змеиное племя не сожрет! Это старая сказка, только на дураков не действует.

– Э, правда, брось, сынок.

Ильяс, улыбаясь, продолжает вглядываться в траву…

– Ушла, гадюка…

ПАСТБИЩЕ. УТРО

Утром солнце выстреливает так же неожиданно, как и вчера. Пастухи собираются домой, вьючат лошадь. Ильяс стоит поодаль, смотрит куда-то вдаль, на дорогу.

– Вот палка тебе, – говорит отец. – Дед твой еще с этой палкой пас. Послезавтра братья приедут, мать сыра свежего пришлет. Чего еще хочешь?

– Спасибо, отец, ничего не надо.

– Э, как ничего… Женщину хочешь, наверное, – смеется отец. – Скоро найдем тебе невесту, уже время. А жеребец хороший вырос?

– Красавец жеребец, отец!

– Понравился жеребец?

– Э, красавец…

– Твой будет. Баранов тоже отдам. Живи только…

– Спасибо, отец…

– Ну, счастливо, послезавтра братья придут…

Маленький караван уходит, Ильяс, убедившись, что старшие скрылись из виду, закуривает. Они остаются вдвоем с собакой, долго бредут вдоль стада. Солнце поднимается все выше, горы становятся зелеными, потом желтыми.

Ильяс долго лежит на животе, грызет травинку, смотрит прямо перед собой. Слушает кузнечиков. Вдруг он приподнимается и по-кошачьи прыгает куда-то в кусты. Пес удивленно вскидывает уши. Трещат ветки, еще прыжок, и прямо из-под ног Ильяс выхватывает змею. Закусив губу, он делает резкое движение и отбрасывает порванную гадюку далеко в сторону. У него на ладони бьется маленький коричневый комок. Стараясь не зажмуриться, он быстро его глотает. Собака настороженно смотрит на хозяина.

– Не сдохну, как думаешь? – Ильяс достает фляжку, полощет рот. Потом внимательно смотрит на собаку. – Слушай, Барс, у меня страха нет, понял?

Он делает зверское лицо и, рыча, наступает на пса.

С пригорка, где они возятся, хорошо видно шоссе. По нему мчатся машины, едет рейсовый автобус. Ильяс играет с собакой, хватает ее за уши, то нападает, то, хохоча, отскакивает…

АВТОБУС. ДЕНЬ

В автобусе у окна сидит Армен. Он думает, смотрит на горы. Вдали едва видны две фигурки, человека с палкой и собаки. Они гоняются друг за другом, видимо, играют…

ПАСТБИЩЕ. ДЕНЬ

Ильяс провожает взглядом автобус. Пес, высунув язык, останавливается, но тут хозяин резко хватает его, да так, что тот, взвизгнув, отскакивает.

– Э, собачка, тебе сердце гадюки надо съесть… – смеется Ильяс.

Они стоят посреди долины, пес и пастух. Ильяс, опершись на палку, смотрит, как автобус скрывается за горизонтом. Проходит еще некоторое время.

– Иди, паси баранов, – говорит он собаке. – Иди! Охраняй!

Ильяс втыкает посох в землю и не спеша направляется в сторону шоссе, на трассу Ростов-Баку.

МОСКВА. АЭРОПОРТ ШЕРЕМЕТЬЕВО-2

Эффектная девушка в темных очках и на высоких каблуках пересекла стоянку аэропорта и остановилась у выхода.

Она постояла какое-то время, не обращая внимания на парковщиков, пассажиров и проходящих мимо цыганок с детьми.

– Красивая, я твою судьбу через сегодняшний день вижу, – сказала одна.

Проезжали машины, девушка стояла, слушала, потом дала цыганке денег, и у нее зазвонил телефон. Она достала его из сумочки, послушала и сказала:

– Я уже четыре минуты как на месте.

Распахнулась дверь белого микроавтобуса, который стоял прямо за ней, и рядом возник вежливый человек маленького роста.

– Добрый день, – сказал он с небольшим кавказским акцентом. – Заходите.

В салоне сидели некрасивая девушка в форме стюардессы и печальная толстая собака. Маленький позвонил, и из соседнего «мерседеса» вышли двое мужчин, что было видно через окно.

– Здравствуй, – сказал один, поднявшись в автобус. – Ильяс меня зовут.

– Добрый день, – прохладно отозвалась она. – Катя.

– …А это родственник мой, муж сестры двоюродной. Он по-русски не говорит совсем, горец…

Ильяс был одет теперь в богатый костюм, на руке – дорогие часы и перстень. Родственник выглядел совсем диким, но тоже был похож на гангстера.

– Мне тебя хорошие люди порекомендовали, – продолжил Ильяс. – Сказали, девушка серьезная.

– Правильно сказали, – в тон ему ответила Катя. Ильяс улыбнулся и кивнул маленькому:

– Ну, рассказывай.

– До самолета – тридцать минут. Идете вы вдвоем, с этим человеком, – показал он на родственника. – Держитесь все время рядом, друг друга не знаете. Это ясно?

– Абсолютно.

– Стюардесса рядом будет, пойдет впереди. Если что, увидит оперов, собак, перевесит сумку на другое плечо. Так что вы на нее смотрите. Тогда совсем близко к нему надо быть.

Катя кивнула, но на стюардессу и на родственника даже не взглянула.

– Собаки если кинутся, не пугайтесь. Это течная сука, у него на штанах ее кровь будет. Собаки по-любому на этот запах среагируют, даже если вы в метре от него будете. Его возьмут, пока будут проверять, вы с товаром уйдете. Вопросы есть у вас?

– Есть один. А среди тех собак сук не бывает? – спросила Катя.

– Служебные собаки в основном кобели. В девяноста процентах случаев.

– Ну, это ничего еще… Я на кобелей везучая.

Стюардесса кисло отвернулась, Ильяс улыбнулся.

– Дай обувку примерить, – приказал он. Маленький достал из под сиденья коробку с надписью «Гуччи».

– Наденьте, тридцать шестой размер, ваш, как просили, – в коробке лежали модные красные сапоги на толстой платформе.

– Просили, во-первых, тридцать шесть с половиной, – спокойно ответила Катя, – а во-вторых – синие.

– Тридцать шесть с половиной не было, не нашли, – занервничал маленький, – вам в них только два часа пробыть… А уж синие или красные, это значения не имеет…

Стюардесса злорадно блеснула глазками.

– Это в твоем колхозе значения не имеет, – вдруг ледяным голосом произнесла Катя. – В горах. А здесь имеет. Я под синие сапоги одета.

Маленький побагровел, а Ильяс осторожно заметил:

– Послушай, сапоги поменять никак не получится, товар уже в эти заложен. Почему в красных не можешь?

– Да я хоть с голой задницей могу. Только люди внимание обращать будут… Вы же под свой костюм папаху не носите? Да еще с товаром…

Ильяс задумался и почему-то посмотрел на родственника-горца.

– Э, у нас по-всякому ходят, – помрачнел он и вдруг резко перешел на даргинский. Маленький начал было оправдываться, но Ильяс начал просто звереть от ярости. Положение надо было как-то спасать.

– К этим сапогам сумку хотя бы красную надо, – сказала Катя безразличным тоном и поднялась.

Маленький судорожно посмотрел на часы.

– Пятнадцать минут осталось…

Но Ильяс рявкнул, и тот бросился к двери.

Маленький едва поспевал за длинноногой Катей; около витрины бутика она приостановилась. Снаружи на стенде висели сумки, маленький сдернул красную и бросился к кассе. Катя, не обращая на него внимания, не спеша вошла, стала выбирать.

– Вот же, красная, купил уже, – прошипел маленький, весь покрытый потом.

– Эту маме своей подари.

Тот пошел пятнами и утерся носовым платком. Пришлось отнести эту сумку назад любезному юноше-продавцу и еще подождать. Наконец Катя выбрала подходящую, сунула ему в руки и направилась к выходу.

Маленький посмотрел на ценник, но Катя уже выходила из магазина. Обливаясь потом, он вытряхнул продавцу мятую кучу денег из карманов, тот невыносимо долго их расправлял, а потом сказал:

– Прошу прощения, еще тысяча шестьсот двадцать рублей.

Маленький изменился в лице – денег у него больше не было.

– Слушай… Возьми часы, а… «Редженси», швейцарские… Две штуки стоят… Очень надо, сумочка понравилась… Можешь, а?

Юноша любезно улыбнулся.

– Да, это возможно, – вежливо ответил он.

Маленький несся через стоянку аэропорта, как карманник.

Сучке задрали хвост, помакали ваткой. Потом втерли кровь в отвороты брюк и в носки мрачному родственнику-гангстеру.

Катя надела сапоги, пересыпала содержимое своей сумочки в новую.

По знаку Ильяса гангстер взял чемодан и вышел из автобуса.

Через стоянку он направился к залу вылетов.

Пара беспородных кобелей на остановке маршрутного такси задрали носы и припустили по ветру.

Ильяс помог выйти Кате и открыл перед ней дверь «мерседеса».

Гангстер-горец с тяжеленным чемоданом почти миновал стоянку, увидел, как остановился перед входом белый микроавтобус и высадил стюардессу.

Собаки с воодушевлением неслись через всю площадь, но, к счастью, человек с чемоданом уже заходил в стеклянные двери. Как раз за его спиной выскочила из «мерседеса» девушка и зашла следом.

В комнате свиданий ростовской колонии строгого режима – осужденные женщины. Они говорят в камеру.

– Соколова Евгения, 105-я, часть первая, восемь лет…

– Кантор Татьяна, 206-я, 101-я, часть третья, шесть лет…

– Гудзиева Эльмира…

– Вележаева Анастасия…

– Коротких Ирина…

– Разлогова Светлана, 105-я, часть вторая. Третий год заканчивается, полсрока уже. А вы кино снимать будете?

– Да, кино, – отвечает Армен. – Артистку ищу. Вам с этой девушкой встречаться не приходилось?

…Сзади остались серые кирпичные корпуса и вышки, пролетела внизу паханая полоса с колючкой. В степи еще кое-где лежал снег, особенно в оврагах, с высоты взгляд охватывал курганы, шоссе, которое гудело впереди. Воздушный поток поднимал вверх, но уже гудела снизу четырехрядка, разнося высоко в небо запах соляры, асфальта и жженой резины. Со стороны станицы поднимался дым завода и печных труб.

СТАВРОПОЛЬ. ВЕЧЕР

В пустом темном зале ставропольского театра за освещенным режиссерским пультом сидит Армен. Курит. Идет репетиция «Дяди Вани». Армен изредка подает реплики, что-то спокойно объясняет.

В зал тихо заходят три человека, одетые в черные дорогие костюмы, и вежливо останавливаются у входа. Ассистентка, пробравшись к ним между стульями, о чем-то растерянно шепчется, но Армен вроде не обращает на это внимания, и она усаживает незнакомцев на последний ряд. Один из них – Ильяс. Репетиция продолжается.

Гости внимательно смотрят спектакль.

– Дорогая, что за постановка? – тихо интересуется Ильяс.

– Чехов… «Дядя Ваня», – робко отвечает девушка.

– «Дядя Ваня»… Ты извини, я из аула сам, – улыбается Ильяс. – За всю жизнь только одну книгу прочитал. В шестнадцать лет. «Духи сибирской равнины» называется. Про шаманов, древних людей… Интересная… Больше ни одной книги не прочитал.

Девушка поправляет очки.

– Этот режиссер, который постановки делает?

– Да… Это режиссер.

Не оборачиваясь, Армен невольно прислушивается к тому, что происходит сзади.

В зал заходит толстый человек с папкой.

– Продолжайте, продолжайте, – машет он в сторону сцены и небрежно здоровается за руку с Арменом.

– А этот кто? – спрашивает Ильяс.

– Это главный режиссер.

– Зачем доктор на табуретку встает, как аист! – громко говорит главреж по-армянски. – Что, повеситься хочет?

– Так лучше, Арутюн Тигранович, – по-русски сухо отвечает Армен.

– Как лучше, чем лучше? Мне это непонятно! Если только он повеситься хочет… Ты повеситься хочешь, Владимирцев?

Пожилой актер смущенно улыбается.

– Не хочешь? А молодой режиссер – почему-то хочет кого-нибудь повесить… – все балагурит главреж.

Армен бледнеет, по-прежнему думая про странных людей на последнем ряду.

– Я бы вас повесил с удовольствием, Арутюн Тигранович, – вдруг глухо произносит он и начинает собирать бумаги. – Репетиция окончена, спасибо.

Главреж непроизвольно открывает рот, растерянно озирается по сторонам и натыкается взглядом на трех дагестанских бандитов в глубине зала.

Ильяс, выдержав паузу, приветливо говорит:

– «Дядя Ваня», в школе дети даже учат… Что ему непонятно было?

Ассистентка, ни жива ни мертва, глупо улыбаясь, приподнимается с соседнего места:

– Здрасьте, Арутюн Тигранович!

ОКОЛО ТЕАТРА

Армен с Ильясом в сопровождении двух товарищей выходят на улицу.

– Я сам из аула, Армен, – говорит Ильяс, – Чехова даже не читал. Ильяс меня зовут.

– Я знаю… Понял. Армен.

КАБИНЕТ

Из-за шторы в своем кабинете бледный главреж наблюдает, как садятся в большой черный «мерседес» четыре человека.

– Я слышал, искал ты меня? – спросил Ильяс.

– Да, искал… Не ожидал здесь увидеть…

– А я пришел постановку посмотреть, театр…

– Театром интересуетесь?

– Понемногу всем интересуюсь. Мне учительница одна с Махачкалы рассказывала, что хорошие постановки делаешь.

Армен смущенно кивнул.

В МАШИНЕ

– А зачем искал ты меня?

– Я про тебя тоже слышал, конечно… А вообще, мне человека найти нужно.

– Что за человек?

– Девушка одна. Она в тюрьме сидела, на зоне в Ростове, год назад. А потом пропала.

– Совсем?

– Совсем. Из внутреннего изолятора. Никто не знает как.

Армен достал фотокарточку и протянул Ильясу.

– И эту девушку тебе найти надо?

– Как воздух. Я ее каждый день ищу. Только следов нету.

Почувствовав некоторое сомнение собеседника, Армен добавил:

– Скажешь, чем расплатиться, – все сделаю. Рабом стану.

Ильяс помолчал.

– А зачем тебе девушка эта? – поинтересовался он.

– Жениться на ней хочу, – мрачно ответил Армен.

– Попробовать можно, Армен. Закину… А я тут одну постановку хочу замутить, но, знаешь, культурный человек нужен. Режиссер, типа тебя. Постановщик.

Пожилая веселая зэчка рассказывала историю непутевого мужа.

– Он из рейса возвращался – король. Бабла у него море было. Один раз привез сапоги югославские в коробке. А коробки две. Я сапоги меряю и спрашиваю: «А эти кому?» На вторую коробку. Он ржет, коробку открывает, а она полная денег! Из пивной шел, тропинку выкладывал четвертаками – а пивная была за квартал…

Армен улыбается, кивает, меняет кассету в камере.

Худенькая блондинка.

– А сын ничего не знает, сказали – уехала мама, вместе с бабушкой. Ему четырнадцать лет.

Следующая – фатальная женщина.

– Я знала и режиссеров, и артистов. И многих других. Ваша как фамилия?

– Мартиросян…

– Вы какие кинофильмы снимали?

– Этот первый будет… Дебют. А вы эту девушку не знаете?

ЧАСТНЫЙ ДОМ. НОЧЬ

На большом столе стоят чашки, кофейник, пепельница. Ильяс и Армен сидят друг напротив друга, курят. Перед Арменом куча исписанной бумаги, какие-то рисунки.

– Он в Бога не верит? – задает Армен странный вопрос.

– Он в бабло только верит.

Армен продолжает что-то задумчиво чертить.

– В колдовство, сглаз, порчу не верит он?

– Не знаю, брат.

– Что он любит?

– Кошек! Кошкодер – ему погоняло дано…

– Кошек… А что он не любит больше всего?

– Русских он не любит. Генерала как зовут, памятник во Владике есть?

– Ермолов.

– Генерал Ермолов этот его прапра… короче, дедушку его деда повесил. Очень у них в роду это запомнилось.

Армен затягивается, думает.

– Боится чего-нибудь?

– Конечно, боится, наверное… Это только у меня страха нет, – улыбается Ильяс.

МОСКВА. УТРО

Большая оранжевая мусоросборочная машина остановилась у контейнеров в квадратном дворе семнадцатиэтажек. Леша спрыгнул, выдернул пульт, зад зашевелился. Отмеренным рывком он толкнул контейнер к захватам, нажал кнопку, и железный ящик опрокинуло в мусоросборщик. Кое-что высыпалось мимо, Леха подтолкнул следующий, свистнул в сторону четырех собак, бесстрастно ожидающих окончания процедуры, и кинул им пакет из-под сиденья. Они скромно приблизились, подхватили приготовленную колбасу и ушли, не задерживаясь. Пока содержимое контейнера утрамбовывалось, он набрал номер на мобильном и подвез последний ящик, что было видно по маленькому телевизору в кабине. А камера, соответственно, стояла на верхней раме кузова.

– «Большой и малый джихад», – прочитал он в трубку название зеленой брошюры, выпавшей из контейнера. – «Путь воинов Аллаха». Восьмой микрорайон, улица Академика Варги, одиннадцать, корпус три или девять, корпус один.

Прессовочный механизм загрохотал.

– Чего? – не расслышал Леха. – Да нет, здесь татары, наверное, живут… Ну, кости бараньи… Так свежие! Праздник татарский как называется? Ну вот, байрам… Вот вчера и был этот уйрам-байрам, телевизор смотришь?

Захваты сомкнулись в третий раз и вознесли в воздух контейнер.

– Казань, 1999, типография имени Фотиевой, заказ 237.

Леха нажал отбой, подобрал, что просыпалось, и закинул в кузов вместе с брошюрами.

Собаки деловито и без ссор заглотали колбасу между гаражами и двинулись дальше дружной четверкой.

Замелькал грязный асфальт под лапами, пакеты, мусор, следы протекторов…

ОКРАИНА СТАВРОПОЛЯ. УТРО

На задний двор теплоэлектростанции, где стоит знакомый «мерседес», въезжают еще две машины. Минуту они просто стоят, потом открываются двери и выходят люди. Из «мерседеса» выходит Ильяс, навстречу ему – человек из прибывших, очевидно – главный. Они здороваются, начинают разговаривать.

Некоторое время спустя Армен, который сидит на переднем сиденье, видит, как Ильяс удрученно качает головой и подает печальный знак. Из «мерседеса» выводят седого бледного человека в мятом костюме. На шее намотана веревка. Он покорно следует за своим провожатым, как на поводке, даже не пытаясь дернуться.

Главный из прибывших и его бойцы, онемев, смотрят на двоих людей, идущих к железной опоре высоковольтной линии.

– Что за человек, Ильяс? Я первый раз его вижу…

– Кто-то должен отвечать за это, Арик. Некому отвечать больше…

В седом человеке мы узнаем актера Владимирцева. Ему на голову провожатый надевает желтый целлофановый пакет с нелепым рисунком мультипликационного кота, веревку перекидывает через балку.

– Первый раз его вижу, этого фраера, совестью клянусь. Сам из него душу выну, если он тебя обокрасть хотел, – быстро говорит Арик, не отрывая взгляда от вышки. – Давай вместе сейчас его спросим…

– Я спросил уже, Арик. Он на тебя брешет, – глядя ему в глаза, произносит Ильяс. – Стариков казнить приходится, но правду узнать надо…

Арик, не отрывая взгляда, смотрит на место казни. Ильяс тоже оборачивается.

– Может, сейчас захочет правду сказать, – задумчиво говорит он.

Его товарищ под вышкой ждет, что-то спрашивает старика, но тот лишь отчаянно мотает головой. Тогда человек проверяет прочность узла и легонько толкает Владимирцева в спину. Сорвавшись с бетонного блока, тот начинает сучить ногами, пытается оседлать опору, так что палачу приходится держать его за колени, пока жертва не затихает. Видимо, по брюкам течет, и он вытирает руки о траву. Тело с неестественно вывернутой головой тихо покачивается, и только улыбается с пакета глупая рожа кота.

Армен видит на лице Арика почти неприкрытый ужас. Он опускает глаза.

Ильяс садится в машину, его товарищ, подумав, обрезает веревку, вместе с другим бойцом они волокут тело к «мерседесу» и закидывают в багажник. Машина уезжает.

Опять осужденные сменялись перед камерой. Постарше, помоложе, красивые и не очень. Рассказывали про себя…

– Калитина Оксана… Я совсем не жалею… Совсем. Пусть Бог меня накажет, но эту падлу я бы еще раз встретила и еще раз убила…

– Лазовая Лариса…

Другая пела:

– Я росла и расцветала до семнадцати годов, а с семнадцати годов…

Еще какая-то девчонка…

– Я за топором пошла, к Салохиным, к тете Вале. Говорю: дайте топор, у нас сломался, мясо разрубить надо. Ну, принесла топор. Уже этим топором Витя тело разрубил, в пакеты все сложили и утром на автобусе уехали. Ну, а тетя Валя и сообщила потом, если бы топор не сломался, может, и не было бы ничего. А Витя на воле, в Хабаровске где-то. Ну, а артисткой я бы могла быть, наверное. А раздеваться не надо будет?

ЧАСТНЫЙ ДОМ. ДЕНЬ

Армен, улыбаясь, курит в кресле. Ильяс, радостный и возбужденный, показывает ему фотографии.

Молодые борцы-вольники на ковре, мальчишки с тренером в секции, соревнования…

– Смотри, это в Ростове, всесоюзная спартакиада… Это чех, хороший парнишка, с Грозного, мастер спорта международного класса, слушай… На третьей минуте я его выкинул…

Ильяс оглядывается и вдруг легко делает сальто назад.

– Ты шахматист, наверное? – серьезно спрашивает он Армена. – А то я тебе все про борьбу да про борцов…

– Нет, – смеется Армен. – Я фехтованием занимался, в детстве.

– Слушай, сломали мы его! Все бросил здесь, уехал… – радостно улыбаясь, вдруг говорит Ильяс. – Я у него страх в глазах увидел! Нет в нем силы больше, – кричал, сердце ему вырежу, а сам уехал… Хитрый, змей, был, но сломал ты его!

– Ты хорошо разводил… А если бы он к вышке пошел?

– Э-э, – махнул Ильяс, – дернули бы быстро…

Постучав, из-за двери показывается несколько смущенный, но разгоряченный актер Владимирцев с желтым пакетом и пиджаком в руках. Под рубашкой видна альпинистская обвязка.

– Я прошу прощения… Ребята костюм хотят выбросить, а он новый совершенно…

– Не могу уговорить его, – кричит из коридора «вешатель», – зачем такой костюм…

– Да его только почистить, замечательный костюм, пиджак вообще чистый, зачем же выбрасывать…

– Александр Михайлович, – вмешивается в спор Армен, – да возьмите, конечно…

– Александр Михайлович, дорогой, давайте купим новый вам, бежевый, или какой хотите, – кричит Ильяс.

– Да жалко, ей-богу, новый костюм, от пыли отряхнуть только, брюки уже высохли…

Общими усилиями Владимирцева успокаивают и выпроваживают. Ильяс возвращается в комнату, подходит к двери на террасу, с которой открывается вид на мягкий южнорусский пейзаж.

– Арменчик, дорогой, ты красивую постановку сегодня сделал…

Армен кивает, улыбается.

– Теперь уезжать надо. В Москву.

– Зачем?

– Должок один есть у меня, кровный… Да и вообще, веселее в Москве. А у тебя здесь дела?

– У меня одно дело, Ильяс. Девушку эту найти.

– В Москве и будем искать.

– Узнал про нее что-то? – напряженно спросил Армен.

– Разное говорили… – ответил Ильяс. – И что по воздуху улетела, и что научилась все замки открывать… Может, брехня, не знаю… Но по-любому, искать ее теперь на воле надо.

ШЕРЕМЕТЬЕВО-2

…«Мерседес» подруливал ко входу. Ильяс был за рулем, Катя рядом.

– Ну все, пойду я.

– Погоди, подойдет он… – кивнул Ильяс в сторону стоянки. – Там на приеме человек будет, Арик зовут. Пацан он душноватый… так ты скажи, что моя невеста…

– Я, вообще, сегодня судьбу свою не ждала встретить.

– Э, судьбу каждый день ждать надо, – серьезно сказал Ильяс.

– Мне с утра цыганка то же сказала, – ответила Катя.

Гангстер был уже совсем близко.

– Удачи тебе, сестренка, – сказал Ильяс. – Может, встретимся скоро.

– Если сучка не попадется, – ответила Катя. – Судьба и обмануть может.

– Если что, я за тебя отвечу.

Перед камерой – воровка в росписи. Другая предлагает любовь за сигареты. Третья – плачет. Четвертая – плюет в объектив. Пятая – показывает стриптиз. Шестая – сумасшедшая.

А седьмая была особенная. Она молчала.

– Я буду делать что-то. Про условно-досрочное хлопотать… Вытащить тебя отсюда надо, – говорил Армен, расхаживая по комнате.

– Не надо. Замков-то нет.

– А чего же ты здесь сидишь тогда?

– Годик отсижу, потом улечу, – засмеялась Катя. – А ты помочь чем-то хочешь?

– Хочу.

– Ты адвокат?

– Нет, режиссер… Ну, это неважно.

– И чем же ты помочь хочешь?

– Может, расписаться нам…

– В смысле? Замуж за тебя выйти?

– Ну, да…

– А если меня жених ждет?

– Пойми, я хлопотать за тебя смогу… Вытащу я тебя отсюда…

– Ты сделай предложение, а я подумаю. Вдруг – судьба.

– Выходи за меня замуж.

МОСКВА. ДЕНЬ

В мониторе, установленном в кабине Лешиного «КамАЗа», было видно его самого, пару бродячих псов, мусорные контейнеры.

Леша повозился с собаками, потом принялся за контейнеры. Один открыл, покопался внутри. На черном пластике разобрал и быстро разложил характерно разорванную сигаретную пачку, несколько смятых окурков с картонными мундштуками, позвонил по мобильному.

– Ломоносовский, дом пять. План курят, подловить можно.

С трубкой у плеча, Леша еще покопался в пакете, кинул собакам что-то съедобное.

– Опять фантики… – он вытащил несколько бумажек, в которые обычно заклеивают пачки денег, потом еще какой-то клочок.

Мимо проскакали трое чумазых беспризорников с пакетами и бутылками, заглянув по ходу в Лешины контейнеры на предмет чего-нибудь полезного.

– Тест на беременность, – продолжал Леша, – результат положительный, две полосочки – положительный, значит? Ну, вот… Смотрим женскую консультацию, подтверждаем квартиру.

Двое пацанов ускакали дальше, а третий задержался. Он сидел в сторонке на корточках, курил, вокруг него суетились голуби. Был он худющий и смуглый, лет десяти, с раскосыми монгольскими глазами.

Они долго смотрели друг на друга, потом Леша, не отрывая взгляда, подошел поближе.

– Как ты здесь? – вдруг спросил он, присел рядом и даже потрогал мальчика за руку.

Мальчик все так же смотрел снизу вверх.

– Будет что? – осторожно спросил Леха, но тут же слегка смутился и кивнул: – Ну да…

Помолчали еще.

Наконец мальчик улыбнулся и вынул из-за пазухи шерстяной носок, перетянутый нитками. Леша нитки развязал, и на ладонь ему выкатились четыре рябых голубиных яйца.

Он долго их разглядывал, а потом с чувством сказал:

– Спасибо, браток.

Мальчик встал и ушел, не прощаясь.

– Змей воздушный – за мной!

МОСКВА. ГОСТИНИЦА «РОССИЯ»

Армен расхаживал по большому гостиничному номеру, Ильяс брился в ванной, собирался куда-то.

– У меня встреча будет, – сказал Ильяс, надевая пиджак. – Пойти мне одному надо. Завтра девчонку искать будем, – он положил в сейф документы, пистолет и захлопнул дверцу.

– Скажи где, я сейчас начну, – отозвался Армен.

– Не найдешь, вместе лучше… Сам ее увидеть хочу.

– Здесь тебя ждать?

– Погуляй сходи, Кремль посмотри, Алмазный фонд… Позвоню тебе.

Армен неподвижно лежал на кровати с сигаретой, перед ним в окне открывался вид на Спасскую башню и Васильевский спуск. Было раннее утро. Телефон лежал у него на груди.

ЗОНА

…Армен ходил взад и вперед по комнате свиданий.

– …Я видел сон один… Про ангела… То есть нет, это правда ангел был…

Они помолчали.

– Но, главное, тебя я видел.

– Может, обознался?

– Нет. Всю жизнь я тебя ищу… Веришь?

Катя пожала плечами.

– Верю… Мне тоже цыганка нагадала всю жизнь счастья ждать.

– Я во всех зонах, тюрьмах был, в больницах даже…

– Да я сижу-то без году неделя…

– Вот видишь… А я знал, где тебя искать надо…

Катя посерьезнела.

– Знаешь… Если правда судьба, то еще встретимся… Не здесь.

– Правда… Я, Катя, жить без тебя не смогу уже.

Катя внимательно посмотрела на него.

– Я подумаю, только подождать все равно надо… Может, меня тоже ангел какой навестит…

– Ты подумай, я через неделю приеду.

КВАРТИРА. УТРО

Ильяс очнулся в незнакомой комнате. Руки были в наручниках, в вене капельница. Пиджак валялся рядом, в ногах. Он выгнулся, чтобы нащупать ногой телефон, это удалось не сразу, но потом трубка все же выскользнула из кармана, и он в несколько мучительных приемов придвинул ее к себе. Носом и подбородком стал набирать номер.

Звонок раздался неожиданно.

– Да… Где ты? – вскочил Армен.

– Попал в блудняк, слушай… Подстрелили меня.

– Где ты, Ильяс?

– На хате какой-то… В браслетах. Пулю словил, слушай…

– Где ты, можешь сказать? Окно есть?

– Посмотрю в окно…

Ильяс приподнялся, отчего его передернуло и на губах появилась кровь. За мутным стеклом с занавеской был виден кусок двора с детской площадкой и шпиль университета за кирпичными домами.

– Университет видно, – прохрипел Ильяс, упав лицом на трубку.

– Посмотри, еще что! Улица или номер дома…

Ильяс полежал еще немного, набираясь сил, потом поднялся снова. Второй раз было трудней, и ничего нового он не увидел. Он опять упал и, чуть отдышавшись, сказал:

– Нет, не вижу, Армен… Детская площадка есть… Подожди, мутит, слушай…

– Смотри еще! Машины есть во дворе? Номер машины какой-нибудь…

– Сейчас, – выдавил Ильяс, но лежал еще какое-то время лицом на трубке. Потом все же сделал отчаянное усилие и приподнялся в третий раз. Он вытянулся насколько можно, до дрожи головы, но недостаточно высоко: подоконник закрывал нижнюю часть двора, номера машин вдалеке разглядеть было невозможно.

Ильяс уперся ногой в пол, а руками взялся за раму кровати, наручники мешали, от напряжения кровь пошла вверх по капельнице. Передние ножки кровати все же оторвались от пола, но единственное, что он смог увидеть, была оранжевая мусоросборочная машина, въезжающая во двор.

Кровать с грохотом опустилась, и, стараясь не потерять сознания, Ильяс сказал:

– Не вижу… Мусорка въехала, М 511 МО… Оранжевая… – и снова уткнулся на трубку.

В этот момент открылась дверь, Ильяс поднял глаза и сказал:

– Маме позвонил, чтобы не волновалась.

Короткий удар уложил его обратно, человек забрал телефон, пиджак и вышел.

МОСКВА. ДВОР. УТРО

Двор был сталинского дома, а так – те же ракушки, и машин побольше. Из-за них добираться до помойки всегда было очень непросто, но огромный мусоросборщик ювелирно их миновал. Возле помойки опять сидели собаки, на этот раз две. Леша тоже дал им колбаски, потрепал по голове. Потом откинул крышку одного контейнера, запустил туда руку в перчатке.

Немного порывшись, он извлек пластиковый мешок, аккуратно развязал его и, воткнув в ухо телефонный наушник, набрал номер.

В пакете были кровавая марля, ампулы, упаковки из-под лекарств.

– Серафимовича, два. Бинты, антибиотики, дренажные тампоны, кардиостимуляторы. Огнестрелка серьезная. День, наверное, третий. Значит, привезли вчера.

Леша аккуратно завязал пакет, сунул его в пластиковый мешок побольше, спрятал в кабину.

«КамАЗ» стал пробираться дальше, пока не уперся в большой «мерседес», который небрежно занял полдороги. За тонированными стеклами было не разглядеть, на месте ли водитель, мусоросборщик мигнул фарами, подождал, потом сдал чуть назад и, забравшись левыми колесами на бордюр, начал продвигаться вперед. Кузов накренился, железная балка захвата угрожающе нависла над полированной черной крышей «мерседеса» и, оказавшись в паре сантиметров от нее, медленно поползла вперед. Стекло «мерседеса» опустилось, – водитель все-таки там был, а теперь, видимо, проснулся и неподвижно следил за маневром. Когда выхлопная труба оказалась напротив него, мусоросборщик выпустил струю вонючего дизельного дыма, спрыгнул с бордюра, а ржавая балка, просвистев вдоль лобового стекла, почти обрушилась на капот, не достав какого-нибудь сантиметра, но обильно обсыпав его комьями грязи и налипшим мусором. Водила вылез, осмотрел всю свою машину и долго глядел вслед мусорке.

Армен быстро пересек двор, сел в «мерседес», машина тронулась.

В соседнем дворе мусоросборщик опять остановился, перегородив им дорогу.

Парень в комбинезоне начал не спеша опрокидывать контейнеры.

Армен молча за ним наблюдал, пока резкий гудок не вывел его из задумчивости.

– Гудеть не надо никогда, – сказал он нервному водиле.

– Извините.

Последний ящик был опорожнен и откачен в сторону. Парень стал забираться в кабину, – но только их «мерседес» тронулся, как злосчастный контейнер, словно повинуясь неведомой силе, а на самом деле просто оставленный на откосе, покатился вдруг обратно на середину дороги. Водила дернулся, опять случайно нажал на гудок и, пробормотав «извините», в ярости выскочил, чтобы самостоятельно убрать препятствие. Армена это маленькое происшествие как-то заинтересовало, и когда в следующем проходном дворе мусорка опять встала перед ними возле помойки, он уже с любопытством стал наблюдать за продолжением.

Водила, бросив на пассажира косой взгляд, выскочил пробкой из машины, подлетел к кабине «КамАЗа». Парень в комбинезоне вылез, спокойно обошел его и направился к своим контейнерам. И только когда водила схватил его за плечо, мусорщик коротким ударом сломал ему челюсть.

Армен вышел, глянул в то место, где рухнул водила, взял из машины пальто и внимательно посмотрел на мусорщика.

– Нагрубил малость, – хмуро сказал Леша. – Водитель ваш.

– Мне с вами поговорить бы надо, – задумчиво сказал Армен. – Мне, наверное, ваша помощь нужна.

СЛУЖЕБНАЯ КВАРТИРА. ВЕЧЕР

Мелькали грязный асфальт под лапами, пакеты, мусор, следы протекторов…

Потом нажали на цифровую перемотку, замелькали в «стопе» гаражи, подъезды, другие собаки рядом с объективом камеры.

Пару раз перемотку останавливали, и в режиме «плей» с нижнего ракурса были видны то бамперы и номерные знаки машин на стоянке, то бомж на трубах, который метнул в камеру железной арматуриной, отчего камера дернулась, то ночные планы двора, где двое пацанов пытались вскрыть дверь у «нивы»…

– И давно у вас эти собачки работают? – спросил восхищенно Армен.

– Вот этот день должен быть, двадцать пятое…

Это был не день, а вечер или утро. Камера двигалась сначала рядом с машиной, потом обогнала ее и, ослепленная фарами, шарахнулась на тротуар. А когда машина остановилась, открылась дверь, вышли, оглядываясь, люди, камера осторожно подтрусила поближе. Двое осторожно стали вытаскивать кого-то с заднего сиденья. У одного ухо и пол-лица были заклеены ватой и пластырем, пальто было в крови. У Ильяса, белого как снег, которого они наконец вытащили, пальто, пиджак и рубашка были распахнуты, а на груди хлопал в такт дыханию полиэтиленовый пакет. Его схватили под локти и потащили к подъезду. Улыбаясь через силу, он что-то сказал заклеенному, тот ударил его несколько раз, второй вмешался, и они снова потащили его прямо на камеру. Заклеенный что-то рявкнул, брыкнул ногой, камера ушла за машину, и Леша запись остановил.

– Он?

– Он… – сказал потрясенный Армен. – Ты мент, что ли?

– Мусорщик, – ответил Леша.

– Короче, я должник твой, Леша, кто бы ты ни был.

Армен встал, надел пиджак. Сидели они, видимо,

давно, в странном помещении с аппаратурой, вольером, где дремали пара симпатичных стаффордширов и ошпаренная дворняга, со стойкой для снайперской винтовки и стеклянной камерой, где лежали на вате голубиные яйца.

– Ты мне не должник. Только за собачек этих ты теперь тоже отвечаешь. Потому что знать про них никому не надо, – сухо сказал Леша. – Потом, ты мне тоже помог, потому что информация, что в квартире этой находится твой товарищ, а не кто-нибудь другой, – информация довольно дорогая.

– Это для меня она дорогая, Леша. Потому что я сейчас еду эту квартиру брать.

Армен вытащил из кармана пальто обойму и ствол.

– Это сюда вставляется?

– Обычно сюда…

– Предохранитель?

– Ага… Квартиру эту, Армен, ты брать не будешь. Потому что квартира эта находится в разработке. И потом, там тебя завалят.

– Знаешь, брат… Я скорее тебе сейчас коленку прострелю, чем ты меня остановишь. Подъезд какой?

– Первый, – ответил Леша.

Армен взял пальто, двинулся к двери.

– Квартира двадцать шесть, – добавил Леша, отвернувшись к экрану. – С кем пойдешь-то?

– Найду пару земляков…

– Фамилии только напишите. И бумажки в карман.

Леша снова включил запись.

МЕТРО

Армен ехал в полупустом вагоне метро. На большой светлой станции, когда почти все вышли, Армен тихо переложил пистолет в карман пальто, потом снова кто-то вошел, но дальше он ехал уже спокойно, прикрыл глаза и, кажется, задремал.

ЗОНА

Армен стоял в предбаннике комнаты свиданий и через решетку двери молча смотрел на майора.

– Куда исчезла? – наконец выдавил он. Майор тоже долго молчал.

– Следствие началось… Тебя тоже спросят, наверное.

– Я же был неделю назад… Мы встретиться договорились…

– Где? – спросил майор.

– Здесь…

– Передумала, значит, – вздохнул майор, оглядев помещение.

Армен, глядя перед собой, миновал вахту и пошел к автобусной остановке. Сторожевые вышки и корпуса остались за спиной, но он не оборачивался.

Около хлебного фургона сидел на корточках и курил мальчишка с раскосыми глазами.

ДВОР. HAT.

Была ночь. Армен немного повозился с домофоном и вошел в подъезд сталинского дома на улице Серафимовича.

ПОДЪЕЗД. ИНТ.

Решетчатый лифт поднял его на седьмой этаж, он вышел, спустился на полпролета.

За прутьями перил внизу виднелась массивная железная дверь с табличкой «26» и смотровым глазком.

Этажом выше лязгнул замок, дверь открылась, Армен выглянул – вышел какой-то парень с мусорными пакетами. Пришлось тихо спуститься прямо через освещенную площадку еще ниже – мусоропровод был как раз между этажами. Было видно, как сосед открыл его, кинул один пакет, второй не влезал, он бросил его на полу рядом и захлопнул ящик ногой.

Армен переждал, пока замок наверху закроется, снял пистолет с предохранителя, приблизился к двери, послушал, даже принюхался к щели. Потом быстро поднялся наверх и вернулся с охапкой ковриков для обуви. Положил их под дверь, подумав, положил еще три соседних и, чиркнув зажигалкой, поджег. Быстро пошел едкий резиновый дым, в квартирах зашевелились.

Армен, стараясь не кашлять, стоял на своей площадке сверху, с оружием наготове.

Сначала открылась другая дверь, выглянула бабка в очках-лупах, заорала что-то про милицию.

Армен давился от дыма, когда ручка двадцать шестой квартиры повернулась.

Он подался вперед, но тут же отпрянул, потому что дверь открылась на цепочке, потом захлопнулась и открылась снова, но Армен остался на месте – из-за клубов дыма выглядывала тетка в ночной рубашке, потом появился ее лысый муж с пластмассовым ведром, плеснул на горящую резину, отчего дыму только прибавилось, и стал орать в глубину квартиры:

– Я твоему Игорьку руки поотрываю! Хулиганье! Я его в колонию сдам! Олигофрены!

– Сами вы олигофрены! – ответил ему пронзительный девичий голос из глубины квартиры. – Сразу Игорек! Нужна ему ваша дверь сраная!

Опять высунулась бабка:

– Я милицию уже вызвала. Вы переселяйтесь тогда, если дочка у вас такая! Каждую ночь наркоманы ходят к ней! Сожгут же всех к чертовой матери!

– Да успокойтесь вы, Василиса Андреевна, не орите! – крикнула мамаша, закашлялась и захлопнула дверь.

Через секунду дверь опять открылась, и лысый со шваброй стал пытаться разметать горящую кучу вниз по лестнице.

– Дверь закрой, дым же! – визжала жена. Лысый, обливаясь слезами и кашляя, боролся с резиной, снова высунулась бабка.

– Тушите, тушите… Не затушите, милиция подъехала уже. Развели наркоманов, сожгут весь дом!

– Да тебя саму сжечь надо, ведьма! – задыхаясь, заорал лысый. – Лида! Ведро!

Он метнулся за ведром, и в этот момент Армен проскользнул вниз.

Со второго этажа он увидел через окно патрульную машину с мигалкой. Пришлось опять подняться на лифте наверх, на седьмой, а на шестом крики все не утихали.

На площадке он огляделся, быстро развязал оставленный соседом мусорный пакет, сунул туда пистолет и не спеша пошел вниз.

Пожар почти ликвидировали, сержант-муниципал с автоматом и его напарник лениво оглядывали место происшествия.

– И сама она наркоманка небось, дочка их!

– Старый, нездоровый человек, вы понимаете, – объяснял про бабку закопченный папаша, стараясь запихнуть в дверь рыжую кошку, которая мешалась под ногами.

– Тебя переживу, не бойся!

Армен поздоровался и хотел пройти мимо.

– Здесь проживаете? – спросил сержант.

– Нет, не здесь, – ответил Армен. – В Ереване.

– Документики предъявим.

Армен достал паспорт.

– Здесь что делаем?

– От девушки возвращаемся.

– Девушка где проживает?

– Слушай, сержант… Зачем вопросы такие? Вдруг девушка – жена твоя окажется.

– Запрещенные предметы есть? – тускло спросил сержант и кивнул напарнику. Тот ощупал Армена, но ничего не нашел. Сержант помолчал, поглядел на него.

– Ты, это, в Ереване по девушкам ходи лучше. По месту жительства.

ДВОР. УТРО

Ранним утром мусорка остановилась в обычном месте. Леша вылез и увидел Армена, который подошел к контейнерам с другой стороны, откинул крышку у одного, молча покопался, потом перешел к другому.

– Этот можно уже? – поинтересовался Леша.

Армен ничего не ответил, выудил наконец нужный пакет, разорвал его и вытащил оттуда свой пистолет. Потом подошел к Леше.

– Это ты пошутил про квартиру двадцать шесть?

– А ты про коленку – тоже пошутил?

– Ты, мусорщик, – сказал Армен, – я человека ищу, который мне как воздух нужен. Чтобы ты меня за шутника не держал, я тебе сейчас обе коленки прострелю.

И ствол Армена через карман пальто уперся в Лешину ногу. Леша посмотрел вниз, на ногу.

– Знаешь, Армен, – задумчиво сказал он. – Встречал я парней и пострашней тебя.

Он снова опустил глаза, и Армен увидел, что в его живот тоже упирается ствол, правда с глушителем.

– Один мне тоже коленки прострелить решил. Лешин ствол повернулся на себя, уперся в ногу.

– Сначала эту, потом эту. Раздался хлопок. Потом – второй.

На ткани комбинезона Армен ясно увидел две дырочки.

Какое-то время он завороженно на них смотрел, пока Леша не взял и не приподнял обе штанины. И стало видно, что стоит он на двух тонких титановых палочках, а ног у него нет.

– Но я ему все равно, что не хотел сказать, – не сказал.

Леша расплылся во весь рот и штанины отпустил.

– Короче, есть один пацаненок, поможет он.

ГОСТИНИЦА. ДЕНЬ

Большой номер гостиницы «Россия» с видом на Кремль и Москву-реку обследовал черноголовый мальчик. Он постоял у окна, потрогал бутылки на журнальном столике, полистал какие-то газеты. Потом обернулся и уставился на Лешу и Армена своими раскосыми глазами.

Леша вопросительно поднял голову, мальчик застенчиво показал на кровать в спальне.

– Здесь спал он? – тихо спросил Леша.

– Он не спал. Утром приехали, он ушел сразу.

Мальчик отвернул покрывало, уткнулся лицом в подушку, потом поднялся и потрогал свои волосы. Леша подумал и спросил:

– Ему, знаешь, волос нужен хотя бы… А бритва есть?

Армен встал и принес из ванной станок. Мальчик взял его и отвернулся.

Они молча сидели в креслах, ждали.

– Какая квартира все-таки, а?

– Двадцать шестая.

– Нет.

– Двадцать шестая.

– Я был там вчера.

–Ну?

– Нет его там.

– Вот видишь. А пакеты с бинтами оттуда выносят. Армен не поверил.

– Оттуда, точно. Но не простая эта квартира. Там, понимаешь… Заговоренная она как бы. Ты, может, и не был там вчера. А может, в другом месте был… Но пацаненок поможет, не бойся, – Леша кивнул в сторону спальни.

Через приоткрытую дверь было видно, как мальчик, сидя на корточках, ковыряется с бритвенным станком.

– Как это – заговоренная?

– А так. Как люди заговоренные бывают, что его пулей не возьмешь.

– Ты что, таких встречал людей?

Леша посмотрел на Армена, подумал.

– Я разных встречал… Вроде как пацаны трепались, что сидят там у них экстрасенсы какие-то или колдуны, или, может, еще что… Вот эта квартира и разрабатывается.

– Колдуны?

– Ну, типа того. Ходили уже туда. Не раз. И ничего. Семья обычная… А друган твой живой. Пневмоторакс, третий день. Легкое прострелено. Помощь медицинская ему там оказывается, квалифицированная.

Я кровь с бинтов на анализ сдавал, показатели не критические. Нужен он им зачем-то. Он сам-то не колдун у тебя?

– Да нет… – растерялся Армен. – Он только сердце гадюки съел однажды. Чтобы страха не было.

– И что?

– Нет у него страха, – ответил Армен.

Мальчик достроил на столике большую пирамиду из комков газетной бумаги, а потом взял и поджег ее зажигалкой. Спальня наполнилась дымом. Армен вскочил, но Леша замахал рукой и удержал его. Противно начала пищать пожарная сигнализация, но Леша не шевелился, пока мальчик с измученной улыбкой сам не повернулся к ним.

Армен бросился тушить стол, потом застучали в дверь, и он пошел успокаивать горничных, а Леша с мальчиком взялись за руки. И стали разговаривать.

«Нормально все?» – спросил Леша взглядом. Мальчик кивнул.

Леша спросил еще что-то, мальчик ответил ему, Леша не понял, также, взглядом, переспросил и – понял.

Так они общались с полминуты, а Армен с обгоревшим пледом за ними наблюдал.

– Это вы… разговариваете?

– Ну да, – улыбнулся Леша.

– А как вы… Как ты понимаешь? – оторопел Армен.

– И ты поймешь.

Армен недоверчиво посмотрел на мальчика и взял его за руку. Мальчик смотрел на него.

– Правда живой? – не выдержал Армен, глядя прямо в раскосые глаза.

Мальчик засмеялся и кивнул снова. Леша засмеялся тоже.

Мальчику эффект понравился, он взял опять Лещину руку. Леша игру принял, и Армен через секунду вдруг понял его вопрос, переданный через цепочку.

– Я с ним из Ставрополя приехал, – ответил он вслух, потрясенно улыбаясь. – А вообще я девушку одну ищу. Он мне помочь обещал.

Потом помолчал, посмотрел на Лехины ноги.

– А это уже не твое дело, братан, – дружелюбно ответил тот.

МОСКВА. ДЕНЬ

В постоянной пробке на Пушкинской площади между машинами шныряли молдавские попрошайки с босыми детьми, продавцы автомобильных карт и ворованных часов, нищие старухи и распространители флаерсов.

Армен наблюдал через окно кафе за жизнью перекрестка, за мойщиками стекол, пешеходами, ребенком с инвалидной коляской, которую тот катил по проезжей части.

Безногий афганец в ней – был Леша, вез его мальчик с раскосыми глазами. Кто-то давал деньги, кто-то отворачивался, поднимал стекла.

Леша вглядывался в лица, складывал деньги в сумку, смотрел на мальчика, но тот как будто плыл, ничего не замечая.

Потом они ели гамбургеры из «Макдоналдса» и пили пиво на скамейке в сквере.

– Кого мы хоть ищем? – тихо спросил Армен.

– Не знаю. Говорит, здесь надо ждать кого-то, – жуя, Леха кивнул на мальчика, который макал картошку в кетчуп. – Человек какой-то, наверное, здесь проехать должен… Значит, найдем.

– Какой человек?

– А я что, знаю? – удивился Леха. – Сам спроси! Может, вор, может, колдун тоже… Кто хату откроет… Э, хорош пиво дуть, ты че! – Леха отобрал у пацана свою бутылку, тот бесшумно рассмеялся.

– Ты понимаешь, сколько народу здесь каждый день проезжает?

– Еще бы, – Леша бросил в урну обертки от бигмака и вывернул на землю сумку, из которой высыпалась огромная гора железной мелочи. – Но он-то знает, кого ищет.

– Кто он такой вообще, а?

– Так, помогает… Связной.

Мальчик поднялся, и они направились к дороге. Армен попытался ногой задвинуть хотя бы часть железных денег под скамейку и побрел обратно, за ними.

Пока машины стояли на красном, инвалид с ребенком ехали вниз, а когда загорался зеленый, успевали вернуться наверх, к светофору. Так работали все на этом перекрестке. Армен переместился в сквер и наблюдал уже отсюда. Вниз мальчик толкал коляску сам, вверх Леша помогал ему руками.

Леха все смотрел в лица водителей: студенты, бандиты на «БМВ», пенсионеры на «копейках», ученики, служебные «волги», инкассатор, девушка, военный, дядьки и тетки на «девятках», «шестерках», «четверках»…

…Вдруг Леша обернулся – мальчика не было. От резкого движения коляска развернулась, поехала назад, он уцепился за чье-то зеркало и успел увидеть, что мальчик уходит. Зеркальце сложилось, отчего Леха, под мат и сигналы, покатился еще дальше и, ударившись в какой-то джип, полетел на асфальт.

Соседние ряды уже тронулись, джип с грозным ревом тоже двинулся, подминая убогую инвалидную коляску и матеря пьяницу.

Спасаясь от колес, Леша крутанулся по мостовой как брейкдансер, броском ухватился за задние кенгурятники джипа и с ловкостью безногой обезьяны, по лесенке, в пару приемов оказался на крыше.

Мальчик, не моргая, стоял у окна красного «Ауди А-4». «Ауди», не обращая внимания на гудки, стояла тоже. Потом мальчик открыл дверь, сел, и машина поехала.

Армен бежал вдоль решетки сквера, наравне с джипом, за люстру которого вцепился Леша, и орал:

– Красная «ауди четверка» москва елена двести Василий елена!

Джип наконец сообразил, что на крыше пассажир, ударил по тормозам, и, конечно, тут же со звоном ему въехали в зад. Леха, правда, сумел удержаться, едва не оторвав фару, но Армен был уже далеко. Поток еще не набрал скорость; обгоняя его, он пересек Тверскую и увидел «ауди» на светофоре у «Пушкинского». Задыхаясь и придерживая пистолет под полой, он рванул к машине.

Но тут пассажирское стекло опустилось – и мальчик строго посмотрел на Армена. Зажегся зеленый, машины тронулись. Армен так и остался стоять на дороге.

Леша сидел на крыше джипа, снизу на него орали, владелец пытался достать его и сдернуть вниз, и вообще любопытное происшествие привлекло даже нескольких прохожих.

Когда Армен приблизился, Леша крикнул сверху:

– Ну, чего, догнал?

– Догнал…

– И чего?

– Ничего. Уехал…

Леша успокоился и стал задумчиво ковырять качающуюся фару на люстре. Ошалевший владелец обернулся и попер на Армена.

– Вы чего творите, уроды, бля!..

– Значит, надо так, – подытожил свое Леха. Странная беседа совсем взбесила хозяина джипа,

он взял Армена за грудки и тряханул, чтобы на него хоть обратили внимание.

– Поди-ка, браток, – неизвестно к кому обратился сверху Леша.

Хозяин среагировал на голос как на красную тряпку, оставил Армена и полез обратно. Но Леша звал Армена и показывал в другую сторону. На уголке Тверской стояла красная «ауди». Ждали вроде бы их.

Тут хозяин все-таки вцепился в Лешин камуфляж; Армен заметил только, как большая серебристая фара рухнула тому на голову, осыпав плечи и спину белым снегом осколков. Тот покачался немного и съехал по лесенке на асфальт.

– Сука, орден Красной Звезды не твоими руками лапать! – отчеканил Леха. – Давай спину, браток…

Он слез Армену на закорки, и они, покачиваясь, побежали через дорогу, где стояла красная «ауди».

Леша с Арменом сидели сзади, мальчик впереди. В салоне играла музыка, за окном неслась Тверская. Армен молчал, как и все, потом сказал:

– Ну вот, встретились.

За рулем была девушка, которую он узнал сразу, несмотря на темные очки и красивый маникюр.

– Может, правда судьба, – отозвалась она.

ШЕРЕМЕТЬЕВО-2

…Собаки с воодушевлением неслись через всю площадь, но, к счастью, человек с чемоданом уже заходил в стеклянные двери. Как раз за его спиной выскочила из «мерседеса» девушка и зашла следом.

Катя старалась не отставать и следила за стюардессой. Та вдруг начала рыться в сумочке; Катя быстро огляделась, но оказалось, что стюардесса всего лишь полезла за документами.

Они миновали патрульных милиционеров, постояли в очереди и прошли таможню. Около стойки регистрации Катя опять на всякий случай пристроилась за спиной мрачного гангстера. Стюардесса посмотрела издалека и скрылась за дверью служебного входа.

Дальше был только паспортный контроль.

Здесь народу было немного, стюардессу опять было видно, она болталась уже в свободной зоне.

Катин напарник мрачно забрал у пограничницы свой паспорт, Катя положила в окошко свой.

А когда уже проходила через калитку, случайно наткнулась взглядом на стюардессу, которая отчаянно дергала ремешок и пучила глаза. Напарник был уже метрах в десяти со своим чемоданом, и в этот момент Катя увидела двух пограничников с собаками. Псы | тянули строго к ним. И когда Катя догнала гангстера, собаки были уже прямо под ногами.

– Господи! – громко сказала Катя, споткнувшись о чемодан. – С ног сшибете! – и обошла их, не останавливаясь. Она слышала, как сзади начинается шум, но шла не останавливаясь.

На посадке она была одной из последних, и уже стали пускать в самолет, когда между пассажирами пробежала чья-то маленькая болонка.

Перед Катей оставалось всего человека два, но собачка настойчиво пробиралась в ее сторону, и когда Катя уже протягивала посадочный талон, маленькая тварь уткнулась носом в ее сапоги и залилась визгливым лаем.

Рядом с Катей возник какой-то парень, поднял болонку и, показав удостоверение, сказал:

– Пройдемте со мной, пожалуйста.

– Милая собачка, – ответила Катя. – Девочка?

– Да, – сказал парень. – Танька… А это имеет значение?

– Это я судьбу проверяю, – сказала Катя. – У вас невеста есть?

КВАРТИРА ЛЕШИ. ДЕНЬ

В служебной квартире с вольерами и прозрачной стеной сидели за кухонным столиком Катя и мальчик.

Леша кормил в сторонке собак, рядом на лесенке сидел Армен, курил, смотрел на Катю.

Катя налила мальчику супа, который грелся на плите, встала, оглядела окошки с подоконником-столом, и птиц за ними, и стеклянную камеру.

– Голубей любите? – спросила она.

– Ага…

– И кто это?

– Узбекские двухчубые. С горного Алтая прислали…

– Интересная квартира, – подытожила Катя.

– А вы как раз по этой специальности? – осведомился Леша.

– По этой как раз, – улыбнулась она. – Ну, еще кое-чего умеем.

Леша тоже заулыбался.

– Я ж говорил – пацаненок поможет… – толкнул он Армена. – А вот у нас как раз квартирка одна, на замки закрытая. Ты сам-то, кстати, квартиркой еще интересуешься?

– В смысле?.. Там товарищ мой…

– Это я так, спросил просто. Ты же вроде нашел, что искал, – Леша вытер руки и включил монитор.

– А товарищ кто? Режиссер тоже? – поинтересовалась Катя.

– Да нет, друг просто…

На экране пошла картинка. Катя какое-то время посмотрела молча.

– Замки-то я вам открою, – сказала Катя. – Нельзя человеку под замком сидеть.

Она вернулась к мальчику и подлила ему еще из кастрюли.

– Ну, и все, значит, – подытожил Леха. – Если войти быстро, когда не ждут, то, может, она и незатворенная, эта хата. А когда стучишь, звонишь – они ждут.

– Может быть… – вполголоса сказал Армен. – Слушай, нельзя мне ее больше терять…

Катя вытерла мальчику щеку от кетчупа, подвинула хлеб.

Армен тихо подошел к ней и остановился.

– Я думал, ты совсем пропала… Боялся, не найду тебя больше.

– Так это он меня нашел, – заметила Катя.

– Не просто так он тебя нашел…

Мальчик с удовольствием доел суп и, не обращая внимания на остальных, встал и направился к двери, махнув Леше.

Катя почему-то задумалась и сказала:

– Может, правда замки открыть?..

У двери валялась сумка, Леша пошарил в ней и выгреб для мальчика какие были бумажные деньги.

– Дай там еще сколько… – обратился он к Армену.

Тот подошел, достал пачку из кармана, Леша выбрал пятьсот рублей и отдал мальчику. Он улыбнулся, положил ему на руку ладонь и ушел.

– Пусть с ребятами клей нюхают…

Армен все смотрел на дверь.

– Я всю жизнь ее ищу, а он… Как он нашел ее?

– Повезло, – ответил Леша и посмотрел в Катину сторону. – Я же сказал тебе – поможет пацаненок…

– И часто он так… помогает? Леха задумался и покачал головой.

– Один раз в жизни, я думаю.

КРЫША. УТРО

Утром они стояли на крыше многоэтажки между телевизионными антеннами и вентиляционными трубами.

Город лежал как на ладони. Выход на крышу шел прямо из Лешиной квартиры, так что и крыша принадлежала только ему. Кроме нескольких больших горшков с туей и можжевельником на крыше была обустроена и небольшая голубятня. Сюда же вылезли и собачки.

Ар мен смотрел на птиц, Леша с Катей чуть поодаль чертили что-то мелом.

– Ты в розыске по сводке проходишь, знаешь? – тихо спросил Леша.

– Знаю. Только не так просто меня разыскать.

– Непросто… Ну я же нашел…

– Это не ты, это мальчик нашел. Для чего только…

– Может, правда замки открыть. А может, еще чего…

Леша помолчал.

– Ты на ту собачку в аэропорту не обижайся. Померла она давно.

– Да чего обижаться? Милая была собачка.

– Ага. Танька, болонка. Старенькая уже была. Мне тогда за нее капитана дали.

– Поздравляю… А мне семь лет.

– В курсе… А товарищ твой ушел тогда. Катя подняла голову.

– Жалко. Был бы ты майором.

– Да я уже и так майор. А что, не виделись вы с тех пор?

– Тоже посадить его хочешь?

– Да ну… Дело уж закрыли давно… Так спросил…

– Нет, не встречались пока. А чего ты его из блудняка вытаскиваешь? Он тебе кто?

– Никто. Ему вон помочь хочу… – кивнул он в сторону Армена. – А потом, я тоже в яме на цепи посидеть успел…

– И кто ж тебя вытащил?

– Меня-то? Ангел вытащил. По воздуху.

М. б. здесь отстрел ног???

Подошел Армен.

– Кино было такое – «Пес-призрак, или Путь самурая» Джима Джармуша… – сказал он неизвестно кому. – Он киллер был, и голуби у него тоже письма носили.

Леше сравнение как-то не понравилось.

– У меня эти голуби появились раньше, чем твой Джим Джармуш. И путь самурая тоже… Ты спортом-то каким занимался? – вдруг спросил он.

– Фехтованием… В юношеской сборной выступал, за республику.

– Круто, – отозвался Леша.

В руках у него была какая-то ксерокопия. Армен подошел ближе. В соответствии с планом БТИ, Леша с Катей мелом переносили контуры квартиры на Марии Ульяновой на черный гудрон крыши. В натуральную величину. Стена лифтовой шахты изображала внешнюю стену квартиры, меловые линии – перегородки между тремя комнатами.

– Здесь лифт, – показал Леха, – здесь соседи. Глазок есть?

– Есть, – припомнил Армен.

– Я тихо хожу, Леш, – сказала Катя.

– А у соседей есть?

– Нет, кажется. Здесь, кстати, бабка нервная очень. Все время милицию вызывает…

– Это нам не нужно. Мы сами милиция, – задумался Леша.

– Да телефон ей рубануть…

– Ну, конечно. Чтобы она в окошко кричать начала. А во дворе, между прочим, с позавчерашнего дня за квартирой работает наружка.

– Правда, что ли?

– Правда не правда, а тебя двадцать шестого числа срисовали до самого дома. Ну, девушку, правда, искать не стали, у которой ты был, – осклабился Леша. – Не было такого задания.

Армен призадумался.

– Плохо.

– Может, и не плохо. Раз уж засветился, идешь прямым ходом. Внаглую, к той же девушке. Ну, можешь с Катей идти, вместе, – типа, на день рождения. А я уж в другой подъезд, через крышу. Главное – тишина, ну а если что – лепим мы квартирный разбой.

Чудовища-стаффордширы, прищурившись, смотрели на солнце.

Долетали обрывки фраз, ребята репетировали рывок на расчерченной площадке, голуби тоже пригрелись и мирно клевали свой корм.

УЛ. СЕРАФИМОВИЧА. ВЕЧЕР

Двор просматривался хорошо, хотя начинало темнеть. К первому подъезду подкатило такси, вышел мужчина с девушкой, нарядные, с гладиолусами. Из багажника выгрузили большую коробку, наверное телевизор, упакованный по-подарочному, с лентами. Расплатились, вошли в подъезд.

…Лифт остановился на последнем этаже. Катя вышла, следом Армен выволок коробку. Они поднялись еще на пролет, – чердачная дверь приоткрылась, выглянул Леша в одежде жэковского сантехника.

– Чего-то долго ехали…

– Пробки, – буркнул Армен, вылезая на чердак с тяжеленной коробкой.

Леша ножом обрезал ленты, вскрыл картон. Из коробки, отчаянно виляя обрубками хвостов, вылезли два пса.

– Ну, вызывай такси, – тихо сказал Леха, открывая чемоданчик. – Часов на семь.

Из чемоданчика он достал спортивный костюм, нацепил поводки и стал переодеваться.

– А ты куда? – спросил Армен, набирая номер.

– Пойду посвечусь с собачками. Выходить потом спокойнее…

– Машину можно заказать? На девятнадцать часов… Серафимовича, два, подъезд один, квартира двадцать шесть…

Из подъезда вышел собачник в очках и шапочке, с двумя стаффордширскими терьерами. Пошел за дом, на детскую площадку.

На площадке гуляли несколько мам с колясками, взрослые девицы курили на карусели, мальчишки катались на велосипедах. В теньке с пивом сидели беспризорники.

Собачник развернул свой рулон, вынул какие-то рейки. Через полминуты на земле распластался цветастый воздушный змей. Велосипедисты заинтересовались, а раскосый мальчик почему-то заулыбался. Когда конструкция полностью была готова, пацаны подгребли. Раскосому собачник доверил катушку.

Ветер был хороший, и, ко всеобщему удовольствию, змей без усилий взмыл в небо.

Катя смотрела вверх. Над крышей, над их головами и другими крышами трепетал в небе цветной змей – огромный раскрашенный голубь.

– Ты подумать обещала… Я приехал тогда через неделю, а ты пропала.

– Замки открывать научилась… Армен посмотрел на нее.

– А летать? Ты улететь хотела…

– Летают ангелы. Мне рано еще.

Скрипнула чердачная дверь, вернулся Леша с собаками.

– Ну, все, срисовали.

Они посидели какое-то время молча, потом Леша глянул на часы и кивнул Кате. Она поднялась и скрылась за дверью.

– Ствол давай, – попросил Леша.

– А чего так? – хмуро спросил Армен, протягивая пистолет.

– А нечего там стволами махать… Еще собаку подстрелишь мне… – Леша спрятал пистолет и, разодрав картонную коробку, вытащил уложенный по диагонали на дне старинный пехотный палаш. – На вот тебе, мушкетер… Пофехтуешь, если что…

Армен удивленно оглядел музейную шпагу, оторвал куски скотча, встал и сделал несколько движений.

– Тяжелая…

Из чемоданчика Леша достал какой-то пузырек и выложил для себя увесистые нунчаки.

– Вот… – он аккуратно расправил палки. – А то, знаешь, пуля не всякого берет…

Потом отвинтил крышечку с пузырька.

– Дай-ка, – показал он на шпагу. – Святой водичкой брызну, что ли… – и деловито окропил Арменово и свое оружие.

– А если нет там никого? – мрачно спросил Армен. – Если семья обычная?

– Берем бабки, камни, золото. И уходим.

Проходя шестой этаж, Катя посмотрела на дверь склочной соседки, а у самой лестницы остановилась поправить туфельку. Оперлась на железную дверь, подумала о чем-то, глядя в пол, а ее ладонь, накрыв замочную скважину, просто повернулась по часовой стрелке. Она чуть закусила губу, и замок тихонько щелкнул. Катя будто стряхнула что-то с руки, выдохнула и пошла вниз.

Леша толкнул дверь и нырнул внутрь, вслед за собаками. В квартире громко работал телевизор. Армен видел темный коридор, потом собаки без единого звука вильнули влево, рыжей молнией метнулась кошка, Леша скрылся в проеме. Из коридора Армен увидел тетку на кресле, Лиду, он ее узнал. На груди у нее сидел пес и, кажется, держал за горло. Леша как раз снимал с нее собаку, когда рот Лиды искривился, набирая воздух для крика.

– Тихо, – сказал ей Леша, коротко оглянулся на Армена, показывая взглядом в глубь квартиры, и, обернувшись к Лиде, молниеносно щелкнул ей по голове нунчаками. Лида стала оседать, а из соседней комнаты раздался крик. Армен понял, что это его недосмотр, рванул туда, Леша же, поймав Лидину руку с пультом от телевизора, быстро прибавил звук.

В соседней комнате лысый дядька в трусах и майке боролся с собакой, пытаясь оторвать ее от руки и кружась на месте. Второй пес сидел на кровати над молодой девкой, которая отчаянно визжала, мешая псу сосредоточиться и решить, что правильнее – придушить ее или помочь товарищу. Девка была почти голая.

– Тихо, – опять над ухом прозвучал Лешин голос, раздались свист нунчак и звонкий щелчок деревяшкой по черепу. Дядька завалился, пес с кровати спрыгнул, девка завизжала еще громче, и Армену пришлось броситься затыкать ей рот простынями. Пока он вязал ее, Леха с собаками оказался уже в последней комнате с зеркальным шкафом. Она была пустая.

– Пусто, – сказал Леша и вернулся.

Стаффордширы, роняя слюни, кружили вокруг него и не могли успокоиться. Обезумевшая кошка зажалась на серванте, один пес прыгнул было за ней, но получил от Леши пинка. Армен обескураженно огляделся.

Девка с забитой в рот простыней не спускала с него глаз.

– Деньги, золото, ценности? – обратился к ней Леша.

Из подъезда вышла нарядная девушка, кажется чуть навеселе, огляделась по сторонам, помахала таксисту и направилась к машине.

Плюхнулась назад, сверкнув коленками, потом опять вылезла и, задрав голову, заорала на весь двор:

– Арме-е-ен! Арменчик!

Но проковылял алкаш с сеткой, протрусили собаки мимо помойки, а девушкиного кавалера не было. Она еще посмотрела наверх, потом в сторону наблюдавших и опять уселась в такси.

Армен отрешенно вышел из комнаты, где Леха потрошил сервант, – Лида так и сидела в своем кресле у телевизора, правда уже с головой, обмотанной скотчем; кухня и последняя комната действительно были пусты. Собаки всё кружили по квартире, а Армен глядел на себя в зеркало в стенном шкафу. В маске из чулка и со шпагой. Собаки тоже остановились и вдруг зарычали на отражение.

Армен почувствовал что-то не то, оглянулся, но тут зеркало дрогнуло и поехало вбок. Сразу что-то вспыхнуло и захлопало оттуда, взвизгнула и бросилась навстречу огню собака, другой пес закружился на месте, в глаза ударило порохом, Армен отшатнулся.

Из коридора хлопнуло тоже, зеркало осыпалось и открыло проем в шкафу – в соседнюю квартиру. Под вешалками с пиджаками, в пороховом дыму, лежали человек и собака, густо усеянные зеркальными осколками, как шары под потолком дискотеки. Армен выскочил в коридор и увидел в глубине у входной двери еще чье-то тело, над ним Лешу, который медленно оборачивался, и лысого, который буквально летел на него, в совершенно неправдоподобном для своей комплекции прыжке.

От удара ногой Леша прикрыться почти не успел, лысый практически снес его и тут же, как в фильмах про Шаолинь, растопырив пальцы, воткнул ему пару ударов в горло и в голову. Лысый был серьезный мастер.

Армен увидел, как запрыгал по паркету в сторону кухни Лехин пистолет с глушителем. Лысый, видимо почувствовав сзади Армена, который растерянно двигался вперед в нелепой фехтовальной стойке, метнулся за пистолетом. Но Леха, цепляясь за него, поволокся следом, как тряпичная кукла.

Армен устремился за ними на кухню, где лысому наконец удалось Леху стряхнуть, тот попытался достать его нунчаками, но лысый с поразительной ловкостью ушел от удара и, одновременно проведя прием «подметание», срубил Лешины ноги. Леша рухнул как подкошенный, кажется приложившись головой о раковину, а лысый, практически не разгибаясь, влепил снизу ногой Армену.

И как тот ни был готов, он отлетел обратно в коридор, споткнувшись о злосчастную кошку. Лысый моментально кошку подхватил и, когда Армен разогнулся, метнул ее прямо ему в лицо.

Леха опять свистнул понизу нунчаками, целя по коленке, но лысый взвился в воздух и сам прыгнул Леше на ногу, в которой, хоть она и была ненастоящая, что-то треснуло.

– Коли его насмерть! – отчаянно прохрипел Леха. – Руби руки!

Лысый растопырил пальцы, готовясь к последнему сокрушительному прыжку, но тут за окном что-то хлопнуло, со звоном ударило в стекло и закрыло его цветным полотнищем. Это был воздушный змей. Лысый судорожно обернулся, а Армен, полуслепой от крови, наконец сделал выпад, и клинок неожиданно вошел лысому прямо в живот. Он и сам не поверил, посмотрел себе на майку, как-то неловко поправил очки и стал оседать на пол. Так же медленно отлипло снаружи полотнище, и ветер подхватил его.

– Все! Убил я его! – вырвалось у Армена.

– Старухина квартира, – прохрипел Леша, подобрал пистолет и, ковыляя, бросился к двери. Армену он махнул на стенной шкаф в комнате, сам, перешагнув тело у входа в прихожей, ринулся на лестницу.

Они встретились в комнате соседней квартиры, похожей на больничную палату. Здесь стояла койка с капельницей, сердечная аппаратура, лекарства. Никого больше в квартире не было. С этой стороны зеркальный шкаф был нормальной дверью. Леша посмотрел на собаку, аккуратно поднял ее, но челюсти намертво сомкнулись на руке застреленного, оторвать было невозможно.

– Борю убили, – констатировал Леша и шагнул дальше, разведя рукой пиджаки. Второй пес лежал в углу, в луже крови. Леша присел, потом взял и понес собаку на кровать. Он положил ее, быстро обмотал наволочкой и стал рыться в лекарствах.

– Нету никого, – произнес Армен и без сил опустился на кровать.

– Иди, девицу спрашивай, – кивнул Леша в сторону той квартиры. – Такси ждет.

Встать Армен не мог, он смотрел, как Леша делает собаке укол, даже подал ему пластырь, не выпуская свое оружие.

– Иди, Армен. Мне собаку к врачу срочно надо.

Пес лежал на подушке и смотрел Леше в глаза.

Армен тяжело поднялся и шагнул к проему.

Напротив него стояла Лида со скотчем на лице и с помповым ружьем в руках. Ноги причем тоже были связаны, поэтому видеть ее здесь было совсем неожиданно. Грохнул выстрел в упор, сзади плеснул стеклом шкаф с лекарствами.

Лида хотела передернуть, но скотч на скуле вдруг лопнул маленькой дырочкой, отчего Лида дернула головой и упала, некрасиво задрав халат.

Леша же, с пистолетом в руке, смотрел на Армена как-то странно.

Он приподнялся и, взяв Армена за плечо, заглянул ему за спину. Там была здоровая дырка в стене и размочаленная панель шкафа.

– Ну вот, – тихо сказал Леша. – А ты не верил, что пуля не всякого берет… Я сначала думал, этот тебя завалил, – Леша кивнул на тело в шкафу. – В тебя пули шли, ровно. А ты, видишь что… Заговоренный…

Леха прошел в соседнюю комнату, там на обоях тоже были дырки от пуль, покачал головой, сел рядом с мертвым псом.

– Зря, значит, Боря, спасал…

Он все же освободил руку убитого от собачьих зубов, сорвал с вешалки пальто, стал заворачивать пса и наткнулся взглядом на Лидины ноги.

– Что-то тоже рано проснулась, красавица, – сказал он. – Ладно, пошли отсюда, тащи девку.

– Сейчас, – хриплым голосом ответил Армен и пошел в комнату.

Связанная девка непостижимым образом почти выбралась в форточку. Вся она была уже снаружи, только нижняя часть тела оставалась внутри. Армен схватил ее за ноги, подоспел Леша. Девка извивалась и шипела, как змея.

– Держи, сейчас укольчик ей сделаю…

Леха рванул обратно и увидел под потолком ванной рыжую кошку, которая точно таким же манером забивалась в неимоверно узкую щель вытяжки.

– Смотри, тоже ведьма небось…

Он подставил табуретку и стал выволакивать ее оттуда за хвост.

– Зачем она тебе? – крикнул Армен, с трудом удерживая девку.

– Застрянет же в шахте, орать будет, – ответил Леша и, матерясь, посадил кошку в какую-то кастрюлю на кухне, прихлопнув чугунной крышкой.

Он вернулся со шприцем, вместе они прижали девку к полу и закатили в вену снотворного.

– Давай, накинь на нее что-нибудь…

Армен нес завернутого в пальто мертвого Борю, Леха – раненого Арчи. Они выбрались через чердак на крышу, положили Борю в коробку.

Леша тихонько выглянул вниз.

– Видишь, не пришлось вечером с собачками выйти… Иди за ведьмой, заговоренный… Такси ждет.

– Нести ее, что ли?

– Неси смелей, типа пьяная… Песни пой.

– А ты?

– Меня за углом подберете, я через тот подъезд выйду…

Армен, покачиваясь, вышел из подъезда, с безжизненной девкой на руках.

Какая-то припозднившаяся старушка опасливо его обошла, народу во дворе почти не было, но дойти до такси Армену казалось невозможным.

Тогда, по Лешиному совету, он затянул скверным голосом:

Я могилу ми-и-илой иска-а-а-ал,

Но ее найти не-елегко-о-о…

и решительно двинулся к машине.

– Нам товарища подхватить еще надо, из соседнего дома, – за углом тормозните у арки.

Леха положил Арчи назад, к Кате. Вернулся за коробкой, которую поставили в багажник.

Такси тронулось. Водитель посматривал то на спящую девицу, то на перебинтованную собаку. Компания была странная.

– Подрался, что ли, пес ваш? – спросил он.

– Ага, – кивнул Леха.

– У меня тоже собаку ротвейлер во дворе порвал… Я этому соседу сказал: если волкодава твоего еще без намордника увижу, сам вас обоих загрызу…

– А кто у вас? – сочувственно спросила Катя.

– Эрдель.

– Вас как зовут, извините?

– Володя…

– Володя, – сказала она очень тихим голосом. Потом пристально посмотрела на него и чуть коснулась рукой затылка.

Володя поморщился, как будто у него заболела голова, и уставился на дорогу.

– Можем не пересаживаться, Леш, – уверенно сказала Катя. – Володя ничего не запомнит.

– Как знаешь, – ответил Леша. – Россолимо, шестнадцать, ветеринарка.

– Подрался, что ли, пес ваш? – спросил таксист.

ВЕТЕРИНАРКА. УТРО

Леша сидел в приемном отделении клиники. Скулили звери, жалобно щелкал большой белый попутай. Вышел хирург, поставил на стол кусочек свинца, закурил.

– Вот, одну пока вытащили.

ЛЕШИНА КВАРТИРА. УТРО

Армен с Катей сидели перед вольером. В тесной клетке стояла на карачках голая девка и тихонько выла.

– А ты, Катя, встречала людей, которые от пули заговоренные? – спросил вдруг он.

– Есть такие люди, – ответила Катя. – Зря вы привезли ее…

– Так мы обменять ее можем!

– Никого нельзя под замок сажать… Армен посидел молча.

– Я все спросить хотел… Ты тогда подумать обещала… Катя подняла глаза.

– Слушай, неправильно это как-то… Мы второй раз видимся, друг друга не знаем совсем. Кто ты, кто я…

– Я про тебя все знаю.

– Ну, и какая я?

– Ты – мечтаешь. Цветы любишь, мультфильмы. Мороженое, наверное…

– Какое?

– Шоколадное…

– Терпеть не могу шоколадное.

– Ты не обманываешь никогда. За рулем поёшь, когда одна ездишь…

– Я всегда одна езжу.

– Летать хочешь.

– А сам ты не хочешь разве?

– Хочу… – улыбнулся Армен. – Видишь, а говоришь – ничего друг про друга не знаем.

Катя подумала.

– Знаешь, ты посиди, я к нему поеду. Армен кивнул.

– Лопату купить надо, похоронить собаку.

– Он сам похоронит.

ВЕТЕРИНАРКА. УТРО

Около операционной дежурил Леша.

– Одну достали, – он показал Кате пулю.

– На вот, хочешь? – Катя вынула из сумочки бутылку водки.

Леша взял с ординаторского стола две пластмассовые мензурки, разлил.

– Борю помянем, – и выпил полную.

Катя чуть пригубила, взяла пулю, покатала в пальцах. Леша налил еще.

– Ну, будь здорова. Замки ты чистенько открыла.

– Только зря, наверное… Лучше бы собачек сберечь надо было, – Катя поставила на стол кусочек свинца.

Леша внимательно посмотрел на нее.

– А что, ты и от пули заговариваешь?

– Не всякого… – тихо ответила Катя.

– А кого?

– Того, кто счастливым не был.

Леха плеснул еще немного, достал сигарету. Они помолчали.

– Тебе лет сколько, Леш?

– Тридцать.

– Ты вот был счастлив когда-нибудь?

– Был. Когда из ямы выбрался. Летал даже. Леша налил еще и выпил.

– А что ты такое сделал, что к тебе ангелы прилетают?

– Да ничего… Ждал просто.

– Может, он к кому другому летел? Заблудился просто…

– Не, там не к кому было…

– Значит, ждать надо?

Леша улыбнулся и пожал плечами.

КАВКАЗ

Камера проехала по темному помещению, типа гаража, потом включили накамерный свет. В цементной яме, прикованный к трубе наручниками, сидел сильно избитый человек в спецназовской форме. Щурился от света. Рядом стояла пластиковая бутылка из-под пепси.

– Фамилия, имя? – спросили из-за кадра.

– Семенов Алексей…

– Громче! – ботинком ему ударили в голову.

Леша подождал и повторил.

– Звание!

– Капитан.

– Корабля, нах? – уточнил ботинок после удара. Кто-то хохотнул.

– ФСБ, – ответил Леша, пуская кровавые слюни.

Ботинок припечатал в третий раз.

Камеру опустили, картинка куда то уехала, мелькнули ноги. Видимо, вошел новый человек, произнесли несколько фраз, потом кто-то вышел. Потом в кадре появились чьи-то спина и затылок.

– Вспомнил, нет? – спросил человек. Леша помолчал, потом помотал головой.

– Вспоминай. Аэропорт помнишь?

– Помню.

– Сапоги с товаром помнишь?

– Помню.

– А девчонки этой как фамилия?

– Не помню.

Человек помолчал, достал пистолет.

– Может, тебе ноги думать мешают?

– Нет.

– Может, ты думаешь, что уйдешь отсюда?

– Нет.

– Правильно. Если уползешь только.

Человек взвел затвор и выстрелил Леше в коленку. Тот выгнулся и ударился головой об трубу. Человек обернулся на камеру, это был Ильяс.

– Чего тебе надо? Убери это, – вдруг наехал он на оператора.

Камера ушла, свет погас.

– Вспоминай.

Ответа не было, в темноте грохнул еще один выстрел.

ЛЕШИНА КВАРТИРА. ВЕЧЕР

– Чего с ней делать-то? – спросил Армен. – Молчит целый день.

Катя сидела на лесенке, у выхода на крышу, Леха ходил по комнате.

– Вообще-то их сжигают. Керосином полить – и все дела. Будешь говорить?

Девка, упершись лбом в решетку, не отрываясь смотрела на мертвого пса Борю, который лежал на столе, завернутый в пальто.

– Я бы сжег, даже менять жалко.

Ночью Леша сидел за кухонным столом, под лампой. Опять поминал Борю.

Потом снял с него пропитанное кровью синее пальто и уложил пса в спортивную сумку. Девка, скрючившись, дрожала в своем вольере.

– Чего смотришь? – спросил Леша. – Тебя я по ветру развею.

– Дайте укрыться, пожалуйста, – вдруг тихо попросила она.

Леша замер на секунду, потом все-таки подошел и всунул пальто ей в клетку. Потом сложил в пакет колбаски из холодильника и кое-что со стола.

– В целлофане пирожок – одному щенку должок…

А одну тарелку поставил ей. Взял сумку и вышел.

Она молниеносным движением провела по складкам. Телефон был в кармане. Она включила его и напряженно ждала несколько секунд, пока табло не загорелось наконец зеленым. Она быстро набрала номер.

– Любимый… – прошептала она. – Как ты? Они убиты… Человек спрятан. Сердце бьется… Ты успеешь… С ним Василиса. Меня пусть не ищет, кошка в квартире… Все хорошо, я люблю тебя…

По лицу ее текли слезы счастья. Она открыла панель телефона, вытряхнула медный квадратик сим-карты и, закатав его в хлебный мякиш, проглотила. Остальную закуску она сбросила на пол и, разломив тарелку, острым осколком быстро вскрыла себе вены на руках и ногах.

На рассвете недалеко от реки, где кончается гранитная набережная, стояла оранжевая Лехина машина.

Кружились чайки над трубами завода, стайка собак смотрела, как работает лопатой человек. Он утрамбовал холмик, закинул под кузов лопату и вынул пакет со съестным. Началась печальная тризна, грузовик завелся и уехал.

ДВОР. УТРО

На Марии Ульяновой Леша остановился, поравнявшись с невзрачной «девяткой» с тонированными стеклами. Опустил стекло, подождал. В «девятке» тоже опустилось стекло.

– Ну что, выследили кого? – спросил Леша. Парень на пассажирском сиденье переглянулся с водителем, подозрительно посмотрел на Лешу.

– Не понял?

– Спать меньше надо, пинкертон, – зло ответил Леша и тронул с места.

Он опорожнил контейнеры, покормил местных бродяг. Один, хромой, потерся о ногу. Он потрепал его по шее. Маленькая камера на истрепанном ошейнике легко отстегнулась и выплюнула ему в ладонь крохотную кассету.

– Гуляй, – сказал Леха, – дембель.

Он спрятал камеру с кассетой в карман и достал телефон.

– Марии Ульяновой, тридцать, – информация такая. На адресе пусто, наблюдение снимаю… Не знаю, может, умерли, может, через трубу вылетели. Я помойками занимаюсь…

В кабине Леша быстро погонял на мониторе кассету. Видел в мутном изображении себя в шапочке и очках, алкаша возле урны, Катю у такси, Армена с девкой…

– Извините, вы тут кошечку рыженькую не видели? – раздался вдруг голос снаружи.

Перед машиной стояла старуха в толстенных очках, похожих на две лупы.

– Нет, не встречал, – ответил Леша и отвернулся.

Старуха пошамкала дальше.

Но что-то Леху остановило, он подумал, глянул еще в монитор, потом в зеркало заднего вида. Старухи за контейнерами уже не было.

Леха выскочил, осмотрелся по сторонам. Двор был пуст.

– Эй, пинкертоны, – забарабанил он в окно «девятки». – Бабку видели сейчас?

– Чего?

– Бабка, бабка в очках!

– Ну… – неуверенно подтвердил молодой опер. – Это с двадцать седьмой квартиры, кошку свою с утра ищет…

– Тьфу ты, – сплюнул Леша. – Я же тебя спросил, видел кого!

– Так бабка…

– Бабка! Брать ее надо было! Опера переглянулись.

– А кошку не видели, значит?

Оба посмотрели на него, как на сумасшедшего.

– Нет… – ответил молодой.

Леха подумал, посмотрел на окна шестого этажа.

– Ну, увидишь, лови ее или кирпичом бей… Хули ты смотришь! – разозлился Леха. – Она сибирскую язву разносит!

Он уже завел двигатель, когда услышал вдруг выстрел.

Около подъезда старший опер с пистолетом яростно отбивался от двух теток, одновременно пытаясь их успокоить.

– Бандит! – вопила одна. – Живодер!

На ветках жухлого деревца безжизненно висел толстый серый кот.

– Не подходи, говорю! – орал опер. – Заразная она!

– Да ты сам заразный, убийца! Барсик, котик мой… – заходясь в плаче, тетка пыталась залезть на дерево, вторая методично лупила опера сумкой по голове.

– Пьяный! С пистолетом! – заорал кто-то с балкона. – По кошкам палит!

Леша уже было тронулся с места, но молодой, задыхаясь, подбежал к машине:

– Слушайте, чего делать-то теперь? Как их успокоить?

– Самому застрелиться, – хмуро посоветовал Леша и сел в машину. – Натуралист…

– Э-э… Вы куда!.. Вы откуда, я извиняюсь? Как доложить, кто вы вообще есть?

– Вообще мусорщик, – ответил Леха, трогаясь с места. – А учился на снайпера…

– Не, ну правда… Я не запомнил!.. Удостоверение… – держась за дверцу, взмолился парень

– Купил я его, – отрезал Леша. – За двести долларов.

Грузовик газанул вонючим черным дымом и укатил. Сзади еще что-то орали, но Леха уже не слышал.

ЛЕШИНА КВАРТИРА. ДЕНЬ

Армен ходил по комнате сильно потерянный. Леша в резиновых перчатках изучал осколки тарелки, пальто, разобранный телефон и пол в радиусе двух метров. Тело укрыли простыней.

– Ищи сим-карту, – повторял он Армену. – Если найдем, – считай, все…

– Ну позвонишь ты им… И что? Кого менять?

Не дождавшись ответа, Армен снова уткнулся в пол у себя под ногами.

– Маленькая такая, пластиночка… Ищи, ищи… Некуда ей деться…

Но все было осмотрено до пылинки, а маленькая пластиночка не находилась.

– Ну, не съела же она ее! – произнес Армен.

Но Леша посмотрел на него очень внимательно.

Катя сидела на крыше, возле голубей. Смотрела на них через решетку.

– Я не буду этого делать, – говорил Армен.

– Как хочешь.

– Я не смогу просто…

– Ну, мне, конечно, привычнее в говне ковыряться…

– Может, врача найти какого…

– Ага. Патологоанатома, на дом.

– Я не смогу…

– Смотри сам…

Они положили тело между антеннами, Леша бросил на гудрон желтые резиновые перчатки. Сверху положил нож. И ушел.

Над антеннами стали кружить вороны; если бы не они, Армену, может, было бы легче.

Леха курил, отвернувшись лицом к городу. Простыня была наконец сдернута. Из-за ворон заволновались голуби на своих полочках. Армен перекрестился и воткнул нож.

Катя тихонько отодвинула защелку и приоткрыла дверцу.

– Не надо, их кошки пожрут, – сказал Леша. – Не умеют они на воле…

Испачканная кровью золотая пластинка легла Леше в ладонь.

Он помыл ее под краном, потом сушил феном.

На Армена лучше было не смотреть.

Потом телефон был включен, и через полторы длинные секунды табло загорелось.

– Меняю одну испорченную ведьму на нашего парня, – сказал в трубку Леха. – Там, где кошек поменьше и ветер дует… Через часок подъеду, чего тянуть… Не один, с девушкой.

Леха нажал отбой.

– Зашивай свою подругу, – Леха вынул из стойки снайперскую винтовку, нашел бинокль. – Меняться будем.

ОКРАИНА. СВАЛКА. ДЕНЬ

Красная «ауди» съехала с дороги около свалки и остановилась в поле, где шел трубопровод.

За рулем сидела Катя, рядом Армен. На заднем сиденье – девка в плотно застегнутом синем пальто и с завязанными глазами. Она сидела справа, так, чтобы ее можно было увидеть со стороны поля.

Но в то же время так, чтобы сзади не видно было ручки от швабры, которая поддерживала голову.

Армен посмотрел в бинокль. На дальнем конце разрытого поля стояла черная машина.

– Видишь, Армен? – спросил по телефону Леша.

– Вижу, – ответил он в трубку. – И тебя вижу.

По дальней дороге двигался мусоросборщик.

– На меня вообще смотреть не надо. Меня здесь нет – один ты. С девушкой.

Мусоросборщик миновал черную машину и, отразившись в ее затемненных стеклах, скрылся из виду.

– В машине вроде трое, я справа, на свалке, – сказал Леша в свой наушник. – Кстати, стекла у него бронированные.

Армен посмотрел направо, но увидел только стаи птиц.

Леша поудобнее устроился на крыше «КамАЗа», повел оптикой по полю, остановился на черной машине. Достал тот самый телефон.

– Сейчас ты ему звонишь, – сказал он и нажал вызов.

– Я тебя вижу, а ты меня? – спросил он у невидимого собеседника.

Издали можно было различить, как вышел из машины Армен с телефоном и приоткрыл заднюю дверь.

– А ведьму видишь? – послышался из трубки голос Лехи.

Бледное лицо с завязанными глазами, кажется, повернулось.

Катя, перегнувшись назад, еще пошевелила шваброй.

– Ну, теперь высаживай нашего парня, а ее высаживаю. Пусть посидят, а мы подберем…

– У меня другой план есть, – сказал в трубку водитель черной машины, опуская бинокль. Это был Арик. – Навстречу друг другу пусть пойдут. А на серединке поговорим.

Рядом с ним сидела старуха в очках, напряженно шевеля губами.

– Долгий твой план, – закусив губу, ответил Леша.

– Зато надежный. А то я парня оставлю, а мимо мусорка поедет… Упакуют его в мусор, не найдешь потом.

И Арик нажал отбой.

Армен медленно сел на свое место. В трубке он слышал, как отчаянно сплюнул Леха.

– Слышал?

– Слышал…

Армен оглянулся назад. Девка была безнадежно мертва, идти через поле она никак не могла. Армен молча посмотрел на Катю.

Оптический прицел переместился с «ауди» на черную машину. Там, тяжело прислонившись к двери, стоял обросший бородой человек. Лицо его было наполовину заклеено скотчем.

Стекло водителя было чуть приоткрыто, но сам он был все время за спиной у заложника, и поймать в перекрестье его голову Леха никак не мог.

Он перевел прицел опять влево.

Около «ауди» стояла девушка в синем пальто. Глаза ее были тоже завязаны, а лицо такое же бледное.

– Эх, пусть не спешит тогда, – сказал Леха.

Арик опустил бинокль. Отсюда лица под платком было не разглядеть.

– Иди пока не спеша, – приказал он. – А сердце я тебе все равно вырежу.

– Лучше гадюку поймай, – хрипло отозвался Ильяс. – Она меньше.

И, покачиваясь, двинулся вперед. Руки его были скованы впереди наручниками, а на спине были прикреплены проволокой две гранаты Ф-1. Тонкая проволока, пропущенная через кольца, разматывалась через щель тонированного стекла.

Леша следил, как медленно сближаются две фигурки.

– Ну, что, еще метров тридцать… Стреляй, хоть в воздух, или кричи, чтоб ложились. Сам откатывайся…

Леша помолчал немного.

– Хотя ты же заговоренный, – он отер пот и, упершись перекрестьем в бронированное темное стекло, тихо добавил: – Должен же ты, сука, дверь открыть.

Двое сближались.

–.Ну, готовься потихоньку, – процедил Леха.

Прицел пополз вправо и вдруг остановился. Что-то Леше не понравилось, а что, он объяснить не мог. И тут он увидел, как шевелятся на пустом месте верхушки полыни. А потом увидел, как блеснула проволока.

– Стой, – успел он произнести в последний момент. – На нем растяжка…

Они были уже совсем рядом, шли прямо друг на друга. Видеть друг друга они не могли и поэтому разошлись, почти коснувшись плечами. Ильяс на секунду замер, потому что ему показалось, что один браслет щелкнул, а Катя, не останавливаясь, шла дальше вдоль проволоки.

– Она к ним идет. Бежать ей надо, – глухо сказал Леха.

Ильяс шагал вперед, а потом все же решился пошевелить руками. И почувствовал, что наручник расстегнулся и упал. Еще несколько секунд он шел и держал перед собой свободные руки, а потом вдруг сделал широкий замах за спину и успел пару раз обернуть проволоку вокруг ладони, прежде чем за нее дернули.

Прицел метнулся вправо, и один за другим застучали выстрелы в водительское стекло. Пули вязли в нем, как в пластилине, но стекло все-таки пошло трещинами, и Леха отчаянно бил в то же место, до конца обоймы.

Перезаряжая, вторым глазом Леша видел, что зачем-то выскочил из машины Армен и бежит по полю, потом черная машина, взревев, наконец рванула задом к дороге, и Ильяса потащило через заросли полыни.

– У-у! – замычал Леха и снова припал к окуляру.

Машина вывернула и, описав крутую дугу, вдруг двинулась вперед, прямо на них.

Пока ослабло натяжение, Армен тут же бросился на проволоку, пытаясь поймать в траве блестящую искру, Леха же видел, как, подпрыгивая и вздымая клубы пыли, машина приближается к Кате, которая будто застыла на месте. Видел, как со свистом и искрами отбивает его пули покатое лобовое стекло.

Наконец и Армен понял, что происходит, кинулся туда, крича что-то на бегу и бессмысленно стреляя в землю.

Ильяс, корчась от боли, грыз то ли свою руку, то ли металл.

Хлопнула дверца, и его опять рвануло со страшной силой, проволока, просвистев по траве, сбила с ног Армена, но тот вцепился в нее, не удержал, вцепился в Ильяса, как будто хотел остановить машину. Их обоих потащило к дороге, пока наконец проволока не оборвалась. А может, ее просто отпустили.

Машина уходила так же, задом.

Леха был мокрый, как будто его облили водой. Он скатился вниз, зацепился карманом за угол и, разодрав штаны, больно упал, лязгнув своими железными ногами. Потом все же забрался в кабину.

По кучам мусора «КамАЗ» стал съезжать на поле. Как горох посыпались с железной крыши стреляные гильзы.

Армен, спотыкаясь, возвращался обратно, от дороги. Ильяс сидел на земле, держа на весу порванную руку. Щурился от света.

Леша остановился рядом, посмотрел на раненого. Потом достал телефон.

– Ладно, не уезжай далеко, – тяжело дыша, сказал он в трубку. – Давай обратно меняться.

Ильяс смотрел на него и молчал.

– Договоримся, – после паузы сказал Леша и нажал отбой.

Потом открыл дверь и постучал глушителем по железной ноге.

– Видал? А ты говорил, что я ползать буду.

Армен подходил к ним.

– Ты не волнуйся, Армен, вернутся они сейчас, – сказал Леша. – Я договорился.

– Как ты договорился? – хрипло спросил Армен.

– Да обратно поменяемся. Если товарищ твой не против.

– Не понял я, – сказал Армен.

– Чего тут непонятного, – криво улыбнулся Ильяс. – Любят менты людей ломать. Особенно когда сами сломанные. Ты выбирай, а он порадуется.

– А можешь и не выбирать, – уточнил Леша. – Он сам выберет – у него же страха нет. А если не выберет, то я за него уже выбрал.

Армен вдруг широко раскрыл рот и заорал. А на дороге из-за холма появилась черная машина. И остановилась.

В кармане у Леши зазвонил телефон.

Армен кинулся к нему и вырвал трубку. Правда, сказать ничего не мог.

– Дай я сам договорюсь, – сказал Ильяс и взял телефон. – Да, Арик…

Он послушал немного и ответил:

– Перезвони через минуту…

Он отдал Армену трубку и с трудом поднялся.

– Договорились… Только условие у него. Из-за того, что в первый раз кинуть хотели, теперь обмен – один к двум. Если товарищ твой не против…

Он посмотрел Леше в лицо и добавил:

– Именно его хочет видеть…

Армен, почти обезумев, схватил Ильяса за грудки.

– Зачем! Зачем, я тебя спрашиваю! Он же сам хотел кинуть! Он же сам на тебя гранаты повесил!

– Э, ну у тебя тоже снайпер сидел… – морщась от боли, отстранил его Ильяс. – Все страхуются…

– Скажи, что согласны, – не отводя взгляда, улыбнулся Леха.

Солнце начинало клониться к закату. Две машины медленно двигались навстречу друг другу, потом одновременно встали.

В окуляр бинокля было видно, как перед радиатором «КамАЗа» появились двое.

– Пусть все снимет с себя.

Армен, видимо, повторил это из кабины, Леша снял куртку и свитер, вынул из-за пояса ствол и положил на капот. Потом посмотрел на Ильяса, нагнулся и закатал рваные штаны.

– Пусть пристегнутся.

Леша взял болтающееся на левой руке у Ильяса кольцо наручника и защелкнул у себя на запястье. Показал, что плотно.

– До столба пусть идут.

Они двинулись вперед.

Армен сидел в кабине и тоже смотрел в бинокль. Винтовку держал в руке, но с ней здесь было не развернуться.

Дверь черной машины приоткрылась. Катя вышла и, глядя куда-то в сторону, обошла машину слева. Арик вылез и оказался у нее за спиной. Они двинулись навстречу.

– Дверь откроешь – стреляю, – сказал в трубку Арик и показал ствол из-за Катиной головы. На Армена она так и не смотрела.

Леша и Ильяс шли медленно, до столба оставалось еще метров тридцать.

– Я за тобой в Москву приехал, – сказал вдруг Ильяс. – Должок выполнить. За родственника. Дальний родственник, но по закону – ты кровник мой.

– Обычай хороший, только от родственника твоего воняло очень. Гексогеном. Он, наверное, так и не мылся с девяносто восьмого года, когда его в Каспийск возил. Так что его при попытке к бегству, в аэропорту прямо… Я тебе тогда не стал говорить…

– Зря. Я бы тебе тогда сразу в голову выстрелил… А за девчонку – тоже я отвечал.

– Девчонку на приеме пуля ждала. В аэропорту прибытия. Так что этот должок – с тебя списывается.

Ильяс подумал.

– Чего же ты про девчонку тогда не сказал?

– А ты и не спрашивал…

Несколько секунд они шли молча. Потом Ильяс спросил:

– А как ты из ямы вылез?

– Ангел меня вытащил. По воздуху.

– Э-э… Не видел я что-то у нас ангелов.

– Так он специально за мной прилетал.

Армен следил, как сближаются две пары. Когда оставалось совсем немного, Ильяс крикнул:

– Здорово, сестренка!

– Сюда, оба, – скомандовал Арик, не открываясь.

– Э, неправильно так, Арик, – возразил Ильяс. – Пусть девчонка уже к машине идет.

– Сюда, оба, – повторил Арик.

Леха покосился назад, и Армен понял, что происходит что-то не то. Он увидел, как они оба двинулись вперед, а Катя все стояла на месте. Он бросил бинокль и выскочил наружу. Тут же раздался выстрел, и лопнула фара. Леша с Ильясом сели на землю.

– Назад! – крикнул Леха. – Не стрелять!

Но Армен не слышал.

– Отпускай ее! – крикнул он, и снова над их головой свистнула пуля, ударив в радиатор «КамАЗа».

– Не стреляй по машине, урод! – заорал Леха.

– Назад, Армен! – крикнул Ильяс.

– Ладно, не ссы, он от пули заговоренный, – тихо подмигнул ему Леша.

Армен все не хотел возвращаться в кабину, он поднял бинокль дрожащими руками и увидел, что Катя смотрит прямо на него. Она спокойно улыбнулась и показала ему «садись». Он послушался и пошел обратно. И увидел, как уходит от «КамАЗа» по полю черноголовый мальчик.

Катя смотрела в ту же сторону и улыбалась.

Леша прищурился и сказал:

– Вон, про него я тебе говорил.

Ильяс обернулся и смотрел на худую спину.

– Этот?

– Ага…

– Опять за тобой?

– Не, он один раз помогает, – ответил Леха.

– Сюда, оба! – крикнул Арик.

– Слышишь, кровник, – тихо обратился Ильяс, – для тебя, вообще, приготовил…

Он вынул из кармана две лимонки с обрывками проволоки и придвинул одну Леше.

– Сюда, оба! В машину, – крикнул Арик еще раз и повел Катю назад.

Они посмотрели друг на друга и встали.

Уже у самой машины Леха спросил:

– А чего ему от тебя нужно-то?

– Сердце… Пока я живой…

– Странные у вас все-таки обычаи…

Леха открыл заднюю дверь, и они сели. Дверь захлопнулась.

Армен забрался в кабину мусоровозки. Прямо на сиденье стояла чугунная суповая кастрюля с крышкой.

Армен шел по дороге, не прячась, нес перед собой рыжую кошку. Арик опустил бинокль. Губы его дрожали от нежности и страха.

Катя бежала навстречу. Армен схватил ее, закрыл спиной. Кошка вдруг вывернулась и, полоснув когтями, взвилась в воздух.

– Не отпускай… – выдохнула Катя.

Но было уже поздно: кошка большими скачками понеслась в поле и исчезла между трубами.

Армен видел, как открылась дверь машины. Арик вылез, посмотрел на трубы, на них и тщательно прицелился, упершись в крышу. Бежать было некуда, Армен растопырил руки, черный зрачок дула смотрел в их сторону.

И в этот момент автомобиль подпрыгнул, как мяч. Волна сдвоенного взрыва выплеснулась из водительской двери, подняв за машиной столб пыли.

Они стояли на обочине шоссе, около машины.

– Ты подумать обещала… Так и не ответила… Думала или как?

Катя смотрела мимо.

– Думала… Я и сейчас думаю.

– Что думаешь? – поднял глаза Армен.

– Вернуться мне надо. В побеге я…

– Нет, зачем… Нельзя мне тебя терять больше, – покачал он головой.

– Тебе забыть меня надо. Я слово дала… Ждать обещала…

– Кого?

– Ангела своего.

ШЕРЕМЕТЬЕВО-2

В комнате досмотра Леша пытался открыть наручники, которыми были соединены их с Катей руки.

– Чего там у тебя? – спросил сотрудник.

– Да ключ потерял…

Тот попытался поучаствовать, но Леша отмахнулся:

– Сам я…

– Мне цыганка нагадала, что сегодня судьба моя изменится.

Катя сидела на железном стуле, а на столе стояли раскуроченные красные сапоги. Леша упорно ковырял замок скрепкой.

– Это точно. Лет на пять минимум.

– Сказала, жениха сегодня встретишь.

– А-а…

– Правда, она сказала, встретишь, потеряешь, потом снова найдешь. Он ждать будет.

– А потом чего?

– А потом, говорит, снова потеряешь. И сама ждать будешь.

– Долго?

– Говорит, долго… Пока ангел не прилетит…

– И чего, будете ждать? Катя посмотрела ему в глаза.

– А ты будешь?

Леша замер, и замок наконец вдруг открылся.

– Буду, – тихо сказал он.

– И я буду.

Красная «ауди» неслась по шоссе, обгоняя тяжелые фуры. Катя была в темных очках, так что слез было почти не видно.

Армен сидел на обочине, внизу, на корточках, спиной к дороге. Над ним с ревом проносились грузовики, обдавая пылью и горячим ветром.

Дуло он держал во рту, но, когда нажал на спуск, раздался только сухой щелчок. Нажал еще раз – то же самое. Армен проверил обойму – она была пуста. Он отложил пистолет; подумав, присыпал его каким-то мусором и достал ножик «лезерман».

…«Ауди» сделала разворот через сплошную полосу и помчалась обратно…

Открыл лезвие, пощупал, где бьется пульс на шее, взялся за ножик двумя руками, примерился.

Ему на затылок легла женская рука, чуть провела по волосам. Армен почувствовал что-то, замер на секунду. Посмотрел на нож в своих руках, потом сложил его и обернулся.

Он пристально смотрел в сторону дороги, наверное на удаляющуюся машину, встал и смотрел до тех пор, пока его фигура не стала совсем маленькой.

Армен сидел у окна, смотрел на дорогу. Проносились столбы, деревья, шиферные крыши. У одного милицейского поста он заметил красную машину, за рулем сидела красивая девушка, рядом стояли милиционеры. Он оглянулся на секунду, но автобус проехал, и снова замелькали деревенские заборы, крыши, остановки с людьми.

– Как же так? – говорил молодой милиционер, глупо улыбаясь.

– А вот так, – отвечала Катя, – прямо из Ростова, с зоны.

– Что же вы… Сейчас по сводочке проверим… Это еще два годика добавят…

– Да чего мне! Я молодая еще…

Подошел с поста старший с бумагой, посмотрел на Катю, в бумагу, хмыкнул и покачал головой.

– Куда же ты бегала?

– Да на свиданку, – беспечно отвечала Катя. – Не давали долго, я и пошла сама… '

– Ну-ну, – заулыбались оба. – Пристегнуться надо бы, – старший защелкнул наручник на руле и протянул пустой браслет Кате.

– Не вопрос, – она подала руку. – Влюбилась, как дура в короля, а волю-то, ее заслужить надо, правильно?

– Ну да, в принципе, – согласился дядька-милиционер, доставая мятую пачку «Явы». – Чего бегать-то…

Младший вернулся из машины с термосом.

– Ну, приедут через часок. Чайку, может?

В МАШИНЕ АРИКА. ПЕРЕД ВЗРЫВОМ

Они сидели в машине сзади и думали каждый о своем.

– Арик, а ты ангела тоже не видел? – с сожалением спросил Ильяс. – Я книгу одну прочитал в детстве… «Духи сибирской равнины» называется. Про шаманов и древних людей… Они верили, что любой человек летать может. Если долгов за ним нет… Я мечтал, что встречу такого… Скажи, правда летает он?

– Врать не буду, не помню… – отвечал Леша. – Я уже в госпитале очнулся, в Ханкале. Лицо запомнил, а как там, чего… Помог – правда. А насчет летать… Не верю я как-то…

ГОРНЫЙ АЛТАЙ. 1929 ГОД

…На открытой долине, окруженной безлесыми и круглыми сопками, была оборудована взлетная полоса. Поселок железнодорожников лепился чуть ниже, рядом со строящейся дорогой. На полосе стоял зеленый гигант с четырьмя винтами и тупым носом с красной звездой. Местная гордость – невзрачная «уточка» – казалась рядом с ним просто фанерной птичкой.

Народу было много, все слушали оратора на трибуне – военного человека в очках. Речь он держал в тишине: раскосые лица внимали непонятным словам и завороженно поедали глазами самолет. Но, конечно, ни дети, ни взрослые, приехавшие сюда с дальних пастбищ, даже не подозревали о том, на что способен этот аппарат.

– …Чтобы из отсталых кочевников вы превратились в грамотных скотоводов, учителей, докторов, электриков и авиаторов…

На праздник все это было не очень похоже, может – из-за красноармейцев с винтовками и «форда» со спаренным «максимом» на раме, может – еще из-за чего, но за трибуной стояли прибывшие артисты агитотряда, висели красные флаги на шестах, а лошади и волосатые верблюды отсталых кочевников тихо жевали жвачку.

– Победить мракобесие, суеверия, постыдное явление шаманизма – вот ваша первая задача. Кучка безграмотных колдунов дурит вам головы и жирует за счет тружеников-скотоводов. Вы видели, чтобы шаман работал? Нет! Они не работают! Они получают все за то, что показывают вам дешевые фокусы, летают во сне и общаются с духами!

– Может, полетаете? – иронично обратился он в сторону кучки людей, которые стояли между красноармейцами. Шаманы молчали. Было их человек двенадцать.

– Чудес не бывает! Но сегодня, впервые в жизни, вы все-таки увидите чудо! Чудо техники, чудо советской авиации, самолет, построенный руками ленинградских рабочих, на котором мы прилетели сюда, к вам, по воздуху, за тысячи километров.

Человек махнул, кто-то с планшетом пронесся вдоль трибуны, красноармейцы зашевелились, стали растягиваться в цепь, а четыре винта чудо-машины дрогнули и закрутились. С кого-то слетела шапка, заорали дети, толпа отступила.

Местный начальник что-то сказал на ухо человеку на трибуне, тот кивнул и, перекрывая шум двигателей, закричал:

– Мы прощаемся с шаманизмом навсегда, мы верим в науку и гений человека!

Местный начальник, сверкнув лицом, яростным криком перевел по-своему последнюю фразу, и шаманов стали заталкивать в самолет. Люди заволновались.

Следом по трапу поднялись человек в очках и местный начальник, и другой, с планшеткой.

Самолет покатился, толпа дрогнула, красноармейцы в цепи также взволнованно следили за машиной, которая вдруг оторвалась от земли и взмыла в воздух.

Десятки лошадей, сорвав привязи, сметая кибитки и топча людей, рванули в степь.

В гудящей кабине по бокам были скамьи и квадратные оконца. Но все двенадцать сидели сзади на полу, в грузовом отсеке. Были они разного возраста – и старики, и помоложе.

Военный человек что-то долго объяснял своему помощнику с планшеткой, крича прямо в ухо и тыкая в фотографический аппарат. Потом пробрался по проходу назад, встал для снимка среди шаманов, но что-то не сработало, пришлось вернуться и снова встать, наконец взорвалась магниевая вспышка, ослепив людей на полу.

Местный начальник, сам потрясенный происходящим полетом, сначала не расслышал вопроса гостя, потом встрепенулся и закивал.

– Итак, вы все шаманы? – обратился человек в очках к тем, кто сидел на полу в хвосте. Вопрос был переведен, но никто не ответил.

– Ты шаман? – спросил он старика в лисьей шапке. Тот кивнул.

– Говорят, шаманы могут летать?

Старик не понял и оглянулся на своих. Все молчали, молчал и черноголовый мальчик, который был среди них.

Человек в очках посмотрел из иллюминатора вниз на долину, дал знак помощникам.

Один из летчиков, или не летчик вовсе, снял кожаную куртку и, оставшись в вязаном свитере, застегнул на себе страховочный пояс, потом пробрался назад, прицепился к скобе и открыл створку десантного люка. Ветер наполнил кабину, так что говорить стало нельзя.

– Летите! – показал человек.

Местный начальник схватился за сиденье, а тот, в свитере, дернул ручку второй створки, и пол ушел.

Опять полыхнул магний. Через секунду в кабине не осталось никого.

ЗОНА. РОСТОВ

С крыши кирпичного трехэтажного корпуса женщины счищали лопатами снег. Сразу за корпусом шла полоса с колючкой, справа вышка, а за ней поле, овражек и снова степь. Отсюда, с высоты, на плоском ландшафте была видна даже ниточка шоссе, федеральная трасса Ростов-Баку.

Женщины устроили перекур, одни стояли, опершись на лопаты, другие уселись у стенки.

Катя курить не стала, пошла одна за трубы, туда, где ее не было видно. Встала на самом краю, смотрела на волю. По дороге шли машины, ехал автобус.

По краешку крыши трусила старая рыжая кошка. Замерла, вытянула шею, покралась тихонько. Но горлица потопталась чуть на месте и взлетела. Полетела через колючку, в поле. Кошка постояла, посмотрела в небо и поплелась обратно ни с чем.

МОРФИЙ

«Давно уже отмечено умными людьми, что счастье – как здоровье: когда оно налицо, его не замечаешь. Но когда пройдут годы – как вспоминаешь о счастье, как вспоминаешь!»

Пишущая рука поставила восклицательный знак в желтой странице дневника. На столе лежали папиросы, спички, стетоскоп, руководство по акушерству и гинекологии Додерляйна, стояли склянки с камфарой и кофеином. Рядом с кожаным саквояжем – завернутые в марлю торзионные пинцеты и небольшой черный браунинг. Из трубы граммофона звучала музыка «Фауста».

ТИТР

Молодой человек с огромным чемоданом, баулом через плечо и докторским саквояжем спустился с дощатого перрона станции Сычевка. Накрапывал серый мелкий дождь, который пропитал здание станции, лошадей, редких пассажиров и уснувшего в телеге мужичка. Доктор подволок к нему багаж и окликнул. Тот долго озирался, потом суетливо обежал вокруг телеги и бестолково стал укладывать вещи на сено. Доктор уселся, достал папиросы. Тронулись.

ТИТР

Дорога была самой скучной из всех безнадежных дорог, которые только бывают в средней полосе России. Жухлость, бурьян, сырость. От холода и дождя зуб на зуб не попадал.

– Слышишь, братец, останови где, у кустов…

Возница не отвечал. На много верст кругом не было ни души, казалось, что в этот момент между небом и землей двигаешься только ты один.

Доктору было двадцать четыре года, хотя выглядел он моложе, чего, конечно, стеснялся. Оттого он носил строгий пробор и тугие галстуки. Хотя он уже успел провести с дюжину ампутаций по фронтовым госпиталям, университет он кончил совсем недавно. До срока, как и все его одногодки в 1916-м, он вышел ратником ополчения второго разряда.

– Останови уже, друг, где-нибудь, право, мочи нет…

Лошадь встала, будто и не двигалась. Доктор Поляков, путаясь в пальто, заметался по дороге, сначала к одной обочине, потом к другой. Что-то похожее на кусты, может, и виднелось вдалеке, но нога провалилась в лужу, Поляков чертыхнулся и пристроился, где был, уворачиваясь от ветра. Заметил, как возница, прямо возле телеги, не спеша управляется со своими мудреными крестьянскими одеждами, обвел глазами неровный горизонт и корявые вербы и вдруг столкнулся взглядом с двумя ездоками на подводе, выползшей из-за пригорка. Впрочем, они смотрели куда-то мимо, были то ли мужского, то ли женского полу, не разобрать, оба имели отрешенные, по-монгольски непроницаемые лица. Поляков порядком смутился, особенно когда, поравнявшись, один из них снял шапку и сложился пополам.

Правда, другой лишь коротко сплюнул. Это вроде бы и была баба. Доктор застегнулся, влез обратно и приказал трогать.

ВЕЧЕР. БОЛЬНИЦА

Когда приехали, уже темнело. Закоченевший и измученный Поляков искоса оглядывал оштукатуренное здание больницы с фонарем над крыльцом, флигель и сараи. Телега подъехала ко входу, хлопая и чавкая досками, брошенными для ходьбы через двор. Возница сдернул багаж, потом куда-то исчез. Доктор украдкой поправил волосы и узел на галстуке, молодецки спрыгнул с телеги, едва удержавшись на затекших ногах. Однако никто не спешил выходить навстречу. Еще раз оглядевшись, он начал было подтягивать чемодан к крыльцу, балансируя на всхлипывающей под ногами доске, но тут подскочил на помощь возница, и тут же ярким прямоугольником раскрылась обитая клеенкой половина дверей, явив на пороге двух причесанных женщин с приветствиями и с «милости просим», затем дядечку-фельдшера, борющегося со шпингалетами второй половины…

– Здравствуйте, здравствуйте, заждались уж…

– Проходите, проходите… Влас, я приму чемодан, поставь самовар, будь любезен… – мужичок-возница опять исчез. – Проходите туда, пальто давайте…

Толкаясь и любезничая, миновали сени и приемную с окошком регистрации, женщины что-то шепнули друг другу, а из ординаторской уже доносился голос фельдшера:

– Ну-с, разрешите представиться, Демьяненко Анатолий Лукич…

– Доктор Поляков, очень рад…

– Мы, знаете, уже с июня ждем… Писали сколько… Предшественник ваш, Леопольд Леопольдович, работу наладил, но без врача, сами понимаете… Треть в город направлять приходится… Вот они наконец спохватились, а то бы до весны ждали… Понятно, сейчас сюда силой никого не затащишь… Дураков нет… Да… Вот, разрешите познакомить, наши акушеры, также сестры милосердия в двух лицах…

На пороге комнаты улыбались женщины. Одна была Анна Николаевна, другая, постарше, Пелагея Ивановна. На круглом столе стояли варенье и четыре чашки. На окошке тюль и цветы.

– Вы, доктор, наверное, студентом еще будете? – спросила Пелагея Ивановна. – Или кончили?

– Кончил, разумеется, – Поляков строго достал папиросу.

– Моложаво выглядите…

– Прошу садиться, чаю выпьем, – предложила Анна Николаевна. – Сейчас уж самовар принесут.

– …Да, а больницу нашу раньше господа из Никольского патронировали, – рассказывал Анатолий Лукич уже в библиотеке, пока Поляков с некоторым трепетом разглядывал немецкие атласы и руководства. – Леопольд книги аж из Лейпцига выписывал, а лекарств еще на две революции хватит, – продолжал фельдшер в коридоре. – Здесь аптека наша, мази, кислоты, пиявки имеются…

Поляков растерянно читал латинские этикетки на банках и пузырьках…………………………..Morphium,

Кое-что было ему абсолютно незнакомо. Одну баночку он повертел в руках, на что фельдшер посетовал: «………………..ия последняя банка уж осталась».

Они прошли операционную, еще один коридор с торчащими из стены медными кранами, между палатами, и, как бы сделав круг, подошли к кабинету доктора. Фельдшер открыл дверь.

– Вот и кабинет его. Ваш, в смысле, – смутился он.

Поляков зашел, зачем-то присел за стол, тоскливо косясь на гинекологическое кресло.

– Рожать-то много возят? – как бы без интереса спросил он.

– Да диковат еще народ, – посетовал Анатолий Лукич, – все больше бабки у них в чести… К нам-то везут уже после их лечения. Вот одна недавно пузырь прокалывать вздумала, привезли все ж через сутки – у младенца вся голова ножом изрезана… Да-с, дикий народец… А уж по трудным родам Леопольд знатный мастер был, да что говорить, он с утра до ночи оперировал…

Доктор посмотрел в окно, на дворе стояла непроглядная темень, болтало желтый фонарь.

Гремя ключами, Наталья, кухарка и жена Власа, отперла двери флигеля, докторской квартиры. Влас поволок чемодан.

– Я, барин, застелила наверху, ежли зазябнете, перина в шкапе лежит. Как проснетесь, али что надобно будет, по печке-то постучи, по самой дверце, мы же внизу тут, по той стороне. Звонок-то оборвали Липонтий Липонтьевич. Ну, храни Господь, отдыхайте с дороги, даст Бог, не привезут никого.

Квартира была большая. Пока Влас ворошил угли и гремел задвижкой, Поляков вытряс из баула книги, нашел фармацевтический словарь и, быстро перелистав, открыл на ………. Внимательно прочитав, он закурил, походил по комнате, потом выудил руководство по акушерству, прочел главку «Поворот на ножку» и только тогда успокоился. Подняв голову, доктор заметил наконец Власа, который стоял посреди комнаты и блестящими глазами смотрел в угол. Сглотнув, он осмелился и произнес:

– Никак музыку привезти изволили, ваше благородие.

–Что?

Влас снова сглотнул и кивнул на выглядывающую из баула обернутую в холст и перевязанную шпагатом граммофонную трубу.

– Музыку. Привезли.

– А, да… Граммофон вот… Люблю музыку.

Поскольку Влас не отвечал и не уходил, доктору пришлось задать вопрос:

– А ты, Влас?

– Мы также, – снова сглотнул он.

– Э-э… Ну а Липонтьевич ваш… любил музыку? Влас пожевал и подумал.

– Липонтий немец был. Строгой.

На затемненной сцене, в луче света, пела красивая женщина в черном платье. Музыка звучала медленная и тихая, но пения не было слышно. Видно было только, что она поет. Свет становился ярче, вычерчивал бордовые кулисы с золотой бахромой, оркестровую яму, головы музыкантов. Так продолжалось некоторое время, и уже вроде бы стало можно различать звуки ее голоса, как кто-то начал осторожно, но упорно стучать. Поляков проснулся.

– Доктор, вставайте, срочно. Хирургия, тяжелая.

По двору, теряя одежду, метался страшный мужик. На нем висла девка и визжала, пытаясь его остановить.

Поляков выскочил наружу и увидел сначала их, потом густые клубы белого пара от лошадей, будто их окатили кипящим молоком. С морд до самой земли ватой свисали гроздья пены. Посреди на земле темнело пятно тулупа. Поляков побежал прямо на него, но из кучи тряпья на бричке вдруг отчленилась фигура со свертком и, приблизившись вплотную, произнесла:

– Если помрет, тебе не жить. Чуешь.

Поляков остолбенел, почувствовал, как затих первый мужик.

– Чуешь, придушу. На.

Поляков машинально принял тяжелый сверток и вдруг заорал:

– Па-апрашу не мешать!! – и устремился к дверям.

Сзади снова дико завизжала девка, но Пелагея ловко пропустила его в дверь и тут же захлопнула. У операционной он сунул сверток Анне Кирилловне, тот развернулся, что-то упало на кафель. Анна нагнулась было, но увидела, что это измазанная бурым женская нога. Поляков посмотрел на то, что упало:

– Не надо это…

Потом посмотрел на стол, где лежала под простынями молодая девушка абсолютно воскового цвета. Ног у нее почти не было. Вернее, одной не было вовсе, другая, искромсанная и неестественно изломанная, выгибалась вбок. Фельдшер стоял рядом. Поляков стал нащупывать пульс.

– В мялку попала, на Калиновской. Эх, видать, зря везли, поздновато. Кровопотеря.

– Руки. Мыть, – отрывисто произнес Поляков. – Камфары.

– Отходит уже, доктор, лишнее, – тихо сказал Анатолий Лукич.

– Па-а-апрашу камфары!

Фельдшер метнулся за шприцем, Пелагея освободила от пальто и уже стояла с кувшином.

Доктор Поляков, согнувшись и шмыгая носом, укреплял зажимы и орудовал скальпелем, потом маленькой пилой.

–Как?

– Слабый, – отвечал Анатолий Лукич, щупая пульс. – Еще ввести?

– Введите.

Когда таз наполнился марлей и кровавыми кусками, Пелагея заменила его на новый.

– Гипс готовьте, – сказал Поляков, закончив с одной ногой. Он отошел и, ополоснув руки, закурил.

Уже совсем было светло, когда Поляков вышел из отделения. Во дворе его нагнала Анна Николаевна, чтобы подать забытое пальто. Руки Полякова были измазаны алебастром, поэтому она накинула пальто прямо ему на плечи. Сказала еще пару слов, попрощалась, закурила и вернулась на крыльцо, чтобы спрятаться от ветра. Из сарая вышел Влас с какими-то хомутами и вчерашним тулупчиком под мышкой, спросил что-то у Анны, она засмеялась и тоже что-то спросила.

Анна еще стояла, ежась от ветра, это было видно в окно, когда доктор Поляков развернул граммофонную трубу, вытащил на стол остатки книг и фотографию красивой молодой женщины в черном оперном платье.

В приемной сидело человек тридцать печальных лиц, были среди них люди издалека, с котомками, все молчали, только иногда кое у кого плакал ребенок.

Один парень проскакал на костылях, какой-то мальчик хотел проскакать следом, но получил подзатыльник от матери.

Окошко регистратуры распахнулось, Анатолий Лукич перегнулся, чтобы накинуть крючок, и громко объявил:

– Па-адходим на запись!

Мешочники вздрогнули и потянулись к окошку.

На окне докторского кабинета тоже были тюль и цветы. Во дворе вяло играли ребята, на подводе сидел бледный дядька без возраста с мелко трясущейся головой. Прошел Влас. А в кабинете шел бесконечный разговор.

– Давно ли болит у тебя? – спрашивал в который раз Поляков.

– Да оно и не болит ужо вовсе, – отвечала бабка.

– А что же пришла тогда? – спрашивал в сердцах Поляков.

– Так вить сгниеть-то рука, батюшка…

– Вот именно, что «сгниеть»… Отрежем тебе руку, будешь знать… Раньше-то о чем думала?

– Дак когда ж раньше-то, работы были, батюшка…

– С этой бумагой иди к Анатолию Лукичу. И следующего зови.

Следующей заходила молодая баба и начинала приветливо раздеваться за ширмой.

«Милая Наденька, здравствуй. Уже шестой день, как на месте. Народ диковат, сослуживцы довольно любезные. Есть толковый фельдшер из разночинцев, две акушерки. Вот, собственно, и весь мой персонал. Народу тьма, болезни запущены (летом никто в больницу не ездит, сенокос, урожай и проч.). Вчера было сорок человек. Надя, сходи посмотри книги – две обязательно: ……………и ……………….. И что увидишь по венерическим. Как мама? Пиши, сестра, тоскливо.

Твой М.»

Вечером втроем пили чай в ординаторской. Анна накладывала варенье в розетки.

– Михаил Алексеевич, а хотите крыжовникового попробовать?

– Крыжовникового? Давайте попробуем…

– Это я в этом году сварить решила из крыжовника, у Пелагеи Ивановны, конечно, лучше получается.

– Да что вы, у вас несомненно лучше, чем у Пелагеи, – подал голос Анатолий Лукич.

– Не знаю, не знаю…

– Сколько сегодня на приеме-то было, Анатолий Лукич?

– Пятьдесят два человека. Двоих положили.

– Да, сейчас дороги развезет, полегче станет. А там, глядишь, и зима. В метель, бывало, неделю никто не приезжает.

Поляков курил, смотрел в окно.

– Пейте чай-то, Михаил Алексеевич, простынет… Да уж и спать пора. Устали, наверное.

– Вон едет кто-то, – сказал Поляков. Во дворе послышался лай. Фельдшер выглянул, крякнув, допил свой чай, и вышел:

– Рано мы спать-то собрались…

– Пойду посмотрю, наверное, роды, – вслед за ним вышла Анна.

Поляков немного побледнел, но остался на своем месте. Он прислушивался к голосам на улице, потом в коридоре раздался протяжный крик.

– Тихо, милая, тихо, сейчас доктор будет, – приговаривала Пелагея.

Поляков вышел в коридор, она спешила навстречу.

– Что там? – сухо спросил он.

– Роженицу привезли с Залесского, посмотрите. Кажется, поперечное положение…

– Ах, это… Что ж, готовьте, Пелагея Ивановна, я в дом за папиросами сбегаю, три минуты.

Поляков миновал сени с плачущей бабкой и сморкающимся мужичком. Они запоздало вскочили для поклона, но он уже пересек двор, поднялся по лестнице, вытащил из ящика стола Додерляйна и быстро перелистал до главки «Поворот на ножку». С книгой в руке он метнулся к выходу, потом вернулся, налил водки из буфета, выпил и побежал назад.

Пелагея ждала с кувшином. На столе лежала девка со спутанными, слипшимися волосами. Доктор осторожно потрогал натянутый, как барабан, сухой живот. Девка протяжно застонала.

– Ничего, ничего, милая, – одобрительно кивала ему головой Пелагея. – Сейчас доктор тебе поворотик сделает, сейчас. Укольчик вколют, и не больно тебе будет, расслабь ноги-то…

– Камфары ей, – словно очнулся Поляков и после того, как Анна намазала ему руки йодом, приступил к внутреннему осмотру.

Так-с, так-с, – бодро приговаривал он, как вдруг замер и уставился на свою руку. На пальцах было что-то действительно странное: какая-то прозрачная липкая кашица, которая доктора напугала. Что это могло быть, он решительно не знал. Поляков сглотнул и почувствовал предательские капли на лбу, но тут Анна спросила:

– Что там?.. О, Господи, это повитухи небось сахару напихали… Сахар, что ли, тебе совали?

Девка застонала еще громче.

– Повитуха сахару вложила. Мол, ребеночек не идет, так они его на сахар выманивают вроде…

Анатолий хмыкнул.

– Ну, дичь… Хорошо, что не солью. Ты зачем им позволила сахар-то пихать?

– Давайте промою…

– Промыть немедленно! Что за черт!

Роженица перекрестилась на «черта» и заскулила с новой силой.

– Что вы, доктор, они и за ноги к потолку могут подвесить, чтобы плод правильное положение принял… Да что тут говорить…

Поляков сполоснул руки и громко объявил, косясь на Пелагею:

– Ну-с, будем делать поворот на ножку.

Девка монотонно орала, хотя ей и ввели обезболивающее. Пелагея сердилась:

– Дыши, как сказано! Слыхала или нет? Собачкой дыши, быстро, туда-сюда!.. А теперь тужься, тужься…

– Пошел, пошел, тужься!

Пелагея помогала снаружи, давя на живот, фельдшер держал крючки, а Анна ловко перехватила появившееся тельце ребенка из рук Полякова. Тот отошел на шаг, не понимая, живой ребенок или нет. Синее тельце потихоньку высвобождалось в руках Анны, Поляков смотрел на него, на нее, потом заметил перепуганную Наталью в дверях, делающую ему какие-то знаки. Потом он увидел, как Анна высоко подняла ребеночка, сильно хлопнула, но ничего не произошло. Она снова хлопнула, прошла секунда, и Поляков услышал крик. И одновременно сердитый голос фельдшера:

– Чего тебе, Наталья?

– Да там, в палате, дядька с горлом кончается…

– Как кончается?

– Да разметал все, по полу бьется, синий уж…

– Зашивайте, Анатолий Лукич, – Поляков вышел и как был, с окровавленными руками, побежал к палатам заразного отделения.

В коридоре стояли больные в синих халатах, заглядывая в бокс через разбитое окно.

Они пропустили врача. На полу в осколках разбитого стекла лежал здоровый мужик в разодранной пижаме. Поляков встал на колени, потрогал пульс, стал делать массаж сердца. Потом полой халата вытер рот, полный пены, и начал искусственное дыхание.

Больные молча наблюдали из сумрака.

– Наталья, – задыхаясь, крикнул Поляков, – позови фельдшера… Или Анну Николаевну…

– Ага… – Наталья побежала по коридору, больные снова сомкнулись.

Поляков все вдувал и вдувал воздух, вытирая рот, появилась Анна, отправила всех по палатам, принялась нажимать мужику на грудь.

– Все, – сказал Поляков, прислушавшись на секунду. – Сердце не бьется.

В прозекторской уже поздно ночью Поляков курил с Анатолием Лукичом.

– Как же я причину смерти установлю? Вскрытие обязательно надо делать.

– Ой, доктор, хлопот потом не оберетесь. Родня замучит, скажут, зарезали в больнице… Согласие надо получить, а согласия они не дадут все равно…

– Да что за чушь, человек умер ведь не от дифтерии… Знать бы надо…

– Да от сердца он умер, миокард у него лопнул, вот и помер, что тут сделаешь… Дифтерия ни при чем.

– Сам знаю, а скажут, от детской болезни не вылечил…

Дверь приоткрылась, вошла Анна с лотком.

– Михаил Алексеевич, я сыворотку противодифтерийную приготовила.

– Да уж, доктор, вы так неосторожно, не жалеете себя.

Поляков засучил рукав, и Анна ввела противодифтерийную сыворотку.

– Ребенок-то как у той?

– Ничего, девочка, четыре фунта. Без патологий.

Заснуть Поляков решительно не мог. Глаза слезились, одолевал зуд. Он накинул халат, запалил лампу, стал что-то читать. Время от времени смотрел на руки, даже измерил какую-то болячку штангенциркулем. Лег, снова вскочил, пошел посмотрел на себя в зеркало, оттянул поочередно веки, губы.

Посмотрел в книжке на фотографию усатого мужчины с лицом, изъеденным трещинами и фурункулами, глянул на портрет женщины в черном, который стоял на столе.

Чуть«не плача, Поляков отчаянно застучал кочергой по чугунной печной дверце.

Наталья в тулупе поверх сорочки молча слушала доктора в дверях.

– Скажешь Анне Кирилловне, что у меня, видимо, реакция на сыворотку, аллергия… Пусть придет. Пусть морфию, что ли, захватит…

Наталья преданно смотрела, открыв рот.

– Поняла, что сказать?

– Ага… Что сыворотки… От сыворотки заболел…

Поляков с трудом поднялся и начеркал что-то на рецептурном бланке.

Укол подействовал тут же. Во-первых, боль отпустила, во-вторых, сразу заиграла музыка. Поляков благодарно кивнул Анне, облегченно вытер лоб.

– Лучше?

– Значительно… – можно было прочесть по его губам.

Звук через иглу и трубу пролетал над столом с книгами, над Анной, склонившейся с инструментами, над шкафами, куда-то в дальний угол, и медленно опускался на уже засыпающего Полякова…

Молодая певица, исполняющая на той же сцене партию Маргариты, была и похожа, и непохожа на свой портрет. Но пела она действительно прекрасно.

В утреннем свете голос распространялся высоко, гораздо выше флигеля и больничного двора с конюшней, и необыкновенно было то, что все, что с высоты охватывал глаз, включая берег реки, дальнюю усадьбу с парком, даже церковь в Муравишниках, все было покрыто снегом.

Поляков, немного жмурясь, весело оглядывал двор.

– Это что же, уже десять часов? – спросил он Власа, глянув на часы.

– Так точно, ваше благородие, – отвечал Влас, толкая лопату со снегом.

– А что не разбудили? На прием-то есть кто? – стал догадываться Поляков.

– Никого. Ни души не принесло. Вон навалило-то… Это лучшей дома болеть, покуль доедешь, помрешь, не ровен час…

Музыка заиграла еще сильнее, Поляков исследовал двор, через окно переговорил с фельдшером, помахал ему, возвращаясь, приказал Власу ставить самовар и воду для мытья.

На граммофоне крутилась новая пластинка. С наслаждением он терся мочалкой, сидя в большом корыте, прямо в жарко натопленной гостиной. Наталья подносила воду, старательно отвернувшись, лила ему на голову. Приходила Анна, и он кричал ей через дверь: «У вас руки золотые, прекрасно! Совсем здоров стал…»

Потом Поляков решил пить чай и писать письма, потом смотрел в окно.

Во двор въехала странная бричка. Старичок кучер начал освобождать пассажира из-под полостей, а Влас почтительно подмахнул лопатой у подножки. Из брички появилась дама лет сорока, с муфтой и мопсом. Дама была красивая и современная, она жизнерадостно потянулась и захохотала, увидев Анатолия Лукича.

Пока Поляков мыл руки, а Анатолий Лукич ему поливал из кувшина, высокомерно поглядывая на мопса, дама свободно расположилась за ширмой в гинекологическом кресле и закурила длинную петербургскую папироску.

– Это вот как раз из Никольского, полковника Шеффера вдова, разорившаяся… Сама с чего-то заявилась, – шепотом успел объяснить фельдшер до того, как залаял мопс.

– О Боже, Микки, замолчи! Демьян Лукич, сделайте милость, вынесите его…

Фельдшер, поджав губы, вынес собачку, а Поляков учтиво вышел к пациентке.

– Здравствуйте… Вы наш новый доктор?

Темнело рано. Снег снова начал падать крупными неправильными хлопьями на бричку со старичком, на лошадку и Власа в обрамлении тюля.

– Не зажигайте, не зажигайте…

– Я занавески закрою…

– Помогите, бессовестный… Помогите застегнуть…

– Я, признаться…

– Ах, я сама… Вы меня с толку сбили, голова закружилась…

Поляков прислонился лбом к стеклу, закурил.

– О Боже, я упаду сейчас…

– Екатерина Ка… Екатерина, позвольте вас на воздух проводить, – повернулся он к ней.

– Стойте, стойте, прошу вас. Стойте так. У вас профиль красивый. И глаз не видно. Даже не вздумайте приближаться…

Послышались удаляющиеся шаги, и Поляков отчетливо понял, что ему снова плохо.

Он прошел по коридору между палатами, заглянул в одну, где Наталья с тележкой раздавала чай, пощупал за ушами у дядьки с большим синим пузырем на голове, прошел дальше, встретил выходящего из женского отделения фельдшера с бумагами и там же нашел Анну Кирилловну, делающую перевязку.

– Добрый вечер, доктор…

– Здравствуйте, добрый вечер…

Говорить при больных было неудобно, Поляков еще кого-то осмотрел, а тут вернулся фельдшер со стетоскопом.

– Вот у Замахиной воспаление, я думаю, свечи надобно, – начал докладывать он.

– Да, разумеется, делайте…

Анна вышла, Анатолий Лукич ждал, не будет ли дальше указаний, Поляков почувствовал жар и раздражение.

– Ну-с, ладно, – кивнул он, выходя, чтобы фельдшер не увязался следом.

Анна была уже в соседней палате, он открыл дверь и строго сказал:

– Анна Кирилловна, я думаю, следует повторную инъекцию сделать…

– Кому? – растерялась Анна.

– Еще инъекцию. Морфию, – тихо проговорил Поляков.

Старуха, сидящая на кровати, забормотала:

– Батюшка, помираю я, отпусти до дому помереть, боль давит, мочи нет, вот грудь давит…

– Тихо, тихо, тихо, – Анна уложила бабку и кивнула Полякову: – Я сейчас, доктор…

Массируя место укола, Поляков поставил пластинку, аккуратно опустил головку с иглой.

– Чаю выпейте со мною, Анна Николаевна…

– Кажется, приедет кто-то, наверняка…

Музыка медленно набирала силу. Пели виолончели, поднимались басы. Поляков дождался, пока вступит голос, и услышал Анну.

– Красивая женщина, – она смотрела на фотографию. – Это жена ваша?

– Нет. То есть приятельница… Бывшая.

– Красивая женщина…

– Вы, Анна Николаевна, тоже красивая женщина. Вы в Москве, в Большом театре, бывали?

– Да, бывала, два раза.

– Я тоже два раза. А в Киеве бывали?

– Нет. В Киеве нет…

– А я вот в Киеве почти каждый день на театре бывал. «Фауста» раз сорок, наверное, слушал, да и «Аиду» тоже… Пешком бегал, я рядом жил, на Андреевском, знаете?

Анна покачала головой, улыбаясь, подошла к окну. Снег прошел, в небе стояли крупные звезды.

– Ну да, вы же в Киеве не бывали…

Музыка звучала все прекраснее, раскачиваясь в такт ей, посреди заснеженного двора стоял Влас в одной рубахе, уставившись вверх, на небо.

– Ну вот, приехал кто-то… Один. За вами, значит, доктор.

– Это что же, мне ехать куда-то?

– Не надо бы вам сейчас ехать…

– Да мне совсем и не хочется, признаться…

– Странно, это из Симоновской больницы сторож; может, у Бомгарда что-то…

Поляков уже пошел открывать дверь, Анна, упершись лбом в стекло, слышала голоса.

– Зайди, обогрейся… А что случилось-то? Сам-то доктор не мог приехать?

– Записку передать велено, в записке вот написал, верно… – бубнил в ответ посыльный.

Поляков зашел в комнату:

– Слушайте, это Бомгард, я его знаю по университету, мы учились вместе, он на педиатрии, кажется, был…

– Да… Он в Симоновской врачом. А что такое?

– Странно как-то… Приехать просит… «Болен тяжко и нехорошо… Приезжайте при первой возможности…» А почему в город не поехал? Да и что он, не при смерти же… Господи, может, люэс? Нехорошая болезнь…

– Не надо бы вам сейчас, на ночь, Михаил Алексеевич, путь далекий, завтра день будет…

– Да нет, черт знает что! Видать, с нервами что-то, он и пишет-то как-то… Бомгард – маленький такой, белобрысый? Он, он… Да-с… Далеко эта Симоновская? – прокричал Поляков в сторону коридора.

Когда въезжали во двор симоновского санитарного пункта, начало мести. Темная фигура, защищаясь от ветра, приняла лошадь под уздцы.

– Егор где? А? – крикнул возница. – Чего ты? А?

Из-за ветра слов было не разобрать.

– …лился… Часа два… – прокричал человек. – …танцию за приставом поехал…

– Чего за приставом?

– Застрелился, доктор застрелился насмерть, говорю…

Поляков побежал к корпусу, споткнулся и наконец оказался в темном коридоре. Навстречу прошмыгнула старуха с тазом, глянув из-под платка, Поляков пошел на свет, миновал девочку с замотанным горлом и горшком, а потом увидел в кабинете чернявого человека в очках. Галстук на нем был сбит, халат испачкан кровью. Толстая красная сестра что-то писала за столом.

– Здравствуйте. Доктор Поляков. Оба уставились на него.

– Здравствуйте, – растерянно проговорил чернявый.

– Где он?

– Кто? Доктор? В комнате… – чернявый вскочил. – Ничего не стали… Рана сердечной аорты, практически сразу… Вы, простите, откуда приехали?

– Я Поляков, из Мурьинской больницы. Так где он?

– Вы хотите посмотреть, – догадался тот. – Да, да. Ангелина, вы проводите… Собственно, пойдемте, я сам…

– Когда это случилось? – Они поднимались по крутой лестнице.

– Э-э… Часов в восемь, может быть… Ангелина услышала выстрел… Какой-то несчастный случай, может быть… Около восьми часов, я сразу поднялся… Первую помощь и перевязку, но травма, сами понимаете…

– Вы кто, фельдшер?

– Да, да, Лев Аронович, очень приятно…

– Поляков.

В неряшливой комнате, заставленной склянками, книгами, на диване лежало тело. Рядом на столе стояли пузырьки с лекарствами, тарелки, в лотке валялись какие-то инструменты. Поляков машинально пощупал руку, отогнул веки. Фельдшер суетливо поправил подушку, стал что-то убирать на столе.

– Вы бы не трогали, пока полиция не приедет… – мрачно посоветовал Поляков.

– Полиция? Ах, да, да…

– Что, болел доктор?

– Болел? Нет, не болел, кажется… Так, может быть, какое-то расстройство… Или несчастный случай. А вы как, собственно, узнали? О случившемся?

– Да я не знал, откровенно говоря… Я письмо получил.

– Как письмо? От кого?

– От доктора Бомгарда. Просил приехать.

– Что вы говорите… И что же… Был чем-то болен?

– Не знаю; может быть, нервный срыв. Ну что ж, Лев Ароныч, поеду я. Вы акт сами напишете или мне написать?

– Как вам угодно, как угодно… Я сам напишу. Немного постояли, Поляков оглядел книги.

– Я же знал доктора… Мы в Киеве учились вместе…

– Что вы говорите, что вы говорите… – закачался фельдшер. – Да, да. Не угодно ли чаю выпить?

– Нет, поеду, велите мне лошадей дать.

– Можно бы и остаться, – подала голос Ангелина. – Пурга начинается.

– Да нет, у меня прием… Потом, не так уж поздно еще.

Лошади то и дело проваливались по колено в снег, колючие брызги впивались в лицо, под капюшон и под воротник. Поляков кое-как выудил часы, но так и не смог рассмотреть стрелок. Через несколько минут лошади окончательно встали.

Возница, отчаянно кряхтя, слез и бессмысленно походил вокруг.

– Что, сбились? – неуверенно спросил Поляков.

– Сбились… Говорили вам оставаться… Нет, надо в ночь ехать… Не жалеют ни скотину, ни людей… Сбились… Не видать дороги вовсе, – возница кинул под ноги шапку.

– Нечего ворчать, садись давай, я вперед пойду.

Поляков вылез из-под полости и, проваливаясь,

побрел впереди. В какой-то момент мелькнула луна, высветив лес и горку впереди. Лошади немного прибавили ходу. Они поднялись на гору, но разглядеть было ничего невозможно.

– Погоди, сейчас раздует, увидим дорогу… – возбужденно прокричал Поляков. Тяжело дыша, он повалился в сани, достал из саквояжа банку.

– Спирту хочешь?

Возница не отвечал, тогда Поляков отхлебнул сам и, замотав головой, стал пихать в рот снег. Отдышавшись, он сунул банку мужику.

– Выпей спирту, тебе говорю.

Тот сделал глоток, потом еще один залпом, до дна. Вытерев слезу, мужик бережно вернул склянку.

– Спасибочки, дай вам Бог. Какая едкая. Спаси Бог, – еще раз вежливо поклонился он.

Опять блеснула луна, возница гаркнул на лошадей, те дернули и, почти сразу почувствовав почву под ногами, устремились вперед.

– Ну, кажись, на колее… Аккурат рядом стояли…

Мело не так сильно, но вдруг где-то вдали послышался не то жалобный крик, не то лай. Лошади вдруг вздрогнули и понесли, так, что Поляков чуть не выпал из саней.

– Куда гонишь так?

Возница что-то пробормотал, втянув голову в плечи, и жахнул по лошадям. Лай повторился ближе, уже на два голоса или больше. Лошади, прижав уши, несли изо всех сил.

Поляков еще ничего не понимал и, когда увидел сбоку и сзади две серые тени, крикнул:

– Гляди, это что ж, собаки? Или… Мужик остервенело оглянулся назад:

– Волки, ети их в душу…

Один был уже метрах в шести, но броситься не решался, вообще их было штук семь. Неприятно было, что они уже не лаяли, а бежали молча, постепенно стараясь окружить сани. Онемевшими пальцами Поляков стал судорожно раздирать замок саквояжа.

– Погоди, погоди, я сейчас, гони, гони…

Первый стал боком пристраиваться к левой пристяжной, стараясь столкнуть ее с дороги, возница, перегнувшись, попытался достать его кнутом, но не попал. Наконец замок поддался, Поляков, рассыпая содержимое саквояжа, вытащил браунинг, передернул, прицелился в ближнего, нажал. Выстрела не произошло, он, чертыхаясь, снял с предохранителя и выстрелил сразу раза три.

Слева волки пропали. Он вгляделся в темноту справа, что-то еще мелькнуло, и он с расстановкой выпустил туда еще две пули. Через полверсты лошади замедлились, и стало слышно их хрипящее дыхание.

– Ушли, – удивленно сказал мужик. – Нет у тебя, доктор, вина боле?

В большой неуютной гостиной, убранной немного с претензией на английский манер, сидели шесть человек. Аккуратный прямой старикан читал газеты.

– И что же, вы полагаете, Владимир Андреевич, Учредительное собрание сильно нам поможет? – не поднимая головы, спросил он.

Владимир Андреевич рисовал в это время профиль Екатерины Карловны Шеффер, знакомой нам эффектной полковничьей вдовы. Рядом с ней сидела некрасивая девушка, с напряженной улыбкой следящая за его работой. Владимир Андреевич тем не менее вежливо отвечал:

– Я, Василий Осипович, думаю, что нам уже мало что поможет, но какое-либо представительство должно все же быть, по крайней мере, чтобы сказать себе: «Мы, что смогли, сделали».

– Эх, а вот и ничего-то мы не смогли пока. Царя-батюшку только попросили вежливо и с немцами теперь будем миндальничать. И с террористами…

– Папа, ну право, хватит о политике, пусть лучше Владимир Андреич про Петербург расскажет… – подала голос девушка.

– Да уж, Владимир Андреич, папа у нас политик опытный, вы с ним не связывайтесь, – подхихикнул лысеющий Осип Васильевич, сын, который такими же влюбленными глазами, как и его сестра, смотрел на художника.

– Может, вы нам тогда сыграете, Танечка, – обратился к некрасивой девушке Владимир Андреевич. Танечка, вспыхнув, двинулась к роялю, но тут вошел старенький лакей.

– Ваше превосходительство, там доктор молодой приехали из Мурьино, в пурге сбились, замерзшие… Велите привесть?

– Тащи доктора, мы с ним про Учредительное собрание потолкуем, – весело отвечал старикан. Все, кроме Тани, заулыбались. – Да спроси, не за немцев ли он. Ха-ха… Да вели вина еще принести.

Таня поняла, что сыграть не получится, и с кислым лицом оглядела вошедшего доктора.

Поляков был совершенно окоченевшим, даже передвигался с трудом. Увидев собрание, он слегка растерялся и остановился в дверях.

– Прошу вас, молодой человек, – приветствовал его хозяин. – Рад познакомиться.

– Здравствуйте, доктор Поляков. Простите великодушно, сбился с дороги, волки лошадей загнали…

– А-аах, – артистично вскрикнула Екатерина Карловна, и тут только Поляков ее заметил. – Милый наш доктор чуть не погиб. Я вас, господа, с ним сейчас познакомлю. Это чудный доктор, он, во-первых, спас меня, – заговорила Екатерина Карловна, игнорируя ироничный Танечкин взгляд, – во-вторых, милейший и храбрый человек. Только велите ему налить шампанского сначала.

– Здравствуйте, Екатерина Кка…

– Водки ему надо, вы, Екатерина Карловна, неисправимая аристократка… – перебил Василий Осипович.

– Водки, водки…

Благодарю, господа, я, право, не рассчитывал… – подали рюмку, Поляков ее опрокинул, – я не рассчитывал, здесь уж мне две версты осталось… Это что же, Муравишники?

– Совсем потерялись вы, доктор… – хохотнул старикан Василий Осипович.

– Михаил… э-э…

– Алексеич.

– Михаил Алексеич, счастливая судьба забросила вас в имение Муравишники, – продолжала очаровательная Екатерина Карловна, – Сычевского уезда Смоленской губернии. Владелец сего, наш добрый хозяин, Соборевский Василий Осипович. Большой политик, будущий министр просвещения.

– Очень рад, – поклонился Поляков.

– Его очаровательные наследники: Танечка – прекра-а-асно музицирует – и Ося. Осип Васильевич, – строго поправилась она, уже шурша платьем по паркету. Ося погрозил ей пальчиком и сердечно пожал руку Полякову.

– Владимир Андреич Фаворский, столичный талант, путешественник, только что из Испании, повеса, но большой русский живописец…

– График, – шутливо поклонился тот.

– Простите. Ну вот, ваши соседи, могли бы и раньше заехать, сделать визит как порядочный человек.

Поляков смущенно кивал, но компания вроде бы была приятная.

Екатерина присела рядом.

– Танечка собиралась играть, намечались танцы…

– Да-да, Танечка… – вспомнил Фаворский.

Таня выдержала паузу, взяла первый аккорд.

– Неужто правда волки? – понизив голос, спросил хозяин.

Таня выжидательно застыла.

– Прости, детка, играй, пожалуйста…

Принесли еще водки, Поляков выпил, стал отходить. Незаметно стянул ботинок, поморщился. Выпил еще, но почему-то стало трясти, да еще Екатерина Карловна все время что-то шептала. Стиснуло лоб, он вытащил портсигар, открыл и снова закрыл. Видимо, он отогревался, и колотило все тело. Надо было выйти.

Он поднялся и, чтобы все на него не смотрели, подошел к печке, присел. Василий Осипович подмигнул, показал на штоф, налил себе и ему. Поляков выпил еще и вышел в коридор. Немного покачивало, он спустился, нашел пальто, пошарил по карманам. Папирос не было.

На кухне у печки сидел его возница, рассказывал что-то дворникам и лакею. Увидев Полякова, лакей поднялся с поклоном:

– Чего прикажете, ваше благородие?

– Ну, давай водки, что ли… Как ты, отошел? – спросил он симоновского мужика.

– Ничего, отогрелись маленько… Только я уж никуда, не губите, Христа ради, – вдруг испугался он.

Поляков выпил и, кивнув, пошел прочь к выходу. Лакей семенил за ним, провожая.

– Слушай, братец, а где нужник-то?

– Извольте в господский, сюда…

Поляков заперся в ванной, посмотрел в зеркало, увидел, впервые за несколько месяцев, настоящий унитаз, куда его тут же вырвало. Было плохо.

Он вернулся к гардеробу, стараясь быть незамеченным, отыскал свой саквояж и вернулся в туалет. Морфий был, в готовом растворе, в блестящей коробочке лежали шприцы, не было только спирту. Поколебавшись, он закрыл саквояж, нужное положил в карман и вновь направился к кухне. Лакея, как назло, не было.

– Братцы, налейте еще, ради Бога, – весело попросил он и заметил, как трясутся руки. – Никак не согреться…

Дворник испуганно налил ему в какую-то чашку. Пить было невозможно, взять с собой тоже. Поляков сделал глоток, криво подмигнул мужикам и пошел в туалет.

Кто-то спускался по лестнице и даже вроде бы его окликнул, но он прошмыгнул в маленький коридорчик и в ванную. Собрать шприц – три секунды.

Изо рта он выплюнул водку на тампон, протер иглу, набрал раствор. Никак не получалось с рукой, пришлось развязать галстук, чтобы использовать как жгут, но тут раздались голоса и шаги по лестнице.

Он замер и заметил, что не закрыл дверь. Решил постоять, прислушался. Голоса приблизились, один был раздраженный, кажется Танин. Закрывать было поздно, она была уже в маленьком коридоре.

– Танюша, – говорил пьяненький мужской голос, кажется ее брата, – ты все драматизируешь.

Чья-то рука взялась за дверь, и Поляков попытался подготовить какую-то гримасу для встречи, но Таня заскрипела с той стороны истеричным шепотом:

– Ты вечно лезешь со своими дурацкими шутками, во-первых, во-вторых, это тебя совершенно не касается, в-третьих, твоя проститутка уже совершенно неприлично себя ведет, а ты ее всем еще суешь!

– Танечка, Танечка, успокойся, пусти, мне надо…

Побледневший Поляков понял, что сейчас его здесь застанут, и, медленно пятясь, скрылся за зеркалом в углу.

Старая амальгама облупилась и с обратной стороны походила на звездное небо. Одна из звезд-дырок приходилась напротив его глаза, и он увидел, как зашел помочиться Осип Васильевич, полный и добрый человек, пукнул, потрясся немного и вышел. За ним, хлопнув дверью, вошла Танечка и уселась на унитаз. Полякову казалось, что проходит вечность, и шприц в его руке начал выбивать мелкую дробь по стеклу. Кажется, Таня прислушалась, но он спохватился. Таня обстоятельно протерлась салфеткой, поднялась и, задрав юбки, уставилась прямо на Полякова. Повернувшись и так, и сяк, она неприлично потрогала себя, понюхала палец, снова повернулась задом, не отрывая томного взгляда через плечо. На самом деле она, конечно, рассматривала себя, но, когда приблизила лицо вплотную, Поляков невольно отшатнулся.

Хлопнула дверь, Поляков, с мелкими каплями на лице, вздохнул, расстегнул брюки и сделал укол в бедро. Вышел он медленно, обернулся, привел в порядок волосы и одежду.

– Куда же вы, доктор, пропали, – заворковала Екатерина Карловна откуда-то сбоку. – С Танечкой, верно, кокетничали?

Танечка, опять задрав юбки, со строгим лицом прошлась по гостиной, мимо доктора и вдовы, и вернулась к роялю. Поляков весело расхохотался, даже хлопнул в ладоши, Фаворский тоже зааплодировал. Таня поклонилась, привстав из-за клавиатуры.

– Дивно, дивно… Екатерина Карловна, я вас должен закончить…

– Вы вот лучше доктора нарисуйте…

– Доктора обязательно… Вы, Михаил Алексеевич, верно, тоже человек творческий?

– С чего вы взяли?

– У вас вкус… Раз вы за Екатериной Карловной ухаживаете… Нет-нет я серьезно! Делаете что-нибудь? Пишете, рисуете?

– Пишу, пишу… Времени только нет.

– Ясно… «Записки земского врача»… Или роман?

– Нет, роман я напишу в… сорок восемь лет, еще полжизни осталось. Напишу и помру. В сорок девять. А в какой-нибудь вечерней газете, в крохотной рамочке, будет напечатано: «Умер Михаил Александрович Поляков».

– А я ваш портрет нарисую… Если только не уеду… В Америку…

– Ах, господа, совсем забыл, – стукнул себя по лбу Фаворский. Он выудил из своей папки пластинку и подошел к граммофону. – Совсем новая вещица, очень модная в Испании… Танго…

Игла заскрипела, и послышалась грустная и проникновенная музыка…

– Besame, besame mucho…

Таня и Фаворский танцевали, старик наливал водку, Ося задремал. Пластинка крутилась, Поляков чуть покачивал головой в такт музыке…

Ему было действительно хорошо, вдруг даже глаза увлажнились, он набрал воздуху, на каком-то аккорде Екатерина Карловна застонала, его тоже пробила судорога, и они обессиленно сползли на кафельный пол туалета.

Музыка продолжала звучать из патефона, установленного в приемной Мурьинской больницы. Баба, укачивающая ребенка, несколько старух, побитый мужик, дети, стоящие вдоль стенки, бородатый мельник – все они в ожидании приема молча смотрели на медную трубу.

– Это танго, из Испании привезли, – слышался из-за стены голос доктора.

– Красиво… Как вы, Михаил Алексеевич? – отвечала Анна.

– Прекрасно! Много там еще?

– Человек пятнадцать…

– Тяжелые есть?

– Девочка, только привезли…

– Это, мамочка, ты вовремя спохватилась, – говорил Поляков беззвучно рьщающей бабе. – Дифтерийный круп, – бросил он фельдшеру. – Который день больна?

– Пятый день, пятый.

Поляков мрачно глянул на нее из-под лампы-молнии и вновь принялся исследовать горло трехлетней белокурой девочки, которая сипела и глотала воздух ртом.

– Пятый, батюшка, пятый, с воскресенья… – плаксиво запричитала бабка из угла.

– Ты, бабка, помолчи, мешаешь. О чем же ты пять дней думала? – обратился он к матери.

Та вдруг встала, передала девочку бабке и бухнулась на колени.

– Помоги. Дай капель каких.

– Это каких же, не подскажешь?

– Тебе, батюшка, лучше знать, – фальшиво заныла бабка. – Удавится она, если Лидка помрет…

– Да замолчи ты, бабка! А ты встань сейчас же, или вовсе разговаривать не стану.

Баба моментально встала, взяла ребенка и опять принялась качать.

– Вот так все они, – проворчал фельдшер. – Своих же детей морят…

Девочка хрипела все сильней, бабка начала мелко креститься на гинекологическое кресло.

– Что ж, значит, помрет она? – глядя с черной яростью на доктора, спросила мать.

– Помрет, – негромко подтвердил Поляков.

– Ой, Божечки, Божечки, – заголосила бабка, – удавится, удавится она…

Баба нехорошо смотрела на Полякова, потом крикнула:

– Дай ей, помоги! Капель дай!

– Вот что, баба. Теперь поздно. У ней горло забито, дышать невозможно. Операцию делать надо.

– Это как же?

– Горло разрежем пониже и трубку серебряную вставим. Иначе помрет.

Мать вцепилась в ребенка, глядя на Полякова как на безумного.

– Что ты! Не давай резать! – заголосила бабка. – Что ты! Горло-то!

– Уйди ты! Камфары впрысните, Анна Николаевна…

Мать все защищала девочку, но Анна сделала укол.

– Думай, баба. Если за пять минут не надумаешь, сам уже не возьмусь делать.

– Не дам! Не согласна я!

– Нет нашего согласия! – подтвердила бабка. – Как же это, горло резать…

Поляков пожал плечами и приказал, выходя:

– Отведите их в палату, пусть сидят…

Во дворе, как обычно, сидели пациенты, кто на телегах, кто на лавке у входа. Поляков поднялся к себе, сел за стол, закурил. Механически перелистал руководство по оперативной хирургии, открыл на главке «Трахеотомия», где были изображены разрезанная шея и серые кольца дыхательного горла со вставленной туда трубкой. Поляков некоторое время смотрел на картинку, потом расслабил галстук, мучительно потер виски. На часах было пять. Он посидел немного, взял кочергу и застучал по печной двери.

– Анну Николаевну пришли! – крикнул он в топку после паузы.

Больничный коридор был пуст, в одной из палат лежала задыхающаяся Лидка, мать ее качала, бабка крестилась. Поляков прошагал мимо, остановился у двери аптеки, огляделся, подергал. Дверь была закрыта.

Поляков вышел через черный ход, без пальто, в одном халате, подошел к окну флигеля, где жили акушерки.

В комнате светила лампа под абажуром, у зеркала стояла Анна и курила. Поляков хотел было постучать, но заметил, что она кого-то слушает, равнодушно пожимая плечами. И действительно, из-за стола выглянула рыжеватая голова Анатолия Лукича. Он стоял посреди комнаты на коленях, прижав руки к груди.

Поляков посмотрел и быстро пошел к корпусу.

– Пелагея Ивановна, будем оперировать, готовьте инструменты, зонд и Анну Николаевну сюда. Где фельдшер? – строго спросил он, распахнув дверь ординаторской.

– Сию минутку, доктор… Привезли кого?

– Трахеотомию девочке.

– Согласились? – удивилась сестра.

Поляков прошагал дальше. В коридоре сидела баба, Лидкина мать, и, раскачиваясь, твердила:

– Мужик вернется, узнает – убьет меня, убьет, истинно говорю…

– Батюшка, как же это, горло-то резать, а? Она баба глупая, а моего согласия нету, нету согласия… – прилипла к Полякову бабка.

– Бабку эту – вон! – скомандовал он акушерке, которая немедленно бросилась исполнять.

Раскрасневшийся фельдшер устремился к операционной, а Анна, поймав взгляд Полякова, пошла прямо за ним, к аптеке.

Операция шла не так давно, но лица фельдшера да и врача были покрыты потом. Анна вытирала иногда марлей лоб Полякова. Глаза его блестели, движения были уверены. Он положил нож, взял зонд, начал раздвигать ткани. Наконец добрался до дыхательного горла, зацепил крючком и передал его Анатолию Лукичу. Когда уже можно было делать надрез, рука фельдшера вдруг потянула крючок и стала буквально выдирать горло. Поляков замер, поднял глаза и увидел, как Анатолий Лукич медленно валится назад, раскрыв рот. Извернувшись, он успел схватить его за руку и так держал, пока фельдшер со стуком не свалился на пол, опрокинув лоток с грязными инструментами. Сестры бросились к нему, но Поляков не мог освободить крючок, держа фельдшера за запястье одной свободной рукой практически на весу. Пока все копошились внизу и никто не смотрел, он отодрал его пальцы зубами.

– Оставьте… Это обморок. Держите, – передав инструмент Пелагее, он наконец сделал надрез и вставил туда трубку.

Ничего не произошло. Лидка лежала синяя, с разрезанным горлом.

В оглушающей тишине Поляков спокойно обвел глазами операционную. Все смотрели на стол, фельдшер испуганно поднялся, мотая головой. В этот момент девочка вдруг содрогнулась всем телом, с хрипом выплюнула из трубки какие-то сгустки прямо на Полякова и истошно заорала.

– Зашивать.

Поляков вышел на двор. На противоположной стороне, у забора, лицом к полю стоял Влас. Надрывно и пронзительно он играл на гармошке «Бесаме мучо». С подводы поднялась темная фигура и направилась к Полякову. Он узнал черного мужика, которого встретил в первую свою ночь в Мурьино. Поляков замер, потому что на вытянутых руках тот опять держал сверток и с поклоном протягивал его доктору. Поляков тоскливо огляделся и заметил красивую одноногую девку на костылях.

– На здоровьице, на здоровьице… Спаси Бог… – глухо прогудел мужик и почти силой толкнул дочь на колени.

– Что… это? – спросил Поляков, отдернув тряпку.

– Вам, вам, на здоровьице, в благодарствие, баба молится тож…

Под вышитым полотенцем был завернут здоровый шмат сала.

Поляков взял сверток и пошел, и гармошка Власа пропела последние ноты.

У дверей своего флигелька плакала Анна в накинутом на плечи пальто.

– Вы уже, Михаил Алексеевич, которую неделю… Так нельзя… Я не буду больше вам раствор приготовлять…

– Анна, мне сейчас это необходимо, я болею…

– Лечитесь.

– Где?

– В отпуск езжайте. Морфием не лечатся. Не могу себе простить, зачем только согласилась во второй раз вам приготовить…

– Аннушка, я что, по-вашему, морфинист, что ли?

– Вы становитесь.

– Так вы сделаете укол или нет?

– Михаил Алексеич… Миша…

– Дайте ключи от аптеки, тогда я сам.

– Миша, не надо, я прошу, надо остановиться…

– Дадите ключи или нет?

– Не дам.

– Вы здесь всего лишь сестра милосердия. И я вам приказываю, как врач: выдайте ключи от аптеки. Немедленно.

Анна тихо посмотрела и протянула ключи. Поляков вырвал их и направился к корпусу.

– Сделаете или нет? – зло спросил он, оглянувшись.

Анна двинулась следом.

В свете керосинки руки Анны быстро перемешивали раствор. Поляков нервно курил у двери, потом подошел к полкам. Рука его взяла один из четырех пузырьков с надписью «Morphini» в шкапе, метнулась к карману, затем вниз, и за колбами с физраствором пузырек был спрятан.

Поляков полулежал на диване, Анна сидела у его ног, гладила колени. Кажется, оба плакали. Но если Поляков и плакал, то незаметно и легко, а Анна плакала без слез.

– Ты прости меня, – сказал он.

– Нет, что ты, я не сержусь. Я теперь знаю, что ты пропал. Это я виновата, ты меня прости. Не надо было тогда делать второй укол. Это я виновата, Миша. Ты теперь погиб. И я с тобой.

– Я поеду в Москву, в лечебницу. Не волнуйся. Или просто уменьшу постепенно дозу и отвыкну.

– Фельдшер подозревает что-то. Бомгард от этого застрелился, они не говорили просто… Он всего за год погиб, тоже кололся морфием. Все знали.

– Не может быть… Что ты говоришь…

– Фельдшер догадывается. Заметна убыль морфия в аптеке.

– Завтра же поеду в уезд, выпишу еще. (Если что, я пузырек десятипроцентного переставил вниз, за реторты. Там же, будто заставили банками, если хватятся…)

– Тебе надо ехать в Москву. Хочешь, я с тобой?

– Аннушка, вздор все это. Я же не морфинист… Уменьшу дозу, и все. Давай патефон включим.

– Что же тебе нужно, Миша? Ты скажи только, я сделаю… Как же мне быть…

– Включи патефон, Анечка.

– Может, она тебя спасет, твоя Амнерис, – Анна кивнула на фотографию женщины. – Может, тебе к ней нужно?

– Нет. Мне с тобой нужно.

– Знаешь, я тоже хочу уколоться. Узнать, за что ты его так любишь.

Лошадка Власа пугливо косилась на облупленные двухэтажные домики уездного городка, шарахнулась от пожарной цистерны с двумя ломовиками и наконец остановилась у желтого здания аптеки. Поляков, застегнутый на все пуговицы, соскочил с телеги и вошел внутрь.

Аптекарь, сверяясь с рецептом, выбирал из шкафа какие-то скляночки. Поляков напряженно следил за ним, в какой-то момент даже оглянулся. Поставив кофеин на прилавок, аптекарь снова уткнулся в рецепт и пошел за аспирином. Поляков смотрел в окно. Перед входом, на улице, суетливо рылся в карманах пальто чернявый фельдшер из Симоновской больницы, Лев Аронович. Поляков вздрогнул от голоса аптекаря.

– Сорок грамм морфия?

Звякнул колокольчик входной двери.

– Нет у нас такого количества. Граммов десять дам.

Поляков молчал.

Лев Аронович подошел к прилавку, робко сказал «здрасьте» аптекарю и тут заметил Полякова.

– Вы из Симоновской? Что у вас? – кивнул аптекарь.

– Добрый день, – поздоровался Поляков.

– Здравствуйте… Я для Симоновского пункта, – чернявый протянул бумажку.

– Господа, да что вы, сговорились?.. Нет у нас такого количества…

У Полякова даже задергалось веко, однако Лев Аронович оказался настойчив.

– Позвольте, я заказывал… Еще месяц назад… У меня заказ, вот квитанция…

– Господа, у меня разнарядка для фронта, на складе семнадцать грамм для земства. Десять коллеге – остальное вам.

Поляков чуть отошел от стойки, ослабил шарф и молча наблюдал, как неприятно изменилось лицо Льва Ароновича.

– У меня тридцать койкомест. И сорок семь больных. У коллеги в Мурьино, полагаю, менее.

– Господин… Бомгард, – заглянул в рецепт аптекарь, – мне, поверьте, все равно кому. Разберитесь с коллегой сами.

Чернявый замер, а Поляков подошел и начал укладывать склянки в саквояж:

– Мне, думаю, нужнее, чем господину… Бомгарду. Давайте хотя бы грамм десять.

Они ехали по той же дороге, что и в сентябре. Снегу было мало, так что пейзаж почти не изменился. Ехали долго, не разговаривали. Потом Влас высморкался, а Поляков сказал:

– Уеду я, наверное… В Москву, в отпуск.

– Да, все одно… – почему-то ответил Влас. – И в Москве не лучшее нынче…

Анна сидела у печки с закатанным рукавом, массируя место укола.

– Не увеличивать дозу, самое главное. Я увеличил, и… привыкание. Скверное состояние… бывает, – возбужденно говорил Поляков, протирая пластинки и глядя куда-то на улицу. – Попробую снизить, или можно кокаином заменить…

– Надо стерилизовать шприцы непременно, Миша. У тебя уже нарывы, может быть заражение…

– Да-да… Стерилизовать… Ну я же не сестра, я врач. У тебя руки золотые, ты и колешь незаметно. А я, по правде сказать, и раствор приготовить как надо не умею…

Поляков установил пластинку, посмотрел в окно. Посередине двора бессмысленно торчал фельдшер, глядя в их сторону.

«Я о сестре тебя молю», – запел Валентин.

– Хорошее, – сказала Анна, лежа у огня. – Хорошее лекарство – морфий. Только мне кажется, Миша, мы погибнем от этого.

– Глупости, Аннушка…

– Надо тебе ехать, надо ехать…

Анатолий Лукич повернулся и пошел к корпусу.

Не зажигая света, он вошел в аптеку с лампой, открыл шкаф и пошарил за банками в нижнем отделении. Достав пузырек, он поставил его на провизорский стол, сел, поколупал бумажку. Потом, потирая переносицу, прошелся вдоль шкафов, что-то выбирая.

Так же быстро, как и в руках Анны, смешались порошки, одна ладонь смела в другую лишние крошки белых кристалликов, потом вытрясла в карман халата. Пальцем он чуть приладил отклеивающийся уголок ярлыка, поставил пузырек на место и, поправив очки, неловко перекрестился.

Большие напольные часы в докторском кабинете, доставшиеся в наследство от Леопольда, показывали без пяти пять. Все было на своих местах, уютный маятник, когда-то страшное гинекологическое кресло, коллекция инструментов и книжный шкаф, стеклянная дверца которого отражала две фигуры. Поляков сидел у стола, перед ним на коленях стояла женщина и, кажется, занималась с ним любовью. За окном шла обычная дневная жизнь: разгружали дрова с помощью выздоравливающих, бегали дети, несколько родственников ждали своих. Из своего флигеля к аптеке прошла Анна, бросив взгляд на окошко.

Поляков чуть ослабил галстук, но было ясно, что ему скорее плохо, чем хорошо. Он как-то тяжело сглотнул, глянул вниз на двигающуюся красивую голову, на часы и сразу на дверь аптеки, через двор. Она была закрыта.

Сосредоточиться на любви не получалось. Поляков попытался было, но вдруг увидел, как медленно и спасительно открылась черная дерматиновая дверь, как вышла Анна, увидел даже, как она придерживает карман пальто. На часах было пять, время укола.

Поляков встал, молча посмотрел на Екатерину Карловну и, застегнувшись, вышел.

Пластинка крутилась очень медленно, вместо музыки было слышно дыхание. Но громче всего был слышен глухой стук, похожий на биение сердца. Анна спала, Поляков лежал, неподвижно глядя то ли перед собой, то ли в окно. Странным было то, что по лицу и по комнате бегали красные блики. Там, куда он смотрел, за рекой стояло горячее красное зарево. Это горела усадьба Муравишники.

Наконец стали слышны голоса на улице. Причитала Наталья, фыркали сонные лошади, которых выгнали на двор. Поляков вышел и двинулся вслед за бегущими по склону людьми.

Мимо него, стоя на телеге, во весь опор с горы пронесся Влас. Полякова обдало ледяными крошками, он было ускорил шаг, но потом остановился, посмотрел на тот берег и ничком упал в снег.

Оттуда, со стороны пожара, прямо на него молча бежала босая старуха без юбки.

Противоположный склон был усеян какой-то одеждой, потерянной или выкинутой, несколько мужиков метались с баграми и лопатами, остальные просто стояли, собирались вокруг новые.

Откуда-то со стороны леса появилась вдруг странная черная фигура с иконой, почти без одежды, с обгоревшим лицом без волос и усов.

– За что же вы меня пожгли, братцы? – тихо обратился страшный человек голосом Василия Осиповича к стоящим поблизости. Мужики молча посторонились. К нему подбежали, повели куда-то.

Из дома вынесли еще кого-то, там визгливо распоряжались Яков Аронович и пристав с помощником, который подбежал к зевакам, что-то требуя, видимо телегу. Мужики неуловимо растекались по сторонам, пока пристав не ухватил одного за воротник и не замахнулся кобурой. Крикнули, подогнали телегу, стали укладывать тело, потом сняли и снова положили на снег, усадили двух обгоревших. Василий Осипович, который сидел на телеге Власа, вдруг сорвался и бросился к дому, зовя Таню. Его нагнали, поволокли обратно.

– За что же пожгли? – снова спросил он. Яков Аронович подбежал со шприцем, сделал укол, и Влас тронулся к реке в сопровождении баб и старенького лакея, который еле поспевал за ними.

Поляков догнал обе телеги уже в больничных воротах.

– Перевязочные готовьте, морфий, – отрывисто командовал во дворе Яков Аронович.

– Готово все, – крикнула Пелагея Ивановна, растворяя двери. Анатолий Лукич отогнал мужиков, собирающихся нести пострадавших на руках, Влас вытащил носилки.

В предбаннике операционной Поляков наткнулся на Якова, которому Анна помогала застегнуть халат.

– Пятерых привезли, верно, еще будут… – возбужденно начал он и приказал Пелагее: – Морфию всем…

Не отвечая, Поляков прошел дальше, открыл дверь в операционную.

– Анатолий Лукич, кто тяжелее?

Фельдшер что-то отвечал сквозь крики обгоревшего мужика.

– Тампонируйте пока. С черепно-мозговой мне, Яков Ароныч возьмет второго. Соборевского готовить. Руки.

Анна стала лить воду, прибежала и Пелагея с двумя лотками, набрала морфий в шприцы и зашла в операционную, где уже начали работать фельдшеры. За дверью установилась вдруг странная тишина. Обгоревший перестал орать, а Поляков увидел сквозь стекло, как наблюдают за инъекцией и Яков, и Анатолий Лукич. Причем последний как-то жалко улыбнулся и остался так стоять, проводив взглядом Пелагею, которая спешила в палату.

Через секунду высунулся всклокоченный Яков:

– Умер больной… Сердце остановилось…

Вбежала задыхающаяся Пелагея:

– Доктор, там Василий Осипович… После инъекции…

– Это не морфий, Пелагея Ивановна, это же калий, – спокойно пояснил Анатолий Лукич и сел на пол.

Анатолий Лукич покорно прошел в сопровождении пристава по коридору, мимо двух каталок, накрытых белым, мимо Анны и Полякова. Его вывели во двор, заполненный людьми, посадили в бричку рядом с помощником и повезли.

Яков Аронович посмотрел на Анну через дверь и, быстро перебрав пузырьки, сунул два себе в карман.

Бричка ехала по тем же знакомым унылым местам, которые Поляков проезжал раньше. И Влас, и он смотрели прямо. Патефонная труба вздрагивала на кочках.

Резкий гудок паровоза стрельнул дымом, лязгнули буфера. Паровоз гуднул еще раз.

Анна вздрогнула как будто от этого звука. Она лежала на кушетке в ординаторской и плакала. За столом ел Яков Аронович.

Стучали колеса вагонов.

За окном бесконечная волна провода летала вверх-вниз, перечеркивая виды смоленской дороги. На столике стоял полуразобранный саквояж, лежала желтая тетрадка.

«………………………………………………..»

Поляков шел вдоль стены Новодевичьего монастыря по направлению к Пироговской больнице. Москва была пуста, и когда на колокольне зазвонили, Поляков остановился и долго не мог понять, что звук идет прямо сверху, над ним.

На лавке в безлюдном сквере он привычно скинул жгут, помассировал руку. Потом посмотрел на часы, свернул папироску.

Стеклянная дверь была по-больничному замазана белым. Поляков затянулся в последний раз, поправил волосы и галстук, позвонил. Из окон во двор смотрели несколько бледных лиц.

– Не вы первый, не вы последний, коллега, – доносился голос из коридора. – Полежите месяцок, сейчас психиатрическая клиника – самое спокойное место. А потом лучше бы в Москве остаться, в суете, в заботах. В революционном вихре, так сказать. Здесь меланхолия быстро уйдет. Не до депрессий.

Старичок с женским лицом отставил в сторону утюг и переложил стопку наволочек в высокий шкаф. В проеме двери появился толстый и усатый доктор в очках.

– Сюда, коллега. Переоблачайтесь. Кирилл, прими… – Доктор впустил Полякова и вручил старичку направление. Сам же вышел кликнуть сестру. Эконом прочитал, выдал Полякову за ширму белье и пижаму, занес что-то в книгу и продолжал писать, даже когда пришла сестра и увела поступившего.

Кровать стояла возле окна, рядом тумбочка. Снова ударило откуда-то сверху. Это был звон с колокольни монастыря.

Утром Поляков выпил, что положено, из маленького стаканчика, потом еще таблетки. Встал и увидел соседа, совсем не похожего на больного, а похожего, скорее, на офицера.

Тот отвел глаза. Поляков вышел в коридор.

В дальнем конце стоял фикус и тикали большие напольные часы. Поляков двинулся в другую сторону. Кто-то сидел в палатах, было тихо. Свернув за угол, он наткнулся на дежурную сестру, которая сидела за столом.

– Вы в уборную? Вон там, слева.

Пришлось пойти в уборную, и через приоткрытую дверь аптеки Поляков помимо своей воли увидел шка-пик с лекарствами. Как раз заканчивалась раздача.

В умывальной в ряд стояли ванны, и санитар со шлангом наполнял уже третью. В двух лежали люди – лысый и старичок с бородой, который тихо перекрестил вошедшего.

– На процедуры? – крикнула сухая фельдшерица из окошка. – Вы из какой палаты?

– Поляков…

– Поляков… Поляков… – она сверилась с тетрадью. – Десятая, во вторую смену. Позовут вас.

Ночью Поляков заснуть не мог. Весь в поту, он достал из тумбочки папиросы, встал на кровать, попытался открыть форточку.

Сосед наблюдал за ним без всякого интереса. Поляков слез.

– Морфинист? – также без интереса спросил офицер. – Водки могу дать. Взаймы.

Поляков кивнул и подошел к нему.

– В чашку налью…

Пока Поляков искал в темноте свою чашку, офицер выудил откуда-то чекушку.

– Деньги-то есть?

– Сколько стоит?

– Если всю, то полтинник, – офицер налил точно половину. – Потом можно, – добавил он.

Поляков выпил и вышел в коридор. Сестра дремала, дверь аптеки была закрыта. Он тихо подергал ручку и вздрогнул от голоса:

– Что вам? Уборная слева, дальше…

Часы в коридоре тикали так, что отдавалось в самом мозгу. Офицер спал, Поляков допил водку, но тиканье втыкалось в голову железным ломом. За окном уже светлело. Поляков задрал голову вверх, и с колокольни бабахнуло спасительным перезвоном.

Началось утро.

Опять въехала сестра с лекарствами, Поляков жадно выпил порошки и быстро оглядел тележку, когда сестра повернулась с лотком к офицеру. Тот, кстати, выглядел уже совсем по-другому, тиком дергалась половина лица, изо рта чуть ли не капала слюна, глаза бегали. Когда сестра вышла, он выплюнул в руку белую кашицу из таблеток и вытер рот. Поляков стал смотреть в окно.

На мостовой расхристанные солдаты с повязками и с ними еще человек шесть какой-то шпаны остановили бричку. Сначала седок скандалил, это был военный с лампасами и в орденах, уже пожилой, с усами и в папахе. Женщина и девочка сидели тихо, прижав к себе узлы и чемоданы. Вдруг лошади дернулись, но их кто-то взял под уздцы и попятил назад, на самый тротуар, военный вскочил. Кто был ближе, из шпаны, ударил его ногой ниже пояса, другой схватил генерала сзади за шею. Повалить все никак не получалось, генерал был крупный, кто-то перескочил с другой стороны, по коленям женщин, которые стали визжать. Прохожие исчезли. Генерала повалили, стали топтать.

– Лежать! – заорал вдруг Поляков из открытой форточки. – Всем на месте! Перестреляю, твари жидовские…

Поляков дождался, пока на него обратят внимание внизу, и снова крикнул что-то невнятное. Он стоял на спинке кровати, высунув голову в форточку. Снизу кто-то пальнул.

Смертельно бледный сосед с ненавистью бормотал:

– Заткнись, сука, заткнись, сука, заткнись…

Он был уже готов броситься на Полякова, но тут на улице затихли, видно приметив окно, и снизу послышался стук и звон стекла. Поляков соскочил с кровати и кинулся в коридор.

Офицер же вжался в угол и стал опять изображать сумасшедшего, от страха получалось плохо.

Поляков пошел прямо к аптеке, дежурной сестры не было, кто-то кричал внизу: «Это больные люди, они за себя не отвечают, психические больные». Пробежала фельдшерица из умывальни, затопали ноги на лестнице. Поляков открыл шкаф, быстро нашел два пузырька десятипроцентного раствора, посмотрел в столе. Потом надел белый халат и вышел.

– Это психиатрическая лечебница, больные люди, я вам повторяю! – кричала старшая сестра.

– Вылечим сейчас… Кто орал, спрашиваю? – крикнул на весь коридор вошедший. Он был то ли, правда, еврей, то ли кавказец, а с ним паренек без усов, лет семнадцати, с наганом. Да еще топали внизу. За ними семенили две перепуганные сестры. Поднялся еще кто-то.

– Вон, оттуда, оттуда орал… Крайняя палата…

Поляков вышел на веранду уже в своем пальто, с саквояжем в одной руке и с ботинками в другой. Несколько больных гуляли по парку, шума отсюда слышно не было.

Он устроился на дальней скамейке и, только когда уже укладывал шприц в коробочку, заметил два ничего не выражающих полудетских лица. Какие-то вечные пациенты Пироговки тихо наблюдали за ним из кустов. Лица показались ему смутно знакомыми, особенно когда один чуть поклонился. Поляков переобулся, спрятал шприцы в саквояж и через ворота вышел на улицу.

Он не стал оглядываться назад, а пошел к центру. Откуда-то сбоку вдалеке хлопнули два-три выстрела, лениво взлетели голуби. У входа в аптечный корпус больницы стоял грузовик, запряженный лошадьми, и маленький комиссар с бантом в окружении солдат требовал что-то у медперсонала.

Поляков пошел дальше, а комиссар с бантом продолжал:

– Я вам объясняю еще раз, именем Мосревкома, я требую выдать медикаменты по списку.

Это был Яков Аронович. Заведующий что-то неуверенно отвечал.

– Вам нужен ордер? Вам нужен ордер? А вы знаете, что по решению Мосревкома я могу вас даже арестовать без ордера?

В кабине грузовика сидела Анна. Она была коротко подстрижена, в черном пальто и очень бледная. Анна посмотрела вслед уходящему Полякову и отвернулась.

За углом, куда он свернул, Поляков наткнулся на двух солдат с повязками. Один мочился у чугунной решетки, встреча была неожиданной. Солдаты – то ли калмыки, то ли казахи – подозрительно оглядели Полякова, один посмотрел сквозь решетку на своих у крыльца.

– Бумага есць? – спросил он с акцентом.

– Что?

– Бумага есць? Мандат есць? – тупо повторил он.

– Я доктор Поляков.

Его товарищ заправился и подошел ближе.

Анна вышла из кабины, на крыльце осталась пара солдат, остальные ушли внутрь. Анна, запахнувшись поплотнее, пошла по дорожке в глубь сквера.

– Бумага есць? – тупо настаивал калмык.

Поляков покопался в кармане, потом открыл саквояж и протянул ему бумагу. Калмык посмотрел, потом посмотрел его товарищ. На рецепте было написано: «Morphini – 0,5%. 10 гр., Aspirini – 30 гр. Доктор Поляковъ». Красноармейцы читать не умели.

Из флигеля вышли солдат и санитар с коробкой, потом Яков Аронович с какой-то банкой и свертком со съестным. Он отправил их к машине, а сам, что-то жуя на ходу, направился к Анне. Она кивнула, он суетливо вручил ей банку и побежал обратно. Анна постояла и снова медленно пошла по дорожке.

Калмыки отдали Полякову рецепт, он шел вдоль решетки и смотрел на Анну. Они почти поравнялись, и тут Анна его заметила. Банка выскользнула у нее из рук, масляная жидкость разлилась по булыжникам. Не отрывая глаз, она машинально подняла пергаментную бумажку, сложила ее в комочек. Их разделяла только решетка. Анна смотрела долго, уже вышел Яков Аронович и, окликнув кого-то, устремился к ним. Она просунула ладони сквозь прутья. Поляков взял ее за руки, вложил в ладонь коричневый пузырек.

Яков Аронович крикнул издалека:

– Доктор! Поляков! Вы… Стойте! Михалалексеич-секунду-стоять!

Поляков стоял, хотя уже и калмыки на углу обернулись, и солдаты у ворот смотрели в их сторону. Яков Аронович бежал, путаясь в кожаном пальто, и нелепо пытался спрятать за спину маузер. Кто-то из красноармейцев нерешительно двинулся, а потом уже побежал за ним.

– Поляков… Стоять… Вы здесь… Вы каким образом… Пойдите-ка сюда, пожалуйста, – сбиваясь на шаг, чтобы не спугнуть, и задыхаясь, шептал Яков Аронович. Полякова по-прежнему отделяла решетка, он, криво улыбаясь, попятился назад. – Держать! – взвизгнул Яков Аронович, неумело выставил маузер и бросился вперед. Нога его, проехав по масляной луже, взметнулась вверх, вторая выписала немыслимое па, и он, махнув левой, будто отдавая команду «пли», оглушительным и неожиданным выстрелом снес себе полголовы.

На секунду все замерли, наблюдая, как быстро смешиваются две жидкости на булыжниках сквера. Заведующий на крыльце быстро перекрестился. Потом грохнуло что-то, раздались крики, потом еще что-то грохнуло, зазвенело по решетке. Поляков понял, что по нему стреляют.

Он кинулся вдоль ограды, и, хотя расстояние до преследователей от этого только сокращалось, нырнул в калитку, обратно в парк, потому что слева виднелись постройки и кирпичный забор, а справа – открытое пространство.

Поляков видел, что слева, наперерез ему, бегут люди, их отделяли какие-то кусты и клумбы, но деваться было некуда. Вцепившись в саквояж, он перемахнул через кирпичную стену, свалился на какие-то мусорные ящики, метнулся в подворотню и почти столкнулся с солдатом. В лицо ему прогремел винтовочный выстрел. От неожиданности он упал, но сразу вскочил, бросился узкий проход, преследуемый топотом, обезьяной влез на другую, боковую стену и, пробежав по крышам дровяных сараев, спрыгнул в соседнем дворе на угольную кучу.

На него уставились двое мальчишек, которые сидели на заборе, пытаясь понять, откуда шум. Несколько секунд они изучали друг друга, Поляков тихо приподнялся, и, как только приложил палец к губам, пацаны пронзительно засвистели и заорали:

– Вон он! Здесь, вон там, вон!

Стараясь не бежать, Поляков сорвался в сторону улицы, но вдруг из низенькой пристройки возник какой-то татарин с бляхой, видимо дворник, и, что-то ласково шепча, цепко обхватил Полякова сзади за пояс. Тот дернулся изо всех сил, выгнулся, но татарин, весело лопоча, приподнял его над землей и закружил. Вырваться не было никакой возможности, мальчишки неистово визжали, дворник скалился: «Тиха, тиха, тиха…» – и качал Полякова. Картина была глупая. Тот вдруг перестал вырываться и скованными в локтях руками начал рыться в саквояже, перебирая бумажки и лекарства, которые падали и разлетались. Наконец он нашел, что надо, отпустил саквояж и, извернувшись, выстрелил дворнику прямо в набивную фуфайку. Татарин как-то насмешливо сказал «Ай!» и закружил его еще сильнее. Поляков выстрелил еще.

– Ая-яй!

Поляков выстрелил в третий раз.

– Айя-я-я-яй… Тиха, тиха, тиха, – татарин аккуратно поставил Полякова на уголь и посмотрел себе на живот. Поляков, спотыкаясь, бросился прочь.

– Тиха, тиха, – сказал татарин, пошел было следом, но рухнул наконец в угольную пыль.

МАТЕРИАЛЫ К БИОГРАФИИ

ЧТО ПИСАЛИ О СЕРГЕЕ БОДРОВЕ

О «Брате»

В наше кино пришел человек, которому суждено стать олицетворением Времени и Поколения.

И очень хорошо, что Бодров-младший не артист. Игра ему противопоказана. Он должен просто быть. И если в «Кавказском пленнике» органичность этого кинобытия оказалась убедительнее блистательного таланта Олега Меньшикова, то в «Брате» с Бодровым сопоставить некого.

Говорить о фильме – значит, говорить о нем.

И уже говорят.

Особой критике подвергается эпизод, в котором юный Багров-Бодров грубо пресекает нагловатую попытку кавказцев проехать без билета в питерском трамвае. До смерти испугав воинствующих безбилетников, парень и произносит то самое слово, употребление которого считалось прерогативой рыночных торговок.

3Причем – и это особо настораживает противников фильма – никакого режиссерского осуждения ни здесь, ни после произнесения фразы не следует.

<…>

<.:'.>

На основании этого создателей ленты обвиняют в пропаганде межнациональной розни и едва ли не в фашизме. Между тем в вещах, раздражающих наших «пи-си», и проявляется поражающая новация этого фильма и этого характера.

Надо быть уж очень озабоченным проблемами современных межнациональных отношений, чтобы не разглядеть, на мой взгляд, главное в характере, открытом Балабановым и Бодровым.

Данила Багров из «Брата» – это Мачек Хелмицкий из шедевра Анджея Вайды, фильма «Пепел и алмаз». Их роднит чувство неразделенной любви к Родине.

Разница между ними, разумеется, тоже есть. И существенная. Но она – тема отдельного разговора. Сейчас важнее увидеть общность.

В 1958-м Збигнев Цибульский стал символом той романтической трагедии, в которую География превратила Историю послевоенной Польши.

В 1997-м у Сергея Бодрова-младшего есть все основания стать олицетворением той драмы, что произошла в результате исторических изменений отечественной географии.

Сергей Лаврентьев, Культура

Данила – мастер. Настоящий профи в области убийства. Как и всякий настоящий профи, уверен в ремесле и охотно пускает его в ход в форсмажорных ситуациях. При этом он русский, то есть душевный профи, жалеет своего братана-киллера и прется от Бутусова. Приголубит потрепанную разведенку и даст бабок маленькой шалаве, чтоб ширнулась от души. И он, конечно, новый русский профи. Ноль рефлексии. Безмятежен, как корова.

Довольно соблазнительно было увидеть в нем кавказского пленника на гражданке. Изящная экстраполяция, как многие досочиненные критиками сюжеты. Взяв Сережу Бодрова с его ничего не выражающим полусонным взглядом и кошачьей органикой, Алексей Балабанов, конечно, купил всех. Вот она, главная жертва преступной резни: полумальчик-полутруп.

Вот она, судьба: Жилин – Данила. Тем более – война в анамнезе.

Но не мог человек произойти от обезьяны – просто потому, что не было у обезьяны такой задачи.

Не мог Данила произойти от Жилина. Драматургия другая. «Кавказский пленник» – придуманное кино. История и герои были ловко сочинены, и сюжет их – тупиковый. «Брат» – кино стихийное. Эти осадки – не из литературных лепных облаков. Они из грязных, рваных, насыщенных ядовитыми испарениями туч жизни, житухи, жития – здесь и сейчас.

Традиционная литература требует от героя биографии, а от поступка – нравственного резюме. В них, как правило, заключена идея. Жизнь уже не требует от человека биографии, а от поступка – даже мотива.

Стихийность «Брата» – в чисто природном отсутствии идеи как организующего начала. И здесь он в стороне от русского искусства, над которым идея довлеет, как луна над приливом. В этом смысле кино с совершенно русским героем – совершенно нерусское. Если исходить из того, что это – кино.

Однако «Брат», повторяю, – похож на кино, и замечательно похож. Но на самом деле – это объективное явление, обязанное своим фактом не столько Балабанову, сколько освобожденной стихии российских комплексов.

Неуязвимый Данила с его ирреальными приключениями, зыбкая концовка на рассвете, на грани пробуждения, когда образы в подкорке истаивают, редко оставляя в памяти цельную картину, но всегда, порой на годы, фиксируя состояние (страха, утраты, счастья или могущества), – все это глюки, игра подсознания.

Сон крутой и свободной России о суперкрутой и суперсвободной Америке. Сон родного беспредела о беспределе американском. Сон, в который мы все погружены не первый год. <…>

В последнем десятилетии не помню другого русского кино, где была бы так непосредственно отрефлексирована сновидческая стихия новой России.

<…> Балабанов называет это шагом в сторону жанра. Как угодно. Я бы лично назвала это еще одним шагом в сторону Замка. Без кавычек. Нашего самопального Замка как символа пережитых психических травм. Которые у нас с Данилой, и с Балабановым, и с «Наутилусом», и с программой «Взгляд» – одни на всех.

Алла Боссарт, «Сеанс»

<…> Фильм, лишенный в своей основе больших амбиций, вдруг стал чуть ли не манифестом нашего новейшего кинематографа (ситуация нынешней идейной и эстетической пустыни не оправдывает явно завышенных оценок). Манифестом, который встречен многими изданиями с восторгом. Декабрьский «Кинопарк»: персонаж Сергея Бодрова-младшего «признали новым национальным героем… Произошло то, чего так ждали от кино: имя главного героя стало нарицательным. Появилось лицо у целой армии молодых людей, пытающихся найти себя в большом городе». И от этого, честно говоря, тошно.

В жизнеподобную ткань картины вплетены будто само собой разумеющиеся всенародно любимые сентенции: «черные с пушками – звери», «оборзел, татарин», «не брат я тебе, гнида черножопая», «евреев я как-то не очень»… Используя уже опробованное обаяние Сергея Бодрова, обласканного и задушенного после «Пленника» премиями, которые удостоверяют его актерскую профпригодность, Балабанов заставляет своих молодых зрителей идентифицироваться с этим персонажем, именно его нагружая посконными мифологемами: «теперь русских душат, значит, знают, что слабые мы сейчас», «скоро вашей Америке кирдык»… <…>

Какой приятный парень – герой. Чистым взором и с искусствоведческим прищуром он обозревает изумительные постройки Воронихина и Растрелли. Ну, а если убивает каких-то там людей (причем не «черножопых»), так ведь потому только, что они – плохие. К тому же русских, особенно родственников, притесняют, потому и мстит он почти как… чеченец.

Брат киллера, персонаж Бодрова-младшего, убивает не ради денег. Просто попросили – он не отказал. Поклонник «Наутилуса», он – убийца поневоле, вроде как невольник чести. Поэтому раздаются глубокомысленные голоса: он не аморальный, а внеморальный. Немножко Кандид, но и одновременно оснащенный обыкновенным боевым опытом российский дембель. Все они, как и мы, остальные, сегодня, в сущности, «братки».

<…> Бодров бродит по Питеру, как студент по дороге в читалку. Ну, замочил кого-то с равнодушием профессионала, зато в следующем кадре он со смущенной улыбкой расспрашивает продавщицу о новом альбоме Бутусова. Хорошо еще, что не Талькова или кого-то поновее в этом роде. С другой стороны, обещал пощадить – и не застрелил.

При том, что он повторяет: отсидел войну в штабе писарем, – он демонстрирует хватку отнюдь не штабной крысы. И его бесспорный профессионализм (из бутылки сделать глушитель, запал из спичечных коробков) работает на психологическую притягательность боевика, а не искусствоведа в штатском Бодрова. Но, в отличие от стукача, киллер для нашего зрителя (критика) сегодня – фигура романтическая. Конечно, после «Взгляда», ведущим которого стал Бодров, после раскрутки в прессе этот герой-персонаж обязан был вырваться в кумиры девочек, тоскующих по нашим, а не американским романтическим гангстерам. По ходу дела он заводит роман с вагоновожатой (как замечательно снимал Балабанов трамваи с эксцентричными пассажирами в «Счастливых днях»), отказавшей ему, обаятельному убийце, и отплатившей таким образом за свой животный страх.

В «Кавказском пленнике» Бодров своей пленительной естественностью обыграл профи Меньшикова, которому, надо признать, не хватило драматургии. Но теперь его тогдашний одноразовый дилетантизм лишился выгодного фона. Оказавшись без контрагента (картинки Питера таким фоном считать все же не решаешься), Бодров получил репутацию звезды. Звезды, которой в этой стране внемлет множество опустошенных, вернее, ценностно незаполненных молодых людей. Сейчас Бодрову на ТВ предлагают изображать еще более положительного героя. А он другим-то и не был, судя по унизительной зрительско-критической реакции.

Даниил Дондурей, «Искусство кино»

Перед нами стратегия. Алексей Балабанов сшивает фильмическую ткань из «бросового материала», снимает на пленку и склеивает «паузы». «Держать паузу» приглашен Бодров-младший, который, по общему мнению, «не умеет играть», но «обаятелен и органичен». Именно персонаж Бодрова по фамилии Багров призван был скрепить россыпь ситуаций, предложенных сценарием. Считается, видимо, что насилие имманентно присуще его персонажу, пришедшему «с войны» – из картины «Кавказский пленник».

<…> Багров и Бодров не имеют друг к другу ни малейшего отношения. Данила Багров – сын рецидивиста, ветеран войны и начинающий киллер – не вписывается в психофизику Бодрова-младшего точно так же, как и увлечение туманно-коллективистской лирикой «Наутилуса». Когда в заключительной сцене Бодров отвечает на вопросы водителя грузовой фуры с неопределенной, отвязной улыбкой, когда слова его просты, а жесты необработанны, случается казус: мы видим вполне реального молодого человека, стоящего на пороге жизни и пребывающего в состоянии благодушно-аморфной открытости миру, в то время как история, которую мы посмотрели только что, имеет очень малое отношение к этой улыбке, к этим движениям, к этому юноше. Нам предложили музыкальный клип со стрельбой и барабанами, а счастье было так близко…

Игорь Манцов, «Искусство кино»

Главного героя в «Брате» зовут Даня, как предводителя славной четверки «неуловимых мстителей». И хотя по фильму отец у него вроде как уголовный элемент, сгинувший в местах заключения, но, похоже, это не более чем элементарная сюжетная условность, ибо подлинная родословная героя – чисто кинематографическая. Начиная с внешности, поскольку Сергей Бодров-младший тут мучительно напоминает не то молодого Виктора Ильичева в роли Кузяева Валентина с его неожиданно для самого героя обнаруживающейся частной жизнью, не то незабвенного пионера с сачком из «Добро пожаловать…» с его знаменитым «А что вы тут делаете, а?», отовсюду гонимого и безропотно, без обиды эти гонения выносящего. Вообще подозреваю, что это не кто иной, как сын Елизаветы Уваровой из панфиловского «Прошу слова». От матери передались ему как безупречность и благородство поведения, так и безупречность владения огнестрельным оружием.

Подчеркиваю: здесь нет ни тени иронии. Присмотритесь: юный киллер из «Брата» неуязвим не только в прямом, но и в переносном смысле. Он подлинный рыцарь – беспощаден с негодяями, безупречно благороден с женщинами, везде защищает справедливость, не дает в обиду слабых и при всем том неизменно великодушен, даже брату прощает предательство, потому что – брат; даже мужу возлюбленной (свалив его выстрелом в момент, когда тот учит жену супружеской верности старым народным способом) оставляет деньги на лечение. Вместо пистолета шпагу бы ему да камзол, да шляпу с пером, да воздвигнуть дорогостоящие декорации (или махнуть на съемки во Львов, например) – получится идеальный герой боевика в старом добром духе, вроде незабвенных «Парижских тайн» с Жаном Маре, кинохита советского проката середины шестидесятых!

Но в том-то, похоже, и состоит главный эффект фильма, что в первом же эпизоде автор низвергает своего насквозь условного идеального героя с горних киновысот, откуда звучит пение небожителя Вячеслава Бутусова, на грешную землю, в повседневную нашу жанрово не оформленную реальность. Или проще: его вышвыривают, несмотря на яростное сопротивление, со съемочной площадки нового клипа, куда герой случайно забредает, привлеченный голосом неведомого ему певца (все происходит на фоне стены старинного замка).

И на этой многогрешной земле, то бишь на фоне Ленинграда, все девяностые напролет усиленно и с переменным успехом декорируемого под Санкт-Петербург – Северную Пальмиру (так что декорация опять-таки, но более чем естественная), обнаруживается, что идеальный герой идеально вписывается в тоскливое и бесцельное мельтешение будней, ничего не меняя в нем. Какое уж там наведение порядка и гармонии. Десятком трупов больше, десятком меньше, только и всего. <…>

Евгений Марголит, «Искусство кино»

<…> «Брат», будучи произведением подчеркнуто легким для усвоения, одновременно открывает широкие возможности для размышлений и интерпретаций. Касается сразу нескольких важных мифов современной культуры.

Первый миф для «Брата» наиболее лестный. Это популярная во вполне передовом и эстетически горячем искусстве «новая крутость» (или «новый мачизм»). Самые яркие ее символы – Тарантино, Бандерас, Джонни Депп в роли мертвого человека, который расстреливает глупых шерифов со словами: «Я – Уильям Блейк. Вы читали мои стихи?» Новые крутые точно и очень красиво (сразу всплывает в памяти Элвис с пистолетами в двух руках на картинке Уорхола) стреляют своих врагов и не производят впечатления особых злодеев. Видимо, потому, что степень кинематографической условности, отстраненности автора от героя, насмешки над своей собственной позицией Но что вызывает некоторый социальный оптимизм: у актера несколько более мягкие представления о его герое, нежели у режиссера.

Сергей Шолохов спросил в телевизионном «Тихом Доме» у Балабанова и Бодрова: пошел бы Данила Багров на московские баррикады в 91 году? Балабанов и Бодров ответили: куда бы делся, пошел бы, все ходили, и он пошел бы.

Тогда Шолохов спросил: а выступил бы он на стороне Верховного Совета в 93-м? Выступил бы, еще как, ответил Балабанов. Он всегда на стороне приниженных и революционно настроенных. Герой ведь.

А Бодров ответил: вот еще. Никуда бы он не пошел, лежал бы себе на диване.

Жаль не добавил: слушал бы рейв и курил косяк. Илья Алексеев, Геннадий Иозефавичюс, «Матадор»

О «Стрингере»

<…> главному актеру, Сергею Бодрову Jr., профессиональное самообладание досталось по наследству. Он <…> сделал лучшую на сегодняшний день роль в своем репертуаре.

<…> Начинающий стрингер с его рассеянным пофигизмом, ленцой и прохладцей – идеальная роль для Бодрова Jr. Она учит подрастающее поколение самому актуальному стилю жизни: не напрягаться, не делать резких движений, просто смотреть, смотреть в объектив, смотреть, как умирают дети, кони, люди, как все летит на воздух, и не выяснять, кто виноват. Не задаваться вопросами, не задавать вопросов. Жить легко, глазеть по сторонам, общаться, зарабатывать, со вкусом тратить. Потягивать повседневность как абсент, отстраняясь от происходящего, отгородившись для надежности объективом.

Рядом со стрингером бодровский Брат – зануда, отличник, герой без страха и упрека. Он любит «Наутилус», мстит за брата, верит во что-то правильное и знает, как надо жить. Стрингер такой ерундой не озабочен: до конца фильма нас не покидает опасение, что на досуге он беззаботно мешает виски с пивом, a «Garbage» с Таней Булановой, не заботясь о чистоте проводимой линии. Он сдал культурный и этический багаж Брата в камеру хранения великой русской литературы и пошел по жизни, весь такой независимый, в новом прикиде.

Одна беда: допив абсент, потонув в кисловатой отрешенности от происходящего, просыпаешься в горьком похмелье. Голова трещит под напором невесть откуда нахлынувших чувств, жизнь, казавшаяся плоской и яркой, как глюк, начинает бить не понарошку. Яворский, совсем уж было заменивший отца, подаривший шикарную кинокамеру, давший путевку в жизнь, просит снять его на крупном плане, и камера послушно записывает опустошенное лицо, пистолет у виска, движение пальца, потянувшего за курок, и брызги крови, облачком зависшие в ночном воздухе. Любимая девушка с «CNN» соглашается дать лишь в обмен на кассету с записью самоубийства Яворского. Случайная, глупая провокация оборачивается уголовщиной, лучший друг, добряк и придурок, попадает в психушку, чтобы остаться там на всю жизнь. Входная дверь хлопает, подруга уходит, прихватив главный сюжет его жизни, и остается только растерянно щуриться, вглядываясь в эту непонятную действительность, упорно не желающую стать картинкой. <…>

Виктория Никифорова, «Русский телеграф»

О «Брате-2»

От сиквелов мало кто ждет, что они окажутся глубже, умнее, интереснее. Но в любом случае зритель вправе ожидать некой преемственности, которую обеспечивают не только те же персонажи и те же актеры, но и режиссер, пытающийся развить свою мысль. В «Брате-2» явственно видно, что Балабанов ничего развивать не собирался. Максимум, что он намеревался сделать, – немного продлить жизнь своего героя. Сергей Бодров-младший и впрямь присутствует на экране совсем как живой. Даже гораздо более живой по сравнению с флегматичным Данилой Багровым образца 1997 года, – у него теперь всего немного больше: девушек, врагов, друзей, возможностей и забот. Но брат по-прежнему один, и его играет по-прежнему прекрасный Виктор Сухоруков, хотя все это уже не имеет никакого значения.

Для меня Багров-Бодров, вознамерившийся бодрячком прожить еще один полнометражный фильм, безвозвратно гибнет как романтический герой в самом начале, в тот момент, когда запавшая на него по сценарию певица Салтыкова видит его по телевизору и говорит в телефонную трубку своей подруге (такой же, наверное, певице): «Включи ящик. Там мальчик такой… Губастенький». И непонятно, от чего более пакостно на душе: от того, что эстрадные звезды такие бывают, на пэтэушниц похожие (никто, кстати, и не пытается делать вид, что Ирина Салтыкова хоть зачем-нибудь нужна по сюжету), то ли от того, что сценарист такое словечко гаденькое вклеил, то ли от того, что герой-то действительно «губастенький» и больше добавить о нем совершенно нечего…

То, что фильм не получился, небольшая трагедия. Бывает. <…> Жалко только, что был герой – высокий, стройный, мужественный, немногословный. В меру дебиловатый. Настоящий action hero, одним словом, каких на отечественном экране, почитай, и нет. И вот при попытке поместить его в более эффектные, более коммерческие декорации сгинул ни за понюшку, растворился в мельтешении каких-то натужно выдуманных межконтинентальных приключений, в хороводе маловыразительных лиц.

Лидия Маслова, «КоммерсантЪ»

С «Братом» (1) у меня вышла ошибочка. Самому интересно, как оно обернется с «Братом-2»? Впервые увидев «Брата» (1) на премьере в Канне, я его возненавидел (см. «Сюжет для небольшого убийства», «Итоги» № 23, 1997). Но год назад, случайно пересмотрев этот главный российский немихалковский фильм 90-х по телевизору, с изумлением обнаружил, что он: а) симпатичен и б) неглуп. Что режиссер Балабанов владеет жанром, а кроме того, имеет определенный взгляд на то, что происходит с нацией. Что в «Брате» ничего случайного и фильм в целом можно рассматривать как концептуальное высказывание.

Сейчас понятно, что на предвзятое отношение к «Брату» повлиял именно каннский контекст. В чистом Канне (да еще в благополучном, докризисном 1997 году) было особенно неприятно смотреть фильм из России, где (опять!) дно, грязь, бомжи, проститутки и бандиты. Казалось, что Балабанов сделал фильм специально для Запада – соответствующий тем представлениям о «кошмарной России», которые сформировались о нас к концу перестройки. Вот что желал показать Западу Балабанов (думалось тогда):

если и есть в России новый «герой нашего времени», то это киллер (ничего себе обобщение!).

Ошибся, каюсь. Все в «Брате» не совсем так.

<…>

Про «Брата-2» заранее говорили, что это совсем другое кино: жанровое и зрительское. Ладно бы. Жаль, однако, что «Братом-2» Балабанов обессмыслил «Брата» (1). И фактически шовинизировал. Изобразил Багрова живым представителем живой реальности, поскольку наконец-то снабдил его боевым чеченским прошлым (и никуда Багров это прошлое, оказывается, не вытеснял!), а на экране мелькают играющие самих себя Якубович, Демидов, Каспарайтис и певица Салтыкова (та и вовсе падает с героем в постель). Сделал неидеологического героя идеологическим: раньше он палил в кого ни попадя, поскольку паскуда брат наврал, что от этого русским людям польза будет, а теперь сражается со Злом на стороне сил Добра. Добро – это наши, русские, за исключением братков и русских новых (те тоже Зло). Зло – ненаши: гады негры и сволочи хохлы из Чикаго (выражаюсь в соответствии с пафосом фильма), а также белые американские скоты буржуи, которые грабят наивных наших и заказывают в России грязные кассеты с реальными убийствами и изнасилованиями.

Был одинокий растерянный человек – только внешне спокойный, а на деле не знающий, к кому приткнуться. Оказался – выразитель народного гнева.

Разумеется, Балабанов хитер, и «Брат-2» – фильм двухуровневый. Выводя на киноэкран Якубовича, хоккеиста НХЛ Каспарайтиса и др. (что для многих – только знак «реальности» Багрова), Балабанов одновременно хохмит по поводу постмодернистской ситуации рубежа веков, когда реальные люди, сделавшие карьеру в шоу-бизнесе, становятся одновременно и персонажами виртуальными, героями масс-культа. Роман Багрова и певицы Салтыковой в этой новой системе координат – штука настолько же бредовая, насколько и возможная. С таким же успехом Багров мог очутиться в прямом эфире не у Демидова на ТВ-6, а у самого Сергея Бодрова во «Взгляде».

<…>

Деловой цинизм создателей фильма (Алексея Балабанова и продюсера Сергея Сельянова), однако же, в том, что эти двое питерских интеллектуалов прекрасно осознают: иронию в эпизоде про «силу в правде» просекут немногие. Большинство зрителей именно за эту фразу фильм и полюбят. Так же, как за ругательство «бендеровцы» и фразочку «вы мне, гады, еще за Севастополь ответите!», обращенную старшим братом Багрова к американо-украинским мафиози (старшой вдруг переделался из негодяя в славного малого и тоже очень-даже-Робин-Гуда).

Ведь «кирдык Америке» тоже был воспринят всерьез и на ура. Часть молодой аудитории, как и герой Бодрова, ищет национальную идентичность через отторжение чужаков. Именно на их деньги, отданные за билеты и видеокассеты, режиссер с продюсером и рассчитывают.

Юрий Гладильщиков, «Итоги»

О «Сестрах»

<…> В бодровских «Сестрах» нет такого бешеного энергетического напора, как в «Братьях»; диалоги чуть попроще; но балабановская выучка чувствуется: мышление законченными сценами, режиссерская работа короткими огневыми залпами; патентованные концовки эпизодов – ударные фразы или впечатляющие жесты.

Центральная сцена фильма – несколько комическое богоявление: из «мерседесовского» джипа, под «Полковника» «Би-2», выряженный в какой-то странный сутенерский фрак, выпрыгивает сам Сергей Сергеевич Бодров: Данила вернулся. Ненадолго. Он с удовлетворением наблюдает за тем, как его «младшая сестра» освоилась с оружием, щедро одаривает ее рублем и уезжает. На прощание спрашивает на всякий случай: «Слышь, малая, никакая тварь тебя здесь не обижает?» Так спрашивает, что страшно за эту тварь становится. Но ничего, малая не жалуется: она и сама справится.

<…> На самом деле «Сестры» захватывают не сюжетом, а своей отчаянной бесстыдностью. На сеансе вы присутствуете при рождении новой мифологии. Можно называть ее путинской, можно – балабановской, можно – бодровской. Это миф о мире, в котором сила не в деньгах, а в правде. В правде абсолютно реальной, здесь и сейчас. Бандит или не бандит отец этих девочек – не важно: раз дочь его, значит, она должна остаться у него, а все остальное уж как-нибудь потом.

Бодров в «Сестрах» выстраивает свой собственный простой пантеон: Цой, Земфира, Бутусов. «Наши». Данила – защитник этого уклада, былинный герой, реальный гарант реальной конституции. (Эта мифология уже не только бодровская, но вполне народная; одна народная газета даже сварганила рекламный постер, на котором все так в лоб и сказано: «Путин – наш президент, Данила – наш брат, Плисецкая – наша легенда». Только не Плисецкая, конечно, а Цой или та же Земфира.) «Сестры» – фильм про детство Земфиры, не настоящей, а богини, допридуманной Бодровым: девочка, слушающая «Кино» и воспринимающая всю цоевскую романтическую образность буквально: весь мир идет на меня войной.

Не стоит недооценивать силу воздействия таких фильмов, как «Сестры», – неглупых, крепко сбитых, энергичных, суровых и трогательных – на зрителей. Еще пять таких фильмов, таких вот «братьев-два за кадром», и половина тринадцатилетних девочек будут ходить по улицам с плеерами, заряженными диском «Кино», а в сумках них будут лежать зачехленные винтовки. Изменится весь героический пантеон подростков: вместо экспортных суперменов и ублюдочных разгильдяев и хохмачей (из «Национальных особенностей») у них появятся данило– и земфирообразные ролевые образцы. Вырастет новое поколение девочек, которые умеют преодолевать кризис нежного возраста – потому что у них есть нечто большее, чем надежда стать моделью в Париже и возможность купить баблгам в ларьке. В любой момент – если что – они могут уехать снайперами в Чечню – и уж как-нибудь не пропадут. Можно смеяться над этим, но только чего уж тут смешного.

Смотреть «Сестер» надо обязательно: вам может не нравиться «чернуха», раздражать балабановско-бодровская прямолинейность, примитивные сюжетные ходы. Но такие фильмы слишком ощутимо меняют климат вокруг. Не посмотреть – значит, пропустить что-то очень важное: рождение новых кодексов поведения. Новой искренности. Вы просто не поймете, как себя вести с девочкой, которая – может быть – спасет вас от тварей, трущихся у вашего подъезда, или бандитов, пытающихся ограбить вас у банкомата.

Чего она хочет? Денег? Крови? Вас?

Ничего.

Правды.

Лев Данилкин, «Ведомости»

То, что дети – самые лучшие герои, наглядно показал Сергей Бодров-младший. «Сестры» – очевидный пример того, что возможности взрослых в области героизма практически исчерпаны. Нет достаточной уверенности в границах черного и белого, нет убежденности в своей правоте, все не то, никакого волшебства. И потом, ребенок – это самый талантливый и убежденный параноик. Воюет со всем миром и верит в злой умысел рубашки, неловко брошенной на стул. Видит во взрослых не то, что принято, а то, что есть на самом деле, – опасных, могущественных, практически безмозглых созданий, начиненных дурными привычками и злой волей. Боится кладбищ и ночного леса, потому что твердо знает: зло существует.

Сестры Бодрова, вынужденные жить в мире, богатом оттенками серого, сохраняют разделение света и тьмы, необходимое, чтобы быть настоящим героем, солярным мифом, победителем чудовищ. Будущее – за них. Потому что больше некому.

Наступает Время Дождя, как в романе Стругацких, где дети не стали перестраивать запутавшийся в дихотомиях и компромиссах город, а просто, внимательно его изучив, стерли с лица земли.

Они и сейчас заглядывают вам через плечо, стоят под дверью и смотрят в замочную скважину суровым неподкупным взглядом. Вы слышите? Слышите?

Антон Костылев, «Кинопарк»

О «Медвежьем поцелуе»

<…> Вопреки критическому общему месту, гласящему, что «младший» актером не был, а просто «так получилось», задним числом понимаешь, что именно отец тренировал его в актерском мастерстве. Если в «Давай сделаем это по-быстрому» (2001) «младший» впервые за свою короткую актерскую биографию сыграл абсолютного, холодного мерзавца, то в «Поцелуе» продемонстрировал умение играть на полутонах. Его медведь Миша чувствует себя крайне неуютно. Кривоватая горькая улыбка никак не гармонирует с тем победительным образом, который Сергей Бодров-младший культивировал в фильмах Алексея Балабанова. Кто-то непременно увидит в горьковатом «Поцелуе» предчувствие грядущей трагедии. Чушь все это. Просто хороший режиссер снял фильм с хорошими актерами. И от того, что случилась беда, он не станет ни лучше, ни хуже <…>.

Михаил Трофименков, «КоммерсантЪ»

К фамилии Бодрова уже не добавляют эпитет «младший». Его отец – режиссер «Медвежьего поцелуя» – по-прежнему «старший». А Сергей, сыгравший у отца свою последнюю роль, теперь навсегда останется просто Бодровым, самым талантливым и любимым актером своего поколения.

<…> «просто фильмом» «Медвежий поцелуй» уже никогда не будет, так что нет смысла хвалить его или ругать. Три километра пленки «Кодак», на которой запечатлен живой Сергей, – вот что такое теперь «Медвежий поцелуй» <…>.

Алексей Медведев, «Время новостей»

ЧТО ОТВЕЧАЛ СЕРГЕЙ БОДРОВ

(Из интервью)

Я не знаю, новый он герой или что-то в этом роде… Я думаю, что он должен нравиться. Я сам к нему сложно отношусь.

Как-то не хотелось произносить слова «гнида черножопая». Я никогда бы в жизни так не сказал. Но особенного спора не было, потому что это же не я говорю, а мой герой.

В эпизоде с кавказцами в трамвае мне не хотелось произносить слова «гнида черножопая». Я прекрасно понимал, что это роль, но все равно… Может быть, меня ломало потому, что я не актер. Но Балабанов убедил меня – ведь действительно эти слова произносятся, их говорят не монстры, не чудовища, их иногда говорят практически все. И если на это не обращать внимания, легче-то не станет. И в социальном смысле это точное попадание – не очень приятное для всех, но точное.

Знаю, что Данилу часто упрекают в том, что он примитивен, прост и незамысловат… Ну, отчасти я с этим согласен. Но у меня на его счет в мозгу возникает некая метафора: мне представляются люди в первобытном хаосе, которые сидят у костра в своей пещере и ничего еще в жизни не понимают, кроме того что им нужно питаться и размножаться. И вдруг один из них встает и произносит очень простые слова о том, что надо защищать своих, надо уважать женщин, надо защищать брата…

Мне не нравится слово «инстинкт» – какое-то оно животное. Но если любовь к родине – инстинкт и тяга к справедливости – инстинкт, тогда можно говорить о том, что герой действует именно на этом уровне.

Я очень рад, что о таких понятных вещах пришлось говорить мне. Я чувствую, что сказать это было необходимо именно сейчас…

Мне кажется, что существует жажда, такое кислородное голодание не от отсутствия силы, жестокости, обреза под курткой, а от отсутствия некоего слова закона, справедливости, что ли, пусть превратно понятой, оболганной, исковерканной…

Я не относился так уж серьезно к тому, что ему приходится нажимать на курок…

На войне много сомнительных в нравственном отношении парадоксов, если только не появляется понятие «враг». В «Брате» стреляют друг в друга не потому, что не хотят разговаривать, а потому что – враги и разговаривать невозможно…

Не должно существовать для человека, который делает кино, запретов: «это нельзя, это можно». Можно все, если ты сам за это отвечаешь…

Я отвечаю за моего героя и не отказываюсь ни от одного его слова, ни от одного поступка, хотя все это режиссер придумал.

Наверное, самое страшное – потерять то, из чего ты состоишь…

Взять себя за горло я не позволяю никому, в том числе и жизни. Хотя я фаталист. Но фатальна не жизнь, а судьба. Есть точка, где ты обязателен…

Детство – самое важное и потрясающее время в жизни человека. И я стараюсь не забывать про то, каким был я, чего хотелось мне…

Главная отличительная черта Данилы Багрова не в том, что он говорит «а чё?», а в том, что у него есть чувство собственного достоинства. Можно сказать, что «Брат» и «Сестры» – кино про человеческое достоинство. И это главное, что интересует меня в героях любого фильма, который мне хочется смотреть. Хотя, конечно, есть масса замечательных картин про болезнь, про страх, подлость и прочее – кому что ближе.

Опасаюсь заявлений типа «наше время пришло». Чье время?..

Вообще-то я настроен очень оптимистично насчет себя именно потому, что мне интересны разные люди…

Кто-то больше думает о деньгах, кто-то меньше. Для кого-то несчастье, что пудель умер, а у другого всю семью вырезали…

Сумасшедших денег в моей жизни не было – так, хватает на сигареты, на бензин, на еду. На нормальную жизнь…

Я все время повторяю: «Бу-бу-бу, надо верить в то, что ты делаешь. Любить то, что ты делаешь. Делать то, что ты любишь». А что? От этого никуда не денешься. Да ведь и нельзя врать, это же сразу видно. <…> Может, это у меня такой придуманный способ жить. Если я живу честно, то я вроде как защищенный: и за себя отвечаю, и за то, что я делаю, и за слова свои. Поэтому-то у меня, кстати, с интервью проблемы. Потому что ничего, кроме этого, придумать не могу.

Она (война в Чечне. – Ред.) идет. И мы должны очень внимательно относиться к тем, кто там был. Я много читал, что ребята возвращаются оттуда моральными калеками, убийцами и уродами… Нельзя так писать и говорить! Тот, кто так пишет, скорее всего, смог уберечь своего сына от Чечни. Деньги заплатил. В институт устроил или справку нужную достал. И правильно. Так сделал бы каждый из нас. Но с войны возвращаются те, кого не смогли уберечь. И никто не имеет права судить их.

Главное – не считать, что мы-то ничего не знаем, не понимаем, а вот народ… В этом чувстве вины на самом деле снобизм есть: мы, мол, утонченные натуры, все больше по искусству, а народ жизнь знает. Ты говори не «они» и «мы», а просто «мы». Признавай свою вину сколько угодно, но говори «мы»…

Моей дочке три года, и когда по телевизору показывали «Брат» и «Брат-2», я боялся, что она задаст какой-нибудь сложный вопрос, на который я не смогу ответить. Она внимательно смотрела, а когда дело дошло до сцены на кладбище, где мы возимся с трупами, она наконец спросила: «Пап, а почему дождик, а ты без шапки?»

Я не политик… Вещи, которые мне интересны, далеки от проблем этнических и национальных. <…> Эта тема (межнациональных отношений. – Ред.) опасна и спекулятивна! Когда один человек говорит другому: «Ты затронул мое национальное достоинство», сразу возникает ощущение, что «замочили» всю украинскую группу, что идет волна национал-шовинизма. От одной фразы возникает ощущение этнического конфликта. А на самом деле люди не поделили кокос. «Почему вы положили мне кокосы? – спрашивает украинец. – Вы что, не любите украинцев?» «Нет, – отвечают русские, – мы просто любим кокосы». С этого проблема начинается, и на этом ее надо резко заканчивать.

Я всегда и везде говорю: я не артист, я не артист, я не артист. А мне: «Не-е-ет, вы артист!

Это разные вещи – уметь перевоплощаться или быть собой перед камерой. Видимо, сейчас актуально второе. У нас прекрасные актеры, просто это разные вещи: то, что делаю я, и то, что делают они. Актеры часто бывают слабыми, ранимыми: мол, я всю жизнь играл зайчиков, а хотелось Гамлета. Или – я всю жизнь играл доброго героя, а хотелось злодея… И в то же время у них есть какая-то сила, которой обычные люди не обладают. Пока я еще не заболел кинематографом, я человек не публичный. У меня нет склонности к тому, чтобы себя демонстрировать. У меня нет ничего такого, что я не мог бы в себе сдержать, типа «не могу молчать». А вот люди, которые болеют этим, они и есть настоящие актеры, хорошие актеры. Иногда это мешает.

…единственный способ защиты от этой агрессивной реальности – оставаться самим собой. Самый верный путь. Потому что себя-то ты знаешь. Я – это я. Стол какой-то не такой, стул мягкий, стакан другой формы. А я зацепился за себя – как в трамвае за поручень.

…я в детстве любил быть один и отлично сам собой обходился. Не могу сказать, что у меня была сильная потребность кого-то защищать или, наоборот, пользоваться чьим-то покровительством.

Кино – это такая радостная и яркая история, которая требует энергии. Мне не нравится все, что определяется словами «эстетский», «неформальный» или «альтернативный». Мне также не нравится то, что предназначено для всех и для каждого. …энергия. То, что мы все хотим. То, к чему мы все стремимся и жадно припадаем. Мы тянемся к тому, что излучает энергию.

Был смешной случай с «Московским комсомольцем». Они писали, кто как был одет на «Нике». И написали, что Сергей Бодров из мужской части – это как бы «да»… «Все очень тонко продумано», так там выразились. Меня это очень позабавило, и зря я, наверное, разрушаю легенду, но раз уж ты спросил… В общем, свой пиджак, который я считаю хорошим, я отдал отцу, приехавшему из Америки в джинсах. На мне тоже были джинсы, пиджак я надел первый попавшийся под руку… Нуда! Это был пиджак, который я выиграл у Меньшикова в кости. И «очечки в тонкой оправе», как они написали, это очки, в которых я всегда хожу, ну просто потому, что я плохо вижу. Гладить пиджак было некогда, и я подумал: да ну, кто там, в самом деле, будет смотреть… Но ошибся. Теперь я знаю, как работает машина, которая делает звезд.

Я участия в обсуждении проекта («Путин наш президент, Данила – наш брат». – Ред.) не принимал и предпочел бы, чтобы этого плаката не было. Кампания замечательная, но это же Данила Багров в том своем свитере, а не я! Образ-то всем открыт и всем доступен.

За все же надо платить, за успехи – утратой свободы. Но успехи-то ведь сомнительны, не абсолютны. Они содержанием жизнь не наполняют, зато ты вдруг становишься зависимым от ненужных людей, телефонных звонков. А свобода – самое важное, что есть у человека…

Знаете, вся эта так называемая бурная жизнь – как мобильный телефон: куда ни пойдешь – везде трень-трень-трень. Ну не волнуйся же ты так – если действительно кому-то нужен, то найдут тебя, что же ты все время на крючке подвешен…

Есть малый и большой «джихад» – внешний и внутренний враг. Главное – справиться с внутренним врагом, с самим собой… Все взгляды – гражданские, политические, любые – укладываются в два простых слова: не прогибаться…

На авантюру я соглашаюсь легко, потому что это здорово, ярко. Все остальное – так… Не стоит усилий…

Надо и в кино, и везде – не размышлять долго и бесплодно, а отрываться…

Что лучше – спокойная и размеренная долгая жизнь без героина или такая быстрая и яркая под героином? Да нет разницы. Как хочешь, так и расширяешь свое личное время…

Хамство – это, пожалуй, единственное, что приводит меня в бешенство.

Любовь к одиночеству – вещь, на мой взгляд, естественная для любого человека. Да, я люблю быть один…

Одиночество – вот зависимость. От себя самого. А это посильнее всякой другой зависимости…

…с потребностью быть вместе. Это один из самых тонких инстинктов у человека. Он очень силен, но очень хрупок. Когда близости чересчур, становится очень плохо. И наоборот, когда этого не хватает, люди готовы идти на любые подвиги. Все, что когда-либо происходило в мировой литературе – не важно, между родными людьми или нет, – было связано с тем, что кто-то хотел быть вместе. Или эту близость сломать. Вот и всё. Здесь важно внутреннее ощущение мира, потому что природа человека двойственна: с одной стороны, он должен быть с кем-то, с другой – он все-таки должен быть один. Редко кому удается быть вместе и при этом сохранить себя.

Главная проблема – жизнь удлинить, увеличить день, расширить время.

Ты становишься на углу оживленной улицы и представляешь, что тебя здесь нет. Вернее, тебя нет вообще. Пешеходы идут, сигналят машины, открываются двери магазинов, сменяются пассажиры на остановке.

То есть в принципе мир продолжает жить и без тебя. Понимать это больно. Но важно…

Раньше доходило до паранойи. Например, перед выходом из дома замечал на столе двухкопеечную монету и потом возвращался с полдороги, потому что неожиданно решал: вдруг мне понадобится сделать срочный звонок, от которого зависит судьба, а монетки не окажется? Тогда еще за две копейки звонили.

ЛЕДНИК. ХРОНИКА СОБЫТИЙ

14 сентября 2002 года

Сергей Бодров и оператор Даниил Гуревич вылетают из Москвы, чтобы выбрать съемочные объекты. Первая смена назначена на 19 сентября. Съемочный период в горах должен продлиться две недели. В журнале «Кинопроцесс» (№ 5/6, 2002) второй оператор группы «Связного» Игорь Гринякин отмечает: «Бодрову с Даней очень понравились ущелье, ледник. Это красивое место. Там по двадцать пять раз на дню меняется состояние природы. Место, где везде есть первый план и постоянно присутствует долина. Место объемное, идеальное для съемок…»

15 сентября 2002 года

Остальные участники группы выезжают во Владикавказ поездом.

18 сентября 2002 года

22:00. Общий сбор группы Сергея Бодрова в гостинице. Обсуждается первый съемочный день и общий график съемок.

19 сентября 2002 года

Первый съемочный день в женской колонии.

7:00. Группа фильма «Связной» выезжает на место съемок в колонию строгого режима под Владикавказом. Весь день снимают эпизод с Анной Дубровской и Александом Мезенцевым. По сценарию герой Мезенцева приходит к сидящей в тюрьме героине Дубровской.

По традиции после первого кадра на удачу бьют тарелку.

Первый съемочный день заканчивается в половине одиннадцатого, на три часа позже, чем запланировано.

20 сентября 2002 года

6:00. Киногруппа собирается на первом этаже гостиницы, чтобы отправиться в горы для съемок эпизода возвращения одного из главных героев из армии в родной аул. На место съемок группу, которая передвигается на шести автомобилях, сопровождают шесть бойцов ОМОНа и машина ГАИ. Прибыв на место, группа вынуждена долго ждать специальный транспорт, который должен поднять их на гору, и артистов конного театра, чьи лошади должны участвовать в съемках. Из-за многочисленных задержек начало съемочного процесса откладывается с девяти часов утра на час дня.

Съемки заканчиваются около семи часов вечера из-за недостатка света – небо затягивают тучи, темнеет.

19:45. Несколько членов съемочной группы (Игорь Гринякин и два ассистента оператора Наталья Вотрен и Сергей Шульц) выезжают в направлении гостиницы на одной из машин. Их сопровождает один омоновец. Уезжая из ущелья, Игорь Гринякин видит в окне «холодную вспышку». Все пассажиры этой машины выживут. Также как и оставшиеся на горе заместитель директора картины Дмитрий Шибнев, администратор Сергей Сафронов и четыре сотрудника ОМОНа.

По официальной версии глыба льда сорвалась со скалы на горе Джимара (высота горы – 4800 метров, высота скалы – 4300) и упала на ледник Колка, который сдвинулся с места и понесся по ущелью, захватывая камни и грязь. Впереди него летел мощный ветровой поток. Информация, которую передают СМИ в первые дни после трагедии, противоречива. «КоммерсантЪ» (23 сентября) со слов директора владикавказского конного театра «Нарты» Махара Кокоева так восстанавливает картину произошедшего: «Наши и москвичи, завершив съемку, ждали автобусы, которые должны были прийти к нижней части села Кармадон. Те, кто был наверху, рассказывают, что услышали сначала шум приближающегося водяного потока, а затем уши заложило от грохота камней. Но было уже темно». Корреспондент «Труда» (25 сентября) встретился с осетинским омоновцем Аваном, который отказался назвать свою фамилию: «После 17:00 появились тучи. Сергей посовещался с оператором – решили продолжать съемки. Но что-то им не понравилось. И в 18:00 группа начала собираться (а темнеет у нас в 19:00), чтобы вернуться рано утром в субботу и заснять восход солнца. Двое омоновцев – Давид Макиев и Янис Тедеев – спустились вместе с группой в ущелье к дороге. <…> А мы, четверо омоновцев и еще Дмитрий из киногруппы, остались охранять машины и аппаратуру. <…> Мы сели за стол и собирались уже пить чай. Внезапно поднялся ветер и закапал дождик. Раздался страшный грохот. Казалось, что над головой летят сверхзвуковые бомбардировщики. <…> Это было в 20:10». «Ведомости» (24 сентября) сообщают, что диаметр оторвавшейся глыбы составлял сто метров, «Аргументы и факты» (25 сентября) и «Труд» (24 сентября) называют в два раза большую цифру. «Аргументы и факты» также указывают скорость движения Колки: 150 километров в час. «Московские новости» (24-30 сентября) полагают, что ее скорость составляла 120 километров в час. По версии «Труда», ледник преодолел 33 километра к 21:30; по версии «Ведомостей», он сделал это за полчаса. В том же номере «Ведомостей» говорится, что в потоке, накрывшем Кармадонское ущелье, содержится около трех миллионов тонн льда; «Московские новости» утверждают, что два с половиной миллиона кубометров. «Известия» (23 сентября) называют приблизительное число пропавших: около ста человек. «Аргументы и факты»: «Без вести пропавшими считаются 113 человек. Среди них жители села Нижний Кармадон, киногруппа Сергея Бодрова-мл.». По данным того же издания, съемочная группа закончила работу около 19:00. «Сергей вместе с группой (25 человек) спустился на дорогу. Там их ждали автомашины». «Ведомостям» стало известно, что «за 20 минут до схода ледника Бодров сообщил, что съемки на этот день завершены и группа выдвигается из ущелья». «Известия» обладают информацией о том, что в съемках был задействован пятьдесят один человек и только двоим, Дмитрию Шибневу и Сергею Сафонову, удалось спастись чудом: «Они поднялись в горы за аппаратурой – в то время как все остальные готовились к отъезду на самом дне ущелья. Сергей Сафонов смог вырваться к людям самостоятельно, а Дмитрия Шибнева в воскресенье обнаружили с вертолета». «Российская газета» со ссылкой на МЧС пишет, что двоим удалось спастись, так как они выехали из лагеря раньше, и что вместе с группой находились два омоновца и два сотрудника ГИБДД. «Ведомости»: «7 членов группы оказались вне зоны бедствия. О судьбе остальных ничего неизвестно». Портал rtr-vesti.ru (21 сентября) уточняет, что семь членов группы Бодрова не выезжали накануне на съемки в ущелье и оставались в одной из гостиниц Владикавказа. А также приводит список без вести пропавших членов съемочной группы, в который ошибочно включает актрису Анну Дубровскую, ранее вылетевшую в Москву на спектакль «Отелло». Впоследствии эту ошибку повторит ряд СМИ. «Российская газета» (23 сентября) располагает такими цифрами: пропали двадцать четыре человека из съемочной группы, включая восьмерых артистов конного театра и четырех работников милиции. На следующий день та же газета публикует новые цифры: двадцать четыре человека из группы, семь артистов конного театра и восемнадцать человек технического персонала. «Газета.Ru» (26 сентября) утверждает, что «неясной остается судьба 16 человек из состава съемочной группы, а также 24 артистов местного конного театра». По данным «Известий» (24 сентября), последний раз группу Бодрова «видели у небольшого узкого тоннеля возле турбазы Кармадон. Этого тоннеля больше нет». «Комсомольская правда» (23 сентября) передает, что Борис Дзгоев, северо-осетинский министр по чрезвычайным ситуациям, при облете зоны бедствия в 22:00 якобы заметил съемочную группу около автомашины. Потом группа пропала.

21 сентября 2002 года

«Известия» (23 сентября) цитируют слова президента России Владимира Путина, назвавшего то, что произошло, «крупномасштабной катастрофой, подобной которой не было еще никогда». РИА «Новости» со ссылкой на оперативного дежурного МЧС по Северной Осетии Николая Шинакова передает, что около 12:00 Бодров вышел на связь и сказал, что у них «все в порядке». Впоследствии выясняется, что Шинакову звонил неизвестный, назвавшийся Багровым. МЧС России информацию о телефонном разговоре с Бодровым не подтверждает. Все СМИ комментируют ход спасательных работ, в которых «принимают участие 468 человек, 99 единиц техники и 2 вертолета», а среди спасателей находятся «представители тревожных служб Северной Осетии, Ставрополья, Карачаево-Черкесии и Кабардино-Балкарии» («Труд», 24 сентября). Портал rtr-vesti.ru (22 сентября) сообщает, что днем из Москвы в Северную Осетию «вылетел самолет «ИЛ-76» МЧС РФ с двумя вертолетами и группой из 50 спасателей и кинологов отряда «Центроспас» на борту». По данным «Российской газеты» (23 сентября), «льдом и камнями завалены примерно 30 километров. Группа Сергея Бодрова находилась где-то посредине ущелья».

22 сентября 2002 года

«КоммерсантЪ» (23 сентября) опровергает версию, согласно которой сход ледника был вызван пиротехническим взрывом на съемочной площадке, и называет число членов съемочной группы, которые живы и находятся во Владикавказе: их девять человек. «За двое суток спасателям, а в работах задействована практически вся имеющаяся в республике техника, удалось пройти и расчистить только 400 метров. Шансы на спасение минимальны» («Российская газета», 23 сентября). «Известия» (23 сентября) считают их и вовсе ничтожными. «Человек в такой ситуации, – соглашается «КоммерсантЪ» (23 сентября), – только слышит грохот сверху, а пока соображает, в чем дело, оказывается уже погребенным». «Российская газета» (24 сентября) со ссылкой на агентство «Интермедиа» передает, что ночью вертолетчики видят костры, которые днем не могут обнаружить, и что во Владикавказ вылетел продюсер фильма, глава кинокомпании «СТВ» Сергей Сельянов. Его сопровождает администратор Влад Маевский: он работал примерно в тех же местах на съемках «Войны» и знает тамошнюю обстановку. В этот же день в Москву прилетел Сергей Бодров-старший, который сказал, что «хорошо осведомлен о ходе спасательных работ и надеется, что они будут успешными» («Российская газета»).

23 сентября 2002 года

«Труд» (24 сентября) высказывает предположение, что пропавшие, скорее всего, погибли: если не от травм, то от переохлаждения. Однако в кинокомпании «СТВ» продолжают надеяться не только на чудо, но и на сильный характер Сергея Бодрова. «Комсомольская правда» (24 сентября) делает всеобщим достоянием версию, согласно которой у одного из шоферов группы 20 сентября был день рождения, и незадолго до трагедии он пригласил всех на шашлыки. «КоммерсантЪ» (24 сентября) передает, что с помощью местных жителей, видевших съемочную группу Бодрова перед самой трагедией, удалось найти место, где группа остановилась на пикник по окончании съемок. «Там сейчас горы льда и камня. Спасатели с щупами и собаками исследовали поверхность ледника, но ничего не нашли. Глубина снега, накрывшего местность, где снимался фильм, 80-100 метров».

24 сентября 2002 года

«Указом президента Северной Осетии Александра Дзасохова день 26 сентября в республике объявлен днем траура по жертвам стихийного бедствия» («Российская газета», 25 сентября). Глава МЧС России Сергей Шойгу, как передает тот же источник, прилетел во Владикавказ. Вместе с ним – родители Сергея Бодрова. «Известия» (25 сентября) ошибочно утверждают, что Бодров-старший прилетел со Светланой Бодровой, женой сына. Шойгу опроверг «пиротехническую» версию: «22 миллиона тонн льда не сдвинуть пиротехническим взрывом» («Ведомости», 25 сентября). Он также заявил, что поисково-спасательные работы будут вестись непрерывно до наступления холодов («Комсомольская правда», 25 сентября). В 11:15, как передает «КоммерсантЪ» (25 сентября), Шойгу и Бодровы вылетели на место трагедии. «Ведомости» констатируют, что воскресные оптимистические прогнозы ряда электронных СМИ не сбываются. За истекшие сутки, информирует «Труд» (25 сентября), спасатели прошли от начала ледника до селения Гизель. «Вероятность найти живых людей в холодном многометровом месиве из льда, камня и земли становится с каждым часом все меньше и меньше. Неэффективными в Северной Осетии оказались и усилия кинологов. Собаки просто тонули в жидкой грязи». «На середину дня 24 сентября пропавшими без вести считаются 108 человек, – заявил «Российской газете» (25 сентября) ведущий специалист отдела МЧС Северной Осетии Сергей Еременко. – Мы обнаружили семь тел и фрагменты двух тел. Трое погибших опознаны». Ледник, как считает «КоммерсантЪ» (25 сентября), будет таять двенадцать лет. Вечером Сергей Бодров-отец встретился во владикавказском Доме искусств с Александром Дзасоховым. «Бодров-старший был потрясен тем, что он увидел в заваленном льдом ущелье. <…> В конце разговора из его уст прозвучала такая фраза: „Сережа навсегда остался в Осетии. Ущелье – это братская могила, и теперь у нашей семьи появилась еще одна родина"» («Известия», 26 сентября).

25 сентября 2002 года

«Московский комсомолец» (27 сентября) рассказывает о том, что Кармадонское ущелье посетила женщина-экстрасенс, которая якобы видела во сне, где находится Сергей и сколько ему осталось жить. Но поиски успехом не увенчались. «Газета» (25 сентября) доводит до сведения своих читателей, что съемочная группа Бодрова была застрахована в «Страховом доме ВСК» на 2,3 миллиона долларов.

26 сентября 2002 года

В Северной Осетии прошел день траура. «С самого утра к леднику-убийце несли цветы» («Комсомольская правда», 27 сентября – 4 октября). Александр Дзасохов пообещал, что погибшим будет воздвигнут памятник на месте трагедии. На киностудии «Ленфильм», как передает «КоммерсантЪ» (27 сентября), минутой молчания почтили память съемочной группы Бодрова, а сотрудники МВД Северной Осетии – память коллег из ГИБДД, сопровождавших кинематографистов («Российская газета», 27 сентября). Оргкомитет национальной кинопремии «Золотой орел», информирует «Труд» (27 сентября), принял решение перенести церемонию награждения с ранее намеченной даты, 27 сентября, на более поздний срок. Портал utro.ru (26 сентября) сообщает, что работы в ущелье продолжаются и судьба съемочной группы по-прежнему неизвестна. «По последней информации <…> из штаба МЧС во Владикавказе, числятся пропавшими без вести в результате стихийного бедствия 117 человек <…>, общее количество найденных тел составило 13» («Российская газета»). «Мы Сережу потеряли, мы его ищем. Но если его нет в живых, то это как у Сент-Экзюпери. Он исчез в небе» (Александр Дзасохов в программе «Вести недели», РТР, 30 сентября). «В легенду о кавказском пленнике он шагнул сразу – без похорон, без поминок, без девятого дня» (Леонид Парфенов, «Намедни», НТВ, 30 сентября).

3 октября 2002 года

По информации РИА «Новости», экстрасенсы, предложившие свою помощь поисковым группам МЧС, уверяют, что Сергей Бодров «вместе с девушкой с распущенными волосами и каким-то стариком зажат в узкой ледовой расщелине». При этом у них постоянно горит костер. Чтобы проверить версию, спасатели ночью облетают район поисков, однако не обнаруживают никаких признаков огня. Опровергая ясновидящих, начальник управления природных ресурсов по Северной Осетии Александр Полковой заявляет: «Ледник несся с такой скоростью, что воздушная подушка впереди него просто выдавила все, что могло находиться в тоннелях. Увы, это горькая правда». Сотрудники МЧС утверждают, что надежд найти оставшихся в живых после схода ледника не осталось. Тем не менее поисковые работы продолжаются. «Даже если все специалисты-профессионалы будут говорить, что мы не найдем в тоннелях ни одного живого человека, наш моральный долг перед родственниками пропавших без вести обследовать каждый квадратный метр. Общественность должна знать, что мы делаем и сделаем все возможное», – заявляет президент Северной Осетии.

На связь со спасателями выходят пять человек, числившихся с списке пропавших без вести.

7 октября 2002 года

районе тоннеля спасателям удалось углубиться на 70 метров. До входа в туннель, в котором, как утверждается, могли укрыться выжившие, остается пройти 25-30 метров. «Пока мы не пробьемся к тоннелю и не сможем посмотреть, в каком он состоянии – забит ли ледовой массой или там есть пустоты, – делать какие-либо предположения преждевременно», – сообщает «Интерфаксу» один из сотрудников МЧС Северной Осетии.

23 октября 2002 года

Заместитель министра МЧС России Михаил Фалеев заявляет, что дальнейшее проведение поисково-спасательных работ в Кармадонском ущелье опасно для спасателей. Родственники пропавших без вести обвиняют МЧС Северной Осетии в бездействии («Известия», 18 октября). Спасатели сообщают, что нашли в зоне спасательных работ 11 фрагментов человеческих тел.

11 декабря 2002 года

Вопрос о приостановке поисков вынесен на обсуждение правительства Северной Осетии. Большинством голосов принимается решение о продолжении поисков. Члены правительства, высказывавшиеся против принятия постановления о прекращении работ, аргументируют свое решение соображениями гуманности. В частности, тем, что невозможно насильственными методами заставить родственников и близких пропавших без вести, которые участвуют в работах наравне со спасателями, прекратить поиски.

25 мая 2003 года

Водолазу, приглашенному родственниками пропавших, удается войти в затопленный тоннель. Игорь Матюк продвинулся в тоннеле более чем на пять метров. До этого вниз спускался водолаз МЧС Виталий Якин, заявивший, что тоннель полностью забит селевой массой. Руководствуясь его отчетом, МЧС начало вывод отряда спасателей и поисковой техники из района бедствия.

2 июня 2003 года

Поисковые работы официально прекращены, но эта новость не достигает ущелья. В покинутом МЧС поисковом лагере остаются добровольцы.

P. S. 10 марта 2004 года

Родственники пропавших без вести и добровольцы, продолжающие работать в Кармадонском ущелье после ухода спасателей МЧС, заявляют о своем решении прекратить поиски.

За несколько недель до этого, 2 февраля, в тоннель через пробитую 69-метровую скважину спускаются несколько человек. Им удается пройти две трети тоннеля: тел пропавших или каких-либо следов пребывания людей не обнаружено.

По материалам журналов «Premiere», «Кинопроцесс»

и лентам информагентств

ПОСЛЕ КАРМАДОНА

<…> Обычно наш главный редактор говорит нам на планерках: «Если вы выйдете на улицу и у десяти человек спросите, кто это, и люди ответят, что, да, знают такого, тогда пишите». Нет, наверное, в нашей стране и десяти человек, не знающих Сергея Бодрова.

И 20 сентября, я уверена, все, кто любит, не любит, просто завидует или, наоборот, «делает жизнь с него», – вздрогнули все. И все сказали: «Не может быть». Почему-то не верилось в то, что именно с ним такое может случиться. Может, оттого, что он с самого начала как-то сразу стал на «свое место».

Киноведы, литературоведы, социологи, политологи – все спорят о том, кто он, герой нашего времени, и многие утверждают, что нет его вообще – такое, мол, время, что и героя не породило. Но если есть время, значит, и у него есть герой, как повелось с тех пор, когда Михаил Юрьевич Лермонтов словами обозначил это явление – «герой нашего времени».

Это не титул, не заслуга, это просто факт. А факт, как известно, не бывает ни положительным, ни отрицательным. Он просто есть, и все. Сергей Бодров просто есть. И все. <…>

Елена Ардабацкая, «Московский комсомолец»

Когда уходит человек, много для нас значивший, все в его предшествующей жизни начинает казаться символичным и неслучайным. Так и с Сергеем Бодровым.

И то, что он «кавказский пленник». И то, что «последний герой». Все точки риска, связанные с реальной войной и мужскими играми, кажется, совсем не случайно оборачиваются смертельной игрой природы.

Хотя совершенно ясно, что Сергей Бодров-младший попал в кино именно случайно – благодаря своему отцу и тезке, известному режиссеру. Попал не по блату, а в силу стечения обстоятельств производственной кинематографической кухни. Бодров-старший не мог отыскать партнера суперпрофессионалу Олегу Меньшикову на «Кавказском пленнике» и решил попробовать сына-непрофессионала, историка-искусствоведа. Попадание оказалось снайперским, а следующее экранное появление в «Брате» Алексея Балабанова мгновенно сделало из вчерашнего дебютанта звезду всероссийского масштаба.

Эта звезда зажглась на небосклоне почти потухшей кинематографии. Остались хорошие актеры – давно нет актеров-символов. Ни один из киногероев, кому сегодня под сорок, не может похвастаться тем, что стопроцентно узнаваем или что воплощает «дух поколения»: само выражение кажется теперь старомодным и почти забыто. Однако младшему на десять лет Сергею Бодрову удалось выразить что-то в этом роде. И то, что он профессионально не учился актерству, говорит, что его вела к этому судьба. К тому, чтобы, будучи интеллигентным московским парнем, воплотить комплексы и неврозы провинциалов, имеющих счастье и несчастье жить в новой России. Не той, где «нормальная жизнь в нормальной стране». А той, где нищета, социальное неравенство, культ оружия, криминалитет и Чечня. Где Данила – «наш брат», а девиз «сила не в деньгах, сила в правде» мы тащим в продажную Америку вместе с ксенофобией и расизмом.

Если бы эта метафора уже не была раз использована, можно было бы сказать, что персонаж Бодрова – это новый герой «безгеройного времени». Когда мы узнали о пропаже бодровской киногруппы, молодой критик, ровесник Бодрова, сказал: «Если это случится, мы получим своего Джеймса Дина». И добавил: «Лучше бы мы его не получили».

Но хотя Данила и наш брат, наше все, то есть порождение нашей абсурдной реальности, Сергей Бодров с самого начала сумел не по возрасту зрело дистанцироваться от своего образа, своего персонажа. И вообще дистанцироваться от звездного имиджа, не заболеть звездной болезнью, остаться вменяемым нормальным человеком – что крайняя редкость в актерской среде.

Его приход в режиссуру тоже может показаться случайным, но вот это уж точно не так. В интервью, которое мы записывали за год до его смерти в Венеции, Бодров сказал, что намерен сворачивать актерскую деятельность: «Началась новая жизнь. Новое состояние, к которому я всегда стремился в надежде, что когда-нибудь обязательно сниму кино. Еще когда поступал на отделение истории искусств в университет, когда ездил в ту же Венецию изучать пресловутую архитектуру, уже тогда, хоть и относился к той профессии серьезно, тем не менее понимал, что не она будет делом моей жизни. Что не буду, например, работать в музее».

Что говорить, жизнь у Сергея сложилась не музейная. За короткое время он многое успел. Сыграть несколько незабываемых ролей. Снять энергичный и попсовый, но при этом не лишенный авторской интонации фильм «Сестры». Завоевать телеэкран и на пике популярности уйти с него. Стать мужем любимой жены и отцом двух детей. Стать надеждой отечественной кинематографии – надеждой, которая, как известно, умирает последней.

Андрей Плахов, «КоммерсантЪ»

Экранный Бодров был ладный и сдержанный человек, угловатый немножко, поражавший меня удивительной экономией в движениях. Он всегда появлялся, как бы это сказать, в минимальной комплектации; он архивировал внутри себя пространство-время-слова и потом проявлял себя в реальности вспышками, взрывами, извержениями; снайперскими выстрелами. Такие люди очень хорошо умеют осаживать взглядом. Он и изъяснялся-то все больше очень простыми, но ладными выражениями, которые все до последнего, вплоть до «май кар… кирдык», вошли в пословицы. Его простые метафоры экономили миллионы слов. Его требование «Дмитрий Громов мани» было самой емкой метафорой вины Америки.

Такого рода идеальные образы никогда не – или очень редко – воплощаются, оставаясь лишь потенциями самих себя: персонажами фольклора или героями национального эпоса. Бодров – похожий на Василия Теркина, на сказочного рыцаря, на памятник в Трептов-парке (в «Сестрах» – «Слышь, малая, никакая тварь тебя здесь не обижает?») – воплотился. Воплотил собой сдержанное достоинство, национальную самодостаточность, вынужденную ксенофобию и последнюю, абсолютную мораль, право насовсем отсекать уродов от людей.

Непонятно, как человек из университетского, богемного, мажорского круга сделался магнитом, притянувшим к себе все лучшее, что есть в целом народе; так не бывает.

Неловко сказать, но Сергей Бодров удивительно соответствовал моим представлениям о том, как мог бы выглядеть воплотившийся бог, бог военного времени, чрезвычайный и полномочный посол Оттуда – Сюда. Сэкономленные жесты, слова, движения давали ему какую-то термоядерную, обжигающую энергию, которой он оделял оказавшиеся рядом существа и предметы, оживляя или, наоборот, умертвляя их. Теперь его история как-то уж совсем напоминает миф об убитом боге, Осирисе.

Представьте себе на месте Бодрова любого другого, самого лучшего, изысканного, остроумного актера, который сказал бы, что сила не в деньгах, а в правде. Ни у кого больше не получилось бы произносить все эти сомнительные монологи так, чтобы они не казались насквозь дикими и фальшивыми. Бодров уничтожил постмодернизм; он не опускался и не снисходил до иронии.

Функция персонажа Данила Багров, вброшенного в общественную жизнь Балабановым и осуществленного Бодровым, была насильно усовестить, ограничить зарвавшихся новых людей: нельзя зарабатывать деньги на детской порнографии, нельзя обижать людей, нельзя… Данила стал карателем, финальным императивом военного времени.

«Брат-3», новая история о деяниях русского Робин Гуда, оказался невозможен, потому что путинское государство растиражировало образ Данилы и присвоило себе его функции; именно Путин сейчас эксплуатирует некоторые черты Данилы Багрова. В общем и целом путинская Россия поставлена по мотивам «Братьев».

В этой ситуации «Брата-3» лучше всего сыграл бы Максим Галкин.

Бодров сыграл эту роль не как актер; он и остался после «Братьев» жить – Данилой.

Он настолько был Данилой, что катастрофа (или как там ее называть – ледник? лавина?) обозналась и перепутала Сергея Бодрова с Данилой Багровым. В этом, наверное, и состоит самая главная нелепость: живой хороший человек Сергей Бодров исчез там, где должен был умереть его персонаж.

Есть такие люди, которые танцуют глазами. Хорошо так танцуют, озорно. Он был нонсенсом. Он был такой, как надо. Слишком образцовый. С этим не живут. Он был воином и погиб как воин; стало быть, в Вальгалле сейчас.

Неизвестно, где эта Вальгалла, где сейчас Бодров.

Хотя – сказано ведь в «Брате-2»: «Я в Бирюлево».

В Бирюлево.

«Ведомости»

Данила Багров с его дембельской метафизикой представлял собой классический миф о пришлом герое, который прикрывает сперва первого встречного слабого, потом собственного брата, потом чужую, по сути, женщину, а потом страну-нацию-мироздание. На самом деле по киношным меркам (которые так сродни сказочным) все эти подвиги есть не более чем защита собственного достоинства.

Не то чтобы Данила стал абсолютно новым киногероем. Скорее он был человеком из прошлого. Конкретно из конца восьмидесятых. Именно тогда здешние киношники предпринимали последние удачные попытки по выявлению молодого героя. Однако почти все обнаруженные молодые люди (от Африки– Бананана из соловьевской «Ассы» – до Цоя-Моро из нугмановской «Иглы») были не столько героями, сколько мучениками: кто-то получал нож в сердце, кто-то – в живот.

На самом деле гибли они, конечно, не из-за девушек и не из-за шашней с криминальным миром, а исключительно потому, что задавали гордый вопрос: «А почему я должен уезжать из своего города?»

Хрупкие храбрые неформалы, они служили несгибаемыми символами своенравия и человеческого достоинства. Однако заветы «Ассы» и «Иглы» были скоро забыты. Девяностые годы российского кино стали по преимуществу смутным временем мелкого языкастого криминала – упырей, морячков, «лосей норильских» и просто восьми-с-половиной-долларовых идиотов. И только Брат с его поэтизацией нехитрого принципа «мир – это война» обладал романтической цельностью и внятностью.

Как ни странно, именно простой и угловатый воин Багров продолжил экранное дело Бананана. Бананан носил очки без стекол, а Данила показывал на себе очки пальцами: «Ай… эм… студент!» Бананан любил Ялту, прогулки с чужой девушкой и петь про старика Козлодоева, а Багров любил родину как таковую, своего брата и слушать Вячеслава Бутусова. (Показательно, что слушает он все-таки не солдатский «Любэ» и даже не «ДДТ», а манерный, изломанный и ретроградный во всех отношениях «Наутилус Помпилиус».)

Вот только Багров – победил. Прошло десять с лишним лет, время изменилось – и мученики взяли в руки оружие и переквалифицировались в победителей. И даже нежновозрастные соловьевские мальчики теперь уходили на войну – и не на какую-то абстрактную, а как раз на ту, где Данила якобы отсиделся писарем в штабе. И любили Данилу именно за эту трогательную странность и за то, что он был Другой.

И тут гениально сработала формула «брат» – он другой, но он родной нам. Как и Бананан, он был чужой своей эпохе – отсюда его постоянные конфликты: с законом, с преступным миром, с коммерсантами, с водительницами трамвая, с неграми, с кавказцами, с проститутками, даже с собственным братом. В нем не было ни грана нахрапистости времен первоначального накопления, а был серый свитер, плеер с советским роком и удивление перед роумингом и встреченным в лифте Валдисом Пелыием.

В том, что этот простой, в сущности, образ превратился в столь привлекательный, живой и объемный миф, великая заслуга Сергея Бодрова. Настоящее искусство рождается из разницы между означаемым и означающим, из двухбуквенного зазора между фамилиями чеченского ветерана Багрова и выпускника МГУ Бодрова.

По той же самой причине блатняк лучше всего поют те, кто никогда не сидел, а самую сильную песню про Родину сложил бывший асоциальный панк Егор Летов.

Балабановская «Война» не снискала и четверти той народной любви, что была у «Братьев», потому что была насквозь тавтологична и оттого безжизненна. Вроде бы все то же самое – сила, правда, мужская честь. Но, лишенные бодровского дара, эти понятия превратились в никчемный киношный треп. Все это суть опустевшие формулы, в которые умел вдохнуть жизнь только вон тот, с арбузом.

«Ведомости»

Летом круглого года умер Высоцкий – кончились семидесятые. Десять лет спустя убился Цой – отошли восьмидесятые. За месяц до милленниума под «Балтику» № 3 зашел треп, кому теперь умирать молодым, чтоб отпеть, отзвонить, отслужить по девяностым. Выходило, что некому. Ни одна потеря не была бы для страны равноценной. Младший Бодров еще не воспринимался абсолютным героем минувшего десятилетия, каким, безусловно, был; не вышли еще ни «Война», ни «Сестры», вставшие гранитными подпорками всероссийского памятника товарищу Брату. Год спустя все уже было ясно. Без литавр, тихой сапой случилось пополнение в стане героев – тех, что платят высшую цену, ибо смерть им к лицу. Когда под Леля заросший, под себя ходящий, полупарализованный капитан разведки рявкнул незрелым еще голосом: «А ну встать! Доложите по форме», когда с густой лазури врезались в ущелье волшебники в боевых вертолетах – не по долгу службы и щучьему велению, а токмо по личной просьбе кэпа Сереги Медведева, – в залах швырялись шапками и точно знали: абы к кому не прилетят. Война конца века разлилась по дворам и парадным, выстудила пафос, сузила долг до шепота крови, тесной землянки да располовиненной буханки; и только на просто и четко, по-высоцки брошенное в эфир «это я» поднимали начальники штабов по тревоге воздушные армии.

От «вертушек», идущих на выручку кавказскому пленнику Ивану Жилину, до «вертушек», летящих на подмогу капитану Медведеву, пролегла шестилетняя кинокарьера Бодрова. Теплый его маккуиновский прижмур навек связался с войной в горах и бойней на улицах, рынках, чердаках – главным содержанием чумовых девяностых. Бакланье, висельное, слепое десятилетие саранчи размозжило одно за одним все мужские понятия: Дружбу, Слово, Верность и Честь; бабы за бандитов попрятались, мужики мычали что-то виновато-нечленораздельное про батяню-комбата. Тут вошел Некто, улыбнулся застенчиво, рек: «Я брата ищу», – и люди почуяли: Он. Русским мессией всегда был Буратино, в трех прудах топленный, всяким железом битый, азбуку на семечки сменявший, но знающий несуетную Правду о вторичности золота. Он не сыпал поговорками, как прочие, а отчего-то запоминалось именно его, твердое: «Я слово свое – держу», «Здорово, бандиты», «Хотел бы свалить – свалил бы», «А вот ты, Павел Евграфович, слушай меня внимательно». Даже «эта» и «ваще-та» его не портили. Мы с такими служили рядом, и из тех, других, умеющих черный ход присмотреть, картечи из гвоздей натолочь и на сотый этаж пешком взобраться, они были лучшими, со странными, но незыблемыми понятиями о справедливости. Знал Бутусова – знай, что и любая тварь от тебя отлипнет.

Так в гуляйпольскую жизнь без границ и запретов вошли первые, пусть отодвинутые от христианского императива, но правила. Например: «Никто не умер, не заслужив этого» (между прочим, помпезное леоновское «Ни в женщин, ни в детей» даже не дискутировалось). Они же, неформулируемые, изнутри идущие, восторжествовали в шоу «Последний герой», когда алчный расчет пожрать лучших разбился о таранный максимализм молодожена Спайкера. Бодров вел программу и делал вид, что ни при чем.

Режиссура занимала его все больше. С Цоем в груди, с «Группой крови» на сердце, теплым дыханием извечную русскую стужу клубя, сложились «Сестры». Бодров появился там в минутном камео – обещая забрать в Москву, золотой город под голубым небом девяностых. Из крепко сшитых, на лихое дело едущих людей в черном он один оборачивался и в упор смотрел в кадр ясными глазами Клайда Бэрроу, пришельца из ревущих двадцатых, хорошего плохого парня ненормативных времен джаза, пулемета, контрабандного виски и ограбления трудящихся. С этим атаманом не надобно было тужить, под этим капитаном легко воевалось, насупленные девочки-снайперши мечтали с ним в разведку.

Не свезло.

В Москву сестры поедут сами. Храня вечную память о деревянном мальчишке, дравшемся с миром за прожиточный минимум: куртку для папы Карло, улыбку встречной кумы Землянички и золотой ключик в сияющие двухтысячные, где не будет войны, а хмурые дочки безмозглых окраин вместо стрелковых секций пойдут в школу индийского танца. И будет им счастье.

Денис Горелов, «Premier»

Последние три дня той жуткой недели все только и говорили про этот мифический тоннель – будто бы очевидцы точно видели, что автомобиль съемочной группы въехал в его жерло буквально за несколько минут до… Потом еще три дня все молчали. Слегка, пожалуй, смущенно, – оказалось, это чувство еще не совсем безнадежно забыто. Будто стеснялись собственной наивности. Будто извинялись за то, что вновь позволили себе поверить в чудо – даже тогда, когда все уже было ясно… Пропавшие без вести лишены траурных церемоний. Убийственная логика: с пропавшими вообще прощаться как-то не принято – когда-то, мол, еще, может, и свидимся. И правильно. Я, собственно, не прощаюсь.

Пили мы, помнится, кофе в кофейне на Пушке, и Бодрова вдруг потянуло на умные обобщения. В философии Возрождения, объяснял он, есть понятия vita activa и vita complentativa – «жизнь-действие» и «жизнь-наблюдение». Ему, говорил Бодров, ближе эта самая complentativa. Невмешательство. Созерцание.

Было это вскоре после «Кавказского пленника», «Ники», фурора в Канне – давненько уже, в общем. Мы тогда долго рассуждали, надо ли лезть куда ни попадя и шишками зарабатывать опыт, или же правильнее развить в себе этакую невероятную наблюдательность, позволяющую в нужные моменты совершать простые и кинжально-точные поступки… И пахучий эспрессо, который тогда только-только научились варить в столице нашей родины, чашка за чашкой исчезал в наших глотках, благо стоил всего несколько тысяч неденоминированных…

Как тогда все было просто! Бодрову едва стукнуло двадцать пять, мне, стало быть, только что перевалило за тридцать, и мы всё в этой жизни понимали – пусть и по-разному. Я еще, помнится, удивлялся: надо же, дескать, как странно, выстроил себе юный кандидат исторических наук теорию, почерпнутую из эстетических трактатов Кватроченто, – и живет себе по ней! На мой-то взгляд, не путь себе выбрал, а так, ниточку натянул над пропастью. И лишь законченный безумец может на нее ступить без дрожи в конечностях. А этот – смотрите-ка! – идет, как по Арбату, нога за ногу, покуривает, на девушек заглядывается…

Наверное, в тридцать всем свойственно умно и замысловато трактовать тему смены поколений. Вот и я тогда с упоением отдался этой стихии – многословно размышлял о современной молодежи. Вспоминал про восемьдесят восьмой (триколор на лацканах, митинги в Лужниках, Сахаров в Москве), водка опять подорожала, ну и черт с ней, ибо уже можно петь, можно целоваться прямо на улицах, ни на кого не обращая внимания, можно даже окаянную историю КПСС учить с меньшим упорством… Может быть, вы тоже еще припоминаете, как это было? Так вот, именно тогда, пока наши мозги съезжали набекрень от свежего воздуха, появились люди, взирающие на все происходящее совершенно спокойно, хотя и с искренним любопытством. Эти люди как раз заканчивали школу. Естественно, никто особого внимания на них не обращал – да что там, и в голову не приходило поинтересоваться, что происходит в их головах и душах. А происходило вот что: они были первыми, кто не испугался свободы. Они просто приняли ее без доказательств, без оглядки и оговорок. И весело начали жить по-новому… Вот так примерно я определял место Бодрова и его поколения в наиновейшей истории. Мне нравилась эта моя версия – казавшаяся не только стройной, но и достаточно элегантной, – которая подтвердилась уже через год.

Бодров стал символом того самого поколения – сразу после выхода на экраны «Брата». И тут же стало ясно, что все мои эффектные формулировки – ерунда. Ибо поколение, выбравшее себе кумира, свободным быть не может. И родителю «Брата», режиссеру Балабанову – кстати, моему ровеснику, – хватило смекалки и таланта нам это продемонстрировать. Бодров же младший продолжал созерцать. Вам придется поверить мне на слово: он действительно выходил навстречу визжащим стадионам лишь потому, что участие в промоушене фильма было прописано в его актерском контракте. Он действительно не считал себя маститым лицедеем, а уж каким-то там символом – и подавно.

Однако участие в грандиозной интеллектуальной провокации конца прошлого века дало ему обширнейший материал для наблюдений, – а вот в этом богатстве он себе отказать никак не мог. И еще вот во что придется поверить: тогда, в кофейне на Пушке на закате прошлого столетия, Бодров сказал, что непременно будет снимать кино. Вот сейчас понаблюдает, мол, еще немного, как все устроено, – и обязательно начнет снимать сам.

…Мы не были друзьями, нет. Даже толком не напились ни разу. Мы работали вместе на телевидении, но общих тем для пространных бесед как-то не просматривалось – в том числе, наверное, и потому, что то, чем я тогда горел, Бодрова, кажется, несколько тяготило. Мы пытались исправить жизнь, казавшуюся нам несовершенной, – vita activa, елки-палки! Бодров же продолжал наблюдать за нашими прекрасными порывами, уютно устроившись в уголке с ноутбуком на коленках: vita, понимаешь ли, complentativa.

Ему, конечно, было непросто: «Брат» гремел на всю страну, и образ простого, как правда, киллера Данилы Багрова не очень вязался с благородной миссией ведущего «Взгляда», самой гуманной программы тогдашнего телеэфира. В студии все было терпимо, а вот в командировке, на выезде, – совсем беда. Бодров старался как можно меньше появляться на улице, поскольку чувствовал: его попросту не за того принимают. К тому же – надо брать на себя ответственность за мир. Ну хотя бы за крохотный его кусочек. Хотя бы за собеседника, который смотрит на тебя во все глаза и готов тебе, как брату, доверить самое сокровенное.

Снова и снова вспоминаю один эпизод – небольшой, рабочий, таких много было, а вот один почему-то запал в душу намертво. «Взгляд» снимает новогодний выпуск в переулочке у Невского – в гостях у питерских беспризорных. Мы тогда решили им устроить праздник. Вход через окно, и Бодров с елкой наперевес лезет в проем. Пар изо рта. Прожженные, грязные одеяла на полу, и на них люди, маленькие, но гордые человечки, изнасилованные пьяным отчимом, битые до полусмерти блатными, ментами по приемникам-распределителям топтанные. Они курят в кулачок и усмехаются кривовато. И с ними надо разговаривать – о любви. О ненависти, конечно, тоже. О том, как отличить хорошего человека от плохого. О прошлом, которого лучше бы не было, и о будущем, которое лучше не обсуждать. О жизни, словом.

И Бодров говорит. И как надо, и сколько надо. А потом телесофиты гаснут, операторы и звуковики сворачивают свои проволочки, и весь этот цирк уезжает. А маленькие люди остаются в своей заброшенной квартире в переулке у Невского, на грязных одеялах. Через год кто-то из них сядет на героин, а кто-то – в тюрьму, кого-то просто убьют в пьяной поножовщине, а ты, Бодров, даже если захочешь, никак не сможешь этому всему помешать. И никто ведь не упрекнет, просто у тебя другая работа, профиль другой, и дело свое ты делаешь вроде бы честно… Только не спрашивай потом, в чем твоя сила: в деньгах ли, в правде ли какой-то. Сила, как мы теперь знаем из популярного анекдота, она всегда в ньютонах…

Мне кажется, эта святочная почти история действительно сильно стукнула его по мозгам. И правда: зачем лезть в чужой мир, если ты его не можешь изменить? Ведь есть же свой – прекрасный, отстроенный, продуманный, выверенный. Который точно так же населен людьми, но – другими, специально подобранными.

В нем не всегда тепло и уютно, но и не скучно. И главное – за него ты готов нести ответственность в самой что ни на есть полной мере. Он продолжал растить в себе этот мир, и с каждым эфиром становилось все заметнее: ему с нами уже неинтересно.

В этом не было ни грамма высокомерия. Более того, он заранее отказывался от соревнования, a priori признавая, что многие вещи мы, корреспонденты программы, можем делать лучше. Ну и молодцы, ну и отлично. Ну и делайте.

Бодров ушел из «Взгляда» тихо и вдруг, вежливо и поспешно попрощавшись. Формальный повод был – съемки «Брата-2». Однако, думаю, причина развода могла быть какой угодно. Человек менял кожу. Бежал от своих одинаковых киноролей, отмывался от телегрима. Становился собой, не рассчитывая на то, что будет кому-то интересен. Вполне достаточно, что он был интересен сам себе.

Мы разговаривали незадолго до премьеры «Сестер». Бодров, как и положено уважающему себя режиссеру, сообщил, что ему совершенно наплевать, как отнесутся к его произведению критика, публика и вообще кто угодно. Знаете, я поверил безоговорочно: его действительно это совершенно не волновало. Сделал – значит, не зря я за вами наблюдал без малого тридцать лет. Значит, могу. Поехали дальше.

Тогда же – не без удивления – я узнал, что между съемками Бодров писал сценарии. Быстро и качественно. И собирался их воплотить – все. Не сомневался, что у него получится: а что, собственно, может помешать? И я, честно говоря, не сомневался, просто не было повода усомниться. Скорее был повод слегка позавидовать – не успеху, не таланту, а вот этой спокойной уверенности в себе.

Общие знакомые объясняли: он родился в рубашке и отлично это знает. Мне такое определение казалось как минимум скучным. Я видел: поколение свою свободу прохлопало, с радостью слетаясь по любому поводу в многотысячную тусу; я ее, свободу, почувствовал и даже попытался описать – с натуры; а вот Бодров ее нашел внутри себя. И этим жил. Как ему это удалось? Не знаю. Но и сегодня думаю, что я прав. А кто считал Бодрова везунчиком… Словом, не я им судья.

Цифровая усмешка нового тысячелетия: рукописи если и горят, то только вместе с винчестером. Когда-то я попросил Бодрова назвать несколько событий, оказавших на него самое радикальное воздействие в жизни. Он крепко задумался и заявил, что лучше изложит это письменно. Через день я получил полторы странички: «Восемь событий, которые оказали на меня влияние, или Как я вырос хорошим человеком». Автографа нет, но буквы подлинные. Мой пожилой винт их сохранил в полной, так сказать, аутентичности. <…>

Я еще тогда заподозрил: надо, надо, в конце концов, поговорить с этим человеком о жизни, не по работе, а так, по-свойски, запросто! Может быть, он что-то объяснит? Но мы так и не поговорили о жизни, зато теперь я стал больше и чаще думать о смерти. И все больше верю в то, что в конце того тоннеля, в который, по словам очевидцев, въехал автомобиль съемочной группы Сергея Бодрова, – яркий, добрый свет, великий покой и всеобъемлющее знание. Впрочем, повторюсь: я не прощаюсь.

Алексей Косульников, «Elle»

Сергей БОДРОВ

СОЧИНЕНИЕ НА ТЕМУ:

«Восемь событий, которые оказали на меня влияние, или Как я вырос хорошим человеком»

Все эти события произошли в первые шестнадцать лет моей жизни. Честно говоря, после этого меня ничего особенно не взволновало…

Дети очень много думают о жизни, но знают о ней очень мало. Поэтому в голове у них гораздо больше, чем они видят или могут спросить. То есть их внутренний мир гораздо больше и богаче внешнего.

Когда я был маленьким, я считал себя очень умным. По крайней мере, мне было сложно представить человека умнее меня, кроме разве что нескольких взрослых. Это ощущение прошло, когда я прочитал книгу Толстого «Детство. Отрочество. Юность». Меня поразило, что то же самое и теми же словами вспоминает о себе писатель. Примерно в то же время я узнал о бесконечности Вселенной.

Тогда я понял, как много существует маленьких внутренних миров и какой необъяснимый большой мир они образуют…

Однажды я украл у товарища машинку. Играть в нее я не смог. Начал ужасно мучиться. Про это узнала мама и посоветовала позвонить родителям того мальчика. Стыд был чудовищным, сама мысль о звонке – непереносимой, но я решился.

Тогда я понял, что мужественные поступки совершать труднее, чем постыдные, но зато они делают тебя сильнее…

Однажды я поехал в лагерь пионерского актива, потому что был влюблен в пионервожатую. До этого я был в лагере только один раз, но сбежал. Здесь меня назначили знаменосцем. Мне очень нравились белые перчатки, красная лента через плечо и пилотка, но выяснилось, что в конце церемонии передачи знамени его надо будет целовать. Это показалось мне немного противоестественным, тем более, сказать честно, к тому моменту я еще ни разу не целовался. В общем назначение не состоялось. Кроме того, я не вел общественную жизнь, мне не нравилась игра «свечка», и я так и не научился играть на барабане. Ничего дурного я не делал, но активисты меня возненавидели. Пришлось снова уехать.

Тогда я понял, что даже если ты хороший человек, это не значит, что все тебя будут любить…

Однажды мы с друзьями сидели после уроков в школьной раздевалке. Мимо проходила учительница младших классов, которая решила, что мы лазили по карманам. Началось разбирательство. О случае воровства объявили на родительском собрании. Оправдываться было невозможно, даже родители засомневались. До этого мне приходилось врать, но, как правило, неудачно. Поэтому сила и авторитет правды были для меня несокрушимы. Но тогда я понял, что даже если ты прав, то это вовсе не значит, что тебе будут верить. Оказалось, что за правду надо бороться…

Однажды по программе культурного обмена мы с классом поехали в Венгрию. Заграница потрясла всех. В доме у моего венгра был винный погреб, на обед они ели суп из черешни. Наши сверстники катали девушек на собственных мотоциклах, пили вино и гуляли по ночам.

Между нами состоялся товарищеский футбольный матч. Девушки, понятно, были болельщиками. Одним словом, вам не видать таких сражений! Бородино померкло перед этой битвой. Нужно было обязательно победить. И мы победили.

Тогда я понял кое-что о патриотизме…

В юные годы многое значат физическая сила и чувство справедливости. Поэтому в школе я часто дрался. В шестнадцать лет я сломал нос своему однокласснику. В принципе, как объяснил следователь, это считалось тяжким телесным повреждением. Но после допроса он пообещал не заводить дело, а предложил сообщать ему о случаях воровства и распространения порнографии в школе и оставил телефон. Бумажку пришлось выкинуть в коридоре, поскольку потерпевший подслушивал у дверей.

Тогда я понял, что достоинство должно быть всегда сильнее страха…

Первое расставание с любимой легким не бывает. Я также непросто переживал этот момент до тех пор, пока не сел за стол и не написал проникновенный лирический рассказ про офицера-подводника. Когда в четыре утра на бумаге была поставлена точка, я был здоров и лег спать.

Тогда я понял, что искусство – великая сила…

И последнее. Еще в детстве меня поразила разница между мужчиной и женщиной. Это потрясение не прошло до сих пор.

ПРИЛОЖЕНИЯ

ФИЛЬМОГРАФИЯ

Режиссер: 2001 Сестры

Сценарист:

Сестры (при участии Сергея Бодрова-ст. и Гульшад Омаровой)

Связной Морфий

Актер:

1989 СЭР

1992 Белый король, красная королева

1996 Кавказский пленник

1997 Брат

1998 Стрингер

1999 Восток-Запад

2000 Брат-2

2001 Давай сделаем это по-быстрому

2001 Сестры

2002 Война

2002 Медвежий поцелуй 2002 Связной

БИБЛИОГРАФИЯ

1. Павлихина В. Чеченская элегия // Сегодня. 1996. 3 апреля. (О фильме «Кавказский пленник», в том числе о Сергее Бодрове.)

2. Плахов А. Пленник горы и заложник успеха // ИК. 1996. № 6. (О фильме «Кавказский пленник», в том числе о Сергее Бодрове.)

3. Богопольская Е. Интервью с Сергеем Бодровым // Русская мысль. 1996. №4128.

4. Смирнов И. Меньшиков и Бодров-младший в плену у Гиллера// ЭиС. 1996.12-19 сентября.

5. Позняк Т. Сергей Бодров: новый «Взгляд»//Невское время. 1996. 21 декабря.

6. Косульников А. Просто Бодров (младший) // Домовой. 1997. № 2.

7. Ванденко А. Младший – не значит худший. Интервью с Сергеем Бодровым//Premiere. 1997. №3.

8. Алексеев И. Брат. Интервью с Сергеем Бодровым // Матадор. 1997. № 4.

9. Васильева Ж. Не валяйте дурака, дуралеи! // Литературная газета. 1997.18 июня. (О фильме «Брат», в том числе о Сергее Бодрове.)

10. Колодижнер А. После премьеры // Экран и сцена. 1997.26 июня-3 июля. (О фильме «Брат», в том числе о Сергее Бодрове.)

11. Лаврентьев С. Чем не новый Цибульский?//Культура. 1997.17 июля. (О фильме «Брат», в том числе о Сергее Бодрове.)

12. Гладильщиков Ю. Сюжет для небольшого убийства//Итоги. 1997. № 23. (О фильме «Брат», в том числе о Сергее Бодрове.)

13. Белова В. Брат в натуре. Интервью с Сергеем Бодровым // Кинопарк. 1997. №7.

14. Матизен В. Скромное очарование убийцы // Сеанс. 1997. № 16. (О фильме «Брат», в том числе о Сергее Бодрове.)

15. Боссарт А. Сон на поражение // Сеанс. 1997. № 16. (О фильме «Брат», в том числе о Сергее Бодрове.)

16. Дроздова М. Киллер как знак общественных гарантий//Сеанс. 1997. № 16. (О фильме «Брат», в том числе о Сергее Бодрове.) Страбыкин А. Брат брату – брат // Экран и сцена. 1997. № 25. (О фильме «Брат», в том числе о Сергее Бодрове.)

17. Кантемирова 3. Молодые годы Бодрова-сына//Кинопарк. 1997. №5.

18. Дондурей Д. «Не брат я тебе, гнида…» // Искусство кино. 1998. № 2. (О фильме «Брат», в том числе о Сергее Бодрове.)

19. Манцов И. Строгий юноша // Искусство кино. 1998. № 2. (О фильме «Брат», в том числе о Сергее Бодрове.)

20. Марголит Е. Плач по пионеру, или немецкое слово «Яблокитай» // Искусство кино. 1998. № 2. (О фильме «Брат», в том числе о Сергее Бодрове.)

21. Никифорова В. Сын без отца // РТ. 1998. 9 июня. (О фильме «Стрингер», в том числе о Сергее Бодрове.)

22. Маслова Л. Трагедия русского либерализма//КоммерсантЪ. 1999. № 210. (О фильме «Стрингер», в том числе о Сергее Бодрове.)

23. Медведев А. Киллер с детским лицом. Интервью с Сергеем Бодровым // Портал www.om.ru 2000.

24. Любарская И. Младший. Интервью с Сергеем Бодровым //Vogue. 2000. № 4.

25. Сергеева Ж. «Кто во мне только не скрывается…» Интервью с Сергеем Бодровым // Кинопарк. 2000. № 6.

26. Гладильщиков Ю. «Брат-2» // Итоги. 2000. № 23. (О фильме «Брат-2», в том числе о Сергее Бодрове.)

27. Штепина 0. Кумир молодого поколения. Интервью с Сергеем Бодровым // МК-Бульвар. 2000,11 октября.

28. Маслова Л. Морганатический брат//КоммерсантЪ. 2000. №84. (О фильме «Брат-2», в том числе о Сергее Бодрове.)

29. Сапрыкина 0. Сергей Бодров «Брата-2» на двух сестер променял. Интервью с Сергеем Бодровым // Комсомольская правда. 2000. № 231.

30. Мацайтис С. «Брат-2»: Взгляд из Литвы // Lietuvos rytas. 2001.16 января.

31. Савельев Д. Не младший. Интервью с Сергеем Бодровым // Premiere. 2001. май.

32. Касьяникова Г. Бодров-2. Интервью Сергея Бодрова // Аргументы и факты. 2001. №3.

33. Кожевникова Н. «Жизнь интереснее, чем любое произведение искусства. Поэтому и первый дубль на съемках – всегда лучший». Интервью с Сергеем Бодровым // Pulse. 2001. февраль.

34. Косульников А. Бодров нам брат, но свобода дороже//Башня. 2001. февраль.

35. Семенова Е. Bodrov и его сестры. Интервью с Сергеем Бодровым // Аргументы и факты: Суббота-воскресенье. 2001. № 18-19.

36. Абросимова А. «Братья» и «Сестры» Сергея Бодрова. Интервью с Сергеем Бодровым // Итоги. 2001. № 29.

37. Казаков А. Sestra.doc. Интервью с Сергеем Бодровым//Афиша. 2001. 30 апреля. № 8.

38. Абросимова А. «Братья» и «Сестры» Бодрова. Интервью с Сергеем Бодровым//Итоги. 2001. №29.

39. Бродзкий В., Сапрыкина 0. В чем сила? В ньютонах! Интервью с Сергеем Бодровым // Комсомольская правда. 2001. № 97.

40. Казаков А. О фильме «Сестры» // Афиша. 2001. № 8. (О фильме «Сестры», в том числе о Сергее Бодрове.)

41. Сидлин М. «Сестры» показаны в Венеции. Интервью с Сергеем Бодровым // Независимая газета. 2001. № 167.

42. Берлина М. «Сестры» и «Братья»//Невское время. 2001. № 104. (О фильме «Сестры», в том числе о Сергее Бодрове.)

43. Денисова М. «Я решил немного притормозить». Интервью Сергея Бодрова//Семь дней. 2001. №38.

44. Плахов А. «Брат» повез «Сестер» в Венецию. Интервью Сергея Бодрова//КоммерсантЪ. 2001. №155.

45. Данилкин Л. Балабановский стрелок // Ведомости. 2001. № 81. (О фильме «Сестры», в том числе о Сергее Бодрове.)

46. Костылев А. Время дождя//Кинопарк. 2001. № 6. (О фильме «Сестры», в том числе о Сергее Бодрове.)

47. Леонова Е. Лицо на майке//Экран и сцена. 2001. № 21. (О фильме «Сестры», в том числе о Сергее Бодрове.)

48. Машкова А. Детские ответы и папино кино // Экран и сцена. 2001. № 22. (О фильме «Сестры», в том числе о Сергее Бодрове.)

49. Машкова А. Дебют года: «Сестры» Сергея Бодрова-мл. // Культура. 2001. № 49-50. (О фильме «Сестры», в том числе о Сергее Бодрове.)

50. Рутковский В. Сестры//ОМ. 2001. № 54. (О фильме «Сестры», в том числе о Сергее Бодрове.)

51. Савельев Д. Всем сестрам брат//Эксперт. 2001. № 18. (О фильме «Сестры», в том числе о Сергее Бодрове.)

52. Сиривля Н. Всех не закопаешь // Общая газета. 2001. № 21. (О фильме «Сестры», в том числе о Сергее Бодрове.)

53. Сиривля Н., Стишова Е. Конкурс на лучший плохой фильм // Искусство кино. 2001. № 9. (О фильме «Сестры», в том числе о Сергее Бодрове.)

54. Стрелков А. Брат родил «Сестер» // Портал www.gazeta.ru. 2001.11 мая. (О фильме «Сестры», в том числе о Сергее Бодрове.) Тыркин С. «Сестры» – кино бесхитростное. Как улыбка Бодрова// Комсомольская правда. 2001. № 83. (О фильме «Сестры», в том числе о Сергее Бодрове.)

55. Капрелова М. Сергей Бодров-младший//Новейшая история отечественного кино. 1986-2000. Кино и контекст. Т. 1. СПб. 2001.

56. Николаев А. Тяжело плыть в лодке под тропическим ливнем. Интервью с Сергеем Бодровым // Комсомольская правда. 2001. № 208.

57. Штейнман Л. «Не верю я в „солнечных зайчиков"». Интервью с Сергеем Бодровым // Кинопарк. 2002. № 3.

58. Плучик И. Откуда к нам пришел Данила Багров? // Смена. 2002. № 49. (О фильме «Война», в том числе о Сергее Бодрове.)

59. Ситковский Г. Кирдык по-русски // Искусство кино. 2002. № 7. (О фильме «Война» в том числе о Сергее Бодрове.)

60. Леонова Е. Брат по имени Мишка // Экран и сцена. 2002. № 43. (О фильме «Медвежий поцелуй», в том числе о Сергее Бодрове.)

61. Савельев Д. «Медвежий поцелуй» // ЕИе. 2002. № 74. (О фильме «Медвежий поцелуй», в том числе о Сергее Бодрове.)

62. Трофименков М. Грустный цирк // КоммерсантЪ. 2002. № 218. (О фильме «Медвежий поцелуй», в том числе о Сергее Бодрове.)

63. Шервуд 0. След в след // Вечерний Петербург. 2002. № 222. (О фильме «Медвежий поцелуй», в том числе о Сергее Бодрове.)

64. Зуенко Е. Игра в жизнь. Интервью с Сергеем Бодровым // Итоги. 2002. № 5.

65. Карахан Л., при участии Даниила Дондурея, Людмилы Донец, Нины Зархи, Татьяны Иенсен, Елены Кутловской, Натальи Сиривли. Идет война народная. Встреча с Сергеем Бодровым в редакции журнала «Искусство кино» // Искусство кино. 2002. № 5.

66. Бахарева Т. «Мир действительно прекрасен. Мне интересно жить…» Интервью Сергея Бодрова // Факты. 2002. 21 сентября.

67. Шигарева Ю. Война с самим собой. Интервью с Сергеем Бодровым // Аргументы и факты. 2002. № 33.

68. Шигарева Ю. У каждого – своя дорога. Интервью с Сергеем Бодровым // Аргументы и факты. 2002. № 39.

71.Бакушинская 0. Кавказ время от времени требует жертв… //Комсомольская правда. 2002. № 174.

72. Басинский П. Извлечь смысл // Литературная газета. 2002. № 40.

73. После Бодрова // Ведомости. 2002. № 180.

74. Плучик И. Откуда к нам пришел Данила Багров? // Смена. 2002. № 49.

75. Горелов Д. Один с оружием // Premiere. 2002. № 53.

76. Канавин В. Последний герой // Итоги. 2002. № 39.

77. Косульников А. Важные вещи // ЕНе. 2002. № 73.

78. Кудрявцев С. Он успел стать связным // Первое сентября. 2002. № 68.

79. Машкова А. Последний герой // Культура. 2002. № 39.

80. Кичин В. Тайга людей // Портал www.film.ru. 2002.10 декабря. (О фильме «Медвежий поцелуй», в том числе о Сергее Бодрове.)

81. Боброва И. Пропавший «Связной» //МК-Воскресенье. 2002.13 октября.

82. Машкова А. Персона года: пленник горы // Культура. 2002. № 52.

83. Плахов А. Герой безгеройного времени // КоммерсантЪ. 2002. № 175.

84. Мурзина М. Медвежий поцелуй //Аргументы и факты. 2002. № 50.

85. Ледник // Кинопроцесс. 2002. № 5/6. (О пропавших без вести в Карма-донском ущелье, в том числе о Сергее Бодрове.)

86. Попов Р. Прости, что я прошел мимо тебя, брат. Интервью с Виктором Сухоруковым // Комсомольская правда. 2003. № 15.

87. Слатина Е. Неопубликованное интервью. Интервью с Сергеем Бодровым // Независимая газета. 2003. № 59.

88. Кутловская Е. «Присутствие, близость войны я ощущал всегда». Интервью с Сергеем Бодровым // Искусство кино. 2004. № 9.

89. Шавловский К. «СЭР» Сергея Бодрова получает Большой приз Америки на Международном кинофестивале в Монреале // Новейшая история отечественного кино. 1986-2000. Кино и контекст. Т. 5. СПб. 2004.

90. Юсипова Л. «Кавказский пленник» Сергея Бодрова получает Гран-при на «Кинотавре»//Новейшая история отечественного кино. 1986– 2000. Кино и контекст. Т. 6. СПб. 2004. (О фильме «Кавказский пленник», в том числе о Сергее Бодрове.)

91. Марголит Е. На Каннском МКФ в программе «Особый взгляд» показывают единственный российский фильм – «Брат» Алексея Балабанова // Новейшая история отечественного кино. 1986-2000. Кино и контекст. Т. 7. СПб. 2004. (О фильме «Брат», в том числе о Сергее Бодрове.)

92. Москвина Т. Люди. Звезды. Куклы. Обезьяны // Сеанс. 2005. № 19/20.

93. Трофименков М. Сергей Бодров. Последний герой. М. 2003.

94. Бодров С. Сочинение на тему: «Восемь событий, которые оказали на меня влияние, или Как я вырос хорошим человеком»//Домовой. 1997. №2.

95. Бодров С. ИЖ//Домовой. 1998. № 3.

96. Бодров С. Архитектура в венецианской живописи Возрождения. М. Ваг-риус. 2004.

ФОТО

***

Content

Сергей Бодров
Связной

МЫ РАЗГОВАРИВАЕМ О СЕРГЕЕ БОДРОВЕ…

СЦЕНАРИИ

СЕСТРЫ

СВЯЗНОЙ

МОРФИЙ

МАТЕРИАЛЫ К БИОГРАФИИ ЧТО ПИСАЛИ О СЕРГЕЕ БОДРОВЕ

ЧТО ОТВЕЧАЛ СЕРГЕЙ БОДРОВ (Из интервью)

ЛЕДНИК. ХРОНИКА СОБЫТИЙ

ПОСЛЕ КАРМАДОНА

Сергей БОДРОВ СОЧИНЕНИЕ НА ТЕМУ: «Восемь событий, которые оказали на меня влияние, или Как я вырос хорошим человеком»

ПРИЛОЖЕНИЯ ФИЛЬМОГРАФИЯ

БИБЛИОГРАФИЯ

ФОТО

***