Андрей Воронин

Тайна Леонардо

Глава 1

– Заканчивайте без меня, – сказал доктор Дружинин, и две увенчанных зелеными хирургическими шапочками головы с марлевыми повязками вместо лиц одновременно абсолютно одинаковым движением кивнули, выражая согласие.

Владимир Яковлевич вышел из операционной, содрал с ладоней окровавленные латексные перчатки и швырнул их в специально предназначенный для этой цели бак. Затем снял густо забрызганный кровью фартук, придававший ему сходство с мясником в разгар рабочего дни, порылся в складках бледно-зеленого хирургического балахона, извлек оттуда пачку сигарет и с наслаждением закурил, втягивая дым с жадностью наркомана, дорвавшегося до дозы после двухнедельного воздержания. Рука, державшая сигарету, мелко дрожала, но доктор Дружинин не обращал на это внимания. Теперь, когда сложная и в высшей степени ответственная операция сделана, рука могла дрожать, сколько ей вздумается. Она хорошо потрудилась, и немудрено, что после такой работы каждая жилка мелко вибрировала от напряжения.

"Чертова работа", – как обычно, подумал он, и в голову сразу же пришло, что, сколько бы ни ругал свою работу, он не променяет ее ни на какую другую. На свете не так уж много профессий, позволяющих чуть ли не каждый божий день творить чудеса, и Владимиру Яковлевичу Дружинину удалось приобрести одну из них. И не просто получить диплом, а достичь высот, недоступных подавляющему большинству его коллег как в России, так и за ее пределами. "Доктор, вы просто волшебник!" – эту фразу он слышал столько раз, что она уже давно перестала будить в его душе хоть какой-то отклик. Волшебник... Знали бы они, каким трудом дается это волшебство!

Впрочем, пациентам доктора Дружинина знать о его проблемах было ни к чему. Они знали главное: "спасибо" в карман не положишь, на хлеб не намажешь и шубу из него не сошьешь. И будет с них... А профессиональная кухня – это его, Владимира Яковлевича, личное дело. У каждого человека есть свои секреты – у кого-то маленькие, у кого-то побольше, помасштабнее...

Сигарета, выкуренная до самого фильтра, обожгла пальцы. Доктор сунул окурок в пепельницу и немедленно закурил снова. Теперь он курил уже не так жадно, напряжение мало-помалу шло на убыль, и в душе опять зашевелилось неприятное, тревожное чувство, с некоторых пор угнездившееся там, в самом темном уголке, где хранились главные секреты, знать о которых не полагалось никому на всем белом свете. Секреты тоже были разные, большие и маленькие, но вот последний... Этот секрет, как стало в последнее время казаться Владимиру Яковлевичу, был для него чересчур велик и запросто мог раздавить доктора Дружинина в лепешку своей неописуемой тяжестью.

Доктор Дружинин стоял у окна и курил, размышляя о том, что же он, черт подери, только что натворил своими золотыми руками. За спиной у него распахнулись двери операционной, но Владимир Яковлевич даже не обернулся, когда мимо провезли хирургическую каталку, на которой лежало до подбородка укрытое простыней тело с бесформенным марлевым шаром вместо головы.

* * *

Кира Григорьевна Большакова двигалась вперед размеренным походным шагом опытного экскурсовода, настолько вошедшим в привычку, что ей уже не нужно было контролировать себя, следя за временем и скоростью. Высокие каблуки ее немного старомодных, но очень изящных замшевых туфелек уверенно стучали по сложной мозаике из ценных пород дерева, которую язык не поворачивался назвать паркетом, и сквозь этот стук Кира Григорьевна привычно улавливала глухой шум, производимый следовавшей за ней по пятам группой – шарканье подошв, шорох одежды, покашливанье, осторожные, вполголоса, разговоры...

Впрочем, не такие уж осторожные и далеко не всегда вполголоса. Группа ей сегодня досталась еще та – какие-то не то нефтяники, не то газовики из Восточной Сибири с женами и детьми, прибывшие в Петербург, дабы приобщиться к сокровищам мировой и российской культуры. Приобщение, как водится, шло туго, и в этом не было ничего удивительного: из упомянутых выше сокровищ нефтяников-газовиков более всего интересовали казино и рестораны, а их увешанных золотом и драгоценными каменьями супруг – бутики северной столицы. Что же до немногочисленных детей, то их, опять же, как водится, не интересовало вообще ничего, кроме оставленных дома компьютеров. Государственный Эрмитаж был просто частью обязательной программы, местом, куда они были обязаны зайти, чтобы отметиться, получить право по возвращении домой солидно заявлять: да, был, видел. Богато жили, сволочи, а так, в общем, ничего особенного...

Кира Григорьевна была достаточно опытным экскурсоводом и не раздражалась по этому поводу. Так было всегда, во все времена, просто теперь это стало заметнее. Раньше люди стеснялись своей серости, старались ее скрыть. Нынешние не стесняются, особенно такие, как эти, доверху набитые деньгами и оттого считающие себя центром мироздания. Это их поговорка: "Если ты такой умный, почему не богатый?" Они уверены, что деньги решают все, и самое отвратительное, что они во многом правы – во всяком случае, так это выглядит сегодня. Но если собранная здесь красота тронет хотя бы одного из тысячи, оставив на непробиваемой броне самоуверенного невежества пусть легкую, неглубокую, но все-таки царапину, это уже хорошо.

Так Кира Григорьевна рассуждала, когда повсеместно торжествующая серость все-таки донимала ее. Это было что-то вроде аутотренинга. "Красота спасет мир", – как заклятье, повторяла она про себя и через некоторое время снова начинала в это верить. А в такие моменты, как сейчас, ей приходилось просто прятать свои чувства за отполированным до зеркального блеска щитом бесстрастного профессионализма: посмотрите налево, посмотрите направо, не растягивайтесь, пожалуйста... извините, но руками трогать нельзя. Да, вот именно, нельзя. Ничего нельзя, и это тоже... Газовиков-нефтяников нельзя было винить в том, что они не способны отличить работы Питера Брейгеля-младшего от работ его отца, Питера Брейгеля-старшего; в конце концов, Кира Григорьевна Большакова разбиралась в технологии добычи полезных ископаемых еще хуже, чем они в живописи.

Она остановилась, и группа, которой хоть и с трудом, но все-таки удалось навязать принятые здесь правила игры, тоже замедлила ход, постепенно собравшись вокруг нее неровным полукольцом.

– Наивысшего расцвета, – заговорила она звучным голосом, – искусство Италии достигло в конце пятнадцатого – первой половине шестнадцатого века, в период Высокого Возрождения, когда творили такие мастера, как Леонардо да Винчи, Рафаэль, Микеланджело, Джорджоне, Тициан...

Краем глаза она видела лица слушавших ее людей. Эти лица выражали тупую покорность, терпеливую скуку или, наоборот, с трудом сдерживаемое нетерпеливое желание поскорее отсюда выбраться – словом, все что угодно, только не интерес, который они, по идее, должны были выражать. Продолжая говорить, она покосилась на смотрительницу, что сидела здесь же, на обшитом зеленом бархатом пуфике, и та ответила ей сочувственным взглядом поверх очков. Она тоже с первого взгляда поняла, что за публику привела с собой Кира Григорьевна, и уже находилась в полной боевой готовности отгонять, одергивать, не позволять трогать руками – словом, "хватать и не пущать", как однажды, давным-давно, выразился классик, которого эти люди не читали.

– Государственный Эрмитаж, – говорила Кира Григорьевна, – один из немногих музеев мира, обладающих подлинными работами величайшего художника, ученого и мыслителя эпохи Возрождения Леонардо да Винчи. Перед вами находятся два из примерно десяти сохранившихся до наших дней живописных произведений Леонардо...

За этим, собственно, они сюда и пришли – посмотреть на работы Леонардо да Винчи. Все остальные бесценные сокровища Эрмитажа могли заинтересовать их лишь ненадолго и мимоходом. Собственно, и сами работы да Винчи были для этих людей не более чем картинами, и Кира Григорьевна точно знала, что они испытают, когда она замолчит и даст им возможность самостоятельно разглядеть то, зачем они сюда явились. Разочарование – вот что их ожидало, потому что они с детства слышали о Леонардо и пришли сюда с ожиданием какого-то волшебства. Волшебство здесь действительно присутствовало, да только ощутить его эти люди были не способны...

"Мадонна Бенуа", как и следовало ожидать, вызвала у этой компании нездоровое оживление. Говоря о новых художественных принципах, которые утверждал в искусстве великий Леонардо, Кира Григорьевна краем уха ловила высказываемые хриплым полушепотом предположения, сколько лет было натурщице и как она, сопливая девчонка, ухитрилась родить такого раскормленного младенца. Внешность "мадонны с цветком" также подверглась всестороннему обсуждению и была признана не выдерживающей критики.

Затем настала очередь "Мадонны Литта". Кира Григорьевна упомянула о семействе итальянских герцогов, в собрании которых некоторое время находилась картина, благодаря чему она и получила свое название, рассказала о стремлении художника воплотить в образе мадонны черты идеально прекрасного человека, а потом, сделав поправку на уровень аудитории, предложила экскурсантам обратить внимание на руки мадонны.

– Обратите внимание, – сказала она, – на то, с какой скрупулезной точностью художник следует натуре. Во времена Леонардо не существовало маникюрных наборов, и, если хорошенько приглядеться, можно заметить, что ногти на руках у мадонны аккуратно обгрызены...

– Ну вот, – немедленно объявил один из нефтяников, краснолицый крепыш с седеющей шкиперской бородкой, которая шла ему как корове седло, адресуясь к своей дорого, но безвкусно одетой супруге, – ты видишь? Мадонне можно, а мне нельзя?

Подавив горестный вздох, Кира Григорьевна предложила экскурсантам "побыть наедине" с великими произведениями искусства и с облегчением умолкла. Рассыпать бисер перед свиньями – занятие бессмысленное, но ничего другого она, к сожалению, не умела.

Несколько нефтяников, в том числе и тип со шкиперской бородкой, ссылавшийся на авторитет да Винчи в своей борьбе за право беспрепятственно грызть ногти, столпились перед "Мадонной Литта", разглядывая и обсуждая ее с придирчивостью потенциальных покупателей. В целом, как поняла Кира Григорьевна из подаваемых ими реплик, то, как Леонардо владел кистью, заслужило их одобрение.

– Гляди, – по-прежнему обращаясь к жене, ворчал давешний бородатый нефтяник, почти водя носом по стеклу, защищавшему мадонну от таких, как он, – гляди, как человек работал! Одна тыща четыреста девяностый год, Америку еще не открыли, а нарисовано-то как! Не картина – фотография! А ты, понимаешь, купила картину... такие бабки отвалила, а на нее глядеть страшно! Мазня! Не поймешь, то ли он кисточкой краску по холсту развозил, то ли лопатой, все в буграх, и пыль с этих бугров хрен сотрешь...

– Можно подумать, ты только и делаешь, что пыль в квартире вытираешь, – хладнокровно парировала жена, разглядывая злополучную мадонну холодным оценивающим взглядом удачливой соперницы.

– Ха, размечталась! – Явно задетый таким несправедливым выпадом покоритель земных недр, похоже, забыл, где находится, и его голос, способный перекрыть визг снежного бурана и шум работающей бурильной установки, раскатился по всему залу, заставив посетителей обернуться.

Смотрительница вскочила со своего пуфика так стремительно, словно ее ткнули снизу сапожным шилом, и устремилась к нарушителю спокойствия с тихим, но пронзительным шипением: "Тише! Тише! Что вы себе позволяете?!"

– Пардон, мамаша, – добродушно пророкотал нефтяник, прижимая к сердцу большие красные ладони, – виноват, больше не повторится...

– Валенок, – отчетливо произнесла в наступившей тишине его жена. – Медведь. Вечно с тобой позора не оберешься...

– Так я ж ничего, – оправдываясь, забормотал покоритель недр, и его красное от мороза и ветра лицо сделалось еще краснее. – Я говорю, картина красивая, нынче так рисовать уже никто не умеет. Гляди, гладенько как, прямо как на фотографии...

– Картины пишут, а не рисуют, – мстительно сообщила ему супруга. – Валенок, – повторила она и отвернулась, поджав густо накрашенные ярко-красной помадой губы.

Чтобы сгладить инцидент, Кира Григорьевна заговорила снова. Поведав слушателям о том, что Леонардо был одним из тех, кто впервые применил в живописи масляную краску, она была вынуждена разъяснить разницу между маслом и темперой, упомянуть о применявшейся Леонардо технике "сфумато", а затем сочла необходимым поставить точку в неуместном здесь супружеском споре.

– Так что, – сказала она, – мазки и неровности на поверхности картины, разумеется, есть, и, если бы не толстое стекло, вы без труда смогли бы их разглядеть. Если хорошенько присмотреться, они видны даже через стекло, особенно если смотреть под острым углом, сбоку...

Неугомонный обладатель шкиперской бородки и вздорной супруги немедленно зашел сбоку, сунулся лицом к самому стеклу и принялся, согласно полученной рекомендации, рассматривать картину под острым углом. Вид у него при этом был до комичности серьезный, как будто он пытался отыскать неисправность в забарахлившем бурильном оборудовании.

– Да нету, – объявил он на весь зал, разгибаясь, с таким видом, как будто его только что попытались грубо обмануть.

– Тише! – опять зашипела смотрительница.

– Простите? – обернувшись через плечо и изумленно приподняв брови, сказала Кира Григорьевна этому возмутителю спокойствия, о котором уже успела забыть.

– Нету, говорю, там никаких мазков.

Снисходительно улыбнувшись и бросив красноречивый взгляд на часы, Кира Григорьевна еще раз, более подробно, рассказала о сфумато и добавила несколько слов о составах живописных лаков, которыми пользовались в те времена. Нефтяника это, однако, не удовлетворило. Похоже, он был из тех людей, которые отстаивают свою правоту до последнего, невзирая ни на что.

– Это все понятно, – произнес он тоном, который свидетельствовал о том, что рассказ Киры Григорьевны вряд ли дошел до его сознания, – но мазков-то нет! Гладенько все, как на фотографии!

– Ну, разумеется, – поняв, что его не переспоришь, и не желая затягивать этот глупый инцидент, согласилась Кира Григорьевна. – В те времена фотографии еще не существовало, и художники стремились как можно более реалистично запечатлеть натуру – разумеется, в несколько приукрашенном, идеализированном виде. Отсюда и некоторое сходство их произведений с фотографией... Давайте продолжим нашу экскурсию, – чуть повысив голос, уверенно и звонко произнесла она, – и осмотрим так называемые Лоджии Рафаэля, построенные архитектором Кваренги в восьмидесятые годы восемнадцатого века и являющиеся копией знаменитых Лоджий Рафаэля, украшающих Ватиканский дворец...

Группа послушно, как стадо баранов за пастухом, потянулась за ней. Было слышно, как жена бородатого нефтяника злобным полушепотом разносит его за невежество и тупость, а тот виновато, но упрямо бубнит, что попадает белке в глаз с двадцати метров безо всякой оптики, а значит, как-нибудь способен разглядеть, есть на картине бугорки или их там нету.

Двое разбитных молодых людей, считавших, по всей видимости, что их плоские шутки должны веселить всех окружающих так же, как их самих, и потому безумно мешавшие Кире Григорьевне в продолжение всей экскурсии, вполголоса, но внятно и очень оживленно обсуждали какой-то глупый комедийный фильм, герой которого, страховой агент, нечаянно запачкал страшно дорогую картину и, пытаясь очистить, полностью смыл растворителем голову изображенной дамы. Давясь хохотом, молодые люди наперебой вспоминали, какую рожу этот недотепа подрисовал углем на месте исчезнувшей головы и как он потом ухитрился поместить под пуленепробиваемое стекло обыкновенный рекламный фотоплакат, а на презентации никто ничего не заметил...

Кира Григорьевна вспомнила, что тоже видела этот фильм по телевизору. Фильм действительно был очень смешной, хотя и страшно глупый, но сейчас Кире Григорьевне почему-то было не до смеха. Подумалось вдруг, что она уже давненько не приходила в зал да Винчи одна и не смотрела на его работы по-настоящему, как бывало когда-то...

Она замедлила шаг и обернулась. Толстое стекло, защищавшее "Мадонну Литта" от посягательств вандалов, слегка поблескивало под лучами мощных светильников. Его вид внушал уверенность, что с картиной ничего не может случиться – ныне, и присно, и во веки веков, аминь, – однако Кира Григорьевна мысленно пообещала себе, что после закрытия музея обязательно вернется сюда, чтобы окончательно развеять вдруг зародившееся в душе странное, ни с чем не сообразное подозрение.

Глава 2

– Что ж, Дмитрий Васильевич, – сказала Ирина Андронова, отступая на шаг от картины и убирая в сумочку увеличительное стекло, к помощи которого все еще иногда прибегала для пущей солидности, особенно когда имела дело с незнакомыми ей людьми, – вынуждена вас огорчить. Это копия, хотя и весьма совершенная, написанная не ранее чем через полтораста лет после смерти мастера. Увы, увы... Впрочем, – добавила она, чтобы собеседник не слишком огорчался, – ее рыночная стоимость тоже достаточно велика...

– Ну-ну, полноте, Ирина Константиновна, – с улыбкой произнес старик, – бог с ней, с рыночной стоимостью! Речь не о ней, а о художественной ценности данного... гм... произведения.

– Увы, – повторила Ирина.

– Ну да, ну да... – старик поправил очки в массивной роговой оправе и привычным движением огладил остроконечную седую бородку. Он чем-то неуловимо напоминал Ирине отца, покойного профессора Андронова, хотя внешнего сходства между ними не было никакого. – Какая может быть художественная ценность у копии?

– То-то, что никакой! – радостно подхватил второй старик, до этого молча сидевший на обитом зеленым плюшем диванчике и с нескрываемым удовлетворением наблюдавший за происходящим. Он был невысокий, худой, лысый, со сморщенной, как печеное яблоко, ехидной физиономией; несмотря на дорогой, идеально отутюженный костюм без единой лишней складки, шелковый платок, обвивавший морщинистую черепашью шею, сверкающие туфли и безупречные манеры, его так и подмывало назвать не стариком, а старикашкой. – Я тебе, старому дурню, сразу сказал, что это копия, а ты заладил, как ученый скворец: оригинал, оригинал... Неизвестный ранее шедевр он, видите ли, открыл! Если разобраться, так это не копия даже, а подделка. Стиль письма похож, а такая работа ни в одном каталоге не значится... Верно ведь? – обратился он за поддержкой к Ирине.

– Верно, – сдерживая улыбку, сказала та, – но лишь отчасти. Ведь мы с вами не знаем, в действительности ли здесь скопирован только стиль. А может, этот неизвестный художник копировал подлинную картину мастера, просто не дошедшую до наших дней?

– Вот именно, – с удовольствием поддакнул Дмитрий Васильевич и, переплетя пальцы рук на объемистом чреве, благодушно уставился на своего оппонента поверх очков.

– Чепуха! – отмахнулся тот. – Ни в коем случае не ставя под сомнение вашу компетентность, уважаемая Ирина Константиновна, я все-таки должен заметить, что развлекаться предположениями можно до бесконечности. Вы сейчас пытаетесь помочь этому старому толстому мошеннику увильнуть от расплаты. А между тем все ясно как божий день: это не подлинник, спор разрешен беспристрастным арбитром, и настало самое время проигравшему платить, а победителю – вкусить плоды своей виктории.

Ирина промолчала. Сморщенный старикашка во многом был прав: развлекаться предположениями она привыкла в другом месте и в другой компании, а что до плодов виктории, так это уже было и вовсе не ее дело.

– Давай-давай, старый жмот, – продолжал между тем старикашка с нескрываемым злорадством, – открывай закрома! Пробил час расплаты! Будешь знать, как хвастаться!

– Экий ты, право, грубиян, – сказал Дмитрий Васильевич. – Хоть бы при даме постеснялся...

Он с кряхтением выбрался из недр глубокого кресла с потертой плюшевой обивкой, обогнул массивный круглый стол, опиравшийся на когтистые львиные лапы, распахнул резные дверцы старинного, умело отреставрированного буфета и принялся рыться внутри, мелодично позвякивая хрусталем. Наконец на свет появилась пузатая бутылка зеленого стекла с длинным горлышком.

– Тридцать лет берег, – пожаловался он, водружая бутылку на стол, – а теперь вот приходится отдавать этому фанфарону...

– Не берег, а жилил. Я тебе еще тридцать лет назад говорил: давай ее разопьем. А ты пожадничал. Был жмотом, жмотом и состарился, – объявил старикашка, с вожделением глядя на бутылку и энергично потирая ладони.

– Представляете, – обращаясь к Ирине, сказал Дмитрий Васильевич, – какие бывают люди? Тридцать лет точить зубы на чужую бутылку коньяка! Он и спор этот затеял наверняка только для того, чтобы ее у меня выманить. Не удивлюсь, если окажется, что он сам подсунул мне эту несчастную картину...

– Гнусная клевета! – воскликнул старикашка, хватая бутылку. – Ну, что стал? Штопор давай, бокалы... Вы ведь не откажетесь разделить со мной сладкий миг торжества? – любезно улыбаясь, обратился он к Ирине. – Коньяк настоящий, теперь такого днем с огнем не найдешь.

– Это верно, – подтвердил Дмитрий Васильевич. – Теперь такого просто не делают.

– Благодарю вас – Ирина решительно поднялась. – Я за рулем, и вообще... Словом, мне пора. Не буду вам мешать. Если вам нужно официальное заключение...

– Что вы, что вы! – вскричал старикашка, которого, если Ирине не изменяла память, звали Петром Петровичем. – Мы верим вам на слово!

– Безусловно, – подтвердил Дмитрий Васильевич. – Мне доводилось встречаться с вашим отцом, и я, помнится, был восхищен глубиной и обширностью его познаний. Утверждают, что вы пошли в него, и мы с Петром Петровичем только что получили этому весьма убедительное и красноречивое подтверждение. Что же до официального заключения экспертизы, то оно не требуется, поскольку речь о продаже данного полотна не ведется. Все-таки, как ни крути, середина девятнадцатого века... Копия или не копия, а пускать эту вещь по рукам, чтобы уже через полгода она осела в коллекции какого-нибудь немца или, того хуже, нового русского, я не намерен. Однако, – будто спохватившись, сказал он уже другим тоном, – Петр Петрович, друг мой, соловья баснями не кормят!

– А я и не собирался, – с желчной усмешкой заверил его приятель, поднимаясь с дивана и запуская руку во внутренний карман своего дорогого твидового пиджака. При этом он иронически покосился на стоявшую посреди комнаты на треноге картину и хитро, заговорщицки подмигнул Ирине. – Это ты развел тут... антимонии. Вот, Ирина Константиновна, – продолжал он, вынимая из кармана и протягивая Ирине незапечатанный конверт, – не откажитесь получить за труды. Надеюсь, в дальнейшем мы с Дмитрием Васильевичем можем рассчитывать на вашу помощь?

Ирина заглянула в конверт. Там был ее обычный гонорар, и это ее вполне устраивало. Работа оказалась пустяковой, к тому же Ирина Андронова не любила, когда ей давали лишнее: это напоминало не то чаевые, не то плату за какие-то дополнительные секретные услуги – например, за выдачу заключения, устраивающего того, кто платит. Странно было лишь то, что платил Петр Петрович, только что с ее помощью выигравший у своего приятеля спор. За те деньги, что лежали в конверте, можно было купить сколько угодно коньяка, даже очень дорогого и старого.

– Мне доллар друг, но истина дороже, – правильно поняв ее замешательство, торжественно провозгласил Петр Петрович.

После этого Ирине оставалось только откланяться. Старики проводили ее до дверей, по очереди со старомодной галантностью поцеловали руку, и тяжелая, обшитая кожей дверь закрылась за ее спиной. Ирина услышала голос Петра Петровича, который с большим подъемом декламировал: "Сдвинем чашу с чашей дружно! Нынче пить еще досужно..."

Спортивная "хонда" Ирины ждала ее на стоянке напротив подъезда. Выйдя на крыльцо, Ирина нахмурилась: какой-то болван, приехавший позже ее, полностью загородил ей выезд, закупорив машину на стоянке, как пробку в бутылке, своим длинным черным "БМВ". Парочка старых чудаков, известных в кругах московских коллекционеров своей давней дружбой и некоторой эксцентричностью, мигом вылетела у нее из головы. Нет, в самом деле, что за хамство?! Как будто припарковаться больше негде...

Положение немного облегчалось тем, что вышеупомянутый болван – то ли сам водитель "БМВ", то ли его приятель – околачивался здесь же, у машины. Он стоял спиной к Ирине, беспечно привалившись задом к пыльному багажнику, курил и, задрав голову, разглядывал густо забрызганные осенним золотом кроны старых берез и лип, что росли во дворе.

Ирина поджала губы. Человек, чей затылок она сейчас имела сомнительное удовольствие лицезреть, явно был не стар и далеко не беден, а следовательно, почти наверняка имел какое-то отношение к криминалу – если не прямо сейчас, то в прошлом. А среди этих типов попадаются такие, кому безразлично, женщина перед ним, старик или ребенок... Впрочем, среди законопослушных россиян, не избалованных избытком денег, хамы тоже не редкость, так что...

– Послушайте, – сказала Ирина, постаравшись хотя бы поначалу скрыть одолевавшее ее раздражение.

Человек обернулся, и раздражение Ирины Андроновой многократно усилилось. Она злилась на себя за то, что, кажется, рада видеть это лицо, самой заметной деталью которого, как всегда, были темные очки. Она злилась на него за то, что он заставил ее злиться на себя, и еще за многое, многое другое – за то, например, что отыскать его не было никакой возможности, а вот он нашел ее сразу же, как только ему этого захотелось. Ну, и, разумеется, за то, что загородил выезд со стоянки, полностью лишив ее возможности избежать разговора.

"Стоп, – подумала Ирина. – Ну а если бы не загородил? Если бы просто подошел и окликнул, тогда что? Сделала бы вид, что не услышала, прошла, как мимо пустого места, села бы в машину и укатила? То-то было бы красиво, то-то хорошо! Тебе тридцать, – напомнила она себе. В этом возрасте женщина не должна вести себя как пятнадцатилетняя дура, какими бы причинами это ни было вызвано".

"Не просто пятнадцатилетняя дура, – подсказал тоненький ехидный голосок откуда-то изнутри. – Как влюбленная пятнадцатилетняя дура, так будет вернее".

"Еще чего", – сердито подумала Ирина и, собрав в кулак все свое самообладание, улыбнулась, изобразив на лице легкое удивление.

– Глеб Петрович? – произнесла она тем особенным, до отвращения светским тоном, к которому прибегала всякий раз, когда намеревалась освежевать собеседника живьем и натянуть его шкуру на барабан. – Какая неожиданная встреча!

Глеб Сиверов, который успел неплохо изучить ее характер, слегка переменился в лице: ему был известен этот тон, и он уже понял, что радостной встречи боевых товарищей не получится. Он открыл рот, явно намереваясь произнести заготовленную заранее фразу, но Ирина не дала ему такой возможности.

– С удовольствием побеседовала бы с вами, – продолжала она все тем же обманчиво дружелюбным тоном, – но, к моему огромному сожалению, не располагаю временем. Скажите, вы всегда так паркуетесь?

– Э... – Сиверов был слегка сбит с толку этим великосветским "наездом".

– Полагаю, что нет, – продолжала Ирина, обворожительно улыбаясь, – иначе вам при всех ваших неоспоримых, выдающихся талантах давно свернули бы шею. Не будете ли вы так любезны отогнать ваше корыто на два-три метра в сторону, чтобы я могла наконец выехать со стоянки?

Сиверов издал какой-то странный звук, оставивший у Ирины довольно неприятное впечатление: Глеб Петрович, некогда представившийся охотником за головами, тихонько хихикнул и, не говоря ни слова, полез в свою машину. За руль он, однако, не сел, а, выбравшись из салона и распрямившись, протянул Ирине роскошный букет поздних астр.

– Ирина Константиновна, – сказал он, всем своим видом изображая раскаянье, – ну что вы, ей-богу? Кто старое помянет...

Ирина проигнорировала букет, хотя это оказалось неожиданно трудно. Тогда Сиверов обошел свою машину и торжественно возложил цветы на крышу красной спортивной "хонды". Ирине немедленно представилось, как она, по-прежнему не замечая этого подношения, садится в машину, включает задний ход и рывком выводит машину со стоянки. Цветы сползают по гладкому металлу крыши, сыплются на ветровое стекло, а оттуда на капот. Потом она резко крутит руль, послушная машина разворачивается почти на одном месте, несколько цветов падает на асфальт, а когда она переключает передачу и одним толчком педали бросает машину в открывшийся проезд, встречный поток воздуха сдувает с капота все остальное, и мохнатые звезды астр сыплются на пыльный асфальт...

Цветов было жаль, и Ирина снова, уже не в первый раз, подумала, что воображение не такой уж ценный дар, как это кажется тем, кто его лишен. Бывает, что это не дар, а проклятье, а то и просто досадная помеха, не дающая довести до конца задуманное дело – маленькую месть, например.

Сиверов смотрел на нее, облокотившись на крышу "БМВ" и положив подбородок на кулаки. Черные очки, как всегда, мешали правильно оценить выражение его лица, и Ирине пришлось напомнить себе, что это выражение ей совершенно безразлично. Этот человек вместе со своим драгоценным генералом Потапчуком использовал ее, а когда нужда в ней отпала, исчез без предупреждения, даже толком не попрощавшись. Почти год о нем ничего не было слышно, и вот, пожалуйста, – возник! Извольте радоваться...

– Честное слово, Ирина Константиновна, – сказал он, – вы нам очень-очень нужны!

– Уберите машину, – сухо потребовала Ирина. – Или я нужна вам настолько, что вы намерены действовать силой? Опять не можете отличить Шилова от Тициана?

Сиверов растянул губы в широкой улыбке, отдавая должное этой злой остроте.

– На самом деле все еще смешнее, – сообщил он, продолжая улыбаться. Из-за того, что Ирина не видела его глаз, она не могла понять, искренняя это улыбка или просто гримаса. А если гримаса, то какая именно – вежливая или оскорбительная... – Все гораздо смешнее, Ирина Константиновна, – повторил он, – и намного, намного хуже. Впрочем, – добавил Глеб уже совсем иным, сухим и деловитым тоном, – не буду отнимать у вас время. Вы ведь страшно заняты, выступая арбитром в спорах выживших из ума стариканов, не знающих, чем себя развлечь. Вы не попробовали коньяк Дмитрия Васильевича? Напрасно, он наверняка дьявольски хорош.

Ирина задохнулась от возмущения. Оказывается, она уже успела забыть, что Глеб Петрович, когда считает это необходимым, умеет отвечать ударом на удар с силой и точностью профессионального снайпера.

– Вы... Вы что, опять за мной следили?!

– Не за вами, – коротко и, как показалось Ирине, пренебрежительно ответил Сиверов, садясь за руль.

Он включил двигатель. Ирина стояла в полуметре от машины, не столько думая, сколько чувствуя, что нанесенный Сиверовым ответный удар угодил в больное место. После событий, связанных с ограблением Третьяковки, обычная, нормальная жизнь, к которой она вернулась, казалась ей чересчур пресной. Ирина не хотела себе в этом признаваться, но бешеные гонки на спортивном автомобиле по запруженным транспортом московским улицам служили далеко не равноценной заменой тому, чем она занималась в компании Сиверова и Потапчука. Наверное, на Глеба она злилась больше всего именно из-за этого ощущения потери, хотя и понимала, конечно, что у него наверняка есть веские причины не давать о себе знать. Кто знает, где он был, что делал, скольких смертей избежал за то время, что они не виделись? Только он сам, да еще, может быть, его драгоценный Федор Филиппович, генерал ФСБ Потапчук...

Сквозь открытое окно машины было видно, как Сиверов неторопливо закурил и положил правую ладонь на рычаг автоматической коробки передач. Кажется, он действительно собирался уехать, так и не объяснив, зачем, собственно, приезжал. Ирина поняла, что ничего иного ждать просто не приходится: она ясно дала понять, что не желает с ним разговаривать, а Глеб Петрович Сиверов был не из тех, кто валяется в ногах, умоляя его выслушать, уж это-то Ирина поняла давно и усвоила крепко.

– Постойте, – хмуря брови, сказала она, и Сиверов повернул к ней непроницаемо спокойное лицо с блестящими черными стеклами вместо глаз. – Вы что же, так и уедете?

– Ну да, – ответил он. – А что?

– А может, все-таки объясните, что вам от меня нужно?

Слепой пожал плечами.

– Помощь, – просто сказал он. – Разве я вам этого не говорил?

Он снова взялся за рычаг. Положительно, этот тип был невыносим.

– Какая помощь? – спросила Ирина. – Что произошло?

Сиверов снял руку с рычага и почесал переносицу под дужкой очков.

– Видите ли, Ирина Константиновна, – сказал он, – ответить на ваш вопрос я могу только после того, как получу ваше согласие снова работать с нами. Не обижайтесь, такова специфика данного дела.

– Пропади она пропадом, ваша специфика! – в сердцах воскликнула Ирина. – Разводите секреты на каждом шагу... В конце концов, если это дело по моей части, я и без вас узнаю, что произошло!

– Сомневаюсь, – сказал Сиверов. – Суть дела такова, что лица, к нему причастные, вряд ли станут откровенничать с кем бы то ни было. Даже с вами.

Он сунул дымящуюся сигарету в зубы и опять, черт бы его побрал, потянулся к рычагу, делая вид, что собирается уехать. Во всяком случае, Ирина была уверена, что он только делает вид... ну или почти уверена.

– Собственно, вы правы, – не выпуская изо рта сигареты, снова заговорил Глеб. – Помощь, которую вы могли бы нам оказать, носит сугубо консультативный характер, а проконсультироваться, в конце-то концов, мы с Федором Филипповичем можем у кого угодно. Правда, придется говорить обиняками во избежание утечки информации, газетной шумихи и крупного скандала, но с этим мы как-нибудь справимся. Я сразу ему сказал, что вы откажетесь, но он почему-то вбил себе в голову, что с некоторых пор мы с вами, видите ли, коллеги. Кстати, вам от него привет.

– Спасибо, – машинально поблагодарила Ирина.

– Словом, вот вам его контактный телефон, – продолжал Глеб, протягивая ей белую карточку, на которой не было ничего, кроме номера мобильника. – Если передумаете – позвоните. На размышления у вас часа полтора, после этого ни его, ни меня уже не будет в городе. Счастливо оставаться, Ирина Константиновна!

Он наконец передвинул рычаг. Ирина отступила, держа в руке карточку, тонированное оконное стекло поднялось, скрыв от нее сидящего за рулем Сиверова, и длинный черный "БМВ", мягко тронувшись с места, почти беззвучно покатился по усеянному опавшей листвой асфальту.

Проводив его взглядом, Ирина подошла к своей машине, взяла лежавший на крыше букет и, не удержавшись, погрузила лицо в душистую прохладу фиолетовых, белых и розовых лепестков.

* * *

Владимир Яковлевич Дружинин остановил машину в условленном месте и огляделся. Двигатель едва слышно шелестел на холостом ходу, к серебристому капоту пристал желтый кленовый лист. На тротуаре, отделенном от проезжей части вытоптанным газоном, царила обычная для этого места толчея; чуть поодаль, у ларьков, торговавших пивом и хот-догами, гомонили перемазанные майонезом и кетчупом любители жрать с газеты. Владимир Яковлевич закурил и посмотрел на часы. Было без минуты шесть, к городу уже начали исподволь подкрадываться ранние осенние сумерки; после трех проведенных сегодня операций хотелось расслабиться, отдохнуть, но доктору Дружинину предстояло еще одно дело, отложить которое он не мог.

Ровно в восемнадцать ноль-ноль, не раньше и не позже, через металлическое ограждение проезжей части рядом с машиной Дружинина перелез мальчишка лет восьми или девяти. Он был низкорослый, щуплый, одет в мешковатую куртку размера на четыре больше, чем ему требовалось, просторные, сильно потертые джинсы и замызганные белые кроссовки. Козырек бейсболки был надвинут на лоб, из-под козырька поблескивали большие солнцезащитные очки, а нижнюю часть лица он прятал в поднятом воротнике куртки, так что наружу торчал только короткий, нахально вздернутый нос. Глядя на него, можно было подумать, что пацан либо играет в шпиона, либо просто прячет от глаз прохожих полученные в какой-нибудь потасовке синяки.

В том, как он двигался, было что-то странное, но никто не обращал на это внимания. Люди предпочитают не замечать вот таких, скверно одетых, прячущих лицо детей до тех пор, пока эти дети не делают попытки забраться к ним в карман, особенно в больших городах с их многотысячными армиями беспризорников. Поэтому прохожие не замечали мальчишку; Владимир Яковлевич, который разглядывал мальчика в упор сквозь тонированное стекло своего "доджа", тоже не особенно его разглядывал, поскольку точно знал, кто перед ним.

Мальчик приблизился к машине, без колебаний открыл переднюю дверь и, не спросив разрешения, даже не поздоровавшись, уселся на сиденье рядом с водителем. Дружинин сразу же тронул машину с места, набрал скорость и свернул за угол.

– Все в порядке? – спросил он.

– Да, – ответил мальчик.

Голос у него тоже был странный – не детский, но и не взрослый, какой-то писклявый и дребезжащий, как на граммофонной пластинке, пущенной со слишком высокой скоростью.

– А ты уверен, что за тобой не было хвоста?

Мальчик блеснул в его сторону темными стеклами очков.

– Не учи отца детишек делать, – непочтительно заявил он своим странным голосом. – У тебя своя работа, а у меня своя. То, что я до сих пор на свободе, означает, что я свою работу делаю хорошо. Поэтому не лезь ко мне с дурацкими вопросами, подумай лучше, как тебе выполнить свою.

Эта резкая отповедь немного успокоила доктора Дружинина.

– Плохо, что место людное, – проворчал он, перестраиваясь в левый ряд. – Сто человек видели, как ты садился ко мне в машину...

– Не парься, Айболит, – сказал ему мальчик. – Никто ничего не видел, а если и видел, то подумал, что ты из этих... – он тоненько, неестественно захихикал. – Ну, ты понимаешь. Из педофилов, которые по мальчикам... Черт, курить до смерти охота! Ты не возражаешь?

– Кури, – рассеянно разрешил Владимир Яковлевич, напряженно следя за светофором.

Под размеренное щелканье реле указателя поворота мальчик раздернул молнию куртки и снял темные очки. Лицо у него было маленькое, пухлое и бледное, с преждевременными морщинками вокруг не по-детски тусклых глаз и тонкими бледно-лиловыми губами. Рука, которая была детской разве что по размеру, но никак не по пропорциям, сунула в эти бледные губы казавшуюся непомерно большой сигарету и чиркнула колесиком дорогой золоченой зажигалки.

– Жалко, что ты мне не можешь сантиметров семьдесят роста прибавить, – окутываясь облачком дыма, заявил лилипут и поудобнее расположился на слишком просторном для него сиденье. – Тогда лицо можно было бы даже и не трогать. А может, твоя медицина может меня немного растянуть? Ну, сантиметров на пятьдесят хотя бы, пусть даже на сорок... А?

– Ты соображаешь, что несешь? – сказал Дружинин. На светофоре зажегся желтый, и рычащая, окутанная ядовитым облаком выхлопных газов стальная лавина сорвалась с места, на ходу разделяясь на три потока – направо, налево и прямо.

Владимир Яковлевич повернул налево. – Какие сорок сантиметров?! Сантиметров десять-пятнадцать, не больше, и только за счет увеличения длины ног. Это будет очень долго, больно и жутко дорого. А главное, бессмысленно. Ты все равно останешься лилипутом с неестественно длинными ногами.

– При моем росте даже десять сантиметров – это уже плюс, – заметил пассажир, грызя фильтр сигареты. Зубы у него были мелкие, прокуренные и испорченные. – Но ты прав, для дела это значения не имеет. Надо менять вывеску.

– Уезжать тебе надо, – сказал Дружинин. – За границу. А не вывеску менять...

– За границей Интерпол, – возразил лилипут. – Ради такого дела они весь мир на уши поставят. Что же мне теперь, абонировать сейф в швейцарском банке, залезть туда, запереться изнутри и сидеть до конца жизни?

– Это было бы неплохо, – не удержавшись, заметил Владимир Яковлевич.

– Тебе, может, и неплохо, а вот у меня на этот счет другая точка зрения. Кроме того, согласись, при моей внешности отказываться от бесплатной пластической операции глупо.

Владимиру Яковлевичу удалось не поморщиться при слове "бесплатная". Потом он вспомнил, где бывает бесплатный сыр, но легче ему от этого не стало: одно другого стоило...

Он свернул в боковой проезд, чтобы объехать пробку. Здесь было посвободнее, и он увеличил скорость.

Лилипут наконец заметил, что они едут куда-то не туда.

– Эй, ты куда меня везешь? – спросил он, беспокойно вертя головой и вытягивая шею, чтобы лучше видеть.

– А ты куда хотел? – хладнокровно поинтересовался Дружинин.

– Как "куда"? В клинику!

– А может, сразу в следственный изолятор? Ты подумал, сколько в клинике лишних глаз? Прости, конечно, но мне как-то не хочется, чтобы нас видели вместе.

– А оперировать меня ты в подворотне собираешься?

– А оперировать тебя, – ответил ему Владимир Яковлевич, – я собираюсь на даче. Я там уже все оборудовал. Не так, как в клинике, конечно, ничего лишнего там нет, но для дела вполне достаточно.

– Вот почему ты так долго тянул с операцией, – понимающе произнес лилипут. – Ну, ты перестраховщик!

– Береженого Бог бережет, – возразил Владимир Яковлевич. – Не хотелось бы лишний раз задевать твое самолюбие, но ты чересчур заметен. Прооперировать тебя в клинике – так весь персонал еще десять лет будет вспоминать, как лилипуту новое лицо делали, и трепаться об этом по всему Питеру. Тебе это надо? Мне – нет.

– Мне тоже, – согласился лилипут. – Это не та слава, о которой стоит мечтать.

Доктор Дружинин повернулся к нему и некоторое время внимательно вглядывался в маленькое, пухлое и сморщенное личико, затененное засаленным козырьком ярко-красной бейсбольной кепки.

– А ты мечтаешь о славе? – спросил он, снова переводя взгляд на дорогу.

– А кто о ней не мечтает? – спокойно произнес лилипут своим дребезжащим голоском. – Славы, как и денег, никогда не бывает достаточно. Вот ты, к примеру. Тебя вся Россия знает, за бугром твое имя тоже не пустой звук, а тебе все неймется...

– Неймется, это ты правильно заметил, – вздохнул Дружинин. – Я и сам думаю иногда: ну чего мне неймется? За каким дьяволом мне понадобилось ввязываться в это дело?

– Потому что ты жадный, – сообщил ему лилипут.

– Допустим, – не стал спорить Владимир Яковлевич, с некоторым удивлением отметив про себя, что этот разговор его заинтересовал. – Со мной мы разобрались. Ну а ты? Если тебе так нужна слава, так чего тебе в твоем цирке не сиделось? Афиши, аплодисменты, цветы... Насколько мне известно, цирк лилипутов всегда собирает аншлаги.

Лилипут старательно затушил в пепельнице окурок и сразу же закурил опять. Когда он заговорил, голос его уже не дребезжал, а скрипел, как несмазанная дверная петля.

– Аншлаги, – произнес он с горечью и отвращением. – Аплодисменты... Ты ходил когда-нибудь на эти представления?

– Нет, – честно признался Владимир Яковлевич. – Я вообще не люблю цирк. Есть в нем что-то противоестественное...

– Верно, – подтвердил его собеседник. – А цирк лилипутов вдвойне. Никаких особенных чудес силы и ловкости там не увидишь, там только одно чудо – мы сами. И люди идут в цирк лилипутов затем же, зачем они приходят в Кунсткамеру, – поглазеть на забавных уродцев, на шутов, которые валяют дурака на арене просто потому, что забыли стыд и за деньги готовы на любое унижение.

Доктор Дружинин с трудом сдержал ухмылку. "Ишь ты, – подумал он. Надо же, какое кипение страстей!"

– Ну, не знаю, – сказал он вслух. – Ты ведь, насколько мне известно, не просто ездил по сцене на трехколесном велосипеде. Ты же профессиональный акробат! И, говорят, очень неплохой.

– Знал бы ты, чего мне стоило им стать, – с прежней горечью произнес лилипут. – Думал, сделаю номер, чтоб не стыдно было на люди показаться... А людям моя акробатика до лампочки, они пришли на урода посмотреть, пальцем в него потыкать, посмеяться... Им все равно, стишки я рассказываю, катаюсь на трехколесном велосипеде или кручу тройное сальто-мортале... Чем такая слава, лучше удавиться!

За окнами машины быстро темнело, вдоль улиц редкими цепочками зажглись фонари, и Владимир Яковлевич включил фары.

– Ну, хорошо, – сказал он. – Раз у нас с тобой пошел такой разговор, объясни мне, пожалуйста, что ты получил взамен. Твои теперешние коллеги – народ грубый, в выражениях они не стесняются...

– А я тоже грубый, – заявил лилипут. В его маленькой руке неожиданно появился пружинный нож, тусклое, сточенное лезвие со щелчком выскочило из рукоятки, и даже со стороны, на глаз, было видно, какое оно острое. – Если кому охота посмеяться над уродом, я это в два счета могу устроить. Чик – и ты обеспечен весельем на всю оставшуюся жизнь. Как глянешь в зеркало, так и засмеешься. Уродами не только рождаются, иногда ими становятся. Кто-то становится живым уродом, кто-то – мертвым. Тут уж кому как повезет.

Снова послышался металлический щелчок, и нож исчез, словно его и не было.

– Так мы с тобой, оказывается, коллеги, – усмехнулся доктор Дружинин. – Ты у нас, выходит, тоже пластический хирург, только наоборот...

– Ага, – подтвердил лилипут. – Так что ты уж постарайся сделать все как надо. А то, если что, я тебя тоже прооперирую.

– Уймись, – посоветовал Дружинин. – Если я берусь за работу, я делаю ее на всю катушку, что называется, до упора. Просто не умею по-другому... Алена Делона из тебя, конечно, все равно не получится, но... В общем, я там, у себя, смоделировал на компьютере что-то вроде твоего будущего портрета... Не желаешь взглянуть?

Он вынул из внутреннего кармана пиджака сложенный вчетверо лист компьютерной распечатки и протянул лилипуту. Тот недоверчиво хмыкнул, развернул бумагу и стал с любопытством разглядывать изображенное на ней лицо, по которому пробегали полосы света и тени от уличных фонарей и фар встречных автомобилей.

– Действительно, не Ален Делон, – сказал он наконец, возвращая бумагу Дружинину.

– Оставь себе, – сказал тот, – потом сравнишь... Не красавец, конечно, зато ни малейшего сходства с твоей теперешней физиономией. Обрати внимание, я даже форму ушей немного изменил, так что никакой компьютер тебя не узнает, не говоря уж о родной маме.

К загородному дому доктора Дружинина они подъехали уже в полной темноте. Фары осветили железные ворота в высоком кирпичном заборе, верхний край которого сверкал и переливался острым бутылочным блеском. Порывшись в бардачке, Владимир Яковлевич отыскал пульт дистанционного управления, и тяжелые створки с негромким рокотом начали расходиться в стороны, открывая проезд.

– Ого, – оценил это новшество лилипут. – К черту славу, когда есть такие бабки!

– У налоговой полиции ко мне претензий нет, если ты это имеешь в виду, – сказал доктор Дружинин, загоняя машину во двор.

– Они просто не знают об операциях, которые ты проводишь здесь, – заметил лилипут.

– Ну, мы же их за это простим, правда? – улыбнулся Владимир Яковлевич. – Невозможно знать все на свете.

Через темный двор вела гладкая, выложенная цементной плиткой дорожка, упиравшаяся в запертые ворота гаража. Как только машина, шурша опавшей листвой, покатилась к гаражу, по обеим сторонам дорожки зажглись неяркие матовые плафоны, а гаражные ворота плавно поползли вверх. В гараже вспыхнул свет, и сейчас же на первом этаже мягко озарились окна гостиной.

– Ого, – повторил лилипут. – Это что, тоже автоматически?

– Я мог бы сказать "да", – с улыбкой ответил Дружинин, – но это была бы просто шутка. На самом деле нас встречают.

– Кто? – насторожился лилипут.

– Ты же не рассчитываешь, что я стану делать такую сложную операцию один, без помощника? – довольно туманно ответил Владимир Яковлевич, загоняя машину в гараж.

Он заглушил двигатель, вышел из машины и повернул установленный на стене переключатель. Зажужжал невидимый электромотор, и пластинчатые ворота начали опускаться.

– Есть хочешь? – спросил Дружинин у своего пациента, позвякивая связкой ключей, возникшей из кармана брюк.

– Нет.

– Это хорошо, потому что тебе сейчас нельзя.

– Это еще почему? – удивился лилипут. – Ты же не собираешься копаться у меня в кишках?

– Не собираюсь, – признал Владимир Яковлевич. – Но выгребать из-под тебя дерьмо и следить, чтобы ты не захлебнулся собственной блевотиной, я тоже не намерен. Общий наркоз – это, брат, такая штука... Короче, если ты не против, я хотел бы начать прямо сейчас. Операцию придется делать в несколько этапов, так что, как говорят твои коллеги, раньше сядешь – раньше выйдешь.

– Согласен, – решительно сказал лилипут. Было видно, что он с трудом преодолевает волнение. – Только садиться я не собираюсь. В зоне мне, сам понимаешь, делать нечего.

– Да уж, – согласился Дружинин, – такому, как ты, в зоне не позавидуешь.

Он наконец выбрал из связки нужный ключ, отодвинул стоявшую на полке в углу пластмассовую банку с моторным маслом и сунул ключ в спрятанную за ней замочную скважину. Что-то щелкнуло, и битком набитая полка легко и беззвучно повернулась на скрытых шарнирах, открыв узкий наклонный проход с бетонным перекрытием и стенами, грубо и неряшливо сложенными из красного кирпича.

Владимир Яковлевич повернул выключатель, и на потайной лестнице стало светло.

– Ну и ну, – сказал лилипут. – Прямо как в приключенческом романе! Темная ночь, потайные ходы...

– А как же ты хотел? – пожав плечами, откликнулся Владимир Яковлевич. – Обычно такие операции на дому не проводят. Минздрав не одобряет, и вообще... Тебе придется провести здесь месяца два, если не все полгода, и, повторяю, я вовсе не хочу, чтобы тебя кто-то увидел. Не волнуйся, там у меня уютно, есть все, что надо, кроме разве что окон.

– Полгода? – лилипут остановился на верхней ступеньке лестницы. – Что значит "полгода"?

Дружинин тоже остановился и посмотрел на него снизу вверх.

– Послушай, – сказал он. – Мне придется в буквальном смысле разобрать твое лицо на куски, а потом снова собрать. Я буду резать хрящи, ломать и по-новому сращивать кости... Ты думаешь, с такой работой можно справиться за час? Ты думаешь, что через день после операции будешь как новенький? Медицина умеет творить чудеса, но не так, – он щелкнул пальцами, – а постепенно... Слушай, какой-то ты дерганый... Может, передумал?

– Хрен дождешься, – сказал лилипут, и эта грубость, произнесенная дребезжащим голосом пущенной на слишком большой скорости грампластинки, прозвучала неуместно и жалко.

Внизу лилипут придирчиво осмотрел отведенные ему апартаменты, недовольно пожевал губами, но от комментариев воздержался. Зато импровизированная операционная привела его в явное замешательство.

– Это что? – спросил он, обводя беспокойным взглядом комнату с низким бетонным потолком и грубо оштукатуренными стенами, посреди которой стоял обыкновенный кухонный стол, накрытый зеленой больничной клеенкой. Над столом с потолка свисала архаичная бестеневая лампа, явно унесенная с какого-то склада списанного медицинского оборудования, рядом стоял накрытый белой крахмальной салфеткой хирургический столик для инструментов, а в углу приткнулась ветхая больничная кушетка, тоже клеенчатая, но не зеленая, а коричневая. – Это и есть операционная?

– Бедновато, да? – усмехнулся Дружинин. – Чудак ты, ей-богу. Главное оборудование – вот, – он показал лилипуту свои руки с длинными и чуткими, как у пианиста, пальцами. – А все остальное – антураж, приманка для толстосумов, цирковой реквизит. Снимай свое тряпье, клади на кушетку. Выпить хочешь?

– А разве можно? – спросил лилипут, расстегивая куртку. Он выглядел испуганным и подавленным, как всякий человек, столкнувшийся с необходимостью прямо сию минуту, не откладывая, лечь под нож хирурга.

– Вообще-то, не рекомендуется, но тебе не помешает. Просто для успокоения... А то в твоем теперешнем состоянии тебя никакой наркоз не возьмет.

Он вышел в соседнюю комнату и вернулся со стаканом.

– Это что? – спросил лилипут, подозрительно нюхая коричневую жидкость.

– Не бойся, не касторка. Коньяк, и притом отменного качества.

– Лучше бы водки принес, – проворчал лилипут и залпом осушил стакан.

Глаза у него заблестели, на бледных щеках вспыхнул лихорадочный румянец, лиловые губы порозовели и увлажнились. Для такого малыша доза была великовата, зато он прямо на глазах расслабился и перестал озираться, как дикий зверь в клетке.

– Раздевайся, – предложил Дружинин. – Тут тепло, не бойся... Я сейчас.

Он вышел и через некоторое время вернулся в зеленом хирургическом балахоне, держа на отлете обтянутые латексом ладони с растопыренными пальцами. Лилипут сидел на краю кушетки в одних трусах, и Владимиру Яковлевичу пришлось сделать над собой усилие, чтобы не отвести взгляда: если его пациент даже в одежде выглядел странно, то без одежды разительное несоответствие между взрослыми пропорциями и детским ростом буквально резало глаз.

Вслед за Дружининым в помещение бесшумно вплыла еще одна фигура в бесформенном хирургическом балахоне и марлевой маске.

– Познакомься, это Анна Карловна, – сказал Владимир Яковлевич. – Она будет мне ассистировать. Не волнуйся, ей можно доверять.

Несмотря на выпитый коньяк и необычность обстановки, лилипут заметил, что Дружинин в присутствии своей ассистентки говорит о ней, как о домашнем животном. Да и взгляд, брошенный Анной Карловной на доктора поверх марлевого намордника, был полон собачьей преданности.

Пациента уложили на покрытый холодной клеенкой стол. Он невольно поежился, его сероватая кожа покрылась пупырышками. Анна Карловна туго перетянула резиновым жгутом его левую руку повыше локтевого сгиба и, откинув салфетку, взяла с инструментального столика заранее наполненный шприц.

– Что это? – забеспокоился лилипут.

– Наркоз, – ответил Дружинин. Голос его прозвучал как-то непривычно глухо – возможно, из-за марлевой повязки. – А ты думал, мы тебя хлороформом душить станем? Нет уж, оставим это варварство для районных больниц. Не волнуйся, на иглу ты у нас не подсядешь, это я тебе гарантирую.

Пациент расслабленно откинул голову на жесткий клеенчатый валик и вдруг резким движением приподнялся на локтях, заставив уже нацелившуюся иглой в вену Анну Карловну едва заметно вздрогнуть и отступить.

– К черту славу, – сказал он Дружинину. – Знаешь, чего я на самом деле хочу? Купить домик где-нибудь на берегу Ла-Манша, поселиться там и ни о чем не думать...

– А почему именно Ла-Манша? – спросил Дружинин, перебирая лязгающие инструменты, которые отсвечивали ярким серебром в свете бестеневой хирургической лампы. – Учти, там климат отвратительный. Сыро, промозгло...

– Плевать, – сказал лилипут. Под воздействием алкоголя язык у него слегка заплетался, глаза лихорадочно поблескивали. – Зато спокойно, и никому ни до кого нет дела.

– Хозяин – барин, – согласился Владимир Яковлевич. – Ла-Манш так Ла-Манш, хотя я предпочитаю Калифорнию или хотя бы Апеннины... Ты давай ложись, не тяни время.

Лилипут покорно улегся, щуря глаза от режущего света. Доктор Дружинин кивнул, и Анна Карловна, склонившись над маленьким, по грудь укрытым простыней тельцем, аккуратно и точно ввела в набухшую вену холодное острие иглы.

Глава 3

– Это чудовищно, – сказала Ирина Андронова. – Это просто невообразимо! Это невозможно, в конце концов! Мне легче поверить в то, что это чья-то глупая шутка, идиотский розыгрыш...

– Чья же, по-вашему, это может быть шутка? – спросил генерал Потапчук. Он сидел в старинном резном кресле у занавешенного тяжелой портьерой окна и с нескрываемым сочувствием смотрел на Ирину.

– Не знаю, – резко ответила она. – Хотя бы и ваша...

– Должен вам заметить, Ирина Константиновна, – сказал Потапчук, – что пошутить подобным образом не может даже Президент России, не говоря уж о скромном генерале ФСБ. Тамошняя братия порвет в клочья любого, невзирая на чины и ранги, кто посмеет хотя бы заикнуться о возможности подобной шутки. Я уже говорил с ними. Это очень милые, интеллигентные люди, но в сложившейся ситуации чувство юмора им, похоже, изменило. Им почему-то не смешно. Да и мне, признаться, тоже...

Сиверов молчал и, заложив руки за спину, разглядывал висевшие на стенах картины. Зная его полное равнодушие к живописи, можно было только гадать, что он там высматривает. Темные очки по-прежнему поблескивали у него на носу, и из-за них картины, наверное, казались ему черно-белыми, монохромными, как какому-нибудь коту.

– К тому же, – продолжал Федор Филиппович, – картину сняли со стены при вас, так что ни о каком розыгрыше не может быть и речи, равно как и об ошибке...

– Тогда я сплю, – упрямо ответила Ирина, – и вижу скверный сон.

– Да, сон скверный, что и говорить, – вздохнул генерал.

Они сидели в питерской квартире покойного профессора искусствоведения Андронова, отца Ирины, чья смерть когда-то послужила поводом для ее знакомства с Потапчуком и Сиверовым. Ирина не была здесь почти год, поручив все заботы о квартире и отцовской коллекции домработнице. Она была почти уверена, что не сумеет войти в комнату, где был убит отец, но сейчас те события отошли на второй план, заслоненные новым, действительно невообразимым происшествием.

Сиверов, бесшумно ступая по толстому ковру, прошелся перед загроможденными книгами по искусству и антикварными безделушками полками, подошел к окну и, слегка отодвинув портьеру, выглянул наружу. За окном шумел Невский, плыли под моросящим питерским дождиком разноцветные пятна зонтов, похожие сверху на грибные шляпки, перспектива терялась в ненастной мгле.

– Погода – дрянь, – сообщил он, опуская портьеру. – Не люблю Питер. Дернуло же царя-батюшку возводить столицу в таком гиблом месте!

Ирина сердито сверкнула в его сторону глазами, а Федор Филиппович поднес ладонь к лицу, делая вид, что у него зачесался нос, а на самом деле маскируя улыбку. Глеб геройски вызывал огонь на себя, чтобы вывести Ирину из этого ошеломленного, совершенно недееспособного состояния и, когда отгремят залпы, наконец-то перейти к делу.

Впрочем, залпа не последовало. Ирина Константиновна не то сообразила, что у Сиверова на уме, не то сама пришла к выводу, что охами и ахами делу не поможешь. Как бы то ни было, она решительным жестом придвинула к себе пепельницу и достала из сумочки сигареты.

Пепельница была массивная, вычурная и явно очень старая, но начищенная домработницей литая бронза сверкала, как полированное золото, и, поглядевшись в нее, можно было увидеть свое неузнаваемо искривленное, как в комнате смеха, отражение.

Сиверов щелкнул зажигалкой, Ирина рассеянно кивнула в знак благодарности и нервно затянулась. Федор Филиппович заметил, что она избегает смотреть на стол, где лежала картина.

То есть не совсем картина, а точнее – совсем не картина.

– Хорошо, – сказала Ирина сухим, деловитым тоном. – Будем считать, что истерика закончилась. Теперь скажите, пожалуйста, если это не секрет, зачем вы меня пригласили. Неужели только для того, чтобы испортить настроение? Думаю, вы способны отличить дешевую фоторепродукцию, приобретенную в сувенирном киоске у входа в Эрмитаж, от подлинной картины даже без помощи дипломированного искусствоведа. В сыскном деле я ничего не смыслю, искусствовед вам ни к чему, тогда зачем вы меня сюда привезли?

– Похищение подлинника да Винчи не банальная кража, – миролюбиво произнес Потапчук. – Признаться, мы пребываем в той же растерянности, что и вы. Как и вам, нам непонятно, каким образом кто-то ухитрился так ловко и дерзко обчистить Эрмитаж. И если техническую сторону дела, пусть и с трудом, все-таки можно вообразить, то представить, кто мог на это отважиться, я, хоть убейте, не в состоянии. И здесь, Ирина Константиновна, нам без вас не обойтись. В кругах коллекционеров и людей искусства вы как рыба в воде...

– Коллекционеры отпадают, – перебила его Ирина. – Да Винчи не коллекционируют, это все равно что коллекционировать атомные ледоколы или небесные тела. Продать картину да Винчи, особенно такую известную... Да что я говорю, у него нет неизвестных работ! Любая из них тысячу раз сфотографирована, описана и растиражирована в миллионах репродукций, так что на свете не найдется ни одного болвана, который согласился бы ее купить. Единственное предположение, которое приходит мне в голову, – маньяк-одиночка, вроде того, что несколько лет назад украл из Лувра "Джоконду". Он держал ее у себя дома, в чемодане под кроватью, и иногда вынимал, чтобы полюбоваться...

– Да, – сказал Федор Филиппович, – та история с "Джокондой" приходит на ум в самую первую очередь. Но в том-то и дело, что о ней все помнят! Такие уроки не забываются, и благодаря тому происшествию в системе охраны крупных музеев по всему миру произошли кардинальные изменения. Притом, заметьте, исчезновение "Джоконды" из Лувра было замечено практически сразу. А сколько на месте "Мадонны Литта" провисело вот это, – он приподнял за уголок и слегка встряхнул лежавшую на столе фоторепродукцию упомянутой картины, – можно только гадать.

Сиверов, который опять стоял у окна, глядя на улицу, обернулся и некоторое время смотрел на репродукцию задумчивым, невидящим взглядом. Ирине показалось, что он хочет что-то сказать, но Глеб промолчал и вновь отвернулся к окну.

– Вы совершенно правы, Ирина Константиновна, – продолжал генерал, – когда говорите, что это невообразимо. Действительно, дело отдает какой-то мистикой. Современнейшие системы сигнализации и видеонаблюдения ничего не зафиксировали, исчезновение картины обнаружилось только случайно, благодаря стечению глупейших обстоятельств. В результате экскурсовод, которая первой заметила подмену, сейчас лежит в реанимации после обширного инфаркта, картины нет и, как она исчезла, никто даже предположить не может. Такой фокус сродни волшебству, и я вас уверяю, что маньяку-одиночке он не под силу.

Сиверов снова обернулся с явным намерением что-то сказать. У него даже губы шевельнулись, но он снова промолчал, и Ирина решила, что уважаемый Глеб Петрович просто подавляет желание отмочить очередную неуместную шутку. Это была в высшей степени похвальная сдержанность: Ирина чувствовала, что ей, как и посвященным в это дело сотрудникам Эрмитажа, вдруг изменило чувство юмора и что на любую шутку по поводу исчезнувшей мадонны она отреагирует так, что у шутника надолго пропадет охота веселить публику.

– Судите сами, – говорил между тем Федор Филиппович, не замечая странного поведения своего подчиненного. – Для начала преступнику нужно было получить доступ к системам слежения и охраны, отключить сигнализацию и что-то сделать с камерами наблюдения – либо выключить на время, либо подсунуть фальшивую запись. Это само по себе непросто. А если еще учесть, что в это самое время нашему маньяку-одиночке нужно было каким-то образом проникнуть в музей, извлечь из-под бронестекла картину, подменить ее репродукцией и незаметно скрыться, приходится признать, что никаким одиночкой в этом деле даже и не пахло. Тут поработала хорошо организованная группа. Я бы сказал, группа специалистов, каждый из которых отвечал за свой участок работы.

– Но это же бессмыслица! – воскликнула Ирина.

– Это почему же? – с выражением живейшего интереса осведомился генерал.

– Группа, как вы выразились, специалистов вряд ли работала из каких-то идейных соображений. Этим вашим специалистам в музеях не нужно ничего, кроме денег, а превратить "Мадонну Литта" в деньги невозможно: у нее нет рыночной стоимости и покупателя на нее тоже нет. Люди, у которых хватило ума вынести из Эрмитажа картину да Винчи, не могли этого не понимать! Вообще, мне всегда казалось, что такие люди работают на заказ...

Она осеклась и умолкла, поняв, что противоречит сама себе.

Федор Филиппович невесело усмехнулся.

– Видите, какая каша получается, – сказал он. – Взять картину было некому, но ее взяли. Заказать это ограбление тоже, казалось бы, некому, но кто-то ведь его заказал! Да, картины Леонардо не коллекционируют – по крайней мере, еще никто вслух, публично не признался, что этим занимается. Так мало ли в чем порой не признаются люди! Разумеется, мы станем искать заказчика. Но мне почему-то кажется, что с вашей помощью мы найдем его намного быстрее. Даже самые запутанные и сложные дела порой помогает раскрыть вовремя услышанная сплетня... Вы понимаете, о чем я говорю?

– В общем, да, – сказала Ирина. – Не думаю, что у меня хоть что-то получится, о таких делах в салонах не болтают, но я обязана хотя бы попытаться что-то узнать...

– Только очень, очень осторожно, – попросил Федор Филиппович.

– Ну, разумеется.

– А ты, Глеб Петрович, – сказал генерал, – займись сотрудниками музея. Начать советую с охраны, потому что сигнализация...

Сиверов наконец отвернулся от окна и стал, скрестив на груди руки и привалившись задом к подоконнику.

– Не думаю, что этим стоит заниматься, – объявил он.

– То есть как это "не стоит"? – изумился Потапчук. – Чем именно, по-твоему, нам не стоит заниматься – проверкой охраны или поисками картины? Может, ну ее, в самом деле, в болото? Какая нам разница, где она висит?

– Я имел в виду проверку охраны, – сказал Сиверов, не обратив внимания на прозвучавший в словах Федора Филипповича сарказм. – Это пустая трата времени, охрана ни при чем. Я знаю, кто украл "Мадонну".

Ирина вторично на протяжении суток испытала шок. Она посмотрела на Потапчука и удивилась еще больше: вместо того чтобы рассердиться на глупую шутку или, наоборот, обрадоваться осведомленности своего подчиненного, который, не сходя с места, раскрыл преступление века, Федор Филиппович, казалось, погрузился в глубокую задумчивость. Он сидел опустив голову и теребил кончик носа.

– Так, – бормотал он, вторя собственным мыслям, – так-так-так... А если так?.. Тогда... ага... Да, – сказал он наконец, подняв голову, – похоже, все сходится. Вот наглецы!

– Не то слово, – кивнул Сиверов. – Как они нас, а?

Ирина наконец обрела утраченный было дар речи.

– Погодите, – сказала она. – Что все это значит? Вы сказали, что знаете...

– Кто украл картину, – закончил за нее Сиверов. – Да, знаю.

– И кто же?

– Я, – сказал Слепой. – Точнее, мы с Федором Филипповичем.

* * *

Утро выдалось ясное и холодное, хотя заморозков пока не было. Солнце еще не взошло, но небо уже налилось яркой голубизной. Над головой, ловя расправленными крыльями первые утренние лучи, с пронзительными криками кружились чайки. Птиц было несметное количество, как будто высокий земляной вал, у подножия которого стояли Егорыч с Петрухой, ограждал не полигон для складирования твердых бытовых отходов – попросту говоря, свалку, – а морской берег, на котором Егорыч бывал в незапамятные времена своей счастливой юности, а молодой Петруха и вовсе никогда не был.

Егорыч выудил из кармана прожженной и засаленной куртки заначенный с вечера бычок, ловко прикурил от спички и задымил, как паровоз, задумчиво следя за полетом птиц, сменивших водную стихию на сытое раздолье мусорных гор. Ему вдруг подумалось, что раскинувшийся перед ним пейзаж напоминает, наверное, Голландию, которая почитай что вся расположена ниже уровня моря и защищена от затопления дамбами. А еще, говорят, в Новом Орлеане такая же история – тоже дамбы и тоже ниже уровня моря... "Ох, затопит их когда-нибудь, – подумал Егорыч, экономно присасываясь к коричневому от проступившей сквозь влажную бумагу табачной смолы окурку, – как пить дать затопит! Дунет ветер посильнее, волна поднимется, и пишите письма мелким почерком – на дно морское, до востребования..."

Насчет дамб и уровня моря он буквально накануне прочел в подобранной здесь же, на свалке, газете и до сих пор переживал за обитателей далеких заморских стран, которые не нашли себе лучшего места для жизни, чем какие-то котловины, постоянно находящиеся под угрозой полного затопления. А то еще на склонах вулканов селятся, как будто на земле места мало!

Егорыч вечно переживал за кого-нибудь – в основном за тех, кто жил далеко от него и кого он, Егорыч, сроду в глаза не видел и увидеть не рассчитывал. Душа человеческая так устроена, что непременно ей требуется за кого-то переживать – неважно, грустить или радоваться, лишь бы переживать. Покуда душа переживает, можно не сомневаться, что она еще не выветрилась; а за кого переживать – неважно, хоть бы и за себя. За себя переживать Егорычу было поздно: жизнь его окончательно сложилась и устоялась, конец ее просматривался впереди очень даже отчетливо, и такая определенность старика вполне устраивала. А за тех, кто его окружал, переживать было не только бесполезно, но и тяжело, можно сказать, невозможно. Старость сама по себе штука неприятная, а уж трудная старость – стократ. И немудрено, что все, кто пытается ее еще больше затруднить, вызывают у человека эмоции, которые положительными не назовешь. Где уж за них переживать, когда так и взял бы полено потолще да по хребтам, по хребтам! Что за люди, ей-богу?! Сами не живут и другим не дают...

– Ну, чего там у тебя, блаженный? – ворчливо спросил он у Петрухи, который, присев на корточки у весело журчавшего среди чахлых зарослей лозы и мусорных куч ручейка, внимательно что-то разглядывал.

– Так бутылка зе, – шепеляво ответил Петруха.

– Так хрен ли ты с ней возишься? Клади в сумку, и айда! Магазин скоро откроется, а у нас с тобой еще даже на буханку хлеба не набралось, не говоря уж про вино! Винца-то, небось хочешь?

– Хоцу, – расплываясь в беззубой улыбке, ответил простодушный Петруха.

Рожа у него была чумазая, как у кочегара, на кончике курносого носа висела мутная капля. Одет Петруха был в драный дерматиновый пиджак, синтетическое покрытие которого облупилось, отстало чешуйками, выставив напоказ грязную матерчатую основу. Под пиджаком был растянутый свитер с прожженной дырой на брюхе, а ниже – мешковатые джинсы, покрытые сплошным узором пятен самого различного цвета, размера и формы. На ногах у Петрухи были подобранные на свалке девичьи серебристые кроссовки на модной несколько лет назад высоченной платформе. Правый лопнул, и из дыры высовывался черный Петрухин палец с треснувшим вдоль, неровно обломанным ногтем.

– Может, ты и бабу хочешь? – не удержавшись, поддел его Егорыч.

– Хоцу, – улыбаясь еще шире, ответил Петруха. Он был немного придурковат; обычно Егорыч не дразнил убогого, а, наоборот, привечал как мог, но сегодня с утра настроение у него было совсем никудышное, да и поясница что-то разгулялась – не иначе к перемене погоды...

– Слюни подбери, – посоветовал старик. – Бабу ему... Ты бы помылся сначала, а то тебе скоро не то что баба – продавщица в винном отделе ни хрена не даст.

– Зато около церкви хорошо подают, – резонно возразил Петруха, который хоть и был дурачок, но выгоду свою блюсти умел.

– Да ты что, башка твоя дырявая, опять на паперть ходил?! – напустился на него Егорыч. – Помяни мое слово, подрежут там тебя когда-нибудь! Это ж Генки Хромого земля, а у него с чужими разговор короткий!

– А я убегу, – совсем по-детски заявил Петруха, надув обветренные, растрескавшиеся губы.

– Убегу... – передразнил Егорыч и бросил окурок в ручей. Крошечный, не больше сантиметра, окурок не долетел, застрял в гнилом бурьяне, покачался немного и провалился вниз, оставив после себя только завитую штопором струйку дыма. – И-эх! Дурак ты, дурак... Ну и леший с тобой. Подохнешь – я плакать не стану, так и знай. Ну, чего возишься!

– Бутылка, – повторил Петруха и, не вставая с корточек, показал Егорычу свою находку, мокрую от ледяной воды, в которой он ее полоскал.

Бутылка оказалась никчемная – фигурная, в виде скрипки, да еще и с отбитым краешком, не то из-под ликера, не то из-под какого-то дамского вина – сразу видно, что плохонького, раз налили его в такую красивую тару. Сдать эту бутылку не было никакой возможности, и, одолеваемый дурным настроением, болью в пояснице, а также скверной одеколонной отрыжкой, Егорыч тут же, не сходя с места и не особо выбирая выражения, выложил Петрухе все, что думал о его находке, а заодно и о нем самом.

Петруха не обиделся – он никогда не обижался, ума у него на это не хватало – и заявил, что, раз превратить бутылку в деньги не получится, он, Петруха, заберет ее домой, в свою нору, оборудованную в старом железнодорожном контейнере, и станет использовать как вазу для цветов.

Намерение этого неумытого недоумка украсить свой так называемый быт почему-то окончательно вывело Егорыча из себя. Изрыгая невнятную брань, старик шагнул вперед и грубо вырвал злополучную бутылку из протянутой Петрухиной руки. При этом он поскользнулся на мокром глинистом бережке, и его правая нога с плеском погрузилась в ручей по самую щиколотку. Худой ботинок немедленно наполнился ледяной водицей; окончательно рассвирепев, старик размахнулся и что было сил запустил проклятой посудиной в мировое пространство.

Силы у него были уже не те, что прежде, и бутылка, блеснув в лучах восходящего солнца мокрым, отмытым до полной прозрачности боком, пролетела каких-нибудь пять метров и плюхнулась в воду, немного не долетев до противоположного берега ручья. Ручей в этом месте разливался широко и привольно, с журчанием омывая драные автомобильные покрышки, какие-то гнилые бревна, замшелые глыбы бетона, ржавый кузов древнего горбатого "запорожца" и бог весть какой еще хлам.

Бутылка, упав в воду, подняла мелкую волну, которая всколыхнула болтавшийся на поверхности, запутавшийся в корягах и поникшей лозе мусор. На середину ручья, покачиваясь, выплыл обломок доски, за ним – рваный, потертый, полузатонувший пластиковый пакет с изображением улыбающейся красотки, а следом из-за покореженного, проржавевшего насквозь автомобильного кузова неторопливо, будто в страшном сне, выдвинулось, проплыло метра два и снова остановилось, зацепившись за камень, нечто, при виде чего Егорыч вмиг позабыл и о промокшем ботинке, и о ноющей пояснице, и вообще обо всем на свете.

Оно, это нечто, было одето в большую, не по размеру, подростковую куртку с яркими полосами и вставками, мешковатые джинсы, белые кроссовки и каким-то чудом удержавшуюся на голове бейсбольную кепку. Тело лежало на воде лицом вниз и не шевелилось, лишь плавно покачивались на волнах широко раскинутые руки и ноги.

– Ах ты, мать твою семь-восемь! Что ж это за день такой?! – огорченно воскликнул Егорыч. – Гляди, Петруха, мальчонка утоп! Ах, чтоб тебя с твоей бутылкой!..

Умнее всего, конечно, сейчас было бы просто повернуться и уйти, сделав вид, что никакого тела в ручье нет, а если даже и есть, то они, Егорыч с Пеструхой, его и в глаза не видели. Ведь поначалу-то они его и вправду не заметили, так могли ведь и теперь не заметить! Факт, могли.

Кто-то другой на их месте, наверное, так и поступил бы. Но Петруха был блаженный, который не мог равнодушно пройти мимо птички с перебитым крылышком и вечно подкармливал бродячих собак, которые бегали за ним повсюду. Он бы и чаек на свалке кормил, но те и без него чувствовали себя неплохо и плевать хотели на его угощение. Что же до Егорыча, то он, как уже было сказано, вечно за кого-нибудь переживал. И сейчас, углядев в замусоренном ручье, журчащем в ста метрах от свалки, тело маленького, не старше восьми-девяти лет, мальчонки, одетого чисто, по-городскому, он вообразил себе его родителей, которые сходят с ума от беспокойства, и немедленно начал за них переживать.

Помимо этих переживаний, однако, у Егорыча имелись и еще кое-какие соображения, не столь альтруистические, зато куда более рациональные. Дело было в Петрухе, который, черт его подери, совершенно не умел держать язык за зубами. Все, что узнавал он, в очень скором времени становилось известно всем без исключения обитателям свалки, среди которых попадались очень разные люди. Это ведь только в кино да в книжках пишут про какую-то там взаимовыручку и прочие распрекрасные вещи. На самом-то деле каждый выживает, как умеет, каждый за себя, и если представится, скажем, возможность свалить свою вину на соседа да еще и прибрать при этом к рукам его немудреное имущество... Ну, словом, тут не каждый удержится от соблазна.

И потом – мальчонка. Неспроста ведь он тут, в ручье, болтается! Не купаться же он сюда пришел – в октябре-то месяце! Рыбы тут никакой тоже сроду не водилось, зато любителей с пьяных глаз сотворить что-нибудь непотребное хватало с избытком. Им ведь, чертям, все равно – что бомжиха вшивая, что мальчонка, что дырка в заборе...

Вот и получалось, что, если Егорыч сейчас, скажем, тихонько повернется и уйдет, о его находке уже к вечеру будет знать вся свалка – Петруха раззвонит да еще и приплетет что-нибудь с перепугу. Не позднее завтрашнего утра эта история дойдет до ментов, а те долго разбираться не станут. Труп есть, подозреваемый имеется... Бока намнут, защемят пальцы левой руки между дверью и косяком, и сам не заметишь, как правой любое признание не глядя подмахнешь, лишь бы перестали мордовать. Так и сдохнешь потом на нарах, возле параши...

– Спасать надо! – всполошился Петруха.

"Спасать" у него прозвучало как "шпашачь". Егорыч, стоя одной ногой в холодной воде, плюнул в сердцах и постучал себя по лбу согнутым пальцем.

– Какое там "шпашачь", дурья твоя башка! Не видишь – помер парнишка! Поглядеть бы надо...

Петруха не возражал, однако и в воду лезть, похоже, не собирался. Егорыч подумал о своем ревматизме, но, поскольку одна нога у него все равно уже промокла, махнул на все рукой и решительно зашлепал по воде к тому месту, где лицом вниз плавал покойник.

На середине ручья воды было почти по колено. Утопленник качался на поднятых Егорычем волнах, будто норовя нырнуть и спрятаться от незнакомого старого оборванца под берегом, как бобер. "Раньше надо было прятаться, – с некоторым сочувствием подумал Егорыч, подходя к трупу вплотную. – А теперь ты в прятки не игрок. Только разок тебе спрятаться и осталось – в земельку, под дерновое одеяльце..."

Покойников Егорыч не боялся, потому как за свою долгую жизнь насмотрелся их предостаточно – и свеженьких, и лежалых, и таких, на которых и глядеть-то было страшно, не то что трогать. Подойдя к утопленнику вплотную, старик наклонился и перевернул его на спину.

Он ожидал увидеть распухшее, посиневшее лицо, возможно, объеденное – если не рыбой, которая в этом ручье давно передохла, отравленная сочившейся со свалки дрянью, то крысами. Вместо этого его взгляду представилась совсем другая, совершенно неожиданная картина: у восьмилетнего пацана было лицо взрослого человека!

Егорыч отпрянул, выпустив утопленника, который с плеском погрузился в воду, а потом медленно всплыл, опять выставив наружу свое одутловатое, покрытое неживой бледностью лицо с сеткой мелких морщин вокруг неплотно закрытых глаз. Между веками поблескивала мутная полоска белка, и из-за этого казалось, что покойник подглядывает за Егорычем, мысленно покатываясь со смеху и готовясь отмочить какую-нибудь штуку – например, вскочить и во все горло заорать: "Гав!"

Немного придя в себя, Егорыч сообразил, что перед ним вовсе не мальчонка, на тело которого кто-то с неизвестной целью насадил голову взрослого мужика, а лилипут, нашедший свою смерть в этом богом забытом месте. Про бомжей-лилипутов Егорычу слышать не доводилось, а значит, мысль его с самого начала работала в правильном направлении: дело пахло уголовщиной. И очень могло статься, что друзья и родственники мертвого лилипута разыскивали его повсюду, обивали пороги в ментовке и, быть может, даже объявили за него награду...

Мысль о награде решила дело. Егорыч вцепился обеими руками в плечи разбухшей, тяжелой от студеной воды куртки и, пятясь, волоком потащил тело на берег.

– Ну, чего вылупился? – сказал он Петрухе, который, вытягивая шею, старался получше рассмотреть его улов. – К Васяне беги, пускай по своей мобиле ментов вызывает. Да скоренько, одна нога здесь, другая там...

Васяня жил здесь же, на свалке, и был большим человеком – бригадиром "картонщиков". Бомжи со всего района за небольшую плату тащили ему собранный на городских помойках картон, а Васяня перепродавал его скупщикам. Бизнес у него шел так хорошо, что Васяня со своей бабой горя не знал – питался магазинными продуктами, каждый день пил настоящую водку, курил хорошие сигареты и даже имел мобильный телефон. Понятно, что, связь с ментами он поддерживал, потому что без этого ему вряд ли удалось бы сохранить свое завидное положение на самой верхушке здешнего "общества".

Петруха, топоча своими несуразными кроссовками, убежал в сторону Васяниной хибары, а Егорыч, кряхтя и негромко матерясь сквозь зубы, принялся собирать хворост для костра, торопясь согреться, покуда простуда не согнула его в бараний рог.

Глава 4

Примерно за семь месяцев до того несчастливого дня, когда штатный экскурсовод Государственного Эрмитажа Кира Григорьевна Большакова обнаружила, что под пуленепробиваемым стеклом в зале Леонардо да Винчи вместо подлинника "Мадонны Литта" висит обыкновенная фоторепродукция, ветеран спецназа Павел Недосекин, уволенный вчистую по ранению, вышел из пивного бара "Веселая вобла".

На улице уже стемнело. Вместе с солнцем с городских улиц ушло нестойкое весеннее тепло, и все, что растаяло за день, превратившись в жидкую кашицу, теперь снова замерзло, образовав на тротуаре твердые, как железо, и скользкие, как мокрое мыло, ледяные бугры и колдобины, в которых сам черт запросто мог переломать себе ноги.

Недосекин шел, не разбирая дороги, засунув руки в карманы старого армейского бушлата и прижимая к груди подбородок, чтобы ледяной мартовский ветер не забирался под одежду. В зубах у него дымилась, прожигая ночь красным огоньком, сигарета, в голове немного шумело от выпитого пива – после контузии алкоголь стал плохо действовать на Павла, и пил он теперь редко и очень понемногу, – а в душе клубилась какая-то неопределенная муть.

Только что, буквально десять минут назад, за кружкой пива, в которое было щедро добавлено водки, он согласился участвовать в деле, в случае успеха сулившем очень солидный заработок.

О том, что ему сулило это дело в случае неудачи, Павел Недосекин старался не думать. Что тут думать-то? Сказано ведь: от сумы да от тюрьмы не зарекайся...

Вышло так, что Паша Недосекин, парень здоровый, косая сажень в плечах, только малость контуженный и с кое-как заштопанной дырой в легких, уже без малого полгода не мог найти работу и жил на нищенскую пенсию, которую положило ему родное государство за геройское поведение под чеченскими пулями. Гражданской специальности у Паши не было, и умел он, по сути, только одно – стрелять. Зато стрелял он хорошо и, уходя из армии по состоянию здоровья, не сомневался, что без труда устроится охранником в какую-нибудь солидную фирму.

Да не тут-то было!

Оказалось, что солидные фирмы, где Паша Недосекин мог бы найти применение своим талантам, калек на работу не берут. Конечно, в глаза его никто калекой не называл, однако вторая группа – это серьезно. Кадровикам и говорить ничего не надо было, Паша без труда читал ответ прямо по их физиономиям. Читал, молчком забирал свои документы и уходил, пока собеседник чего-нибудь не ляпнул и не схлопотал, чего доброго, по чавке. Спору нет, от тюрьмы Паша не зарекался, но и садиться туда не особенно спешил – это как на тот свет, никогда не поздно и всегда рано.

Пробовал он работать охранником в ресторане, но продержался там совсем недолго – недели две с половиной. Не мог он смотреть на эти сытые рыла, музыку эту, дебилами для дебилов придуманную, слышать не мог, и голова у него начинала раскалываться уже через полчаса нахождения в битком набитом обеденном зале, ритмично вибрирующем в такт этой самой музыке. И не поймешь, от чего было хуже – от шума или, может, от злости и раздражения...

Короче говоря, как только представился удобный случай, Паша дал своим эмоциям выход. Трое каких-то уродов, нализавшись до потери сознания, затеяли на танцевальной площадке драку, и Паша, в строгом соответствии со своими служебными обязанностями, помог всем троим покинуть заведение – кратчайшим, блин, путем, прямо сквозь витрину зеркального стекла стоимостью в полторы тонны баксов.

Уродов, всех троих, увезла "скорая", от витрины остались приятные воспоминания, публика, ясное дело, разбежалась, и Паше, естественно, тоже пришлось покинуть заведение – правда, не через окно, а нормальным путем, через дверь. "Тварь контуженная! – крикнул ему вслед хозяин кабака. – Отморозок чеченский!"

Паша даже не оглянулся: он уже отвел душу и вспомнил, что солдат ребенка не обидит. Кроме того, в обидных словах хозяина шалмана была-таки изрядная доля горькой правды, и Павел Недосекин это отлично понимал.

Как бы то ни было, а тот случай сослужил ему плохую службу. Слава о нем разнеслась по маленькому городку в мгновение ока, и работодатели, едва узнав, с кем имеют дело, сразу давали от ворот поворот. Можно было попытать счастья в Питере, но Недосекин не без оснований подозревал, что таких, как он, в Питере и без него навалом. Кроме того, оставлять на произвол судьбы доставшуюся в наследство от покойных родителей квартиру ему было жаль: это был его основной капитал, приберегаемый на самый черный день.

Чувствуя неумолимое приближение этого дня, Паша принял вполне естественное в сложившейся ситуации решение: пойти в криминал. С этой целью он по цепочке проверенных знакомых, друзей детства и двоюродных зятьев троюродных теток вышел на человека со странным именем Сало, который, по слухам, пользовался среди местных бандитов кое-каким авторитетом.

Сало, предупрежденный, по всей видимости, заранее, выслушал Павла внимательно и вроде бы даже сочувственно. На Пашины проблемы со здоровьем ему было плевать с высокой колокольни, зато способность "абитуриента" выбивать девяносто очков из ста возможных любым оружием его очень заинтересовала. "Ты, братан, не гони лошадей, – сказал он, хорошенько все обдумав. – На большую дорогу с большой выйти ты всегда успеешь, эта работа от тебя не уйдет. Заказов для хорошего стрелка на горизонте пока не видать, но наклевывается тут одна работенка, как раз по твоей части. Ты сожди недельку, я с братвой перетру и сам тебя найду".

Он даже предложил денег на первое время, но Паша от них отказался: протянуть какую-то несчастную неделю ему ничего не стоило, благо пенсию он получил только позавчера.

Правда, вместо обещанной недели прошло почти что полных две, но в один прекрасный день Сало, как и договаривались, позвонил Павлу домой и назначил встречу в "Веселой вобле". На встречу Сало явился не один, а с каким-то мужиком, меньше всего походившим на уголовника. Мужику было лет сорок или около того, ростом он был с Пашу, шириной плеч и прочими атрибутами мужественности Господь его тоже не обделил, а в его прямоугольном скуластом лице просматривалось что-то такое, из-за чего Недосекину, человеку военному, сразу захотелось стать по стойке "смирно". Одет незнакомец был просто – в темно-серый костюм и черную водолазку, – но это была простота того сорта, что стоит очень приличных бабок.

Сало смотрел на незнакомца снизу вверх, блатных понтов против обыкновения не швырял и вообще старался помалкивать. Да ему и говорить-то было некогда: незнакомец, пристально оглядев Пашу с ног до головы и рассеянно выслушав расточаемые Салом похвалы в Пашин адрес, небрежно махнул рукой и что-то неразборчиво обронил сквозь зубы, после чего Сало тихо слинял и больше не показывался.

Оставшись с Пашей наедине, незнакомец первым делом представился. Назвался он Петром Ивановичем, что почти наверняка не соответствовало действительности, и тут же, не сходя с места, разрешил называть себя просто Петром – для краткости, как – он объяснил. Потом он заказал коньяк и предложил выпить за союз Петра и Павла, приплетя сюда святых, Петропавловскую крепость и даже Петропавловск-Камчатский.

Недосекин не знал, как себя вести. На блатного этот Петр Иванович не походил, а для бизнесмена, решившего заказать конкурента, был как-то уж чересчур спортивен, подтянут и твердолик. Набивать себе цену, кажется, не имело смысла, да и непонятно было, что ему, этому странному Петру Ивановичу, от Паши надобно, какие именно качества его интересуют, чем следует щеголять в его присутствии, а о чем лучше помалкивать. Поэтому Паша решил поменьше говорить, а побольше слушать: раз уж такой человек, как Петр Иванович, перед которым откровенно робел даже отъявленный отморозок Сало, решил с ним встретиться, то он не станет просто играть в гляделки, а объяснит, надо полагать, что у него на уме.

Поэтому коньяк Паша только пригубил, а насчет союза Петра и Павла ничего не сказал, ограничившись одной скептической улыбкой. Петру Ивановичу это, кажется, понравилось; во всяком случае, вливать в Пашу выпивку насильно и набиваться в кореша он не стал, а для начала устроил что-то вроде допроса: кто таков, откуда, почему оказался на мели и чего, собственно, ожидал, обратившись за помощью к такому уроду, как Сало.

Эта любознательность, хоть и не слишком обрадовала Пашу Недосекина, выглядела вполне законной, тем более что Петр Иванович заранее за нее извинился и объяснил, не вдаваясь в подробности, что иначе просто нельзя: дело, дескать, намечается серьезное, не исключена возможность ментовской подставы, а Паша, как ни крути, в прошлом работал в силовых структурах. Поэтому отвечал Недосекин хоть и без лишних подробностей, кратко, но зато исчерпывающе. Услышав про контузию, Петр Иванович спросил: "Припадки?" Этот обидный, по сути дела, вопрос тоже был задан как-то так, что Паша не обиделся: было понятно, что это не праздное любопытство, а законный интерес человека, не желающего провалить тщательно спланированную операцию из-за чьего-то внезапного недомогания. Поэтому Паша ответил, что припадков у него не бывает, только изредка случаются головные боли, да и то вполне терпимые, и еще алкоголь после контузии разбирает его быстрее и основательней, чем прежде.

Петр Иванович при этих словах покосился на почти не тронутую Пашину рюмку, кивнул этак понимающе, с одобрением и наконец перешел к делу.

Ясно, что в подробности он по первому разу не вдавался, а сказал лишь, что намечается крупное дельце, связанное с проникновением в хорошо охраняемый музей и изъятием оттуда некоторого количества старинных золотых побрякушек, камешков и прочей бижутерии. При этом он счел нужным подчеркнуть, что речь идет не о банальном налете на витрину с рыжьем, каких навалом в любом ювелирном магазине, а о деле по-настоящему солидном, вроде тех, которые чаще случаются в кино, чем в реальной жизни.

Петр Иванович так и сказал: "Такое дело, как то, что мы затеваем, только по телику и увидишь. "Тринадцать друзей Оушена" смотрел? А "Гудзонского Ястреба"? Ну, вот..."

Тут Паша, конечно, насторожился. Потому что в молодые свои годы многое повидал и знал: на свете полным-полно людей, которые выглядят как все, а то и получше, а в голове у них при этом такая каша... Был у него, к примеру, школьный друг, отличный парень, не дурак выпить, пройтись по бабам и подраться и при этом умница, каких мало, – Паше в этом плане было до него, как до Парижа на карачках. В одной драке ему крепко дали по башке, и с тех пор, оставаясь все тем же распрекрасным товарищем, Пашин знакомый уже после третьей рюмки начинал горячо и очень убедительно втолковывать окружающим, что планету Земля исподволь, тайно захватывают марсиане – устраняют одного за другим самых умных и влиятельных людей, маскируются под них и начинают проводить свою политику, направленную, сами понимаете, на установление полного контроля над планетой, глобальное изменение климата по образу и подобию своего, марсианского, и поголовное истребление человечества...

Другой Пашин знакомый, тоже вполне нормальный мужик, до сих пор боролся за построение коммунизма. Ни хрена про этот свой коммунизм не знал и не понимал, а просто верил в него, как другие верят в Бога, и, стоило разговору за столом зайти о политике, принимался орать, колотить кулаками по столу и с пеной у рта выкрикивать бессмысленные лозунги, которые ему вбили в башку на заре туманной юности – сначала в пионерской организации, а потом в комсомоле...

Так что, услыхав про ограбление, спланированное по голливудскому сценарию, Паша Недосекин насторожился. В ограблениях он ни черта не смыслил, однако значение выражения "хорошо охраняемый" ему было понятно. А значение было очень простое: только сунься – костей не соберешь.

Он как раз размышлял над тем, как бы это поделикатнее послать уважаемого Петра Ивановича к чертовой матери, когда тот заговорил снова. "Я вижу, ты считаешь меня психом, – сказал он спокойно. – Во-первых, ты ошибаешься, а во-вторых, где ты видел, чтобы так называемые "нормальные" сделали хоть что-то стоящее?. С их "нормальной" точки зрения, ты, между прочим, тоже псих, да еще какой! Недаром для тебя в этом занюханном городишке работы нет. И не будет, не надейся, потому что ты такой, каков ты есть. В ОМОН тебя не возьмут по состоянию здоровья, в армию тоже, а без адреналина ты жить не можешь, я же вижу. Ну, скажи, что тебе терять? На что ты рассчитываешь, чего ждешь? Пока Сало тебе "тэтэшник" в руку вложит и пошлет на рынок? Тоже мне, карьера... Сядешь в два счета, и притом ни за что. А я тебе предлагаю настоящее дело. Ну?"

Все это были, конечно, слова, но слова правильные. Павел и сам так думал бессонными ночами, когда голова раскалывалась от боли и хотелось кого-нибудь убить – не за что-то и не ради чего-то, а просто так, от ненависти к тому полурастительному существованию, которое он теперь вел. Терять ему действительно было нечего, кроме квартиры, которая, если честно, успела осточертеть ему хуже горькой редьки. Когда сидишь круглые сутки в четырех стенах, потому что тебе некуда пойти и нечем заняться, даже дворец очень быстро превращается в тюрьму, в ненавистный застенок. Что уж говорить о двухкомнатной "хрущобе", давно нуждающейся в ремонте, который не на что сделать!

Короче говоря, Паша согласился, хотя и не сразу. После этого его познакомили с "коллегами", как их называл Петр Иванович, и посвятили в план предстоящей операции. План этот выглядел далеко не таким безумным, как могло показаться, – конечно, при том условии, что каждый из его новых "коллег" был именно тем, за кого себя выдавал. Времена узкой специализации наступили уже давно и, кажется, не думали кончаться. Петр Иванович это учел и подобрал команду в полном соответствии с требованиями эпохи. Каждый умел делать что-то одно, но зато умел хорошо, как никто, и каждый отвечал за свой участок работы. Ограбление планировалось, как секретная операция войсковой разведки, и это очень понравилось Недосекину. Все-таки Петр Иванович был правильный мужик; чувствовалось, что в недавнем прошлом он, как и Паша, носил камуфляж и погоны, только на погонах этих красовались не лычки, как у Недосекина, а офицерские звезды, о размере и количестве которых оставалось только догадываться.

Назвали Паше и сумму, на которую он мог рассчитывать в случае успеха. Сумма оказалась такой, что ради нее действительно стоило рискнуть. Поэтому Недосекин послал к черту последние сомнения и с головой окунулся в подготовку к налету, тем более что его обязанности были не слишком сложными. Он был, по словам Петра Ивановича, "стрелок на подхвате", и подготовка его заключалась в основном в изучении поэтажных планов музея и тренировках с новым для него оружием – пневматическим ружьем, которое стреляло не пульками и не шариками, а специальными дротиками, вроде тех, с помощью которых добывают крупных хищников для зоопарков и отлавливают бродячих собак.

Петр Иванович не торопился. До назначенного дня оставалось больше месяца, когда Павлу опять позвонил Сало и предложил встретиться в "Веселой вобле". Он сказал, что дело очень важное, и Павел, который вовсе не горел желанием снова увидеться с этим уголовником, был вынужден согласиться. В конце концов, это Сало познакомил его с Петром Ивановичем, помог вернуться к настоящей, полной напряжения и риска, истинно мужской жизни...

Сало не стал долго ходить вокруг да около, а сразу выложил карты на стол. У него было к Павлу деловое предложение – так, по крайней мере, он это назвал. Сало предложил Недосекину работу – разовую, но очень хорошо оплачиваемую – и выдал аванс в размере пяти тысяч американских долларов. За успешное выполнение работы ему было обещано еще десять, и Сало не стал скрывать, что отказ или неудача также не останутся без соответствующего "вознаграждения". "Такой расклад, братан, – объяснил Сало, – что деваться тебе некуда. Меня в угол зажали, а я, видишь, тебя зажимаю. Короче, если не сделаешь, что у тебя просят, или капнешь кому, тебе не жить. По-любому не жить, понял? Я тебя не пугаю, я тебе дело толкую, как оно все в натуре случится, если станешь вести себя как баран".

Пораскинув мозгами, Павел пришел к выводу, что быть бараном ему нет никакого резона. Здесь, на гражданке, были свои законы, совсем не те, что на войне, и Недосекин давно понял, что лучше им подчиниться. Иначе его очень быстро затопчут. Плетью обуха не перешибешь, и кодекс чести, утверждающий, что бегство позорно, не работает, когда на тебя с ревом и лязгом мчится тепловоз... Надо просто блюсти собственную выгоду, заботясь о том, чтобы тебе ничего за это не было, и только при этом условии ты станешь хозяином жизни.

Поэтому он принял предложение, положил деньги во внутренний карман, поближе к сердцу, допил щедро разбавленное водкой пиво, распрощался с Салом и покинул "Веселую воблу".

Он отправился домой пешком, хотя идти было не близко – считай, на другой конец города. Паша ощущал настоятельную необходимость в такой вот прогулке по ночному морозцу – надо было, во-первых, проветрить затуманенные "ершом" мозги, а во-вторых, обдумать свое дальнейшее поведение.

Ясно было, что военный пенсионер Павел Недосекин угодил в вилку, состоящую из двух, и притом одинаково неприятных, вариантов развития событий. Что бы он сейчас ни предпринял, что бы ни решил, риск все равно оставался очень большим. И предугадать, чем все закончится, не было никакой возможности. Оставалась только арифметика...

Арифметика была простая: вариант, предложенный Салом, обещал сделать Пашу Недосекина богаче на целых пятнадцать тысяч долларов. Пять из этих пятнадцати тысяч сейчас лежали у него в кармане, согревая душу. Это были не обещания и посулы, а живые, реальные деньги, имеющие свободное хождение по всему земному шару. Конечно, Сало – уголовник, урка, и верить ему нельзя, но денежки – вот они, делай с ними что хочешь – перебирай, пересчитывай, трать, в конце концов...

Вдохновленный последней мыслью, Паша свернул в гостеприимно распахнутые двери магазина и вскоре вышел оттуда, запихивая в глубокий карман бушлата бутылку водки. Он знал, что назавтра у него будет зверски трещать голова, но это будет завтра, а сегодня он ощущал настоятельную потребность выпить – выпить хорошо, по-настоящему. Он не собирался напиваться в баре или на улице, где мог ненароком начудить по пьяному делу, а направился домой. В конце концов, новую работу следовало не только обмозговать, но и обмыть, как полагается, чтобы все прошло гладко – без сучка, без задоринки...

И, подумав об этом, Паша понял, что решение уже пришло – само пришло, можно сказать, без его участия. И сразу успокоился, потому что был солдатом и очень не любил все эти колебания и раздумья.

Родной подъезд встретил его теплом и ярким светом, который был особенно приятен после непроглядной тьмы скованной последним мартовским морозом окраинной улицы. Металлическая дверь знакомо клацнула магнитным замком, закрывшись у него за спиной, и Павел, шагая через две ступеньки, стал подниматься к себе на третий этаж.

Навстречу ему кто-то неторопливо спускался, и, миновав площадку второго этажа, Паша увидел какого-то незнакомого мужичонку – невысокого, в аккуратном черном полупальто и зимней шапке пирожком, с бритым невыразительным лицом, на котором поблескивали, отражая электрический свет, узкие прямоугольные очки в тончайшей металлической оправе.

Павел окинул его быстрым взглядом, автоматически, в силу давно укоренившейся привычки, оценивая незнакомца как потенциального противника, и пришел к выводу, что может заломать этого мозгляка одной левой даже при условии, что правую ему привяжут за спину, а у мозгляка в руках будет нож или даже топор. Вынеся этот вердикт, Недосекин мигом потерял к повстречавшемуся ему на лестнице человеку всякий интерес.

Они сблизились. Недосекин даже не подумал посторониться, хотя его широкие плечи перегораживали почти весь лестничный марш. Мозгляк, как и следовало ожидать, развернул корпус, чтобы интеллигентно проскользнуть мимо некультурного аборигена бочком, и вдруг прямо из этого крайне неудобного положения нанес Павлу короткий, без замаха, неожиданно сильный удар в середину лица.

Удар был не просто сильный, а сокрушительный. Недосекин даже не почувствовал боли. Перед глазами у него вспыхнул ослепительный белый свет, и он потерял сознание раньше, чем его затылок с треском ударился о кафельный пол лестничной площадки.

Очкарик в полупальто аккуратно переступил через распростертое на разлинованном шахматными клетками полу бесчувственное тело, спустился по лестнице и вышел из подъезда. К подъезду сейчас же подъехал неприметный "москвич". Стукнула дверца, шипованные колеса прошуршали по смерзшейся снеговой жиже, окутанные туманным облачком пара из выхлопной трубы рубиновые габаритные огни скрылись за поворотом.

* * *

Услышав звук подъехавшей машины, Гаркуша осторожно отодвинул занавеску и выглянул в окно. Внизу, на расчищенной от подтаявшего снега площадке у запертых ворот гаража, стояла знакомая белая "девятка", до самой крыши забрызганная дорожной грязью.

– Сам пожаловал, – сообщил Гаркуша.

– Сам, сам, – проворчал Бек, выковыривая из мятой пачки сигарету. – Пожрать-то привез?

– А я почем знаю? – сказал Гаркуша и снова выглянул в окно.

Небо над поселком было синее-синее, какое бывает только с приходом настоящей весны. Заметно потеплевшее солнце, изголодавшись за зиму, жадно глодало почерневшие, усеянные опавшей сосновой хвоей сугробы, и они таяли прямо на глазах. Из ноздреватого снега к синему небу возносились рыжие колонны сосновых стволов, колючие кроны казались неправдоподобно зелеными, да и весь вид, открывавшийся из окна мансарды, казался каким-то чересчур ярким и контрастным, как на рекламном фотоплакате или на картине начинающего живописца, компенсирующего отсутствие умения и таланта яркостью локальных, ничем не разбавленных цветов.

Гаркуша увидел, как из машины выбрался Кот и, открыв багажник, достал оттуда два туго набитых пластиковых хозяйственных пакета. Вслед за ним из "девятки" вылез какой-то незнакомый Гаркуше фраер, выглядевший как фанат фильма "Люди в черном" – темноволосый, в черной кожаной куртке, черных брюках, черных, старательно начищенных ботинках, черных перчатках и черных солнцезащитных очках. Фраер открыл заднюю дверь машины, взял с сиденья спортивную сумку – понятное дело, тоже черную.

– Фраера какого-то привез, – сказал Гаркуша, ни к кому конкретно не обращаясь.

Бек тяжело поднялся, заставив кресло-качалку жалобно скрипнуть, и, шаркая ногами, подошел к окну. Незакуренная сигарета свисала с его нижней губы, на щеках темнела недельная щетина. Поверх растянутого свитера на Беке была надета старая стеганая безрукавка, мятые брюки пузырились на коленях – словом, выглядел он как опустившийся алкаш после продолжительного запоя.

Короткий тоже соскочил со стола, на котором сидел, болтая ногами, подбежал, топоча, как дитя малое, к окну, оттер плечом Гаркушу и, привстав на цыпочки, посмотрел, кто приехал.

– Черный Человек, Черный Человек! – пропищал он в притворном ужасе и забегал по комнате, будто ища, куда спрятаться.

Бек покосился на него через плечо.

– Слышь, недомерок, кончай дурковать! – ворчливо произнес он. – Достали уже твои фокусы, в натуре...

Короткий остановился посреди комнаты:

– Как ты меня назвал?

Бек медленно развернулся всем корпусом.

– Недомерком, – с удовольствием повторил он. – А что, не в жилу? Погоди, я другое слово подберу... Ну, например, обмылок. Так лучше?

Вместо ответа Короткий вдруг сделал неуловимое движение левой рукой и всей пятерней вцепился Беку в промежность. Несмотря на маленький рост, рука у него была железная – Бек охнул, согнулся пополам и сейчас же испуганно отдернул голову, едва не напоровшись левым глазом на узкое лезвие пружинного ножа, неизвестно каким путем оказавшегося у Короткого в свободной руке.

– Может, повторишь еще раз? – вкрадчиво предложил Короткий.

– Ты что, с-сука, шуток не понимаешь? – с натугой просипел Бек. Морда у него посинела от боли, а голову он все еще держал задранной, напоминая испуганную лошадь.

– Шутки я понимаю, – сказал Короткий. Он убрал нож от Бекова лица и переместил его ниже – туда, где его левая рука крепко сжимала нечто, представлявшее, по всей видимости, для Бека какую-то ценность. – Я и сам люблю пошутить.

Вот чикну сейчас ножичком, а потом вместе посмеемся. Правда?

Гаркуша промолчал. Он не любил такие вещи и, хоть Бек был кругом не прав, считал все-таки, что Короткий мог бы повести себя как-то иначе – не так резко, что ли...

Зато очкастый Клава, который все это время молча пялился в свой верный ноутбук и лишь изредка щелкал кнопками мыши, оторвал взгляд от экрана и с напускной серьезностью произнес:

– Факт, посмеемся. Нет, правда, Бек, соглашайся! Это почти не больно, зато потом завяжешь, покончишь с преступным прошлым, запишешься в хор мальчиков... Глядишь, со временем карьеру сделаешь, станешь вторым Демисом Руссосом...

– Каким еще сосом? – свирепо просипел Бек, на мгновение забыв о нависшей над его мужским хозяйством угрозе. – Фильтруй базар, ты, глиста очкастая, пока...

– Сначала закончи со мной, – вежливо напомнил ему Короткий и сильнее сжал ладонь, отчего Бек охнул и сосредоточил свое внимание на нем. – Не спорю, – продолжал Короткий, – ростом я не вышел. Это мне не нравится, и еще больше мне не нравится, когда мне об этом напоминают такие здоровенные куски дерьма, как ты. Я терплю дурацкую кличку, которую вы мне дали, но это все, что я согласен от вас терпеть. Это касается всех, и в первую очередь тебя, Бек. Ты меня понял?

– Да пошел ты, урод, – сказал Бек, явно не привыкший прислушиваться к голосу рассудка.

Гаркуша увидел, какое стало у Короткого лицо, и подобрался, готовясь прыгнуть. Правда, он понятия не имел, что именно собирается предпринять, но что-то предпринять было просто необходимо: в маленьких, сделавшихся похожими на две черные щелки глазах Короткого светилась твердая решимость сделать Бека калекой, а может, и мертвецом.

Спас Бека только приход Кота, который неожиданно появился в дверях с двумя набитыми жратвой пакетами и остановился на пороге, мрачно озирая представшую перед ним картину.

– Отставить, – сказал он негромко, и Гаркуша с облегчением увидел, как смягчился Короткий и как свирепый огонек убийства погас в его широко и невинно распахнувшихся глазах. – Что происходит? – спросил Кот, ни к кому конкретно не обращаясь.

– Мы играем, – сообщил ему Короткий, обернувшись через плечо. – Шутим, резвимся... Словом, коротаем время.

Гаркуша заметил, что нож куда-то исчез, так же незаметно, как появился, и в очередной раз зарекся ссориться с Коротким.

– Поиграли, и будет, – спокойно сказал Кот.

Вникать в детали он не стал, да и во что тут было вникать? Кот знал Бека, знал Короткого и, только раз глянув, наверняка мог бы с ходу во всех подробностях рассказать, как и почему они сцепились.

– Будет, – с легким нажимом повторил Кот, видя, что Короткий не торопится отпускать свою жертву.

Короткий разжал ладонь. Гаркуше показалось, что напоследок он сдавил ее посильнее, но полной уверенности у него не было. Бек застонал, схватился обеими руками за свое отдавленное хозяйство и, неестественно переставляя ноги, поковылял к ближайшему стулу.

– Чтобы я этого больше не видел, – по-прежнему не повышая голоса, сказал Кот. – Я вас, идиотов, не для того чуть ли не по всей России собирал, чтоб вы друг друга калечили. Скоро на дело, а вы как дети малые...

– Кстати, о деле, – продолжая пялиться в экран ноутбука и щелкать мышкой, рассеянно проговорил Клава. – Куда подевался Сека? Где он, наш герой? Наш, не побоюсь этого слова, Вильгельм Телль...

Кот крякнул, поставил на пол у стены свои пакеты и вынул из кармана дорогого кашемирового пальто пачку "Данхилл".

– Об этом я и говорю, – сказал он раздраженно. – Сека выбыл.

Все повернулись к нему, включая все еще нянчившего свой персональный омлет Бека и даже Клаву, который ради такого случая на время оставил в покое компьютер.

– Вот так штука, – сказал своим дребезжащим голоском Короткий и запрыгнул на стол, где и уселся, болтая ногами в сильно поношенных белых кроссовках.

Гаркуша снова поразился тому, как ловко у этого коротышки получаются такие вещи. Край стола приходился ему вровень с грудью, и сесть на стол для него было все равно что нормальному человеку на забор. Гаркуша представил себя на месте Короткого и усомнился в своей способности проделать подобный трюк.

– Что случилось? – спросил он.

Кот порывистым движением вынул из кармана золоченую зажигалку и принялся раздраженно вертеть колесико. Было невооруженным глазом видно, что он зол, как черт, и едва сдерживается.

– Этот кретин, – сказал Кот, закурив наконец сигарету, – получил в рыло и теперь валяется в больнице. Верхняя челюсть пополам, нос вдребезги, говорить не может, ничего не может... – Он глубоко, нервно затянулся. – Я говорил с врачом. Этот Айболит даже приблизительно не может сказать, когда у него все срастется. Нужна челюстная операция, нужно собирать по кускам нос... Вдобавок ко всему у него еще и сильное сотрясение мозга. Учитывая армейскую контузию, это может кончиться чем угодно, вплоть до полного идиотизма. Короче, про Секу можно забыть, ясно?

– Ничего себе, – сказал Клава. – Интересно, кто его так отделал?

– Отделал – не то слово, – проворчал Кот, опускаясь в кресло-качалку, где до этого сидел Бек. – Если верить врачу, его ударили всего один раз, причем голой рукой... А кто... Откуда мне знать? Он же не говорит ни черта, валяется без сознания, как бревно, вместо морды сплошные бинты...

Клава присвистнул.

– А вот это мне уже совсем не нравится, – сказал он, поправляя очки. – Это странно, а значит – опасно...

– Не знаю, – проворчал Кот, дымя сигаретой. – Не вижу ничего странного. Он же спецназовец, их таким вещам обучают. Может, встретил кого-то из старых дружков, брякнул что-нибудь не то... Когда его доставили в больницу, он был сильно поддавши, а в кармане у него еще бутылка лежала. Так что...

Не договорив, он поднялся, вернулся к двери и выглянул в коридор:

– Заходи.

В комнату вошел тот самый фраер в темных очках, со спортивной сумкой через плечо. Очки свои он не снял даже в помещении, так что глаз было не разглядеть. Выражение лица у него было как у дубовой колоды – не в том смысле, что тупое, а в том, что непроницаемое, держался он свободно, как будто даже не догадывался, куда пришел и что за люди на него сейчас смотрят.

– Пришлось подыскать Секе замену, – сказал Кот. – Вот, знакомьтесь, это...

– Черный Человек! – опять заверещал Короткий, к которому после расправы над Беком вернулось прекрасное настроение.

– Черный так Черный, – усмехнулся Кот. – Ты не возражаешь? – спросил он у фраера.

Фраер, которому с легкой руки Короткого теперь предстояло на некоторое время стать Черным, равнодушно пожал плечами и опустил на пол сумку.

– Ты где его нарыл? – подал голос Бек, который уже немного пришел в себя.

– Где надо, – ответил Кот и снова уселся в кресло.

Бек наконец вспомнил, что во рту у него торчит сигарета, чиркнул дешевой одноразовой зажигалкой, закурил и, поднявшись со стула, приблизился к Черному. Вытянув шею и слегка наклонившись, он сунулся носом чуть ли не в самое его лицо – сначала с одной стороны, потом с другой, будто принюхиваясь или пытаясь заглянуть под темные очки, а потом пошел вокруг него разболтанной блатной походочкой, оглядывая со всех сторон, как неодушевленный предмет.

– Странный запах, – сообщил Бек, закончив обход. – Мусором воняет...

Гаркуша подавил вздох: едва избавившись от одних неприятностей, Бек уже искал другие. Впрочем, этот фраерок, с головы до ног одетый во все черное, как какой-то доморощенный ангел смерти, Гаркуше тоже не нравился. Было неизвестно, кто он такой, откуда взялся, чем дышит и на что годится. А кроме того, учитывая масштаб затеянной ими операции, расслабляться и благодушествовать все они не имели права: на каждом шагу их могла подстерегать ментовская подстава, так что в чем-то Бек, несомненно, был прав...

Черный не обратил на реплику Бека внимания, словно тот и вовсе ничего не говорил. Темные стекла очков бесстрастно поблескивали, на бледном спокойном лице не дрогнул ни один мускул.

– Уймись, Бек, – сказал Кот. – Сядь. Черный – человек проверенный. У него такие рекомендации, какие никому из вас даже и не снились.

– Рекомендации, надеюсь, не с Петровки? – поинтересовался Короткий, вытряхивая из лежавшей на столе пачки сигарету.

Черный снова промолчал. Задумчивый Клава, блестя стеклами очков, развернулся на своем крутящемся стуле и, не вставая, подбросил в затухающий камин березовое полено.

– Какая там Петровка, – сказал Кот, снова окутываясь густым облаком табачного дыма. – Петровка в Москве, а мы – сам знаешь где...

– Да, действительно, – с легкой иронией согласился Короткий, – никак не привыкну.

– Рекомендации, – устраиваясь на жестком скрипучем стуле, недовольно проворчал Бек. – Рекомендации... А работать за него рекомендации станут? Кто он вообще такой?

– Стрелок, – ответил Кот. – Это все, что тебе нужно знать.

– Стрелок, – не унимался Бек. – Сигареты стреляет?

Не меняя выражения лица, даже не повернув в его сторону головы, Черный вдруг вскинул правую руку, и Гаркуша обмер, увидев в ней пистолет с глушителем. Если фокусы Короткого с ножом, который то возникал, то исчезал незаметно для постороннего глаза, могли удивить кого угодно, то этот трюк вообще был сродни волшебству: все-таки пистолет, да еще с глушителем, – это тебе не ножик...

Раньше, чем кто-нибудь успел среагировать, хлопнул выстрел. Выброшенная затвором гильза звякнула о каминную решетку, Черный опустил пистолет.

Гаркуша посмотрел на Бека. Он не удивился бы, увидев дыру у него в виске, но Бек как ни в чем не бывало сидел на стуле, держа сигарету между пальцами левой руки, и с нескрываемым презрением смотрел на Черного. Поискав глазами, Гаркуша нашел дырку, пробитую пулей в светлой сосновой обшивке стены.

– Ну, – сказал Бек, – и что это значит? Стенки дырявить любой дурак умеет. Или ты думал, что я тебя испугаюсь?

Гаркуша посмотрел на Кота. Тот сидел, вольно раскинувшись, в кресле-качалке, слегка покачивался и с совершенно непроницаемым лицом наблюдал за происходящим. Правда, глаза у него были слегка прищурены и как-то странно поблескивали, но что означает этот блеск, Гаркуша, честно говоря, не понял.

Тогда он посмотрел на Клаву. Он удивился: у Клавы был такой вид, словно он участвовал в каком-то очень смешном розыгрыше и сейчас, в кульминационный момент, пытался продержаться еще чуток, чтобы не заржать раньше времени, испортив тем самым все удовольствие.

Гаркуша перевел взгляд на Короткого, который откровенно наслаждался, оскалив в широкой улыбке свои мелкие испорченные зубы. Всем вокруг явно было очень весело, только Гаркуша, как и Бек, никак не мог понять, в чем соль шутки.

Он увидел, что все, не отрываясь, смотрят на Бека, тоже посмотрел на него и наконец-то сообразил, что к чему. Сообразить-то он сообразил, вот только поверить в это ему было трудно. Ведь Черный, когда стрелял, на Бека даже не смотрел!

Бек поднес сигарету ко рту, сунул ее в зубы.

– Нет, Кот... – начал он и осекся.

Потому что сигарета, закуренная им пару минут назад, не дымилась. Тлеющего уголька как не бывало, а вместо него из неровно оборванной, словно обгрызенной, бумажной трубочки торчали разлохмаченные волокна табака.

Глава 5

За окном светило яркое, уже по-настоящему весеннее солнышко, по жестяному карнизу громко барабанила капель, и, если повернуть голову, можно было увидеть, как крупные капли талой воды одна за другой срываются с края крыши и пролетают мимо окна, сверкая на солнце, как бриллианты. Время от времени по водосточной трубе с рассыпчатым грохотом съезжали готовые разбиться вдребезги на тротуаре пласты смерзшегося, слежавшегося снега; то и дело с крыши срывалась сосулька и с похожим на выстрел из пневматического ружья треском ударялась об асфальт.

Сиверов стоял у окна и курил, наблюдая, как по двору, матерясь и взывая к прохожим, бегает владелец "мерседеса", на крышу которого с высоты пятого этажа рухнуло центнера полтора подтаявшего, мокрого снега. Крыша была вдавлена, казалось, до самых спинок сидений, и в этом углублении уютно расположилась груда серых снеговых комьев вперемешку с кусками мутного льда. Снег рассыпался по капоту и крышке багажника, мелкие комья таяли, растворялись на черном мокром асфальте – словом, зрелище было печальное. Владелец "мерседеса", лысый как колено коротышка в расстегнутой кожанке, из-под которой выпирало круглое объемистое брюхо, размахивал руками и орал так, что его было слышно даже здесь, на самом верхнем этаже, и даже сквозь тройной стеклопакет. Судя по доносившимся до Глеба выкрикам, бедняга намеревался подать на коммунальщиков в суд и пустить коммунальные службы города-героя Москвы по миру без штанов – пускай у Лужкова кепку попросят и ей срам прикрывают...

Федор Филиппович, у которого подобные вещи уже давно перестали вызывать даже мимолетный интерес, сидел на удобном кожаном диванчике, листая принесенный с собой глянцевый журнал, выглядевший, по крайней мере на первый взгляд, как каталог ювелирных украшений. На журнальном столике перед ним курилась паром, остывая, чашка кофе, расстегнутый портфель стоял рядом на полу. Время от времени генерал отрывал взгляд от каталога и поверх очков смотрел на Сиверова. Он ждал доклада, но Глеб не торопился; можно было подумать, что его действительно занимает происходящее под окнами конспиративной квартиры безобразие.

Слепой докурил сигарету, раздавил окурок в стоявшей на подоконнике пепельнице и повернулся к Федору Филипповичу. На нем была короткая кожаная куртка – батареи в квартире были едва теплые, и снимать куртку совсем не хотелось. Глеб нацепил еще черную водолазку, черные кожаные перчатки торчали у него из кармана, а на переносице, по обыкновению, поблескивали темные очки в тонкой металлической оправе. В таком виде он здорово смахивал на того, кем являлся в действительности, и Федор Филиппович подумал, что в его подчиненном пропадает неплохой актер.

– Докладывай, – сказал он. – Как прошло внедрение?

Глеб пожал плечами.

– Как по маслу, – сказал он. – Даже подозрительно. Этот Кот принял меня, как родного.

– С такими рекомендациями да не принять? – сказал Федор Филиппович.

– Рекомендации... – Сиверов едва заметно усмехнулся, видимо что-то припомнив. – Интересно, чьи это были рекомендации?

– Это к делу не относится, – сказал Потапчук. – Если бы данная информация была тебе полезна, я бы тебя с ней ознакомил. А так...

– Меньше знаешь – лучше спишь, – закончил за него Глеб. – Согласен. Я только хочу быть уверен, что полученные вами данные... Ну, словом, что ваш стукач не выдумал всю эту историю, чтобы срубить пару лишних евро.

– В этом можешь не сомневаться, – успокоил его Потапчук. – Источник надежный, проверенный. Эти кретины действительно имеют в виду что-то вполне конкретное. Нет, какова наглость, а?! Ей-богу, я очень хорошо понимаю твои сомнения. Ограбление Эрмитажа – это что-то из области фантастики. Тебе удалось выяснить, на что именно они нацелились?

Глеб взял со стола пачку сигарет, задумчиво повертел в руках и бросил обратно.

– Представьте себе, да, – сказал он. – Только я не понимаю, зачем вы спрашиваете. У вас ведь каталог на коленях.

– Спрашиваю, чтобы получить достоверную информацию от своего лучшего агента, – строго пояснил Федор Филиппович. – А каталог, – он швырнул глянцевый журнал на столик, – каталог, Глеб Петрович, это так, догадки и предположения... Можешь, кстати, полюбопытствовать.

Сиверов взял со стола яркую глянцевую книжицу и быстро, невнимательно перелистал. Текста в каталоге было совсем чуть-чуть, да и то по-испански, зато фотографий хватало, и были они отменного качества. Фотограф был силен в композиции, и даже равнодушному к золоту и прочей бижутерии Глебу, глядя на снимки, поневоле захотелось подержать некоторые из этих вещиц в руках, ощутить их вес, почувствовать заключенный в них груз времени, прикоснуться к этому наследию кровавой истории великих завоеваний.

– Отчаянные ребята, – сказал он, кладя каталог на стол. – Замахнуться на такое дело...

– Так они действительно имеют в виду это? – уточнил Федор Филиппович, кивнув подбородком на каталог.

– Да, – сказал Глеб. – Сокровища испанской короны, золото инков, наследие конкистадоров... Парни спят и видят, как бы устроить крупный международный скандал и при этом стать богаче на... я даже не берусь предположить насколько. Нет, в самом деле, замысел смелый: с тюремных нар – прямиком в олигархи...

– Но-но, – строго сказал ему генерал, – ты не увлекайся. А то, глядишь, и тебе захочется... того, в олигархи.

– Заманчиво, – улыбнулся Глеб. – Только, на мой взгляд, дело это гиблое. План они разработали неплохой, очень подробный, но такие планы осуществляются только в кино. Малейшая случайность, непредвиденный сбой – и все идет прахом, а участники... Ну, тут уж кому как повезет. Кто-то оказывается в наручниках, а кто-то – на грязной земле, с пулей в кишках.

– Посмотрим, – не совсем понятно отреагировал на эту тираду Федор Филиппович и пригубил остывший кофе.

– Вам удалось выяснить, кто они такие? – спросил Глеб.

– Разумеется, – Федор Филиппович отодвинул чашку и поставил на колени портфель. Вынул оттуда старомодную картонную папку, развязал тесемки и начал выкладывать на стол какие-то бумаги. – Начнем с Кота, он же – Петр Иванович, идейный вдохновитель и организатор данного мероприятия. Настоящее имя – Андрей Иванович Васильев, год рождения – одна тысяча девятьсот шестьдесят третий от Рождества Христова. Образование – неоконченное высшее, судимостей три, и все на приличные сроки...

– По нему ни за что не скажешь, – заметил Глеб. – Он больше похож на бывшего военного, чем на урку.

– Он прилагает к этому много усилий, – сказал Потапчук. – И, кстати, любит представляться подполковником в отставке. Крупный аферист, но в организации вооруженных налетов до сих пор замечен не был. Вообще, до этого случая он предпочитал работать в одиночку, без партнеров, и отвечать только за себя.

– Да, – задумчиво произнес Глеб, – это довольно странно. Не мальчик, но муж... Странно! Обычно такие люди своих привычек не меняют. Впрочем, ради такого куша, – он постучал пальцем по яркой обложке каталога, – не грех один раз отступить от правил. Ну, хорошо... А что остальные?

Федор Филиппович порылся в бумагах, поправил очки.

– Про Недосекина ты знаешь, – сказал он. – Черт, агент перестарался, уложил его в реанимацию... Его бы расспросить хорошенько, припугнуть – глядишь, он бы нам что-то полезное и выложил.

– Вряд ли, – усомнился Глеб. – Он ведь, как я понял, в той системе человек новый... Ну, а остальные?..

– Остальные набраны с бору по сосенке. Хотя каждый из них является очень неплохим специалистом в своей области.

– Даже Бек?

– Бек – единственный настоящий уголовник из всей компании. Медвежатник, мастер по вскрытию самых хитрых замков любой конструкции – и механических, и электронных. За колючей проволокой провел в общей сложности шестнадцать лет, поэтому после твоей шуточки с сигаретой я бы не рекомендовал тебе поворачиваться к нему спиной.

– Я ни к кому из них не собираюсь поворачиваться спиной, – заверил его Глеб. – Хотя это не так-то просто... Ну, а что насчет Клавы?

– Не понимаю, – сказал генерал, – откуда у мужика женское имя?

– Федор Филиппович, – сказал Глеб, – да вы что? "Клава" на жаргоне компьютерщиков – это просто клавиатура. Видимо, кому-то из этих неандертальцев понравилось слово, вот вам и кличка...

– Да, действительно, – сказал Потапчук. – Клава – клавиатура... Это же очевидно. Тьфу ты черт! Маразм подкрался незаметно, хоть виден был издалека... Так вот, Клава, он же Игорь Зайцев. Программист-самоучка, никакого специального образования не получал, дважды привлекался за взлом компьютерных систем... А сколько раз не привлекался, потому что не был пойман за руку, никому, кроме него самого, не известно. В общем, хакер, причем, судя по некоторым отзывам, серьезный. Именно ему предстоит заняться камерами слежения, сигнализацией и прочей электронной требухой. Теперь Гаркуша. Это его настоящая фамилия, клички он себе пока не заработал. Профессиональный водитель, испытатель, гонщик, выступал за команду Тольятти. В данный момент остро нуждается в деньгах, поэтому на предложение Кота – Васильева клюнул сразу, без раздумий.

– Удивительно, – сказал Глеб. – Такая разношерстная компания... Надо отдать должное Коту, у него прекрасные организаторские способности. Хотя я на его месте ни за что не отважился бы идти на серьезное дело с такой разномастной шайкой. Ведь у него, по вашим же словам, три ходки за плечами. Не новичок, связи в уголовном мире у него должны быть очень широкие. Так неужели он не мог набрать настоящую команду, а не этот... цирк Шапито?

Федор Филиппович едва заметно усмехнулся.

– Настоящая команда – палка о двух концах, – заметил он. – Работать с ними, конечно, легче и спокойнее, но вот потом, когда дело сделано... Тогда надо либо честно делить добычу, да при этом еще и смотреть в оба, чтобы твои подельники тебя не объегорили, либо мочить этих подельников – всех до единого. А это непросто, коль скоро речь идет о настоящих профи. Того и гляди, самому перо в бок воткнут. То ли дело, как ты выразился, цирк Шапито! С одной стороны, тоже вроде бы профессионалы с узкой специализацией, а с другой – телята, валенки, которых можно просто кинуть, оставив у разбитого корыта.

– Резонно, – сказал Глеб. – Вот только Бек сюда никак не вписывается.

– Почему же не вписывается? Возможно, он просто разыгрывает отведенную ему Котом роль агрессивного дурака и всеобщего посмешища. С одной стороны, команда сплачивается на почве общей неприязни к нему, а с другой – его постепенно перестают воспринимать всерьез, а это очень удобно на тот случай, если Кот решит все-таки избавиться от своих коллег.

– Тогда Бек – великий артист. Вот уж действительно посмешище... Хотя, если кто-то и должен был стать всеобщим посмешищем, козлом отпущения, этаким клапаном для выпуска лишнего пара, так это не Бек, а Короткий...

– Ну и как? – спросил Потапчук. – Похож Короткий на клоуна?

– На кого угодно, только не на клоуна. Иногда, глядя на него, я забываю, какого он роста.

– Вот-вот. Именно этого он всю жизнь и добивается, на это и вкалывает с младых ногтей – чтобы быть не хуже, а лучше людей с нормальными физическими данными. Чтобы при своем мизерном росточке поглядывать на окружающих сверху вниз. Этакий, знаешь ли, умный и ловкий Гулливер в стране тупых великанов.

Глеб вынул из пачки сигарету и закурил.

– Задача если не похвальная, – заметил он, – то, по крайней мере, вызывающая сочувствие. И что же, он с самого детства самоутверждается, хватая всех, кто выше его, за яйца?

– До чего может дотянуться, за то и хватает, – проворчал Федор Филиппович. – Думаю, да, с самого детства, хотя так глубоко его биографию мы раскапывать не стали. И потом, он давно нашел иные способы самоутверждения. Тебе известно, что он профессиональный гимнаст, акробат?

– Нет, – ответил Глеб, – неизвестно. Хотя его ловкость впечатляет. Обычно лилипуты даже двигаются иначе, как-то неуклюже, а этот весь как пружина. Гимнаст и акробат, да?

– Да, причем без этих скидок, которые обычно делаются зрителями, идущими посмотреть на цирк лилипутов.

– Отвратительное зрелище, – заметил Глеб. – Уроды глазеют на уродов, и непонятно, кто хуже – те, кто кривляется на сцене, или те, кто гогочет, показывая на них пальцем...

– Разумеется, хуже те, кто глазеет, – сказал Потапчук. – Те, кто, как ты выразился, кривляется, делают это ради куска хлеба и потому, что на подобные зрелища существует устойчивый спрос. Да, есть в этом что-то средневековое... Но это уже не наше дело. Нас интересует не цирк лилипутов как таковой, а лишь один из его артистов. Он действительно выступал некоторое время в разъездной труппе лилипутов при какой-то филармонии. Роль ярмарочного уродца его никоим образом не устраивала, и он ухитрился сделаться настоящим гимнастом, хотя это было очень тяжело из-за врожденных физических недостатков. Это, Глеб Петрович, был своего рода подвиг – увы, бессмысленный. Парень больше года готовил сольный акробатический номер, но выступить с ним на сцене ему не дали, очень резонно подметив, что такое выступление не вписывается в рамки программы – оно ей, видите ли, композиционно чуждо...

– Понимаю, – сказал Глеб. – Это было бы то же самое, что продавать Рубенса или Тициана с лотка, где торгуют порнографией... или, на худой конец, матрешками.

– Да, что-то в этом роде... Словом, из труппы он ушел, а в настоящий цирк его не приняли. Да и кем бы он стал в цирке? Что бы он ни делал, какие бы чудеса ни совершал, на него все равно смотрели бы именно и только как на лилипута – забавного уродца, который умеет кувыркаться и ходить на руках... Короче говоря, после попытки устроиться в цирк в его биографии имеет место пробел продолжительностью около трех лет. В определенных кругах поговаривают, что за это время ваш Короткий освоил специальность квартирного вора-форточника. Данная информация очень похожа на правду, но проверить ее мне пока не удалось.

– М-да, – сказал Сиверов. – Вот этого я уже не понимаю. На кой черт Коту в Эрмитаже форточник? Тайна сия велика есть...

– Воистину, – согласился Потапчук. – Ну вот, кажется, и все. Если, конечно, не считать...

– Черного, – закончил за него Глеб. – Стрелка на подхвате, как выражается Кот. Знаете, Федор Филиппович, оказывается, эти дротики со снотворным – отличная вещь! Я вчера попробовал на бродячей собаке. Стрелял чуть ли не с пятидесяти метров, и, вы знаете, эффект как от пули, – бобик даже тявкнуть не успел. Завалился на бок и уснул, как младенец...

– Тренируйся, тренируйся, – поощрил его генерал. – Это умение тебе скоро пригодится.

Глеб изумленно воззрился на него, не донеся сигарету до рта.

– Простите, товарищ генерал, – сказал он, – я что-то не пойму: вы что, хотите, чтобы я туда вернулся?

– А что ты предлагаешь? – в свою очередь удивился Федор Филиппович. – Взять их сейчас? Так вроде не за что. Изучать подробный план Эрмитажа и посещать выставки законом не возбраняется.

Глеб поскучнел.

– То есть вы хотите взять их с поличным прямо в музее? Оно, конечно, неплохо, только рискованно... А вдруг они что-нибудь испортят или, не дай бог, украдут?

Федор Филиппович поморщился.

– Что-то ты, Глеб Петрович, в последнее время стал много говорить, – заметил он. – И в основном не по делу. Прямо артист разговорного жанра какой-то... Перестань паясничать. Ты прекрасно понимаешь, что эта кучка придурков мне ни к чему. Если бы речь шла только о том, чтобы их выловить и закрыться отдал бы это дело местным ментам. Ты очень правильно подметил: Кот не из тех, кто вот так, с бухты-барахты, меняет окраску и берется за новое для себя дело. Кто-то его, во-первых, надоумил. А во-вторых, материально заинтересовал, потому что такие побрякушки, сам понимаешь, в скупку не понесешь. Если продать их в качестве лома или, скажем, переплавить, они потеряют девяносто восемь процентов своей нынешней стоимости. Следовательно, имеет место заказчик, который может продать сокровища испанской короны за их настоящую цену, а это дело уже, согласись, по нашей части. Поэтому, Глеб Петрович, ты будешь с этими людьми до конца и сделаешь все, что зависит от тебя как от "стрелка на подхвате", чтобы ограбление прошло гладко, без сучка, без задоринки. После этого нам останется только сесть Коту на хвост и посмотреть, к кому он нас приведет.

– Чудесный план, – с кислой миной похвалил Сиверов. – Испанская корона будет от него в восторге. Особенно если наши доблестные внутренние органы опять запутаются в собственных конечностях и упустят этого Кота вместе с побрякушками. То-то будет весело! Вы, Федор Филиппович, покроете неувядаемой славой не только себя, но и всю нашу контору. Да что там контора! Если хотя бы часть экспонатов этой выставки умыкнут у нас из-под носа, представители королевской семьи Испании, а вместе с ними и весь испанский народ при одном только слове "Россия" будут хором ругаться матом. По-русски, потому что так, как у нас, ругаться нигде не умеют...

Федор Филиппович некоторое время молчал, прислушиваясь к перестуку капели и доносившемуся откуда-то чириканью пьяных от солнца воробьев.

– Да, – сказал он наконец, – я всегда знал, что ты умен. Но в последнее время ты поумнел еще больше. Настолько поумнел, что можешь учить генералов...

Глеб погасил в пепельнице сигарету, откашлялся в кулак и сосредоточился, ожидая начальственного втыка, который, судя по последней реплике Федора Филипповича, был неизбежен. Конечно, начальству виднее, но Сиверов пока что оставался при своем мнении: рисковать коллекцией, которую должны были вот-вот доставить в Питер из Испании, нельзя ни при каких обстоятельствах. Когда имеешь дело с умным преступником, всегда существует вероятность неожиданных сюрпризов с его стороны. А когда этот преступник мало того, что умен, так еще и всю свою жизнь прожил в России, упомянутая вероятность приближается к ста процентам. Можно не сомневаться, что в запасе у Кота есть парочка хитрых коленец, о которых не подозревают даже его подельники. И вот когда он выкинет одно из этих коленец и растворится в воздухе на глазах у пораженной публики вместе с пресловутыми сокровищами конкистадоров, останется только развести руками: пардон, осрамились...

– В отличие от тебя, – продолжал генерал Потапчук, – наше руководство отнеслось к полученной нами информации о готовящемся ограблении вполне серьезно. Я был с докладом наверху, и там согласились, что нужно выходить на заказчика и что выйти на него можно только по цепочке, проследив за перемещением похищенных драгоценностей. Даже ты не станешь отрицать, что человек, нанявший Кота, скорее всего обыкновенный посредник, которого также наняли через посредника... и так далее, до самого победного конца. В этой цепочке может быть любое количество звеньев, а ты предлагаешь оборвать ее в самом начале, взяв с поличным Кота. Допустим, нам удастся заставить его назвать имя посредника, который подписал его на это дело. Ну и что? Как только станет ясно, что Кот засыпался, его и след простынет. Мы загребем рядовых исполнителей, а организатор останется на свободе, чтобы... Да черт подери, Глеб Петрович, почему я должен заново учить тебя азбуке?!

– Виноват, товарищ генерал. Я понимаю: раз есть ниточка, за нее нужно тянуть очень аккуратно, чтобы ненароком не порвать. Я только хотел заметить, что в таком деле накладки почти неизбежны и что нам не простят, если мы, увлекшись оперативными играми, позволим шайке дилетантов обчистить испанскую монархию.

– Да оставь ты в покое испанскую монархию! Надо же, какая трогательная забота о благополучии королевской семьи! Поверь, не тебя одного это волнует. Так вот, чтобы ты не слишком переживал, могу тебе сообщить, что этот вопрос уже решен на самом высоком уровне. Испанская сторона отнеслась к нашим проблемам с пониманием. Они согласны, что настоящий организатор преступления представляет огромную опасность для мирового культурного наследия и что оказаться он может кем угодно, в том числе и подданным испанской короны. Нам обещано полное и решительное содействие...

– Ого! И они согласны рискнуть?

– Они ничем не собираются рисковать. С каждого из выставочных экспонатов сделана копия...

Сиверов поморщился:

– Муляжи? Кого они хотят этим обмануть? Ну ладно, второпях, да еще ночью, грабители могут на это купиться. Но заказчик... Не знаю. Вряд ли.

– А ты не перебивай, – строго сказал генерал. – Кто тут говорит о муляжах? Я сказал – копии. Причем настолько точные, что отличить их от оригинальных изделий сможет только эксперт, вооруженный соответствующим оборудованием.

– То есть, – уточнил Глеб, – речь идет об изделиях из настоящего золота и драгоценных камней? Час от часу не легче!

– Так ведь ты сам говоришь, что муляжи не годятся, – хладнокровно заметил Федор Филиппович. – Не забывай, Кот – бывалый аферист, в золоте и камешках разбирается не хуже профессионального ювелира. Его на мякине не проведешь. Словом, Глеб Петрович, придется тебе еще немного побыть Черным. Ты ведь у нас до сих пор ни разу музеи не грабил? Ну вот и попробуешь, каково это. Потренируешься...

– Хороша тренировка, – мрачно заметил Глеб, – вломиться в Эрмитаж! Вот подстрелят меня там, будете знать...

– А вот на это, – строго сказал Федор Филиппович, – ты, друг мой, не имеешь права. Ограбление должно пройти тихо, в полном соответствии с планом, и завершиться полным успехом. Такова твоя ближайшая задача, и за ее выполнение мы с тобой несем полную ответственность.

– Как обычно, – констатировал Сиверов.

– Да, – сказал Федор Филиппович. – Как обычно.

* * *

За огромными сводчатыми окнами, скрытыми опущенными шелковыми маркизами, шумел освещенный яркими вечерними огнями Невский, однако уличный шум заглушался звучавшей в обеденном зале ресторана музыкой – как водится в подобных местах, чересчур громкой. Кот любил дорогие рестораны; ему здесь нравилось все, в том числе и громкая музыка, однако сегодня он пришел в кабак по делу и потому просил метрдотеля усадить его за столик подальше от эстрады, чтобы рев мощных динамиков не мешал разговору. Любой каприз в местах, подобных этому, стоит денег, и притом немалых, а столик Коту в результате достался едва ли не самый плохой во всем зале – входная дверь отсюда просматривалась отлично, зато эстрада была почти не видна, и, чтобы хотя бы издали полюбоваться стройными бедрами певички, приходилось оборачиваться, вытягивать шею и наклоняться всем корпусом вправо. Кот изо всех сил старался этого не делать; кроме того, принимая во внимание важность сегодняшней встречи, он не мог даже по-настоящему выпить – ему нужна была свежая голова.

Он сидел за своим столиком и, потягивая минералку, следил за дверью. Две вызывающе одетые девицы за соседним столиком, выглядевшие как профессионалки, скромно клевали тертую морковку, бросая по сторонам зоркие охотничьи взгляды.

Одна из них довольно долго строила Коту глазки, заподозрив в нем перспективного клиента. При других обстоятельствах Кот не преминул бы воспользоваться ее услугами и посмотреть, кого из них двоих в итоге поджидает больший сюрприз. Среди девок в последнее время развелось слишком много любительниц обирать клиентов до нитки, ничего не давая взамен, и Коту нравилось время от времени их удивлять. Он полагал, что опытная клофелинщица должна испытывать удивление, проснувшись поутру с симптомами клофелинового отходняка, без денег и побрякушек да вдобавок с таким ощущением, будто этой ночью обслужила роту изголодавшихся солдат.

Но в данный момент ему было не до состязаний в ловкости рук и мастерстве отвлекающих маневров с ресторанными проститутками, и, видя его полную индифферентность, девица за соседним столиком перестала обращать на него внимание.

Кот посмотрел на часы, и в это самое мгновение в зеркальных дверях зала показался человек, которого он ждал. Это был худой, заморенного вида интеллигент с длинной лошадиной физиономией, на которой криво сидели очки с толстенными стеклами. Увеличенные этими мощными линзами глаза даже издали казались какими-то испуганными, чуть ли не затравленными, и даже в движениях очкарика было что-то от испуганной лошади. Мятый, с пузырями на локтях, видавший виды твидовый пиджак, как на вешалке, болтался на его костлявых плечах, худая рука сжимала ручку потрепанного матерчатого портфеля с такой силой, что побелели костяшки пальцев. Очкарик выглядел так, будто забрел сюда по ошибке и теперь не знал, куда себя девать; чувствовалось, что к завсегдатаям злачных мест он не относится. Впечатление не стало бы полнее, даже если бы у него на лбу горела неоновая надпись: "Неплатежеспособен". Коту оставалось лишь порадоваться, что в зале полно свободных мест: в противном случае этого придурка сюда бы просто не пустили.

Проходивший мимо официант замедлил шаг, а потом и остановился, выжидающе глядя на очкарика и явно прикидывая, не выставить ли его за дверь. Под его оценивающим взглядом очкарик занервничал еще сильнее. Кот нехотя подобрал под себя ноги, готовясь встать и прийти ему на выручку, но тут очкарик наконец углядел его среди пестрой ресторанной публики и, далеко, как кусачего цепного пса, обойдя официанта, неровной, торопливой походкой направился к столику.

Официант медленно и плавно, как орудийная башня линкора, развернулся ему вслед, но Кот уже поднялся, делая приглашающие жесты, и хищный огонек в глазах официанта погас – инцидент был исчерпан. Пожимая вялую потную ладонь очкарика, усаживая за стол и произнося обычную в подобных случаях веселую чепуху, Кот испытывал огромное облегчение от мысли, что видит этого типа в последний раз.

Очкарик, впрочем, тоже не выказывал особой радости от общения, и дело тут было, конечно же, не только в непривычной для него обстановке. Там, у себя, в своей фирме, он был далеко не последним человеком. С ним считались, его уважали, им дорожили, а в том, что при всех этих условиях у него не нашлось бабок на приличный костюм, он был виноват сам. Заработать деньги – это только полдела. Зарабатывать, так или иначе, умеет каждый, а вот получить заработанное сполна – это уже искусство, которым владеют немногие. Честность? Ох, не смешите! В подавляющем большинстве случаев эта ваша так называемая честность на поверку оказывается неразрушимым сплавом трусости и лени, замаскированным красивыми словами. Доказательством: своей правоты Кот считал то, что очкарик пришел сюда, точно зная, какова цель этой встречи. И что, интересно знать, у него в этом портфельчике? А? То-то! А вы говорите, честность...

Но как бы то ни было, а у себя на фирме Семен Валентинович Градов пользовался определенным уважением. Поскольку котелок у него варил за троих, а вкалывал он, надо полагать, вообще один за всю свою контору, его там только что на руках не носили, на разные лады расхваливая его честность, принципиальность и прочие превосходные качества. А когда тебе каждый божий день с девяти утра до шести вечера дудят в уши про то, какой ты честный да бескорыстный, ты сам мало-помалу начинаешь в это верить. И, столкнувшись с грубой реальностью, выраженной в неспособности устоять перед предложенной взяткой в несчастные двадцать тысяч долларов, испытываешь, ясное дело, определенное разочарование. Потому что у неподкупности нет степеней, как у пресловутой булгаковской осетрины не бывает первой и второй свежести – либо ты продаешься, либо нет. А продаются все, это Кот знал наверняка; просто мир устроен так, что не на каждый товар находится покупатель.

Подозвав официанта, который все еще пялился на очкарика, Кот заказал коньяк и все, что полагается к нему. Закуска была обильной; здраво рассудив, что спаивать собеседника ему вовсе ни к чему, Кот решил предоставить господину Градову возможность хотя бы раз в жизни пожрать по-человечески. Все уже было решено и подписано, осталось только обменять товар на деньги и расстаться по-хорошему, так что поить этого дистрофика до упаду Кот действительно не собирался: еще, чего доброго, буянить начнет, а где буйство, там, как водится, и менты... Нет, ни к чему это было, совсем ни к чему.

Поэтому, когда Градов неуверенно заявил, что не пьет, Кот – Васильев горячо и искренне заверил его, что ни о какой пьянке не может быть и речи и что коньяк он заказал исключительно для возбуждения аппетита и придания пище особого вкуса.

– Вы попробуйте, – сказал он, – а потом будете говорить... Господь с вами, Семен Валентинович, мы же интеллигентные люди, какое может быть пьянство! Буквально по пять капель... Ну, за успех нашего взаимовыгодного начинания! Кстати, вы принесли?

– Обсуждение этого вопроса я пока считаю преждевременным, – неожиданно для Кота заявил этот хмырь, вызывающе поблескивая стеклами очков. – Мне, знаете ли, нужны гарантии.

Услышав про гарантии, Кот понял, что его собеседник провел предыдущий вечер перед телевизором, переключаясь с одного криминального сериала на другой. Что ж, для такого валенка даже отечественный детективный сериал мог послужить неплохим учебным пособием по ведению теневого бизнеса. Вот только открыл он это пособие явно не на той странице... Гарантии ему!

– Помилуйте, – не скрывая недоумения, произнес Кот, – да какие же в нашем с вами деле могут быть гарантии? Мы, слава богу, не в магазине! И потом, это не вы, это я должен требовать гарантий. Откуда мне знать, что та филькина грамота, которую я у вас торгую, настоящая? Я вам отвалю свои кровные, а потом окажется, что вы мне всучили принципиальную схему ламповой радиолы "Кантата"...

– Мое имя не должно упоминаться, – объявил очкарик. – Нигде. Ни при каких обстоятельствах.

– Батюшки! – Кот всплеснул руками. – Да что это вы такое говорите?! Не упоминать вашего имени – это же в моих интересах! За что же я вам тогда такие деньги плачу?

Подразумевалось, что Кот – владелец и руководитель недавно образовавшейся частной фирмы, занимающейся установкой и наладкой компьютерных систем, в том числе и охранных. Подразумевалось также, что Кот разбирается в деле, которым решил заняться, как свинья в апельсинах, и потому вынужден возмещать недостаток образования напористой наглостью. И еще подразумевалось, что благодаря вышеназванным качествам он, Кот, урвал очень крупный заказ, а теперь не знает, как его выполнить. И чтобы выйти из дурацкого положения, в которое сам же себя и загнал, он решил прибегнуть к негласной помощи такого видного специалиста, как уважаемый Семен Валентинович...

Интересовала его, ни много ни мало, ныне действующая система сигнализации и видеонаблюдения Государственного Эрмитажа, в разработке и установке которой Градов принимал непосредственное участие. Логика тут была простая: охранные системы Эрмитажа – это секрет, что называется, с двумя нолями, а значит, завладев их схемой, предприимчивый подонок вроде Кота может смело выдать ее за свою собственную, оригинальную и даже уникальную разработку, не боясь разоблачения.

Коротко напомнив все это Градову, Кот откинулся на спинку кресла, сцепил пальцы рук на животе и благожелательно уставился на собеседника:

– Ну?

– Ну, не знаю... Двадцать тысяч, вы говорите? Любопытно, сколько же вы сами получите?

Кот поморщился. Вопрос был дурацкий, более того, бестактный. Впрочем, ничего иного от этого человека ждать не приходилось. Все в том же сериале, по которому с большим опозданием пытался научиться жить, этот очкастый клоун углядел, что при совершении крупной сделки непременно надо торговаться. И ведь по морде видно, что торговаться не умеет, не пробовал никогда, даже на рынке, а туда же... Нашел время для экспериментов!

– Много, – сказал Кот. – Но двадцать тысяч на сегодняшний день – мой потолок. Мне пришлось заложить все свое имущество вплоть до квартиры, чтобы собрать эту сумму.

– Ну, знаете, а я-то тут при чем? – несмело задрал хвост господин Градов. – Это, как говорится, ваши личные проблемы...

– Не спорю, – легко согласился Кот, борясь с желанием дать придурку разок по ушам, отобрать портфель и сделать ноги. А потом пускай бежит в ментовку, если ума хватит. Интересно, что он там скажет? Что его обманули, украв секретные документы, которые он хотел продать? Ну-ну... Он бы так и поступил, но его останавливала мизерная, но все-таки реальная возможность того, что в принесенном Градовым портфеле нужных ему данных действительно нет. Они почти наверняка были там, но все же рисковать не стоило. Тем более что случай был пустяковый, с ним без труда справилась бы любая уличная торговка, не говоря уж о таком мастере, каким был Кот. – Не спорю, Семен Валентинович! – повторил он задушевно. – Я только хочу вам заметить, что торговаться надо было раньше, до того, как мы с вами достигли определенной договоренности. Это раз. И еще одно... Ну, заломите вы сейчас цену, которую я не смогу заплатить, и что? Я – банкрот, и вы от меня недалеко ушли... Кому это надо?

– Вы забываете, что у меня останется документация, – напомнил Градов. – Я могу продать ее кому-то другому.

– А у вас много покупателей? – с интересом спросил Кот.

Градов смешался.

– Найдутся, – неуверенно заявил он.

– Не думаю, – возразил Кот. – Мне пришлось потратить немало времени и денег, чтобы выйти на вас. О вас практически никто не знает, вам придется самому искать покупателя. И как, позвольте узнать, вы намерены это сделать? Дадите объявление в газету "Из рук в руки"?

Градов молчал. Он уже жалел о том, что взялся не за свое дело, затеяв этот неуместный торг, но пока не был готов в этом признаться. Давая ему время дозреть, Кот неторопливо закурил и выдул вверх струю дыма.

– Кстати, – легкомысленным тоном сказал он, – вы упускаете из виду еще один аспект деловых отношений. В бизнесе вы человек новый, вам простительно этого не знать. Понимаете, когда речь идет о серьезных деньгах, нарушение достигнутой договоренности, пусть даже устной, как правило, не остается безнаказанным.

Градов заметно дернулся, как от пчелиного укуса.

– Простите, это что же, вы мне угрожаете?

В его вопросе прозвучало такое искреннее возмущение, что Кот едва не рассмеялся.

– Вовсе нет, – сказал он. – Я всего лишь знакомлю вас с правилами игры, в которую вы взялись играть. Как и во всякой нормальной игре, в бизнесе нельзя просто бросить все, повернуться спиной к партнеру и уйти домой. Тогда вам будет засчитано поражение. А поражение в данном случае – штука крайне неприятная. Крайне! Вы меня понимаете?

– Признаться, с трудом, – скрипучим голосом произнес Градов. Естественно, он все понимал и старался сделать хорошую мину при плохой игре. Получалось это у него скверно. – Какие-то игры, правила... Вы не могли бы говорить проще, без этих намеков?

– Да какие уж тут намеки, – сделав огорченное лицо, вздохнул Кот. – Если угодно, извольте. Мы с вами договорились, так? Зная вас как человека порядочного и обязательного, я рассчитывал на вполне определенный ход событий. Исходя именно из этого, я взял банковский кредит, залез по уши в долги, неуплата которых грозит мне не долговой ямой, а самой обыкновенной ямой в земле, и хорошо еще, если это окажется яма на кладбище, а не в каком-нибудь пригородном лесочке. А все почему? А все потому, что в самый последний момент вас одолела жадность и вы решили еще поторговаться. Так не делается, Семен Валентинович. А что бывает с такими умниками, как вы, я вам только что объяснил. Пользы мне ваша смерть не принесет, конечно, никакой, зато я отправлюсь на тот свет не один, а в приятной компании. Вы же мне выбора не оставляете, понимаете вы это или нет?

Закончив эту коротенькую лекцию, он снова откинулся в кресле и стал сквозь дымовую завесу разглядывать собеседника.

Собеседник был готов. Его лошадиная физиономия стала не просто бледной, а уже какой-то синеватой, как обрат, и на этом фоне отчетливо проступили все изъяны – какие-то мелкие прыщики, начавшая пробиваться щетина и прочие неаппетитные мелочи наподобие торчащих из ноздрей пучков волос. Губы у него подрагивали, очки окончательно перекосились; вилка с насаженным на нее куском мелко дрожала, но Градов этого даже не замечал. Похоже, до него только сейчас дошло, что пути назад нет и что никто не намерен играть с ним в детские игры, гладить по головке и все ему прощать только за то, что он такой умный, честный и талантливый. "Нет уж, дружок, – подумал Кот, разглядывая его из-под полуопущенных век и наслаждаясь этим зрелищем. – Назвался груздем – полезай в кузов; честность твоя осталась в прошлом, как завоевания Александра Македонского; в уме, принимая во внимание обстоятельства, трудно не усомниться, а что до таланта, то за него тебе, глисте очкастой, предлагают неплохие деньги, тебе таких и за десять лет не заработать..."

– Вы меня без ножа режете, Семен Валентинович, – сказал он, чтобы помочь очкарику выбраться из угла, в котором тот оказался из-за своей же не к месту пробудившейся жадности. – Ну, хорошо, забирайте последнюю рубашку! Даю еще тысячу, но имейте в виду, что домой я пойду пешком. Или поеду в троллейбусе. Зайцем.

Расчет оказался верным, трусость в сочетании с жадностью сделала свое дело: Кот увидел, как скорбные морщины на лошадиной физиономии разгладились будто по волшебству, а на бледные щеки вернулось некое подобие румянца. Клиент буквально на глазах обретал уверенность в себе.

– Это... – начал он.

– Знаю, – перебил его Кот. – Мои проблемы, верно?

"Ох, дружок, – подумал он сочувственно, – не дай тебе бог попасться на этой сделке! В зоне ты и месяца не протянешь. Да ты с такими манерами и до зоны-то не доживешь, загнешься прямо в СИЗО..."

– Вот именно. Деньги при вас?

– А товар?

Вместо ответа Градов положил на колени свой портфель, расстегнул заедающую молнию, вынул зеленую пластиковую папку и спрятал ее под стол с явным намерением передать ее Коту под прикрытием скатерти.

– Не валяйте дурака, официант смотрит, – сказал Кот, которого этот болван уже успел безумно утомить. – Что за шпионские игры? Вы же только привлекаете к нам внимание. Положите папку на стол и дайте взглянуть. Не думаю, что в этом шалмане найдется хотя бы один человек, кроме вас, способный понять, что в ней лежит.

Градов послушался. Кот заглянул в папку, ничего не понял, кроме нескольких написанных по-русски слов, которые ни о чем ему не говорили, сделал умное лицо и кивнул. Инженер закрыл папку и положил сверху обе ладони, словно боялся, что Кот сейчас схватит его сокровище со стола и бросится наутек.

– Хорошо, – сказал Кот, расстегивая под столом свой кейс и вынимая из него непрозрачный полиэтиленовый пакет. – Вот, держите. Здесь ваши двадцать тысяч.

Градов немедленно полез в пакет и принялся перебирать бумажки. Он пытался держать себя в руках, но ни черта у него из этого не получалось: морда у него была счастливая, как у шестилетнего пацана, обнаружившего под новогодней елкой полный набор хоккейного снаряжения.

– А здесь, – продолжал Кот, вынимая из внутреннего кармана пиджака портмоне, – ваша тысяча. – Он ловко вынул из портмоне стопку купюр, толкнул ее через стол и показал Градову пустое, подбитое искусственным шелком нутро бумажника. – Видите, что вы со мной сотворили? А теперь, будьте добры, расплатитесь с официантом.

– Что?! – возмутился Градов. – Но ведь заказ делали вы!

Кот не стал напоминать ему, кто именно сожрал за разговором все заказанное.

– Но деньги-то у вас, – сказал он вместо этого. – Все, в том числе и те, что причитаются этому заведению. Можно, конечно, попытаться уйти, не заплатив, но, боюсь, это кончится поездкой в отделение милиции, благо оно тут совсем рядом, буквально в двух кварталах. Вы хотите в милицию? Нет? Я тоже. Давайте платите. Богатый человек должен иногда проявлять щедрость.

– А... сколько?

– Ста долларов хватит, – с удовольствием предвкушая реакцию, небрежно сообщил Кот.

– Как?!

– Это дорогой ресторан, здесь самая лучшая в Питере кухня. Ведь было вкусно, разве нет? Ну, вот видите. Заодно и убедитесь в подлинности полученных вами денежных знаков... Да нет же! Не берите вы из этой несчастной тысячи. Что вы, в самом деле, как дитя малое? Может, у меня только эти десять бумажек настоящие, а все остальное я на принтере напечатал... Вы об этом не подумали? Ну вот, видите, а туда же – торговаться... Эх вы, олигарх...

По разом изменившейся физиономии Градова было видно, что он об этом действительно не подумал. Зато Кот размышлял на эту тему целую неделю и пришел к окончательному выводу, что деньги должны быть настоящие. Клаве ничего не стоило напечатать сколько угодно фальшивок; в конце концов, Кот и сам мог запросто всучить этому очкастому валенку полкило резаной газетной бумаги вместо денег. Но, обнаружив обман, Градов со злости мог побежать в милицию каяться, а его исповедь в планы Кота никоим образом не входила.

Кроме того, отдавая инженеру настоящие доллары, Кот ровным счетом ничего не терял. Ну, скажем так, почти ничего...

Наугад вытащив из пакета с деньгами одну бумажку, Градов с третьей попытки привлек к себе внимание официанта.

– Вот, получите с нас, пожалуйста, – с запинкой сказал он и робко, с явной опаской протянул деньги официанту.

Официант посмотрел сначала на него и только потом, вогнав беднягу в окончательный ступор, опустил глаза на купюру. Его пальцы совершили некое сложное волнообразное движение, в результате которого стодолларовая бумажка прошла между ними, как между отжимными валиками древней стиральной машины, после чего на сытой ряшке официанта появилось удовлетворенное выражение.

– Этого хватит? – замирающим голосом поинтересовался Градов.

– Благодарю вас, вполне, – с легким пренебрежением отозвался официант. – Заходите к нам еще.

– Спасибо, обязательно, – сказал Градов ему в спину.

– Ступайте первым, – предложил Кот, когда официант удалился, – не надо нам уходить вместе. А в следующий раз, когда будете здесь или в другом подобном месте, держитесь наглее. Заставьте этого холуя раз пять сменить на вашем столе скатерть и прибор, и он вам будет ноги целовать, вот увидите.

– Благодарю за совет, – неприятным голосом произнес Градов, – но я думаю, что смогу найти деньгам лучшее применение, чем просиживать их в ресторанах.

– Воля ваша. Кстати, о деньгах... Мне неприятно это говорить, но, если вдруг окажется, что с бумагами что-то не так, я вас, Семен Валентинович, из-под земли достану и обратно в землю вобью. Головой вниз. Запомните это хорошенько, можете даже записать.

Он сказал это дружеским, задушевным тоном, который, по замыслу, должен был сделать угрозу еще страшнее. Но Градов, как ни странно, не испугался. На его блеклых губах появилось что-то вроде снисходительной улыбки.

– А какой мне смысл? – сказал он почти ласково, будто разговаривая с умственно отсталым ребенком. – Создание фальшивого проекта отнимает почти столько же времени, сколько и разработка настоящего. Кроме того, это скучно.

– Скучно?

– Я так и думал, что вы не поймете. Что ж, прощайте, Петр Иванович.

– Скатертью дорожка, – пробормотал Кот, глядя в удаляющуюся сутулую спину с торчащими лопатками.

Глава 6

Ночь выдалась ясная, безветренная. Луны не было, и небо над поселком густо усеяли ледяные колючие звезды. Здесь, вдали от большого города с его электрическим заревом, небо, если приглядеться, казалось не черным, а густо-синим, а звезд в нем было столько, сколько горожанину не увидеть и за год.

После захода солнца вернулся мороз – упрямая зима, не желая признавать свое полное и окончательное поражение, опять пошла в ночную контратаку. По этому случаю в закопченной кирпичной пасти камина весело полыхал огонь. Дрова громко трещали, в трубе гудело – тяга была такая, что казалось: еще немного – и вместе с дымом в трубу начнут вылетать горящие поленья.

Черный сидел у камина, курил и от нечего делать смазывал пневматическое ружье. Оно было увесистое, длинноствольное, с массивным деревянным прикладом, и возиться с ним оказалось почти так же приятно, как с настоящим оружием.

Гаркуша валялся на кровати, читая найденную на первом этаже растрепанную книгу. Судя по ярким, аляповатым картинкам, книга была детская. Обложка отсутствовала; поглядев на Гаркушу сквозь оптический прицел, Черный сумел разобрать несколько строк и убедился, что водитель читает "Волшебника Изумрудного города"

Бек и Клава сидели за столом и резались в очко. На столе было полно пивных бутылок, как полных, так и пустых, причем пустых заметно больше. Между бутылками валялись обглоданные рыбьи хребты и вороха сухой рыжеватой чешуи. Водка была объявлена вне закона, а побаловаться пивком Кот разрешал, особенно под вечер. Вообще-то, поначалу Кот пытался ввести сухой закон, но тут забастовал Клава, объявивший, что программист без пива – это все равно что автомобиль без бензина: вещь вроде полезная, а толку от нее никакого.

Под лампой с оранжевым пыльным абажуром слоями плавал, лениво дрейфуя в сторону камина, густой табачный дым. Бек заметно психовал, поскольку не имевший за плечами ни одной ходки Клава, которого он решил на досуге слегка пощипать, вопреки его ожиданиям все время выигрывал. С наличностью у всех было туго, играть на щелбаны или спички им, серьезным, деловым людям, было неинтересно, и потому они играли на выручку от будущего дела – делили шкуру неубитого медведя. Доля Бека таяла медленно, но верно; невозмутимый Клава подсчитывал выигрыш, записывая цифры в столбик на фирменном бумажном пакете из "Макдоналдса", и Черный, то бишь Глеб Сиверов, поглядывая на игроков, гадал, понимает ли Клава, что собственными руками роет себе могилу. Клава этого то ли не понимал, то ли не придавал этому значения; представление о зэковских повадках он имел самое общее, и ему казалось, наверное, что, раз Бек намного тупее его, то и бояться его не стоит.

Впрочем, до завершения дела бояться ему действительно было нечего: Кот во всеуслышание клятвенно пообещал, что лично отвернет башку всякому, кто посмеет устроить хотя бы громкую перебранку, не говоря уж о драке или чем-то более серьезном. А когда дело будет сделано... Что ж, в конце концов, тогда Клава будет достаточно богат, чтобы простить Беку проигрыш. Да и Беку тогда будет не так уж трудно расплатиться с любым долгом...

Глеб поймал себя на том, что думает об успехе заведомо обреченного на провал налета как о чем-то вполне реальном. Он как будто раздвоился: одна его часть оставалась секретным агентом ФСБ, выполняющим ответственное задание, зато другая не без удовольствия предвкушала лихое, опасное дело и даже подсчитывала в уме размеры будущей добычи.

– Ну все, студент, – сказал Бек и бросил на стол засаленную колоду, – ты меня достал. И как это у тебя получается, скажи ты мне на милость?

– Пруха, – лаконично ответил Клава и с хрустом потянулся, не вставая со стула. – Что, отыгрываться не будешь?

– Не за то отец сына бил, что играл, а за то, что отыгрывался, – сердито проворчал Бек и сунул в зубы очередную сигарету. При этом он исподтишка покосился на Глеба. Такая у него в последнее время образовалась привычка: перед тем как закурить, непременно проверить, как там Черный. Глеб сделал вид, что ничего не заметил, и Бек, пренебрежительно дернув щекой, прикурил от зажигалки. – Интересно, куда этот пидор карликовый слинял? – спросил он, ни к кому конкретно не обращаясь.

– Ты бы все-таки потише, – рассеянно тасуя липкую колоду, проговорил Клава. – А то вдруг он за дверью подслушивает? Или под кроватью... Как выскочит, как выпрыгнет – пойдут клочки по закоулочкам...

Впечатлительный Гаркуша немедленно опустил книгу и, свесив голову с кровати, приподнял застиранное покрывало. Под кроватью ничего не было, кроме пушистых комков пыли и россыпи мышиного помета.

– Нет, – авторитетно заявил Гаркуша, принимая прежнюю позу и беря наизготовку книгу, которая, казалось, всерьез его увлекла, – он в город отвалил. Кот его на машине увез, я сам видал.

– Что это ему в городе понадобилось? – ревниво спросил Бек, полагавший себя незаконно ограниченным в свободе передвижения и прочих гражданских правах.

– Мало ли что может человеку понадобиться в городе? – философски заметил Клава, никогда не упускавший случая затеять с Беком словесную корриду. – Может, у него там дела. Например, водки выпить или к бабе сходить. Он ведь у Кота в любимчиках ходит, ты не заметил?

Это было сказано нарочно, чтобы подразнить Бека, но Глеб подумал, что в словах Клавы есть доля истины. Любимчик или нет, но что-то такое между Котом и Коротким было. Отношений своих они не афишировали, но Сиверову несколько раз удавалось перехватывать странные, делано равнодушные взгляды, которыми эта парочка обменивалась поверх голов подельников. И дело тут было, разумеется, не в сексе, как можно было бы предположить, не зная этих двоих. Глебу казалось, что у них имеется какой-то общий секрет – что-то, о чем они знали и не знали остальные.

– Какая ему, на хрен, баба? – проворчал возмущенный предположением Клавы Бек. – Чего этот недомерок с бабой делать-то станет?

– Бабы разные бывают, – наставительно сообщил ему Клава. – Черные, белые и, сам понимаешь, красные. А также большие, средние и маленькие – выбирай, какая нравится. Ну, помнишь, как в песне: "Хочу иметь детей я только от тебя, пускай ты лилипут, а я горбатая"...

– Говно это, а не песня, – буркнул Бек.

– Ну, если такой знаток и ценитель современной музыки говорит, что песня – говно, то кто я такой, чтобы спорить? – съязвил неугомонный Клава.

– Вот и сопи в две дырки, – с торжеством заключил Бек, из чего следовало, что Клава перестарался и съязвил чересчур тонко.

Клава в ответ издал негромкое "пф!" и одним ударом о край стола вскрыл очередную бутылку пива. Согревшееся за время игры пиво вспенилось и закапало на пол. Клава сделал несколько гулких глотков и, прихватив бутылку, отправился в угол, где на маленьком столике стоял его ноутбук. Глеб незаметно посмотрел на часы. Было двадцать минут двенадцатого, и значит, Клава только что побил свой последний рекорд – продержался на расстоянии от компьютера почти полтора часа. Вскоре там, где он сидел, мягко застрекотали клавиши, с пулеметной скоростью перебираемые ловкими пальцами, защелкали кнопки мыши; повернув голову, Глеб через плечо Клавы увидел, как на плоском, металлически отсвечивающем экране возникают и множатся, перекрывая друг друга, какие-то цветные таблицы и рамки, чтобы через мгновение исчезнуть, уступив место новым.

Бек, тяжело скрипя половицами, приблизился к камину, возле которого сидел Сиверов, постоял немного, глядя в огонь и дымя сигаретой, потом бросил в камин окурок, длинно сплюнул на угли и молча отошел, с неодобрением поглядывая на горбящегося в своем уголке Клаву. Все, что было связано с компьютерами, Бек полагал глупой детской забавой и к Клаве с его ноутбуком, очками и неудобопонятным профессиональным жаргоном относился соответственно, то есть с глубоким пренебрежением. Скрывать свои чувства он то ли не умел, то ли не считал нужным и потому неоднократно во всеуслышание объявлял, что не понимает, на кой ляд им делиться добычей с очкастым бездельником. Кот всякий раз отвечал, что это не его ума дело, а Клава на выпады Бека не реагировал вовсе, поскольку, в свою очередь, не скрывал, что считает его просто здоровенным и предельно тупым куском дерьма.

Впрочем, примерно такого же мнения в отношении Бека придерживались все, даже тихий Гаркуша, не любивший ссор и громких споров и всегда старавшийся погасить в зародыше любой конфликт. Глядя в широкую, обтянутую стеганой безрукавкой спину Бека, Глеб вспомнил слова Федора Филипповича о том, что Бек, возможно, просто играет порученную ему Котом роль громоотвода. Там, в чистой и уютной, набитой дорогой современной бытовой электроникой конспиративной квартире, такое предположение выглядело вполне логичным. Но здесь, на расстоянии вытянутой руки от Бека, в его лицедейство как-то не верилось и точка зрения Клавы представлялась куда более правильной.

Глеб закончил чистку ружья, в которой оно вовсе не нуждалось, прибрал за собой и выбросил мусор в огонь. Промасленная тряпка вспыхнула весело и ярко, из камина потянуло неприятным запахом, который, к счастью, выветрился раньше, чем Бек успел что-нибудь сказать по этому поводу.

С улицы донесся шум подъехавшего автомобиля, громко затрещал под колесами мутный ночной ледок. Гаркуша на кровати приподнял голову, вслушиваясь, и тут же снова закрылся книгой – ему, профессиональному водителю, звук работающего двигателя говорил не меньше, чем запись в паспорте. Следовательно, приехали свои – надо полагать, Кот с Коротким, поскольку никаких других "своих" Глеб не знал.

Вскоре на лестнице послышались шаги, и вошел Кот – почему-то один. Выглядел он веселым и возбужденным и, едва успев снять пальто, сразу же окликнул Клаву.

– Держи, – сказал он, протягивая Клаве какую-то зеленую папку, – это по твоей части. Разобраться сможешь?

Клава, смешно перебирая ногами по полу, подъехал к нему на своем вертящемся стуле, открыл папку и принялся перелистывать бумаги. Вид у него при этом был сосредоточенный и недовольный.

– Чертовщина, одна макулатура, – ворчал он себе под нос. – Кальки, синьки... Каменный век! Не понимаю, за каким чертом нужна вся эта бумага, когда... Ага, есть!

Он наконец извлек из шуршащего вороха бумаги диск в прозрачной пластмассовой коробочке, с торжествующим видом поднял его над головой и, оттолкнувшись ногой от угла камина, укатился обратно к своему столу.

– Что это ты притаранил? – с подозрением спросил Бек.

Кот остановился перед камином, протянул к огню озябшие руки и сообщил:

– В машине опять печка медным тазом накрылась. Гаркуша, надо бы посмотреть.

– А зачем? – подал голос Клава, вставляя в ноутбук блестящий, с радужным отливом компакт-диск. – Все равно лето скоро!

Голос у него был веселый – чувствовалось, что Клава основательно соскучился без настоящей работы.

– Я посмотрю, – сказал Гаркуша, закрыл книгу и, скрипя пружинами, встал с кровати.

– Это правильно, посмотри, – одобрил его действия Кот. – Да сейчас-то не ходи, холодно! Завтра утром посмотришь, не горит...

Гаркуша снова сел.

– А привез я, ребятки, очень нужную вещь, – энергично потирая над огнем ладони, сообщил Кот. – Это, можно сказать, наш пропуск в новую жизнь... Если, конечно, меня не кинули.

– А если кинули? – спросил Бек.

Кот повернул голову и в течение нескольких бесконечно долгих секунд внимательно смотрел на Бека через плечо.

– А если кинули, – произнес он медленно, – значит, не будет нам никакой новой жизни... Или будет, но совсем не такая, о какой мы с вами мечтали... Клава!

– А? – не оборачиваясь, рассеянно откликнулся Клава. По экрану перед ним ползли бесконечные столбцы каких-то цифр и символов, мелькали таблицы и схемы.

– Разобрался, что к чему?

– Разбираюсь помаленьку. А что?

– Да вот Бек интересуется насчет документации – настоящая или нет? Да и не он один, нам всем интересно...

– Да откуда же мне знать? – удивился Клава и вместе со стулом развернулся к Коту. Экран ноутбука у него за спиной продолжал жить активной самостоятельной жизнью. – Тебе виднее, это ведь ты ее привез!

Кот едва заметно нахмурился.

– Про то, что касается меня, я и без тебя знаю, – сказал он строго. – Хватит болтать, время уходит! Твое дело – проверить, настоящая схема или нет.

Клава сдвинул очки на самый кончик носа и поверх них посмотрел на Кота. Глаза у него были большие-пребольшие, а выражение лица – кроткое и терпеливое.

– Ты сам понял, что сказал? – кротко и терпеливо осведомился он.

По убеждениям и образу жизни Клава был стопроцентный технократ и потому на субординацию, уважение к старшим, авторитет вожака и прочие условности снисходительно поплевывал с высокого дерева. Он знал, что заменить его будет очень трудно, а значит, мог безнаказанно хамить кому угодно, в том числе и Коту.

– А в чем дело? – спросил Кот.

Видно было, что он ни черта не понимает, сильно этим раздражен, но пока что держит себя в руках. "Кретин, – подумал Глеб, глядя на него. – Тоже мне, мошенник высшей пробы. В наше время не понимать таких вещей..."

– Дело в том, – все так же кротко и терпеливо проговорил Клава, – что... Ну, как бы тебе это объяснить? Ну вот, допустим, приезжаешь ты в незнакомый город... Нет, город не годится. Ага, вот! Представь, что ты попал в неизведанные джунгли на берегах какой-нибудь Амазонки. Ну, самолет твой разбился или еще какая фигня... Представил? Глухие джунгли – ни деревень, ни дорог, такая глушь, что ее ни на одной карте нет. И встречается тебе какой-то абориген, который, вместо того чтобы тебя сожрать или скальп с тебя снять, любезно соглашается тебе объяснить, как дойти до ближайшего населенного пункта.

Бек, присев на край стола, курил и слушал Клаву с выражением недоверчивого интереса на тупой бычьей морде. Он сейчас выглядел точь-в-точь как урка, слушающий на сон грядущий рассказываемый сокамерником "роман". Гаркуша, уронив на колени детскую книжку, тоже смотрел на Клаву во все глаза, увлеченный сочиняемой прямо на ходу историей, нетерпеливо ожидая продолжения. Даже Кот, самый умный и хитрый из всей этой компании, слушал Клаву внимательно, озабоченно хмурил брови и покусывал нижнюю губу, явно силясь понять, к чему клонит программист-самоучка. Глядя на них в эту минуту, было просто невозможно поверить, что они всерьез намерены ограбить Эрмитаж.

– И вот этот голозадый обитатель диких лесов, – продолжал Клава, глядя на Кота поверх очков, – подробненько объясняет тебе дорогу и даже рисует что-то вроде карты на куске коры или, скажем, на подходящем по размеру пальмовом листе. На карте все обозначено: возле какой скалы свернуть, на какое дерево влезть, чтобы осмотреться, какой ручей можно перейти вброд, а в какой лучше не соваться, потому что там крокодилы или какие-нибудь пираньи, – ну, словом, все, чуть ли не каждый муравейник. Ты, конечно, горячо благодаришь, вручаешь аборигену презент – ну, там пуговку с рубашки или разбитые часы, – и страшно довольное выгодной сделкой дитя природы отправляется по своим делам – выслеживать какую-нибудь ящерицу или с соседним племенем воевать. А ты, тоже довольный, остаешься с подробной картой местности. И тут до тебя начинает медленно доходить, что эта твоя карта запросто может оказаться филькиной грамотой. Ну, мало ли?.. Может, тебе шутник попался, а может, ты по этой карте придешь как раз в его деревню, где уже месяц никто приличного куска мяса не видел... Ну, словом, черт его знает, можно ли этой карте доверять.

– Ну? – со сдержанным раздражением в голосе произнес Кот.

– Ну, и как ты его проверишь? – сказал Клава. – Настоящей карты для сравнения у тебя нет, второго аборигена тоже нет, а если в и был, то неизвестно еще, которому из двоих можно верить... Способ проверки существует только один: идти по этой карте. Если доберешься до места живым, значит, карта правильная, а если нет... Ну, тогда с тобой мило пошутили. Тут мы имеем то же самое, только на той схеме были бы деревья, скалы и ручьи, а тут – следящие камеры, кабели, электронные чипы и микросхемы. Понимаешь? Объекты как раз те, что нас интересуют, но соль-то не в самих объектах, а в их расположении и взаимодействии!

С этими словами он резко крутанулся на стуле и углубился в изучение неразберихи, царившей на экране компьютера. Недопитая бутылка пива все еще стояла у его локтя, и Клава, будто спохватившись, сгреб ее пятерней и осушил двумя могучими глотками. Шевелюра у него, по обыкновению, была всклокочена, вокруг головы клубился подсвеченный голубоватым сиянием экрана табачный дым. По уши погрузившись в любимую работу, Клава уже не замечал ничего вокруг. Глядя, как азартно шевелятся под выношенным полосатым свитером его лопатки, Глеб гадал, что привело Клаву в эту разношерстную компанию. Неужели только возможность отхватить изрядный куш? Пожалуй, что так, потому что других причин Сиверов не видел. Пощекотать себе нервишки Клава мог в любой момент, даже не вставая из-за стола, – для этого ему достаточно было выйти в Интернет и вступить в единоборство с системой защиты какой-нибудь солидной базы данных. Или виртуальная жизнь ему наскучила и он решил попробовать себя в настоящем деле? Но тогда ему крупно не повезло, потому что для такой попытки он выбрал не то время, не то место и, главное, не ту компанию...

– Слышь, Котяра, – сказал Бек, поудобнее устраиваясь на столе, – а где этот... – Он с явной опаской покосился на дверь, словно предполагал, что Короткий может до сих пор торчать на холодной лестничной площадке, подслушивая, не скажет ли кто-нибудь про него чего-то обидного. – Где недомерок-то наш? – справившись с боязнью немедленной расплаты, закончил он.

– Я тебе не Котяра, а Петр Иванович, в самом крайнем случае – Кот, – хмуро, с недвусмысленной угрозой приструнил его Кот. – Ясно тебе, пидор бритый?

С неожиданным для его громоздкой туши проворством Бек соскользнул со стола на пол. Неизвестно когда и как очутившаяся у него в руке пустая пивная бутылка с треском разбилась об угол столешницы, и Бек на мгновение замер напротив Кота в напряженной бойцовской стойке, выставив перед собой смертоносную стеклянную "розочку". Электрический свет поблескивал на острых изломах бутылочного стекла, и точно такие же острые, холодные, злые блики подрагивали в прищуренных глазах Бека.

Кот тоже напрягся, подобрался и принял стойку, но тут Глеб, протянув руку, взял стоявшее у стены свежевычищенное ружье и с усилием оттянул тугой рычаг, закачивая в камеру сжатый воздух. Заряженный мощным, рассчитанным на крупное животное, снотворным дротик беззвучно скользнул в канал ствола, затвор стал на место с отчетливым металлическим щелчком, и хищный огонь в глазах Бека погас, уступив место всегдашней тупой угрюмости.

– Вот это правильно, – похвалил Кот, выпрямляясь. – Молоток, Черный. Так и действуй.

Гаркуша на кровати откровенно перевел дух. С его точки зрения, инцидент был исчерпан, но Глеб так не считал.

– Как? – спросил он, не спеша опускать ружье.

– Что "как"? – не понял Кот.

– Как именно я, по-твоему, должен действовать?

– Всадить дротик в любого, кто вздумает быковать, – жестко пояснил Кот. Он обращался к Глебу, но смотрел при этом исключительно на Бека. – А когда свалится, спустим урода в гараж, пускай выспится в холодке, поостынет...

– Ага, – сказал Глеб, – тогда ясно. А то я думал, что ты меня в личные телохранители записать норовишь. Ну, раз это не так, извини...

Пневматическое ружье у него в руках звонко щелкнуло. Послышался тупой деревянный стук, и все присутствующие, за исключением погруженного в работу Клавы, уставились на стальной дротик с ярким синтетическим оперением, пригвоздивший к дощатой стене полу пиджака, внутри которого в данный момент обретался Кот.

– Ты что творишь, бродяга?! – негромко, но угрожающе поинтересовался Кот, заводя руку за спину с явным намерением извлечь оттуда пистолет.

Глеб не шевельнулся, хотя единственный заряд его ружья уже был использован.

– Выполняю данную тобой инструкцию, – спокойно сказал он. – В следующий раз, когда вздумаешь распускать язык и провоцировать драку, имей в виду, что достанется уже не пиджаку, а тебе. А дальше – как ты там говорил? – в гараж, остудиться.

Некоторое время Кот стоял в странной позе, с заведенной за спину рукой, и сверлил Глеба недобрым взглядом исподлобья. В комнате царила тишина, только компьютер в углу урчал и тихонько попискивал, пережевывая информацию. Клава даже не обернулся – то ли действительно ничего не слышал, то ли считал, что урки как-нибудь без него разберутся, кто из них главнее.

Потом Кот вынул руку из-за спины – пустую, без пистолета.

– Ты прав, Черный, – сказал он и растянул губы в улыбке, которая выглядела почти как настоящая. – Бек, братан, извини. Беру свои слова обратно. Ссориться нам сейчас не с руки, пацаны.

– Вот именно, – сказал Глеб, отставляя к стене ружье.

Думал он при этом о том, как ловко Кот избежал ответа на вопрос о причинах отсутствия Короткого. В самом деле, он, Кот, был не из тех, кто не умеет следить за собственным языком. Он точно знал, какой будет реакция Бека на оскорбление, и сознательно пошел на риск, лишь бы отвлечь внимание публики от Короткого. С чего бы это?

Бек, казавшийся вполне удовлетворенным принесенными Котом извинениями (что тоже было довольно странно, принимая во внимание его характер и биографию), швырнул бутылочное горлышко в камин, подошел, хрустя битым стеклом, к столу и вскрыл новую бутылку пива.

– И мне, – не оборачиваясь, попросил Клава.

Бек замер, не донеся бутылку до разинутой пасти, озадаченно покрутил головой (видали, дескать, каков наглец?!), сунул бутылку в протянутую руку Клавы, а себе откупорил новую.

Миролюбивый Гаркуша, который был большим приверженцем чистоты и порядка, убедившись, что убирать за собой никто не собирается, встал с кровати, взял веник и совок и принялся подметать замусоренный осколками пол. Бек презрительно покосился на него, но промолчал и даже немного отодвинулся, дав Гаркуше возможность собрать мусор у себя под ногами.

– Короче, так, – не оборачиваясь, произнес Клава. – Не знаю, насколько данная схема соответствует реальному положению вещей, но, если, скажем, построить по ней новую систему, она будет работать. То есть схема скорее всего настоящая.

– Отвечаешь? – спросил Кот.

– Да нет, конечно, – немедленно разочаровал его Клава. – Просто я лично ни за что не стал бы возиться, разрабатывая на основе реально существующего проекта другой, почти такой же. Это такая скучища... В этом еще был бы какой-то смысл, если бы человек, который передал нам документацию, знал, как мы собираемся ее использовать, и хотел нам помешать. Да и то... В такой ситуации ему было бы проще сдать Кота ментам. Правда, тогда бы он остался без денег...

– Во-во, – сказал Бек. – А так, если сигнализация сработает, и денежки при нем, и мы за решеткой... Лафа!

– Ну конечно! – с огромным сарказмом подхватил Клава. – Естественно, он такой баран, что рассчитывает на наше благородство! Вернее, на благородство Кота.

– Да уж, – согласился Кот, – я, если что, молчать не стал бы. А он мужик неглупый, такие вещи понимать должен... И вообще, я ему наплел, что хочу его проект перепродать какой-то фирме как собственную разработку.

– И он поверил? – скептически спросил Клава.

– Он-то? – Кот зачем-то посмотрел на часы и пожал плечами. – А черт его знает! Да это уже и неважно.

– Как так "неважно"? – удивился Бек.

– А вот так, – сказал Кот, отобрал у него бутылку и сделал большой глоток. – Неважно, и все.

* * *

Семен Валентинович Градов по очереди отпер оба замка и вошел в пропахшую застоявшимся табачным дымом темноту прихожей. Протянув руку, он безошибочно нащупал выключатель и зажег свет. Под потолком вспыхнула старенькая люстра с множеством граненых, под хрусталь, пожелтевших и помутневших от времени плексигласовых висюлек. Градов хорошо помнил времена, когда эта люстра была ему ненавистна и не проходило недели, чтобы он не сделал попытки снять ее и вынести на помойку или, на худой конец, в подвал – куда угодно, лишь бы с глаз долой. Но его старенькая мама, с которой он делил двухкомнатную квартиру на окраине Питера, стояла насмерть, защищая этот пыльный раритет: это, видите ли, была память об отце, который купил ее по большому блату, и она не позволит... ну, и так далее, в том же духе – что называется, от нуля до бесконечности...

А когда мама умерла, вдруг оказалось, что снять чертову люстру у Градова просто не поднимается рука. Потому что теперь это была память сразу о двоих – об отце и о маме. Особенно о маме, потому что это она сделала дурацкую конструкцию из нескольких рядов фальшивых хрустальных подвесок неотъемлемой частью его, Семена Валентиновича Градова, существования. Теперь он чувствовал, что убрать люстру из прихожей так же невозможно, как удалить горб или вынуть черепаху из панциря так, чтобы она при этом не издохла.

Скинув туфли и поставив на полку под зеркалом портфель, он двинулся к стенному шкафу, как обычно въехав по дороге макушкой в самую гущу дурацких подвесок. Подвески забренчали, выдавая этим звуком свое плебейское, далеко не хрустальное происхождение, а две или три из них, опять же как обычно, упали на пол. Семен Валентинович выругался вполголоса и, не сняв пальто, наклонился, чтобы их подобрать.

В этот самый миг его вдруг осенило, что эта процедура давно уже стала рутинной: открыл дверь, включил свет, закрыл дверь, разулся, зацепился за люстру... Противный перестук плексигласовых подвесок, произнесенное вполголоса ругательство, всегда одно и то же, наклон, а затем опостылевшая процедура пристраивания чертовых висюлек на место с почти неизбежным ожогом об успевшую раскалиться лампочку.

Стиснув зубы, Градов выпрямился. Подвески остались лежать на покрытом вытертым, вспучившимся линолеумом полу. "Робот, – подумал он. – Я – робот. Был такой фильм, а еще раньше – книга... И кто бы мог подумать, что она написана про меня? Да и не про меня одного, наверное. Много нас таких, запрограммированных..."

Он стащил пальто и, вместо того чтобы повесить в шкаф, швырнул его в угол. Пальто было старое, и шкаф был старый, и светленькие, в мелкий цветочек, обои в прихожей выгорели и засалились, особенно в том месте, к которому он всегда прислонялся задом, снимая ботинки, и вся жизнь Семена Валентиновича показалась ему вдруг такой же постылой, засаленной и нуждающейся в полной и решительной замене, как эти чертовы обои. Он вспомнил свое позорное поведение в ресторане и негромко замычал, не открывая рта. Боже мой! Продаться и то по-человечески не сумел!

Пока Градов остро и мучительно переживал свою житейскую несостоятельность, ноги самостоятельно привели его привычным путем в ванную, где он тщательно вымыл руки с мылом, а оттуда – на загроможденную грязной посудой кухню, как это случалось каждый божий вечер, за исключением выходных. На кухне Семен Валентинович обыкновенно готовил и съедал скудный холостяцкий ужин, после чего часа полтора-два смотрел телевизор и ложился спать.

Готовить ужин ему сегодня не хотелось, а есть его – и подавно. Сперва он даже не понял, куда подевался его аппетит, а потом вспомнил: ах да, он же наелся в ресторане! И заплатил за это, между прочим, сто долларов. Если бы мама об этом узнала, она бы умерла второй раз...

Приняв неожиданное решение, Семен Валентинович открыл кухонный шкафчик и принялся рыться в нем, роняя какие-то банки и пакеты, рассыпая крупу и попадая пальцами в соль, которая почему-то лежала повсюду ровным слоем, как снег на горно-лыжном курорте. Наконец искомое подвернулось под его шарящую руку, и Градов закрыл шкафчик, оценивающе взвешивая на ладони хранившуюся там с незапамятных времен бутылку водки.

Он не лгал, говоря Коту, что не пьет. Он действительно не пил – просто не понимал, зачем это нужно. Но сейчас было совсем другое дело, и, откупорив бутылку, Семен Валентинович твердой рукой налил себе половину чайной чашки.

Водка оказалась теплой и отвратительной на вкус. Она жгла, как концентрированная серная кислота, но от нее почти сразу стало легче. "А в чем, собственно, дело? – подумал Градов, наливая себе новую порцию. – Кто я такой, чтобы считать себя не таким, как все? Ну, продался... Если о чем-то и надо сожалеть в данной ситуации, так это о том, что продался дешево. Ничего, лиха беда – начало..."

Он удивленно хмыкнул и с опасливым уважением покосился на бутылку. "Надо же, – подумал он, – какая хорошая штука! И чего я, дурак, раньше не пил? Заложил сто граммов за галстук, и половины проблем как не бывало! А если хватить еще сто пятьдесят, то и от второй половины тоже следа не останется. Хорошо! Правда, так недолго и в запой уйти... Ну и что? Предположим, уйду я в запой, так? Запью на неделю, работать, естественно, не буду и поставлю тем самым под угрозу срыва сроки выполнения очередного заказа. И что мне за это будет? А я вам скажу, уважаемый Семен Валентинович, что вам за это будет. Ничего. Ровным счетом! Ничегошеньки. Наоборот, когда жареный петух пониже спины клюнет, руководство мигом сообразит, что надлежит делать в такой ситуации. И зарплата у вас мигом поднимется, и работу на дом вам брать разрешат, и вообще... Вообще, во всей этой шарашкиной конторе по-настоящему работаю я один, а остальные – так, на подхвате... Боже мой! Да я же в одиночку кормлю всю эту банду дармоедов! А зачем, спрашивается? Да пошли они все к чертовой матери! Что я, без них не проживу? Проживу, и притом очень неплохо. Начальный капитал у меня теперь есть. Конечно, двадцать тысяч в нынешнем бизнесе – не деньги, но мне ведь много не надо! Основные производственные мощности у меня расположены между ушами. Компьютер есть, помещение – вот оно... Бизнесмен из меня никакой, но можно нанять какого-нибудь прощелыгу – менеджера... Он, конечно, станет меня обкрадывать. Ну, а я его уволю! Прощелыг нынче сколько угодно, их можно менять как перчатки, пока не отыщется такой, который меня устроит. И пусть он занимается коммерческой стороной дела, а я буду делать свою работу, только работать буду уже не на дядю, а на себя и сам стану решать, за какой заказ браться, а за какой – нет. Да я же за два месяца своих нынешних хозяев по миру пущу, им же против меня ни черта не светит! Как же я до этого раньше-то не додумался? Ну, да что тут говорить, не пил – вот и не додумался..."

Он прихватил со стола бутылку и чашку, прошел в гостиную и включил телевизор. Передавали новости, и это вполне подходило, потому что новости не требовали сосредоточенности – их можно было смотреть или не смотреть в зависимости от настроения и содержания того или иного сюжета.

Спохватившись, он встал из кресла, снял и повесил на спинку стула пиджак, содрал с шеи ненавистный галстук, расстегнул ворот рубашки и снова сел. Сигареты и зажигалка лежали в кармане пиджака, и, заведя руку назад, Семен Валентинович нащупал их там и закурил. Пачку он небрежно, как завсегдатай портового кабака, бросил перед собой на журнальный столик, а зажигалку положил поперек нее. Курить, сидя в кресле перед телевизором, в гостиной, было ему в диковинку. Мама не выносила табачного дыма, и, пока она была жива, Градов курил летом на балконе, а зимой – на лестнице. После ее смерти он обосновался с пепельницей на кухне, а на гостиную посягнул впервые за прожитые в одиночестве без малого четыре года – опять же, непонятно почему.

"Что "почему"? – мысленно спросил он себя. – Почему не курил в гостиной или почему жил в одиночестве? Да все равно! И то и другое непонятно. И курить мне никто не мешал, хоть бы и в постели, и женщин незамужних вокруг сколько хочешь, надо только задницу от стула оторвать и поискать. Хотя бы сделать вид, что ищешь – сами прибегут..."

Краем глаза следя за мерцанием цветных пятен на экране телевизора, Семен Валентинович налил себе третью чашку водки, на этот раз почти полную, и стал пить мелкими глотками, как остывший чай. От этого ощущение огненного жжения в гортани делалось непрерывным, привычным и даже, черт побери, приятным. Градов чередовал глотки с затяжками, глуша себя алкоголем и никотином с нежданной радостью первооткрывателя, и с законной гордостью поглядывал на древний телевизор "Рубин", который перебрал, перепаял и отладил своими руками, да так, что современным импортным моделям по некоторым показателям было до него далеко. И вспомнилось вдруг почему-то, что в ящике секретера хранится стопка почетных грамот и патентов, а также картонная коробочка с золотой медалью ВДНХ, полученной в незапамятные и благословенные времена так называемого застоя...

"Справлюсь, – подумал он, продолжая смаковать неожиданно пришедшую в голову под влиянием водки и недавнего разговора с Котом идею об открытии собственного бизнеса. – Почему бы мне не справиться? Если такой безграмотный, ничего не смыслящий в нашем деле прощелыга, как этот Петр Иванович, ухитряется как-то держаться на плаву и давать двадцатитысячные взятки, то чем я хуже? "

Было у него подозрение, что от этого неожиданного энтузиазма наутро не останется и следа, однако сейчас Семена Валентиновича так и распирало желание немедленно начать новую жизнь, и он спешил в полной мере насладиться этим непривычным ощущением всесилия и способности по собственному усмотрению распоряжаться своей судьбой.

Тут его слуха коснулось произнесенное телевизионным диктором слово "Эрмитаж", и Семен Валентинович машинально переключил свое внимание на экран, подумав, что еще долго, наверное, будет вздрагивать, услышав это слово.

Оказалось, что водка пополам с табачным дымом уже сделала свое дело – Семен Валентинович был изрядно навеселе, изображение на экране плыло и дрожало, так и норовя раздвоиться, в ушах шумело, и то, о чем говорил диктор, доходило до него с пятого на десятое. Речь шла почему-то не столько об Эрмитаже, сколько об Испании, и в частности о королевской семье. Градов никак не мог взять в толк, какое отношение испанские монархи имеют к Государственному Эрмитажу; он помотал головой, как лошадь, отгоняющая назойливых мух, а когда это не помогло, сделал пару хороших глотков из чашки.

Сознание немного прояснилось, и смысл телевизионного репортажа частично проник сквозь пелену алкогольного тумана: "...подтвердило, что намеченная на середину этого месяца выставка золотых украшений и предметов быта индейцев майя, некогда вывезенных конкистадорами из Центральной Америки, состоится в оговоренные ранее сроки и пройдет, как и было объявлено, в одном из залов Государственного Эрмитажа. На выставке будут представлены жемчужины собрания, принадлежащего королевской семье Испании..."

Семен Валентинович поднес чашку ко рту и попытался из нее отхлебнуть, с некоторым удивлением обнаружив, что внутри пусто. Не вполне соображая, что делает, он плеснул себе еще водки и выпил залпом, ничего при этом не ощутив, как будто в чашке была не водка, а кипяченая вода.

Кандидат технических наук Семен Валентинович Градов в силу полученного им в семье и школе воспитания был крайне плохо приспособлен к российской действительности. Это давало многим, кто его знал, повод считать Семена Валентиновича блаженным дурачком, растяпой, валенком – одним словом, типичным, стопроцентным лохом, самой природой предназначенным для того, чтобы его надували, разводили на пальцах и обували в лапти буквально на каждом шагу.

Все это было верно, но лишь отчасти. Мозг Семена Валентиновича, в отличие от аналогичных органов людей, склонных хихикать ему вслед и поглядывать свысока со снисходительным презрением, представлял собой мощное, отлаженное вычислительное устройство. Но решало оно, как правило, только те задачи, которые были ему интересны, оставляя другие – такие, например, как карьера, добывание денег и даже политика – без внимания, что и снискало Градову славу человека не от мира сего. Большую часть времени внимание Семена Валентиновича было сосредоточено на обдумывании проблем, связанных с математикой, электроникой и информационными технологиями, так что при других обстоятельствах репортаж о сокровищах конкистадоров просто не был бы им замечен. Но события сегодняшнего вечера в сочетании с выпитой водкой отвлекли его мысли от микросхем и оптических волокон. Подробности продажи принципиальной схемы защитных систем Эрмитажа были свежи в его памяти, и прозвучавшее по телевизору упоминание о музее дало мыслям Семена Валентиновича толчок в совершенно неожиданном направлении.

Золото инков... Сокровища конкистадоров. Так-так, любопытно.

Значит, в Эрмитаж вот-вот доставят огромное количество золотых изделий, представляющих собой немалую художественную и историческую ценность. Сколько они могут стоить, можно только догадываться, но факт, что речь идет о миллионах евро. Может быть, даже о сотнях миллионов.

Считается, что со всем этим добром, принадлежащим королевской семье Испании, в Эрмитаже ничего не может случиться. Огромный музей, расположенный в самом центре Петербурга и защищенный по последнему слову техники, должен стать для испанского золота хранилищем не менее, а может быть, и более надежным, чем бронированные подвалы швейцарского банка или где они там обычно хранятся.

О выставке объявлено заранее, и все, кого она может заинтересовать, ждут не дождутся ее начала.

И вот на этом фоне в жизни Семена Валентиновича вдруг возникает какой-то странный и не до конца проясненный Петр Иванович, рассказывает ему немудреную сказочку про какой-то крупный заказ на разработку проекта охранной системы и по бросовой цене приобретает... ну, словом, то, что он приобрел.

Теперь так. Возьмем Эрмитаж и сравним его внутренний объем с объемом любого, пусть даже самого крупного, банковского здания – неважно, коммерческого или государственного. Черт возьми! Да если систему, предназначенную для охраны этой громадины, попытаться втиснуть на банковские площади, следящие камеры будут висеть вдоль всех коридоров рядами, а провода сигнализации придется подключить к каждому ящику каждого письменного стола, к каждой корзине для бумаг, к каждой крышке смывного бачка каждого, пропади он пропадом, унитаза!

То же самое справедливо для любого другого здания, будь то музей, жилой дом или супермаркет.

Расположенное под черепной коробкой Семена Валентиновича Градова вычислительное устройство включилось и заработало на полную мощность. Работа была недолгой, вывод – однозначным: не дав себе труда задуматься о мотивах покупателя раньше, с головой погрузившись в пучину переживаний по поводу своей внезапно прорезавшейся непорядочности, он, Семен Валентинович Градов, полтора часа назад собственноручно передал незнакомому проходимцу, у которого даже не спросил документы, ключи от Государственного Эрмитажа. Ну, пусть не ключи, а отмычки, зато первосортные...

Теперь следовало решить, что делать дальше. Первым делом Градов заставил себя на время забыть о существовании совести, патриотизма и прочих благоглупостей, которыми его по уши напичкали семья и школа. С моральными проблемами он разберется потом, а в данный момент следовало выработать наиболее безопасную линию поведения.

Итак, он оказался замешанным в подготовке крупного ограбления, грозящего не только музею, но и всей России крупным международным скандалом с неизбежным подрывом и без того шаткого престижа.

Этот Петр Иванович хоть и большой хитрец, но все-таки болван. Дурак набитый. Это, между прочим, очень распространенное явление – хитрый дурак... Украсть испанское золото у него, может быть, и получится, но потом его станут искать по всему земному шару и рано или поздно обязательно найдут. Потому что, когда российские спецслужбы берутся за дело по-настоящему, всерьез, они всегда находят то, что ищут. А это будет как раз такой случай, когда они возьмутся за дело всерьез...

"Посадят, – понял Семен Валентинович. – Посадят обязательно, из-за несчастных двадцати тысяч долларов упекут куда Макар телят не гонял, на исторически значимый срок. Вот подлость! Ну как можно в его возрасте, да еще имея ученую степень, оставаться таким кретином?!"

Жить в бегах Градов не умел и не хотел, да и понимал к тому же, что найдут его быстро – намного быстрее, чем все того же Петра Ивановича. Так что, рассуждая логически, у него был только один выход: явиться с повинной, и чем скорее, тем лучше. Деньги придется сдать, но зато, может быть, повезет пройти по делу свидетелем. В самом крайнем случае дадут условный срок, зато вся эта чертовщина кончится раз и навсегда. Лучше уж так, чем всю оставшуюся жизнь вздрагивать от каждого звонка в дверь...

Обещание Петра Ивановича в случае чего достать его из-под земли и обратно в землю вбить вспомнилось Градову лишь мимоходом: пусть-ка попробует выполнить свою угрозу, сидя за решеткой!

Решение было принято. Градов понимал, что, если бы не водка, принять это решение было бы труднее и данный процесс занял бы гораздо больше времени – дни, недели, а может быть, и целые месяцы, пока что-то решать не стало бы окончательно поздно. В несвойственной Семену Валентиновичу решительности и твердости была виновата, конечно же, именно она, водка, но это, пожалуй, был как раз тот случай, когда признанное, бесспорное зло пошло ему во благо – ну вроде того как змеиный яд в небольших дозах не убивает, а, наоборот, лечит...

Он встал из кресла, больше не обращая внимания на работающий телевизор, и нетвердой походкой двинулся в прихожую, где стоял телефон. Портфель с двадцатью тысячами долларов по-прежнему обретался на полке под зеркалом, и Семен Валентинович озадаченно хмыкнул, обнаружив, что напрочь о нем забыл. Ну и правильно, что забыл, потому что денег этих ему теперь не видать как своих ушей... И слава богу. Бедный, но честный – так он жил всегда и так будет жить впредь, до самой своей смерти. Так ему, видно, на роду написано – умереть нищим, но зато с незапятнанной репутацией...

Он положил ладонь на трубку телефона и немного помедлил, взвешивая все в последний раз. Нет, другого выхода не было. Как ни крути, получалось, что надо звонить.

– Надо так надо, – произнес он вслух, поразившись тому, как незнакомо звучит его пьяный голос. – Э... пардон, а милиция у нас ноль-два или ноль-три?

При слове "милиция" у него за спиной беззвучно приоткрылась дверца стенного шкафа. В образовавшейся черной щели появилось бледное, одутловатое личико, поражавшее странным несоответствием между его кукольным размером и взрослыми чертами. Мутноватые серо-голубые глаза злобно прищурились, превратившись в две окруженные густой сеткой морщинок щелки; затем появилась обтянутая медицинской латексной перчаткой кукольная ладошка, за ней последовало плечо, и из темноты стенного шкафа в прихожую бесшумно выскользнул лилипут.

Ничего не замечая, Семен Валентинович снял трубку, дождался гудка и набрал ноль. Какое-то мгновение его палец нерешительно висел над диском, выбирая между двойкой и тройкой. Совершенно неожиданно сзади на плечи с силой запрыгнуло какое-то существо, размерами и ловкостью напоминавшее обезьяну. От толчка телефонный аппарат слетел с полочки и грохнулся на пол. Градов выпустил трубку и, охваченный паническим ужасом, пьяно закружился по прихожей, силясь сбросить оседлавший его кошмар. Руки вцепились в одежду, ткань затрещала, но запрыгнувшая на него тварь держалась цепко, как клещ. Ладони у нее были маленькие, сильные и почему-то резиновые, как у ожившего манекена из отдела детской одежды.

Борьба заняла всего несколько секунд, но охваченному паникой Градову они показались вечностью. От неожиданности он даже перестал дышать; потом дыхание вернулось, он с хлюпающим звуком втянул в себя воздух и открыл рот, намереваясь испустить дикий вопль. В то же мгновение рот и ноздри его оказались закупоренными какой-то влажной тряпкой, испускавшей отвратительный химический запах. Градов полной грудью вдохнул это зловоние, замычал, а потом сознание покинуло его, и он рухнул на пол у порога ванной комнаты, увлекая за собой маленькую кровожадную тварь, которой так и не успел сделать ничего плохого.

Глава 7

Глеб Сиверов неторопливо переходил из зала в зал, делая вид, что рассматривает картины. При этом, чтобы не привлекать к себе внимания, он старался держаться там, где было побольше народу, то и дело примыкая то к одной, то к другой группе экскурсантов. Его темные очки лежали в нагрудном кармашке пиджака, а в руках он держал стандартный путеводитель. Такую книжицу-раскладушку можно было приобрести в киоске у входа в музей; руководствуясь ею, любой провинциал, впервые попавший сюда, мог не только отыскать наиболее известные экспонаты, прославившие Эрмитаж, но и без особых проблем выбраться отсюда на волю. Точно такие же путеводители виднелись в руках у многих посетителей – как ни странно, даже у тех, кто стадом ходил по пятам за экскурсоводом.

Путеводитель Глеба на поверку сильно отличался от всех остальных путеводителей, поскольку над ним хорошенько поработал Клава. На плане каждого зала виднелись поставленные его рукой аккуратные малозаметные крестики. Крестиками были обозначены следящие камеры; задача Глеба состояла в том, чтобы проверить, действительно ли камеры находятся там, где они должны находиться согласно полученной Котом схеме. Сиверов бродил по Эрмитажу уже второй час, и до сих пор совпадение схемы с истинным расположением следящей аппаратуры было стопроцентным.

Они разделили Эрмитаж на участки, и теперь каждый из них обходил свой "огород", пересчитывая камеры и посты охраны, обозначенные на схеме. Глеб считал это пустой тратой времени, поскольку был согласен с Клавой, что соль не в расположении камер, а в системе подключения, однако спорить с Котом не стал: нравится ему попусту тратить драгоценное время на ерунду – на здоровье! Туда ему, дураку, и дорога...

В зале западноевропейского оружия его внимание привлек пожилой, скромно одетый мужчина, выглядевший как-то странно без привычного потрепанного портфеля, давно ставшего неотъемлемой деталью его гардероба. Заложив руки за спину, он разглядывал конного рыцаря в полном вооружении – одного из тех мстительных типов, что гонялись за Юрием Никулиным по всему Питеру в фильме "Старики-разбойники".

Внимательно оглядевшись и не обнаружив больше ни одного знакомого лица, Глеб подошел к этому человеку со спины и вполголоса процитировал:

– Внутре у средневекового рыцаря – наши опилки...

– Дурят нашего брата, ой дурят! – подхватил посетитель.

– Вы с ума сошли, Федор Филиппович, – еще тише сказал ему Глеб. – Я здесь не один...

– Я тоже, – ворчливо ответил генерал Потапчук. – За каждым из твоих коллег внимательно приглядывают, и, как только кто-нибудь из них вздумает изменить маршрут и двинется в нашу сторону, мне дадут знать. Кстати, если не секрет, какого дьявола вы здесь делаете?

Глеб объяснил.

– Черт знает что! – возмутился Федор Филиппович. – Вам что, делать нечего?

– Не могу вам точно сказать, – признался Глеб. – Понимаете, такая у меня несчастливая судьба – вечно выполнять приказы, с которыми я не согласен.

– Фу ты, ну ты, – сказал Потапчук. – И какой же приказ ты выполняешь в данный момент? Чей?

– Ваш, – сообщил Сиверов. – Согласно вашему приказу делаю все от меня зависящее, чтобы ограбление увенчалось успехом.

– Тьфу на тебя!

– Только у меня возник вопрос, – невозмутимо продолжал Глеб. – До какого момента я должен этот приказ выполнять?

– Что ты имеешь в виду? – подозрительно поинтересовался генерал.

– Видите ли, Федор Филиппович, чем дольше я наблюдаю за своими нынешними коллегами, тем больше убеждаюсь, что, будь моя воля, я бы с ними даже сельмаг не пошел грабить, а не то что Эрмитаж. Мне все больше кажется, что они сами не вполне представляют, на что замахиваются. Не спорю, план у них есть, план подробный и даже вроде бы разумный, но вот в их способности этот план осуществить я, честно говоря, начинаю сомневаться. Поэтому я и спрашиваю: до какого момента я должен корчить из себя такого же болвана, как они? Не исключено, что они засыплются сами, без нашего участия, и что тогда – стрелять в охрану?

– Не мне тебя учить, – довольно жестко ответил генерал. – Главную задачу – выйти на заказчика – никто не отменял. Поэтому действуй по обстановке. Если увидишь, что твоя стрельба поможет выполнить поставленную задачу, – стреляй. А насколько метко нужно стрелять, тебе придется решить самостоятельно – опять же, исходя из обстановки. Но я все-таки очень надеюсь, что стрелять тебе не придется. Вот у тебя, я вижу, и схемка есть. Хорошая схемка, подробная...

– Да уж куда подробнее, – усмехнулся Глеб. – Только вот никто, кроме Кота, не знает, откуда она взялась. А можно ли ей доверять, не знает даже Кот. Потому-то мы все тут и бродим – пересчитываем камеры, как будто в этом есть какой-то смысл.

– Смысла в этом нет, – заверил его Потапчук, – потому что схеме можно доверять целиком и полностью. Кот получил ее из первых рук, прямо от главного разработчика.

– А откуда вам это известно?

– В общем-то, у меня есть только косвенные данные, – признался Федор Филиппович, – но они таковы, что полностью исключают двоякое толкование. Видишь ли, главный инженер проекта охранных систем позавчера был найден мертвым в своей квартире...

– Позавчера? А вы знаете, Кот привез документацию именно позавчера! А что инженер? Убит?

– На первый взгляд – стопроцентный несчастный случай. Напился как зюзя, залез в ванну и утонул.

– Живой залез?

– То-то, что живой. В легких полно воды, и это полностью исключает версию о том, что в ванне его утопили, предварительно задушив или, скажем, отравив. На теле никаких следов насилия, в крови алкоголь... Но, видишь ли, один из его соседей, возвращаясь поздно ночью из гостей, заметил, как по пожарной лестнице, что проходит мимо окон квартиры этого Градова, спускается какой-то ребенок – мальчик, по его словам, лет восьми-девяти. Потом, когда этот мальчик уже убежал, сосед заметил, что форточка в квартире Градова открыта, и решил, что мальчишка – форточник...

– Короткий, – уверенно произнес Глеб.

– Я тоже так думаю. Сосед вызвал милицию, которая взломала дверь и обнаружила тело. На глаз в квартире ничего не пропало. Сосед не видел, как мальчишка вылезал из форточки, видел только, как тот спускался по лестнице, и местные пинкертоны решили, что пацан просто шалил от избытка энергии, а Градов утонул в пьяном виде по собственной неосторожности. Совпадение, словом...

– Хорошенькое совпадение!

– Ну, они ведь не знают того, что знаем мы. Так, говоришь, схему Васильев привез позавчера?

– Он уехал в город вместе с Коротким, а вернулся один. Привез документацию, а когда его спросили, куда подевался лилипут, весьма ловко уклонился от ответа. Устроил скандал, драку, так что про Короткого все забыли. А Короткий вернулся только на следующий день, приехал на электричке...

– Значит, можно предположить, что, пока Градов где-то встречался с Васильевым для передачи документации, этот ваш Короткий проник в его квартиру по пожарной лестнице и поджидал его там. Из чего следует, что судьба Градова была решена заранее.

– Нам этого никогда не доказать, – хмурясь, сказал Глеб. – Но это в корне меняет дело.

– Вот как?

– То есть мое к нему отношение, – уточнил Сиверов. – До сих пор эти парни производили впечатление обыкновенных неудачников. Но теперь...

– Попридержи эмоции, – посоветовал Потапчук. – Неудачники тоже иногда убивают людей.

– Сгоряча, – возразил Глеб, – от отчаяния, а то и вовсе случайно. Но тут никакой случайностью не пахнет. Они все очень хорошо продумали, а Короткий провернул это дельце как настоящий профессионал. Его раньше никогда не привлекали по подозрению в убийстве?

Федор Филиппович покачал головой.

– А его и сейчас никто не подозревает в убийстве, кроме нас с тобой, – заметил он. – А мы о своих подозрениях будем помалкивать – по крайней мере пока. Вот выйдем на заказчика, тогда они нам за все ответят. И за Градова в том числе.

Глеб бросил на него быстрый, внимательный взгляд.

– Да-да, – хмуро кивнул генерал, – за Градова они ответят отдельно. По большому счету, у этого человека была такая голова, что по сравнению с его смертью кража каких-то золотых побрякушек – мелочь, не стоящая упоминания. Обидно это, Глеб Петрович, когда главное достояние страны – люди с интеллектом – служит всего-навсего разменной монетой в погоне за золотом...

Глеб промолчал, поскольку все, что он мог сказать, во-первых, прозвучало бы банально, а во-вторых, не имело прямого отношения к делу.

Федор Филиппович начал еще что-то говорить, но тут к ним приблизился какой-то немолодой человек, по виду – стопроцентный провинциал, впервые в жизни попавший в Эрмитаж. Проходя мимо, он обронил путеводитель, неловко наклонился за ним, почти толкнув генерала, пробормотал какие-то извинения и пошел своей дорогой, вертя головой по сторонам. Не говоря ни слова, Потапчук повернулся к Глебу спиной и двинулся в противоположном направлении. Все было ясно: разговор закончился, и что-то подсказывало Глебу, что возобновить его не удастся еще долго – до тех пор, по крайней мере, пока золото конкистадоров не будет похищено.

Покидая зал, Федор Филиппович разминулся с Котом. Васильев окинул генерала ФСБ, расследующего его деятельность, равнодушным, невидящим взглядом; что до Федора Филипповича, то он даже не повернул головы, пройдя мимо Кота, как мимо еще одного чучела в сверкающих рыцарских латах. Свой экземпляр путеводителя, свернутый в трубку, Кот держал в руке и, проходя мимо Глеба, едва заметно махнул им в сторону выхода, как жезлом регулировщика. Глеб понял это так, что, осмотрев свой "огород", Кот пришел к выводу о бесполезности их дальнейшего пребывания здесь. "Давно бы так", – подумал Сиверов, делая вид, что внимательно изучает таблички в витрине с ручным оружием.

Выдержав положенную паузу, он двинулся вслед за Котом по заранее оговоренному маршруту. Бек много ворчал по поводу чрезмерной, как он считал, конспирации, и это был, пожалуй, единственный предмет, по поводу которого его мнение целиком и полностью совпадало с мнением компьютеризованного анархиста Клавы. Сидевший за рулем Гаркуша собственного мнения на этот счет не имел, а Короткому, который в силу своей чересчур бросающейся в глаза наружности не принимал в пересчете камер участия, на это было наплевать. Что же до Глеба, то он, хоть и считал осторожность Кота вполне разумной и, более того, необходимой (хотя и совершенно бесполезной), почел за благо присоединиться к недовольной воркотне Бека и Клавы, так что накануне вечером Кот был вынужден прочесть им троим очередную лекцию о том, что ждет их, баранов, если они, бараны, не станут четко и беспрекословно выполнять его инструкции.

Посему, в строгом соответствии с полученной инструкцией двигаясь в полном одиночестве вдоль бесконечного, обращенного к Неве фасада Зимнего дворца, Глеб имел вдоволь времени на раздумья. С реки тянуло сырым холодным ветром, в котором уже явственно ощущался запах наступающей весны; день стоял не по-питерски ясный и солнечный, асфальт под ногами уже очистился и подсох, лишь в трещинах и ямках темнели пятна и полосы влаги. На свинцовой невской воде среди серых осколков тающих льдин качались и подпрыгивали присевшие отдохнуть чайки. Бесчисленные окна Зимнего весело сверкали, отражая солнце; по набережной с шипением и гулом проносились автомобили, казавшиеся одинаково серо-коричневыми из-за налета грязи, который ровным слоем покрывал их от колес до самой крыши.

Глебу не очень нравился Питер, выстроенный по единому, математически точному плану в скучном классическом стиле. Это было совсем не то место, где агент по кличке Слепой хотел бы умереть; конечно, оно выглядело намного приличнее какого-нибудь Урюпинска или Наро-Фоминска, прозванного в народе попросту Норой, но Глебу оно все равно было не по душе. Впрочем, он подозревал, что точно такие же чувства испытывал бы в отношении любой другой точки на поверхности земного шара, про которую знал, что здесь его поджидает почти неминуемая смерть.

А смерть была не за горами – ходила кругами, присматривалась, выбирая удобный момент. Глеб чувствовал ее приближение так же ясно, как ровный сырой ветер, студивший сейчас его левую щеку. Это был далеко не первый случай в его карьере, когда поставленная перед ним задача входила в прямое противоречие с инстинктом самосохранения; если вдуматься, так было всегда, но в данной ситуации противоречие получалось особенно острым. Потому что его задача заключалась в том, чтобы пройти весь намеченный Котом – Васильевым путь до самого конца и выйти на неизвестного заказчика. Но Глеб начал подозревать, что после ограбления Кот не вступит в контакт с заказчиком до тех пор, пока хоть один член его группы будет продолжать дышать.

В этом можно было сомневаться, пока не умер Градов. После его смерти стало очевидно, что Кот избрал самый простой и эффективный способ обеспечения секретности – способ, при любых обстоятельствах дающий стопроцентную гарантию молчания. О Градове и его незавидной судьбе знали Кот и Короткий; остальные до сих пор пребывали в блаженном неведении. Глеба сейчас занимало другое: чтобы добраться до заказчика, он должен был пользоваться полным доверием Кота, а чтобы завоевать это доверие, надо, черт возьми, безропотно дать себя прирезать!

Словом, с того момента, как инженер Градов пьяный утонул в собственной ванне, ситуация заметно обострилась. Тот, кто пошел по пути убийств, уже не остановится, потому что убийство является самым простым и надежным способом разрешения всех спорных вопросов. Стоит только попробовать, и дальше все пойдет как по маслу; Глеб знал это по себе, и, коль скоро Кот отважился на такие крутые меры в отношении инженера, который ничего о нем не знал, гадать, что станется с подельниками, долго не приходилось.

Глеб остановился в условленном месте, и сейчас же у бровки тротуара притормозила знакомая белая "девятка" с заботливо оттертыми от грязи номерными знаками. Гаркуша действительно был классным водителем; не желая раньше времени привлекать к себе внимание гаишников, он маскировался под законопослушного "чайника" так умело, что некоторые – все тот же Бек, например, – таковым его и считали. Бек с Гаркушей ездить не мог – плевался, обзывался и все время рвался за руль, обвиняя безответного Гаркушу в самозванстве и обещая показать ему настоящий класс. Смотреть на "настоящий класс" в исполнении Бека никому не хотелось, поэтому принадлежавшая Коту белая "девятка" до сих пор была цела и невредима, а все ее пассажиры пребывали в добром здравии.

Глеб сел на заднее сиденье, потеснив Клаву, который, в свою очередь, потеснил сидевшего слева у окна Бека. Под недовольное ворчание свободолюбивого медвежатника машина тронулась с места и, постепенно наращивая скорость, покатилась прочь от Дворцовой набережной.

* * *

Глеб стоял у окна мансарды и, прячась за выгоревшей занавеской, с пистолетом наготове наблюдал, как Кот общается с участковым ментом.

Замызганная "девятка" как ни в чем не бывало стояла на обычном месте перед гаражом; участковый, любивший, как видно, воображать себя героем вестерна, поставил свой "Урал" с коляской так, чтобы машина Кота не могла выбраться на дорогу. Нужды в этом не было никакой; глядя на Кота, Глеб чувствовал, что от его стояния с пистолетом за занавеской тоже нет никакого толку, потому что главарь справлялся со своей задачей отменно – вертел участковым как хотел, и через пять минут разговора они уже только что не обнимались.

В городе снег уже давно сошел, но в сосновом бору вокруг поселка он еще лежал плотными, зернистыми, сочащимися ледяной водой пластами. Воздух был сырым и холодным, но Кот стоял перед участковым в одной линялой футболке, которая красиво обтягивала его рельефную мускулатуру. Ниже футболки виднелись сильно поношенные камуфляжные брюки, подпоясанные потертым офицерским ремнем и заправленные снизу в высокие ботинки армейского образца. В таком виде Кот больше, чем когда бы то ни было, смахивал на офицера, не то вышедшего в отставку по ранению, не то отбывающего краткосрочный отпуск. Улыбка у него была белозубая, открытая, манеры непринужденные, а предъявленный им паспорт, по всей видимости, не вызвал у участкового никаких подозрений.

Форточка в окне, рядом с которым стоял Глеб, была приоткрыта на палец, и вместе с холодным уличным воздухом в комнату через нее проникало каждое произнесенное снаружи слово. Кот утверждал, что намерен купить эту дачу и что ее владелец любезно разрешил ему с друзьями немного пожить здесь и осмотреться до принятия окончательного решения. Участковый, дымя предложенной Котом сигаретой, уверял его, что думать и решать тут нечего: место шикарное, рыбалка и охота отменные, грибов-ягод – просто завались...

При этом Кот каким-то образом ухитрился не упомянуть имени владельца дачи, да так, что участковому даже в голову не пришло поинтересоваться, знает ли он, как зовут человека, пустившего его, да еще и с друзьями, под свой гостеприимный кров...

– Ну, что там у них? – вполголоса поинтересовался из своего угла Клава.

Глеб приложил к губам ствол пистолета, предлагая ему помолчать, и кивнул: дескать, не беспокойся, все в порядке. Клава сделал губами своеобычное "пф!", демонстрируя полное пренебрежение всеми этими шпионскими штучками, надвинул наушники, отгородившись от внешнего мира, и опять забегал пальцами по клавиатуре компьютера.

Глеб снова выглянул из-за занавески и удивленно покачал головой, дивясь нахальству и артистизму своих коллег. За то время, что он общался с Клавой, на улице появился Короткий. Как раз сейчас этот карлик-убийца здоровался с участковым за руку. Участковый откровенно пялился на него во все глаза и улыбался с преувеличенной сердечностью. Сердечность эта должна была, по идее, показать, что участковый полностью лишен предрассудков и что взрослый дядя, едва достающий головой ему до пояса, по его мнению, такой же гражданин Российской Федерации, как и все остальные, имеющие нормальный рост. На деле же это расположение было гораздо хуже откровенной неприязни, что демонстрировал Короткому Бек, и Глеб, наблюдая за происходящим внизу, поражался выдержке обычно такого вспыльчивого лилипута.

Кот и Короткий продолжали вести с участковым светскую беседу, а Глеб, наблюдая за ними из-за занавески, думал, что этим двоим следует отдать должное: мента они развели так, что любо-дорого. Добродушный офицер-отставник и его приятель-лилипут – парочка, конечно, довольно странная, но именно эта странность снимает все возможные подозрения в каких-то дурных намерениях. Ну какой, спрашивается, преступник из лилипута? Про них вообще никто ничего толком не знает: как они живут, чем занимаются помимо кривляний на арене, где обитают, какие носят имена, что, в конце-то концов, едят, пьют ли водку и курят ли табак...

Во всяком случае, местный участковый всего этого наверняка не знал и явно сгорал от любопытства. У него, однако, хватило ума понять, что любопытство его бестактно и неуместно, так что, помявшись у крыльца еще минуты три, он с треском и грохотом завел свой драндулет, забрался в треугольное седло и укатил, оставив после себя лишь облачко вонючего сизого дыма, которое медленно рассасывалось посреди улицы в прохладном весеннем воздухе.

Кот проводил участкового долгим равнодушным взглядом, потрепал Короткого по плечу, негромко сказал ему что-то, чего Глеб не разобрал, и по протоптанной в осевшем сугробе скользкой тропинке двинулся за угол дома. Вскоре оттуда опять донеслось звонкое тюканье топора и смачный треск, с которым разлетались надвое сосновые и березовые поленья. Короткий ушел в дом; Глеб спрятал пистолет за пояс, набросил куртку и вышел из комнаты.

На узкой лестнице он разминулся с Коротким. Лилипут ничего не сказал: он вообще мало говорил, если его не вынуждали к этому обстоятельства.

Гаркуша и Бек, рано утром уехавшие в город на электричке, еще не вернулись, так что Кот, надо полагать, был во дворе один.

Васильев на заднем дворе колол дрова – правда, не один, а в компании бродячего рыжего кота, который, усевшись на верхушке старой потемневшей поленницы, без особого интереса наблюдал за его действиями. Сточенное лезвие топора коротко посверкивало на солнце, размеренно взлетая вверх и стремительно падая вниз; толстые поленья разлетались с одного удара, обнажая крепкое и душистое белое нутро. Глядя на Кота, трудно было поверить в то, что он аферист, мошенник, великий проныра и хитрец; эти качества обычно присущи людям физически слабым, и некоторые умники всерьез утверждают, что чем крепче становится у человека мускулатура, тем тупее делаются его мозги. Кот служил живым опровержением этой теории; по правде говоря, Глеб всерьез подозревал, что он обзавелся такой впечатляющей мускулатурой нарочно, чтобы видавшие всякие виды и ко всему привычные жители обеих российских столиц не могли заподозрить в нем профессионального мошенника.

Потянувшись за отлетевшим далеко в сторону поленом, Кот заметил Глеба и медленно распрямился, держа в опущенной руке тяжелый колун. От его футболки валил пар, лицо раскраснелось; было видно, что Кот получает от физической работы неподдельное удовольствие.

– Тебе чего, Черный? – спросил он с легким раздражением.

Глеб решил зайти издалека.

– Да так, – с деланым равнодушием сказал он, прикуривая сигарету, – захотелось свежим воздухом подышать. А заодно поинтересоваться, о чем это ты там с участковым терки тер. Что за дела?

Кот красноречиво взвесил на ладони топор и небрежным движением глубоко вогнал его в дубовую колоду. Он тоже достал сигареты, закурил и с каким-то нехорошим, насмешливым интересом посмотрел на Глеба сквозь дым.

– Много хочешь знать, – заметил он. Сказано это было без иронии – Кот просто констатировал факт, будто запись в личное дело занес. – Не боишься раньше времени состариться?

– Умереть раньше времени – вот чего я по-настоящему боюсь, – заявил Глеб, глядя на него в упор блестящими черными линзами очков. Его обходной маневр был пресечен в самом начале, и теперь ему ничего не осталось, кроме откровенной лобовой атаки.

Кот был из тех людей, кто никогда и ничего не говорит просто так, для сотрясения воздуха. Каждое произнесенное им слово имело, как правило, вполне конкретный смысл, поэтому и слова Глеба, которые любому другому могли показаться мрачноватой шуткой, были им, несомненно, правильно поняты и приняты к сведению.

– Хочешь об этом поговорить? – спросил он тоном профессионального охмурялы-психоаналитика.

– Не хочу, – возразил Глеб, – но считаю это необходимым.

– Ну, говори, – снисходительно предложил Кот.

– Видишь ли, – сказал Сиверов, ставя на попа подходящее по величине полено и усаживаясь сверху, – мне кажется, настало время обсудить размеры моей доли.

Кот удивленно приподнял брови: похоже, он ожидал чего угодно, только не этого. Затем на его губах промелькнула едва заметная снисходительная усмешка: он решил, что Черный пришел качать права.

– Не понимаю, – сказал Кот. – По-моему, этот вопрос давно решен. А если ты хочешь внести какие-то изменения в наш уговор, тебе следует делать это при всех.

– При всех? – в свою очередь, удивился Сиверов.

– Естественно. Увеличивать твою долю за счет своей я не намерен, а урезать долю, скажем, Бека без его согласия... Ну, я не знаю. Ты извини, но я как-то не привык расхаживать повсюду с ножом под лопаткой. Мне кажется, он будет немного мешать...

– Я имел в виду не совсем это, – сказал Глеб, – но если ты настаиваешь, могу поговорить и при всех. Только, боюсь, тогда тебе точно придется привыкать к ножу в спине, а может, и еще к чему-нибудь похуже.

– Не понял, – нахмурился Кот.

– Ты все отлично понял. Думаешь, ты здесь самый умный?

– До сих пор, – сказал Бек, – никто не доказал мне обратного.

– Тем хуже для тебя. Когда тебе проломят черепушку, изучать доказательства будет поздно. Скажи-ка, что это вы с Коротким затеваете?

Кот повернулся к нему спиной, взял висевший на открытой двери сарая пятнистый армейский бушлат с цигейковым воротником, набросил его на плечи и тоже сел, предварительно выдернув из колоды и отставив в сторону топор.

– Мы с Коротким? – переспросил он, удивленно задрав брови.

– Слушай, – сказал ему Глеб, – если ты такой умный, зачем притворяться дураком? Заметь, я не стал ничего затевать у тебя за спиной, а пришел прямо к тебе и задал простой вопрос. Даже слишком простой для такого умного человека, как ты. Пора бы уже понять, что я тебе – не Гаркуша и не Бек, я ваши с Коротким шашни вижу насквозь, причем уже давно, с самого начала. Вы, ребята, большие любители загребать жар чужими руками...

– А ты? – спросил Кот.

Глеб изобразил улыбку.

– А я, – сказал он, – привык беречь свое драгоценное здоровье. Тебе известно, кто я по профессии. С моей специальностью долго не живут, а я, как видишь, до сих пор небо копчу.

– До поры кувшин воду носит, – заметил Кот.

– Все мы смертны, – согласился Глеб, – но я никуда не тороплюсь. И прими, пожалуйста, к сведению, что гонорары я привык получать деньгами, а не свинцом. Много их, таких, было, умников... любителей простых решений.

– Что-то я тебя никак не пойму, – сказал Васильев. – Ты что, мне угрожаешь?

– А ты что, намерен расплатиться со мной пулей? – удивился Глеб. – Тогда ставлю в известность, что свою пулю ты проглотишь сам. И скажи Короткому, чтобы вылезал из-за поленницы. Если вы с ним в доле, этот разговор и его касается.

Некоторое время Кот сидел неподвижно, разглядывая его с каким-то новым, не вполне понятным Глебу выражением, а потом медленно спросил:

– У тебя что, глаза на затылке?

Глеб снова приподнял уголки губ и тут же их опустил.

– Мог бы сказать "да", – ответил он. – Но разговор у нас прямой, задушевный, без дешевых понтов, правда? Поэтому врать не стану: глаз на затылке у меня нет, зато есть парочка извилин под черепной коробкой. Давай скажи ему, чтоб выходил. Я хочу вам кое-что показать. Просто для наглядности, чтобы вам было легче принять решение.

У него за спиной негромко стукнуло потревоженное полено; кто-то, громко шурша рыхлым тающим снегом, семенящей походкой пересек пространство, отделявшее Глеба от старой поленницы. Рыжий кот беззвучно канул вниз и исчез за углом сарая. Сиверов не обернулся, и вскоре Короткий сам вошел в поле его зрения, демонстративно пряча в карман свой пружинный нож.

Глеб встал, подошел к куче наколотых Котом дров и стал по одному брать оттуда поленья.

– Это у нас будет Бек, – говорил он, втыкая поленья торчком в мокрый снег и ставя на них жирные крестики простым карандашом, – это – Клава, это – Гаркуша, это вот – ты, а это – Короткий...

Вместо полена, которое должно было изображать Короткого, он воткнул в снег небольшую щепку. Короткий сердито прищурился, но промолчал.

– Расположение, как видите, произвольное, – продолжал Глеб, навинчивая на ствол извлеченного из-под куртки пистолета длинный черный набалдашник глушителя. – Можете его изменить. В конце концов, вам виднее, кто и как будет стоять, когда вы решите "подбить бабки".

– Я ведь, кажется, велел тебе убрать этот пугач подальше, – хмуро сказал Кот.

– А я тебя не послушался, – согласился Глеб. – "Если птице отрезать руки, если ноги отрезать тоже, эта птица умрет от скуки, потому что сидеть не сможет..." Помнишь? Ну вот. Это мой основной инструмент, куда ж я без него? Так... Восемь воробышков в обойме, один в стволе, а мишеней, как видите, пять. На самом-то деле Гаркуша будет ждать в машине, а Клава – сидеть за компьютером, но пусть будет пять, я не жадный. В общем, скажете, когда будете готовы.

Он отошел в сторону и повернулся к мишеням спиной. Некоторое время было тихо, потом там, возле сарая, зашуршали снегом, задвигались, и снова наступила тишина.

– Ну, давай, – послышался насмешливый голос Кота.

Глеб одним движением развернулся на сто восемьдесят градусов и открыл огонь. Пять негромких хлопков прозвучали один за другим, пять горячих гильз беззвучно канули в сугроб. Четыре помеченных крестиками полена почти одновременно повалились в рыхлый снег, подброшенная пулей сосновая щепка отлетела далеко в сторону. Другие поленья, штук десять или двенадцать, появившиеся в сугробе, пока Глеб стоял к сараю спиной, остались торчать там, куда их воткнули Кот и Короткий.

– Бога побойтесь, господа жулики, – сказал Глеб, опускаясь на корточки, чтобы собрать гильзы. – Не станете же вы, в самом деле, устраивать выяснение отношений в таком людном месте! Ну, что вы на это скажете?

– Впечатляет, – сказал Кот. – Правда, Короткий?

Прежде чем ответить, Короткий сходил за "своей" щепкой. Она раскололась вдоль волокон, и было видно, что пуля попала в ее верхний конец, задев одну из перекладин карандашного крестика.

– Красиво, – согласился лилипут своим дребезжащим голоском. – Такому номеру в цирке цены бы не было. А не спать целую неделю этот трюкач может?

– А зачем? – удивился Глеб. – Выставка прибывает послезавтра, а уж пару ночей я как-нибудь выдержу. Да и ни к чему мне это. Убрать меня до дела вы не можете, потому что за это время найти и подготовить замену нереально. Значит, если я откину копыта, дело сорвется. Только я не собираюсь откидывать копыта. Скорее уж это случится с вами, но, подчеркиваю, только в том случае, если вы попытаетесь сделать мне больно. Вам придется привыкнуть к мысли, что просто сбросить меня со счетов не получится. В конце концов, если не договоримся, я могу шлепнуть вас прямо сейчас. Правда, это будет экономически невыгодно, я не привык работать даром. Зато окажу услугу обществу. Оно этого тоже не оценит, но черт с ним, пусть это будет благотворительность. Поймите, вам от меня никуда не деться, вы у меня в руках. Я предлагаю вам честную сделку, пользуйтесь моей добротой!

– Я не люблю, когда на меня давят, – сквозь зубы сообщил Кот.

– А кто любит? – рассудительно возразил Глеб. – Сам виноват. Ты хотел хорошего стрелка? Ну, так ты его получил!

– Даже слишком хорошего, – скаля испорченные зубы в невеселой улыбке, заметил Короткий. – Не стрелок, а ковбой какой-то – так и норовит тебя оседлать. Да еще и называет это честной сделкой.

– Вот-вот, – согласился Васильев. – Это, по-твоему, честная сделка? Ну, допустим, мы с тобой сейчас договоримся. А где гарантия, что после дела ты не захочешь загрести все? При твоих талантах это нетрудно. Какой нам резон идти на дело при таких условиях? Лучше все-таки рискнуть и попытаться обойтись без тебя.

– Вот такой разговор мне по душе, – сказал Глеб, постаравшись, чтобы это прозвучало как можно более открыто и искренне. – Просто, прямо, без этих виляний... Какой, говоришь, резон? Во-первых, я вам нужен там, в музее. Во-вторых, я могу понадобиться при отходе. А в-третьих, не знаю, что вы там придумали насчет остальных, но их я без проблем возьму на себя. Раз-два, и дело в шляпе.

Кот и Короткий переглянулись.

– Да, – сказал Васильев, когда этот безмолвный обмен мнениями закончился, – звучит заманчиво. Но где гарантия, что ты не возьмешь на себя заодно и нас?

– Не стану скрывать, – закуривая новую сигарету, сказал ему Глеб, – я об этом думал. Но если бы я действительно собирался так поступить, к чему было затевать этот разговор? Сделал бы тупую морду, как у Бека, сходил бы со всеми на дело, а потом перещелкал бы вас, как куропаток, и привет в шляпу...

– Ну, – сказал Короткий, – и к чему тогда весь этот гнилой базар?

– К тому, что я не дурак. Мне казалось, что вы тоже кое-что соображаете, поэтому я с вами и заговорил. Без меня вам не взять золото и не избавиться от остальных, потому что я вам этого просто не позволю. А мне без вас не получить за все это ры-жье и одного процента от его настоящей цены. Что я могу? Сдать его по дешевке как лом – вот и все мои возможности. Это, конечно, тоже бабки, и немалые, но как подумаю, сколько я потеряю...

На какое-то мгновение лицо Кота словно одеревенело. В нем не дрогнул ни один мускул, но Глеб смотрел внимательно и не упустил этот момент. Последнее замечание явно задело Кота за живое.

– А с чего ты взял, что мы собираемся получить за побрякушки настоящую цену? – спросил он напряженным голосом.

– А иначе вся эта овчинка выделки не стоит, – сказал Глеб. – Слишком много риска, а ради чего? Сдать эти цацки по цене лома? Да таким составом, как у нас, проще заработать такие бабки любым другим способом. Недельки две гастролей по провинции или парочка налетов на московские обменные пункты – и сумма, о которой мы сейчас говорим, у нас в кармане...

– А? – сказал Кот, обращаясь к Короткому.

– Умный сукин сын, ничего не скажешь, – проскрипел тот. – И что же, ты думаешь, мы вот так, запросто, сдадим тебе заказчика?

– Не думаю, – сказал Глеб, – не рассчитываю и даже не надеюсь. Заказчик – это ваш козырь. А мой, – он похлопал ладонью по пистолету, – вот. Нормальное партнерство предполагает паритет. В данном случае это равное количество козырей. Ну что, я вас убедил?

– Ты нам выбора не оставил, – проворчал Кот.

– В этом и заключается сила убеждения, – утешил его Глеб. – Я понимаю, что вам пока трудно привыкнуть к новому положению вещей, но поставьте себя на мое место! Я уже понял, к чему вы клоните, так что же мне теперь – по доброй воле глотку под нож подставлять?

– Тоже верно, – вздохнул Кот. – Ну, и сколько ты хочешь?

– По десять процентов с носа, – быстро сказал Глеб. – Итого – двадцать. Каждый из вас вместо пятидесяти получит сорок, но это, согласитесь, лучше, чем пуля в лоб. Равную долю я, заметьте, не прошу. Все-таки дело организовали вы, и без вас я его никак не проверну, даже пытаться нечего.

– Значит, целых двадцать процентов ты просишь за одно свое нахальство, – уточнил Короткий.

Глеб приподнял очки и из-под них холодно посмотрел на лилипута.

– Я стараюсь быть вежливым, – напомнил он. – Хотя мог бы просто отстрелить кое-кому башку безо всяких разговоров. Потому что без кое-кого, – добавил он с нажимом, продолжая сверлить Короткого тяжелым, не сулящим ничего хорошего взглядом, – мы там, в музее, вполне можем обойтись.

Короткий увял, перед этим, правда, обменявшись с Котом быстрым взглядом, значения которого Глеб, честно говоря, не уловил.

– Ну-ну, – Кот поспешил восстановить пошатнувшийся было мир, – не надо ссориться.

– Вот и я говорю – не надо, – сказал Глеб, возвращая на место очки. – Тем более что каждый из нас получит такие бабки, с которыми можно смело уходить на покой. Отвалим в какой-нибудь Лондон и будем жить – не тужить... Англия преступников не выдает и даже налоги с помещенного в банк капитала не взимает. Там сейчас половина российской братвы тусуется, от олигархов до наемных стрелков вроде меня... А вам зато об мокруху мараться не придется. Чем плохо-то?

– Да, – задумчиво согласился Кот, – звучит заманчиво... Что ж, по рукам, что ли? Ты как, Короткий?

– Я не в восторге, – заявил лилипут, – но выбора, похоже, действительно нет. Красиво ты нас сделал, – сообщил он Глебу с кривой улыбкой. – Даже разозлиться на тебя как следует не могу, хотя, по идее, и должен бы. Всегда приятно посмотреть на хорошую работу. Ладно, черт с тобой. Считай, что ты в доле. Только у меня есть одно условие...

– Слушаю, – сказал Глеб, уже догадываясь, что именно услышит.

– Делай что хочешь, – сказал лилипут, нехорошо щуря глаза, – но Бека оставь мне, понял?

– А чего тут не понять, – сказал Слепой. – Баба с воза – кобыле легче. Сэкономлю патрон, он ведь тоже денег стоит.

Глава 8

Майор Верещагин резко сбросил газ, включил нейтральную передачу, принял к обочине и остановил машину. Покрышки были порядком облысевшие, да и колодки оставляли желать лучшего, так что тормозной путь получился длинным и сопровождался таким звуком, словно Верещагин напоследок переехал крупную собаку с очень широкой глоткой и крепкими голосовыми связками.

Выругавшись сквозь зубы, Верещагин выключил зажигание, и мотор с явным облегчением заглох, напоследок заставив дряхлую машину конвульсивно содрогнуться. Лампочки на приборной доске погасли, и сквозь шорох шин и гудение проносившихся мимо автомобилей стали слышны доносившиеся из-под капота звуки – какое-то бульканье, потрескиванье и даже что-то вроде капели – этакое размеренное "кап, кап, кап". Водитель приспустил оконное стекло (стеклоподъемник заедало, и орудовать им следовало с умом, чтобы потом не пришлось разбирать дверцу) и закурил, из-под насупленных бровей разглядывая стеклянную стену автосалона, возле которого остановился.

Автосалон был средней руки, с довольно умеренными ценами и демократичными порядками, но все-таки салон, а не рынок. Строго говоря, майору милиции Верещагину с его доходами тут нечего было делать, и, если честно, останавливать здесь свой видавший самые разные виды "москвич-2141" майор вовсе не собирался – так уж вышло.

Двигатель выключать не стоило, потому что заводиться он не любил. И вообще, машина майора Верещагина даже смолоду терпеть не могла ездить, как будто конструкторы и сборщики АЗЛК каким-то чудом ухитрились еще на конвейере вложить в нее это противоестественное для автомобиля стремление – стоять на месте и притворяться кучкой металлолома. Впрочем, это для какого-нибудь "порше" или "мерседеса" такое стремление, может, и противоестественно, а для родимого "москвича" это нормальная, здоровая основа его чугунно-жестяного мировоззрения...

Посасывая дешевую отечественную сигарету, Верещагин представил последовательность своих дальнейших действий. Движок еще не остыл, так что с пятой или шестой попытки его, возможно, удастся завести. Тронуться с места и отправиться домой, где его никто не ждет и где пахнет холостяцкой берлогой – примерно так же, как в салоне этого опостылевшего, скрипучего рыдвана.

В машине пахло застоявшимся табачным дымом, какой-то кислятиной и грязными, насквозь пропотевшими носками. Засаленная, потемневшая от въевшейся грязи обивка сидений местами протерлась до дыр; на выгоревшей пластмассе приборной панели ровным слоем лежала пыль, оставшаяся еще с прошлого лета; из-под неплотно прилегающей крышки пепельницы торчали хвостики целлофановых оберток от сигаретных пачек и горелые спички. Крышка бардачка была заклеена липкой лентой, под ногами было полно песка и желтой сухой травы – тоже прошлогодней, оставшейся здесь с последнего выезда на рыбалку. Захватанные жирными пятернями окна казались мутными, как старый плексиглас, стрелка спидометра навеки застыла на нулевой отметке – чертов драндулет года два назад взял себе странную манеру рвать стальные тросики, приводившие в действие упомянутый прибор. Верещагин трижды покупал и устанавливал новые, и его горячо любимый автомобиль каким-то таинственным, неизвестным науке способом трижды их рвал, и майор в конце концов плюнул, перестал швырять деньги на ветер и приноровился довольно точно определять скорость по тахометру.

Все это и еще многое другое, начиная с треснувшей клеммы аккумулятора и кончая проржавевшим насквозь глушителем, привычным галопом пронеслось в голове, и он подумал: "А почему бы и нет? Почему бы не бросить это корыто прямо здесь, у обочины, и не уехать отсюда на приличном автомобиле?"

"Хорошенький вопрос для майора милиции, – подумал он с кривой улыбкой. – В самом деле, это ж такой пустяк! Зашел в магазин и купил машину, как пачку сигарет... Чего проще-то?"

Он выбрался из грязного салона на серую улицу, вдоль которой пыльный холодный ветер гнал остатки зимнего мусора, в три коротких, жадных затяжки докурил сигарету и бросил окурок на асфальт. Ветер подхватил окурок и покатил куда-то в сторону Адмиралтейства, шпиль которого неясно проступал сквозь серую ненастную дымку впереди и слева. Верещагин засунул мигом озябшие ладони в карманы короткой кожаной куртки. Левая рука при этом ощутила сквозь ткань подкладки твердый угол лежавшего во внутреннем кармане прямоугольного предмета. Поглаживая его пальцами, Верещагин пару раз бесцельно пнул носком ботинка лысую покрышку переднего колеса и решительно двинулся ко входу в автосалон. Ключ он оставил в замке зажигания; честно говоря, ему очень хотелось посмотреть, кто позарится на это корыто.

На выездном пандусе автосалона стояла новенькая серебристая "Лада" двенадцатой модели, и двое молодых ребят в одинаковых ярко-красных комбинезонах снимали с ее сидений остатки полиэтиленовой упаковочной пленки. Счастливый покупатель, прилично одетый толстопузый усач с холеной мордой мелкого чиновника, стоял рядом, то и дело нетерпеливо поглядывая на часы, с таким видом, словно покупка новенькой машины для него – самое обычное дело. "Машина в упаковке, – подумал Верещагин. – Надо же, и такое на свете бывает... Хоть бы раз попробовать, каково это – водить машину, за рулем которой до тебя ни одна сволочь не сидела!"

Он снова пощупал сквозь ткань подкладки тугую пачку денег, уже понимая, что просто так отсюда не уйдет – ни за что, ни за какие коврижки! Ну и что, что неосторожно? А ездить, да не по райцентру задрипанному, а по Питеру, на этом рассыпающемся драндулете – это, по-вашему, осторожно?!

Он оглянулся. "Москвич" понуро стоял у края проезжей части, и даже сквозь грязь на корпусе были видны пятна ржавчины. Душу майора Верещагина на миг пронзило острое сожаление. С этой машиной у него было связано много воспоминаний – пожалуй, даже слишком много для одного потрепанного "москвича". В конце концов, старикашке давно пора на покой, да и вообще, что может быть глупее переживаний по поводу судьбы отслужившего свое автомобиля? Ведь это же просто средних размеров груда железа, причем самого паршивого, изъеденного коррозией, норовистого и осточертевшего хуже горькой редьки...

Майор еще раз пощупал деньги, преодолев желание вынуть их и пересчитать. Он и так знал, что в пачке пять тысяч купюрами по двадцать евро – аванс, который еще надо было отработать. Именно воспоминание о предстоящей работе придало майору Верещагину решимости. На словах работа выглядела пустяковой, но кто может знать, как все получится на самом деле? Пуля, как известно, – дура, ей не объяснишь, что у тебя были какие-то планы, перспективы какие-то, расчеты... что ты, в конце-то концов, еще аванс не успел потратить! Прилетит, влепится в лоб, и – "до свиданья, наш ласковый Миша, отправляйся в свой сказочный лес...".

В дверях его обдало теплым сухим воздухом с приятным запахом какого-то новомодного моющего средства. Верещагин уверенной походкой прошел сквозь сверкающий полированным лаком лабиринт иномарок, удостоив их лишь мимолетного взгляда, в дальний конец зала, где были выставлены отечественные автомобили. Не то чтобы майор был таким уж патриотом российского автопрома. Он понимал, конечно, что даже сильно подержанная иномарка даст новым "Жигулям" сто очков вперед, однако сумма, которой он располагал, не оставляла ему выбора. Верещагин вовсе не чувствовал себя разбогатевшим, у него просто появилось немного свободных денег, которые он решил потратить если не с толком, то хотя бы с удовольствием.

Процедура растраты не отняла много времени: майор уже давно сделал выбор, а теперь, когда у него завелись деньги, просто ткнул пальцем в то, что хотел приобрести, уплатил первый взнос и через каких-нибудь полчаса уже покуривал на пандусе, наблюдая, как рабочие, похожие в своих красных комбинезонах на парочку вареных раков, готовят к первой настоящей поездке новенький, всего месяц назад сошедший с конвейера "шевроле-Нива".

Брошенный им "москвич" все так же понуро стоял у бровки тротуара; отсюда, с верхушки наклонного пандуса, Верещагин хорошо видел, как поблескивает брелок оставшегося в замке ключа зажигания. Майор прикинул, сколько можно выручить за эту рухлядь, и решил не связываться: себе дороже. Пусть стоит, где стоит, пока его не угонят или не отволокут эвакуатором на штрафную стоянку...

Парень в комбинезоне, умело пряча зависть за дежурной вежливостью, отдал ему ключи и пожелал счастливого пути. Верещагин сел за руль. Дверца закрылась с мягким щелчком; майор полной грудью вдохнул ни с чем не сравнимый запах новенького салона и запустил двигатель. Тот завелся с пол-оборота и почти неслышно заурчал. Майор осмотрелся, осваиваясь, а потом включил первую передачу и мягко, осторожно тронул свое приобретение с места.

Он был очень доволен.

* * *

– Вера, кофе! – коротко приказал доктор Дружинин, выключил селектор и с любезной улыбкой взглянул на пациентку.

Та уже расположилась в кресле для посетителей, закинув ногу на ногу, и держала наготове длинную тонкую сигарету с золотым ободком. Ноги у нее были выше всяких похвал, по крайней мере та их часть, что оставалась на виду. Впрочем, все остальное тоже пребывало в полнейшем порядке и могло волновать воображение – чье угодно, но не доктора Дружинина, поскольку формы сидевшей перед ним дамы приобрели столь волнующие очертания во многом благодаря его профессиональному мастерству. Разумеется, она прошла через все модные системы оздоровления, начиная от аэробики и кончая йогой, однако без хирургического вмешательства тут тоже не обошлось, а Владимир Яковлевич Дружинин слишком хорошо знал, что скрывается за красивым словом "липосакция", чтобы результаты этой процедуры могли его хоть как-то возбуждать.

Кроме того, эта дама была не из тех, за кем можно ухаживать по собственному почину. Она сама выбирала себе кавалеров и, наигравшись вдоволь, бросала без всякого сожаления. Не то чтобы она ломала своим избранникам судьбы; напротив, за то, чтобы провести возле нее какое-то время, многие были готовы продать душу дьяволу.

Впрочем, в любви и покровительстве этой дамы Дружинин не нуждался. Она была просто клиентом высшей категории – одной из тех, кому не принято отказывать, даже если они просят чего-то совершенно несуразного. Если бы она пожелала стать слонихой и потребовала пришить себе вместо носа хобот, Владимир Яковлевич сделал бы это не моргнув глазом да еще и прибавил бы от себя слоновьи уши и хвост – бесплатно, из уважения к клиенту.

Продолжая улыбаться, Дружинин дал ей прикурить, опустил зажигалку в карман белого халата и только после этого сел. Стройные ноги пациентки исчезли из поля зрения, и он окинул остальное взглядом талантливого художника, любующегося собственным творением. Подчеркнутая облегающим жакетом осиная талия, совершенная грудь – как раз такая, что больше всего нравится мужчинам, гладкая белая шея, матовое, без единой морщинки лицо, разрез глаз, линия губ... Разумеется, доктор Дружинин видел признаки перенесенных пластических операций, но для человека непосвященного они были незаметны. Тем и славился Владимир Яковлевич, что из-под его скальпеля выходили красивые живые люди, а не жутковатые манекены, опасающиеся лишний раз улыбнуться, чтобы не лопнула туго, как на полковом барабане, натянутая кожа...

Впрочем, над лицом этой женщины Владимир Яковлевич работал не так уж и много. Никаких кардинальных изменений – так, несколько подтяжек, не более того. Она удивительно хорошо сохранилась для своего возраста, а золотые руки Владимира Яковлевича придали этой сохранности свежесть и блеск настоящей молодости. Нужно было знать, сколько ей лет, чтобы по достоинству оценить мастерство хирурга, совершившего настоящее чудо.

Вошла медсестра. Кроме кофе, она принесла папку с результатами обследования, положила ее перед Дружининым и вышла, бесшумно ступая по ковровому покрытию туфлями на низкой резиновой подошве. Доктор с удовольствием проводил ее взглядом. Она была по-настоящему хороша; скальпель ни разу ее не касался, поскольку Владимир Яковлевич свято исповедовал им же придуманное правило: не оперировать тех, с кем спишь, и не спать с теми, кого оперировал.

Прихлебывая густой ароматный кофе, он рассеянно перелистал содержимое папки, хотя и без того был прекрасно осведомлен о результатах анализов. Предстоящая операция уже месяц занимала все его мысли. Это было безумие, но заразительное, захватывающее целиком, без остатка, и Владимир Яковлевич, отбросив сомнения, с головой в него погрузился.

– Ну, что скажете, доктор? – спросила пациентка, затянувшись сигаретой и манерно стряхнув пепел в предложенную Дружининым пепельницу.

– Анализы прекрасные, – сообщил Владимир Яковлевич. – Мне бы такие, честное слово! У вас великолепное здоровье!

– А разве может быть иначе? – удивленно подняла тонкие брови пациентка. – При тех суммах, которые я трачу на врачей...

– Ну, согласитесь, что здоровье – это не то, что можно купить за деньги! – смеясь, воскликнул Дружинин.

– Купить нельзя, – согласилась посетительница. Голос у нее был глубокий и мелодичный, несмотря на почти тридцатилетний стаж курильщицы. – А вот сохранить – да, можно.

"С твоими деньгами да не сохранить", – подумал Владимир Яковлевич. Сидевшая перед ним женщина была вдовой. Муж оставил ей состояние, исчисляемое астрономической суммой и сравнимое с годовым бюджетом небольшой страны. Это была сумма, которую не требовалось приумножать в поте лица своего – деньги работали сами, позволяя своей владелице вести праздную, роскошную жизнь на одни лишь проценты, не касаясь основного капитала.

Помимо денег, муж оставил ей связи, которые она очень умело поддерживала; так что, хоть в любовники ей доктор Дружинин и не набивался, попасть в число ее врагов ему также не улыбалось. Ее капризы были сделаны из оружейной стали и очень щедро оплачивались. Желания ее были самые неожиданные: она могла захотеть сделать пластического хирурга Дружинина своим личным, домашним врачом, а могла, наоборот, пожелать стереть его с лица земли. И то и другое было ей по плечу, и, разговаривая с ней, Владимир Яковлевич всякий раз испытывал такое ощущение, словно находился один на один с королевской коброй.

Пациентка раздавила в пепельнице длинный окурок и принялась рыться в сумочке. Дружинин знал, что она ищет мятные пастилки для освежения дыхания. Воспользовавшись моментом, он снова пристально всмотрелся в ее лицо. Да, сходство угадывалось, особенно когда она сидела вот так, повернувшись в профиль и склонив голову. Впрочем, ТУ женщину никто из живущих ныне не видел иначе, как в профиль. Веками люди восхищались ее левым профилем; Владимиру Яковлевичу подумалось вдруг, что искусство – хитрая штука. Возможно, у ТОЙ на правой щеке или даже на лбу было безобразное родимое пятно, а то и неправильно затянувшийся шрам, но этого теперь уже никому не узнать. Ее портрет – идеал гармонии и красоты, а воскресни она ненароком и вздумай пройтись по улицам, черта с два ее хоть кто-нибудь узнает!

Несправедливо это, подумал Дружинин. У живописца в распоряжении сколько угодно времени и бездна попыток – если что-то не получилось, всегда можно начать с нуля. В результате его плоская, безответственная мазня ни к чему его не обязывает: удачная картина, быть может, сохранится в веках, славя его имя, а неудачная сгинет, никому не известная, в темном чулане или на пыльном чердаке. А хирургу на его творчество отведены считанные часы, и ошибаться он не имеет права – что написано пером, не вырубишь топором. Скальпель и игла не знают вторых попыток, а творения пластического хирурга, даже самые совершенные, живут недолго – люди, увы, смертны, да и жизнь их тоже не особенно щадит.

– Ну, что же вы замолчали, доктор? – спросила пациентка.

Она наконец отыскала свои пастилки, положила одну в рот и стала посасывать. Это, как и все остальное, выходило у нее изящно и вместе с тем как-то значительно, как будто она не пастилку сосала, чтобы перебить никотиновую вонь изо рта, а совершала прилюдно некое в высшей степени интимное таинство, колдовское и эротичное одновременно. Взгляд ее темных глаз притягивал и завораживал, и Дружинину удалось избавиться от этого наваждения только после того, как он представил ее окровавленное тело, безобразно распяленное, распластанное на операционном столе, как препарированная лягушка на предметном стекле микроскопа.

– Да я, собственно, уже все сказал, – произнес Владимир Яковлевич, деликатно пригубив кофе. – Никаких противопоказаний к операции нет. Решение за вами. Что до меня, то я, как мы и договаривались, в полном вашем распоряжении. Когда вы будете готовы лечь в клинику?

Пациентка на мгновение задумалась, как будто прокручивая в голове список неотложных дел.

– Завтра, – сказала она, сверкнув белозубой, в высшей степени обаятельной улыбкой. – Но, Владимир Яковлевич, дорогой, мне бы не хотелось на этот раз ложиться в клинику. Помните, вы приглашали меня на день рождения в свой загородный дом? Там так уютно, спокойно и нет никакой необходимости общаться с людьми не моего круга...

– Простите, – сказал Дружинин, – я вас не совсем понимаю.

– Правда? Забавно, мне казалось, что я высказалась вполне определенно.

– Простите великодушно, – еще раз извинился Дружинин, – это, наверное, я виноват. После трех операций подряд немного... э... утрачиваешь остроту восприятия.

Пациентка едва заметно улыбнулась, отдав должное находчивости, с которой Владимир Яковлевич в самый последний миг заменил вертевшееся у него на языке словечко "тупеешь" изящным оборотом. Дружинин заметил эту улыбку, правильно понял ее значение и слегка разозлился на дамочку за то, что та не посчитала нужным хотя бы из вежливости скрыть свою проницательность. Он действительно провел сегодня три Довольно сложные операции, очень устал и в самом деле слегка отупел, однако держал себя в руках и старался соблюдать приличия в присутствии этой бабищи, которая при случае сама могла выразиться похлеще портового грузчика. В конце концов, Владимир Яковлевич своими ушами слышал, как она совершенно непристойно орала на чем-то не потрафившую ей санитарку...

– Это вы должны меня простить, – снова показывая великолепные, идеально ровные и белые зубы в теплой, слегка виноватой улыбке, произнесла она. – Все время забываю, что не все вокруг такие же бездельники, как я. Напряжение, предельная сосредоточенность... Да, я понимаю. Мне следовало выразиться яснее, простите. Так вот, Владимир Яковлевич, я хотела бы, чтобы вы провели эту операцию в своем загородном доме.

– Но позвольте... – Дружинин слегка растерялся. – Это невозможно! Немыслимо! Я не провожу операции на дому, там просто нет для этого условий... Чем вас не устраивает клиника? Не хотите видеть посторонних – бога ради! У вас, как обычно, будет отдельный номер со всем, что вы только пожелаете...

"А с другой стороны, – думал он в это самое время, – это было бы неплохо. Очень неплохо! Когда создаешь шедевр, нельзя отвлекаться на пустяки. Жаль, что условий там действительно нет..."

– Вот я и желаю, – продолжая мило улыбаться, вкрадчиво сказала пациентка, – чтобы за окном моей комнаты качались ваши чудесные сосны, а не эти облезлые веники, что видны из окна здешнего отдельного бокса для вип-персон. Что значит "нет условий"?

– Это значит, – как можно любезнее пояснил Дружинин, – что их нет. Я готов пойти навстречу любым вашим пожеланиям, но элементарная порядочность не позволит мне оперировать вас кухонным ножом на обеденном столе.

– Это неправильный ответ, – возразила пациентка. Эта чертова баба действительно была несгибаема. – Послушайте мой вариант. Отсутствие условий для операции означает всего-навсего, что их никто не создал. Так создайте их, что вам стоит?

– Что стоит... – протянул Дружинин. – Стоит это прилично. Очень прилично, поверьте! У меня таких денег не то чтобы нет, но подобная трата как-то не входила в мои планы...

Пациентка опять улыбнулась. Похоже, у нее в запасе имелась масса разнообразных улыбок на все случаи жизни, и оставалось только гадать, было это качество врожденным или она подолгу тренировалась перед зеркалом. Как бы то ни было, увидев эту улыбку, доктор Дружинин понял, что ему дьявольски повезло: его, кажется, решили облагодетельствовать.

Бедным он себя не считал, но потратить сумму, о которой шла речь, действительно не мог себе позволить, тем более на прихоть. А с другой стороны, современная операционная дома, в соседней комнате, для человека его профессии – не такая уж и прихоть. Мало ли как сложится жизнь, какие возникнут обстоятельства... И потом, эта набитая деньгами курица в чем-то, несомненно, права: такие вещи, как то, что они задумали, лучше проворачивать подальше от посторонних глаз. Да, век живи – век учись...

– О какой же сумме может идти речь? – продолжая сиять понимающей, снисходительной улыбкой, спросила пациентка. – Не стесняйтесь, Владимир Яковлевич, дайте волю фантазии. Вы знаете мой принцип: если уж покупать, так самое лучшее. Скупой платит дважды – это аксиома.

– Так навскидку даже трудно сказать, – задумчиво покусывая губы, произнес Дружинин. Мысленно он потирал руки, радуясь небывалой удаче. – Но... В общем, одно я могу сказать наверняка: эта сумма многократно превышает стоимость самой операции. Я бы сказал, в десятки раз. Поэтому я не знаю, насколько это целесообразно...

Пациентка рассмеялась – звонко, молодо, будто хрустальные колокольчики зазвенели.

– О какой целесообразности вы говорите? Уж не думаете ли вы, что я намерена вручить вам вместо гонорара набор хирургических инструментов и бестеневую лампу? Помилуйте, голубчик, как вы могли так плохо обо мне подумать? Я ценю ваш талант, ваши золотые руки, мне будет только приятно сделать вам этот скромный подарок, поверьте! Иметь у себя дома под рукой все, что нужно для работы, – разве не об этом мечтает каждый по-настоящему творческий, талантливый человек?! Так работайте; ваша работа так нужна людям, и с каждым годом она становится все нужнее и нужнее! Слава богу, в нашей варварской стране наконец-то появилась мода на красоту! Так дарите ее людям и не думайте о деньгах!

"Чокнутая", – подумал Дружинин, но говорить этого вслух, естественно, не стал, поскольку такое сумасшествие было ему только на руку.

– Итак, сколько? – снова беря сухой, деловой тон, осведомилась пациентка.

Дружинин быстро прикинул в уме стоимость полного комплекта оборудования хорошей современной операционной – по максимуму, естественно, – накинул пятьдесят тысяч сверху – гулять так гулять! – и, превозмогая желание трусливо зажмуриться и отвернуться, выпалил сумму.

Пациентка даже бровью не повела.

– Прелестно, – сказала она. – А сколько времени потребуется, чтобы все подготовить?

– Неделя, – подумав, ответил Дружинин. – Меньше никак не получится, но за неделю я постараюсь управиться.

– Уж постарайтесь, прошу вас, – улыбнулась пациентка. – Мне просто не терпится поскорее... ну, вы понимаете.

– Думаю, что понимаю, – сказал Дружинин. – Так что же, рискнем?

Выдвинув ящик письменного стола, он достал оттуда фоторепродукцию "Мадонны Литта" и, уже не скрываясь, сличил портрет с внешностью пациентки. Да, сходство было налицо, и это слегка облегчало задачу.

– Рискнем! – залихватским тоном воскликнула та. – Где наша не пропадала? А репродукция у вас, кстати, плохонькая. Я вам достану получше.

– Да, – рассеянно согласился Дружинин, – репродукция так себе... Но вы не беспокойтесь, я сам найду хорошую. Я уже предпринял кое-какие шаги в этом направлении, и мне обещали помочь...

Глава 9

Гаркуша остановил машину там, где от накатанной лесной дороги с уже растаявшими, превратившимися в две полосы топкой грязи колеями ответвлялась узкая просека. Видно было, что по просеке тоже ездили, но нечасто – колеи были забиты рыхлым ноздреватым снегом, а между ними из-под тающего зимнего покрывала уже выглядывали пучки жесткой, желтовато-серой прошлогодней травы. Глеб сделал вид, что примятый снег в колеях, который потом кто-то старательно подмел еловой лапой, скрывая следы недавно проехавшей здесь машины, остался им незамеченным.

– Ну, чего стал? – буркнул с заднего сиденья Бек. – Здесь ее, что ли, бросишь?

Гаркуша посмотрел на Кота, и тот молча кивнул: поехали. Гаркуша воткнул первую передачу, вздохнул и решительно завертел баранку, сворачивая с дороги на просеку. Переднеприводная "Лада" возмущенно выла, перемалывая колесами мокрый снег, багажник мотало из стороны в сторону, в днище гулко ударяли невесть откуда взявшиеся сучья, и сквозь весь этот шум до заднего сиденья доносились горестные вздохи Гаркуши: как всякий по-настоящему хороший водитель, он жалел машину, не предназначенную для поездок по пересеченной местности, да еще с таким грузом.

Поездка, впрочем, оказалась недолгой. Просека плавно свернула налево, затем направо, и Гаркуша остановил машину рядом с большой кучей валежника. Снег перед ней был перекопан и лежал крупными, смерзшимися во время ночного заморозка, а теперь снова подтаявшими комьями. Сразу было видно, что перекопали его нарочно, но Глеб решил не быть чересчур придирчивым: в конце концов, место здесь было достаточно глухое, чтобы все эти мелкие странности могли оставаться не замеченными на протяжении несчастных двух-трех дней.

– Станция Березай, кто приехал – вылезай! – весело объявил Бек и первым полез из машины.

Действуя все вместе, они в два счета раскидали сухой валежник и закурили, оценивающе разглядывая обнаружившийся под ним джип – довольно потрепанный, но зато очень вместительный.

– Да, – сказал Клава, который, насколько понял Глеб, за время странствий по Интернету нахватался всего понемножку из самых разных областей знания и мог более или менее авторитетно рассуждать о чем угодно, от астрофизики до сборки самодельных взрывных устройств, – это машина. Не шедевр, конечно, но для сельской местности сойдет.

– До хрена ты понимаешь, четырехглазый! – немедленно оскорбился Бек, который на пару с Гаркушей принимал участие в экспроприации данного автомобиля и потому относился к нему с понятной ревностью, как если бы он его не украл, а собрал своими руками. – Машина – зверь!

– Зверь, зверь, – рассеянно согласился Клава и, оскальзываясь в рыхлом весеннем снегу, вернулся к "Ладе".

Он поднял крышку багажника и принялся рыться внутри, бренча железками и невнятно ругаясь сквозь зубы – багажник был набит битком, и отыскать там нужную вещь было не так-то просто. Наконец Клава выпрямился, держа в руках две номерные пластины – переднюю, стандартного размера, продолговатую, и заднюю, почти квадратную, какие часто изготавливают на заказ для иномарок. Номера выглядели как настоящие, что было неудивительно, поскольку их изготовлением занимался Клава. Без проблем, играючи, он нашел на Кировском заводе работягу, промышляющего штамповкой пластин с автомобильными номерами, и наладил с ним тесный контакт. У него, оказывается, была способность отлично ладить с людьми, которой завидовал даже Кот, по роду своих занятий просто обязанный уметь втираться в доверие.

Вооружившись отверткой, Клава быстро и ловко сменил номера на джипе. Кот тем временем вручил Гаркуше документы на машину. Глеб видел эти документы – они были выполнены на хорошем уровне и могли обмануть кого угодно – естественно, если этот "кто угодно" не полезет под капот сверять серийные номера.

Покончив с подготовкой машины, они взялись за багаж. Глеб забрал из "Лады" чехол с пневматическим ружьем и сверток, в котором лежал пистолет – тоже пневматический, вроде тех, что используются в цирке укротителями крупных хищников. Три дня назад Бек притащил откуда-то пулеметную ленту – заметно тронутую ржавчиной, древнюю, чуть ли не от "максима", – которая отлично подошла для хранения дротиков. Сейчас эта штуковина, подогнанная по размеру, обвивала под курткой талию Глеба, и всякий раз, наклоняясь, он чувствовал, как тупые концы дротиков упираются в живот. Слева под мышкой висел пистолет с глушителем. Сиверов забавлялся, пытаясь представить, кто еще мог бы вооружиться подобным образом. Ну, разве что смотритель какого-нибудь национального парка в Африке: дротики со снотворным для львов и носорогов, а девятимиллиметровый "стечкин" – для браконьеров. А глушитель, понятное дело, для того, чтобы звери не пугались, когда он начнет их защищать...

Еще он подумал, какое это, наверное, милое дело – выслеживать кого-нибудь в африканском вельде. Выследил, шлепнул, и концы в воду. Свидетелей никаких, а о бренных останках с удовольствием позаботятся пушистые зверушки – гиены, львы, лисицы какие-нибудь... Или крокодилы, хотя они-то как раз ни капельки не пушистые... До чего же это, должно быть, удобно!

Бек тоже забрал из машины свой багаж – плоский, очень приличного, даже шикарного вида кожаный кейс, совершенно не вязавшийся с его горилльей фигурой, бритой макушкой и зверской мясистой рожей. Однажды, пребывая в благодушном настроении, навеянном четырьмя бутылками крепкого пива, Бек временно проникся к Глебу симпатией и показал ему этот чемоданчик в открытом виде. Когда он поднял крышку, кейс распустился, как диковинный цветок: веером раскрылись перегородки из обтянутого кожей плотного картона, на каждой обнаружилось множество кармашков, по которым были разложены любовно отполированные инструменты. Их было никак не меньше сотни – от простейших отмычек до замысловатых штуковин, назначения которых не знал даже агент по кличке Слепой, который был далеко не новичком в древнем и тонком искусстве взлома. Весил этот драгоценный кейс при своих скромных размерах никак не меньше десяти килограммов, но здоровенный Бек управлялся с ним, как с пушинкой, словно в нем не было ничего, кроме справки об освобождении.

Клава, управившись с номерами, бережно извлек из багажника матерчатую сумку, где лежал ноутбук. В сумке еще было полно какого-то непонятного хлама. Были там мотки разноцветных проводов, отвертки, зажимы, именуемые в народе "крокодилами", какие-то вольтметры, амперметры, тестеры и прочие электронные примочки. К телефонной линии Эрмитажа Клава подключился еще позавчера; тогда же на съемной квартире неподалеку от Дворцовой площади подключение было опробовано, проверено и признано вполне работоспособным.

Забрал свою средних размеров спортивную сумку непривычно молчаливый и задумчивый Кот, после чего Гаркуша забрался в багажник чуть ли не по пояс и одну за другой выволок оттуда две канистры бензина. Воткнув жестяную воронку в горловину бензобака, он стал заправлять джип. Все, кто курил, поспешили отойти в сторонку.

Только Короткий не стал забирать из багажника "девятки" свои пожитки. Произошло это по той простой причине, что ни пожитков, ни самого Короткого в машине не было. Его отсутствие обнаружилось где-то после обеда, часа в три или четыре пополудни, и заметил его, разумеется, Бек. На вопрос, куда, черт возьми, опять подевался этот недомерок, Кот ответил в высшей степени туманно.

Складывалось впечатление, что он и сам этого не знает. Разумеется, Бек немедленно полез на стенку, высказавшись в том плане, что если этот обмылок, огрызок этот недоделанный думает отсидеться в уютном местечке, покуда остальные будут рисковать своей шкурой, на долю пусть не рассчитывает – он, Бек, лично проследит, чтобы вместо денег ему досталась парочка хороших переломов и сотрясение мозга в придачу. "Разберемся", – буркнул в ответ на эту страстную тираду Кот, и это было все. Гаркуша слепо доверял главарю во всем, что касалось организационной части ограбления, а Клаве, похоже, было наплевать, куда подевался Короткий. Глеб давно заметил, что программист ведет себя так, будто не вполне понимает, во что ввязался. Клаве казалось, что в этом деле, как и в любом другом, от него требуется одно: правильно выполнить свою часть работы, а потом хоть трава не расти. Он считал, что каждый должен отвечать за себя, и отказывался принимать простой, лежащий на поверхности факт: в том деле, которое они затеяли, за ошибку одного придется отвечать всем. И ответственность будет не моральной и даже не финансовой, а уголовной...

Что до Глеба, то он тоже промолчал. В отличие от Бека, Клавы и Гаркуши, он знал, что лилипут играет в этом деле одну из ключевых ролей, а не просто болтается на всякий пожарный случай. Несомненно, его исчезновение было спланировано заранее и Кот был полностью в курсе, где он находится в данный момент и что делает; и Глеб, недавно взятый этими двумя проходимцами в долю, имел сейчас полное право, что называется, "швырнуть предъяву" по поводу своего неведения.

Он аккуратно пристроил свое пневматическое хозяйство поверх спортивной сумки Кота, захлопнул дверь багажного отделения джипа и, на ходу вытаскивая из пачки сигарету, отошел в сторонку – туда, где, прислонившись задом к капоту "девятки" и рассеянно покуривая, стоял Кот.

– Не хочу показаться навязчивым, – сказал он негромко, убедившись, что их никто не подслушивает, – но мне тоже интересно, где наш маломерный коллега. Не люблю, понимаешь, действовать вслепую. Не нравится мне, когда из меня дурака делают.

Кот задрал голову к верхушкам сосен и выдул в низкое пасмурное небо длинную струю табачного дыма.

– Не парься, Черный, – сказал он. Вид у него при этом был такой, что со стороны могло показаться, будто они с Глебом беседуют о погоде. – Мы просто не успели тебя предупредить, вокруг все время народ терся... Короткого я отправил присмотреть за заказчиком. В музее мы без него вполне можем обойтись, а заказчик... В общем, крученый тип, ему палец в рот не клади. Все-таки речь идет об очень больших бабках. А ты ведь сам знаешь: пообещать можно что угодно, а когда настает время платить, человека начинает жаба давить. И чем ближе это время, тем сильнее она, сука, давит...

– Личным опытом делишься? – тоже любуясь верхушками сосен, сказал ему Глеб. – Гляди, Петр Иванович. Я, вообще-то, человек компанейский. Люблю веселую шутку, не обижаюсь на дружеские розыгрыши... Но когда меня кидают на бабки, чувство юмора мне отказывает. Такой вот у меня недостаток, и с ним надо считаться.

– Все мы не ангелы, – констатировал Кот, затушил окурок о подошву, сунул его в карман и отошел, давая понять, что разговор окончен.

Глеб проводил его взглядом, гадая, что все это может означать. Ему представился Короткий, лежащий на какой-нибудь крыше в двух шагах от Дворцовой площади со сверхмощной снайперской винтовкой пятидесятого калибра наготове. Стальные сошки упираются в ржавую кровельную жесть, широкий окуляр прицела отсвечивает красным, как глаз вампира, толстый вороненый ствол тускло поблескивает в сереньком полусвете ненастного питерского вечера... Отдача почти наверняка оставит на плече у Короткого здоровенный и очень болезненный синяк, но ради суммы, о которой идет речь, можно вытерпеть и не такое.

Буду прятаться за Кота, решил Глеб, но тут же понял, что это ерунда. Спрятаться можно, если знаешь, когда и с какой стороны тебе грозит опасность. А чертов карлик со своей винтовкой может объявиться когда и где угодно – спереди, справа, слева, сзади...

Строго говоря, об исчезновении Короткого следовало бы предупредить Федора Филипповича. Генерал принял бы все необходимые меры; во всяком случае, если коротышка действительно решил поиграть в снайпера, эта игра кончилась бы для него скверно. Но предупредить шефа Глеб по вполне понятным причинам был не в состоянии, так что уповать ему оставалось только на высшее начальство – самое высшее, какое только бывает. На Господа Бога...

Бек, который, как и Глеб, не ко времени вспомнил Короткого, клял лилипута на все лады, укладывая в багажник джипа свой драгоценный кейс. Заодно досталось и Глебу – за то, что закрыл багажник, не потрудившись проверить, все ли загрузили свое имущество.

– Копаться надо поменьше, – ответил Сиверов, чтобы не давать Беку повода думать, что он, Черный, способен молча проглотить обвинения. – А будешь много гавкать, – добавил он, – гавкалку на хрен отстрелю. Придется тебе тогда азбуку глухонемых учить.

– Зато за базар отвечать не придется, – вставил Клава. – Молчание – золото.

– Слышь, ты, водолаз, – мгновенно завелся Бек, – что ты хочешь, а? Давно в пятак не получал?

– Можно ехать, – сказал Гаркуша, завинчивая пробку бензобака.

Глеб взглянул на него с благодарностью: водитель избавил его от необходимости в очередной раз призывать Бека к порядку. Эта процедура повторялась регулярно и надоела ему до крайности. Если бы Глеб отвечал за исход операции не перед Федором Филипповичем, а всего лишь перед Котом, он бы действительно давным-давно отстрелил Беку какой-нибудь жизненно важный орган, причем сделал бы это с огромным удовольствием.

Гаркуша сел за руль джипа и вывел его на дорогу, оставив в перекопанном сугробе глубокую колею. Кот тем временем забрался в свою "девятку" и, как только джип на первой передаче прополз мимо, безбожно газуя, увязая в снегу, загнал отчаянно буксующую легковушку на его место. Глеб, Бек и Клава вместе с выбравшимся из-за руля Котом замаскировали "девятку" все тем же валежником. Хозяйственный Гаркуша еще раз старательно перекопал многострадальный сугроб саперной лопаткой и помахал сверху еловой лапой. Из этого следовало, между прочим, что бросать "девятку" на произвол судьбы Кот не собирается, и Глеб подумал, что уважаемый Петр Иванович может оказаться одним из тех фраеров, про которых говорят, что их сгубила жадность.

Они разместились в джипе в прежнем порядке – Гаркуша за рулем, рядом с ним Кот, а Сиверов, Клава и Бек – втроем на заднем сиденье, которое здесь, слава богу, было попросторнее, чем в "Жигулях".

– С богом! – громко объявил суеверный Гаркуша и включил передачу.

Ехали они совсем недолго. Как только джип выполз из просеки на лесную дорогу, Гаркуша опять нажал на тормоз.

– В чем дело? – недовольно спросил Кот.

– Славянская хитрость, – туманно ответил Гаркуша. – У меня дед, между прочим, всю войну партизанил. Давай, Бек!

– Партизанил, – недовольно проворчал Бек, который уже успел пригреться в углу и не очень хотел снова вылезать из машины. – У старух хлеб с салом отнимал, партизан хренов...

С этими словами он извлек откуда-то топор, выбрался наружу и, хрустя валежником, скрылся в лесу, мигом исчезнув из вида за порослью колючего елового молодняка.

– Что еще за фокусы? – подозрительно спросил Кот.

Глеб улыбнулся: Кот сам был тем еще фокусником и потому видел во всем, чего не понимал, попытку обмана.

– А сейчас, – сказал внук партизана, – все сами увидите. Спокойно, все будет в полном ажуре...

Из леса, с той стороны, где скрылся Бек, донеслось тюканье топора. Потом в лесу что-то длинно затрещало, послышался нарастающий шум, как от сильного порыва ветра, откуда-то сверху посыпались лепешки слипшегося снега, и вдруг огромная, увешанная гирляндами шишек, мохнатая, разлапистая ель, явно подпиленная заранее, гулко ухнув, треща ломающимися ветвями, разбрасывая комья снега, рухнула поперек просеки, откуда они только что выехали.

– Идиоты, – проворчал Кот, – партизаны из дурдома... Как я теперь оттуда выеду?

– Главное, чтоб было на чем выезжать, – рассудительно возразил Гаркуша. – Зато теперь ее никто не уведет. А дерево мы вшестером в два счета уберем, не волнуйся.

– Кретины, – безнадежно сказал Кот, который, в отличие от Гаркуши, вовсе не рассчитывал вернуться сюда вшестером.

Бек, очень довольный, с головы до ног обсыпанный тающим снегом, швырнул под ноги мокрый топор и плюхнулся рядом с Глебом на сиденье. Его дурное настроение как рукой сняло.

– Поехали, шеф! – заорал он, как подвыпивший пассажир такси.

Гаркуша тронул машину. Глеб подавил вздох и стал смотреть в забрызганное грязью окно, за которым проплывал неохотно выходящий из зимней спячки сосновый лес. У него было такое чувство, будто он сам спит и видит скверный сон о том, что собирается ограбить Государственный Эрмитаж в веселой компании клинических дебилов.

* * *

Возня в зале, где разместилась привезенная из Испании выставка золотых украшений и драгоценных камней, стихла уже за полночь, а технический персонал – говоря по-русски, уборщицы – разошелся еще позже, поскольку должен был прибрать за теми, кто целый день мусорил, распаковывая и размещая многочисленные экспонаты. Наконец последняя стружка была сметена с драгоценного царского паркета и последняя уборщица, бормоча себе под нос и шаркая растоптанными туфлями, удалилась по длинному коридору в сторону служебных помещений. Когда ее шарканье и бормотанье стихло в анфиладе роскошных, увешанных картинами залов, Ваулин, стоя в дверях, в последний раз окинул взглядом ряды таинственно отсвечивающих в полумраке застекленных витрин и посторонился, давая смотрительнице возможность запереть и опечатать помещение. Представитель испанской стороны, носатый чернявый мужичонка в мятом пиджаке, с виду – вылитый мусульманин, ваххабит девяносто шестой пробы, разве что гладко выбритый, придирчиво осмотрел печать и что-то такое горячо пролопотал по-своему. Видно было, что ему до смерти охота подергать дверь, но он, бедняга, сдерживается, понимая, что это бессмысленно. Смотрительница что-то ответила ему по-испански, и он немного успокоился. Вид у нее был усталый и измученный, испанцы ее сегодня здорово укатали, но Ваулина это не касалось: у каждого своя работа, своя ответственность и свои трудности. Конечно, чаи в кабинетике распивать да трепаться об искусстве куда как легче! В общем, это как у дедушки Крылова: "Ты все пела? Это дело! Так пойди же попляши!"

Доложив по рации начальнику смены и получив подтверждение, что доклад принят, он отправился в обход, который, если бы не это дурацкое золото каких-то дурацких инков, завершился бы уже часа полтора назад. На груди у него трещала и похрипывала рация, ремень привычно оттягивала тяжесть кобуры. В слабом свете дежурных ламп поблескивал полированный мрамор колонн, тускло отсвечивала позолота, редкие огни, как в стоячей воде, отражались в натертом до блеска паркете, который завтра, прямо с утра, опять затопчут толпы плохо одетых провинциалов. Картины на стенах в таком освещении выглядели просто прямоугольниками тьмы, заключенными в тяжелые золоченые рамы, и из этой тьмы лишь кое-где выступали бледные пятна лиц. Мраморные мужики и бабы загадочно улыбались Ваулину с высоты своего нечеловеческого роста или равнодушно смотрели мимо слепыми каменными бельмами глаз.

К картинам, статуям и прочей подобной ерунде Ваулин был равнодушен с самого детства. Эрмитаж для него был всего-навсего местом работы, объектом, который надлежало охранять, и все, что он мог, не кривя душой, сказать по поводу окружавших его бесценных сокровищ мировой культуры, сводилось к одной-единственной фразе: "А недурно жили цари!"

Цари действительно жили ого-го, хотя поначалу, только-только устроившись на эту работу, Ваулин, хоть убей, не мог понять, как тут можно было жить. Нет, насчет империи, величия и подобающей роскоши он вроде бы все понимал, а вот как могли живые люди считать этот колоссальный мраморный сарай своим домом. На кой ляд одной семье, пусть даже и большой, такое количество комнат? Их ведь за день пешком не обойдешь, в сортир на автомобиле ездить надо!

Но недоумевал он только поначалу, а после обтерся, привык и окончательно потерял к охраняемому объекту всякий интерес, помимо профессионального. Служба ему досталась непыльная, да и знакомые девки, узнав, что он охраняет не склад какой-нибудь и не здание районной администрации, а Государственный Эрмитаж, сразу делались гораздо сговорчивее. И ведь вот что странно: из десяти этих телок едва ли половина побывала в Эрмитаже хотя бы один раз, и Ваулин помнил только один случай, когда знакомая попросила бесплатно провести ее в музей через служебный вход. Да и то Ваулину тогда показалось, что интересовала ее вовсе не экспозиция, а всего лишь возможность проникнуть куда-то, минуя длиннющую очередь, а главное – даром, на халяву. С точки зрения Ваулина, это было нормально и вполне естественно, он только не мог взять в толк, почему люди считают своим долгом охать, ахать и громко восхищаться тем, что им на самом деле даром не нужно. Свой высокий культурный уровень демонстрируют, что ли? Так Ваулину на него начхать, его в бабах не культурный уровень интересует, а совсем другие вещи...

Ноги сами несли его привычным маршрутом, и мысли тоже текли по привычному, давно проторенному руслу, никуда не сворачивая, и, как всегда, начав думать о бабах, он очень скоро обнаружил, что думает уже не столько о них, сколько об автомобилях, точнее, об автомобиле, которого у него пока нет и который ему очень не помешал бы. Тех же баб катать, к примеру, или еще для каких-нибудь целей...

Увы, автомобиль, даже плохонький, стоил денег, а их у Ваулина не было. Зато прямо тут, под боком, под его, понимаете ли, охраной было до черта вещиц, которые стоили очень приличных бабок. А в запасниках-то!.. Это была давняя мечта Ваулина – попасть в запасник и хотя бы на десять минуточек остаться там одному. А лучше на полчасика...

А с другой стороны, ну, попал он, допустим, в запасник, стырил там что-нибудь по-тихому и даже, предположим, без проблем вынес из музея. Ну и что дальше? Во-первых, где гарантия, что взял ты настоящую вещь, а не копию? Во-вторых, даже если вещь настоящая, как узнать, сколько она стоит на самом деле? А продать кому? В комиссионку? В скупку? Барыгам?

Нет, вопросов тут было слишком много, и они вставали перед Ваулиным всякий раз, как он принимался думать на эту тему. А думал он на эту тему всякий раз, как заступал на дежурство. Ваулин полагал, что это вполне естественно: охраняя, скажем, мясокомбинат, грешно не иметь в холодильнике мяса и колбасы; редкий сторож на стройке не приторговывает кирпичом, цементом и досками... ну, и так далее. На то и охрана, чтоб воровали только свои и с оглядкой, а посторонние – ни-ни.

Вообще-то, было у Ваулина предчувствие, что рано или поздно он отважится, рискнет и малость поправит свое финансовое положение. Надо только присмотреться, примериться хорошенько, найти надежного заказчика... А там, глядишь, и постоянный канал сбыта удастся наладить. В запасниках, поди, бездна всякой мелочевки, которая и денег стоит, и в карман помещается без проблем. Кому она там нужна, кто ее видит? Лежит себе, пылится, пропадает без всякой пользы, и никому до этого дела нет – есть не просит, вот и ладно. Государство – оно как собака на сене: само не жрет и другим не дает. Справедливо это?

Ваулин шел, размышляя о вещах, которые, он был уверен, не давали покоя далеко не ему одному. Взгляд автоматически фиксировал то, что должен был: красные огоньки датчиков, которые включались при его появлении, блеск линз упрятанных в самых неожиданных местах видеокамер, закрытые двери служебных помещений, надежно запертые окна...

Он вошел в Малахитовый зал и остановился, даже не сразу сообразив, что именно привлекло его внимание. В привычной, знакомой до последнего резного завитка на мебели картине что-то изменилось... Ага!

У Ваулина отвисла челюсть. В большом, массивном старинном кресле кто-то сидел – какой-то темноволосый, среднего роста, худощавый мужик, одетый во все черное и, несмотря на полумрак, в темных солнцезащитных очках. У Ваулина промелькнула несуразная мысль, что это просто чучело, манекен, восковая фигура, посаженная тут для пущей достоверности, однако тряпки на "манекене" были вполне современные, не имеющие ничего общего с эпохой царизма, да и вообще...

Вообще, манекены, как правило, не шевелятся, а этот при появлении Ваулина переменил позу: забросил ногу на ногу, подпер подбородок кулаком и уставился на охранника своими темными очками. Смущенным или напуганным он не выглядел – по крайней мере, на первый взгляд.

Ваулин решил, что имеет дело либо с психом, вбившим себе в голову, что ему просто необходимо переночевать в Эрмитаже, либо с отбившимся от своих испанцем. Псих вряд ли стал бы маячить на виду, дожидаясь, пока его обнаружат и выставят вон. Скорее всего это был именно испанец, который, закончив работу, решил немного поглазеть по сторонам и ненароком заблудился. Ваулин счел его поведение вполне разумным: не зная, как устроена и работает здешняя система безопасности, умнее всего было не слоняться по пустому музею, наживая себе неприятности, а тихонько сесть и сидеть по возможности тихо, не шевелясь, дожидаясь либо появления охраны, либо наступления утра.

"Бараны", – подумал Ваулин о тех, кто дежурил на посту наблюдения перед подключенными к следящим камерам мониторами. Опять, наверное, кофе хлещут и треплются о ерунде, а у них под носом, между прочим, на самом видном месте уже битый час сидит этот нерусский хрен...

– Алло! – обратился к нему Ваулин. – Ты чего тут? Ты... это... как это по-вашему... Абла эспаньол?

– Си, сеньор, – заметно обрадовавшись, ответил мужик. Точно, он был испанец.

– Ну, так, это... – Ваулин слегка растерялся, но тут же сообразил, что надо делать. – Погоди, я сейчас начальника смены вызову...

– Да ты, как я погляжу, сам-то ни черта не "абла" по этому самому "эспаньол", – на чистом русском языке сказал "испанец" и вдруг прицелился в Ваулина из большого, непривычного вида, черного пистолета. – Оставь рацию в покое, дурак, и быстренько снимай штаны.

– А? – не понял Ваулин.

– Ты что, по-русски тоже не сечешь? – удивился "испанец". – Где ж вас находят, таких бестолковых? Раздевайся, говорю, а то продырявлю!

Ваулин гулко сглотнул, перевел дух и затравленно огляделся по сторонам. Это его немного успокоило, потому что творившееся в данный момент безобразие должно было вот-вот закончиться. Датчик в углу над дверью бешено моргал красным глазом, сигнализируя на центральный пульт, что в Малахитовом зале находятся какие-то люди, а следящая камера под потолком смотрела прямо на них, и на мониторе в комнате видеонаблюдения Ваулин и держащий его на мушке "испанец" были видны как на ладони. Даже если ребята не смотрят на монитор, хоть один из них непременно заметит краешком глаза движение там, где ничто не должно шевелиться. А как только заметит, тут, считай, и сказочке конец. Так что задача Ваулина в данный момент заключалась в том, чтобы потянуть время, подольше продержать "испанца" перед камерой и, главное, не дать ему всадить в себя пулю раньше, чем подоспеет подмога.

К счастью, охраннику не надо было придумывать, как это сделать, – "испанец" придумал все за него, приказав раздеваться. Зачем ему это понадобилось, Ваулин не знал, а спросить боялся – еще, чего доброго, пальнет. Выстрел, конечно, услышат, и вообще, этому придурку в любом случае отсюда без наручников не выбраться, но Ваулин предпочел бы, чтобы придурок все-таки не стрелял, а если и стрелял...

"Испанец" поднялся из кресла и неторопливо приблизился к охраннику. Тот расстегнул ремень с кобурой и стал ковыряться в пуговицах куртки, гадая, кто перед ним: дурак или сумасшедший? Потому что нормальный человек не стал бы так себя вести. Камер и датчиков этот тип то ли вовсе не замечал, то ли просто не обращал на них внимания, как будто они висели тут не для дела, а для красоты. "Давай, давай, – думал Ваулин, стаскивая куртку и принимаясь за штаны, – давай, умник, посмотрим, что у тебя получится!"

Чувствуя за своей спиной всю мощь современной электроники и поддержку вооруженных до зубов коллег, Ваулин разделся до нижнего белья и выпрямился, зябко поджимая пальцы ног, стынущих на ощутимо прохладном даже сквозь носки, гладком, как олимпийский каток, полу. Помощь что-то не торопилась, и Ваулин понемногу начал подозревать, что за всей этой историей кроется самый обыкновенный розыгрыш. Он представил, как ребята сидят перед монитором, покатываясь со смеху, и отпускают в его адрес соленые шуточки, а он стоит тут, посреди Малахитового зала, без штанов, как этот™

– Спиной повернись, – скомандовал "испанец".

– Слышишь, мужик, ты кто такой? – возмутился Ваулин. – Имей в виду, тебе это даром не пройдет! Рожу я тебе начищу в любом случае, так и знай!

Вместо ответа "испанец" поднял на вытянутой руке свой непонятный пистолет, так что черное дуло уставилось Ваулину прямо в лоб. Он ничего не говорил, и глаз его было не разглядеть за темными очками, но Ваулин как-то вдруг понял, что никакими шутками тут и не пахнет.

– Тебя все равно возьмут, – сказал он, глядя в дуло. – Камеры... Тебя же прямо сейчас по телевизору показывают! Так что ты, того... не отягчай.

– Хорошо, не буду, – сказал "испанец", шаря свободной рукой у себя под курткой. Краем глаза Ваулин разглядел между распахнувшимися полами его пояс – странный какой-то пояс, более всего похожий на пулеметную ленту, как у тех матросиков, что когда-то брали штурмом вот этот самый дворец, только вместо патронов из гнезд торчали какие-то пестрые штуковины, вроде тех стрелок, которыми играют в "дартс". – Не буду, если ты как хороший мальчик повернешься спиной. Считаю до одного, потом стреляю.

Ваулин повернулся спиной, обмирая в предчувствии выстрела или, как минимум, страшного удара рукояткой пистолета по затылку. Вместо этого он вдруг ощутил короткий, довольно болезненный укол в левую ягодицу. "Точно, шутка!" – сообразил он и начал разворачиваться к шутнику с твердым намерением как следует навесить ему по сопатке. Тут ноги у него вдруг сделались ватными, в голове помутилось, и Ваулин, издав невнятный, но явно удивленный звук, повалился на холодный, скользкий пол.

Глава 10

В питерском управлении об операции знали всего двое – сам начальник управления и его первый заместитель. Из тех сотрудников, которых Федор Филиппович взял с собой, отправляясь из Москвы в Петербург, об истинной цели поездки не знал никто. Генерал Потапчук рассчитывал, что таким образом секретность обеспечена настолько, насколько ее вообще можно обеспечить в ходе активной оперативно-розыскной работы.

Строго говоря, поездка эта была излишней, поскольку каким-либо способом влиять на ход событий Федор Филиппович не имел права. Однако просто сидеть в своем кабинете на Лубянке и ждать вестей от Глеба он тоже не мог и потому принял решение переместиться ближе к центру событий. В конце концов, страховка была необходима: учитывая размер добычи, на которую рассчитывали преступники, организаторы ограбления – как, впрочем, и любой из его участников – могли пойти на крайние меры, чтобы загрести под себя все целиком, ни с кем не делясь.

Это, между прочим, был странный парадокс, над которым генерал Потапчук ломал голову едва ли не всю свою сознательную жизнь: чем крупнее намечалось дело, тем большей, как правило, оказывалась вероятность, что в конце его, когда настанет пора делить хабар, кто-то один попытается кинуть своих подельников. И ведь, казалось бы, чем больше денег, тем легче ими поделиться... Ан нет! Парочка бомжей, отняв у прохожего в темном переулке тощий бумажник, совместно пропьет его содержимое без каких-то особых проблем. Зато двое олигархов, пытаясь поделить между собой акции металлургического комбината, украденного у третьего, такого же, как они, олигарха, непременно перегрызут друг другу глотки, и хорошо, если при этом не зальют кровью полстраны...

Короче говоря, Федор Филиппович почти наверняка знал, что миром предстоящее ограбление не кончится, и волновался за Глеба. Конечно, Слепой – это не какой-нибудь Кот или тем более Бек. Ему случалось выходить невредимым из куда более серьезных ситуаций, однако и он сделан не из железа. Одна меткая пуля, один удар ножом, и человека – любого, даже самого распрекрасного, – нет. Любой мерзавец с единственной извилиной под черепной коробкой способен вычеркнуть из жизни кого угодно – талантливого ученого, гениального музыканта или прекрасно подготовленного агента ФСБ...

Конспиративная квартира, любезно предоставленная в распоряжение Федора Филипповича местными коллегами, выглядела запущенной и нежилой. На полу, который пронзительно скрипел и опасно подавался под ногами, ровным слоем лежала пыль, валялся мелкий мусор и пожелтевшие окурки. Обшарпанная шаткая мебель, голые пыльные лампочки, половина которых не желала включаться, непрерывное журчание воды в черно-рыжем, сто лет не мытом, треснувшем унитазе, деловитое копошение тараканьих полчищ, доедающих остатки клея за отставшими обоями, застарелая, невыветриваемая табачная вонь – все это генерал Потапчук видел, слышал и обонял много раз в десятках таких же квартир, находящихся на балансе его ведомства. Только раньше все это его почему-то не раздражало; раньше обстановка не имела для него значения, а важно было только дело, ради которого можно было стерпеть любые неудобства. Теперь же генерал из последних сил боролся с желанием вызвать сюда кого-нибудь, устроить громкий разнос, вручить веник и половую тряпку и заставить навести наконец порядок в этой затхлой берлоге, не знавшей уборки, казалось, с момента окончания строительства.

Ставя на древнюю газовую плиту закопченный, будто только что с туристского костра, жестяной чайник и с опаской включая конфорку, генерал думал о том, что раздражает его на самом-то деле вовсе не обстановка, а как раз то, ради чего он сюда приехал. Из-за тех цацек, копии которых в данный момент раскладывали по витринам в одном из залов Эрмитажа, уже было пролито неимоверное количество крови. И это при том, что ни одна золотая побрякушка, пусть даже самая распрекрасная, не стоит самой никчемной человеческой жизни. Золото инков... Да пропади оно пропадом, это золото, лишь бы с Глебом ничего не случилось!

Федор Филиппович поморщился, поймав себя на этой мысли. Это была точка зрения обывателя с высшим гуманитарным образованием. Любое государство – это аппарат насилия, и конечная, основная, а может быть, и единственная цель любой власти – удержать эту самую власть. И то сказать, править лошадьми как-никак легче, чем тянуть груженую телегу... Из этого следует, что государство – бяка, а спецслужбы и вовсе такая дрянь, что о них в приличном обществе даже упоминать неловко. Государство, видите ли, подгребло под себя все жизненные блага и защищает их, не стесняясь в средствах и не щадя никого.

"Ну хорошо, – решив еще разок поковыряться палочкой в этом старом дерьме, подумал Федор Филиппович, – пускай мы – псы. Пускай так и получается, что из-за каких-то золотых побрякушек я, генерал ФСБ Потапчук, заставляю рисковать жизнью Глеба, который для меня значит намного больше, чем просто подчиненный... Ну а как прикажете поступать? Да, это пресловутое золото инков на самом деле не стоит того, чтоб за него умирали хорошие люди. А что делать, если кругом полно охотников убивать, и даже не за золото, а просто за бутылку водки или неосторожное слово? Умыть руки и вместе с другими гуманистами скорбеть о судьбах мира? Интересно, что бы из этого вышло? Если бы государство и в первую очередь люди в погонах умыли руки?

"Да ничего, – подумал он уже далеко не в первый раз. – Пара недель кровавого беспредела, а потом те из нынешних чистоплюев, кому повезет выжить и уцелеть, сами, безо всякого понуждения, организуют какие-нибудь отряды самообороны и наделят их полномочиями стрелять без предупреждения во всякого, кто появится в общественном месте небритый и без чистого носового платка... Короче говоря, если есть хищники, должны быть и те, кто с ними борется. Это война, а на войне неизбежны потери".

Федор Филиппович знал это всегда, но в последнее время ему вдруг стало труднее мириться с неизбежными потерями, а главное – появились какие-то сомнения в их необходимости...

Чайник на плите заклокотал и выпустил из короткого, будто обрубленного, носика красивый султан пара. Газ здесь горел огромными неровными языками, только раз взглянув на которые Федор Филиппович мигом сообразил, отчего чайник выглядит таким закопченным. "Вот взорвется когда-нибудь эта хреновина, – подумал он, с облегчением выключая конфорку и перекрывая газ, – поищете вы тогда террористов, которые в вашу конспиративную квартиру бомбу подбросили..."

Он щедрой рукой сыпанул в большую фаянсовую кружку заварки из найденного тут же, на кухне, пакета и залил ее кипятком. Ручка у чайника была железная, без какой-либо накладки, тряпка в пределах видимости отсутствовала, и, чтобы не обжечься, генералу пришлось прихватить горячую ручку полой собственного пиджака. Занятый своими мыслями, он проделал это ловко и сноровисто, как будто в последний раз снимал с костра солдатский котелок с булькающим варевом не двадцать лет назад, а только сегодня утром.

Чай, судя по начавшему распространяться от кружки отчетливому аромату березового веника, был грузинский. Сахара Федор Филиппович не нашел, нашел лишь мутную, захватанную грязными руками поллитровую банку, в которой тот когда-то хранился. На дне вместе с пожелтевшими, намертво присохшими крупинками сахара обнаружился мумифицированный трупик рыжего таракана; Федор Филиппович брезгливо сунул банку на подоконник и задернул занавеской, о которую, похоже, неоднократно вытирали жирные пальцы.

Вода в кружке потемнела, сделавшись похожей на отвар дубовой коры. На поверхности болтался мелкий растительный мусор, напоминавший обломки миниатюрного кораблекрушения. Федор Филиппович поискал глазами ложку, не нашел и тут же о ней забыл. Мобильный телефон лежал на кухонном столе, и генералу было трудно заставить себя на него не смотреть. До Дворцовой площади отсюда было пять-семь минут езды на машине, и водитель Федора Филипповича клялся и божился, что сумеет доехать за три. Водитель вместе с машиной ждал во дворе, на стоянке; еще две машины наружного наблюдения стояли в непосредственной близости от Эрмитажа, но Потапчук чувствовал, что всего этого может оказаться мало. Да и какую помощь Глебу смогут оказать наружники, когда он будет внутри, а они – там, где им полагается быть, то есть, как следует из их названия, снаружи? И как объяснить им, никогда не видевшим Слепого в лицо и не подозревающим о его существовании, кого в случае чего следует спасать, а кого – вязать?

Да и не для того они дежурили возле Эрмитажа. Строго говоря, Федор Филиппович держал их там на случай, если с Глебом все-таки случится самое худшее, – чтобы попытались незаметно проследить, куда Кот потащит награбленное, а если не получится, взяли бы его, подлеца, с поличным, чтоб не отвертелся...

Такой исход означал бы, помимо потери Слепого, полный провал операции, но Федор Филиппович был обязан предусмотреть и его.

Генерал взял со стола горячую кружку и принялся расхаживать по кухне, скрипя рассохшимися половицами, прихлебывая горький, отдающий веником чай и рассеянно сплевывая под ноги попадавшиеся в нем дрова. В щели между неплотно задернутыми оконными занавесками было черным-черно; телефон молчал – Федор Филиппович сам приказал своим людям звонить только в самом крайнем случае. Ну, или когда все кончится более или менее благополучно...

Федор Филиппович невесело усмехнулся, представив, что сказала бы, например, та же Ирина Андронова, узнав, что благополучным исходом операции ее знакомый генерал называет успешное ограбление Государственного Эрмитажа. Что она подумала бы – дело другое. Ирина Константиновна достаточно умна, чтобы понять необходимость, а следовательно, оправданность его рискованных действий. Но, все понимая, она все равно вряд ли удержалась бы от какого-нибудь колкого, язвительного замечания. Ну, на то она и женщина, да еще к тому же искусствовед...

Усилием воли отогнав посторонние мысли, генерал сосредоточился, пытаясь понять, что не дает ему покоя. Во время их последней встречи Глеб говорил о странном, с бору по сосенке, подборе членов преступной группы. Это действительно было странно, а с другой стороны, людям свойственно ошибаться. Идеальные нераскрываемые преступления, конечно, случаются, иначе откуда бы в России буквально за десять лет появилась такая пропасть безумно богатых людей? Но преступления олигархов лежат в иной области: то, чем занимаются крупные промышленники и финансисты, часто называют грабежом, но Уголовный кодекс все-таки трактует их деяния иначе. А грабитель, взломщик, вор – птица помельче, и почему бы, черт подери, ему не быть ну хоть немножко глупее двоих опытных, имеющих высшее образование офицеров ФСБ – Федора Потапчука и Глеба Сиверова?!

"Да, – сказал себе Федор Филиппович, – в этом-то и фокус. Мы с Глебом просто привыкли иметь дело с серьезными людьми, у которых ума не меньше, а сплошь и рядом больше, чем у нас двоих, вместе взятых. И, столкнувшись с шайкой обыкновенных жуликов, малость растерялись: они что, дескать, нарочно дурака валяют или впрямь такими родились?"

Рассуждение было вполне логичное и весьма утешительное, но Федора Филипповича оно почему-то не успокоило. Это ограбление готовил, конечно же, не Кот, за ним стояла гораздо более, крупная фигура. Человек, знающий настоящую цену золоту инков и, главное, способный ее заплатить. Человек, у которого хватило дерзости замахнуться не на деревенскую церковь или краеведческий музей захудалого райцентра, а на Государственный Эрмитаж. Человек, по приказу которого эти олухи, раньше грешившие в основном по мелочам, без раздумий пошли на убийство – не на последнее, надо полагать, а может, уже и не на первое.

И этот человек – дурак, неспособный понять, с кем он связался?! Нет, что-то тут не так...

Федор Филиппович вспомнил Недосекина, вместо которого в бригаду Кота был внедрен Глеб. Инвалид второй группы, контуженный, психически неуравновешенный человек, бедолага, так и не сумевший найти приличную работу на гражданке, криминального опыта – ноль... И его без раздумий взяли на такое дело, как ограбление Эрмитажа. Да и внедрение Глеба прошло как по маслу, никто его особенно не проверял как будто...

Вот именно. Как будто тому, кто формировал группу, было наплевать на конечный результат.

"Чур меня, чур, – подумал Федор Филиппович, с трудом преодолев желание перекреститься. – Это что же получается? Винегрет какой-то... С одной стороны – крупное дело, тщательно, очень неглупо спланированное. А с другой – случайные, непроверенные люди, про которых известно только то, что каждый из них умеет делать работу, для которой его наняли. Клава – компьютерщик, электронщик, Бек – медвежатник, Глеб – стрелок, Гаркуша – водитель... Кот – известный мошенник и аферист, ему отведена роль организатора и координатора, хотя первую скрипку играет явно не он. И Короткий – цирковой акробат, домушник, специализирующийся на проникновении в квартиры верхних этажей через открытые форточки. Нет, в самом деле, на кой ляд им в Эрмитаже форточник? Или его привлекли лишь на время, для устранения инженера Градова? Как будто его нельзя было убрать как-то иначе..."

Тревога Федора Филипповича усилилась. Появилось знакомое ощущение близости разгадки. Ощущение это было сродни тому, что испытывает человек, который никак не может ухватить вертящееся на кончике языка слово. И как поступить в данном случае, Потапчук знал: отвлечься, перестать думать на эту тему, и решение, как и забытое слово, всплывет само. Все части головоломки, будто по волшебству, станут на свои места, и наступит окончательное понимание: что происходит, почему, какая ошибка вкралась в расчеты и к чему она, эта ошибка, приведет в итоге...

Но ни отвлечься, ни обдумать что бы то ни было Федор Филиппович не успел. Телефон на столе загудел, зажужжал, как рассерженный шмель, дисплей ярко осветился, и генерал схватил аппарат так стремительно, словно тот и впрямь был кусачим насекомым, которое следовало немедля задавить.

Звонил старший группы наружного наблюдения. Доклад был коротким, и, выслушав его, генерал Потапчук почувствовал, что начинает терять связь с реальностью: он ожидал чего угодно, только не этого.

– Погоди, – сказал он, – а ты, часом, не ошибся? Ты уверен?

– Ну, товарищ генерал! – сказали на том конце линии. – Я же не слепой!

– Да, – упавшим голосом согласился Федор Филиппович, – ты не Слепой... Так, говоришь, всех?

– До единого, – уверенно подтвердил оперативник.

– Выясни, куда их увезли, – устало произнес генерал, – и сразу доложи мне.

Он дал отбой, осторожно, без стука положил умолкший телефон на край стола и принялся рассеянно ощупывать карманы, силясь отыскать сигареты, которых там не было.

* * *

– Ничего страшного, – сказал врач "скорой помощи", осмотрев последнего из лежащих на полу караульного помещения людей в милицейской форме, с которых уже сняли наручники. – Они просто спят.

– Чего они делают? – удивился здоровенный омоновец в бронежилете и трикотажной маске, башней возвышавшийся у врача за спиной.

На плечах у него виднелись погоны с майорскими звездами, и, судя по всему, он был тут за главного.

– Спят, – повторил врач. – Выспятся и будут в порядке, разве что голова заболит. Ну, вроде как с похмелья... Видите?

Он показал майору стальной дротик с ярким синтетическим оперением.

– Это фактически шприц со снотворным. Каждый из них получил лошадиную дозу, так что в данный момент пытаться привести их в чувство – дохлый номер.

– Охрана, – презрительно проворчал майор. – Укол им сделали...

– Стреляли в них, Сергеевич, – заявил еще один омоновец, в эту минуту появившийся в дверях. – Из пневматического ружья. Так сейчас бродячих собак отстреливают. А стрелка мы в Малахитовом зале нашли. Дрыхнет в обнимку с этим самым ружьем. Видать, случайно сам на свой же дротик накололся...

– Бред какой-то, – проворчал майор.

– Доктор, – игнорируя это замечание, обратился к врачу омоновец, – там еще один охранник...

– Тоже спит?

– Да нет же, в кровище весь, но вроде живой...

Врач поспешно выпрямился и подхватил с пола свой чемоданчик.

– Прикажите своим людям донести раненого до машины, – обратился он к майору.

– У тебя водитель есть? – угрюмо и недоброжелательно отозвался тот. – Вот и несите, а у нас своих дел выше крыши...

Врач окинул его громоздкую фигуру красноречивым взглядом, но промолчал и торопливо вышел из караулки.

Раненый охранник лежал, криво привалившись плечом к квадратной колонне у подножия главной лестницы. По всему музею был включен полный свет, и под лучами ярких ламп заливавшая его лицо кровь блестела, как красный лак. Он явно нуждался в срочной госпитализации и переливании крови.

Вокруг, топоча сапогами, суетились люди в черных масках. Врач склонился над раненым, всмотрелся, прищурившись, в окровавленное лицо и выпрямился, озираясь по сторонам.

Мимо него в сторону главного входа двое омоновцев, держа под мышки, волоком протащили человека в черной куртке, черных брюках и черной же водолазке. Человек был без сознания, с его бледного лица криво свисали, зацепившись одной дужкой за ухо, темные солнцезащитные очки. На глазах у врача очки упали, и шедший следом омоновец, который нес в опущенной руке громоздкое духовое ружье с оптическим прицелом, с хрустом наступил на них сапогом.

Еще один омоновец, в руках у которого врач заметил побитую ржавчиной ленту от старинного станкового пулемета с торчащими из нее разноцветными головками дротиков, будто нарочно прошелся по многострадальным очкам, окончательно их раздавив. На раненого никто из них даже не взглянул.

Повернув голову в другую сторону, врач заметил давешнего майора, который, стоя на промежуточной площадке лестницы, наблюдал за действиями своих подчиненных, время от времени что-то говоря в микрофон портативной рации. Поймав взгляд врача, майор отвернулся.

Врач смотрел в его обтянутый черным трикотажем бычий затылок, думая о том, что до конца смены осталось еще четыре часа, что санитара опять нет, бригада не укомплектована, медикаментов не хватает и что жизнь у врача "скорой помощи" прямо таки собачья. Жаловаться на плохую работу "скорой" горазды все, а вот помочь, даже когда тебе, быку в погонах, это ничего не стоит...

Пришел водитель с носилками, недовольно ворча, опустил их на пол и развернул.

– Грузим, что ли? – спросил он.

Вид у водителя был сонный и угрюмый. Попытка ограбления Эрмитажа оставила его равнодушным – он отработал на "скорой" больше десяти лет и насмотрелся за это время всякой всячины.

Врач посмотрел на майора, потом на раненого и снова на майора. Тот демонстративно стоял к нему спиной. Губы на небрежно выбритом лице доброго доктора Айболита едва заметно шевельнулись, как будто он хотел что-то сказать, но передумал.

– Грузим, – произнес он, обращаясь к санитару.

Вдвоем они осторожно подняли раненого и опустили на носилки. Потертый, вылинявший почти добела брезент пестрел бледными, не до конца отмытыми пятнами, по преимуществу бурыми. Подняв носилки, медики понесли их к выходу. Раненый по-прежнему оставался без сознания, но жизни его, насколько мог судить врач, пока ничто не угрожало.

Снаружи в режущем свете прожекторов и облаках белого пара клокотали работающими на холостом ходу двигателями автомобили, цокали по мостовой подкованные каблуки и звучали отрывистые слова команд. Свирепые омоновцы с одинаковыми черными пятнами вместо лиц прикладами забивали в автобус с зарешеченными окнами последнего из задержанных – крупного бритоголового мужика с тупым мясистым лицом, на котором застыло выражение полной растерянности. Смотрел он не на автобус, который на долгие годы должен был увезти его прочь от того, что у него и его коллег принято называть волей, и не на омоновцев, погонявших его прикладами коротких автоматов, а на черный пластиковый мешок, который как раз в эту минуту засовывали в гостеприимно распахнутые двери грузового микроавтобуса. На мостовой возле самой двери осталась лужа крови; шедший впереди водитель "скорой" ступил в нее ногой, и теперь его левый ботинок оставлял кровавые отпечатки – каждый следующий немного бледнее предыдущего. К тому времени, как они донесли носилки до своей машины, эти отпечатки исчезли совсем.

Они погрузили носилки в "газель"; врач, поколебавшись секунду, захлопнул дверь медицинского отсека и полез в кабину, на сиденье рядом с водителем.

– Поехали, – ответил он на удивленный взгляд последнего.

– А... этот? – все-таки спросил водитель, кивнув назад, где лежал раненый.

– Поехали! – повторил врач, и водитель, который многое повидал и давно уже ничему по-настоящему не удивлялся, пожав одним плечом, включил двигатель. В конце концов, если раненый там, в салоне, истечет кровью, это уже не его забота: по вызову ой приехал вовремя, а остальное – дело врача...

– Странные бывают на свете люди, – сказал он после продолжительной паузы, во время которой обдумывал ситуацию. – Вот, казалось бы, клиент наш – мент, правильно? И эти... "маски-шоу" – тоже, как ни крути, менты. Неужели нельзя было своего раненого до машины дотащить? Или если морды под маской не видать, так и совесть уже ни к чему?

Врач промолчал, дымя дешевой сигаретой. "Скорая", завывая сиреной и озаряя все вокруг тревожными синими сполохами, мчалась по Невскому. Машин на проспекте было заметно меньше, чем днем, но те, что были, дорогу "скорой" не уступали.

– Да не гони ты, – проворчал врач после очередного, особенно рискованного обгона. – И сирену выключи, ради бога, орет, как мартовская кошка, аж мурашки по коже.

– А этот-то как же? – снова удивился водитель. – Помрет ведь!

– Не помрет, – глядя в окно, негромко возразил врач. – А помрет, так туда ему и дорога.

Водитель на этот раз пожал обоими плечами и снизил скорость. Сирена смолкла на середине пронзительной, тянущей за душу ноты, голубые вспышки проблескового маячка погасли, и сейчас же "скорую" подрезал какой-то псих на спортивном "лексусе" – то ли пьяный в дым, то ли обкурившийся.

– Что делают, сволочи, – прокомментировал это событие водитель и, помолчав, осторожно добавил: – Что-то я тебя, Гаврилыч, нынче не пойму.

– Подрастешь – поймешь, – хмуро ответил доктор, который выглядел лет на двадцать моложе водителя.

Машина свернула с проспекта и затряслась по плохо освещенной боковой улице. Больница была уже недалеко, минутах в пяти езды. Врач приоткрыл окно, выбросил в темноту окурок и сейчас же закурил снова. Впереди на светофоре зажегся красный, и, поскольку сирена молчала, водитель осторожно, помня о скользкой дороге, притормозил. Тонкая ледяная корка захрустела, зашуршала под лысой резиной покрышек, и потрепанная "газель" нехотя остановилась, проехав на целый метр дальше светофора.

Позади раздался звук, который ни с чем нельзя было спутать. Водитель бросил внимательный, настороженный взгляд в зеркало заднего вида и сейчас же развернулся всем телом назад, заглянув в салон через открытое окошко в переборке.

Салон был пуст, на носилках валялась скомканная, испачканная красным простыня, в приоткрытую заднюю дверь ощутимо несло ночным холодком.

– Эй, Гаврилыч, а этот-то сбежал! – изумленно воскликнул он.

Врач даже не оглянулся. Он смотрел в боковое зеркало, где секунду назад быстро мелькнула и скрылась в проходном дворе темная согнутая фигура.

– Куда ж он рванул-то с разбитой башкой? – продолжал изумляться водитель.

– Цела его башка, не беспокойся, – буркнул врач.

– Ага. – Водитель, казалось, начал что-то понимать. – Так надо ж ментам сообщить!

– Еще чего. – Врач затянулся сигаретой и немного съехал вниз на сиденье, скрестив руки на груди. – Мне сегодня один умник сказал, что каждый должен заниматься своей работой. Вот пускай и занимается... Ну, чего стал? Поехали, зеленее не будет!

На светофоре и в самом деле уже некоторое время горел зеленый. Водитель, спохватившись, включил передачу и дал газ. За перекрестком он остановился, вышел из машины и закрыл заднюю дверь, чтобы та не хлопала во время движения.

Глава 11

Получив по рации "добро" от Клавы, Глеб открыл дверь служебного входа, чтобы впустить остальных. Стоявший впереди всех Бек инстинктивно шарахнулся назад, замахнувшись своим десятикилограммовым кейсом.

– Тише, болван, это же я! – зашипел на него Глеб.

– Твою мать, – выдохнул бывший не в ладах с милицией Бек и, насупившись, протиснулся мимо Глеба в дверь.

– Что это за маскарад, Черный? – спросил Кот очень недовольным тоном. Похоже было, что он тоже здорово струхнул, увидев в дверях охранника в полной амуниции.

– Береженого Бог бережет, – сообщил ему Глеб. – Откуда я знаю, насколько надежно сработал Клава? Мало ли что и где показывают эти чертовы камеры...

– Попрошу без инсинуаций, – послышался в наушнике голос Клавы. Похоже, программист получил немалое удовольствие, наблюдая за всеми передвижениями Глеба, – экран его ноутбука, единственный из всех подключенных к камерам мониторов, показывал истинную картинку происходящего. – Камеры показывают то, что надо – мир, тишину и спокойствие. Однако я советовал бы вам пошевеливать задницами. Система достаточно сложная, и я не уверен, что в ней нет скрытых сюрпризов.

– Ну вот, – проворчал Бек, – теперь он не уверен. Один не уверен, другой вообще ментом вырядился... Соскучился по родной форме? – спросил он у Глеба.

Судя по широкой улыбке, которой Бек сопроводил последний вопрос, это была шутка.

Не теряя времени, они двинулись по заранее намеченному маршруту. Их шаги гулко отдавались в пустых залах, роскошные лепные потолки которых терялись во мраке где-то далеко вверху. Глеб шел последним, все еще будучи не в силах поверить, что они действительно проникли ночью в Эрмитаж, обезвредили охрану и, кажется, вот-вот доведут до конца эту безумную затею.

...После того как Клава по радио заверил их, что сигнализация служебного входа отключена, Бек мастерски вскрыл дверь и запустил в здание Глеба. Так было условлено с самого начала: Черный должен был войти в музей один – на тот случай, если Клава где-то ошибся или полученная у покойного Градова схема все-таки была липовой, – и усыпить охрану. Это было опасно, но разумно: в случае неудачи попасться в лапы ментам рисковал один Глеб, который, помимо всего прочего, единственный из всей компании имел реальные шансы отбиться и уйти. Что же до опасности и риска, так вся эта затея изначально не годилась для любителей посидеть на диване перед телевизором...

Двери зала, где разместилась выставка испанского золота, были закрыты, заперты и даже опечатаны. Хмыкнув, Бек одним полным пренебрежения жестом сорвал печать и, присев на колено, открыл свой чудо-кейс. Посвистывая сквозь зубы, он принялся перебирать глухо позвякивающие инструменты. Наблюдать, как он работает, было одно удовольствие; впрочем, так бывает всегда, когда человек занят делом, которым владеет в совершенстве.

Замок сдался быстро. Бек сделал резкое движение плечом, в двери что-то хрустнуло, звякнуло, и она открылась. "Порядок, сигнализация на этом участке отключена", – послышался в наушниках голос Клавы. Он звучал с укоризной: прежде чем распахивать дверь, Беку следовало самому поинтересоваться насчет сигнализации.

Кот сквозь зубы напомнил ему об этом.

– Было бы у кого спрашивать, – пренебрежительно отмахнулся неисправимый Бек. – И вообще, что он, глистопер очкастый, даром там сидит? Сигнализация – это его работа, насколько я помню.

Бек опять был кругом не прав, но Глебу казалось, что время для дебатов выбрано не самое удачное. Он все время ждал какого-то подвоха, вся эта история чем дальше, тем больше ему не нравилась. Все происходило как-то не так, шло наперекосяк, как будто они не Эрмитаж грабили, а проводили первую, черновую репетицию. И притом репетировали не само ограбление, а любительскую пьесу про ограбление, вроде тех же "Стариков-разбойников", только бездарную, глупую и совсем не смешную. Странное исчезновение Короткого прямо в день операции, угрюмая нервозность всегда уравновешенного и жизнерадостного Кота, небрежная самоуверенность Бека, легкомысленные реплики, подаваемые Клавой, который будто не ограблением руководил, а вел утреннюю юмористическую программу в прямом эфире, – все это создавало уже знакомое Глебу ощущение сна, после которого есть риск не проснуться.

– Мы будем работать или собрание проводить? – резко спросил он, и Кот закрыл рот, уже открытый для произнесения уничтожительной реплики.

Они вошли в зал. Кот посветил карманным фонарем на ближайшую витрину. Затейливые, массивные золотые украшения лежали на красном бархате, поблескивая в электрическом свете; глядя на них, Глеб подумал, что, не знай он заранее, что это подделки, копии, он ни за что не заподозрил бы подмены. И посетители музея не заподозрили бы, доведись им увидеть все это фальшивое великолепие. Даже специалист не смог бы отличить эти копии от подлинного наследия древних инков без детального осмотра и, может быть, даже микроскопического исследования.

– Что с сигнализацией? – негромко спросил Кот в укрепленный у щеки микрофон.

– Да работайте, работайте, – лениво отозвался в наушниках голос Клавы. – Этот бык... то есть этот Бек прав: сигнализация – моя забота. Все в порядке, приступайте. И помните о времени!

– Вот козел, – отреагировал на "быка" обидчивый Бек. – Погоди, сучонок, мы с тобой еще встретимся.

– В следующей жизни, – пообещал Клава.

– Кончай базар, – прервал эту перебранку в эфире Кот. – Бек, работаем.

Бек пожал могучими покатыми плечами, вынул из чемоданчика аккуратную никелированную фомку и, взвесив ее на ладони, вразвалочку двинулся к ближайшей витрине.

– Ты озверел, что ли?! – разозлился Кот. – Фомкой и я могу. На кой черт мне в таком случае профессиональный медвежатник?

– А чего тут вскрывать? – искренне удивился Бек. – Это ж не банка...

– Чего?

– Не сейф, говорю, – угрюмо перевел Бек и, отложив фомку, взялся за отмычки.

Отпереть одну за другой все витрины оказалось для него минутным делом, что никого не удивило: все-таки замки в витринах были попроще, чем в двери. Кот извлек из кармана куртки вместительный пакет из плотного черного полиэтилена и принялся сноровисто, быстро, но при этом очень аккуратно опустошать витрины.

– Спрячь сигарету, – послышалось в наушниках.

Все трое переглянулись. Обнаружилось, что Бек, справившись со своей работой, достал сигареты, сунул одну из них в зубы и уже держит наготове зажигалку с явным и недвусмысленным намерением перекурить, пока суд да дело.

– Ты мне еще покомандуй, сопля очкастая, – сказал он невидимому Клаве и высек огонь.

– Дурак, я просто пожарной сигнализацией не успел заняться, – откликнулся Клава. – Времени не было, да и откуда мне знать, что ты тут станешь изображать охотника на привале! Спрячь, говорю, сигарету! По-твоему, пожарники лучше ментов?

– Бек, – подозрительно ровным и ласковым голосом сказал Кот.

– А? – отозвался Бек, лениво пряча сигарету.

– Долю урежу!

– Я тебя за такие слова самого урежу, – угрюмо огрызнулся медвежатник, но развивать тему не стал, понимая, что не прав.

"Как у себя дома, – подумал Глеб, стоя в дверях с пистолетом в опущенной руке и делая вид, что наблюдает за пустым коридором. – И даже не как дома, а как в лагерном бараке за десять минут до отбоя – треплются, спорят, качают права... Точно так же, огрызаясь и продолжая по ходу действия выяснять, кто из них круче, они бы, наверное, грабили и Грановитую палату, и Монетный двор, и пусковую шахту межконтинентальной баллистической ракеты с ядерной боеголовкой..."

"А чем я хуже?" – подумал он и, не поворачивая головы, поскольку связь они все равно держали по радио, вполголоса сказал:

– Послушай, Кот, есть идея. Давай в следующий раз украдем баллистическую ракету.

– А на хрен она кому нужна? – спросил Бек, к которому никто, собственно, не обращался. – Чеченцам продать? Так они же нас этой же ракетой...

– Ты подумай, сколько там, внутри, цветных металлов, – сказал Глеб. – Золота, серебра... Вся ракета не нужна, хватит и боеголовки. На всю жизнь себя обеспечим...

– Точно, – подхватил Клава, – и на электричестве пожизненная экономия!

– Как это? – удивился Бек.

– Свет включать не надо, – с готовностью объяснил Клава. – Сам будешь светиться ярче любой лампочки!

– Бек, не стой, – раздраженно сказал Кот и бросил медвежатнику еще один пакет. – Давай греби, что под руку попадется, тут фуфла нет, не прогадаешь.

Бек закрыл свой кейс, отошел в дальний угол и принялся опустошать стоявшую там витрину, как попало бросая тяжелые литые украшения в пакет.

– А еще, – жизнерадостно сообщил неугомонный Клава, – бывают такие люди, у которых все к рукам липнет. Деньги попадутся – прикарманят деньги, жратва повстречается – стырят жратву... Такие даже по овощной базе не могут спокойно пройти, чтобы хоть пару картофелин в карман не сунуть. А уж если золото увидят, тут у них вообще башню сносит...

Бек, забыв, по всей видимости, об укрепленном у щеки микрофоне, громко, на весь эфир, скрипнул зубами, вынул что-то из правого кармана и со злостью швырнул в мешок.

– Высоко сижу, далеко гляжу, – сказал ему Клава. – Не садись на пенек, не ешь...

Он вдруг оборвал свою насмешливую тираду и уже совершенно другим, испуганным голосом воскликнул:

– Эй! Что за...

Затем в наушниках послышался какой-то беспорядочный грохот, душераздирающий треск, и наступила тишина, нарушаемая только слабым шумом статических разрядов.

Глеб испытал ощущение, сравнимое с тем, какое бывает от удара электрическим током. Судя по разом побледневшему, вытянувшемуся и окаменевшему лицу Кота и выражению тупого изумления, появившемуся на мясистой физиономии Бека, его коллеги в данный момент чувствовали то же самое. То, что они только что услышали, было просто невозможно истолковать двояко: в съемную квартиру, где сидел, дирижируя ограблением, вооруженный всей мощью современных компьютерных технологий Клава, кто-то вломился безо всяких электронных хитростей, и теперь программист либо был мертв, либо просто лежал мордой в пол со скованными за спиной руками.

Продумывать последствия было некогда, следовало уносить ноги.

– Шухер? – с вопросительной интонацией произнес Бек.

Вместо ответа Глеб сорвал с шеи металлическую дужку, на которой крепилась горошина микрофона, выдернул из кармана рацию и, не глядя, швырнул все это добро в темный угол. Кот, не говоря ни слова, последовал его примеру: теперь, когда занимаемый Клавой командный пост был захвачен неизвестным противником, их переговоры по радио могли прослушиваться. Да что там могли, наверняка прослушивались!

Туго соображающий Бек выбросил свою рацию уже на бегу. Поскольку здоровья ему было не занимать, а адреналина в крови гуляло предостаточно, бросок удался на славу: весьма увесистая для своих небольших размеров рация со звоном пробила витринное стекло и приземлилась среди не успевших перекочевать в мешок с добычей золотых украшений как свидетельство того, что древние народы Центральной и Южной Америки умели изготавливать не только бесполезные побрякушки, но и современные средства связи.

Грабители огромными прыжками неслись через анфилады погруженных в таинственный полумрак залов, казавшиеся сейчас куда более длинными, чем это было на самом деле. Глеб на бегу пытался разобраться, что происходит, но в голову не приходило ничего. Ясно было, что его дурные предчувствия начинают сбываться, но он никак не мог понять, что к чему. Неужели Клава оказался прав, и электронная система действительно содержала какие-то сюрпризы, которые ему не удалось обнаружить? Но в таком случае охрана первым делом пожаловала бы сюда, а не в квартиру, где окопался со своим ноутбуком программист...

На повороте Бек поскользнулся и шумно рухнул на бок. Полиэтиленовый мешок, который он, разумеется, не бросил, лопнул, и поддельные сокровища испанской короны, бренча, брызнули из него в разные стороны, как семечки из раздавленного помидора. Бек поднялся на четвереньки и, изрыгая страшные ругательства, принялся их собирать. Пробежавший было мимо него Кот затормозил, проехав с метр по скользкому паркету, как по льду, вернулся и, ухватив за шиворот, рывком придал Беку вертикальное положение.

– Ходу, идиот! – прорычал он.

Бек послушался, но на бегу пару раз оглянулся, как будто прикидывая, не вернуться ли ему все-таки за разлетевшимся по полу золотом. Глеб хотел на него прикрикнуть, но тут по всему музею внезапно, как вспышка молнии, и так же ослепительно воссиял полный свет, нестерпимо ярко озарив бесконечно длинную анфиладу блистающих строгой роскошью залов. Он ударил по незащищенным глазам, как железная палка, и вместо строгого окрика Глеб, не сдержавшись, издал короткий болезненный стон.

Навстречу им из-за угла послышался глухой топот множества ног, сопровождавшийся ритмичным бряцанием оружия.

Бек отпрянул назад, прижавшись лопатками к стене, и в руке у него блеснуло широкое лезвие охотничьего ножа. Глаза у него были совершенно безумные, состоявшие, казалось, из одних белков, желтые прокуренные зубы оскалены, на лбу алмазной крошкой блестела мелкая испарина.

Глеб ухватил его за запястье и резко повернул, заставив выпустить нож, который с коротким лязгом ударился о каменные плиты пола. Свободной рукой Глеб отвесил Беку увесистую оплеуху; голова медвежатника тяжело мотнулась, ударившись затылком о стену, он рванулся, и его глаза снова приобрели осмысленное выражение.

– С ума сошел?! – прошипел Глеб в бледное, лоснящееся от холодного пота лицо. – Назад, быстро! К главному входу!

Бек оторвался наконец от стены, и пробегавший мимо Кот сильно толкнул его между лопаток, направляя туда, откуда они только что появились. Глеб бросился за ними, уже понимая, что это бесполезно, что уйти все равно не удастся, но он не видел иного выхода. Железный, усиленный мегафоном голос пролаял им в спины предложение сдаться; этот голос любезно сообщил, что музей окружен, и предупредил, что при попытке сопротивления будет открыт огонь на поражение. А еще этот голос уведомил Глеба и его товарищей по несчастью о том, что в Эрмитаже работает ОМОН, что уже вообще не лезло ни в какие ворота. "Это кто же их сюда пустил?!" – на бегу изумился Глеб.

Потом он представил, что может натворить ОМОН в музее и какое станет лицо у Федора Филипповича, когда он узнает, чем закончилась разработанная им операция, и ему стало совсем тошно. "Недаром вся эта бодяга мне с самого начала не понравилась", – подумал он, вслед за Беком и Котом пробегая мимо билетных касс.

Впереди показались высокие двери главного входа. Здесь Глеб немного притормозил, задумавшись, не лучше ли будет вернуться и попробовать спрятаться где-нибудь внутри. Ясно было, что на улице ему делать нечего: мегафонный голос наверняка не лгал, утверждая, что музей оцеплен. Еще, чего доброго, и впрямь пальнут – им это ничего не стоит, ОМОН есть ОМОН, а теперь, когда за плечами почти у каждого из них имеется накопленный в Чечне богатый опыт кровопролития, шлепнуть человека им вообще раз плюнуть...

Впрочем, попытка схорониться в одном из залов была немногим лучше. Музей обязательно осмотрят от подвала до конька крыши, следящие камеры снова включат, если уже не включили, и огромное здание превратится в роскошную мышеловку, выскользнуть из которой уже не удастся. Шлепнуть, конечно, не шлепнут, но ребра пересчитают, а потом Федору Филипповичу придется долго думать, как организовать ему побег из тюрьмы, потому что официальным путем его оттуда не выудишь – операция-то секретная!

Глеб остановился, глядя, как Бек торопливо возится с замком, и нащупал в кармане снятых с охранника форменных брюк небольшой стеклянный пузырек. "Как чувствовал", – подумал он, нерешительно вынимая его из кармана.

Пузырек он прихватил в мастерской реставраторов, куда заглянул перед тем, как впустить в музей Кота и Бека. Тогда он еще понятия не имел, зачем это делает, – так же, впрочем, как не понимал и того, зачем обменялся одеждой с охранником. "Просто так, на всякий случай", – говорим мы, когда внутренний голос настойчиво подает нам не вполне понятные советы, не поддающиеся простому логическому осмыслению. На самом деле этот едва слышный шепот подсознания означает, что где-то там, в темных глубинах мозга, куда нет доступа солнечному свету, уже выработан запасной план спасения на самый крайний, непредвиденный, даже немыслимый случай – такой, например, как срыв тщательно разработанной операции ФСБ свирепым питерским ОМОНом, который, ей-богу, будто с неба сюда свалился...

Приняв окончательное решение, Глеб быстро сел на мраморный пол, привалился плечом к колонне и вылил себе на макушку содержимое украденного у реставраторов пузырька с красной тушью. После этого он картинно, как неживой, завалился на бок, очень надеясь, что со стороны все это выглядит естественно – ну, хотя бы на первый, невнимательный взгляд. Пусть только его вынесут отсюда на улицу, а уж там можно будет подумать, как быть дальше...

"Конечно, – думал он, полулежа на холодном скользком полу и сквозь полуприкрытые веки наблюдая, как профессиональный медвежатник Бек старательно прокладывает себе дорогу к крупным неприятностям, – конечно, весь этот маскарад рассчитан на дурака. Или просто на человека, который очень спешит и потому не имеет времени присматриваться, вникать в детали и оценивать степень несуществующих повреждений. Не дай бог, кто-то вздумает прямо тут, на месте, сделать перевязку... Ведь стрелять придется, – подумал он с огромным неудовольствием, припомнив свой недавний разговор на эту тему с генералом Потапчуком. – А когда стреляешь ты, по тебе, естественно, тоже стреляют, и, учитывая количество стволов, из которых откроют ответный огонь, шансы будут явно не на твоей стороне..."

Кот обернулся, увидел Глеба, лежащего на полу с залитым чем-то красным лицом, и сделал неуверенное движение в его сторону, но тут замок уступил усилиям Бека, и, оттолкнув Кота, медвежатник устремился навстречу свободе. Кот еще раз оглянулся; Глеб увидел, как он нерешительно кусает нижнюю губу. Он явно не понимал, что произошло с наемным стрелком по кличке Черный, откуда столько крови, жив он или мертв и как много сумеет рассказать ментам, если рана не смертельна. Будь в его распоряжении хоть немного времени, он непременно вернулся бы и постарался развеять свои сомнения, однако времени у него, к счастью, не было, боевого опыта – тоже, и он, наплевав на все, вслед за Беком кинулся спасать свою шкуру.

Глеб предполагал, что затея эта безнадежна, и верно: стоило Коту скрыться за массивной дверью, из которой по полу потянуло ледяным ночным воздухом, как снаружи закричали, заматерились в несколько глоток сразу, снова железным голосом залаял мегафон, а потом треснул одинокий выстрел, и в наступившей тишине дико заревел Бек, которому, судя по всему, умело и без лишних церемоний крутили руки.

* * *

Пока Федор Филиппович рассказывал, как с ним чуть было не случился сердечный приступ, когда ему сообщили, что группу Кота в полном составе повязал питерский ОМОН, Сиверов сходил на кухню и вскоре вернулся, неся перед собой поднос с тремя чашками кофе. По комнате поплыл чудесный аромат.

– Простите, Ирина Константиновна, – сказал Глеб, осторожно опуская поднос на стол, – я тут у вас немного похозяйничал. Кофе, к сожалению, порядком выдохся, но... в общем, сойдет.

– Бога ради, – рассеянно сказала Ирина Андронова. – Будьте как дома...

Глеб подошел к окну и, немного отодвинув тяжелую портьеру, открыл форточку. В комнату вместе с потоком сырого холодного воздуха ворвался уличный шум, табачный дым под потолком зашевелился, как живое существо, и начал медленно вытягиваться наружу. Сиверов взял себе чашку, вернулся к окну и закурил, пуская дым в форточку. Ирина заметила, что он стоит так, чтобы его не было видно с улицы, – скорее всего по привычке.

Она смотрела на Глеба во все глаза, все еще будучи не в силах поверить, что он действительно являлся участником рассказанной только что невероятной истории. Конечно, он был секретным агентом, специалистом по выполнению щекотливых поручений – "охотником за головами", как он сам себя называл. Однако чувство, которое испытывала Ирина, глядя на него в эту минуту, было очень странным. Знать, что на свете существуют, к примеру, медведи гризли или королевские пингвины, – это одно, а оказаться с ними рядом – это совсем другое дело. Сиверов был существом из какого-то другого мира, его дела и поступки, его образ жизни находились далеко за рамками привычных представлений о том, как живут и чем занимаются так называемые нормальные люди. Все это Ирина знала и раньше, но, как и в первый раз, испытала что-то вроде шока. Он рассказывал о невероятных, немыслимых вещах таким тоном, каким другие говорят о самом обыденном – купленных накануне сапогах или, к примеру, недавней поездке на дачу, – и притом не для того, чтобы произвести впечатление или, боже сохрани, похвастаться (хвастаться им с Потапчуком в данном случае было, прямо скажем, нечем), а просто чтобы ввести Ирину в курс дела...

Видимо, от растерянности Андронова спросила совсем не то, что собиралась.

– Так вы хотите сказать, что на той выставке вместо сокровищ испанской короны экспонировались их копии? – спросила она.

Генерал Потапчук едва заметно поморщился, а Глеб улыбнулся и пожал плечами.

– Вас это действительно интересует? – сказал он. – Если да, мы можем навести справки. Лично я этого не знаю, у меня в то время была масса других дел.

– Простите, – сказала Ирина. – В самом деле, какая разница? Я только не вполне поняла, при чем здесь "Мадонна Литта"? Ведь вы даже близко не подходили к залам итальянской живописи! И потом, если всех арестовали, кто же вынес картину из музея? Ведь бежать удалось только вам одному! Или это вы ее украли – вы, лично? Тогда лучше вам ее вернуть.

Прозвучавший в ее последних словах сарказм заставил Глеба улыбнуться.

– Бежать действительно удалось только мне, – сказал он, возвращаясь к столу и гася в сияющей бронзовой пепельнице окурок. – Но был там еще кое-кто, кому бегать не пришлось.

Ирина нахмурилась, стараясь понять, что означали эти слова. Потом ее лицо прояснилось, как у человека, долго искавшего по всему дому очки и наконец обнаружившего их у себя на носу, и сейчас же на нем отобразилось огромное удивление.

– Неужели...

– Совершенно верно, – с глубоким вздохом подтвердил Федор Филиппович. – Короткий, чтоб ему пусто было... Простите, Ирина Константиновна. Недаром участие лилипута в подготовке ограбления сразу показалось нам странным. По всему выходит, что вся эта охота за испанским золотом была затеяна просто для отвода глаз. Помните, о чем мы говорили? Проникновение в хорошо охраняемый музей, получение доступа к системам наблюдения и сигнализации, необходимость в связи с этим слаженных действий целой группы специалистов... Обо всем этом вам только что подробно... гм... я бы даже сказал, чересчур подробно рассказал Глеб. И все это, как мы убеждаемся вот на этом примере, – он с отвращением постучал пальцем по лежавшей на столе репродукции "Мадонны Литта", – было затеяно исключительно для отвода глаз, чтобы дать Короткому возможность незаметно проникнуть в Эрмитаж и выкрасть картину.

– Но как он туда попал? – изумилась Ирина. – Ведь, насколько я поняла, он уехал на встречу с заказчиком и в ограблении не участвовал!

– Так сказал Кот – Васильев, – возразил Глеб. – А он был не из тех, кому можно слепо верить на слово.

– Был?

– Разве я не сказал? Его убили. Застрелили, как только он выбежал на улицу... Остальные ничего не знают, кроме, так сказать, официальной версии: в Эрмитаж они пришли за золотом инков, заказчика знал Кот, а Короткий скорее всего лег на дно, когда группа засыпалась. На самом деле лилипут был в тот вечер в Эрмитаже вместе с нами, просто мы – все, за исключением Кота, – об этом не знали.

– Но как?!

– Помните, я говорил, что у Кота с собой была сумка? Ну вот... Сами посудите, что в ней могло лежать? Инструменты для взлома были у Бека, электронная аппаратура – у Клавы, оружие – у меня... А Кот был из тех, чей главный и единственный инструмент находится внутри черепной коробки. Золото они складывали в полиэтиленовые пакеты, а куда подевалась сумка, я ума не приложу. Во всяком случае, в зале, где расположилась испанская выставка, я ее уже не видел. Думаю, Кот незаметно поставил ее по дороге в какой-нибудь угол, а остальное было уже делом техники. Такой человек, как Короткий, мог остаться незамеченным даже для сидевшего за монитором Клавы. Думаю, он подменил картину, пока мы возились с этим золотом, а может, и пока за нами гонялись по первому этажу. Во всяком случае, времени у него было сколько угодно. Не знаю, как он покинул Эрмитаж, но думаю, что это произошло утром, когда музей открыли для посетителей.

– Но откуда там взялся ОМОН? – спросила Ирина. – Это ведь не вы его вызвали, правда? – обернулась она к генералу.

– Это тоже темная история, – ответил тот. – Получается, что ОМОН никто не вызывал и уж тем более никто не отдавал приказ стрелять на поражение. Установить, кто именно из бойцов произвел тот выстрел, так и не удалось. Возможно, внутреннее расследование и закончилось результативно, но нас с этими результатами милицейское руководство ознакомить не захотело. Это что-то вроде круговой поруки, у меня иногда создается впечатление, что эти ребята воюют со всем светом, для них свои – это товарищи по оружию, а все остальные – враги, с которыми незачем церемониться.

– Но ведь захватом кто-то руководил, правда?

– Руководил, – согласился Федор Филиппович. – Полагаю, именно этот человек и отдал снайперу приказ выстрелить в Васильева. Фамилия его была Верещагин. Майор Верещагин, да...

– Его допросили?

Федор Филиппович с улыбкой покачал головой и отхлебнул кофе.

– У вас железная хватка, Ирина Константиновна, – похвалил он. – Слушайте, бросайте вы свое искусствоведение и переходите ко мне в отдел! Ну-ну, я пошутил, не надо хмуриться... Отвечаю на ваш вопрос. Майора Верещагина нам допросить не удалось, поскольку в ту же ночь, возвращаясь домой с... гм... в общем, с работы, он остановил машину в неосвещенном переулке и пустил себе пулю в висок из незарегистрированного пистолета системы "браунинг".

Ирина ахнула.

– Как?! Зачем?

Федор Филиппович пожал плечами.

– Лично я, – сказал он, – вижу только одну причину: ему очень не хотелось встречаться с нами и объяснять, каким образом он со своими бойцами очутился возле Эрмитажа и на каком основании отдал одному из них приказ стрелять в безоружного человека... в единственного, кто мог вывести нас на след заказчика.

– Не понимаю, – хмурясь, сказала Ирина. – Разве из-за этого стреляются?

– Вот и я в этом усомнился, – признался Потапчук. – Верещагин был у начальства на хорошем счету, и вообще... А машину, за рулем которой застрелился, приобрел буквально за пару дней до ограбления и даже не успел за нее до конца расплатиться.

– Интересно, на какие деньги он купил новую машину, – заметила Ирина.

– Я же говорю, вы прирожденный сыщик, каждый ваш вопрос бьет прямо в цель... Выяснить, откуда у него деньги на покупку нового автомобиля, также не удалось. Еще мне было непонятно, как это двухметровый омоновец, воплощение, так сказать, мужской свирепой силы, сообразил стреляться из мелкокалиберного браунинга. Это ведь, строго говоря, не оружие. Стреляя себе в голову из такого ствола, невозможно быть уверенным в результате, пуля может просто не пробить череп или изменить направление... Да-да, уж вы мне поверьте! В мировой практике известны случаи, когда пуля, выпущенная в висок из вполне серьезного, солидного пистолета, описывала дугу вдоль внутренней поверхности черепа и выходила через другой висок, не причинив горе-самоубийце сколько-нибудь существенного вреда...

Ирине удалось справиться с внезапным приступом тошноты, не дрогнув ни одним мускулом лица. Во всяком случае, она очень на это надеялась, потому что усевшийся напротив Сиверов внимательно наблюдал за ее реакцией, подняв на лоб свои темные очки.

– Словом, – продолжал Потапчук, – непроясненных моментов в этом самоубийстве было столько, что даже у непосредственного руководства Верещагина возникла масса вопросов. Они затеяли расследование, к которому мы с Глебом сумели негласно подключиться. Оно, увы, не дало никаких результатов, если не считать результатов вскрытия, которые показались нам очень любопытными. Оказывается, перед тем как пустить себе пулю в висок, Верещагин получил дозу дорогостоящего синтетического наркотика, близкую к смертельной. Этот наркотик считается практически безопасным и применяется, как правило, в платных хирургических клиниках – например, в челюстно-лицевой и пластической хирургии. Но доза... Я говорю "близкую к смертельной", потому что он ведь был очень сильным человеком, другого такая доза убила бы на месте... Во всяком случае, даже оставаясь живым, он наверняка не был способен двигаться и совершать какие бы то ни было действия – неважно, осознанные или нет. Наркотик был введен внутримышечно – иглу воткнули в плечо, прямо сквозь одежду.

– Значит, убийство.

– Несомненно. Мы правильно угадали, что Верещагин, как и Васильев, был каким-то образом связан с заказчиком и скорее всего получил от него деньги за устранение Кота, который слишком много знал. После чего он сам был убит... Это столь же очевидно, сколь и недоказуемо, но нам, слава богу, доказательства и не нужны. Нам нужна картина, и в связи с этим похищением многое становится ясным.

– Например?

– Например, откуда он там вообще взялся, этот Верещагин со своими бойцами. Понимаете, если бы вместе с картиной украли и золото, воров стали бы искать, и очень могло статься, что нашли бы. А так... Все, кто напрямую или через посредника общался с заказчиком, умерли, остальные сидят, золото на месте, никто никого не ищет...

– Умерли не все, – напомнил Глеб. – Короткий-то не умер! Он свистнул картину, отдал ее заказчику, получил свои денежки и сейчас греет свое бледное пузо на солнышке где-нибудь неподалеку от экватора.

Ирина поморщилась при слове "свистнул", но промолчала.

– Я считаю, что нужно подключить к поиску Короткого Интерпол, – продолжал Глеб. – Пусть-ка поинтересуются, не объявился ли где-нибудь на просторах глобуса новоявленный миллионер российского происхождения, ростом где-то метр сорок, от силы полтора... Думаю, если он начал тратить деньги, найти его будет несложно. А уж он, если его хорошенько попросить, сам, и притом с радостью, отведет нас к заказчику.

– Звучит логично, – с непонятной интонацией сказал Федор Филиппович. – Настолько логично, что первым делом приходит в голову. А ты не подумал, что заказчик мог это предусмотреть?

– Подумал, конечно, – огрызнулся Сиверов. – Но отработать этот вариант все равно необходимо. Вот пусть хваленый Интерпол и пошевелит зад... гм... в общем, пусть пошевелятся, им это только на пользу пойдет. Я, конечно, не против поездить по миру в поисках Короткого. Давайте наметим маршрут: Канны, Ницца, Кот д'Ор, потом Майорка, Кипр и дальше – Канары, Багамы, Флорида, Лос-Анджелес, Сан-Франциско...

– Когда соберешься в аэропорт, – с подозрительной кротостью сказал ему Федор Филиппович, – внимательно смотри под ноги. Не ровен час, на губу себе наступишь, путешественник...

– Вот, – сказал Глеб, обращаясь к Ирине, – яркий образчик так называемого генеральского юмора... Естественно, – продолжал он, снова поворачиваясь к Потапчуку, – ни в одном из перечисленных мною мест Короткого скорее всего нет. Поэтому, разумеется, в турне по всем этим райским местечкам отправится какой-нибудь чиновник Интерпола – будет окунаться в ласковый прибой, ночевать в пятизвездочных отелях и угощать коктейлями полуобнаженных красоток на берегах лазурных бассейнов... Сам он, естественно, тоже будет угощаться – и коктейлями, и красотками...

– Гм, – сказала Ирина.

– Пардон, мадам, – с французским прононсом выговорил Глеб, – из песни слова не выкинешь. Это я к тому, что мне, судя по всему, тоже придется отправиться в турне, только по местам, не столь отдаленным и куда менее привлекательным.

– Глеб Петрович хочет сказать, – перевел эту витиеватую тираду на простой русский язык генерал, – что намерен осмотреть приемные покои больниц и в особенности морги обеих столиц и их окрестностей на предмет пребывания там неопознанных трупов с интересующими нас приметами.

– Так точно, – без малейшего энтузиазма согласился Сиверов. – Я ведь не в Интерполе работаю. Не идите к нему в отдел, Ирина Константиновна, – добавил он задушевным тоном. – Оглянуться не успеете, как вместо музеев и выставочных залов начнете посещать прозекторские, а вместо художников и искусствоведов станете общаться с бомжами и уголовниками.

Ирина содрогнулась, представив себе "турне", о котором так легко, словно о самом обычном деле, говорили Потапчук и Сиверов.

– Вы думаете, его тоже могли убить? – спросила она, стараясь скрыть замешательство.

– Лично мне это кажется наиболее простым и естественным выходом из ситуации, – сказал Сиверов. – До сих пор неизвестный нам заказчик именно так и действовал. Сначала инженер Градов, потом Кот, за ним – тот омоновец, Верещагин... Ведь это же очень удобно, надежно и дешево – намного дешевле, чем пытаться купить молчание за деньги. Сколько бы ты ни заплатил исполнителю, всегда существует опасность того, что он снова возникнет перед тобой и начнет тебя шантажировать. А то и попадется на каком-нибудь другом деле, получит пару раз милицейской дубинкой по почкам и выложит про тебя всю правду-матку – просто так, чтобы скостить себе годик со срока...

– Вот еще что, – прервал эту лекцию Федор Филиппович. – Надо снова побывать у Мансурова и присмотреться к нему более внимательно.

– Да, – согласился Сиверов, – пожалуй.

– А кто такой Мансуров? – спросила Ирина.

Она была почти уверена, что ей не ответят, – с какой, собственно, стати им было отвечать? – но Глеб, закурив новую сигарету, сказал:

– Мансуров – это питерский врач, хирург, на даче которого мы жили, когда готовилось ограбление.

– Врач – заказчик ограбления? – усомнилась Ирина.

– А почему бы и нет? Повредиться рассудком и захотеть повесить у себя в спальне работу самого Леонардо может кто угодно. Доходы доктора Мансурова, кстати, вполне позволяют ему организовать и оплатить подобную акцию, тем более что потрачено на самом-то деле было всего ничего, от силы тысяч десять. К тому же у него слишком хорошее алиби: все то время, что мы просидели у него на даче, он провел за границей, на каком-то международном не то симпозиуме, не то конгрессе, и вернулся оттуда только через неделю после ограбления. Его, естественно, допросили, и он, естественно, с возмущением объявил о своем полном неведении – мало ли кто мог забраться на дачу в его отсутствие!

– И вы ему поверили? – изумилась Ирина. – Поверили и оставили в покое?

– Ну, не так уж и поверили, – сказал Федор Филиппович.

– И не совсем оставили в покое, – добавил Глеб. – Я лично дважды побывал у него в гостях – один раз на городской квартире и второй – на даче. Доктор Мансуров этого, сами понимаете, не знал. К сожалению, мне так и не удалось обнаружить никаких улик, хотя я очень старался. Да и какие могли быть улики, ограбление-то сорвалось! А у нас ведь как: не пойман – не вор...

– Мне показалось, что вы смотрите на эту проблему как-то иначе, – заметила Ирина.

– Так что же, – воскликнул Глеб, – я, по-вашему, должен был шлепнуть его только лишь по подозрению в организации неудачного ограбления?! Ну что мы могли предъявить этому доктору Мансурову? О чем спросить – не он ли пытался похитить золото инков? Так ведь он даже не зубной техник, а пластический хирург, на кой ляд ему золото?

– Нити из него плести, – язвительно проворчал генерал Потапчук. – Знаешь про такую технологию? Под кожу вживляются золотые нити, и, как только появляются морщинки и мешки под глазами, добрый доктор тянет за ниточки за ушами: р-раз! – и кожа на физиономии опять натянута, как на барабане, хоть марши на ней играй. Особенно хорошо, заметь, для этого подходят золотые украшения пятнадцатого – шестнадцатого веков... Так же, впрочем, как и для изготовления зубных протезов. Что ты несешь? Слушать тебя противно, ей-богу... Вот теперь пойди и спроси у него, не он ли украл «Мадонну Литта»...

– Это сделаю я, – неожиданно для себя самой вызвалась Ирина. – В конце концов, – добавила она, поймав на себе удивленные взгляды Сиверова и генерала, – повышенная забота о собственной внешности более характерна для женщин, чем для мужчин.

– Ну, с этим можно было бы поспорить... – усмехаясь, начал Глеб.

– Ни один из вас не похож ни на поп-звезду, – не дала возразить Ирина, – ни на... э...

– Мы вас поняли, – поспешно сказал Федор Филиппович.

– Тем более что в наше время это практически одно и то же, – добавил Сиверов. – Нет, если накрасить, скажем, Федору Филипповичу губы...

– Перестань молоть чушь, – резко оборвал Потапчук. – Вы правы, Ирина Константиновна. В конце концов, не в морг же вам идти...

– Это почему же?! – возмутился Сиверов.

– Потому что она никогда не видела Короткого и не знает его в лицо, – с ужаснувшим Ирину спокойствием ответил Федор Филиппович. – Еще принесет нам в бумажке не того лилипута, хорони его потом за казенный счет...

Ирина наконец поняла, что господа офицеры изволят шутить. Ответная колкость уже готова была сорваться с ее языка, но тут Потапчук выпрямился и, залпом допив остывший кофе, сказал:

– И еще, Ирина Константиновна, я вас попрошу... Понимаю, что это скорее всего бессмысленно, но все же постарайтесь навести справки в среде коллекционеров и вообще людей близких к искусству. Поверьте моему опыту, в начале поиска почти каждый шаг кажется бессмысленным, каждое направление – бесперспективным... Вы только представьте себе: огромная страна, и на ее просторах – лилипут с картиной под мышкой... Тут есть от чего прийти в уныние. Однако искать надо, и мы будем это делать. Даст бог, найдем... А вы все-таки поспрашивайте. Вряд ли на "Мадонну Литта" позарился кто-то из серьезных коллекционеров, но, может быть, похититель обращался к кому-то из них за советом, консультацией...

– Вряд ли, – сказала Ирина, – но я, как вы выразились, поспрашиваю. Хотя мне все-таки кажется, что это полная ерунда. Мансуров – вот кто меня интересует.

– Вот и узнайте, не обращался ли он к кому-то за консультацией по поводу рыночной стоимости работ Леонардо, – не растерялся Федор Филиппович.

– Для этого надо лишиться рассудка, – заметила Ирина.

– Для того чтобы украсть картину да Винчи, тоже надо быть не в себе, – негромко произнес Сиверов от окна, где он опять стоял, пуская дым в открытую форточку.

Ирине хотелось возразить, но возразить было нечего: это был один из тех редчайших случаев, когда их с Сиверовым мнения целиком и полностью совпадали.

Глава 12

Марат Хаджибекович крякнул и привычно провел согнутым указательным пальцем по седоватой щеточке усов – сначала по правому усу, а потом по левому. Его широкое смуглое лицо с маслянистыми щелочками глаз, что прятались в вечно припухших, окруженных сеткой веселых морщинок веках, в данный момент выражало легкое недоумение пополам с сочувствием. Сидевшая перед ним молодая женщина была на диво хороша, и помощь пластического хирурга ей совсем не требовалась. Узкие, частично скрытые очками со слегка затемненными стеклами глаза хирурга с профессиональным интересом скользнули по красивому, с правильными чертами, свежему лицу, прямым плечам, высокой, в меру полной груди и стройным ногам, имевшим, насколько мог видеть Марат Хаджибекович, почти идеальную форму, ради которой миллионы женщин изнуряют себя непомерными физическими нагрузками и тратят бешеные деньги на тренеров, массажистов и шарлатанов, именующих себя специалистами по диетам. Этой даме природа и родители совершенно бесплатно дали все, о чем другим остается только мечтать, а вот поди ж ты – она, видите ли, недовольна!

Такие дамочки, одолеваемые скукой, не знающие, куда еще им девать шальные, доставшиеся без труда деньги, появлялись в кабинете пластического хирурга Марата Хаджибековича Мансурова довольно часто, и он обычно старался как-нибудь повежливее их спровадить. Конечно, платили они не скупясь – опять же потому, что не знали цены деньгам, – но иметь с ними дело часто оказывалось себе дороже. Жена Марата Хаджибековича, двадцать лет отработавшая с ним бок о бок в операционной, а в прошлом году уступившая наконец его уговорам и ушедшая на покой, называла таких дамочек "бабоньками" – не всегда, а лишь тогда, когда пребывала в спокойном, слегка юмористическом расположении духа. Но в тех нередких, увы, случаях, когда "бабонькам" удавалось ее разозлить, мадам Мансурова прямо и открыто именовала их стервами – случалось, что и в лицо. "Этим стервам не угодишь, – говорила она, с грохотом швыряя в таз окровавленные инструменты. – Если в могли, они бы и Господу Богу предъявили претензии, тем более что он совершает ошибки намного чаще, чем ты".

Поэтому "бабонек" Марат Хаджибекович оперировал лишь тогда, когда не мог отвертеться. Ну, и еще в случае сильной нужды в деньгах, когда возникала вдруг необходимость серьезных расходов. Честно говоря, такая нужда существовала и сейчас, однако, выслушав потенциальную пациентку, Марат Хаджибекович про себя твердо решил, что оперировать ее не станет ни за что, ни за какие деньги.

– Не понимаю, уважаемая... – он заглянул в заполненную медсестрой карточку, хотя отлично помнил имя посетительницы, – уважаемая Ирина Константиновна, зачем вам это нужно. Вы выглядите просто превосходно, клянусь! Уверяю, будь я лет на десять моложе...

– Извините, доктор, – жеманно поджимая губы, на которых казался излишним даже тот минимум помады, что там был, металлическим голосом перебила посетительница, – но на заигрывания врачей с пациентами я смотрю, мягко говоря, отрицательно. Не заставляйте меня жалеть, что мы не в Соединенных Штатах, где такие ситуации разрешает суд – разрешает, как правило, не в пользу мужчины.

– Я хотел сказать, что, будучи лет на десять моложе, непременно бы в вас влюбился, – мягко закончил Мансуров, подумав при этом, что пациентка не только богатая стерва, но и дура набитая – набитая, увы, деньгами, что делало любую ее угрозу более чем реальной. – Платонически влюбился, понимаете? Надеюсь, вы не расцениваете платоническую любовь как сексуальное домогательство?

– А разве так бывает? – округлив глаза, удивилась пациентка. – Я имею в виду, платонически? Какой в этом смысл?

– Глубочайший, уверяю вас, – сказал Марат Хаджибекович, сам не понимая, лжет он по привычке или действительно думает то, что говорит. – Но мы отвлеклись. Вы превосходно выглядите, и я не вижу никакой необходимости хирургического вмешательства. Ну ни малейшей! Зачем, – протянув руку, он взял со стола явно вырванную из какого-то журнала страницу с женским портретом, – зачем вам менять свое прекрасное лицо на другое, путь даже не менее прекрасное? Ведь вас же знакомые узнавать перестанут! Я уже не говорю о том, что это очень сложно. У вас совсем другое строение черепа, понадобится масса дорогостоящих операций, а результат... – В самое последнее мгновение он, спохватившись, проглотил чуть было не сорвавшееся с языка слово "сомнительный", которое наверняка не понравилось бы этой богатой "бабоньке". – Результат может вам не понравиться, – закончил он. – И что тогда?

Пациентка взяла в руки журнальную репродукцию, которую Марат Хаджибекович только что вернул на место, и сделала странный, незаконченный жест, как будто хотела прижать ее к груди, но передумала проявлять свои чувства в присутствии постороннего человека.

– Вы не понимаете, – грустно сказала она. – Я всю жизнь, с самого детства, мечтала быть похожей на нее, и все, чем вы во мне так восхищаетесь, мне попросту... ненавистно! Я ведь искусствовед по образованию, – призналась вдруг она, – и мой отец был искусствоведом. Поэтому, наверное, я и мечтала стать похожей не на известную актрису, а... ну, словом, на нее.

"Сумасшествие как производственная травма", – мысленно поставил диагноз доктор Мансуров. Вслух он этого говорить, разумеется, не стал и постарался изобразить на лице полное понимание и глубокое сочувствие – пациентке было вовсе незачем знать, что на самом деле думает доктор о ней самой и об ее так называемых проблемах. Сумасшествие сумасшествием, а по-настоящему глупой дамочка не выглядела, да и по работе наверняка много общалась с людьми и умела, надо полагать, угадывать мысли по выражению лица. Маньяки зачастую оказываются намного хитрее и проницательнее так называемых нормальных людей...

И вот тут-то, стоило Марату Хаджибековичу подумать о маньяках, с ним случилось что-то вроде озарения.

Доктор Мансуров, увы, не мог причислить себя к славной когорте знатоков и ценителей живописи. Талантливо написанная картина могла произвести на него впечатление, могла восхитить, могла даже тронуть, особенно когда доктор пребывал в состоянии легкой эйфории после нескольких рюмок коньяка, но завсегдатаем музеев, выставок и галерей Марат Хаджибекович не являлся и повышенного интереса к истории живописи не проявлял. Людей, которые сходят с ума по Леонардо да Винчи, он не понимал – в принципе не понимал, как и всех, кто создает себе кумиров и всю жизнь слепо им поклоняется. Великие творения в любой области науки или искусства достойны, конечно, уважения и восхищения, но никак не поклонения. Поклонение бессмысленно, считал доктор Мансуров; чем тратить жизнь на поклонение чему-то или кому-то, лучше попробовать сделать что-то самому, своими руками, своим умом. Пусть тебе не дано стать вторым Леонардо или Эйнштейном – не беда; стань хорошей медсестрой, каменщиком или водителем троллейбуса – их, черт подери, вечно не хватает! Плохих и посредственных сколько угодно, а хороших днем с огнем не сыщешь...

Марат Хаджибекович Мансуров стал очень неплохим пластическим хирургом, много и небезуспешно работал над тем, чтобы стать хирургом по-настоящему хорошим, и считал, что для одного человека этого вполне достаточно.

С ним, разумеется, были согласны далеко не все. Например, сестра его жены, Лидия, которая работала в Эрмитаже, составляя там какие-то бесконечные каталоги, и у которой любой разговор неизменно заканчивался замшелой притчей из жизни великих мастеров прошлого, называла его неандертальцем, варваром и гунном всякий раз, как он в ее присутствии высказывал свои взгляды на роль искусства в жизни человечества. Марат Хаджибекович считал, что искусство должно служить народу, а не наоборот – в широком смысле, естественно, а не в том, который подразумевали люди, впервые выдвинувшие этот лозунг. Искусство должно радовать, должно вдохновлять, должно, наконец, делать людей добрее и чище; но стучать лбом в паркет, стоя на коленях и восклицая: "Ах, Леонардо! Ах, Джоконда!" – это, по мнению доктора Мансурова, было чистой воды идолопоклонничество. Ну что, собственно, Леонардо? Что – Джоконда? Ну, талантливо и даже гениально, и что? Чем вы так восхищаетесь, господа, чему радуетесь? Уж не тому ли, что пять с лишним веков ваше обожаемое искусство топталось на месте, не только не продвинувшись ни на шаг вперед со времен Леонардо, Микеланджело и Рафаэля, но и заметно деградировав?

Эта система взглядов, исповедуемая и пропагандируемая на протяжении всей сознательной жизни, привела к тому, что доктор Мансуров, человек, в общем и целом вполне культурный, не сумел бы, не прочтя предварительно табличек с подписями, отличить не только Леонардо от Рафаэля, но даже и "Мадонну Литта" от "Мадонны с цветком", она же "Мадонна Бенуа". Видеть-то он их видел, и даже не единожды, но они не произвели на него того глубокого, неизгладимого впечатления, которое, по мнению все той же свояченицы Лидии, должны были произвести. Это были всего-навсего талантливо написанные портреты давно умерших женщин с признаками явного нездоровья, которые доктор Мансуров как медик видел очень даже хорошо.

Словом, от искусства Марат Хаджибекович был далек, и рассказ свояченицы Лидии о том, что из Эрмитажа якобы похитили одну из работ Леонардо, он воспринял как очередную сплетню. Лидия рассказала эту историю жене доктора по большому секрету, взяв с нее страшную клятву никому об этом не говорить. Мансурова всегда смешила наивная вера людей в то, что окружающие глупее и порядочнее их самих и по этой причине не станут выбалтывать секреты, которые они сами не сумели удержать в себе. Разумеется, жена за ужином пересказала ему эту историю, и оставалось только гадать, скольким еще людям она была поведана "по секрету" – и женой доктора, и ее сестрой Лидией, и всеми, кому она была известна. По Питеру пошла гулять очередная невероятная сплетня, и Марат Хаджибекович не сомневался, что в ближайшее время она достигнет Москвы, а оттуда покатится во все стороны света, до самых отдаленных рубежей России.

Марат Хаджибекович допускал, что картину Леонардо могли украсть. В конце концов, невелика премудрость! Он еще очень живо помнил то время, когда одуревшие от разгула демократии "дорогие россияне" быстро и деловито растаскивали и распродавали целые танковые дивизии, авиационные полки и военно-морские соединения. На таком фоне картина, способная уместиться под мышкой, как-то терялась, и Мансуров не сомневался, что если картину действительно подменили, то сделал это кто-то из сотрудников Эрмитажа, и вполне возможно, что уже несколько лет назад. Хватились! Да она, наверное, давным-давно висит в чьей-то частной коллекции, а тот, кто ее умыкнул, отдыхает в каком-нибудь Лондоне или Ларнаке... Вы проверьте сначала, остался в вашем Эрмитаже хоть один оригинал или там давно одни дешевые подделки!

Но в данный момент все это не имело ни малейшего отношения к делу. К делу относилось только промелькнувшее в уме Марата Хаджибековича словечко "маньяк", потянувшее за собой цепочку воспоминаний и ассоциаций. Ему вспомнилось, что жена (со слов Лидии, разумеется) утверждала, будто на одну из работ самого великого Леонардо мог покуситься только законченный маньяк, не мыслящий без нее своего существования. В данный момент перед ним сидел как раз такой маньяк, да и работа, если ему не изменяла память, упоминалась как раз та: репродукция в данный момент находилась в руках у посетительницы.

Сообразив все это, доктор Мансуров протянул руку, как бы невзначай выдвинул верхний ящик письменного стола и, делая вид, что копается в бумагах, одним беззвучным нажатием кнопки включил миниатюрный цифровой диктофон, который держал в кабинете на случай разных непредвиденных ситуаций – вот вроде этой, например.

Теперь, когда меры были приняты, можно было и поговорить.

– Позвольте, – произнес он, через стол протянув руку к репродукции. – Я взгляну еще разок, если не возражаете.

Посетительница с готовностью отдала репродукцию. Мансуров скользнул невнимательным взглядом по тонкому женскому профилю, склоненному над пухлым кудрявым младенцем, и впился глазами в подпись.

Так и есть, черным по белому: "Леонардо да Винчи. "Мадонна Литта"". Именно об этой картине говорила свояченица Лидия. И вот напротив него в кресле для посетителей сидит явная маньячка, вбившая себе в голову, что она должна быть как две капли воды похожа на эту самую мадонну. А еще она – искусствовед и наверняка имела доступ к собранию Эрмитажа в дни, когда музей закрыт для посетителей.

То, о чем подумал в эту минуту доктор Мансуров, казалось невероятным, но в совпадения он не верил, да к тому же привык доверять своей интуиции. Хирург без интуиции – ничто, это просто машина для разделки мяса и накладывания швов. Разом перескочив через множество рассуждений, сомнений и выводов, Марат Хаджибекович понял вдруг, что сидящая перед ним женщина имеет какое-то отношение к похищению из Эрмитажа картины да Винчи. В этом он уже не сомневался, как и в том, что картина действительно похищена. Оставалось лишь выяснить истинную роль пациентки в этой истории, и тогда...

Что будет тогда, доктор Мансуров еще не знал, но полагал, что подобные вещи не должны сходить похитителям с рук. Не можешь написать картину – купи, не можешь купить – ходи по музеям или довольствуйся репродукциями. Что это за манера – хватать, что приглянется, присваивать не тобой сделанное и не тебе принадлежащее?!

– Да, – сказал он, – картина замечательная. И лицо такое, знаете... одухотворенное. Жаль, репродукция плохонькая.

– Да, это жаль, – заметно оживившись, согласилась пациентка. – Насколько, наверное, вам было бы проще работать, имея в качестве образца оригинал!

"Ага", – подумал Марат Хаджибекович.

– Действительно, – сказал он вслух. – Но к чему мечтать о несбыточном?

– Ну, почему же – о несбыточном? – возразила пациентка. – Любое желание осуществимо, если есть воля и средства для достижения цели. Поверьте, и то и другое у меня имеется в избытке. Особенно, гм... средства.

– Не думаю, что руководство Эрмитажа согласится продать вам картину самого да Винчи, – ступая на зыбкую почву частного расследования, забросил удочку Марат Хаджибекович.

– Руководство Эрмитажа, конечно, не продаст, даже если очень захочет, – согласилась посетительница, проглотив тем самым наживку.

– Простите, я вас не совсем понимаю, – солгал Мансуров.

– Вы, наверное, просто еще не слышали...

– О чем же?

– Говорят, – пациентка наклонилась вперед и понизила голос, – говорят, что "Мадонну Литта" из Эрмитажа украли!

– Что вы говорите?! – неискренне удивился Марат Хаджибекович. Он был почти уверен, что ему вот-вот предложат взглянуть на этот пресловутый "образец" для подражания.

– Представьте себе, – сказала посетительница. – Не забывайте, я искусствовед и знаю, что это не пустые слухи. А еще знаете что говорят? Говорят, ее украли те самые люди, которые весной якобы пытались ограбить выставку испанского золота. Говорят, та попытка ограбления была затеяна просто для отвода глаз и, пока одни грабители бегали от милиции, другие спокойно подменили картину репродукцией...

Марат Хаджибекович, не сдержавшись, поморщился. Весенняя история была еще свежа в его памяти, он не забыл ничего – ни унизительных, изматывающих, бесконечных допросов в прокуратуре, ни затоптанных полов и испачканных стен на даче, где бог знает сколько времени жили какие-то посторонние люди, более того, преступники, ни обысков дома и в клинике, ни косых взглядов соседей и знакомых – ничего, ничего он не забыл, потому что такое, увы, не забывается.

Вспомнив все это, хирург так огорчился, что даже не сразу понял, к чему клонит его посетительница. Впрочем, в неведении он оставался недолго, потому что пациентка сама выложила карты на стол, сделав это с достойной лучшего применения откровенностью.

– А еще поговаривают, – с милой улыбкой произнесла она, – что эти бандиты во время подготовки ограбления жили у вас на даче. Так вот, Марат Хаджибекович, имейте в виду: я знаю, что ничто на свете не дается даром. Я очень хотела бы иметь эту картину у себя, но понимаю, что мне она просто не по карману. Однако я готова заплатить любую имеющуюся в моем распоряжении сумму только за то, чтобы вы сделали мне операцию, имея в качестве образца не плохонькую, как вы сами выразились, репродукцию, а оригинал.

Доктор Мансуров опешил, поскольку ожидал чего-то совсем другого. Однако, поразмыслив с минуту, он понял, что ничего иного ждать ему просто не приходилась – вот эта дамочка, секунду назад почти открытым текстом назвавшая его вором, была только первой ласточкой. Боже мой, ведь это естественно! Это же очевидно, господа! Доктор Мансуров знал, что невиновен, но откуда это знать другим?! Презумпция невиновности – хорошая штука, но кто о ней вспоминает, когда срочно требуется крайний, стрелочник, который во всем виноват?

Значит, это только начало, понял он. Будут новые допросы, будут обыски, будет, наверное, слежка – топорная, заметная невооруженным глазом и оттого еще более унизительная... Пропади все пропадом! Будь они прокляты, эти тупые грабители, эти жулики, не нашедшие другого места для своей... как ее?.. своей малины!

Ему удалось совладать со вспыхнувшим раздражением и даже изобразить на лице что-то вроде любезной улыбки.

– Еще раз прошу прощения, – сказал он, – я опять ничего не понял...

– Неужели? – продолжая мило улыбаться, удивилась дамочка.

– То есть не то чтобы не понял, просто не могу поверить... Давайте говорить прямо...

– Давайте! – с энтузиазмом согласилась посетительница. Она все время перебивала Марата Хаджибековича, вставляя ненужные реплики и отвечая на риторические вопросы, и от этого его раздражение только усиливалось.

– Давайте, – сдерживаясь изо всех сил, повторил он. – Итак, если я вас правильно понял, вы считаете, что эта... э... "Мадонна Литта" в данный момент находится у меня?

– Вот этого я не могу утверждать, – с огорчением призналась посетительница. – Все-таки прошло уже без малого полгода... Но вы, по крайней мере, должны знать, где она! Ну, что вам стоит? Всего один звонок, а я не поскуплюсь, честное слово! Только скажите, сколько вы хотите... или чего...

Это уже было чересчур. Только секса с маньячкой в качестве платежного средства ему и не хватало!

– Знаете, – решив подвести черту под разговором, задушевно признался Марат Хаджибекович, – раз уж мы начали говорить прямо, без обид, я вам вот что скажу: по-моему, вы сумасшедшая.

– Я знаю, – просто, без тени кокетства, согласилась посетительница. – Ну и что? Какое это имеет значение в нашем с вами случае?

– Действительно, никакого, – сказал Мансуров и, протянув руку, выключил диктофон. – Простите, я должен покинуть вас буквально на пять минут. Кофе, чай?

– От кофе остается налет на зубах, а от чая портится цвет лица, – сообщила посетительница. – Я бы предпочла стакан минеральной воды без газа. Это можно устроить?

– Разумеется, – сказал Марат Хаджибекович и, открыв стоявший в углу холодильник, налил стакан воды – как и просила посетительница, минеральной без газа.

– Благодарю вас, – сказала та, поднося к губам мгновенно запотевший стакан. – Вы не поверите, но я так волнуюсь, что у меня внутри все пересохло.

– Пустяки, – успокоил ее Марат Хаджибекович. – Так я буквально на пару минут...

Выйдя в коридор и удалившись от своего кабинета на расстояние, гарантирующее конфиденциальность, он извлек из кармана белого халата мобильный телефон и сделал звонок своему давнему, еще с институтской скамьи, приятелю, доктору Сафронову. Переговорили они коротко и по-деловому: Сафронов, как всегда, был занят с пациентами, а Мансуров боялся надолго оставлять свою посетительницу без присмотра.

Окончив разговор, Марат Хаджибекович вернулся в кабинет и некоторое время, а именно битых четверть часа, делал вид, что обсуждает с посетительницей детали предстоящей операции.

Потом дверь за ее спиной распахнулась без стука, и на пороге возникли двое дюжих санитаров, один из которых держал под мышкой смирительную рубашку с длинными брезентовыми рукавами. В кабинете сразу стало тесно.

Посетительница обернулась на шум и снова повернула к Мансурову удивленное лицо. Марат Хаджибекович встал.

– Забирайте, – сказал он санитарам. – А это, – он протянул одному из них диктофон, – передайте доктору Сафронову. Пригодится при постановке диагноза...

* * *

Небритый прозектор, от которого за версту разило употребленным не по назначению медицинским спиртом, выкатил в тесную комнатушку, где его дожидался Глеб, медицинскую каталку на вихляющихся, противно визжащих колесиках. На каталке лежало накрытое серой казенной простыней тело, казавшееся непривычно коротким. Вместе с прозектором и каталкой из соседнего помещения просочился еще какой-то запашок – слабый, едва уловимый, но тем не менее почти перекрывший исходящее от прозектора благоухание неусвоенного спирта.

– Этот? – спросил Глеб.

– А я знаю? – лениво откликнулся прозектор. – Сам гляди, этот или тот. Если не тот, другого, извини, нету, у нас тут, понимаешь, морг, а не склад дохлых лилипутов... Вот, гляди.

Он откинул простыню, обнажив мертвеца гораздо больше, чем это требовалось для опознания – почти до колен. Голое, синевато-серое тело, лежавшее на сером цинке каталки, казалось еще более миниатюрным, чем при жизни, но гораздо менее складным, как будто вместе с дыханием из него ушла иллюзия ловкости и грациозности. Бесцветные редкие волосы спутанными прядями падали на сероватый, прорезанный морщинами лоб, сине-серые губы слегка раздвинулись, обнажив желтовато-коричневую полоску мелких испорченных зубов. На лбу, сразу под линией волос, виднелся грубо, крупными стежками, зашитый разрез, и такой же разрез, напоминавший выписанную скальпелем букву Y, пересекал грудь и живот. Глебу некстати вспомнилось, что прозекторы имеют обыкновение класть извлеченный из черепа мозг в брюшную полость, чтобы не возиться, заталкивая его на место.

– Ну, здравствуй, Короткий, – сказал он, обращаясь к пустой, почти наверняка набитой использованными марлевыми салфетками голове, равнодушно смотревшей мимо него мутными стекляшками глаз. – Похоже, говорить со мной ты не станешь...

– Это точно, – хрипло хохотнув в кулак, отчего запах перегара многократно усилился, подтвердил прозектор. – Собеседник из него сейчас, как из говна пуля. Ну, твой, что ли?

– Мой, – сказал Глеб. – Результаты вскрытия где?

– Известно где – в ментовке. Выбросили уже, наверное. Или потеряли... А тебе зачем?

– Надо. Так я его заберу?

– Бери, мне не жалко. Только расписку напиши, чтоб потом не говорили, будто я из него холодец сварил. Он тебе кто – родственник?

– Подозреваемый, – сказал Глеб.

– Ишь ты, – равнодушно удивился прозектор, – такой шибздик – и подозреваемый... И в чем же это он подозревается-то, а?

– В ограблении Эрмитажа, – ничем не рискуя, ответил Глеб.

Прозектор снова хрипло хохотнул и накрыл Короткого простыней. Севшая от многократных стирок казенная простыня накрывала лилипута целиком, и еще оставалось много лишней материи.

– Не хочешь говорить – не надо, – сказал прозектор. – Я ж понимаю – служба, тайна следствия... А только, если хоронить не собираешься, забирать его тебе ни к чему. Ни хрена твое повторное вскрытие не покажет, так и запомни. Можешь даже записать, если с памятью проблемы.

– Это почему же оно ничего не покажет?

– Ну, что-нибудь покажет, конечно, но главного – нет, не покажет. Главное, брат ты мой, уже распалось.

– Как "распалось"?

– А так, – прозектор сделал руками странный жест, который, очевидно, должен был наглядно иллюстрировать процесс распада, – распалось, и весь хрен до копейки. На простые составляющие, понял?

– Понял, – сказал Глеб и полез во внутренний карман куртки за бумажником.

Через двадцать минут они с прозектором уже сидели за дощатым столом в жарко натопленной тесной комнатушке. Облезлый скрипучий пол у них под ногами был, вопреки ожиданиям, чисто подметен и даже, кажется, вымыт, заменявшая скатерть газета была чиста, не запятнана и датирована позавчерашним днем, а клейменная черными больничными штампами занавесочка на подслеповатом окошке хоть и пожелтела от старости, но тоже была чиста и как будто даже накрахмалена. Неровно оштукатуренные стены каморки потемнели от копоти, от растрескавшегося бока печки-голландки тянуло ровным, с легким запахом угара, сухим жаром, по низкому потолку лениво ползали три или четыре разбуженные теплом мухи.

– Я его почему запомнил? – говорил прозектор, торопливо и неаккуратно кромсая перочинным ножиком вареную колбасу. – Лилипут он, понял? Я их живых-то всего пару раз видал, а тут – здравствуй, пожалуйста! – гляди сколько хочешь, и даже внутри поковыряться имеешь полное право...

Глеб открыл бутылку водки и налил – прозектору почти полный стакан, а себе на донышко.

– Ты чего это? – переставая резать колбасу, насторожился прозектор.

– Я за рулем, – объяснил Глеб.

– Бывает, – неискренне посочувствовал прозектор. – Ну, тогда, это...

Он деликатно отобрал у Глеба бутылку, долил свой стакан доверху, аккуратно поставил бутылку на стол и завернул колпачок.

– Не признаю полумер, – объяснил он Глебу свои действия. – Так о чем это я? А, лилипут... В общем, нашли его бомжи – плавал в ручейке рядом со свалкой. Несколько часов всего плавал, не больше... Сперва думали – утоп, обычное дело, свалился с пьяных глаз в ручей и утоп. Ан нет! Вскрытие показало... Вскрытие – оно что хошь покажет, понял? – перебил он себя и, дождавшись утвердительного кивка Глеба, продолжал: – Так вот, вскрытие, значит, показало, что в ручеек этот он попал уже мертвым. В легких – ни капли воды, понял? Значит, когда в ручье очутился, уже не дышал... На теле, заметь, никаких повреждений. Сердчишко вроде слабое, но помер он не от приступа, это факт. Хотели, понимаешь, написать, что причиной смерти явилась острая сердечная недостаточность, – ну, на хрен он тут кому нужен, чтобы с ним возиться, сам посуди! – но тут я – понял? – я! – замечаю, значит, что... Выпить надо, – сказал он вдруг и поднял стакан, – а то в глотке чего-то пересохло.

Они выпили, и прозектор, жуя и оттого не вполне внятно, продолжил свой рассказ.

– Короче, замечаю я случайно, что на сгибе локтя у него, вот тут, пятнышко – вроде след от укола. Ну, мало ли – укол... Если в наркоман, так у него в на венах живого места не было – и на руках, и на ногах, и в паху, и где хочешь. А тут – один укольчик. Мало ли! Однако кровь исследовали, и что ты думаешь?..

– Понятия не имею, – солгал Глеб, сливая в его стакан остатки водки из бутылки.

– Наркотик! – торжественно изрек прозектор и залпом выпил водку. Глебу было не вполне ясно, что именно он имел в виду, говоря о наркотике, – найденное в крови Короткого вещество или содержимое своего стакана. – Наркотик, – повторил прозектор, набивая рот колбасой и сырым луком. – Да не героин какой-нибудь, а одна из этих новомодных штук, что сейчас вместо наркоза в дорогих клиниках богатеньким клиентам ширяют. Забыл, как она, зараза, называется... Слабенькая, в общем, вещица, но этому коротышке вкатили такую дозу, что коню хватило бы. Или он сам себе вкатил, не знаю... Только если бы я, к примеру, решил от передозы копыта отбросить, так выбрал бы себе местечко поуютнее. А то нашел, понимаешь, место – свалка...

– Да уж, – согласился Глеб. – Но насчет наркотика – это точно?

– Даже к бабке не ходи, – уверил его прозектор. Видно было, что он уже изрядно захмелел. – Это я тебе говорю! Понял? А я – это кто? Я – это я! Я, земляк, одно время оч-ч-чень сильно увлекался экспериментальными исследованиями в этой области. Потом, правда, завязал, но наркоту до сих пор за версту нюхом чую, как пограничный кокер-спаниель...

– Это хорошо, – сказал Глеб, вставая из-за стола и кладя рядом с пустой бутылкой несколько мелких купюр. – Держи. Информация – тоже товар. Кто владеет информацией – владеет миром.

– Да кому он, на хрен, нужен, этот мир? – с горечью поинтересовался прозектор, сгребая деньги со стола и кое-как запихивая в карман надетой поверх грязного белого халата стеганой безрукавки. – Я тебе другое скажу: меньше знаешь – лучше спишь.

– Тоже правильно, – согласился Глеб, остановившись в дверях. – Только учти, что крепче всех на свете спят твои пациенты.

Прозектор озадаченно поскреб пятерней нечесаную макушку.

– Это что же получается? – сказал он. – Это же получается полнейшая фигня! С одной стороны, значит, кто владеет информацией – владеет миром, так? С другой – кто много знает, тот мало живет. С третьей, меньше знаешь – лучше спишь. А с четвертой – чем лучше ты спишь, тем больше смахиваешь на покойника...

– Их еще очень много, этих сторон, – заверил его Глеб, – потому что жизнь сложна и многогранна.

Оставив подвыпившего прозектора в одиночестве размышлять о хитросплетениях жизни, Глеб вышел в заросший высокими облетевшими деревьями больничный двор, где среди сырых черных стволов и еще не вывезенных на свалку куч опавшей листвы бродили в тумане редкие, одетые в теплые прогулочные халаты унылые фигуры больных – потенциальных пациентов небритого прозектора. Машина стояла на мокрой асфальтированной площадке перед крыльцом морга, черная на черном. Она казалась матовой из-за мелких капелек осевшего тумана, на капоте желтел прилипший березовый листок, казавшийся особенно ярким на темном фоне. В сыром воздухе чувствовался горький запах смешанного с туманом печного дыма. Глеб закурил сигарету и выкурил ее целиком, наслаждаясь каждой затяжкой и каждой секундой, на протяжении которой мог просто стоять в тумане и бездумно курить, не совершая никаких действий, не принимая решений и, главное, ни с кем не разговаривая.

Когда сигарета истлела почти до фильтра, он выбросил окурок в стоявшую на крыльце морга ржавую жестяную урну и сел за руль. Нужно было ехать в местное отделение милиции – выцарапывать у сонных поселковых ментов, которые делали вид, что ведут предварительное расследование по делу о смерти Короткого, официальную справку о результатах вскрытия. Глеб не любил, когда в него стреляют, но еще больше он не любил общаться с представителями доблестной российской милиции. Увы, и то и другое являлось неотъемлемой частью его работы, и, подавив вздох, Сиверов вставил ключ в замок зажигания.

Отправляясь на поиски Короткого или его бренных останков, Глеб был почти уверен, что найдет именно труп, а не живого человека, которого можно допросить. Неизвестный заказчик, сделавшийся с некоторых пор обладателем одной из немногочисленных дошедших до наших дней работ великого да Винчи, заметал свои следы в классическом гангстерском стиле: он просто не оставлял свидетелей, последовательно убирая их одного за другим по мере того, как в них отпадала надобность. Всякий, кто вступал с ним в непосредственный контакт или хотя бы знал о его причастности к ограблению, мог загодя считать себя покойником: сделал дело – гуляй смело, похороны за казенный счет тебе обеспечены... Короткий тоже был обречен, это логически вытекало из хода событий, и все-таки, без особого труда отыскав его тело в морге районной больницы, Глеб испытал горькое разочарование. Разыскать живого Короткого было бы во сто крат труднее, но от мертвого, увы, было очень мало толку...

Впрочем, какой-то толк все-таки был. Небритый прозектор упоминал о введенном внутривенно наркотике, применяемом, по его словам, в дорогих клиниках. При помощи такого же или очень похожего средства был убит омоновец Верещагин, застреливший Кота в ту весеннюю ночь на Дворцовой площади. Да и в случае с инженером Градовым почти наверняка не обошлось без наркоза, иначе каким образом Короткий сумел бы живьем утопить его в ванне?

Это уже был вектор, луч или, если угодно, пеленг. А вторым пеленгом служила дача, на которой все они обитали во время подготовки ограбления. И в точке пересечения этих двух лучей находился небезызвестный Марат Хаджибекович Мансуров, владелец упомянутой дачи и, между прочим, пластический хирург, имеющий прямой и неограниченный доступ к наркотическим препаратам.

"Стоп, – сказал себе Глеб. – А не слишком ли просто все получается? Раз-два, тяп-ляп, и вот он, организатор преступления, виден весь как на ладошке, с головы до ног, – бери его, родимого, за ушко и, как водится, на солнышко...

А с другой стороны, почему бы и нет? Что касается дачи, так тут господина Мансурова голыми руками не возьмешь – не было его в городе в это время, и даже в стране не было – в Гааге он был, на международном симпозиуме по вопросам пластической хирургии. И между прочим, не сам туда напросился, его туда начальство направило, я это сам, лично проверил. Железное алиби! Доказать его связь с Коротким, Васильевым и Верещагиным не представляется возможным, а чистосердечного признания от него черта с два добьешься – хирург, человек без нервов, да и не дурак к тому же. В общем, где сядешь, там и слезешь.

А наркотик... Ну что – наркотик? Если у человека есть свободный и практически бесконтрольный доступ к веществу, которое через сутки-другие после попадания в организм распадается на простые составляющие, не оставляя судмедэкспертам ни малейшей зацепки, зачем ему искать какие-то другие способы? Зачем ему стрелять, резать, душить, бить топором по макушке, пачкаться в крови, и все это с риском не только засыпаться, но и ошибиться, промазать, не довести дело до конца? Нам просто повезло, что и Верещагина, и Короткого нашли и отправили на вскрытие буквально через несколько часов после смерти. Полежи они там, где лежали, немного дольше, окажись медики чуть невнимательнее, и не было бы у нас даже той мизерной зацепки, которая имеется сейчас...

И потом, никто ведь не знал, что в группе Кота находится "троянский конь" в моем лице, – подумал Глеб. – Это большая удача, что я там был. В противном случае после исчезновения "Мадонны Литта" нам оставалось бы только руками разводить: и куда это она могла подеваться? Чудеса, да и только! Но, повторимся, я там был, а организатор ограбления об этом не знал. Он не знает, наверное, даже о том, что пропажа уже обнаружена, не знает, что его ищут, не знает, бедняга, что мы его уже почти вычислили, и чувствует себя в полной безопасности. Вот и славно, пусть все так и остается".

Однако что-то было не так. Был в его рассуждениях какой-то пробел, что-то важное, мимо чего он прошел, не обратив должного внимания, – что-то, что, как он чувствовал, могло иметь решающее значение для всего расследования.

Это было очень знакомое ощущение, которому Глеб привык доверять. Поэтому, вместо того чтобы запустить двигатель и отправиться на поиски отделения милиции, он закурил еще одну сигарету, откинулся на обтянутую кожей спинку сиденья и еще раз прокрутил в уме свои рассуждения по поводу причастности доктора Мансурова к похищению "Мадонны Литта". Ничего нового он так и не придумал, но ощущение, что ключ к разгадке находится где-то рядом, буквально под рукой, не прошло, а, напротив, усилилось. Оно было каким-то образом связано с дачей Мансурова и его железным алиби, но как именно, Глеб так и не успел понять, потому что в этот момент в кармане его куртки ожил мобильник – вздрогнул, зажужжал и, на радость владельцу, исполнил несколько тактов песни из фильма "Неуловимые мстители": "Усталость забыта, колышется чад..."

Глеб усмехнулся, вспомнив, как отреагировал на эту мелодию Федор Филиппович. "Обозначил свою профессиональную принадлежность, красный дьяволенок?" – ворчливо и укоризненно спросил тогда генерал. "Так что же мне – Моцарта в телефон поставить?" – возмутился Глеб. "Моцарт, по-моему, был бы лучше", – объявил в ответ Потапчук.

Менять мелодию мобильника Глеб не стал. Пока что она его забавляла, и он знал, что, как только изменится его настроение, изменится и мелодия. Продолжая улыбаться, он взглянул на дисплей, удивленно поднял брови, поскольку номер, с которого звонили, был ему незнаком, и ответил на вызов.

Некоторое время он слушал, и брови его поднимались все выше и выше.

– Где? – переспросил он наконец. – Где-где? Ах, вот как! Ну, передайте, что там ей и место. Да нет, я еду, конечно, но вы все равно передайте, очень вас прошу.

Прервав соединение и спрятав телефон в карман, он завел двигатель, и тут его наконец прорвало. Глеб фыркнул, расхохотался во все горло, а потом, продолжая посмеиваться и утирать заслезившиеся глаза тыльной стороной ладони, вывел машину со стоянки.

Вообще-то, ситуация сложилась отнюдь не веселая, однако Глеб Сиверов, когда хотел, умел находить в жизни смешные стороны – просто потому, что жизнь действительно сложна и многогранна. Иногда в это бывало сложно поверить, потому-то Глеб в данный момент смеялся, вместо того чтобы ругаться страшными словами или просто мрачно молчать, продумывая неприятные последствия очередного непредвиденного происшествия.

Глава 13

Ожесточенно орудуя граблями, Марат Хаджибекович сгребал с газона опавшие листья. Трава под листьями уже пожелтела, пожухла, и он радовался, что успел вовремя ее подстричь. Небо с самого утра хмурилось, обещая затяжной дождь, и Мансуров торопился: нужно было еще обрезать яблони, распилить и сложить в аккуратную кучу ненужные сучья – отдельно те, что потолще, годные на дрова, отдельно мелочь, которую можно будет сжечь в огороде весной, когда подсохнет.

Марат Хаджибекович любил вот такой монотонный физический труд, дающий нагрузку телу и оставляющий голову совершенно свободной. Нужно было только соблюдать меру, чтобы удовольствие не превращалось в каторгу, и беречь руки, которые хирургу едва ли не дороже, чем скрипачу.

На этот раз, однако, работа не приносила ему привычного удовольствия, и все по той же причине: она оставляла свободной голову, куда сегодня, как на грех, лезли одни только неприятные мысли. Марат Хаджибекович относился к периодическим нашествиям больших и малых неприятностей философски, исповедуя старенькую, немудреную, но очень практичную точку зрения, согласно которой жизнь разрисована полосками, как матрас или, скажем, зебра: полоска светлая, полоска темная и так далее, до бесконечности. Сейчас жизнь его явно вступала в темную полосу, и Марату Хаджибековичу оставалось лишь надеяться, что она не окажется чересчур широкой.

Собственно, неприятности начались еще весной, когда, очень довольный и полный новых идей, он вернулся с международного симпозиума в Гааге и вместо любимой работы с головой окунулся в тоскливую уголовную неразбериху: допросы, обыски, новые допросы, и это притом, что следователи явно сами не вполне понимали, чего от него хотят. Признания в том, что это он организовал дурацкий налет на выставку испанского золота? При всем своем уважении к органам внутренних дел Марат Хаджибекович не собирался брать на себя чужую вину. Да и какое там к черту уважение, когда они не способны... э, да что о них говорить!

Все это безобразие тянулось чуть ли не до середины лета. Потом доктора Мансурова оставили наконец в покое, и он наивно решил, что на том дело и кончилось. Ничего подобного! Первой ласточкой, предвещавшей новые неприятности, была вчерашняя сумасшедшая пациентка, заявившая, что кража картины да Винчи – дело его, Марата Хаджибековича, рук. И раз уж такая вздорная бабенка сумела до этого додуматься, то для умников из уголовного розыска и прокуратуры не составит никакого труда прийти к тем же выводам. В том-то и беда, в том-то и горе, что все кругом стремятся достичь желаемого результата, приложив к этому минимум усилий. Зачем, в самом деле, долго голову ломать, когда подозреваемый – вот он, на блюдечке с голубой, пропади она пропадом, каемочкой!

Со злостью швырнув в кучу последнюю охапку листьев и сухой, похожей на мочало травы, Марат Хаджибекович прислонил грабли к стволу старой яблони, присел на корточки и, вынув из кармана спички, поджег кучу сразу в нескольких местах. По сухой листве побежали юркие язычки пламени, спрятались, нырнув в недра кучи, но не погасли, а продолжили там, внутри, свою веселую работу, о чем свидетельствовал поднявшийся кверху белый дымок, с каждой минутой становившийся все плотнее и гуще.

Мансуров прихватил грабли и направился к сараю, но его остановил оклик с улицы. Повернув голову, хирург увидел знакомое лицо и обрадовался: честно говоря, на душе у него накипело, и хотелось с кем-нибудь поделиться; Жене такое не расскажешь – расстроится, а у нее сердце слабое, не девочка уже. Сосед по даче, может, и выслушает, но половины все равно не поймет, а вторую половину непременно разнесет, растреплет по всему городу да еще и переврет до неузнаваемости. А тут, что называется, идеальный вариант – приятель, коллега, умный человек и хороший собутыльник в одном лице.

– Гостей в этом доме принимают? – смеясь и приветственно махая рукой, спросил стоявший по ту сторону низкого штакетника Владимир Яковлевич Дружинин.

– Конечно, принимают! – ответил Мансуров. – Принимают, коньяк наливают, чем бог послал угощают! Заходи, дорогой! Это ж надо, как ты кстати! С самого утра думаю, как бы мне вместо граблей за рюмку подержаться, а повода нет!

– Ну вот, опять нет повода не выпить! – с притворным огорчением продекламировал доктор Дружинин и прямо через забор, подняв над головой, показал приятелю бутылку коньяка.

Коньяк был дорогой и очень хороший, но на Марата Хаджибековича это не произвело ровным счетом никакого впечатления: дома у него стояли четыре точно такие же бутылки, не считая других, поскромнее, которых, если пошарить в углах и на полках, можно было набрать ящика полтора. Пациенты – странные люди, не мыслящие себе визита к хорошему, знающему врачу без бутылки коньяка и коробки шоколада. И ведь, казалось бы, времена, когда такие подношения были единственным ненаказуемым способом расположить к себе врача и заранее выразить ему свою благодарность, давно канули в Лету, а вот поди ж ты: человек является в частную платную клинику, отваливает сумасшедшие деньги и при этом все равно, стесняясь, сует врачу всю ту же бутылку и ту же коробку, разве что ценою подороже да качеством повыше, чем прежде... В генах это у них осталось, что ли?

Доктор Дружинин толкнул хлипкую, сколоченную все из того же потемневшего от непогоды штакетника калитку и вошел во двор.

– Хозяйничаешь? – спросил он, пожимая Марату Хаджибековичу руку.

– Больше делаю вид, – с улыбкой ответил тот. – Вот яблони обрезать надо, да что-то неохота.

– Ну и плюнь, – посоветовал Дружинин. – Тоже мне, садовод. Какие к дьяволу в наших широтах яблоки? Их же есть невозможно, кислятину эту! Лично я на все это садоводство-огородничество давно плюнул. Дача – она для отдыха, для смены обстановки...

– Угу, – кивнул Мансуров. – Для перипатетических прогулок.

– А хотя бы и так! Можно подумать, такому человеку, как ты, это не нужно!

– Не заводись, дорогой, – сказал Марат Хаджибекович с улыбкой. – Я же с тобой не спорю. Просто приятно иногда и в земле покопаться. Философским размышлениям это не препятствует, зато с женой ссориться не надо. Она, видишь ли, не мыслит себе дачу без грядок и сада, так что же мне теперь, разводиться с ней из-за этого, что ли?

– Разводиться не надо, – сказал Дружинин. – Поверь моему опыту, это такая процедура... Кстати, а где твоя половина?

– В городе осталась. Что-то у нее с давлением, скачет как сумасшедшее, то вверх, то вниз...

– Погода неустойчивая, – с видом знатока заметил Владимир Яковлевич. – Н-да... А может, дело не в давлении? – предположил он вкрадчиво. – Может, тут замешан какой-нибудь джигит? Молодой, горячий, стройный – не то, что ты, толстяк!

Он ткнул Марата Хаджибековича пальцем в большой, нависающий над поясом стареньких рабочих брюк округлый живот, и они вместе посмеялись над предположением, что мадам Мансурова может завести себе бойфренда. Учитывая ее вес, недавно переваливший за шестипудовую отметку, и то обстоятельство, что мужчины уже давно интересовали ее лишь как ценители практикуемых ею кулинарных изысков, это действительно была удачная шутка – настолько удачная, что доктор Дружинин прибегал к ней едва ли не при каждой встрече с доктором Мансуровым. А поскольку они работали рука об руку, эту шутку Марат Хаджибекович слышал ежедневно, и не по одному разу, так что смех, которым он ее приветствовал, давно уже перестал быть искренним. Ну, да что тут поделаешь? Общаясь с людьми, все время приходится идти на компромиссы, прощать окружающим их маленькие слабости и недостатки, без которых человек перестает быть человеком, превращаясь в бездушную машину из плоти и крови – машину, каких, к счастью, на свете не бывает...

Марат Хаджибекович ценил Володю Дружинина как хорошего врача, умного, наделенного чувством юмора собеседника и доброго приятеля. Конечно, свои недостатки имелись и у Володи – куда же без них? Он, например, чересчур любил занятие, которое Марат Хаджибекович называл "торговать физиономией", – то есть с прямо-таки неприличной настойчивостью лез под объективы фото– и телекамер, давал интервью и вообще рекламировал себя направо и налево. В итоге доктора Дружинина знала вся страна, а доктор Мансуров, равный ему по опыту и мастерству, всю жизнь оставался в тени. Его это, в общем-то, устраивало, зависть и неудовлетворенное тщеславие его не мучили, вот только жена порой принималась ворчать, да и денег друг Володя зарабатывал намного больше – насколько именно больше, Марат Хаджибекович боялся даже предположить.

Зато Володя никогда не отказывал в помощи и дружеском совете, и, между прочим, когда в клинике зашел разговор о поездке в Гаагу, куда собирались послать именно его, доктор Дружинин встал и во всеуслышание объявил, что считает доктора Мансурова более достойной кандидатурой: у него и опыта побольше, и вид посолиднее, и вообще, хватит ему, доктору Дружинину, мотаться по свету, пора и честь знать... В общем, ехать в Гаагу Володя тогда отказался наотрез, и вместо него туда отправился Марат Хаджибекович – пообщался с зарубежными коллегами, набрался уму-разуму, да и сам сумел кое-чем их удивить, так что теперь его имя тоже стало известно за границей, и произносили это имя с уважением: "Doctor Mansuroff from St. Petersburg, Russia". А еще, помимо всего прочего, Марат Хаджибекович наконец-то пригнал оттуда новую машину, трехлетний "сааб" – не гнилой, не битый и действительно пребывающий в превосходном техническом состоянии. И денег на растаможку этой новенькой сверкающей игрушки ему одолжил опять же не Александр Сергеевич Пушкин и не Петр Великий, а все тот же Володя Дружинин – коллега, приятель, собутыльник и сосед по дачному поселку...

Они прошли в дом, где в камине на первом этаже весело пылали березовые дрова. Марат Хаджибекович приехал с ночевкой, а спать в холоде и сырости он не любил. Да и кто любит? Разве что какая-нибудь лягушка или, скажем, тритон...

Мансуров достал и поставил на стол, где уже возвышалась принесенная Дружининым бутылка, две пузатенькие коньячные рюмки. Они были отмыты до блеска разными моющими средствами, но Марат Хаджибекович снова подумал, что их надо бы выбросить, – тот факт, что из них, вполне возможно, пили водку окопавшиеся тут в начале весны бандиты, никак не забывался.

– Закусывать-то чем будем, коллега? – поинтересовался, усевшись за стол, Дружинин. – Я, признаться, рассчитывал, что твоя супруга нам что-нибудь этакое сварганит, а ты, оказывается, холостой, как и я!

– А вот не надо было разводиться, – проворчал, задумчиво разглядывая скудное содержимое холодильника, Марат Хаджибекович. – Жил бы с женой, она бы тебе и варганила, чего душа попросит. И не надо было бы по чужим домам с пустым брюхом бегать... Могу предложить колбасу, черный хлеб и огурцы. Огурцы отменные, со своего огорода... Ну, как?

– "Хенесси" с огурцами? – с сомнением переспросил Владимир Яковлевич. – Да еще и с колбасой? М-да... Колбаса-то хоть хорошая?

– Вареная, – без тени сочувствия сообщил Марат Хаджибекович.

Дружинин скривился.

– Соя, туалетная бумага и бульонные кубики, – произнес он с отвращением. – Ты же врач, как ты можешь есть эту гадость?

– Тогда закусывай шоколадом, – предложил Мансуров. – Коньяк и шоколад отлично сочетаются, это аксиома...

– Известная, к сожалению, слишком многим! – подхватил Дружинин, которому, как и Марату Хаджибековичу, было не привыкать охапками выносить на помойку нераскрытые коробки шоколадных конфет – дары благодарных пациентов. – Я уже слышать про шоколад не могу, не то что есть... Тогда уж лучше колбаса!

– Я тоже так считаю, – спокойно согласился Мансуров, выставляя на стол немудреную дачную закуску.

Прежде чем сесть, он выглянул в окно и проверил, как там поживает подожженная им куча листьев. Куча поживала нормально – лежала себе на месте, дымила, и в дыму то и дело мелькали бледные при дневном свете язычки набирающего силу пламени. Горьковатый запах дыма проникал повсюду, сочился в дом через закрытые окна, но в такой концентрации он был даже приятен – это был запах осени, навевавший воспоминания далекого детства.

– Осенью пахнет, – будто подслушав его мысли, сказал Владимир Яковлевич. – Хорошо! Нынче в городах листья уже не жгут, а жаль, мне этот запах всегда нравился.

– Мне тоже, – согласился Мансуров, усаживаясь за стол.

Они выпили по первой, с хрустом закусили огурчиками, и Дружинин достал из кармана сигареты. Марат Хаджибекович, дотянувшись, снял с подоконника и поставил перед ним пепельницу, а потом, подумав, тоже взял сигарету. Он уже в течение почти целого года с переменным успехом пытался избавиться от этой скверной привычки, но сегодня настроение у него было такое, что, окажись под рукой конопля, он бы и ее закурил.

– Что-то ты сегодня хмурый, – сказал Владимир Яковлевич, озабоченно вглядываясь в его лицо. – За жену волнуешься?

– И это тоже, – ответил Мансуров. – А главное, не могу забыть ту весеннюю историю.

– Это какую же? – удивился Дружинин. – А, как же, как же, помню! Что-то такое было, да, припоминаю... Ну, брат, и память у тебя! Нашел из-за чего хмуриться! Они ведь тебя, насколько я помню, даже не обокрали. Пожили и ушли...

– Да, пожили и ушли! А меня потом из-за них три месяца по допросам таскали: кто такие, где познакомились, зачем пустил в дом... Как вспомню все это, руки трястись начинают, клянусь!

Дружинин налил себе и ему коньяка.

– Ну, чтоб руки не тряслись, – провозгласил он, поднимая рюмку. – Хирург с трясущимися руками – это уже не хирург. Брось, Марат, нашел о чем думать! Эту историю давно пора забыть. Было и сплыло! Помнишь, как у Есенина: "Не жалею, не зову, не плачу, все прошло, как с белых яблонь дым..."

– Вот тебе "прошло"! – Марат Хаджибекович в сердцах сунул ему под нос дулю. – Извини, Володя, – сказал он, спохватившись, – но уж очень все это меня достало. Ты пойми, я и рад бы забыть, так ведь не дают, сволочи!

– Тебя что, опять в прокуратуру вызывали? – нахмурился Дружинин.

– Нет еще, – проворчал Марат Хаджибекович, яростно затягиваясь сигаретой, – но этот светлый миг явно не за горами.

Он вкратце пересказал приятелю случившуюся вчера в его кабинете некрасивую историю, в которой фигурировали вздорная бабенка, "Мадонна Литта" и двое санитаров из психушки.

Выслушав его, Дружинин легкомысленно махнул рукой и снова наполнил рюмки. Рука его при этом чуть дрогнула, и немного драгоценного коньяка пролилось на клеенку, который был накрыт стол.

– Насчет да Винчи – это чепуха, очередная сплетня, – уверенно сказал он. – Пациентка твоя просто начиталась этого, как его... Дэна Брауна, вот! Не читал? "Код да Винчи" называется. Забористая штука, хотя и барахло. Вот ее и повело... Она, конечно, сумасшедшая, только уж больно круто ты с ней обошелся. Как бы она на вас с Сафроновым в суд не подала, такой дамочке это ничего не стоит. Ведь сумасшествие-то у нее специфическое – с жиру человек бесится, вот и весь ее диагноз.

– Ничего, – мрачно пробормотал Мансуров, – вот пускай Сафронов ей мозговую липосакцию сделает, он по этой части бо-о-ольшой специалист! А в суд она не подаст. Я всю нашу беседу на диктофон записал – и все эти бредни насчет да Винчи, и то, как она мне себя предлагала, и ее признание в том, что она сумасшедшая...

– Ну, она ведь наверняка выражалась фигурально, – заметил Дружинин.

– А мне плевать! В следующий раз будет думать, где, когда и с кем фигурально выражаться.

– Крут ты, однако, – сказал Владимир Яковлевич. Его хорошее настроение куда-то пропало, теперь он выглядел едва ли не более хмурым и озабоченным, чем хозяин. – А я думаю: что за гам у нас в коридоре? Как будто не частная хирургическая клиника, а вот именно муниципальная психушка, отделение для буйных...

– Извини, Володя, – сказал Мансуров. – Клиентов она нам, конечно, распугала... Особенно клиенток. Но ты представь себя на моем месте. До сих пор не понимаю, как я сдержался, не спустил ее с лестницы собственными руками!

– Руки, Марат, надо беречь, – рассеянно сказал Дружинин, явно что-то такое обдумывая. – Особенно такие руки, как твои... Руки в нашем деле – самое главное. Давай-ка мы за них выпьем!

– А насчет клиенток не беспокойся, – продолжал он, когда они выпили за руки Марата Хаджибековича. – Если уж эти дуры твердо вознамерились потратиться на себя, любимых, их с этого пути ядерным взрывом не свернешь, а не то что небольшим скандалом. Нет, это же надо такое сочинить – да Винчи у них, видите ли, выкрали!

– Очень может быть, что и выкрали, – хмуро заявил Мансуров и поведал Дружинину историю, рассказанную его жене свояченицей Лидией.

– Ай-яй-яй, ты смотри, что делается! – воскликнул Дружинин, дослушав до конца.

Тон у него был тот самый, каким и произносятся обычно подобные бессмысленные восклицания, а вот выражение его лица Марата Хаджибековича, признаться, удивило: простоватая, обычно добродушная физиономия Володи Дружинина вдруг осунулась, удлинилась, как-то затвердела, словно друг Володя преодолевал сильную физическую боль или из последних сил давил в себе какую-то крайне неприятную эмоцию. Марат Хаджибекович и не подозревал, что Дружинина так сильно волнуют судьбы большого искусства. Правильно говорят: век живи – век учись... Что мы знаем о ближнем? Только то, что он сам считает нужным о себе рассказать, плюс ворох сомнительной информации, почерпнутой из сплетен.

Впрочем, это странное выражение лица, напоминавшее посмертную маску какого-то великого злодея, почти мгновенно пропало, и Марат Хаджибекович вновь увидел перед собой знакомое лицо своего старинного приятеля и коллеги Владимира Дружинина – располагающее, простодушное, будто специально созданное для того, чтобы охмурять богатых пациенток и поочередно подставлять то левую, то правую щеку под восторженные поцелуи млеющих от близости к светилу пластической хирургии медсестер. Владимир Яковлевич взял бутылку и наполнил рюмки. Когда он наливал себе, горлышко бутылки выбило о край рюмки предательскую дробь, и Дружинин немного виновато улыбнулся Марату Хаджибековичу, как будто эта улыбка могла объяснить его странное поведение.

– А знаешь, старик, – сказал он, – если твоя свояченица – своя твояченица, понял? – не врет, то ты прав: дела действительно поганые, жди вызова в прокуратуру, а может, и нового обыска. Как ни крути, а эти подонки почти месяц обитали у тебя на даче. С чего вдруг? Сам посуди: люди готовят серьезное дело, должны, по идее, учитывать любую случайность, просчитывать все на двадцать ходов вперед, но при этом почему-то селятся на первой попавшейся даче... Это же огромный риск! Мало того, что хозяева могут нагрянуть в любую минуту; существуют ведь еще соседи, участковый, наконец... Вот представь: сидят они на твоей даче, и вдруг – здравствуйте, пожалуйста! – участковый! Вы, говорит, чего тут делаете? По какому такому праву занимаете чужое помещение? Ну, они ему натурально: так, мол, и так, приятель ключи дал, вот мы тут и оттягиваемся чисто мужской компанией... А как приятеля зовут? А хрен его знает! Смекаешь, Маратик, к чему я клоню?

Мансуров взял со стола свою рюмку и выплеснул ее содержимое в рот, как будто это была касторка, а не страшно дорогой коньяк.

– Тут понимать нечего, – сказал он, морщась, и сунул в рот кусок огурца. – Одно из двух: либо я их сам здесь поселил, либо они точно знали, кто я, что я и где нахожусь в данный момент. То есть кто-то их на мою дачу, как говорится, навел...

– А ты точно их здесь не селил? – с заговорщицким видом поинтересовался Дружинин. – Это я к тому, что если эта, как ее... "Мадонна Литта" у тебя в подвале в картошке закопана, так это ж ей, наверное, вредно...

– Очень смешно, – саркастически произнес доктор Мансуров и перехватил у коллеги инициативу, до краев наполнив обе рюмки. – Я, Володя, над этим уже полгода хохочу, сил уже не осталось, диафрагма болит.

– То ли еще будет, – сказал Дружинин, поднимая рюмку.

Прозвучало это как-то странно. Если бы Марат Хаджибекович не знал Володю Дружинина, что называется, как облупленного, если бы они не работали рука об руку уже который год, если бы... Ну, словом, если бы на месте Дружинина был кто-то другой, доктор Мансуров наверняка решил бы, что над ним попросту насмехаются. Дескать, это все еще только цветочки и, если ты, приятель, уже сейчас волком воешь, интересно поглядеть, что ты запоешь, когда ягодки пойдут...

Эта странная, неуместная интонация направила мысли Марата Хаджибековича по новому руслу. Неожиданно для себя он вспомнил кое-что, что, казалось бы, должен был вспомнить сразу, как только услышал эту дикую сплетню о похищении картины Леонардо.

Он аккуратно поставил на стол нетронутую рюмку и внимательно, сощурив и без того узкие глаза, посмотрел на доктора Дружинина. Друг Володя, оказывается, тоже смотрел на него внимательно и серьезно, разве что не щурился, и это почему-то очень не понравилось Марату Хаджибековичу.

– Погоди-ка, – сказал он, вставая из-за стола, – постой. Постой-постой, погоди...

Дружинин наблюдал за ним с самым благодушным видом. Казалось, он принял какое-то важное решение, но доктор Мансуров пребывал в таком возбуждении, что ничего не хотел замечать. Озабоченно хмурясь и продолжая бормотать: "Постой, погоди, я сейчас, одну минутку", он почти выбежал из комнаты.

Дружинин догадывался, куда и, главное, зачем он побежал, и удивился собственному спокойствию. Известие о том, что исчезновение картины обнаружено, потрясло его: он не ожидал, что все откроется так быстро. А казус, о котором Марат Хаджибекович только что ему рассказал, свидетельствовал о том, что ищейки находятся на правильном пути. Оставалось лишь гадать, каким образом они ухитрились так быстро напасть на след, но они это сделали. Клиентка доктора Мансурова была вовсе не сумасшедшая, а милицейская ищейка. Появления ищеек можно было ожидать, и Владимир Яковлевич приложил много усилий к тому, чтобы их подозрения пали в первую очередь именно на Мансурова, но как, черт возьми, они догадались об операции?! Эта псевдопациентка вела себя так, словно точно знала, как все было на самом деле, и старалась дать это понять Мансурову...

Все это было ужасно, и Владимир Яковлевич мимоходом подивился тому, что не испытывает в данный момент никаких эмоций. Вообще никаких, словно ему сделали инъекцию новокаина прямо в душу, и теперь она стала нечувствительной, как одно из тех березовых поленьев, что кучкой лежали около камина, готовые отправиться в огонь.

По-прежнему ничего не чувствуя, действуя, как запрограммированный автомат, он сделал все, что было необходимо, и успел убрать пузырек в карман до возвращения Мансурова. Хозяин вернулся, как и ушел, почти бегом и положил на стол перед приятелем вырванную из какого-то журнала репродукцию.

– Вот, полюбуйся! – воскликнул он, с громким стуком припечатав репродукцию к столу ударом большой мясистой ладони.

– Леонардо да Винчи. "Мадонна Литта". Около 1490 года, – вслух прочел Владимир Яковлевич. – Так вот ты какой, северный олень... Странно, нынче такие лица вроде бы не в моде...

– А знакомым оно тебе не кажется, это лицо? – спросил Мансуров.

Дружинин рассеянно вынул из пачки сигарету, повертел ее в пальцах, разглядывая репродукцию, все так же рассеянно подвинул к Марату Хаджибековичу полную рюмку и взял свою.

– Н-ну, в какой-то степени... – Он выпил, сунул сигарету в зубы и чиркнул зажигалкой. – В какой-то степени, – продолжал он уже увереннее, – конечно, да. Точно так же, наверное, милиционеру, обслуживающему устройство для составления фотороботов, со временем начинает казаться знакомым любое лицо. А что? Почему ты спрашиваешь? В конце концов, это лицо, – он кивнул подбородком в сторону репродукции и деликатно выпустил дым в сторонку, – должно быть хорошо знакомо каждому культурному человеку.

– К черту культурных людей и фотороботы! – в несвойственной ему грубой манере воскликнул Марат Хаджибекович, схватил пододвинутую Дружининым рюмку и осушил ее одним глотком. – Вспомни, дорогой, прошу тебя! В феврале это было, а может, в самом начале марта. Женщина – постарше этой, конечно, но с почти таким же профилем – искала тебя в клинике и по ошибке заглянула ко мне в кабинет. Сам понимаешь, ошибиться я не могу, у меня память на лица профессиональная, как и у тебя. Поэтому вспомни, пожалуйста! Зачем она приходила, чего хотела?

– Тут и вспоминать нечего, – лениво, снизу вверх разглядывая его сквозь сигаретный дым, процедил доктор Дружинин. – Я все отлично помню, и ты, как я вижу, тоже не забыл. Я так и знал, что припомнишь, особенно когда запахнет жареным. А жареным уже попахивает, правда? Самое время для попытки перевести стрелки с себя на коллегу... Только ты опоздал, дружок.

– Что? – опешил Мансуров. – На что ты намекаешь? Что-то я не пойму...

– Я не намекаю, – возразил Дружинин, – я говорю прямо. А не понимаешь ты меня просто потому, что от природы туп, как еловое полено. Недаром вас чурбанами дразнят... Так вот, обрати внимание: я говорю прямо. Я – человек прямой и открытый, и для друга мне ничего не жалко. Поездку в Гаагу я тебе уступил, помнишь? Ну а теперь уступаю славу человека, который войдет в историю как организатор одного из крупнейших музейных ограблений в истории человечества.

– Что?!

– К сожалению, – спокойно, словно его не перебивали, продолжал доктор Дружинин, – слава эта будет посмертной. Но тебе повезло: ты едва ли не единственный, кому было дано еще при жизни узнать о приближении посмертной славы.

– Ах ты подонок, – наконец-то все поняв, с трудом выговорил доктор Мансуров. Язык у него едва ворочался, он с трудом стоял на ногах, тяжело опираясь на стол. – Ты меня опозорил, а теперь хочешь убить!

– Можно сказать, уже убил, – все так же спокойно уточнил Дружинин. – На этот раз Моцарт опередил Сальери. Так-то вот, приятель.

– Ты – Моцарт?!

Язык все хуже слушался Марата Хаджибековича, перед глазами, собираясь в густую сетку, плавали какие-то тонкие, как паутина, черные линии, дневной свет сделался серым и с каждым мгновением убывал, хотя до заката было еще очень далеко. Боковым зрением он уже ничего не видел, периферия безвозвратно утонула в сгущающемся мраке, да и разобрать выражение лица Дружинина становилось все труднее – это лицо теперь представлялось Марату Хаджибековичу просто бледным расплывчатым пятном со слепыми провалами глазниц. Оно словно плавало в узком колодце тьмы, постепенно погружаясь на дно, – а может быть, это не оно, а сам Марат Хаджибекович медленно погружался, тонул в непроглядной черноте, откуда нет возврата. Будучи врачом, он отлично понимал, что с ним происходит, но жаждущее жизни тело все еще отказывалось в это верить. Страха не было, была только жгучая обида, ненависть и желание если не ударить, то хотя бы сказать напоследок что-то такое, чего этот негодяй не забудет до конца своих дней, – что-то, что будет неизменно всплывать из глубин памяти с наступлением сумерек и до рассвета не давать уснуть, терзая его черную гнилую душонку.

Однако доктор Мансуров так и не успел сформулировать свое предсмертное проклятие – на это у него просто не осталось времени.

– Ты... Ты... – едва ворочая непослушным языком, сумел выговорить он, а потом стены тьмы вокруг него завертелись стремительным водоворотом, сужаясь воронкой, дневной свет окончательно померк; упиравшаяся в край столешницы рука подломилась, глаза закрылись, доктор Мансуров тяжело опустился на стул, а оттуда медленно, будто нехотя, завалился на бок, с глухим шумом обрушившись на пол.

– "Ты, ты", – передразнил его доктор Дружинин. Он плеснул себе еще немного коньяка, выпил, глубоко затянулся сигаретой и решительно раздавил в пепельнице окурок. – Что, собственно, я? Мне, чтоб ты знал, тоже несладко.

С этими словами он извлек из кармана латексные медицинские перчатки и, не мешкая, принялся за дело.

* * *

– Я вам этого никогда не забуду, – сказала Ирина, усевшись, как пассажирка такси, на заднее сиденье Глебовой машины.

Это были первые слова, произнесенные ею с момента встречи, и тон, каким это было сказано, не оставлял сомнений в том, что уважаемая Ирина Константиновна пребывает в состоянии тихого бешенства.

– Я принимаю вашу благодарность, – кротко откликнулся с водительского места Сиверов, – хотя она и звучит как угроза.

Ирина задохнулась от ярости.

– Вы... Да как вы... – Огромным усилием воли взяв себя в руки, она решила сначала все-таки установить степень вины, а уж потом выносить приговор. – Вы действительно сказали врачу по телефону, что мне там самое место, или он сам это придумал?

– Это сказал я, – запуская двигатель, признался Глеб. – Но доктор Сафронов со мной целиком и полностью согласился.

Ирина не видела его лица, но по голосу чувствовалось, что Сиверов улыбается. Она ненавидела эту улыбку: слегка ироническую, чуть снисходительную – улыбку взрослого дяди, вынужденного по долгу службы вразумлять капризного ребенка и терпеть его глупые выходки. За одну эту улыбку его хотелось растерзать; а если еще принять во внимание все, что он нагородил сначала по телефону, а потом в больнице... Даже того, что Ирине довелось услышать собственными ушами, было достаточно, чтобы возжелать крови, и можно было только догадываться, что этот тип наговорил долговязому психиатру наедине, пока они беседовали с глазу на глаз в кабинете...

Машина тронулась, легко развернулась на нешироком асфальтовом пятачке перед крыльцом приемного покоя и, едва ощутимо подпрыгивая на трещинах и выбоинах, почти бесшумно покатилась по обсаженной старыми липами короткой аллее, что вела прочь из оставшегося у них за спиной дома скорби. Ирина содрогнулась, представив, каково тем, кто вынужден оставаться там месяцами, годами и десятилетиями. Человеческая психика – материя тонкая, малоизученная, ремонтировать ее толком до сих пор никто не научился, зато сломать может кто угодно. Пара-тройка правильно подобранных уколов, сеанс каких-нибудь специфических процедур наподобие электрошока – и совершенно нормальный человек благополучнейшим образом превращается в овощ с глазами... Возможно, именно таким был план этих убийц в белых халатах – Мансурова и его приятеля, доктора Сафронова. И, честно говоря, если бы не своевременное вмешательство Сиверова, этот план мог бы сработать...

"Нет уж, дудки, – подумала Ирина, глядя в покрытое капельками осевшего тумана окно. Стекло в окне было тонированное, и мир за ним казался еще более мрачным, чем на самом деле. – Тоже мне, спаситель... Может, мне ему спасибо сказать за все те гадости, что он обо мне наболтал? "

– Что это вам вздумалось рассказывать небылицы, будто я – ваша невеста? – сердито спросила она.

Похоже, этот негодяй опять улыбался.

– Если бы я сказал, что вы моя жена, – ответил он, – милейший доктор был бы просто обязан потребовать у меня паспорт, чтобы взглянуть на соответствующий штамп. А такого паспорта, в котором упомянутый штамп имеется, у меня, к сожалению, нет – не сообразил, что он может понадобиться, знаете ли... Ну, и добрый доктор Сафронов, естественно, сразу смекнул бы, что никакая вы мне не жена...

– Еще чего не хватало! – сердито фыркнула Ирина. – Тоже мне, женишок выискался! Да за все, что вы обо мне наговорили, вас убить мало! Неуравновешенная... Истеричная – как это вы сказали? – немножко!.. Со странным чувством юмора и склонностью к глупым розыгрышам... Да как вы посмели?! Что вы обо мне знаете, чтобы так говорить?!

– Что вы сумасшедшая, – со спокойствием, которое было хуже любой насмешки, ответил Сиверов. Глядя на дорогу, он оторвал правую руку от руля, вынул из кармана серебристый цилиндрик цифрового диктофона и, не оборачиваясь, протянул его через спинку сиденья назад, Ирине. – Это ваши собственные слова. Желаете прослушать сделанную доктором Мансуровым запись вашего разговора?

– Оставьте! – резко сказала Ирина, не желая признаваться себе самой в неловкости, которую испытала при виде диктофона. – Вы прекрасно понимаете, чего я добивалась!

– Я?! – В голосе Сиверова прозвучало прекрасно разыгранное изумление. – Господь с вами, как же я могу это понимать, когда вы сами вряд ли понимали, что делаете?! Можно только предполагать, на что вы рассчитывали. Вы, вероятно, надеялись, что, польстившись на ваши деньги и в особенности на ваши... гм... прелести, доктор Мансуров сейчас же, не сходя с места, вынет "Мадонну Литта" из ящика письменного стола и примется ваять вам новое лицо...

– Прекратите немедленно! – сердито выкрикнула Ирина. – Что вы себе позволяете?

– Вы спрашиваете – я отвечаю, – все с той же дурацкой ухмылкой, которую она не могла видеть, но отлично угадывала по голосу, хладнокровно заявил Сиверов. – Нет, сами посудите, что я мог сказать этому слесарю по ремонту человеческих мозгов? Что вы работаете на ФСБ? Но это только лишний раз подтвердило бы бытующее в народе мнение, что наша контора – просто сборище... гм... Я хотел сказать: что в нашей организации работают люди, компетентность которых оставляет желать лучшего.

– И этот человек утверждает, что у меня странное чувство юмора! – с огромным сарказмом воскликнула Ирина. – Остановите машину! Я не желаю разговаривать в таком тоне. Если хотите знать, я вообще не желаю с вами разговаривать. Я к вам не набивалась, так можете и передать своему драгоценному генералу...

– Обязательно передам, – сказал Сиверов. – Он, конечно, огорчится, но не настолько, чтобы отказаться от поисков картины.

Это был удар ниже пояса – заслуженный, но оттого не менее болезненный. Может быть, даже более... Именно поэтому, чтобы не показать, что стрела попала в цель, Ирина сделала вид, что не поняла намека.

– Остановите машину! – потребовала она. – Вы что, русского языка не понимаете?!

– Сейчас, – сказал Глеб. – Просто здесь остановка запрещена, а во-о-он – видите? – гаишник. Проедем перекресток, и можете идти на все четыре стороны. Хоть обратно к доктору Сафронову, хоть... В общем, куда хотите. Вы и так уже сделали все, что могли.

– То есть?

– Какая вам разница? Вы же не хотите со мной разговаривать. Вот и не надо. Тем более что шуток вы не понимаете...

– А я не вижу здесь повода для шуток!

– Правда? Зато я вижу. Какой-то умный человек сказал, что люди смеются, когда им больно... чтобы не было так больно. Так вот, это как раз тот случай.

– И он еще недоволен, что с ним не хотят разговаривать! Сначала насмехается, потом говорит загадками...

Перекресток, за которым Глеб обещал ее высадить, остался далеко позади, но Ирина этого не замечала.

– Хотите серьезно? – не оборачиваясь, спросил Сиверов.

– Ну, допустим, хочу.

– Так вот, говоря серьезно, вы не сумели бы причинить расследованию большего вреда, даже если бы специально задались такой целью.

– Как это? – искренне изумилась Ирина. – Ведь вы сами... то есть Федор Филиппович... Вы же знали, что я собираюсь пойти к Мансурову, вы же оба это одобрили!

– Кто же знал, – мягко возразил Слепой, – что вы вот так прямо пойдете и выложите карты на стол? Ваша попытка взять его на пушку провалилась, поскольку такие вещи, извините, надо уметь... Он, разумеется, сразу понял, кто вы и откуда, как если бы вы заранее прислали ему письменное уведомление или предъявили удостоверение сотрудника милиции – как полагается, в развернутом виде. В какой-то степени это даже хорошо. Если бы он не догадался о вашей принадлежности к органам, то непременно нашел бы способ как-нибудь аккуратно, без шума и пыли, вас убрать. Но он все понял – понял, в частности, что, если вы исчезнете, вас будут искать, и не где-нибудь, а в его кабинете. Поэтому он просто удалил вас с поля за грубую игру, и сделал это, надо отдать ему должное, мастерски. Притом что доктор Сафронов скорее всего никак не замешан в его делах, благодаря вашей откровенности уважаемый Марат Хаджибекович получил почти целые сутки форы. Представляете, куда он мог уехать за сутки? Практически в любую точку планеты, за исключением наиболее труднодоступных. Вы его, несомненно, очень напугали, и бежал он быстро, второпях... Поэтому можно только догадываться, что он сделал с картиной. Через таможню ему ее не протащить, там все перекрыто. Хорошо, если он ее спрятал. То, что спрятано, да еще второпях, можно найти... можно хотя бы надеяться найти! Но... Страх – он ведь сильнее жадности. Доктор Мансуров – человек неглупый и понимает, конечно же, что, если он избавится от картины, уничтожит эту единственную улику против себя, мы уже ничего не сможем ему предъявить, кроме голословных обвинений. Так что на его месте, Ирина Константиновна, я бы просто бросил эту злосчастную картину в камин, и дело с концом.

– Боже мой, – упавшим голосом произнесла Ирина. – Вы действительно так думаете?

– Не совсем, – лаконично ответил Глеб.

Ирина подождала продолжения, но его не последовало.

– С вами очень трудно разговаривать, – заметила она.

– А это потому, что вы сидите сзади, – невозмутимо парировал Сиверов. – Попробуйте пересесть – вдруг полегчает?

– Еще чего, – отрезала Ирина. – Сойдет и так. Мне все-таки хотелось бы узнать...

– Что я обо всем этом думаю на самом деле? Это сложный вопрос. В общем-то, описанный мною способ заметания следов больше приличествует какому-нибудь Беку, чем доктору Мансурову – хирургу, человеку с железными нервами и ясной головой. Побежал – значит, виноват, а похищение и, не дай бог, уничтожение картины да Винчи – это такая вина, за которую все полиции и разведки мира будут искать его до самого Страшного суда. Да и ценность картины такова, что в данном случае жадность может пересилить инстинкт самосохранения. И вообще, чем больше я об этом думаю, тем сильнее мне кажется, что Мансуров тут ни при чем. Вообще ни при чем, понимаете? Слишком уж явно все в этом деле указывает на него, да и его реакция на вашу выходку в клинике была реакцией невиновного человека. Дескать, ах, вы сумасшедшая? Ну, так добро пожаловать в соответствующее заведение... Что у нас против него есть? Дача, на которой обитала группа Кота, да новейший синтетический наркотик, используемый в дорогих хирургических клиниках... Но наркотик мог раздобыть кто угодно – хоть депутат Государственной думы, хоть торговец вьетнамскими джинсами, хоть токарь-карусельщик с завода имени Кирова.

– Вряд ли токарь-карусельщик додумался бы до ограбления Эрмитажа, – сказала Ирина.

– Вряд ли, – согласился Глеб. – Хотя вы напрасно придерживаетесь такого низкого мнения об умственных способностях токарей-карусельщиков, особенно питерских... Вы заметили, что здесь, в Питере, люди даже разговаривают не так, как в Москве? Говоришь с дворником, а ощущение такое, словно у него за плечами три университета...

– У дворника их может быть и четыре, – заметила Ирина.

Сиверов фыркнул.

– Да, действительно, пример неудачный... Но вы поняли, что я имел в виду, правда?

– Я здесь родилась и выросла, – напомнила Ирина. – Меня это не удивляет – привыкла. И вообще, культурные традиции – это все-таки не пустой звук.

– Да, – сворачивая на Невский, согласился Глеб, – культурные традиции здесь особенные. И отношение к сокровищам мировой культуры – тоже. Их тут крадут.

– Откуда вы знаете, что "Мадонну Литта" взял петербуржец? – встала на защиту родного города Ирина.

– Ниоткуда, – не стал спорить Сиверов. – Вот и получается, что взять ее мог кто угодно, хоть уроженец Замбии. Мне интересно другое. Если на Мансурова просто перевели стрелки, кто мог это сделать? Для этого нужно было как минимум знать, кто он такой, чем занимается, а главное – что во время подготовки ограбления и самого налета на музей его наверняка не будет в городе. По-моему, это неплохая зацепка.

– Тоже мне, зацепка, – сказала Ирина пренебрежительно. – Он ведь не на необитаемом острове живет! Мало ли кто мог быть в курсе его дел!

– Тоже правильно, – вздохнул Глеб. Он свернул во двор и остановил машину. – Ну вот, приехали. Вы дома, и все неприятности можно забыть как страшный сон.

– Кроме главной, – сказала Ирина.

– Да, разумеется. Хотя я советовал бы вам постараться на время забыть и о ней. Чем собираетесь заняться?

– Искать картину, – твердо ответила Ирина, почти уверенная, что Глеб сейчас официально откажется от ее услуг.

"Черта с два, – подумала она сердито. – Я вам не собачка, чтобы то приманивать меня, то прогонять. Если что, буду искать сама. Посмотрим, как вы без меня справитесь, господа сыщики..."

Но Сиверов сказал совсем не то, что она ожидала услышать.

– Искать картину – это вообще, – сказал он. – А в частности? Сегодня, например?

Ирина пожала плечами.

– Первым делом приму ванну, – призналась она неожиданно для себя. – Я чувствую себя ужасно грязной...

– Как?! – изумился Сиверов. – Неужели вас не подвергли санитарной обработке в сумасшедшем доме?! На вашем месте я бы на них пожаловался. Что это такое, в самом деле?!

– Опять вы за свое, – уныло произнесла Ирина.

– Простите, – нормальным человеческим тоном извинился Сиверов, – просто не смог удержаться. Ну хорошо, примете ванну, а дальше?

– А почему, собственно, это вас так интересует? – спросила Ирина.

Глеб Петрович, казалось, смутился. Он поскреб указательным пальцем переносицу под дужкой темных очков, озадаченно почесал макушку.

– Да, действительно, – произнес он с оттенком удивления, – какое мне дело? Извините. Это просто... Ну, словом, мне очень приятно с вами общаться – и вообще, и... Вы знаете об этом деле столько же, сколько и я, так что с вами можно говорить откровенно, ничего не выдумывая и не скрывая, как с коллегой. И при этом, что особенно ценно, моим коллегой вы не являетесь. Я ведь, если хотите знать, даже с женой не могу говорить так, как с вами, права не имею... Это ничего, что я так разоткровенничался?

– Ничего, – сказала Ирина, стараясь не показать, что упоминание о жене ее укололо. – Вытерпеть ваши шутки намного труднее.

– Вы никогда не задумывались, – спросил Сиверов, – почему слово "месть" женского рода? Мне кажется, тут кроется какой-то глубокий смысл...

– Поделом вам, – сказала Ирина. – Я ведь предупреждала, что не забуду ваших высказываний в мой адрес. А вообще-то, я вам благодарна. Вы меня действительно выручили, хотя ваша помощь имела просто чудовищную форму. Кошмарное место! Еще сутки там – и мне бы действительно понадобилось лечение. Оно мне и сейчас нужно. Вот отдохну немножко и пойду лечиться. Пройдусь по магазинам, может быть, зайду в парикмахерскую...

– Вот это правильно, – сказал Глеб. – Еще кто-то из древних медиков – не помню, кто именно, – предлагал лечить подобное подобным.

Ирина рассмеялась.

– И вы называетесь сильным полом! Какой же вы сильный пол, когда ни один из вас не способен выдержать обыкновенную прогулку по магазинам?

– Да, – улыбнулся Сиверов, – мы, как правило, предпочитаем другие прогулки.

Тон у него был шутливый, но Ирина почему-то именно сейчас вспомнила, на какого рода прогулку Глеб Петрович собирался отправиться вчера. Улыбка исчезла с ее лица, будто стертая мокрой тряпкой.

– А вы...

Глеб догадался, о чем она хотела спросить, и медленно покачал головой.

– Нет, – сказал он, – мой рейд по медицинским учреждениям, к счастью, закончен. Я нашел то, что искал.

– И?..

– Убит. Отравлен все тем же наркотиком, применяемым, в частности, пластическими хирургами в дорогих клиниках. Так что я, пожалуй, все-таки навещу доктора Мансурова. Передать ему от вас привет?

– Не стоит, – сказала Ирина. – Что ж, удачи. В случае чего я знаю, где вас искать. Вот только не уверена, что доктор Сафронов согласится выписать вас по моей просьбе.

Она вышла из машины и направилась к подъезду, скорее угадывая, чем в действительности слыша позади себя почти беззвучный смех Глеба Сиверова.

Глава 14

Перед развилкой Глеб притормозил. Гладкая полоса мокрого асфальта, обрамленная упорно зеленеющей, несмотря на позднюю осень, травой, уходила дальше, прямая, как стрела. По обе стороны возвышались аккуратные кирпичные заборы, кое-где накрытые сверху черепицей. Ворота – дубовые, на фигурных кованых петлях, ажурные, сваренные из затейливо переплетенных металлических прутьев, а то и просто глухие железные – все они были заперты, из-за заборов выглядывали разноцветные крыши – металлические, черепичные и лишь изредка шиферные, накрытые сверху, как зонтиками, кронами высоких сосен. Кое-где виднелись жиденькие печные дымы, но их было совсем мало по случаю буднего, да к тому же ненастного, дня. Это ведь был не застроенный виллами олигархов пригород, а всего-навсего дачный поселок средней руки, и дачники здесь обитали тоже средненькие – чиновники городского и районного уровней, банковские служащие (но никак не сами банкиры), адвокаты, судьи, армейские и ментовские полковники, предприниматели – словом, народ, для которого такие понятия, как рабочий день и трудовая дисциплина, еще не превратились в пустой звук.

Налево, ответвляясь от асфальтового шоссе, уходила дорога поплоше. Возле самой развилки на ней еще виднелись корявые островки переломанного колесами и непогодой асфальта и пестрые, утрамбованные до твердости железобетона участки, некогда подсыпанные щебнем, но дальше, уже в десятке метров от поворота, начиналась самая обыкновенная грунтовка с ямами, буграми, глубокими колеями, торчащими посреди дороги здоровенными булыжниками и прочими российскими прелестями. По обочинам здесь тоже росла трава, но ее зеленый цвет частично заглушался желтовато-серыми стеблями засохшего бурьяна. Заборы тут были деревянные, черные от времени и непогоды, лишь кое-где покрытые облезлой, чешуйчатой от старости краской. Местами они стояли на фундаментах, сложенных из местных булыжников; те же булыжники, которых в здешних лесах валялось видимо-невидимо, то и дело встречались в кирпичной кладке стен, разнообразя и оживляя немудреную, сугубо утилитарную дачную архитектуру. Но чаще всего дома здесь были деревянные – не такие черные, полусгнившие, как отделяющие их от дороги заборы, но тоже порядком облезлые. Сквозь щели в заборах виднелись огороды – кое-где заброшенные, поросшие лесной травой пополам с вездесущим бурьяном, но в большинстве своем ухоженные, заботливо перекопанные и разрыхленные на зиму, с укрытыми грязной полиэтиленовой пленкой кучами компоста и навоза, который ценился здесь, наверное, на вес золота. Земелька тут была – не дай бог, сплошной песок пополам с камнями, и Глеб уже в который раз поразился муравьиному упорству людей, год за годом пытающихся взрастить на этой скудной, соленой от близости моря почве хоть что-то съедобное. Они словно жили в постоянном ожидании неминуемого продовольственного кризиса, и не просто перебоев с продуктами, а настоящей катастрофы, как те сектанты, что хранят у себя в шкафах белые одежды, предназначенные для объявленного на начало будущего месяца конца света.

– Дворцы и хижины, – вслух прокомментировал он открывающийся с перекрестка вид и решительно свернул налево, на разбитую грунтовку.

– Да, – после паузы, в течение которой, как видно, формулировал подходящий ответ, согласился участковый, – социальное расслоение налицо.

Глеб покосился на него из-под очков, но промолчал. Участковый был ему знаком – тот самый мент на "Урале", что по весне так содержательно общался с Котом и Коротким возле дачи доктора Мансурова. Мотоцикла при нем в данный момент, естественно, не было, зато на погонах появилась третья звездочка, которая была заметно новее и ярче остальных – потускневших, с проступившим из-под фальшивой позолоты серым оловом. Лет ему было что-то около тридцати. Худой, долговязый, по салону "БМВ" он распространял крепкий смешанный аромат офицерского одеколона, скверного отечественного табака и сапожного крема.

Машина, переваливаясь на ухабах, катилась по знакомому проселку. Она была чересчур длинной и низкой для такой дороги, но Глеб вел ее с уверенной беспечностью опытного шофера, располагающего вдобавок средствами для ремонта любой сложности. Левое колесо угодило в глубокую лужу, мутная вода с плеском обрушилась на ветровое стекло, и Глеб смахнул ее "дворниками", с неудовольствием подумав, что после этой прогулки снова придется ехать в мойку.

– А хороша все-таки машина, – произнес участковый то, что ему явно очень хотелось сказать с самого начала. – Прямо как в кино – черный "бумер". Или как в песне: "Черный "бумер", черный "бумер", стоп-сигнальные огни..."

Глеб хотел включить музыку, чтобы заглушить доносящиеся с соседнего сиденья ужасные звуки, но пытки Шопеном участковый мог просто не пережить. Лучше было потерпеть, тем более что до места осталось ехать всего ничего.

– Только по нашим дорогам, – продолжал участковый, – лучше на джипе гонять.

– Лучше всего на танке, – подсказал Глеб и закурил, чтобы не потерять сознание от запаха гуталина.

– Это точно! – с энтузиазмом подхватил участковый и полез в карман.

Поняв, что допустил тактическую ошибку, Сиверов поспешно протянул ему свою пачку.

– Спасибо, – сказал участковый, – у меня свои. Привык уже. Как говорится, дым отечества нам сладок и приятен.

Он извлек из кармана кителя мятую пачку "Примы", закурил и с сибаритским видом откинулся на кожаную спинку сиденья. Глеб проглотил готовое сорваться с губ энергичное словечко и нажатием кнопки приоткрыл оба передних окна, устроив сквознячок.

– Вот, скажем, у того же Мансурова "сааб", – вернулся к затронутой теме участковый. – Из загранкомандировки пригнал. Хорошая машина, крепкая, шведы молодцы. Особенно, что касается подвески, да... А все ж таки для наших дорог "москвич" – самое то. Я, помнится, на "четыреста восьмом" колесом в открытый люк угодил, и – хоть бы что... Вот я ему и говорю: Хаджибекыч, говорю, ну, на хрена тебе эта иномарка? Ты ж всю жизнь на "Жигулях"! Ну, понимаю, состарилась тележка, так поменяй ты ее на новую, такую же, и дело с концом! Это ж какая была бы экономия! Тебе, говорю, деньги, что ли, девать некуда?

– А он что? – заинтересовавшись этим поворотом беседы, спросил Глеб.

– А что он? – Участковый стряхнул пепел в открытое окно – половину в окно, а вторую в салон. – Деньги, говорит, это пыль, и нужны они только для того, чтобы о них не думать.

"Да, – подумал Глеб, – хороший ответ. Вроде и ответил, а вроде ничего и не сказал. Да и что он, собственно, мог сказать этому чучелу в пуговицах? Вообще, для пластического хирурга с именем и репутацией, практикующего в таком городе, как Питер, пересесть с "жигуленка" на иномарку – дело вполне обыкновенное. В этом даже налоговая не усмотрела бы никакого криминала. Вот только время приобретения этого злосчастного "сааба" наводит на некоторые размышления. Это произошло сразу после похищения картины, то есть, как ни крути, косвенная улика. К тому же бросил его наш доктор без малейших колебаний и, по всей видимости, без сожаления, а это тоже о многом говорит. Что ему какой-то "сааб"? Доберется до места назначения – купит себе другую телегу, покруче..."

Доктор Мансуров бесследно исчез. Его не было ни дома, ни на работе, ни у знакомых – словом, нигде. Его мобильный телефон не отвечал, а его жена, узнав об исчезновении Марата Хаджибековича, отправилась в больницу с острым сердечным приступом, и толку от нее в данный момент не было никакого. Она-то, бедняга, была уверена, что муж на даче – обрезает деревья, сгребает сухие листья, перекапывает грядки и занимается прочей ерундой в том же садово-огородном духе. На даче его, однако, не оказалось тоже, и именно это известие приземлило мадам Мансурову на больничной койке.

Доктора объявили в розыск и очень быстро нашли – не его, разумеется, а всего лишь его машину. Трехлетний "сааб" сиротливо стоял на обочине шоссе в нескольких километрах от финской границы – аккуратно запертый, с почти полным баком бензина, без малейших признаков взлома и пустой, как консервная банка, из которой закусывала бригада голодных лесорубов. Доктор Мансуров исчез, не утруждая себя сборами; можно было предположить, что деньги, вырученные от некоей коммерческой сделки, полностью избавили его от необходимости обременять себя багажом.

Глеб не стал говорить об исчезновении Мансурова Ирине Андроновой. Это исчезновение подтверждало самые худшие из высказанных им предположений. Необдуманная дилетантская выходка уважаемой Ирины Константиновны, этой самозваной сыщицы, этого Шерлока Холмса в юбке, спугнула господина доктора, и тот бежал, бросив все – за исключением, разумеется, картины или денег, вырученных от ее продажи. Запрашивать о нем пограничников не имело смысла: если он и пересек российско-финскую границу не где-нибудь в лесу, а как положено, в пункте пограничного контроля, то предъявленный паспорт вряд ли был выписан на его имя.

Там, за границей, его уже начал искать Интерпол, и во всей Финляндии, наверное, не осталось полицейского участка, где не красовался бы переданный по факсу портрет беглого пластического хирурга. Это могло со временем дать результат: Глеб был профессионалом и знал, как трудно порой бывает ускользнуть из сетей, расставленных скучающими, выполняющими нудную, повседневную, рутинную работу полицейскими чиновниками. Их тысячи, и каждый из них без энтузиазма, но добросовестно, в меру своих способностей делает порученное ему дело, не ведая порой, что он, собственно, творит. И если тот, кто раздает поручения, компетентен и неглуп, даже профессиональному беглецу придется очень туго. Ну, а дилетант, каким, по идее, являлся доктор Мансуров, в такой ситуации просто обречен...

Глебу теперь тоже предстояла скучная, рутинная работа – тщательная отработка всех связей господина Мансурова в надежде если не отыскать покупателей картины, то хотя бы понять, наконец, что этот чертов Айболит с ней сделал – продал, как-то ухитрился протащить через границу или все-таки действительно уничтожил. Жадность жадностью, а психи бывают разные. Вдруг он и украл-то ее именно затем, чтобы сжечь или разрезать на мелкие лоскуты? Зачем ему это – другой вопрос. Глеб, не сходя с места, мог придумать не менее десятка вполне логичных объяснений такого поступка – логичных, разумеется, с точки зрения человека с травмированной, извращенной психикой.

Стараясь выбрать дорогу поровнее (и ничуть в этом не преуспевая), Глеб предпринял еще одну попытку понять, зачем он, собственно, сюда явился. Потянуло в знакомые места? Это вряд ли, тем более что воспоминания, с этими местами связанные, особенно приятными не назовешь. Хотелось немного потянуть время, отсрочить момент, когда придется с головой окунуться в милицейскую рутину? Это уже теплее, хотя тоже, прямо скажем, не главное. Так в чем же тогда дело?

Так ничего и не придумав, Глеб загнал машину на бетонную площадку перед воротами гаража и выключил двигатель. Это произошло раньше, чем участковый успел открыть рот, и теперь этот деятель сидел, повернув голову на девяносто градусов, и смотрел на Глеба с тупым недоумением, поражаясь, по всей видимости, тому, откуда московский чекист может знать дорогу к даче доктора Мансурова.

Они вышли на сырой потрескавшийся бетон. Из трещин торчали пучки уже тронутой желтизной травы, холодный туман так и льнул к коже, норовя забраться влажными ледяными пальцами под одежду. Откуда-то издалека глухо сквозь туман доносился лай собаки – охотничьей или, в крайнем случае, дворняги, но никак не крупного служебного пса.

– Вот и приехали, – произнес участковый фразу, которая явно была заготовлена заранее и теперь просто выскочила из него по инерции, хотя все и так было ясно. – Это вот, значит, и есть Мансурова дача.

Глеб молча кивнул, заново осматриваясь на знакомом месте, которое без подтаявших сугробов выглядело иначе. Казалось, он попал сюда впервые. На одной из дальних дач снова залаяла собака. Ее лай потревожил сидевшую на коньке соседней крыши ворону, и та, недовольно каркнув, спланировала на широко распахнутых черных крыльях куда-то в огороды.

– Ишь, заливается, – вслушиваясь в собачий лай, с непонятным Глебу одобрением произнес участковый. – Не иначе белку углядела, хозяина зовет – чтоб, значит, стрельнул. Рабочая псина! Это Андреича, военного пенсионера, гончая. Он на третьей линии живет, считай, безвыездно. Охотится, рыбачит... Рыбалка здесь у нас исключительная, а уж грибов, ягод всяких...

– Знаю, – перебил Глеб, – слышал уже.

– Это от кого же? – удивился участковый.

– Да так, рассказывал один... певец здешних мест.

– А кто такой? Может, знаю?

– Может, и знаешь, – сказал Глеб. – Ты мне лучше другое скажи. Это, конечно, твоя земля, но я впервые вижу, чтобы участковый в дачном поселке каждую собаку знал. С чего бы это, а?

Участковый хмыкнул, длинно сплюнул на землю, бросил окурок под ноги и растер его по бетону сапогом.

– Так ведь, кроме как здесь, во всем моем околотке украсть нечего. Одно гнилье да ломье, а тут о-го-го как руки-то можно погреть! Даже наводчика не требуется – заходи в любой дом, не ошибешься. Особенно там, на верхних дачах, где асфальт. Там, брат, в домах такой достаток, что и в городе не у всякого имеется, не то что в деревне.

– А ты, значит, при них вроде сторожа, – сказал Глеб.

Участковый слегка подобрался и даже передумал закуривать новую сигарету.

– Вижу, к чему ты клонишь, – неприязненно заявил он. – Продался, мол, старлей Серегин, за малую мзду буржуйские дачи караулит, как пес цепной, а на то, что у пенсионерки исподнюю юбку с веревки во дворе украли, ему наплевать с высокого дерева... Только у моих пенсионерок красть уже нечего, давно у них все украли, а кто украл, того я не достану – руки, понимаешь, коротки, чином не вышел. А у местных олигархов, не дай бог, худое ведро умыкнут – э, брат, тут уж пыль до небес! Всех на ноги поднимут до самого верха, мне потом из министерства звонят и каждый раз в постовые разжаловать грозятся. Так что я уж лучше того, профилактически...

– Да понял я, понял, не кипятись, – сказал ему Глеб. – Мне-то что? Наоборот, удобно, что ты полностью в курсе...

– Да чего там "в курсе", – мигом остыв, махнул рукой участковый. Он сунул в зубы свою "примину" и, прикуривая от спички, невнятно произнес: – Вот, взять, к примеру, хоть эту дачу. Здесь чуть ли не месяц настоящие мазурики жили, я их видел, говорил с ними, а толку? Слыхал, они тогда, по весне, Эрмитаж хотели грабануть, да ни хрена у них не выгорело. Один такой представительный, даже симпатичный, бывшим военным назвался...

– Жулик он, а не военный, – просветил участкового Глеб. – Аферист, мошенник высшей пробы.

Всероссийский розыск и портреты во всех отделениях милиции.

– Ну?! – ничуть не смутившись, воскликнул участковый. – Видишь, а я и не узнал. Ничего, другой раз встречу – не уйдет.

– Не встретишь. Убили его, – внес окончательную ясность Глеб. – Омоновец застрелил. Прямо там, на Дворцовой площади.

– А второй? Ну, этот, маленький?

– Подельники прикончили.

– Ты смотри, что делается! Ну, от бога-то, известное дело, не спрячешься...

Нашаривая в кармане отмычки, Глеб поднялся на крыльцо и на всякий случай подергал дверную ручку. Дверь неожиданно легко открылась.

– Так, – сказал Слепой и вынул пистолет.

Краем глаза он заметил, что участковый сделал то же самое. Ему вспомнилось, как этот чудак тогда, весной, поставил свой "Урал", без нужды загородив выезд "девятке" Кота, как будто не жил на самом деле, а играл главную роль в каком-то крутом боевике, и сразу захотелось попросить старлея Серегина спрятать свой пугач от греха подальше. Глеб сдержался и, держа оружие наготове, вошел в полумрак застекленной веранды.

Очень быстро выяснилось, что за пистолеты они хватались напрасно: дом был пуст, как и следовало ожидать. Зола в камине на первом этаже еще хранила остатки тепла; она выглядела нетронутой, ее явно никто не перемешивал, и ничего похожего на остатки обгоревшего холста Глебу обнаружить не удалось. Это, впрочем, еще ни о чем не говорило: картина могла сгореть целиком, а пепел вовсе не обязательно перемешивать – бросил сверху полено-другое, и все...

"А ведь дело швах, – подумал Глеб, поднимаясь с корточек и отставляя к стене кочергу, которой ковырялся в золе. – Если он был напуган и подался в бега, зачем ему было заезжать на дачу? Предположим, он хранил здесь картину. Тогда, конечно, заехать было просто необходимо. А зола почему теплая? Решил напоследок погреться у камина? Ох, маловероятно... Спалил он ее, похоже. Как пить дать спалил".

– Листья успел собрать, – заметил участковый. Он стоял у окна и курил, глядя во двор. – Гляди-ка, врач, а хозяйственный.

– Какие листья? – спросил Глеб, подходя к окну.

– Да вон, видишь? – указал дымящейся сигаретой участковый. – Вон, в сторонке, куча горелая...

Глеб выглянул в окно и действительно увидел не до конца сгоревшую кучу опавшей листвы, над которой все еще поднимался едва заметный белый дымок, свидетельствовавший о том, что листья внутри продолжают медленно тлеть. Жухлая, но аккуратно подстриженная трава газона выглядела так, словно ее причесали, а на пустых, еще не перекопанных, уже успевших прорасти сорняками грядках виднелись параллельные борозды, оставленные граблями.

У Глеба словно пелена с глаз упала. Мансуров отправился на дачу уже после памятного разговора с Ириной Андроновой – то есть это он жене сказал, что на дачу, а на самом деле в бега. И вот, подаваясь в бега, человек приезжает-таки на дачу, и не просто приезжает, а сгребает и жжет опавшую листву, топит камин...

Глеб в три быстрых шага пересек кухню и рывком распахнул холодильник. Так и есть: нарезанная колбаса, огурчики на блюдце, недопитая бутылка коньяка – "Хенесси", между прочим... С огурцами-то! Да, вот и говори после этого, что он не псих... Настоящий извращенец!

Однако вкусовые пристрастия доктора Мансурова к делу не относились. Фокус тут был в другом: увиденное здесь никак не соотносилось с представлениями Глеба о том, как должен себя вести преступник, решивший поиграть в прятки с правосудием. Или у него, как говорится, позднее зажигание? Сначала не придал разговору с чокнутой пациенткой в клинике значения и спокойно отправился на дачу – хлопотать по хозяйству, готовить свою "фазенду" к недалекой уже зиме, – а потом, когда дошло, что на самом деле мог означать этот странный визит, потерял голову от страха, бросил все, прыгнул за руль – как был, в рабочей одежде и чуть ли не с бутылкой коньяка в желудке, – и рванул к финской границе. Вон и грабли возле сарая стоят, и сарай, между прочим, не заперт, как и сама дача...

"Вот будет хохма, – подумал Глеб, – если он сейчас вернется с прогулки по берегу залива и спросит: а что это, мол, вы тут делаете, уважаемые? По какому праву вы сюда вломились, что ищете? Что-что?.. "Мадонну Литта"! Вот уж действительно привет от Ирины Константиновны... Погоди, – сказал он себе, – а машина-то как же? Угнали? Ну, допустим, покатались и бросили. С полным баком. Неповрежденную. Почти новую и очень дорогую, с цифровой магнитолой и бортовым компьютером внутри – вот так просто взяли, покатались, а потом аккуратно заперли и ушли, забрав с собой ключи. До границы при этом километров восемь, а до ближайшего населенного пункта на нашей стороне все двадцать наберется. Лесом, пешком, да по нынешней погоде... Отличная версия! Если начать обдумывать ее всерьез, поневоле задашься вопросом: а есть ли в этом деле хоть один вменяемый фигурант или все они просто сбежали от доктора Сафронова? Нет, Глеб Петрович, ты, хоть и Слепой, не можешь не видеть, что тут что-то в высшей степени не так..."

Поманив за собой участкового, он вышел во двор и осмотрелся. Куча листьев все еще лениво тлела, распространяя горький запах гари, который ни с чем нельзя было спутать. На всякий случай Глеб поворошил ее прутиком, но в ней, естественно, ничего не оказалось, кроме уже упомянутых листьев, мелких веточек и сухих, местами подпаленных прядей скошенной травы. В открытом настежь сарае также не обнаружилось ничего интересного. Там хранился скудный сельскохозяйственный инвентарь, кое-какие плотницкие инструменты, а также всевозможный, покрытый ровным слоем пыли хлам, который рано или поздно скапливается в любом редко посещаемом помещении, – какие-то дырявые ведра, рассохшиеся бочонки, сломанные грабли, лопаты без черенков, молотки без ручек, щербатые, рыжие от ржавчины ножовки, консервные банки, полные гнутых гвоздей, негодных шурупов и болтов со сбитой резьбой, – мусор, который и использовать нельзя, и выбросить недосуг.

Выходя из сарая, он едва не споткнулся о валявшуюся поперек дороги лопату. Участковый, бормоча что-то укоризненное по поводу хозяев, которые, уходя из дома, забывают запереть дверь, наклонился, поднял лопату с земли и прислонил к стене. Потом, неожиданно чем-то заинтересовавшись, снова взял ее в руки, перевернул, поднеся почти к самому лицу испачканный землей штык, и зачем-то поковырял указательным пальцем присохшие, крошащиеся комья.

– А земля свежая, – сказал он, возвращая лопату на место, к стене. – Странно...

– Что тебе странно? – гадая, что все это может означать, рассеянно спросил Глеб. – Грязной лопаты не видел? Огород кругом! Грядку, наверное, перекапывал, а может, кусты пересаживал...

– Где? – закуривая новую сигарету, спросил участковый.

– Что "где"? – не понял Глеб.

– Где он копал-то? Ты видишь? Я, например, не вижу, хоть убей. Грядки он точно не трогал, да и по кустам не видать, чтобы их пересаживали...

Глеб наконец понял.

– Ты на что намекаешь? – спросил он.

– А ни на что, – лениво ответил участковый. Вид у него сделался такой, словно он из последних сил боролся со сном, но прищуренные глаза так и бегали по сторонам, ощупывая каждый квадратный метр участка, и взгляд этих глаз показался Глебу неожиданно цепким. – Просто не люблю, когда непонятно. Ладно, физику-химию всякую я не понимаю – черт с ней, не моего ума дело. А вот когда дверь нараспашку, в доме никого, грядки не тронуты, а на лопате свежая земля – вот тут, извини-подвинься, подумать надо. Может, конечно, он этой лопатой где-нибудь в лесу или, скажем, на соседнем участке червей накопал и на рыбалку пошел, не знаю. Рыбалки-то в эту пору, считай, никакой, но он же доктор, что он в рыбе-то понимает? Запросто мог взять удочку и на ручей пойти – есть тут неподалеку такой, форель в нем встречается, да... А только я бы все равно здесь как следует осмотрелся – если, конечно, ты не против.

Глеб, конечно, был не против.

– А ты молоток, старлей, – сказал он. – Глаз-алмаз!

– Так ведь это вы там, у себя, в облаках парите, как горные орлы, – ответил участковый. – А я-то по грешной земле ногами хожу, вот и вижу то, чего вы сверху не замечаете. Земля, участок – для мента самая лучшая школа. Вот только засиживаться в ней не стоит, это я тебе авторитетно заявляю...

Осмотр участка и хозпостроек ничего не дал. Через полчаса они вернулись в дом – участковый предположил, что в доме может быть подпол и что копать могли там. Глебу ничего не надо было предполагать – живя здесь весной, он неоднократно спускался в упомянутый подпол за маринованными огурцами, солеными груздями и прочими украшениями стола, заготовленными мадам Мансуровой в количестве достаточном, чтобы пережить три голодные зимы. Сообщать об этом участковому он, естественно, не стал, предоставив тому самостоятельно искать люк, спрятанный под полосатым половичком в кухне. Разговаривать ему не хотелось: с того момента, как Глеб осознал, что может означать свежая земля на штыке найденной в сарае лопаты, все странности, с которыми они тут столкнулись, перестали казаться таковыми. Открытые двери, продукты в холодильнике, собранные в кучу листья, теплая зола в камине и обнаруженная почти в сотне километров от этого места хозяйская машина – все стало на свои места, всему нашлось простое, логичное, непротиворечивое объяснение, и оно очень не нравилось Глебу.

Увы, его мнением по этому поводу забыли поинтересоваться. Все шло по задуманному кем-то другим сценарию – незатейливому, простенькому, который теперь уже был понятен до конца, вплоть до финальной сцены. Глеб словно присутствовал на демонстрации скверного кинофильма – и скучно, и тошно, и все уже известно наперед, а изменить ничего нельзя. У него прямо как в кинотеатре имелся только один способ повлиять на ход событий: встать, повернуться и уйти, не досмотрев эту бодягу до конца. Однако воспользоваться этим способом он, увы, не имел права.

Поэтому все шло как шло, и Глеб нисколько не удивился, когда, спустившись в подвал и подняв дощатый настил, они увидели на земляном полу у себя под ногами прямоугольный участок старательно утрамбованной, но предательски темной от не успевшей высохнуть влаги почвы.

Участковый присел на корточки, потыкал в землю пальцем и сказал:

– Мягкая. Тут копали, даже к бабке не ходи. А размерчик-то подходящий, – мрачно и многозначительно добавил он, еще раз окинув темный прямоугольник оценивающим взглядом.

Глеб не стал спрашивать, для чего, по мнению участкового, могла подходить лежавшая у их ног старательно замаскированная яма – все было ясно без слов. Он открыл рот, намереваясь отправить старлея Серегина на поиски понятых, но тут над их головами послышался какой-то шум.

Оба вздрогнули от неожиданности и, схватившись за оружие, посмотрели наверх. Там, наверху, в светлом квадрате открытого люка вдруг возникла вислоухая, брылястая голова с печальными и мудрыми, как у очень пожилого философа, темно-карими глазами.

– Тьфу на тебя! – с огромным облегчением произнес участковый и объяснил, обращаясь к Глебу: – Это Андреича псина. Альма! – позвал он. – Ты зачем, скотина, в чужой дом забралась? Альма, Альма!

Альма посмотрела на него сверху вниз долгим печальным взглядом, а потом вдруг уселась на краю люка, задрала морду к подбитому сосновыми досками потолку кухни, и по пустому дачному поселку полетел протяжный, тоскливый вой, от которого у Глеба по спине зябкой волной пробежали мурашки.

* * *

– Вот такие пироги, Ирина Константиновна, – сказал генерал Потапчук и очень аккуратно, без малейшего стука, положил на край стола мобильник, по которому только что перестал разговаривать.

Генерал разговаривал с Сиверовым, и то, что он услышал, ему очень не понравилось. Если, войдя в квартиру, Федор Филиппович выглядел просто озабоченным и изрядно уставшим, то сейчас он будто разом постарел на добрый десяток лет. У него даже движения стали какие-то стариковские – медленные, осторожные, словно ему приходилось преодолевать слабость отмирающих мышц, не забывая при этом о хрупкости старых, ломких, как сухой хворост, костей.

– Что-нибудь случилось? – встревожилась Ирина.

Некоторое время Федор Филиппович молчал, никак не реагируя на ее вопрос. Лицо у него было бледное и осунувшееся, взгляд – отрешенный, словно повернутый внутрь. Ирина попыталась вспомнить, есть ли в доме валидол, нитроглицерин или еще что-нибудь в этом же роде, но тут Федор Филиппович, будто очнувшись, провел по лицу ладонью, сел ровнее и посмотрел на нее вполне осмысленным, разве что немного печальным взглядом.

– Да, – сказал он, пару раз кивнув головой, – случилось. У нас все время что-нибудь случается – такая работа... Знали бы вы, как мне это осточертело! – добавил он с внезапно прорвавшимся чувством. – Ей-богу, бросить бы все и уйти на пенсию!

– Что же вам мешает? – мягко спросила Ирина.

Федор Филиппович немного подвигал лицом, словно оно затекло и нуждалось в разминке, а потом негромко процитировал – Ирина даже не сразу поняла, что это именно цитата, и не просто цитата, а какие-то стихи:

– "Россия нас не балует ни славой, ни чинами, но мы – ее последние солдаты..." Забыл, как там дальше, – со смущенной улыбкой добавил он. – В общем, смысл такой, что, раз так, стоять нам до последнего, и никаких гвоздей.

– Россия? – переспросила Ирина. – А вам не кажется, что это чересчур широкое и где-то даже расплывчатое понятие – Россия?

– Отчего же? – возразил генерал. Он откинулся на спинку дивана и на некоторое время устало прикрыл глаза. – Понятие вполне определенное. Есть четко обозначенные границы, есть язык, культура, нация... Что же тут расплывчато?

– Так называемые национальные интересы, которые вы намерены защищать до последнего, – сказала Ирина.

– Интересы, в том числе и национальные, – штука преходящая, – сказал Потапчук. – Интересы пускай защищают те, кто... гм... словом, кому эти интересы интересны. А Россия – это Россия. Скажете, она не нуждается в защите? И при чем тут какие-то интересы?

– Гм, – сказала Ирина.

– Вот вам и "гм", – проворчал Федор Филиппович. Ирине показалось, что генерал на нее немножко рассердился, а может быть, эта тема просто была для него близкой и волнующей – как бы то ни было, румянец вернулся на его щеки, глаза заблестели, а в словах и движениях появилась привычная молодая резкость. – Вот вы, Ирина Константиновна, если я правильно вас понял, намерены стоять до последнего, защищая так называемое большое искусство. А искусство, согласитесь, штука куда менее конкретная, чем территориальное государство. Что это такое – большое искусство? Как отличить его от среднего или маленького? Где его границы? Как оно выглядит, чем пахнет, с чем его едят? Почему фреска шестнадцатого века – это большое искусство, а нарисованная мелом на заборе... э... обнаженная натура – мелкое хулиганство? Вы можете мне это объяснить – кратко, в двух словах, но доступно и убедительно? Сомневаюсь... И тем не менее вы выбрали свой участок фронта, вырыли окоп полного профиля, вооружились знаниями и намерены биться до победного конца – с бездарями, с конъюнктурными болтунами, с чиновниками и торгашами, а теперь вот еще и с уголовниками, с ворьем и убийцами... Звучит немного высокопарно, да? – добавил он уже совершенно другим тоном, в котором явственно прозвучала привычная ирония.

– Зато исчерпывающе, – ответила Ирина. – Спасибо, Федор Филиппович, я вас поняла. Если не хотите говорить, что случилось, я не буду настаивать.

Генерал хмыкнул и потеребил кончик носа.

– А вас не проведешь, – заметил он. – Впрочем, я не особенно старался. В другой раз буду красноречивее, обещаю. А что случилось... Знаете, я действительно не хотел вам говорить, но сейчас, хорошенько поразмыслив, думаю, что сказать надо. Видите ли, Ирина Константиновна, расследование наше, увы, все дальше уходит из сфер большого искусства в сферы чисто уголовные... Само уходит и нас, заметьте, за собой ведет. Очень мне этого не хотелось, но – увы, увы...

– Да что, наконец, стряслось? – спросила Ирина.

– А вы уверены, что хотите это услышать? Что ж, извольте. Глеб нашел Мансурова. Хирург пропал, а Глеб его, понимаете ли, нашел. Вот.

– Он жив?

– Глеб – да. А вот доктор – увы... Его нашли связанным в... Словом, его закопали. Похоронили.

– Заживо?!

Ирине показалось, что это слово произнесла не она, а кто-то другой – кто-то, кто на самом деле не существовал, а только привиделся ей в ночном кошмаре. Она, кандидат искусствоведения Ирина Андронова, наяву просто не могла задать такого вопроса; такой вопрос не мог прийти ей на ум, он был из другого мира, из другого времени, из какого-то иного измерения, к которому она, дочь своего отца, никогда не имела ни малейшего отношения.

– Судя по тому, что он был похоронен связанным, – да, – словно откуда-то издалека, донесся до нее ответ генерала. – Да и поза... Глеб говорит, что по некоторым признакам его предварительно сильно напоили. А может, и подсыпали чего-нибудь в спиртное... Это покажет экспертиза, хотя насчет спиртного Глеб не сомневается – говорит, если принюхаться, коньяком от трупа так и разит. В общем, Мансурова так или иначе привели в состояние полной беспомощности, связали, спустили в подвал и там закопали.

– Боже, – сказала Ирина, и это было все, на что она оказалась способна в данный момент.

Федор Филиппович вдруг молча поднялся и куда-то ушел, двигаясь замедленно и плавно, будто под водой, – так, во всяком случае, показалось Ирине. Пока его не было, она сидела не шевелясь и смотрела прямо перед собой – смотрела и не видела, целиком захваченная кошмарным спектаклем, который разыгрывало перед ее внутренним взором не ко времени разгулявшееся воображение.

Потом генерал вернулся и все так же молча протянул ей стакан воды. Ирина нашла в себе силы благодарно кивнуть, взяла стакан и сделала большой глоток. На глаза навернулись слезы, она отчаянно закашлялась – как выяснилось, там была вовсе не вода. Федор Филиппович успел выхватить у нее стакан раньше, чем Ирина расплескала содержимое себе на платье, и теперь снова протягивал его ей с видом заботливой, но строгой сиделки, напоминающей больному о том, что пришла пора принять лекарство.

Ирина попыталась оттолкнуть стакан, но она еще не вполне пришла в себя, да и Федору Филипповичу, видимо, такая процедура была не внове, так что из этой попытки ничего не вышло.

– Ну-ка, без фокусов! – железным, "генеральским" голосом скомандовал Федор Филиппович. – До дна!

Ирина хотела возразить, но неожиданно для себя послушалась, испытав при этом что-то вроде мазохистского удовольствия, – до сих пор ей не приходилось слушаться ничьих окриков, кроме тех очень редких случаев, когда ей удавалось по-настоящему рассердить отца.

– Какая гадость! – сказала она перехваченным голосом и поставила стакан мимо стола.

Генерал небрежно, между делом поймал стакан на лету и поставил на стол, подальше от края.

– Легче? – спросил он.

Ирина прислушалась к своим ощущениям.

– Как ни странно, да, – с удивлением ответила она. – Только учтите, через несколько минут я просто потеряю сознание. Я в жизни своей столько не пила...

– Тогда откуда вам знать, что с вами будет через несколько минут? – хладнокровно возразил Федор Филиппович.

– Интересный вопрос, – глубокомысленно произнесла Ирина. – В самом деле, откуда?

Щеки у нее сразу покраснели, язык ворочался во рту с трудом, но голова, как ни странно, осталась совершенно ясной. Ирина понимала, что не столько пьяна, сколько хотела бы оказаться пьяной до полной потери сознания. Это, по крайней мере, избавило бы ее от необходимости слушать дальше и осмысливать уже услышанное. Пожалуй, в данный момент она с удовольствием выпила бы еще один стакан водки, если бы не боялась, что ее стошнит прямо на колени Федору Филипповичу. Вот было бы забавно!

– Понятия не имела, что в доме есть водка, – призналась она с пьяной откровенностью, которая на восемьдесят процентов была наигранной.

Обмануть генерала ФСБ Потапчука ей опять не удалось – он просто не обратил на эту реплику внимания. "Ну, еще бы, – подумала она. – Его небось, всю жизнь этому учили... Чему, собственно, этому? Отличать пьяных искусствоведов от искусствоведов трезвых, но притворяющихся пьяными? Точно! У них в разведшколе, в академии или как это там у них называется, наверняка есть такой спецкурс. Называется – пьяноведение. Пьяноискусствоведение – так, пожалуй, будет точнее. Такой, понимаете ли, узкоспециализированный факультативный курс..."

– Ничего подобного. Просто немного прикладной психологии плюс богатый жизненный опыт, – неожиданно сказал Федор Филиппович, и Ирина с ужасом поняла, что уже какое-то время говорит вслух. – Изучать, как действует спиртное на представителей той или иной профессии, – пустая трата времени. Сегодня он искусствовед, завтра – вор-медвежатник, а послезавтра – вообще тюлень какой-нибудь... Иное дело – психофизиологический тип. Их не так уж много, и в рамках одного типа базовые реакции в целом одинаковы. В пределах допустимых отклонений, естественно.

– Познавательно, – одобрила эту маленькую лекцию Ирина. – И все-таки хотелось бы познать, каким путем в мою квартиру проникла водка. Я точно помню, что час назад ее тут не было. Это же очень важно, понимаете? А вдруг – эта, как ее... телепортация?

– Водка была у меня с собой, – терпеливо объяснил генерал. – Я купил ее с намерением выпить перед сном в гостинице.

– Вы алкоголик?! – преувеличенно ужаснулась Ирина.

– Нет, – все так же терпеливо ответил Федор Филиппович. – Просто я стал очень трудно засыпать. Бывает, по полночи ворочаюсь, а утром не голова, а чан с отрубями...

– Бедненький, – пожалела его Ирина. – Ну, не расстраивайтесь, там ведь, наверное, еще целых полбутылки осталось...

– Нет, – сказал генерал. – Это была маленькая бутылка. Чекушка.

Это слово вдруг ужасно рассмешило Ирину. Генерал ФСБ с чекушкой в кармане – это что-то!..

– В портфеле, – хладнокровно поправил генерал, и Ирина поняла, что опять думала вслух. – Вообще, если честно, – продолжал Федор Филиппович, – я купил ее не для себя, а для вас. Просто на всякий случай. И, как видите, не ошибся. Психологический шок способен надолго выбить человека из колеи, а мне очень нужно, чтобы вы меня внимательно выслушали. Вы уже в состоянии слушать?

Ирина вдруг поняла, что она действительно может выслушать очередное, наверняка очень неприятное сообщение. Федор Филиппович был прав: у него на работе все время что-то случалось, и случайности эти были, как правило, самого поганого свойства. И теперь, коль скоро Ирина добровольно ввязалась в это дело, упомянутые неприятные случайности в полной мере касались и ее тоже...

– Да, – сказала она, – я уже в состоянии вас слушать. Спасибо. Я даже в состоянии думать, как ни странно. И знаете, до чего я только что додумалась? Если Мансурова убили, значит, он действительно имел отношение к этому делу! Но я почему-то считала, что заказчик – он...

– Заказчик и организатор – не всегда одно лицо, – заметил Потапчук. – Значит, в этой цепочке больше звеньев, чем нам казалось. Мансуров, в конце концов, мог быть не участником, а просто свидетелем преступления, даже сам того не сознавая. Его смерть могла вообще не иметь отношения к ограблению Эрмитажа – мало ли из-за чего могут убить человека! Но это представляется мне маловероятным. В свете некоторых событий, о которых вы пока не знаете, мне представляется, что убийство было вызвано... ммм... вы уж извините меня, старика, но из песни слова не выкинешь... Короче говоря, я считаю, что его убили из-за вашего визита в клинику. Спокойно! – прикрикнул он, и его лицо, начавшее было расплываться в бледное дрожащее пятно, вновь обрело для Ирины четкость и ясность черт. – Спокойнее, Ирина Константиновна, – уже мягче повторил генерал. – Водки у меня, к сожалению, больше нет, а поговорить необходимо. Только не вздумайте взваливать на себя вину за его смерть. Полагаю, ваш скандальный визит в клинику послужил чем-то вроде катализатора, он просто немного ускорил то, что и так было неизбежно. Был Мансуров замешан в преступлении или не был, все нити, так или иначе, вели к нему – следовательно, спасти его могла только счастливая случайность, которой, к сожалению, не произошло. Он был обречен, его заранее приговорили к смерти – еще в тот момент, наверное, когда было решено, что преступники поселятся у него на даче, пока он сидит в своей Гааге... Я твердо убежден, что ваш разговор с Мансуровым, хоть и не спас его, очень помог расследованию.

– Как это? – изумилась Ирина, не потерявшая, оказывается, этой способности.

– Да очень просто! – воскликнул Потапчук. – Повторяю, это убийство было спланировано заранее, и притом очень тщательно. Коль скоро все в этом деле указывало на Мансурова, можно было ожидать, что мы найдем в его доме какие-то улики, связывающие его с ограблением Эрмитажа. Мы таких улик, как известно, не нашли. Следовательно, убийца просто не успел их подбросить. Вы заставили его нервничать, торопиться, совершать ошибки – то есть, сами того не желая, избрали наилучшую тактику. Он не сумел даже как следует замести следы – попытался, но не сумел. Глебу понадобилось совсем немного времени, чтобы понять: Мансуров вовсе не сбежал, а был убит, и труп его следует искать где-то поблизости. На это убийца рассчитывал меньше всего, ему хотелось, чтобы мы искали Мансурова по всей Европе – ныне, и присно, и во веки веков, аминь. А он бы тем временем спокойно разобрался, что ему делать дальше – и с картиной, и с деньгами, и с собой... и еще кое с кем.

– С кем же это? – спросила Ирина. Похвала Федора Филипповича ее не обрадовала – ей казалось, что это была просто попытка немного подсластить пилюлю. Хотелось остаться одной, спокойно все обдумать, а может быть, просто принять снотворное и лечь спать. Хмель прошел, словно его и не было, выпитая водка камнем лежала в желудке, от нее мутило и тупо ныла голова, однако она чувствовала себя обязанной хотя бы из вежливости проявлять интерес к тому, о чем говорил генерал. – Мне казалось, – продолжала она, – что этот человек уже разобрался со всеми, кто имел к этому делу хоть какое-то отношение.

– Собственно, об этом я и хотел поговорить, – кивая, согласился Федор Филиппович. – Это дело – сплошные трупы, буквально некого допросить. Действительно, все, кто так или иначе участвовал в похищении "Мадонны", либо мертвы, либо сидят за решеткой и ничего, в сущности, не знают... За исключением Глеба, естественно, – поправился он, и Ирина встретила эту поправку бледным подобием улыбки. – Тем не менее события продолжают происходить, Ирина Константиновна, и чем дальше, тем больше они мне не нравятся. Я ведь приехал сюда, еще не зная о гибели Мансурова. Эта смерть только укрепила меня в решимости просить вас как можно скорее уехать из Питера. А может быть, и из страны.

Ирина снова выдавила из себя кривую, жалкую улыбку. Удары сыпались градом, причем удары ощутимые – такие, что любой из них запросто мог сбить человека с ног, а то и вовсе уничтожить, – и она молча, про себя поразилась тому, что до сих пор не разревелась.

– Я этого ожидала, – сказала она. – Разумеется, в вашем деле я ничего не понимаю, и помощник из меня, как выяснилось, никакой. Я больше мешаю, чем помогаю, из-за меня убит Мансуров...

– Только не надо себя жалеть, – неожиданно жестким тоном произнес генерал Потапчук. – Это, Ирина Константиновна, последнее дело – жалеть себя. Тем более что я имел в виду совсем не то, о чем вы говорите. Если ваши слова были искренними, я должен сказать, что вы глубоко заблуждаетесь. А если вы просто кокетничали, напрашиваясь на комплимент... Впрочем, это вряд ли.

– И на том спасибо, – сказала Ирина. – Так что же вы имели в виду, предлагая мне выйти из игры?

– Только то, о чем говорил раньше: сугубо уголовную окраску, которую все больше принимает это дело. Видите ли, сегодня ко мне поступила информация из отделения милиции, куда обратился небезызвестный вам доктор Сафронов.

– Надеюсь, он жаловался не на меня?

– Нет, не на вас. Минувшей ночью кто-то проник в его служебный кабинет и перевернул там все вверх дном. Поначалу грешили на кого-нибудь из пациентов – люди они странные, непредсказуемые, неспособные ни контролировать свои поступки, ни отвечать за них... Но потом, когда стали наводить порядок, обнаружилось, что из кабинета исчезли два предмета: медицинская карточка, заведенная на одного из недавно поступивших в отделение пациентов, и цифровой диктофон, переданный доктору Сафронову его приятелем доктором Мансуровым. Ну, допустим, диктофон имеет определенную рыночную стоимость, его можно превратить в деньги и купить, скажем, наркотики...

– Диктофон не украли, – сказала Ирина и тут же поправилась: – То есть украли, но не прошлой ночью, а раньше...

Некоторое время Федор Филиппович молча разглядывал ее с выражением крайней озабоченности на лице. Потом в глазах у него что-то мелькнуло, краешки губ едва заметно дрогнули.

– Ага, – сказал генерал, – понимаю... Наш пострел везде поспел. Вот проходимец! Впрочем, это даже очень хорошо. Во-первых, в свете вашего сообщения полностью отпадает версия о банальной краже со взломом – она мне, признаться, здорово мешала. Казалось бы, ерунда, бред сивой кобылы, а сбросить со счетов нельзя, изволь проверить... А во-вторых, чем меньше у противника достоверной информации, тем лучше. Это, знаете ли, аксиома...

– Ничего не понимаю, – честно призналась Ирина. – Вы о чем?..

– О медицинской карточке, – сказал Федор Филиппович. – Я не поленился проверить, и что бы вы думали? В кабинет доктора Мансурова тоже кто-то забрался в его отсутствие, и оттуда тоже пропала некая медицинская карточка, заведенная в тот же день и, что самое интересное, на того же пациента. Вы, случайно, не знаете человека, который ухитрился в течение одного дня побывать и в центре пластической хирургии, и в психиатрической лечебнице?

– Ой, – сказала Ирина.

– То-то, что "ой". Я бы даже сказал, ой-ой-ой. И ведь вы же, наверное, не придумали ничего лучше, как предъявить в обоих заведениях свой настоящий паспорт?

– У Мансурова – да, – упавшим голосом призналась Ирина. – А... ну, словом, там, у Сафронова, меня никто особенно не спрашивал, хочу я предъявлять паспорт или нет. Просто залезли в сумочку, взяли паспорт и записали данные в карточку...

– Отменно, – произнес генерал Потапчук с таким видом, словно это известие и впрямь доставило ему удовольствие. – А в центре пластической хирургии, насколько мне известно, в карточку в обязательном порядке вклеивают снимки – в профиль и анфас, чтобы потом, после операции, можно было сравнить. Во всяком случае, когда речь идет об операциях на лице, это правило должно неукоснительно соблюдаться. А поскольку вы постарались сделать все, чтобы ваша легенда выглядела правдоподобно...

– Я пошла и сфотографировалась, – запоздало поражаясь собственной глупости, пролепетала Ирина.

– Подытожим, – все с тем же странным удовлетворением в голосе сказал Федор Филиппович. – Здесь, в Питере, есть человек, для которого убийство уже стало вполне обыденным делом. Этот человек не останавливается ни перед чем на пути к своей цели, человеческая жизнь для него – ничто, пустой звук, а то и вовсе досадная помеха, которую надо поскорее устранить. Уверяю вас, Мансурова похоронили живьем вовсе не из какой-то особенной жестокости, а просто потому, что не придали этому значения – было безразлично, что он испытает перед смертью, да и мараться не хотелось... И вот этот человек теперь нацелен на вас. Он знает, что вы его ищете – вы сами ему об этом сообщили устами доктора Мансурова, – у него есть ваша фотография и ваш домашний адрес. Если бы не Глеб, у него была бы еще и запись вашего голоса, но, полагаю, он в ней не слишком заинтересован... Какие еще нужны аргументы, чтобы убедить вас покинуть город?

Ирина немного помолчала, стараясь преодолеть тягостное впечатление, которое произвела на нее речь генерала. Наконец ей это удалось – по крайней мере отчасти.

– Петербург – очень большой город, – сказала она. – Вы предлагаете мне уехать в Москву, а там, между прочим, я прописана. Как раз по тому адресу, который указан в паспорте.

– Во-первых, я не предлагал вам ехать в Москву, – сказал генерал. – Я предлагал уехать из Питера, а еще лучше – из страны. И потом, вы ведь представились Мансурову искусствоведом, не так ли? Жить в Петербурге, интересоваться живописью – интересоваться настолько, чтобы пойти на похищение картины да Винчи, – и не знать, кто такой профессор Андронов, – это, конечно, возможно, но маловероятно. А тот, кто имел честь знать вашего отца, наверняка слышал и о вас, да и в паспорте у вас так и написано: Андронова Ирина Константиновна, место рождения – город Санкт-Петербург... то бишь, простите, Ленинград. А узнать, где находится квартира покойного профессора, – дело техники. Так что вычислить вас – пара пустяков, вы сами сделали все, чтобы это было именно так. Поймите, я вас не пугаю, и геройство ваше мне ни к чему. Взгляните на вещи трезво...

– Сами напоили, а теперь требуете, чтобы я смотрела трезво, – попробовала отшутиться Ирина.

Потапчук опять продемонстрировал умение, которому Ирина немного завидовала: пропустил шутку мимо ушей. Он мастерски умел пропускать мимо ушей все, чего по тем или иным причинам не хотел слышать, причем делал это не демонстративно, а как бы нечаянно, как будто и впрямь не расслышал реплики собеседника.

– Охота на вас уже началась, – сказал Федор Филиппович, – и закончиться она может в любой момент, в любом месте и любым из множества существующих способов. Выстрел из-за угла, удар ножом в подворотне, подушка, которую положат вам на лицо, когда вы уснете, кастет, булыжник, петля... да все, что только можно себе вообразить. Но скорее всего это будет укол, сделанный где-нибудь в людном месте, при большом скоплении народа. Кто-нибудь, конечно, вызовет "скорую", но к ее приезду вы уже будете мертвы. Говорят, на миру и смерть красна, но я с этим не вполне согласен. Бессмысленная, бесполезная смерть остается бессмысленной и бесполезной, независимо от декораций.

– Не понимаю, – сердито произнесла Ирина, – зачем вы так старательно разжевываете элементарные вещи. Что я вам – пионерка?

– Иногда вы производите именно такое впечатление, – признался генерал. – Особенно когда принимаетесь отрицать очевидное и искать красивой смерти во имя большого искусства. Не надо, Ирина Константиновна. Вы умны и красивы, с вашим уходом этот мир станет хуже – совсем чуть-чуть, но все-таки хуже, а не лучше.

– Хорошо, – помолчав, согласилась Ирина, – вы меня убедили. Завтра же я уеду.

– Лучше было бы уехать прямо сегодня, – задумчиво проговорил генерал, – но вы выпили. А на то, как вы управляете автомобилем, страшно смотреть, даже когда вы трезвы.

– Вот я и говорю, – подхватила Ирина, – к чему бессмысленные жертвы? Решено, уеду завтра.

Федор Филиппович некоторое время разглядывал ее с крайне подозрительным видом.

– Как-то вы очень уж легко согласились, – сказал он наконец.

– А вы были достаточно убедительны, – заявила Ирина. – Легко быть убедительным, когда апеллируешь к инстинкту самосохранения!

– Да? – с огромным сомнением в голосе спросил генерал.

– Да, – ответила Ирина, постаравшись, чтобы это прозвучало как можно более твердо.

– Ну и хорошо, – сдаваясь, умиротворенно произнес Федор Филиппович.

Он взял со стола свой мобильный телефон, посмотрел на часы и недовольно проворчал:

– Ну что он там возится?

"Он" – это был, по всей видимости, Глеб Сиверов. Ирина поняла, что вопрос об ее отъезде решен окончательно и бесповоротно, поднялась и отправилась на кухню, чтобы приготовить Федору Филипповичу чай, а себе кофе. Воспользовавшись этим, генерал стал звонить Глебу – Ирина слышала его раздраженный и в то же время приглушенный голос, доносившийся из гостиной. То, что генерал Потапчук что-то скрывает от нее, ничуть не смутило Ирину. Она даже не почувствовала себя уязвленной, поскольку и без Федора Филипповича тем для размышления у нее было более чем достаточно, да и кое-какие секреты имелись...

А значит, они с генералом были квиты.

Глава 15

– Да, – сказал Глеб. – Да, Федор Филиппович, закругляюсь. Его уже увезли. Я просил, чтобы вскрытие сделали как можно скорее, но если вы по своей линии... Да, вот именно. Я? Да, практически закончил. Скоро буду. Целую.

Дисциплина и субординация не позволяли ему первым прервать соединение, так что Глебу пришлось-таки выслушать мнение генерала Потапчука о том, кого и куда ему следует поцеловать, после чего трубка наконец замолчала. Глеб рассеянно сунул ее в карман, нащупал в другом кармане сигареты и закурил, сидя на крылечке опустевшей дачи доктора Мансурова.

Ближе к вечеру туман заметно поредел, и в темнеющем небе над головой стали видны первые звезды. Машины – и труповозка, и та, на которой приезжала для осмотра места происшествия дежурная бригада питерского главка, – уехали, понятые и прочие зеваки разошлись. Лишь Андреич, хозяин гончей Альмы, бродил в отдалении, разыскивая собаку. Альма не отзывалась и не шла на зов – видимо, переживания этого страшного дня слишком сильно травмировали ее впечатлительную собачью натуру, и теперь она восстанавливала душевное равновесие, поедая в кустах какую-нибудь дрянь, как это заведено у собак.

Участковый, который из деликатности уходил в дом, давая Глебу возможность без помех поговорить с начальством, снова вышел на крыльцо. В зубах у него дымилась и воняла сигарета без фильтра, а в опущенной руке старлей Серегин держал полупустую бутылку коньяка – того самого "Хенесси", что Глеб видел в холодильнике.

– Рванешь? – поинтересовался он, протягивая Глебу бутылку.

– Это ж вещественное доказательство, – вяло напомнил Глеб.

– Чего ж его тогда тут оставили? – резонно возразил участковый. – Пальчики с бутылки сняли, так? А остальное никого не касается. Прохлопали – сами виноваты.

Глеб подумал, что питерские спецы действительно прохлопали – бутылку, конечно же, надо было забрать в лабораторию для анализа содержимого. Еще он подумал – лениво, как о чем-то постороннем и абсолютно неважном, – что эту ошибку надо бы исправить, но тут же мысленно махнул рукой: это действительно было неважно. Ему-то, в конце концов, какое дело до соблюдения всех тонкостей процедуры? Участковый прав: прохлопали – сами виноваты, тем более что в бутылке почти наверняка нет ничего, кроме отличного импортного коньяка...

– А тебя не смущает, что из нее покойник пил? – спросил он.

Участковый присел рядом с ним на ступеньку и зачем-то посмотрел бутылку на просвет.

– Не из горла же, наверное, – сказал он. – И потом, когда пил, он еще живой был...

– Это точно, – сказал Глеб. – Когда пил, был живой. Сначала выпил, потом помер, а не наоборот, это ты правильно подметил.

Рука участкового замерла, не донеся бутылку до рта.

– Ну и шуточки у тебя, – сказал он осторожно, держа злосчастную посудину на весу.

– Какая жизнь, такие и шутки. И с чего ты, вообще, взял, что я шучу?

Участковый повернул голову и внимательно всмотрелся в его лицо.

– Не шутишь, да? Ну и ладно.

Он решительно поднес бутылку к губам, сделал мощный глоток и зажмурился от удовольствия.

– Эх, хорошо! – сказал он. – Хотя все равно непонятно, почему он таких бешеных денег стоит. Вот я, к примеру, слыхал, что бывает шампанское по две тысячи долларов за бутылку.

– Бывает и дороже, – сказал Глеб.

– Да ну?! Вот я и думаю: из чего же это его надо делать, чтоб оно таких бабок стоило?

– Дело не в вине, а в людях, которые его пьют.

– Точно! Ты прямо мысли мои читаешь. С жиру бесятся люди, вот и все. Так я не понял, ты пить-то будешь или нет?

– Давай, – неожиданно для себя самого согласился Глеб.

– Вот это правильно, – одобрил его товарищеское поведение участковый. Он обтер горлышко рукавом и протянул бутылку Глебу. – Тем более человека помянуть надо по христианскому обычаю.

– Это еще вопрос, стоил ли он того, чтоб мы с тобой его поминали, – заметил Глеб. – Ты, вообще, как? Самочувствие в норме? Тошноты, рези в животе, жжения нет? Дыхание не затруднено, в сон не клонит?

– А? – не понял старлей Серегин, но Глеб уже отхлебнул коньяка и вернул ему бутылку. – А что это ты насчет того, стоил он там или не стоил?.. Чего он натворил-то, Хаджибекыч наш?

– Натворил или не натворил – большой вопрос, – сказал Глеб, – но что знал слишком много – это факт.

– Это про что же? – с острым профессиональным интересом спросил участковый.

– Неважно про что, – туманно ответил Глеб, – важно, что много.

Участковый понял намек и молчком приложился к бутылке. Глеб курил, глядя на черные силуэты сосен, будто нарисованные тушью на зеленоватой акварели вечернего неба. Неутомимый Андреич все еще бродил где-то поблизости, призывая свою излишне впечатлительную и недисциплинированную Альму. Самого его уже не было видно, но унылые, однообразные выкрики далеко разносились в тишине осеннего вечера, напоминая крики какой-то крупной ночной птицы.

– Ехать надо, – сказал Глеб, допив оставленный ему участковым на дне бутылки глоток. – Или ты хочешь заодно схарчить колбасу и огурцы?

– Вот кстати, – нисколько не обидевшись, спохватился участковый, – обесточить же надо, а то, чего доброго, сгорит тут все к чертовой матери. В похоронах и так веселого мало, а тут еще такой убыток... Жена-то у негр на пенсии, – добавил он, вставая и направляясь в дом.

Стало слышно, как он, бормоча и с грохотом что-то роняя, возится в сенях. Потом оттуда послышался звонкий щелчок выключенного рубильника, и Глеб, не оборачиваясь, по одному только запаху сапожного крема понял, что участковый вернулся.

По верхней линии, где асфальт и кирпичные заборы, светя фарами, проехала какая-то машина. Двигатель работал почти бесшумно, слышался только шорох шин по асфальту, да залаяла где-то знакомым голосом потревоженная собака. "Альма, Альма! – обрадованно закричал невидимый в сгущающихся сумерках Андреич. – Домой иди, упыриха бестолковая!"

Машина несколько раз мелькнула в просветах между домами и скрылась из вида. Она была большая, золотистая, приземистая и обтекаемая и имела, насколько смог рассмотреть Глеб, непривычный, совсем не европейский дизайн. "Социальное расслоение налицо", – вспомнил он слова участкового и сказал:

– Слушай, Серегин, ты, случайно, не в курсе, с кем наш покойничек тут общался? К кому в гости наведывался, кто к нему захаживал... Не знаешь?

Серегин запустил пятерню под фуражку и шумно поскреб в затылке.

– Трудно сказать, – медленно проговорил он. – Вообще-то, тут, на дачах, я больше имуществом интересуюсь. Здешние люди – не мой контингент. Мой – он больше по окрестным деревням, по свалкам... Ну, с Яковлевичем, наверное, общался, не без того.

– Это какой же Яковлевич?

– Да вон же он, только что мимо проехал, – сказал участковый, для наглядности ткнув пальцем в сторону верхней линии, – на "додже" своем... Тоже, понимаешь, машина... Бензин ведрами жрет да за каждую кочку брюхом цепляется – вот и вся машина. Только и радости, что по шоссе летает, как ракета, да салон кожаный – такой, что хоть ты свадьбу в нем играй, хоть поминки справляй. Ну, правда, Яковлевичу я не указ. Когда у человека столько бабок, сколько у него, участковый ему вроде уже и не человек, а так, холуй мелкий...

– Что, богатенький Буратино?

– Ну, не олигарх, конечно, но вполне. Дом у него здесь большой, каменный, с разными навороченными чудесами – ворота там автоматические, с дистанционным управлением, видеонаблюдение... Это снаружи. А как там внутри – не знаю, не был. Не приглашали меня, понимаешь, вовнутрь.

– Да, – сочувственно сказал Глеб, – от такого дождешься приглашения...

– Ну! – горячо подхватил участковый. – Что они с людьми делают, деньги эти проклятые, – это ж уму непостижимо! И ведь ясно же, что честно таких бабок ему в жизни не заработать, а что ты ему скажешь?

– Ну, работы разные бывают, – рассудительно заметил Глеб.

– Ага, разные, – ядовито согласился участковый. – Вот, возьми, к примеру, двух ментов – вроде меня, участковых инспекторов. Звание у них, предположим, одинаковое, выслуга лет одинаковая, участки тоже... Короче, близнецы-братья, только фамилии разные – у одного Иванов, а у другого, к примеру, Сидоров. И вот, значит, Иванов живет в однокомнатной хрущобе с женой, тещей и двумя детьми, на работу ездит в метро, а если какая служебная надобность, опять же, в троллейбусе толкается или вовсе одиннадцатым номером – пешкодралом, значит. А у Сидорова своя трехкомнатная квартира в новом доме, "десятка" только что с конвейера, дача на Финском заливе и каждый вечер новая телка, а бывает, что и не одна. Какой из этого вывод? Может, Сидоров лучше работает? Нет, не лучше. Может, он наследство получил? Нет такой информации! В чем же тогда соль-то? А я тебе скажу в чем. Соль тут, дорогой ты мой товарищ чекист, в том, что Иванов работает, а Сидоров зарабатывает. Понял?

– Не понял, – сказал Глеб. – Конечно, притча твоя понятна, но вот к чему ты ее рассказал – хоть убей, не соображу.

– Сейчас сообразишь, – пообещал старлей Серегин. – Вот покойного Хаджибековича дача, – он постучал ладонью по перилам крыльца. – Хорошая дача, ладная, хотя и не дворец. Вот машина, "сааб". Хорошая машина! Ну, так Хаджибекович и сам вроде не хрен собачий, а пластический хирург, заработки у него были – мама, не горюй!

– Ну?

– Ну! Вот, значит, Марат Хаджибекович, а вон, на верхней линии, Владимир Яковлевич, доктор Дружинин...

– Погоди. Доктор?

– Ну, а я ж тебе про что!.. Такой же хирург, работает в той же клинике, в той же самой операционной!..

Глеб чуть не присвистнул, но внешне остался невозмутим.

– Теперь понял, – сказал он. – Да, ты прав: социальное расслоение налицо. Так это сейчас повсеместное явление. Не понимаю, чего ты так раскипятился. Подумаешь, врач на лапу берет! Тем более пластический хирург. И зря Мансуров этого не делал. Честность в наше время – чистой воды атавизм, вроде копыт у кита или хвоста у человеческого младенца. Честный человек в наши дни – редкость, давно пора тебе это понять.

– Это-то я понимаю, – непримиримо проворчал участковый. – А все равно Яковлевич этот – сволочь. Нюхом чую, сволочь! Кстати, – оживился он, – надо его допросить!

– Не надо, – лениво возразил Глеб, стараясь не показать, как его напугало внезапно прорезавшееся в Серегине служебное рвение. – Ты же видишь, человек только что приехал...

– Да на такой машине я отсюда до Питера доеду и назад вернусь на полчаса раньше, чем уехал!

– Жалко, что мы только коньяк пили, – сказал ему Глеб. – Надо было еще самогоном залакировать, а потом уж идти показания снимать.

Участковый увял.

– Насчет коньяка – это верно, – сказал он. – Сунься к нему сейчас – завтра же в райотдел телегу накатает. Такого понапишет, что и во сне не привидится, а я потом доказывай, что не верблюд.

– Да плюнь ты на него, – сказал Глеб. – Даже если он и сволочь, как ты говоришь, это еще не значит, что он способен на убийство...

– А кто же способен, если не хирург? Чик – и нету...

– "Чик"... Ты видел, какую ямину в подвале выкопали? Да после такой работы у непривычного человека руки целую неделю будут трястись. А он, между прочим, хирург, у него операции, наверное, каждый день. Если он богатой клиентке фотокарточку этими своими руками попортит, телегой в райотдел дело не обойдется. Это, брат, судебный процесс, да какой!

– Действительно, – нехотя согласился участковый, – хирург, это да... Об этом я как-то... того, не подумал. Ладно, чего тогда сидеть? Ты ж в город хотел, да и меня, поди, жена уже заждалась.

– Жена – это еще куда ни шло, – поднимаясь со ступеньки, на которой сидел, сказал ему Глеб, – а вот если начальство...

Он был очень доволен, что участковый старлей Серегин внял доводам разума и не ринулся сию минуту допрашивать доктора Дружинина. В противном случае Глебу пришлось бы остановить его силой, вплоть до применения оружия, а этого ему очень не хотелось: участковый на поверку оказался совсем не плох для поселкового мента и не заслужил подобного обращения. Наоборот, у Глеба было предчувствие, что старлей Серегин сегодня сделал для возвращения "Мадонны Литта" больше, чем он сам, генерал Потапчук и Ирина Андронова, вместе взятые.

– Вы правильно поступили, милочка, что решили вернуться к родным пенатам, – говорила Валерия Захаровна, изящно помешивая чай старинной серебряной ложечкой. Она сидела в глубоком кресле, положив ногу на ногу, но спину при этом держала прямо. В свободной руке у нее дымилась тонкая сигарета, вставленная в неимоверно длинный, перламутровый с золотом мундштук, и Валерия Захаровна время от времени подносила ее к губам, чтобы сделать микроскопическую, тоже очень изящную затяжку. – Петербург был и остается настоящей и единственной культурной столицей России. А Москва... – Красивое одухотворенной, какой-то не теперешней красотой лицо Валерии Захаровны исказила легкая пренебрежительная гримаса. – Москва – это всего лишь большая деревня, а тамошний так называемый бомонд – это, простите, то, что наши прабабки называли "моветон".

Голос у нее был глубокий, отлично поставленный, а слова "бомонд" и "моветон" она выговаривала, как истая парижанка. Темно-каштановые, умело подкрашенные волосы были гладко зачесаны на прямой пробор и собраны в сложный, очень аккуратный узел на затылке, что позволяло видеть лебединый изгиб отягощенной бриллиантовым колье шеи и острый радужный блеск крупных бриллиантов в мочках ушей. Фигура и стать у нее были почти идеальные; выглядела Валерия Захаровна лет на двадцать восемь, от силы на тридцать, но ее выдавали руки – красивые, с узкими изящными ладонями и длинными холеными пальцами, эти руки были лет на двадцать старше лица. А если учесть суммы, которые Валерия Захаровна наверняка тратила на уход за этими руками, к названной цифре можно было смело приплюсовать еще лет пять, если не все десять. Да и разговаривала она совсем не так, как могла бы разговаривать даже самая богатая и избалованная всеобщим вниманием ровесница Ирины, – снисходительно, сверху вниз, как умудренная жизнью светская львица с несмышленой девчонкой. Она не говорила, а вещала, с усталым и умным видом изрекая банальности, и при этом каким-то непостижимым образом ухитрялась оставаться в рамках светских приличий.

– Разумеется, – продолжала Валерия Захаровна, попробовав чай, – Москва – это деньги. Но разве в деньгах счастье?

Ирина промолчала, не преминув еще раз оценить обманчиво простой покрой ее наряда и кажущуюся вполне естественной, если не смотреть на руки, юную свежесть красивого лица, которое стоило, наверное, как целый многоквартирный жилой дом в престижном районе любой из двух столиц. Оценивать украшения не требовалось – они говорили сами за себя, и это был язык астрономических чисел и приятельских отношений с людьми, о мимолетной встрече с которыми простой смертный не может даже мечтать. Валерия Захаровна была права, счастье не купишь за деньги; другое дело, что она уже успела забыть, если вообще когда-нибудь знала, какой бедой оборачивается порой их отсутствие.

– Простите, милочка, – перебила она себя и мило улыбнулась Ирине, – я, кажется, снова впадаю в менторский тон. Вам ли, родной дочери и достойной продолжательнице дела покойного Константина Ильича, не знать разницы между тупым довольством сытого желудка и высшим взлетом вечно неудовлетворенного, ищущего духа!

"Это надо запомнить, – подумала Ирина, – а лучше сразу записать. Пригодится для хвалебной статьи по случаю юбилейной выставки какого-нибудь патриарха отечественной живописи. Надо же, как завернула! И прямо с ходу, без подготовки... Впрочем, она скорее всего где-то прочла эту фразу и на всякий случай заучила наизусть".

Она поймала себя на том, что мыслит как какой-нибудь Глеб Петрович, но ничего не могла с этим поделать. Ей было известно об этой женщине и много и мало одновременно – слишком мало для того, чтобы до конца ее понять, и слишком много, чтобы верить хотя бы одному ее слову. Честно говоря, она была потрясена, узнав, с кем свела знакомство, потому что впервые услышала имя этой женщины от отца. Произнесено это имя было со сдержанной неприязнью, которая звучала в голосе профессора Андронова всякий раз, когда он в неофициальной обстановке говорил о власти и людях, стоящих у кормила. И упомянул его профессор, разумеется, в приватной беседе с коллегой, которому полностью доверял, а вовсе не с Ириной, которая в ту пору была еще слишком молода для таких разговоров...

Валерия Захаровна была вдовой очень крупного чиновника и уже на протяжении нескольких десятков лет вела праздную, заполненную лишь интригами и заботами о собственной внешности жизнь светской львицы – могущественной, недосягаемой, неприкосновенной, как святыня, не знающей ни в чем нужды и баснословно, неприлично богатой. О ее личной жизни ходили легенды даже тогда, когда был жив ее муж; когда же он наконец получил свою пулю, Валерия Захаровна развернулась во всю ширь. Она была фантастически щедра к своим фаворитам, которых ни у кого не поворачивался язык назвать просто любовниками, и беспощадна к врагам, особенно к молодым и красивым соперницам.

Ирина встретила ее совершенно случайно, в салоне ювелирных украшений, где пыталась излечиться от депрессии, вызванной почти суточным пребыванием в гостях у доктора Сафронова. Валерия Захаровна стояла, склонившись над витриной с драгоценными камнями, и ее точеный профиль был превыше всяческих похвал. Она не заметила Ирину – такие женщины никогда и никого не замечают, если им это не нужно, – зато Андронова заметила ее и стала упорно искать новой встречи. Ни в какую Москву, как обещала генералу Потапчуку, она, разумеется, не поехала, даже не собиралась: к тому моменту она уже знала, с кем имеет дело, успела завести с Валерией Захаровной знакомство и даже, как ни странно, между ними возникло что-то вроде дружбы. Похоже было на то, что по какой-то неведомой причине всемогущая Валерия Захаровна решила приблизить к себе дочь профессора Андронова, включить ее хотя бы на время в круг доверенных лиц – попросту говоря, своих личных живых игрушек. Наверное, до сих пор у нее еще ни разу не было своего собственного, карманного искусствоведа с громким именем и хорошей репутацией. Ирина, как могла, старалась ей подыграть, глядя на свою новоявленную покровительницу снизу вверх с восторгом и обожанием. К сожалению, она не могла понять, замечает ли Валерия Захаровна ее старания, – стареющей львице было не привыкать к таким взглядам...

Встречаясь с нею, Ирина не раз думала, что, очень может статься, роет себе яму, а может, и могилу, из которой потом будет невозможно выбраться. Ведь, в сущности, она пыталась использовать Валерию Захаровну, а такие люди не прощают подобных вещей. Она была из тех, чьи враги долго не живут, а если и живут, то очень незавидной жизнью – одинокие, в нищете и постоянном страхе. Ирина сто раз говорила себе, что бояться этого реликта давно забытых времен смешно и недостойно, но смешно ей почему-то не было – было страшно. Ее постоянно раздирали противоречивые желания: с одной стороны, очень хотелось выложить Валерии Захаровне все начистоту, задать прямой вопрос и покончить с этим неприятным делом, а с другой – хотелось позвонить генералу Потапчуку и рассказать все ему – пускай берет дело в свои руки или хотя бы посоветует, как быть.

Но она все тянула, не в силах выбрать один из двух вариантов, казавшихся ей одинаково неприятными, а главное – спорными. На самом деле дойти до финиша в этом забеге могла только она, и никто другой. Конечно, если бы Глеб Петрович, скажем, сумел понравиться Валерии Захаровне, тогда, может быть...

"Черта с два!" – думала Ирина всякий раз, когда ее посещала эта мысль, и чувство, которое она при этом испытывала, напоминало самую настоящую ярость. Воображение немедленно включалось и начинало рисовать сцены, от которых у Ирины сами собой сжимались кулаки и начинали мелко дрожать губы. Черта с два! Эта игрушка уважаемой Валерии Захаровне не достанется – по крайней мере, в качестве подарка от Ирины Андроновой она ей не достанется точно...

И потом, шансов у Глеба Сиверова было все-таки меньше, чем у Ирины, по той простой причине, что он был мужчиной. Конечно, в наше время люди свободно обсуждают друг с другом вещи, о которых раньше было не принято упоминать даже ночью, в постели, под одеялом. Женщины спокойно говорят о своем возрасте и количестве перенесенных пластических операций, некоторые даже гордятся этим, и все же... Все же Ирина считала, что это дело ей следует довести до конца самой. Сама начала, сама и закончит, а Сиверова можно будет подключить на последнем этапе – том самом, когда музы умолкают и начинают говорить пушки...

Короче говоря, с некоторых пор Ирина Андронова твердо уверовала в то, что нащупала ниточку, которая рано или поздно приведет ее если не к самой "Мадонне Литта", то к ее настоящему похитителю.

– Вы уж на меня, пожалуйста, не обижайтесь, – улыбаясь теплой, открытой улыбкой, продолжала Валерия Захаровна. – Никогда не замечала за собой склонности к поучениям, и вдруг, представьте... Это, наверное, возрастное. Видимо, в зрелом возрасте у каждого человека появляется потребность поделиться с молодыми опытом – как правило, увы, горьким.

– О каком возрасте вы говорите? – очень натурально изумилась Ирина.

– Полноте, милочка! – Валерия Захаровна рассмеялась, и смех ее был похож на звон хрустального колокольчика – такой же мелодичный, звонкий и бесстрастный. – Вы ведь тоже не двадцатилетняя дурочка, так зачем же ею притворяться? В вас есть настоящий стиль, у вас прекрасный вкус, при этом вы умны и, как любой достаточно компетентный работник искусства, обладаете зорким глазом... Простите мне этот безобразный оборот – "работник искусства". Это, знаете ли, тяжкое наследие супружеской жизни...

– Пустяки, – улыбнулась Ирина. – Ваши комплименты...

– Я не собиралась говорить вам комплименты! – перебила ее Валерия Захаровна. – Я всего лишь констатировала тот простой факт, что вы неглупы и обладаете хорошим зрением, а значит, просто не можете заблуждаться по поводу моего возраста, находясь всего в полутора метрах от меня. Ну, сколько мне, по-вашему, лет? Только, чур, говорить правду!

"Ты сама-то ее когда-нибудь говорила?" – подумала Ирина.

– Тридцать пять, – сказала она вслух.

– Я же просила говорить правду, – мягко напомнила Валерия Захаровна.

– Ну, тридцать восемь.

– Опять врете!

– Ну, хорошо... Не понимаю, зачем это все вам нужно, но... Хорошо! Сорок... два.

– Сорок восемь! – с торжеством воскликнула Валерия Захаровна.

– Не может быть! – ахнула Ирина.

Она знала, что Валерии Захаровне три месяца назад стукнуло пятьдесят четыре.

– Оставим эту тему, – со снисходительной улыбкой произнесла очень довольная произведенным эффектом Валерия Захаровна. – Она мне неприятна, хоть это именно я ее затронула. Слава богу, я лишена большинства психологических комплексов, однако собственная старость, согласитесь, совсем не тот, предмет, который приятно обсуждать. Конечно, молодость души важнее молодости тела, и все же, все же... У вас прекрасное собрание живописи, – объявила она, резко меняя тему, и с видом знатока огляделась по сторонам.

– Это коллекция отца, – сказала Ирина. – Я добавила к ней лишь очень немногое, и...

– А что именно? – заинтересовалась Валерия Захаровна.

Ирина поднялась из-за стола, стараясь двигаться как можно изящнее и грациознее, и пошла по комнате, легко касаясь кончиками пальцев массивных старинных рам.

– Вот этот Матисс, – говорила она, – этот Коро, ранний Брюллов...

– Я же говорила, у вас превосходный вкус, – похвалила Валерия Захаровна.

"Надо решаться", – подумала Ирина. В конце концов, именно для этого разговора она пригласила Валерию Захаровну в квартиру отца, рискуя быть замеченной людьми генерала Потапчука, и прежде всего Сиверовым, который умел видеть многое, сам оставаясь невидимым. Только здесь, в этих стенах, среди знакомых с детства картин старых мастеров, книг по искусству и бесчисленных антикварных безделиц, этот разговор мог быть уместным. Это был разговор, ради которого Ирина искала знакомства с Валерией Захаровной, и вот теперь время для него, кажется, настало.

– Вкус... – Ирина вздохнула. – К сожалению, в полной мере проявить этот самый вкус не всегда удается.

– Отчего же? – удивленно приподняв тонкие брови, спросила Валерия Захаровна.

Она уже докурила сигарету и теперь привычно рылась в сумочке, на ощупь отыскивая коробочку с мятными пастилками. Это была одна из ее привычек, которая сразу бросалась в глаза: выкурить сигарету, заесть ее мятной пастилкой, чтобы отбить запах табака, и тут же закурить очередную сигарету, за которой, как водится, последует еще одна мятная пастилка...

Ирину эта привычка очень раздражала, но раздражение пропадало без следа, стоило только взглянуть на склоненный над открытой сумочкой профиль Валерии Захаровны.

– То, что тебе действительно по вкусу, не всегда оказывается по карману, – ответила Ирина на поставленный вопрос.

Она догадывалась, какой будет реакция, и не ошиблась.

– Ну, милочка, жаловаться на нехватку денег – это довольно пошло, – пренебрежительно наморщив нос, заметила Валерия Захаровна и двумя пальцами очень изящно положила в рот мятную пастилку. – Нынче, кого ни спроси, всем не хватает денег, – добавила она, посасывая и чуть слышно причмокивая. – Надо либо добывать деньги, либо умерить аппетит. Я не права?

– Правы, разумеется. – Голос Ирины прозвучал твердо, без восторженного придыхания и заискивающих ноток, что заставило Валерию Захаровну вздернуть подбородок и как-то по-новому, внимательно и остро, посмотреть на нее. – Но мы говорили не об аппетитах, а о вкусе. Мне нравятся старые мастера – Рубенс, Тициан, Караваджо... Леонардо, наконец. Это не модно, но...

– Леонардо выше моды, – произнесла Валерия Захаровна каким-то не своим, глухим и низким голосом.

– Именно это я и хотела сказать, – кивнула Ирина. Она нарочно отбросила маску притворной почтительности и держалась так, как привыкла держаться – спокойно и уверенно, как специалист, говорящий о близком ему предмете. Учитывая личность собеседницы, это была смелость, граничащая с безумием, но риск пока что себя оправдывал: Валерия Захаровна смотрела на Ирину с выражением живой заинтересованности и пристального внимания – вот именно как на специалиста, дающего необходимую и очень полезную консультацию. – Леонардо настолько выше моды, что мечтать о приобретении его работы – пустая трата нервных клеток. Его картины просто не имеют цены... Говоря о цене, – уточнила она, – я имею в виду рыночную стоимость. Леонардо принадлежит всему человечеству, хотя...

– Хотя? – вкрадчиво промурлыкала Валерия Захаровна.

– Мне, искусствоведу и, как вы выразились, дочери своего отца, не пристало говорить такие вещи...

– Но ведь здесь, кроме нас с вами, никого нет, – напомнила Валерия Захаровна. – Совсем никого! А я никому не скажу, честное слово. Со мной вы можете быть полностью откровенной, милочка. Я сразу угадала в вас родственную душу и чем дольше слушаю вас, тем больше убеждаюсь, что не ошиблась. Мы с вами говорим на одном языке, так, прошу вас, не стесняйтесь сказать то, что думаете!

Ирина улыбнулась, постаравшись сделать это как можно суше и ироничнее.

– То есть вы тоже считаете, что человечеству в основной его массе Леонардо не очень-то и нужен?

Валерия Захаровна звонко прищелкнула пальцами.

– Вот! – воскликнула она, ввинчивая в мундштук очередную сигарету. – Вот то, что я ожидала услышать! Это моя собственная мысль, выраженная предельно сжато и исчерпывающе. Человечество! Что это такое – человечество? Просто протоплазма, жрущая и размножающаяся протоплазма! Бессмысленно кишащие паразиты, понятия не имеющие, зачем они живут, и яростно грызущие друг другу глотки в бессмысленной борьбе за лишний кусок. Я не говорю о первобытных племенах, но возьмите вы так называемые цивилизованные народы! Даже здесь, в Петербурге, наверняка найдется немало людишек, которые даже не слышали имени Леонардо, не говоря уж о том, чтобы знать, кто он такой. Да и всем остальным он, по большому счету, ни к чему. Леонардо – гений, избранный, и искусством его должен беспрепятственно наслаждаться узкий круг избранных – тех, кто ценит величие духа превыше своего брюшного сала!

Она взяла в рот кончик мундштука, сделав это порывисто, но, как всегда, очень изящно и где-то даже эротично, помедлила секунду, будто ожидая, когда ей поднесут огня, а потом, спохватившись, принялась чиркать колесиком зажигалки. По тому, как она закуривала, видно было, что затронутая тема ее по-настоящему взволновала. Но, даже будучи взволнованной и занимаясь таким прозаическим делом, как раскуривание сигареты, она не забыла повернуться к Ирине левым профилем и слегка наклонить голову. "Ну, еще бы! – подумала Ирина. – Наконец-то ей попался человек, способный по достоинству оценить то, что она с собой сделала!"

– Оставим это, – изящно выпустив в сторону струю дыма, произнесла Валерия Захаровна. – Когда я думаю, до чего несправедливо и глупо устроен этот мир, у меня сразу портится настроение. А когда я не в духе... Ну, словом, лучше вам, милочка, этого не видеть. Скажите-ка лучше, какая из работ мастера вам больше всего по душе?

– На этот вопрос очень трудно ответить, – медленно произнесла Ирина, справившись с желанием сказать напрямик то, что думала. – Это все равно что спрашивать у ребенка, кого он больше любит – маму или папу. И потом, я испытываю некоторое смущение...

– Смущение, да? – Валерия Захаровна снова рассмеялась своим ледяным хрустальным смехом и отработанным, точно рассчитанным, плавным жестом сбила пепел с сигареты в старинную бронзовую пепельницу. – А вы не смущайтесь. Я ведь вижу, как вы на меня поглядываете. Может быть, я вам кого-то напоминаю?

Ирина слегка опешила, поскольку не ожидала такого быстрого результата. Конечно, неудовлетворенное тщеславие – вещь серьезная, похлеще динамита, но все-таки... Она готовилась к долгой, планомерной осаде, а Валерия Захаровна, образно выражаясь, сама распахнула ворота, чтобы впустить победителя, и даже не столько впустить, сколько втащить его, супостата, в эти самые ворота за шиворот.

Впрочем, решила Ирина, особенно удивляться тут нечему. Не надо забывать, с кем имеешь дело... милочка. Она же просто привыкла без раздумий протягивать руку и брать все, чего ей захочется, – машину так машину, мужчину так мужчину... Она не умеет стесняться – то ли разучилась за столько лет, то ли вовсе никогда не умела. Сейчас ей позарез нужен человек, который выразил бы искренний восторг по поводу проделанного ею фокуса – компетентный человек с хорошим зрением, который увидит все сам, без подсказки, и чей восторг будет действительно искренним, потому что человек этот просто помешан на Леонардо.

Она поняла, что тянуть больше нельзя. Если Валерии Захаровне придется самой произнести заветные слова – а она уже в шаге от этого, – все будет испорчено: в зорком искусствоведе, знатоке и ценителе творчества да Винчи, просто отпадет нужда. С таким же успехом Валерия Захаровна могла бы в двух словах объяснить кому-нибудь из своих бойфрендов, на кого она, по ее мнению, похожа, и тот, не будь дурак, закричал бы: "Господи, а я-то думаю, кого ты мне напоминаешь?!" – и все пошло бы как по маслу, с бурными восторгами, ахами, охами, закатыванием глаз и заключительной постельной сценой, тоже, разумеется, бурной... Вот уж действительно "в постели с Мадонной"!

Всем своим видом изобразив глубокое смущение, потупив взор, Ирина пролепетала:

– Вы... Я... Я не знала, как вам сказать... Видите ли, я искала знакомства с вами именно из-за вашего сходства с...

– С персонажем вашей любимой картины, – закончила за нее Валерия Захаровна. – Не так ли, милочка?

Ирина заставила себя посмотреть прямо в ее прозрачные, многоопытные глаза, не хуже рук выдававшие возраст одним лишь своим выражением, и медленно кивнула.

Глава 16

– Ну, что у тебя? – спросил Федор Филиппович, потирая над включенной газовой конфоркой озябшие ладони.

За окном в сгущающейся темноте медленно кружили белые мухи. Газ негромко шипел, ровное пламя казалось неподвижным, будто вырезанное из раскрашенного картона, и, лишь приглядевшись, можно было заметить легкое дрожание синевато-оранжевых язычков.

– А ничего, – хладнокровно ответил Глеб Сиверов, ловко разливая кофе из медной турки, только что снятой с огня. Поставив турку на выключенную конфорку, он подвинул одну из чашек Федору Филипповичу: – Угощайтесь, товарищ генерал.

– Ничего – это, братец, пустое место, – проворчал Федор Филиппович, неодобрительно глядя на чашку, как будто это не Глеб, а она была виновата в том, что расследование зашло в тупик. – Ты чем занимался без малого три недели? По ресторанам ходил?

– В том числе и по ресторанам. – Глеб взял свою чашку, отошел вместе с ней к окну, привалился задом к подоконнику и сделал осторожный глоток, как будто сомневаясь во вкусовых качествах сваренного им же самим напитка. Вкусовые качества его, похоже, устроили. Почмокав губами и удовлетворенно кивнув, он сделал еще один глоток, побольше первого, и только после этого заговорил снова: – Как в песне поется: где я только не был, чего я не отведал...

Наугад протянув руку, он дернул за шнур и с треском опустил жалюзи. Горизонтальные планки скрыли ненастную мглу за темным оконным стеклом, и в кухне сразу стало как-то особенно тепло и уютно. Федор Филиппович расстегнул пальто, прихватил свою чашку и, подобрав полы, боком присел на табурет у стола.

– Скверно, Глеб Петрович, – сказал он. – Ну просто из рук вон!

– А я и не говорю, что хорошо, – покорно согласился Сиверов. Поставив чашку на подоконник, он закурил, снял темные очки и спрятал их в нагрудный карман. – Честное слово, товарищ генерал, меня уже давно подмывает пойти, взять этого чудо-доктора за загривок и пару раз хорошенько ахнуть ученой мордой об стол. Небось сразу заговорит.

– А ты напиши рапорт о переводе в патрульно-постовую службу, – посоветовал Федор Филиппович. – Получишь красивую форму, новенькую дубинку и будешь ею алкашей по спинам дубасить в свое удовольствие. Вроде и обществу служишь, и руки любимым делом заняты, и голова свободна – ни забот, ни хлопот, милое дело!

– Красиво излагаете, – вздохнул Сиверов. – Попробовать, что ли?

– Ну-ну, – проворчал генерал. – Есть золотое правило: не начинать никаких новых дел, не разобравшись сперва со старыми. Так что, братец, сначала найди мне картину, а потом – хоть в патрульно-постовую, хоть в вертухаи, хоть в дворники. – Он отхлебнул кофе, нашел его чересчур крепким и отодвинул чашку. – А может, этот Дружинин тут действительно не при делах?

– А больше некому, – возразил Глеб. – Ну некому! Что работали вместе, он не отрицает. Что в гости друг к другу похаживали – признает. Согласитесь, это было бы глупо – отрицать очевидные факты... Он даже не отрицает, что был в тот день на даче – слушал музыку, смотрел телевизор, читал...

– Целый день?

– А что? Работа у него напряженная. Имеет человек право после такой работы хотя бы в выходной день расслабиться – ничего не делать, ни о чем не думать? Забор высокий, шторы плотные – ничего не вижу, ничего не слышу, ничего никому не скажу... Ребята из здешнего главка и так и этак пытались его поймать, программу телепередач наизусть вызубрили, по-всякому его путали, а он – ни в какую. Кроме того, уже на второй допрос, когда сообразил, откуда ветер дует, этот Айболит явился с личным адвокатом. Это, скажу я вам, тот еще волчара! Три десятка лет улаживает дела самых высоких семей славного города на Неве, с него где сядешь, там и слезешь... Он, видите ли, не усматривает в действиях своего клиента ничего противозаконного!

– А улики?

– Ноль. В машине Мансурова отпечатков его пальцев нет, на бутылке, из которой покойник пил перед смертью, их тоже не обнаружили... На лопате, которой Мансурова закопали, их, естественно, тоже нет. Правда, внутри дачи они имеются, так ведь он и не отрицает, что бывал у коллеги в гостях. На похоронах Мансурова такую речь толкнул – даже некоторые мужчины плакали, клянусь, своими глазами видел. И с кладбища, заметьте, ушел, поддерживая вдову под локоток. Держится спокойно, с достоинством – дескать, все понимаю, это ваша работа, убийца должен понести заслуженное наказание, но вы, ребята, не в том месте землю роете...

– М-да, крепкий орешек, одно слово – хирург... А что он говорит по поводу весеннего эпизода?

– Смеется нам в лицо. Сидел в городе, работал – за себя и, сами понимаете, за Мансурова, который в это время был в Гааге, – загородный дом посещал наездами, к даче коллеги не подходил на пушечный выстрел и понятия не имел, что там, оказывается, кто-то живет в отсутствие хозяина. Ни с кем из группы Васильева никогда не пересекался... А между тем, Федор Филиппович, это ведь именно он рекомендовал кандидатуру Мансурова для участия в том международном симпозиуме. Туда хотели отправить его самого, но он отказался – проявил, так сказать, благородство. Дескать, чем Мансуров хуже? Ну, в такой ситуации, сами понимаете, начальство ни на чем не настаивает: не хочешь – не надо, сиди дома, раз такой благородный... Короче говоря, я бы его давным-давно шлепнул. Только ведь покойник нипочем не скажет, куда картину подевал.

– Прелестно, – проворчал генерал Потапчук. – Только, знаешь, что мне кажется? Мне, Глеб Петрович, кажется, что я только что выслушал довольно подробный отчет о работе местного уголовного розыска. А вот отчета о твоей собственной работе я пока не слышал. Чем ты тут занимался? Во время допросов за занавеской прятался?

– Было такое дело, – сознался Глеб. – Но это все присказка. Когда я понял, что колоться Дружинин не намерен, я вплотную занялся им самим и его окружением. Побывал, как водится, в гостях, просмотрел содержимое компьютера...

– И?

– Тоже по нулям. Никаких подозрительных предметов, не считая коллекции женских трусиков в бельевом шкафу и стопки эротических журналов на полке. Да и странно было бы, если бы мне удалось обнаружить "Мадонну Литта", как когда-то обнаружили "Джоконду", в чемодане под кроватью.

– А еще лучше – на стене в гостиной, – сказал Федор Филиппович.

– Ну, это вообще был бы подарок судьбы! Но – увы...

– А компьютер?

– Операционная система полностью переустановлена буквально месяц назад. Само по себе это довольно подозрительно, хотя криминала тут, естественно, никакого – эти системы нуждаются в регулярной переустановке, это нормальная процедура, без которой память машины засоряется обрывками старых файлов и программ и попросту перестает удовлетворительно работать. Но после этой нормальной процедуры восстановить стертую информацию не сможет даже сам господь бог, так что компьютер – пустой номер.

– А на работе?

– То же самое. Полная переустановка всех компонентов операционной системы, и притом, заметьте, едва ли не в тот же день, когда аналогичная процедура была произведена с его домашним компьютером. И спрашивать, почему он так поступил, бесполезно. Скажет, что всегда так делает – имеет на это конституционное право, и весь разговор. И что дальше? Спросить, что у него там было, в старых файлах? Доктор Дружинин – человек в высшей степени вежливый и обходительный, так что, возможно, он и не откажется нам об этом рассказать. Он нам такого порасскажет! Проверить-то его слова невозможно...

– Да, – сказал Федор Филиппович, – поработал ты на славу. С таким же успехом можно было вообще не работать, а вот именно ходить по ресторанам и просаживать казенные денежки в казино.

– Так точно, – смиренно подтвердил Глеб. – Правда, в его загородном доме есть одно помещение, которое я не успел осмотреть до конца. Кстати, я вам говорил, что на втором этаже у него оборудована операционная?

– Впервые слышу, – сказал Федор Филиппович. – Незаконная медицинская практика?

– Похоже на то, – кивнул Глеб. – Хотя часто посещаемым это место не выглядит. Полный набор самого современного оборудования, стерильная чистота, ни одного постороннего предмета и, что довольно странно, никаких медикаментов.

– Не вижу ничего странного, – проворчал генерал. – Кто же станет хранить наркотики в доме, куда может забраться любой проходимец?

– Так уж и любой, – не обиделся Глеб. – Это, чтоб вы знали, было очень непросто. Кроме того, вору там и без медикаментов раздолье. Одно медицинское оборудование потянет... нет, я даже боюсь предположить на сколько. Но уверен, что в клинике, где он работает, аппаратура пожиже. Как минимум, не такая новая...

– Это уже шерсти клок, – одобрительно проворчал Потапчук. – Лишение права заниматься медицинской практикой – это угроза...

– Вы еще скажите про сокрытие налогов, – предложил Слепой. – Мы же не в Америке! И потом, надо сначала доказать, что он там людей режет, а не крыс или каких-нибудь морских свинок. Не пойман – не вор, а оборудование может купить каждый, у кого есть на это деньги.

– И какие!

– Это уже другой вопрос. Деньги действительно большие, и решительно непонятно, откуда они взялись. Притом оборудование новенькое. Я смотрел таблички с техническими данными – знаете, такие металлические, на задней стороне... Так вот, самый пожилой прибор выпущен в прошлом году, а есть и такие, что сошли со сборочного конвейера нынешней зимой.

– Занятно, – сказал Федор Филиппович. – Узнать бы, когда он все это приобрел.

– Так он вам и сказал. Вы еще спросите зачем.

– А ты не иронизируй! Бездельничаешь тут, как этот... Что ты говорил про помещение, которое не успел осмотреть?

– О! – сказал Глеб и с воодушевлением хлебнул кофе. – Это, товарищ генерал, особый разговор! Такое, знаете ли, не каждый день увидишь. Захожу это я к нему в гараж...

* * *

Глеб спустился в гараж и с интересом огляделся по сторонам. Гараж мало чем отличался от остальных помещений этого просторного, построенного на совесть, красивого, чисто прибранного, уютно обставленного дома. Здесь тоже царил идеальный порядок, прямо как в операционной или на дорогой станции технического обслуживания. Ровные, без трещин, оштукатуренные стены цвета слоновой кости, гладкий бетонный пол без единого пятнышка пролитого масла, удобный, чисто прибранный верстак с укрепленной над ним лампой дневного света, тиски и сверлильный станок, выглядящие так, словно к ним никто не прикасался с самого дня покупки, аккуратные стеллажи с инструментами, какими-то баночками, канистрами и прочей дребеденью, которая, согласно расхожему мнению, жизненно необходима каждому автолюбителю. Были времена, когда без всей этой чепухи автомобилистам действительно приходилось туго. Но с тех пор, как народ начал активно пересаживаться на иномарки, количество гаражей, похожих на автомастерские в миниатюре, резко пошло на убыль. Доктор Дружинин ездил на иномарке, причем машина у него была хорошая, новая, но в гараже у него имелось все, что необходимо для мелкого ремонта. Видимо, до того, как пересесть за руль "доджа", Владимир Яковлевич не один десяток лет крутил баранку каких-нибудь "Жигулей", а то и "москвича", отсюда и привычка не расставаться с инструментами...

В расположенные под самым потолком узкие, как амбразуры, горизонтальные окна проникало достаточно дневного света, и чуткие глаза Слепого не нуждались в дополнительном освещении. В дальнем углу стопкой, одно на другом, лежали колеса – фигурные литые диски из покрытого сверкающим хромом титанового сплава, обутые в низкопрофильную спортивную резину. Судя по рисунку протектора, доктор Дружинин был дисциплинированным водителем и уже сменил летние колеса на зимние.

Глеб прошелся по гаражу, бесцельно трогая разные предметы и заглядывая в темные углы. Ничего интересного он здесь не обнаружил, да и не ожидал сюрпризов: кто же станет прятать в гараже картину, которой больше пятисот лет? Какой-нибудь тихий сумасшедший, помешавшийся на да Винчи и плохо соображающий, на каком свете находится, может, и стал бы. Но у тихих сумасшедших не бывает таких гаражей; у них, как правило, вообще ничего не бывает, кроме старушки мамы, которая проверяет, застегнута ли верхняя пуговка на их рубашке, кормит их с ложечки и вытирает слюни...

Он заглянул в яму, но и там не было ничего, кроме гладких оштукатуренных стен, чистого бетонного пола да пары осветительных плафонов, забранных стальными решетками.

На этом осмотр загородного дома доктора Дружинина можно было считать оконченным. Пользуясь отсутствием хозяина, Глеб облазил его весь, от чердака до подвала, но единственным, что он нашел, была современная операционная на втором этаже, выглядевшая так, словно ею никогда не пользовались. Эта операционная, а также гараж с тисками, сверлильным станком и прочими совершенно ненужными доктору Дружинину предметами характеризовали его как человека в высшей степени запасливого, хозяйственного и предусмотрительного. Операционная... Ну что – операционная? Может быть, ему просто приятно иногда зайти туда, постоять среди всех этих автоклавов, ламп и столов с подогревом – просто постоять, наслаждаясь сладким, упоительным чувством собственности. Вот, дескать, все это – мое, и ничье больше, и, если придет день, когда все это понадобится, оно – вот оно, под рукой, в полной боевой готовности...

С точки зрения среднестатистического обывателя это выглядело не совсем нормально, но ведь среднестатистических людей не бывает в принципе, а уж пластический хирург Дружинин и вовсе не подходит под это определение. Он – личность сложная, выдающаяся, а следовательно, имеет полное право на маленькие причуды.

Глеб вспомнил собственный тайник с оружием. Тоже причуда, особенно если учесть характер дел, которыми он в последнее время занимается. Для такой работы вполне достаточно пистолета, самого обыкновенного отечественного "Пимки" – ПМ. Но в потайном сейфе агента по кличке Слепой до сих пор хранился арсенал, с которым, если выбрать хорошую позицию, можно отбиться от целого батальона... Ну и как это должно выглядеть с точки зрения среднестатистического обывателя? Какой из двоих чудаков, с его, обывателя, точки зрения, хуже и опаснее – хирург Дружинин или стрелок Сиверов? Оба хороши, конечно, но Сиверов, наверное, покажется обывателю страшнее...

"Странная параллель, – подумал Глеб, стоя над пустой ямой. – А впрочем, не такая уж и странная, если хорошенько подумать. Если что-то и отличает нас с доктором Дружининым от так называемых обывателей, так это вольное обращение с человеческими жизнями: он убивает людей, и я их тоже убиваю. Что? Причастность Дружинина ко всем этим убийствам не доказана? Ну, ребята!.. Пусть-ка кто-нибудь попробует доказать мою собственную причастность хоть к чему-нибудь. Если на то пошло, меня вообще нет на белом свете, а я – вот он, стою посреди чужого гаража со стволом в кармане и придумываю, как бы это мне половчее ущучить хозяина, отобрать у него краденую картину и прострелить ему, мерзавцу, башку, чтоб неповадно было картины воровать... А картина и все остальное – его рук дело. Я это нутром чую, прямо как старлей Серегин. Уж очень много странностей вокруг доктора Дружинина – слишком много для законопослушного пластического хирурга..."

Где-то неподалеку залаяла собака. Лай показался Глебу знакомым.

– Альма, – одними губами произнес он, – шла бы ты, собака, домой.

Альма не послушалась – ее лай раздался снова, уже намного ближе, и тут Глеб расслышал сквозь него негромкое ворчание двигателя, работающего на малых оборотах, и шорох протекторов по мокрому асфальту подъездной дороги. Он насторожился, вслушиваясь в приближающиеся звуки, и потянулся за пистолетом, но тут же отдернул руку, подумав: а в кого, собственно, я собрался стрелять?

Шорох шин смолк, но двигатель продолжал негромко урчать где-то совсем близко – едва ли не прямо за забором загородной резиденции господина Дружинина. Потом противно заныл электромотор, залязгало, неохотно расходясь в стороны, железо, и Глеб понял, что это открываются въездные ворота в кирпичном заборе – те самые, автоматические, которые участковый Серегин считал признаком небывалого, неприличного, явно криминального богатства.

Как только Глеб это сообразил, ожили электромоторы внутри гаража. Пластинчатые стальные ворота дрогнули и медленно поползли вверх. Их нижний край оторвался от бетона всего лишь на пару сантиметров, а Глеб уже сидел, скорчившись, на дне ямы, в том ее конце, что был ближе к воротам и где сидящий за рулем человек не смог бы его заметить даже при всем своем желании.

Положение складывалось незавидное, а главное, было непонятно, откуда оно вдруг взялось, это положение. Перед тем как отправиться сюда, Глеб поинтересовался расписанием доктора Дружинина и узнал, что у того на сегодня назначена довольно сложная и продолжительная операция. Неужто справился раньше времени? Или это вообще не он?

Ворота открылись до конца, стоявшая за ними машина газанула, взвизгнув покрышками по мокрым бетонным плитам двора, и, сбросив обороты, тихо вкатилась в гараж. Она двигалась задним ходом, и это был вовсе не громадный золотистый "додж" Дружинина, а маленький округлый ярко-желтый "пежо-206", удобный и экономичный городской автомобильчик, за рулем которого мужчина, да еще такой солидный и обеспеченный, как Владимир Яковлевич, смотрелся бы довольно странно.

"Пежо" осторожно пятясь, вполз на яму, на мгновение озарил ее мрачным кровавым отблеском тормозных огней, и его двигатель замолчал. Глеб услышал характерный звук, с которым водитель затянул ручной тормоз, затем щелкнул замок левой дверцы, и на бетонный пол в нескольких сантиметрах от лица Сиверова ступила нога.

Глеб удивленно приподнял брови: нога была женская, в черном немодном, но практичном сапоге на низком квадратном каблуке. Слегка забрызганное грязью голенище было до половины прикрыто полой длинного пальто. Оно было из толстой шерстяной ткани в мелкую черно-белую елочку, и Глеб подумал, что уже не помнит, когда такая расцветка вышла из моды.

Вслед за первой ногой, как и следовало ожидать, появилась вторая. Машина качнулась и немного приподнялась на амортизаторах, избавившись от груза. Негромко клацнула, захлопнувшись, дверца, и старомодные черные сапоги двинулись прочь от автомобиля, но не к двери, через которую Глеб проник из дома в гараж, а куда-то в угол – кажется, к стеллажам с инструментами.

Когда женщина дошла до стеллажей, она стала видна Глебу почти целиком – прямое и длинное, как кавалерийская шинель без хлястика, старомодное пальто, полностью скрывающее фигуру, черные сапоги на низком каблуке и больше ничего. Сапоги на глаз были размера этак сорок первого или даже сорок второго, так что под всем этим нарядом мог скрываться кто угодно, в том числе и сам доктор Дружинин, решивший, как некогда глава Временного правительства Керенский, бежать из Питера в дамском платье.

При всей своей абсурдности мысль эта показалась Глебу не лишенной смысла. В конце концов, что могло понадобиться какой-то плохо одетой и явно не блещущей молодостью и красотой тетке в гараже неженатого доктора Дружинина? Что она там делает возле полки с инструментами? Глеб довольно внимательно осмотрел полку и мог бы поклясться, что там нет ничего интересного.

Он вытянул шею, стараясь рассмотреть незнакомку получше, и едва не зашипел от боли, коснувшись виском горячего глушителя. Рассмотреть ему так ничего и не удалось – для этого нужно было выбраться из-под машины с риском быть замеченным.

Ему были видны только локти женщины, которая, казалось, что-то искала на одной из полок. Приглушенно стукнуло железо, раздался знакомый скребущий звук, какой бывает, когда кто-то пытается на ощупь попасть ключом в замочную скважину, затем послышался едва различимый металлический щелчок, и Глеб беззвучно ахнул: снизу доверху набитый железом, явно дьявольски тяжелый стеллаж легко и бесшумно повернулся вокруг невидимой оси, открыв спрятанный за ним темный дверной проем.

Щелкнул выключатель, и темный проем осветился. Глеб увидел кусочек наклонного бетонного потолка и треугольный клочок неоштукатуренной кирпичной стены. Женщина без колебаний вошла в узкий проход и начала спускаться – по лестнице, надо полагать, поскольку наклонных пандусов такой крутизны в природе не существует. Глеб успел разглядеть прямые, казавшиеся чересчур широкими из-за поролоновых вставок плечи и черную шляпку, похожую на перевернутый цветочный горшок. Дама казалась довольно высокой; Глеб представил, каково ей было сидеть за рулем крошечного "пежо" в этой своей шляпке, и порадовался, что родился мужчиной и что времена, когда считалось неприличным появляться на людях без цилиндра, давно канули в Лету.

Он прислушался. Подошвы старомодных черных сапог размеренно шаркали по ступенькам, и Глеб заметил, что считает шаги. Он насчитал восемнадцать ступенек, и только после этого там, внизу, негромко скрипнула дверь.

Сиверов одним плавным бесшумным движением выбросил свое послушное тело из ямы и скользнул к потайной двери. За ней, как он и предполагал, открывался длинный наклонный проход, довольно крутой, с бетонным потолком и грубыми кирпичными стенами. Из-за крутизны этого потайного лаза низ лестницы был ему не виден; Глеб прислушался, ничего не услышал и решил рискнуть.

Он боком проскользнул в полуприкрытую дверь, мимоходом отметив про себя, что замок здесь серьезный, так называемый крабовый, фиксирующий подвижный стеллаж аж в восьми точках – по две сверху, снизу и с боков. Такие замки не ставят на двери чуланов для веников и швабр или погребов для хранения картошки. Да и какая к черту на дружининском газоне может быть картошка? Здесь для нее не та почва, не тот климат и, главное, не тот человек. За время, необходимое для окучивания пары картофельных грядок, доктор Дружинин может заработать столько денег, что их хватит на приобретение пары "КамАЗов" отборной картошки. И даже, если подумать, вместе с самими "КамАЗами". Только на кой черт ему такая прорва картошки, не говоря уж о "КамАЗах"?

Развлекаясь подобными рассуждениями, Глеб тихонько спустился по лестнице и обнаружил еще одну дверь – тяжелую, железную, без затей выкрашенную грязно-рыжей половой краской и оснащенную мощным засовом. Дверь была полуоткрыта, засов отодвинут, и в его проушине торчала дужка здоровенного амбарного замка, откуда свешивалась, тихонько покачиваясь, внушительная связка ключей. Глеб посмотрел на эту связку, жалея, что у него нет при себе пластилина: несколько слепков открыли бы ему беспрепятственный доступ в этот гостеприимный дом в любое удобное для него время.

Отбросив пустые сожаления, он осторожно просунул голову в щель и осмотрелся. Его взору открылось квадратное помещение с низким беленым потолком и неровно оштукатуренными стенами. В одном углу стояла голая солдатская койка с рыжей от ржавчины и наверняка очень скрипучей панцирной сеткой, в другом виднелся древний, но несокрушимо крепкий раздвижной круглый стол, какие выпускала отечественная промышленность где-то в пятидесятых годах прошлого века. Под столом стоял одинокий, явно знававший лучшие времена табурет, а на столе, придвинутый к самой стене, скучал переносной телевизор с покрытым толстым слоем пыли экраном. Рядом с кроватью стояла обшарпанная больничная тумбочка с настольной лампой без абажура, в полумраке открытой ниши непристойно белел унитаз без сиденья, а рядом с нишей к стене была привинчена жестяная раковина умывальника. Здесь было голо, уныло и грязновато, на бетонном полу валялся какой-то мелкий мусор, тянувшиеся вдоль стен трубы обросли мохнатой грязью и паутиной, и вообще данное помещение производило довольно тягостное впечатление, напоминая заброшенную тюремную камеру.

В дальнем углу виднелась еще одна приоткрытая дверь, на этот раз вполне обыкновенная, деревянная, из которой на замусоренный пол неосвещенной камеры падал косой треугольник тусклого электрического света. Оттуда слышалась какая-то глухая возня и позвякивание – то металлическое, то вдруг стеклянное. Идти туда было рискованно, а не идти – глупо: это лишило бы визит сюда всяческого смысла. Ну, потайной подвал, переоборудованный под жилье... Что это дает, что из этого следует? Да ничего! Подумаешь, койка и унитаз! Может, Дружинин – параноик и оборудовал себе здесь персональное убежище на случай бомбардировки окрестностей Питера чеченской авиацией!

Приняв решение, Глеб бесшумно, как тень, двинулся вперед. Вскоре он был уже возле двери, откуда падал свет, и подглядывал в щель рядышком с дверной петлей.

К счастью, эта позиция оказалась достаточно удобной, чтобы ему не пришлось просовывать голову в соседнее помещение. Щель была шириной сантиметра полтора, и сквозь нее Глеб увидел комнату, очень похожую на ту, в которой находился. Разница заключалась лишь в меблировке; всего он по вполне понятным причинам увидеть не мог, но и увиденного ему хватило, чтобы очень удивиться.

Посреди комнаты стоял обыкновенный кухонный стол, накрытый видавшей виды зеленой больничной клеенкой, а над ним с потолка свисала старая бестеневая лампа, какую можно было увидеть в любой операционной лет двадцать назад. На ее белом жестяном корпусе виднелись черные пятна отбитой эмали, зеркала рефлекторов потускнели, но с виду лампа пребывала в рабочем состоянии.

На столе, прямо на клеенке, стояла объемистая картонная коробка, откуда как попало торчали закрытые резиновыми пробками горлышки каких-то медицинских склянок, герметически запечатанные мотки стерильных бинтов и еще какие-то пакеты из вощеной бумаги, имевшие сугубо медицинский вид. Женщина, приехавшая на "пежо", то появляясь в поле зрения Глеба, то снова исчезая, складывала в ящик все новые медикаменты и, кажется, даже кое-какой инструмент – Глеб пришел к такому выводу, услышав глухое металлическое бряцание, которое издал один из марлевых свертков, когда его положили в коробку.

"Эвакуация, – понял Глеб. – Дорогой доктор учуял запах жареного и решил, пока не поздно, прибраться в доме. Если б мог, он бы, наверное, и операционную со второго этажа вывез. Только куда он ее повезет? И почему, интересно, у него этих операционных две? Которая из них настоящая – та, в которой хранится весь инструментарий, больше похожая на разделочную мясного павильона, или верхняя, оборудованная по последнему слову техники, но выглядящая нежилой?"

В это время у него под ногой предательски хрустнула цементная крошка. Звук был совсем тихий, но женщина в операционной замерла и насторожилась. У нее было длинное худое лицо с бледными и тонкими, почти незаметными губами и бесцветными водянистыми глазами под тонкими дугами выщипанных в ниточку бровей. Сейчас эти глаза неотрывно смотрели на дверь, за которой прятался Глеб, а рука, выпустив похожую на обрывок пулеметной ленты упаковку одноразовых шприцев, скользнула в глубокий карман пальто. Жест был очень характерный, но Глеб не придал ему особого значения: ну что там у нее может быть в кармане, у этой тетки? Перцовый баллончик или электрошокер, а то и вовсе мобильный телефон, почти наверняка бесполезный в этом склепе...

Он был так в этом уверен, что очень удивился, когда женщина вынула руку из кармана. В руке у нее был пистолет – старый, когда-то, видимо, крепко пострадавший от ржавчины, но старательно вычищенный "парабеллум" самого зловещего вида. Это было неожиданно, но еще более неожиданным Глебу показалось поведение почтенной дамы. Вместо того, чтобы дрожащим от испуга голосом крикнуть: "Кто здесь? Предупреждаю, у меня пистолет!" – или что-нибудь в этом же роде, тетка умело и привычно оттянула затвор, хищно сгорбилась и скользящим шагом двинулась к двери, держа палец на спусковом крючке.

Пистолет, эта хищная походка крадущейся пантеры и в особенности спокойная, холодная сосредоточенность, которую выражало ее лицо, пребывали в разительном несоответствии со старомодными сапогами, нелепым пальто и дурацкой, похожей на цветочный горшок шляпкой. Дамочка оказалась с большим сюрпризом; Глеб решил, что смотреть ему здесь больше не на что, и тихонько попятился назад. Под его ногой опять что-то хрустнуло, и Слепой понял, что дело дрянь, за долю секунды до того, как древний "парабеллум" оглушительно ахнул.

Пуля пробила навылет хлипкое дверное полотно и с отвратительным визгом полоснула по стене, наполнив воздух едкой известковой пылью. "Чокнутая", – подумал Глеб, выскакивая на лестницу. По дороге он зацепился за прислоненный к стене у двери старый, облезлый веник, разбросав скромно прятавшуюся под ним горку мусора. Какой-то грязный листок бумаги, поддетый носком его ботинка, вспорхнул в воздух, как живой, пару раз лениво кувыркнулся, скользнул по штанине Глебовых брюк и улегся на подъеме ступни. Глеб с лязгом захлопнул железную дверь, задвинул засов и услышал, как в стальную пластину с той стороны с колокольным звоном ударила еще одна пуля. Железо вспучилось похожим на прыщ бугорком, но дальше этого дело, слава богу, не пошло.

Глеб немного постоял, привалившись плечом к кирпичной стене и переводя дыхание. Чертова тетка с той стороны барабанила в дверь кулаками, каблуками и, кажется, даже рукояткой пистолета. "Выпусти меня отсюда, подонок! – глухо доносилось оттуда. – Выпусти сейчас же!"

– Ага, – негромко сказал Глеб. – Чтоб ты мне голову прострелила. Слуга покорный!

Он опустил глаза и увидел бумажку, которую невольно прихватил с собой из подвала. Когда-то бумажка была сложена вчетверо, и теперь она накрыла его ботинок линией сгиба кверху, как миниатюрная туристская палатка. На ней не было ничего кроме серого отпечатка чьей-то подошвы. Глебу стало интересно, что там, с другой стороны, он наклонился, поднял бумажку и посмотрел.

– Это я удачно зашел, – сказал он запертой двери, продолжавшей гудеть и содрогаться от бешеных ударов изнутри.

Глава 17

– Превосходно, – сказал Федор Филиппович, выслушав Глеба. Голос его так и сочился ядом. – Вот это и есть то, что мой лучший агент называет всеобъемлющим словом "ничего"?

– Нет, конечно, определенный результат налицо, – произнес Глеб таким тоном, словно ему только что отвесили комплимент, заслуженный им лишь отчасти. – Но обыкновенная скромность не позволила мне сразу, с места в карьер, хвастаться. Нужно было сначала ознакомить вас с другой информацией...

– Хвастаться?! – переспросил генерал Потапчук с таким изумлением, словно впервые слышал это слово и даже не догадывался о его значении. – Хвастаться? Это чем же, позволь полюбопытствовать, ты собирался передо мной хвастаться? Уж не тем ли, что засыпался, как... как...

– Как фраер, – подсказал Глеб, закуривая еще одну сигарету.

– Оставь этот блатной лексикон! Набрался от своих подельников! Вот именно, засыпался, как последний фраер! Другого слова я просто не подберу!

– Кто же знал, что у нее такие странные реакции? – с самым невинным видом развел руками Глеб. – Нормальная женщина на ее месте решила бы, что это мышка. Ну, взвизгнула бы на худой конец, но стрелять... Да еще из "парабеллума"! Я чуть не оглох, честное слово. Да и промахнулась она всего-то на пару сантиметров, хотя видеть меня не могла. Очень интересная женщина! Что называется, с изюминкой.

– Ничего себе изюминка, – медленно остывая, проворчал Федор Филиппович. – Все зубы обломаешь об такую изюминку! Ты хоть выяснил, кто тебя чуть не провентилировал?

– Некто Кригер Анна Карловна, – сообщил Глеб, – медицинская сестра с почти тридцатилетним стажем. Последние десять лет практически неотлучно состоит при докторе Дружинине – с того самого дня, как он пришел работать в клинику. Знаете, как это бывает? Молодой, талантливый хирург, на первых порах нуждающийся в некоторой опеке со стороны опытной операционной сестры... А она – немолодая, некрасивая, незамужняя, преклоняющаяся перед его талантом, привлекательной внешностью и неотразимыми манерами завзятого ловеласа... Короче говоря, как я уже сказал, она при нем неотлучно. Медицинская сестра, экономка, уборщица, нянька – все в одном лице. По-моему, она в него влюблена – глубоко и безнадежно, как собака в своего хозяина. А ему, сами понимаете, это очень удобно. Сплошные привилегии и никаких обязательств! Она ему даже с молоденькими сестричками спать не мешает...

– А он этим занимается?

– Ого! Ни одной не пропускает, хобби у него такое. Из-за этого с ним даже жена развелась, хотя он уже тогда очень неплохо зарабатывал.

– Кригер, – задумчиво проговорил Федор Филиппович, – да еще и Карловна... Немка?

– Натюрлих яволь, – сказал Глеб, – в смысле, да, конечно. Естественно. Причем не какая-нибудь там поволжская немка, а... Словом, папаша ее, герр обер-лейтенант Абвера Карл Кригер как-то имел неосторожность быть заброшенным в глубокий тыл советских войск, засыпался там на какой-то ерунде и попал, сами понимаете, в теплые, дружественные объятия ребят из Смерша. Ну, дураком-то он, сами понимаете, не был и, не дожидаясь, пока к нему начнут применять крутые меры воздействия, начал петь. Пел он, как я понимаю, хорошо, содержательно, так что его даже не отправили в лагерь для военнопленных, а привлекли к работе по выявлению немецкой агентуры. Дальше – больше; года не прошло, как немецкий обер-лейтенант стал советским капитаном...

– Чудеса, – сказал Федор Филиппович. – Надо бы порыться в наших архивах, узнать что да как... Видимо, он оказался очень полезным, этот обер-лейтенант.

– Не иначе, – согласился Глеб. – Тем более что отвоевался он майором и даже кавалером каких-то орденов. Продолжил службу в органах, в свое время, конечно, был репрессирован, но до ареста успел жениться и родить себе дочку... Анну.

От внимания Федора Филипповича не ускользнули ни сделанная Глебом неловкая пауза, как будто вместо "Анна" он собирался сказать "Анечка", ни то, как почти неуловимо помрачнело его лицо. "Черт бы его побрал, этого Кригера, – подумал генерал, глядя, как Глеб прикуривает новую сигарету от окурка предыдущей. – Не мог назвать дочь как-нибудь по-другому! А лучше бы вообще остался бездетным, фашистская морда..."

– Ну вот, – продолжал Сиверов таким тоном, как будто звук имени одного ребенка вовсе не пробудил в нем воспоминание о другом, которого звали так же и которого давно уже не стало. – Арестовали его в пятидесятом и почему-то не шлепнули, так что уже в пятьдесят третьем он реабилитировался, разыскал в Казахстане свою семью и вернулся в Ленинград, где обитал до ареста.

– Отсюда и "парабеллум", – предположил Федор Филиппович. – Видно, был у него где-то тайничок, который тогда не нашли...

– Я тоже так думаю, – согласился Глеб. – Очень может быть, что в тайничке этом хранился не только "парабеллум"... Помните, мы удивлялись, как это омоновец Верещагин застрелился из старенького дамского браунинга? Это сочетание – укол наркотика, применяемого при операциях, и старый заграничный пистолет – наводит на кое-какие мысли, правда?

– Давай не будем фантазировать, – предложил Федор Филиппович. – Ну и что ты с ней сделал, с этой Анной Карловной?

– Ее внешний вид и манеры как-то не располагают к тому, чтобы оставаться с ней наедине и что-то такое делать, – сказал Глеб. – Что я сделал... Повернулся и ушел. Поднялся в гараж, сел в ее "пежо" – стекла там тонированные, это очень удобно, ни от кого не надо прятаться, – завел движок и уехал. Доехал до своей машины, бросил эту тележку на обочине и вернулся в город.

– А ее там оставил?

– Да ничего с ней не случилось! Полагаю, Дружинин после операции приехал к себе, увидел в гараже открытую дверь на лестницу, спустился и освободил узницу... Во всяком случае, на следующий день она уже была на работе.

– А Дружинин?

Глеб пожал плечами.

– Как будто ничего не произошло. Железная выдержка! А может, он и вправду решил, что этой его немецкой овчарке удалось спугнуть обыкновенного вора?

– Вора, который ничего не взял...

– Ну, так ведь вор был до смерти напуган всей этой пальбой и, надо полагать, бежал без памяти! Во всяком случае, теперь мы с Дружининым квиты: он никого не убивал и не воровал картин, а в его дом никто не забирался... Да и насчет вора, который ничего не взял, вы, Федор Филиппович, ошибаетесь.

– Ах да, ты говорил про какую-то бумагу...

Глеб запустил руку за пазуху, вынул из внутреннего кармана сложенный вчетверо лист бумаги, действительно выглядевший так, словно по нему долго ходили ногами в грязной обуви, развернул и положил на стол перед генералом.

Это был чей-то портрет, распечатанный на компьютере – вроде фоторобота, только очень хорошего качества. Причем видно было, что это не фотография живого человека, а вот именно компьютерная графика. И еще было в этом лице что-то неуловимо неправильное, какая-то диспропорция, наводящая на мысль о физической ущербности. Лоб был чересчур широк, щеки слишком круглы, нос излишне короток и вздернут, а подбородок мизерно мал, и вообще вся нижняя половина этого странного лица выглядела какой-то слишком маленькой, игрушечной, неестественной, как будто перед Федором Филипповичем лежал сделанный каким-то злобным и не слишком умелым маньяком эскиз детской куклы.

Потом генерал сообразил, в чем дело, и все более или менее стало на свои места.

– Лилипут? – спросил он.

– Несомненно, – подтвердил Глеб. – Вы посмотрите на пропорции!

– Но он ни капли не похож на Короткого, – заметил Потапчук.

– Так в этом же главная соль! Когда человеку надо сменить лицо и биографию, он меняет их кардинально – так, чтоб мать родная не узнала. Ну, что я вам объясняю! Вы сами это знаете лучше меня.

Федор Филиппович бесцельно приподнял и снова опустил на стол чашку с остатками остывшего кофе. Глеб был не совсем прав: никто не разбирался в этом предмете лучше, чем он сам. Потому что в свое время офицер воздушно-десантных войск Сиверов сам претерпел кардинальные изменения, о которых только что упомянул, – правда, не по своей воле...

– Вот эта рожа, – продолжал Глеб, – прямо указывает на то, что Короткий был связан с Дружининым и отправился в свой последний путь из его подвала. Для суда это, конечно, не доказательство, зато мне эта бумаженция дала отличную пищу для размышлений. Я думаю, что операция по изменению внешности была заранее оговорена как часть платы за известную вам работу. Разумеется, делать операцию Дружинин не собирался. Зачем ему эта морока, когда можно просто вкатить пациенту смертельную порцию наркоза и выкинуть его на свалку, как мешок с мусором? Тем более что таскать его не тяжело, и в багажнике он отлично помещается...

– А можно без цинизма? – морщась, поинтересовался Федор Филиппович.

– Так это же не мой цинизм! – воскликнул Глеб. – Это Дружинина цинизм, а я просто излагаю вам его циничные аргументы. Меня, если хотите знать, самого от них тошнит. Моя тонкая натура их не принимает, но что делать, если такова суровая действительность?

– Прошу тебя, не паясничай.

– А хотите еще кофе? – спросил Глеб, поймав недовольный взгляд генерала.

– Хочу чаю, – буркнул Федор Филиппович. – Годы мои не те – кофе на ночь глядя хлестать.

Глеб встал и принялся возиться у плиты, громыхая посудой и негромко насвистывая что-то жалобное.

– Как там Москва? – спросил он, не оборачиваясь.

– А что ей сделается? Стоит, где стояла...

– А Ирина Константиновна как – здорова?

Федор Филиппович поднял глаза и увидел, что Глеб внимательно, не мигая, смотрит на него через левое плечо.

– Ты же знаешь, – хорошенько обдумав ответ, медленно проговорил генерал, – что у Ирины Константиновны превосходное здоровье.

Глеб тоже помолчал, продолжая смотреть на него через плечо.

– Я-то знаю, – сказал он наконец. – Мне просто было интересно, знаете ли вы.

– Должность у меня такая – все знать, – успокоил его Федор Филиппович.

– Ну и слава богу, – отворачиваясь к плите, заключил Сиверов. – Главное, чтобы ее здоровье не ухудшилось, а то погоды нынче стоят такие... гриппозные.

– Надеюсь, она хорошо защищена от любой инфекции, – сказал Потапчук.

– Вам виднее, – откликнулся от плиты Глеб. – Вы – генерал. И потом, вы в Москве, и она в Москве...

– Я же просил не паясничать, – проворчал Федор Филиппович.

– Хорошо, – вздохнул Глеб, – не буду. Хотя знали бы вы, как это бывает тяжело!

– А ты не беременный, чтоб тебя на легкий труд переводить, – заметил Потапчук.

– Так то труд, – возразил Глеб, но дальше спорить не стал и, безнадежно махнув рукой, сосредоточился на закипающем чайнике.

* * *

Стол для чаепития накрыли в зимнем саду. Снаружи, за высокими стенами из сплошного стекла, висела сырая ненастная муть, из которой большими хлопьями вываливался мокрый снег. Серые тающие комья скользили по стеклу, оставляя за собой мокрые дорожки, панорама терялась в туманной мгле, а внутри все тонуло в пышной зелени тропических растений и было по-настоящему жарко.

Проходившее внизу шоссе, сейчас представлявшее собой широкую ленту черно-коричневой слякоти посреди сероватого снежного фона, к счастью, не было видно с того места, где сидела Ирина. Глядя отсюда в окно, легко было представить себя на борту какого-то огромного, страшно роскошного летательного аппарата, идущего сквозь облака, – не самолета, нет, а чего-то большого, неторопливого и бесшумного – дирижабля, например, или какого-нибудь аэростата, рожденного фантазией неизвестного, но великого мечтателя позапрошлого века.

Где-то за завесой буйной тропической зелени негромко журчал фонтан: повсюду, перепархивая с ветки на ветку, сверкая в листве, как драгоценные камни, пестрым оперением, кричали и пересвистывались экзотические птицы. Среди них попадались довольно крупные экземпляры, и Ирина очень некстати задалась вопросом: а что будет, если какая-нибудь из этих пташек, пролетая над столом, сделает неприличность? Как на это отреагирует Валерия Захаровна? Этот вопрос мучил ее в течение почти четверти часа, пока она не заметила в путанице ветвей слабый блеск тонкой, почти невидимой металлической сетки. Тогда Ирина поняла, что птички сидят в просторных вольерах, и успокоилась.

Она вполуха слушала светскую трескотню Валерии Захаровны, понемногу отходя от пережитого полчаса назад потрясения. Побывав у Ирины дома, светская львица, соблюдавшая правила хорошего тона едва ли не более свято, чем сапер – правила обращения со взрывоопасными предметами, пригласила ее к себе с ответным визитом. Ее питерская квартира располагалась в пентхаусе одной из новых элитных башен, откуда открывался великолепный вид на окрестности, в данный момент изрядно подпорченный привычной в здешних местах непогодой.

Как водится, дружескому чаепитию в зимнем саду предшествовала экскурсия по квартире. Эта процедура оказалась не такой скучной и утомительной, как представлялось Ирине, поскольку Валерия Захаровна, как выяснилось, обладала недурно подобранной коллекцией живописи. Это была не коллекция как таковая – картины покупали не ради них самих, а лишь для украшения интерьера и в меньшей степени как выгодное вложение капитала, – но, поскольку собирали их в течение нескольких десятков лет и при этом не стеснялись в средствах, эффект получился весьма впечатляющим. Правда, Ирина углядела на стенах несколько сомнительных работ и три явных подделки, но не стала спрашивать, знает ли об этом хозяйка: Валерия Захаровна не производила впечатления знатока, которого волнуют подобные вещи.

Посмеиваясь, Валерия Захаровна показала Ирине комнату, которую она называла кунсткамерой. Здесь были сложены подарки, полученные ее покойным супругом на протяжении его долгой блестящей карьеры – сначала партийного функционера, а потом высокопоставленного чиновника демократической России. Ирина окинула равнодушным взглядом невероятное нагромождение самых разнообразных предметов, от инкрустированного золотом и драгоценными камнями оружия до свернутых в рулоны, побитых молью ковров ручной работы; это помещение представляло для нее интерес лишь как кладбище человеческого труда и таланта, не более того.

Шок она испытала, войдя в комнату, которую очень хотелось назвать альковом. Здесь была всего одна картина, зато какая! Над низкой широкой кушеткой, в обрамлении тяжелых темных драпировок, на обтянутой вишневым бархатом стене, умело подсвеченная, висела... "Мадонна Литта"!

– Не надо бледнеть, милочка, – сказала, заметив ее состояние, Валерия Захаровна. Она явно наслаждалась произведенным эффектом. – Подойдите ближе.

Ирина подошла, и уже на втором или третьем шаге у нее немного отлегло от сердца: это была копия, хотя и весьма совершенная, причем сделанная не так давно – от силы пятнадцать-двадцать лет назад. Художник постарался добиться максимального сходства, искусственно состарив холст, и даже рама была точь-в-точь такая же, как та, что до недавних пор висела в одном из залов Эрмитажа.

– Боже мой, – прошептала Ирина. – Кто это сделал?

Валерия Захаровна назвала имя, и Ирина, услышав его, уже в который раз подумала, как мало знает о мире, в котором живет, и даже о той его части, которую, как искусствовед, казалось бы, должна знать как свои пять пальцев. Художник, о котором шла речь, долгие годы перебивался с хлеба на воду, поскольку не скрывал, что считает так называемый соцреализм просто кормушкой для бездарей и карьеристов. Ясно, что рассчитывать на хорошую жизнь ему не приходилось. Надо было менять либо собственные взгляды, либо систему, с которой эти взгляды находились в неразрешимом противоречии. Взгляды он менять не хотел, а изменить систему был не в силах, и те немногие, кто его знал, пророчили ему скорую смерть – если не от цирроза печени, то от алкогольного отравления. А потом все изменилось – резко, в одночасье. Соцреализм продолжал свое победное шествие по залам музеев и выставок, а на талантливого, но чересчур независимого во взглядах аутсайдера, еще вчера зарабатывавшего себе на жизнь оформлением витрин окраинных гастрономов, вдруг, как из рога изобилия, посыпались крупные заказы, из-за которых именитые столпы отечественной живописи готовы были перегрызть друг другу глотки. Никто не мог понять, откуда такая благосклонность Фортуны; поняла это лишь Ирина и лишь теперь, спустя без малого двадцать лет, в этой комнате: причина висела прямо перед ней, красиво выделяясь на фоне темно-вишневого бархата...

...Уловив в потоке пустой болтовни слово "мадонна", Ирина сосредоточилась на том, что говорила Валерия Захаровна. Оказалось, что речь уже некоторое время идет об интересующем ее предмете, и Ирина отметила про себя, что пропустила момент, когда разговор свернул в новое русло.

– ...Увидела репродукцию в каком-то альбоме, – говорила Валерия Захаровна. – Ну, вы сами можете представить, милочка, что это была за репродукция, если вспомните тогдашний уровень полиграфии. Однако я сразу почувствовала что-то такое... какое-то духовное родство, что ли. Как будто в прошлой жизни я была ею, понимаете? Нет, конечно, сначала все это были просто детские фантазии. Девочкам нравится представлять себя сказочными принцессами, и я не была исключением. Только у моей сказочной принцессы был вполне конкретный облик.

Она отставила недопитую чашку и занялась сложным процессом закуривания сигареты: извлекла ее из лежащей на столе открытой пачки, ввинтила в мундштук, щелкнула золоченой зажигалкой и изящно выдула дым. Ирина смотрела на нее, поражаясь странному несоответствию голоса и выражения многоопытных глаз зрелой дамы девической стройности гибкого тела и матовому румянцу гладких щек. В этом было что-то противоестественное, как будто в удобном кресле напротив Ирины расположилась не живая женщина из плоти и крови, а какая-то механическая кукла, оживший мертвец, вроде чудовища Франкенштейна. Конечно, с тех пор, как мадам Шелли написала свой бессмертный роман, наука и медицина шагнули далеко вперед – в частности, научились делать швы от разрезов тонкими, как паутинки, и прятать их в местах, недоступных для постороннего взгляда...

– А по-настоящему все началось где-то в семнадцать лет, – продолжала Валерия Захаровна. – Ну, может быть, в восемнадцать... Это было так давно, что я уже почти ничего не помню. Помню, был мальчик, который очень меня любил и все время ходил за мной с фотоаппаратом. Такой, знаете, странный способ ухаживания: все время фотографировать свой предмет... Да, так вот один из снимков меня просто поразил. Я сидела в сквере и, помнится, что-то читала, а он, по своему обыкновению, подкрался незаметно и щелкнул своим "ФЭДом". Потом подарил мне фотографию... Чудак, он даже ничего не заметил! Для него это был просто довольно удачный снимок любимой девушки, а я взглянула только один раз и все поняла. Это была она! Ну, не совсем, конечно, но сходство было поразительное, поверьте! У меня как будто глаза открылись. Я поняла, откуда это томление, эта беспричинная тоска, отвращение ко всему, что меня окружает... Уже гораздо позже я где-то прочла, что бывают случаи, когда человек не полностью забывает подробности своей предыдущей жизни. Конечно, тому, кто никогда не испытывал подобных ощущений, мои слова покажутся просто модной чепухой, салонной болтовней...

По тому, как Валерия Захаровна подвесила конец фразы в воздухе, Ирина поняла, что от нее ждут ответа.

– Отнюдь, – сказала она. – Вы правы, подобные чувства никогда не были во мне достаточно сильны, чтобы оказывать на меня заметное влияние, но... Словом, я вас вполне понимаю.

– Вы нравитесь мне все больше, – сказала Валерия Захаровна. – Похоже, мы действительно сумеем подружиться.

– Мне бы очень этого хотелось, – солгала Ирина.

– Ну, милочка, этого многим хочется, – небрежно заметила Валерия Захаровна, и Ирине стоило большого труда удержаться и не произнести резкость, уже вертевшуюся на кончике языка. – Тем вы для меня и ценны, что искали моей дружбы не ради выгод, которые можно из нее извлечь.

– Возможность общаться с человеком, который тебе интересен, – тоже выгода, – сказала Ирина. – "Интересен", конечно, не совсем правильное слово... Это не интерес... Понимаете? Не материальная заинтересованность, не любопытство, а что-то вроде потребности быть... ну, быть рядом. Извините, – добавила она, смущенно потупившись, – по-моему, я говорю что-то не то. Это, наверное, лишнее и вообще ни к чему...

– Ничуть, – возразила Валерия Захаровна, элегантно поднося к губам мундштук. – Ваша искренность мне очень импонирует. В наше время люди все реже проявляют это прекрасное качество, особенно при общении с теми, кто выше их и сильнее.

"Ах, черт возьми! – продолжая скромно разглядывать скатерть, подумала Ирина. – Мы с тобой примерно одного роста, так в чем же, прости за непонятливость, ты меня выше?! Старая рептилия, ушитая по всем швам, а туда же – выше она, видите ли!"

– Вот с той фотографии все и началось, – оставив в стороне выяснение отношений, продолжила свой рассказ Валерия Захаровна. – Она у меня с собой. Хотите взглянуть?

– Разумеется, – ответила Ирина, – очень хочу.

А что еще она могла ответить?

Валерия Захаровна открыла лежащий на столе ридикюль, порылась в нем (повернувшись к Ирине левым профилем и слегка наклонив голову), а затем положила на стол старую, уже заметно тронутую желтизной черно-белую фотографию. Ирина с благоговейной осторожностью взяла эту реликвию в руки и поднесла к глазам, вглядываясь в черты изображенного на снимке юного лица.

Да, сходство с "мадонной Литта" имело место быть, хотя и не такое разительное, как то, что демонстрировала Валерия Захаровна в данный момент. В то же время лицо на фотографии казалось одухотворенным; возможно, то была просто задумчивость или сосредоточенность юной девушки, почти ребенка, читающей любимую книгу, но это мягкое, почти неуловимое выражение гораздо больше роднило тогдашнюю Валерию Захаровну с мадонной, чем теперешнее портретное сходство.

"Портрет Дориана Грея", – подумала Ирина. Она чуть было не произнесла это вслух, но вовремя спохватилась: сравнение было чересчур прозрачным и наверняка не понравилось бы ее собеседнице.

В самом деле, работа пластического хирурга, который довел сходство Валерии Захаровны с "мадонной Литта" до полной идентичности, была сродни тому, что совершил придуманный Оскаром Уайльдом художник, написавший портрет, старившийся вместо своего прототипа. Следы времени, пороков и страстей с лица Валерии Захаровны удалил скальпель хирурга, а не темное волшебство портрета – вот и вся разница. А суть осталась неизменной: это была просто еще одна безнадежная попытка обмануть время, судьбу, окружающих и в первую очередь самое себя...

– Поразительно, – сказала она, бережно возвращая фотографию владелице. – Но... Простите за нескромность... Ведь, насколько я могу судить, ваше сходство с тех пор многократно увеличилось! На фотографии вы просто немного похожи, а теперь – ну, просто одно лицо! Неужели это из-за того, что вы все время думали о ней?

– Вот что, милочка, – довольно сухо произнесла Валерия Захаровна, убирая фотографию на место, в ридикюль. – Давайте-ка внесем некоторую ясность. Говоря, что мы могли бы подружиться, я имела в виду именно дружбу. Мне нужна подруга, а не приживалка, которая станет смотреть мне в рот и восторженно принимать любую глупость, которую мне вздумается произнести. Вы красивы и умны, это превосходно; вы талантливы, компетентны и независимы, и это еще лучше. Такой вы мне нравитесь, поверьте. Но лгать вы не умеете. То есть женщин, не умеющих врать вообще, на свете просто не бывает, и кое-какими способностями в этой области вы, конечно, обладаете. Но это не ваша стихия, вам нужно еще многому научиться, прежде чем вы сумеете меня обмануть. Поэтому оставьте ваши попытки сделать мне незаслуженный комплимент, у вас это получается прямо-таки отвратительно – смотреть стыдно, ей-богу. Что вы такое несете?! Мне доводилось слышать сплетни о детях, которые якобы рождались похожими на портрет, все время находившийся перед глазами у матери во время беременности. Даже это уже находится, по-моему, на грани откровенного бреда, но чтобы человек вместо морщин и мешков под глазами с возрастом приобрел сходство с портретом, который ему нравится, – это... Я даже не знаю, как это назвать! Это, милочка, уже очень далеко за той гранью, о которой я только что упомянула...

Ирина вздернула подбородок и оскорбленно поджала губы. "Прямота и независимость? – подумала она. – Хорошо, будут тебе и прямота, и независимость! "

– По-вашему, было бы лучше, если бы я прямо спросила, в какой клинике вам это сделали? – обворожительно улыбаясь, осведомилась она.

Валерия Захаровна одобрительно хмыкнула, оценивающе разглядывая ее сквозь дым своей сигареты.

– А вы, милочка, смелы, – сказала она с непонятной интонацией. – Да, смелы... Впрочем, я ведь сама вас спровоцировала, не так ли?

– Так, во всяком случае, мне показалось, – независимо ответила Ирина.

– Вам не показалось. Мне действительно было любопытно узнать, что у вас на уме. М-да...

На какое-то время Валерия Захаровна погрузилась в глубокую задумчивость. Ирина ей не мешала, хотя умирала от любопытства, пытаясь угадать, о чем может думать эта молодящаяся рептилия.

– Ну его к черту, этот чай, – неожиданно произнесла Валерия Захаровна. – Давайте выпьем коньяка! Надеюсь, вы ничего не имеете против?

– Вообще-то, я за рулем, – осторожно напомнила Ирина.

– Чепуха! Если возникнут какие-то проблемы на дороге, и не только на дороге, звоните мне, я все улажу. У вас есть проблемы, которые надо срочно уладить? Нет? Вы уникальный человек. У всех моих знакомых они почему-то буквально не переводятся, я уже устала – и помогать устала, и искать благовидные предлоги для отказа... Вы себе представить не можете, как это тяжело – чувствовать, что ты нужна своим знакомым не как человек, не как личность, а всего лишь как универсальная отмычка, с помощью которой можно открыть любую дверь! И не просто открыть, а, сами понимаете, ногой...

– Я вам искренне сочувствую, – сказала Ирина. – Нет, правда, сочувствую. Я порой испытываю те же ощущения – в меньшей степени, конечно, но те же. Говорить и писать о художниках – часть моей работы. А они, как покойники, любят, чтобы о них говорили либо хорошо, либо...

– Либо? – лукаво переспросила Валерия Захаровна.

– Да, вы правы, – улыбнулась Ирина. – Когда о них вообще не говорят, им это тоже не нравится. Так что получается, художники еще хуже покойников.

– Вы еще слишком молоды, милочка, и потому, наверное, не заметили, что живые всегда хуже мертвых. Все, независимо от пола, характера, профессии, расовой и религиозной принадлежности... Мертвые не кусаются, как сказал кто-то из классиков приключенческого жанра. Это истина – вечная, непреложная и достойная того, чтобы выпить за нее по паре рюмок хорошего коньяка. Итак?..

– Кто я такая, чтобы спорить с классиками? – улыбнувшись, капитулировала Ирина.

За коньяком разговор о "Мадонне Литта" продолжился, приняв новый, совершенно неожиданный оборот.

– А скажите-ка, милочка, – произнесла Валерия Захаровна, закуривая очередную сигарету, – вы ведь искусствовед и, следовательно, должны быть в курсе... Это правда, что мою "Мадонну" украли из Эрмитажа?

– Кто сказал вам такую чушь? – возмутилась Ирина. – Это невозможно!

– О том, что невозможно, не сочиняют сплетен, – возразила Валерия Захаровна. – Невозможно... И это говорите мне вы, искусствовед! Неужели вы не знаете, что весной в Эрмитаж вломилась целая банда и что только благодаря счастливой случайности их удалось задержать?

– Я полагала, что это произошло не благодаря счастливой случайности, а благодаря срабатыванию сигнализации, – сказала Ирина.

– Чепуха! Все охранные системы были взяты ими под контроль. Если бы не анонимный звонок в милицию, они бы благополучно вынесли из вашего хваленого Эрмитажа все сокровища испанских королей, и Россия в лице министерства культуры и министерства внутренних дел имела бы очень, очень бледный вид. Поэтому не говорите мне о невозможном. Скажите, что не знаете, и я вам... не поверю. Не по-ве-рю!

– Почему?

– Почему? Потому, что ваше внезапное появление в моей жизни слишком многое объясняет, чтобы быть случайным. Не надо ни о чем спрашивать, сейчас я вам сама все объясню. Итак, взгляните, что мы имеем. Я уже давно планировала эту операцию по изменению внешности, но она все время откладывалась – поверьте, не по моей вине. И вот наконец моего врача все устраивает, вплоть до, извините, результатов моих анализов. Два года не устраивало и вдруг – о, счастье! – все чудесно, никаких противопоказаний к операции нет, словно их никогда и не было. Словно болезнь почек в моем возрасте может пройти сама собой, по щучьему велению...

Итак, операция проходит успешно. Причем, заметьте, проходит она не в клинике, а в его загородном доме, в операционной, оборудование для которой оплатила я. Я сама так захотела, и он не возражал – бесполезно было возражать, да и кто же станет отказываться от такого куша, когда он сам валится в руки?

За операцией, как вы понимаете, следует довольно продолжительный реабилитационный период, во время которого я хожу с распухшим лицом, вся в жутких синяках, ни с кем не вижусь и поддерживаю связь с миром только по телефону. И вот наконец эта пытка одиночеством кончается, я выхожу в свет, и что же? Первое, что я слышу, это сплетня о том, что мой, так сказать, прототип бесследно исчез, и никто не знает, как это произошло! Причем, заметьте, случилось это, судя по всему, примерно в то самое время, когда мой доктор наконец согласился сделать мне долгожданную операцию. Ну, не странно ли?

Ирина действительно находила это странным, более того, подозрительным. Но еще более странной и подозрительной ей казалась внезапная откровенность Валерии Захаровны, которую никак нельзя было обвинить в избытке простодушия и наивности. Она решила молчать и слушать, надеясь рано или поздно все-таки понять, куда именно клонит хозяйка.

– Разумеется, – продолжала та, – одна лишь мысль, что какой-то подонок посмел присвоить картину, о которой я – я, понимаете?! – не могла даже мечтать, довольствуясь жалкой копией, приводит меня в бешенство. Я пытаюсь навести справки, но все, с кем я говорю, более или менее ловко уклоняются от прямого ответа, и я понимаю, что, будь на моем месте кто-то другой, ему бы просто рассмеялись в лицо. Постепенно я успокаиваюсь и начинаю забывать об этой глупой истории, как вдруг мне доносят, что в Центр пластической хирургии явилась какая-то сумасшедшая, которая требовала, ни много ни мало, сделать из нее "Мадонну Литта"! Согласитесь, милочка, это уже переходит всяческие границы!

Ирине стоило огромного труда сохранить самообладание. Ей каким-то чудом удалось даже не покраснеть, и она отметила это про себя как большое достижение.

– Сначала – моя картина, – с жаром говорила Валерия Захаровна, – а вслед за картиной – мое лицо! Проклятье! Я выбросила на эту операцию такие сумасшедшие деньги вовсе не для того, чтобы меня тиражировали! Вы понимаете, – продолжала она, – что я не могла этого так оставить. Подобные вещи не должны сходить с рук, вы со мной согласны? Мне пришлось пойти на кое-какие расходы и немножечко преступить закон – совсем чуть-чуть, уверяю вас! Зато мои старания принесли плоды. Хотите взглянуть?

Не дожидаясь ответа, она снова полезла в ридикюль и вынула оттуда два предмета, при виде которых Ирина лишилась дара речи.

– Знаете, что это? – спросила Валерия Захаровна, потрясая над столом какими-то казенного вида разлинованными бланками. – Это медицинские карточки. Одна из них заведена в Центре пластической хирургии на ту самую сумасшедшую, о которой я вам только что говорила, а вторая – на нее же, но уже в психиатрической лечебнице, куда ее отправили после учиненного ею в Центре скандала. Я только-только начала думать, как мне ее отыскать, как вдруг получила нежданный сюрприз: она сама ко мне явилась! Ну, что вы на это скажете?

– Что же я могу сказать? – тщетно пытаясь собраться с мыслями, пролепетала Ирина.

– О, многое! Например, что вам нужно в моем доме? Уж не хотите ли вы, чего доброго, плеснуть мне в лицо кислотой? Но не это главное. Главное, что я хочу от тебя услышать, негодная тварь, это – что ты сделала с картиной?!

Глава 18

Доктор Дружинин положил телефонную трубку и на некоторое время впал в глубокую задумчивость, из которой его вывел голос медсестры Веры, интересовавшейся, кто звонил.

– Не твоего ума дело, – отрезал Владимир Яковлевич и тут же, желая загладить невольную грубость, добавил: – Много будешь знать – скоро состаришься. Станешь седая, морщинистая, и придется тебе записываться ко мне в очередь на операцию. Впрочем, тебя, если что, я прооперирую без очереди.

– Вот уж нет! – Вера встала с постели и как была, нагишом, подошла к столу, на котором остались сигареты. Она двигалась нарочито замедленно и грациозно, с удовольствием демонстрируя свое безупречно молодое и стройное тело без малейших признаков целлюлита и прочих неприятных вещей. – Чтобы я легла к тебе на стол? Ни за что!

– То есть теперь в рабочее время я должен буду поститься? – притворно огорчился Владимир Яковлевич, имея в виду развлечения на письменном столе в своем рабочем кабинете.

– Пошляк ты, доктор, – без осуждения констатировала Вера. Она закурила и повернулась к Дружинину лицом, давая ему возможность вместо своих крепких ягодиц полюбоваться не менее крепкой грудью и всем прочим, в том числе и лицом, которое даже без косметики сохраняло свежесть и привлекательность неподдельной молодости. – Я имела в виду операционный стол, и ты об этом прекрасно знаешь. Насмотрелась я на твои операции! Спасибо, мне этого даром не надо!

– Закури и мне, – попросил Владимир Яковлевич.

Вера закурила еще одну сигарету и протянула ему. Дружинин поймал ее за руку и притянул к себе. Вера не сопротивлялась – она была мягкая, теплая и ласковая, как большая кошка.

– Сейчас тебе это, конечно, не надо, – сказал он, обнимая девушку за плечи и затягиваясь сигаретой. После хорошего секса курилось, как всегда, всласть – что называется, в охотку. – Посмотрим, что ты запоешь лет через пятнадцать-двадцать.

– То же самое, – с безапелляционной категоричностью неопытной юности заявила Вера. – Стариться надо достойно, а не бегать от старости, как... как таракан от веника!

– Ну-ну, – сказал Владимир Яковлевич. – Ты, главное, пациентам этого не рассказывай. Особенно пациенткам. Вдруг они тебе поверят? Что же это мы, скажут, в самом деле? Некрасиво! Ай-ай-ай, скажут, куда ж это годится? Бегаем от старости, как тараканы от веника, да еще и за свои денежки! Пойдем-ка мы эти денежки лучше пропьем!

Вера хихикнула и плотнее прижалась к нему. Обычно ее прикосновения были приятны Владимиру Яковлевичу, но сейчас он из последних сил старался держаться и на ласки его уже просто не хватало – он едва преодолел инстинктивное желание оттолкнуть девушку, чтобы не мешала думать.

"Все правильно, – думал он. – Все логично. Оставлять живых свидетелей – последнее дело. Да еще таких свидетелей! Нет, с этим надо срочно что-то решать. Но ведь это же не кто-нибудь, не Короткий какой-нибудь, и не Кот, это же... Она сама виновата, – подумал он. – Сама, больше никто. Кто ее просил оставлять открытым гараж и тем более дверь на лестницу? А уж стрелять-то ее и подавно никто не просил. А теперь ее, конечно, взяли на заметку. Сволочи! Поняли, что законным путем ничего не добьются, и решили пошарить в доме. А эта дура и рада стараться – пиф-паф, ой-ой-ой! А незаконное хранение, ношение и, главное, применение огнестрельного оружия – это уже не какие-то смутные подозрения, это уже статья. Странно, почему ее до сих пор не взяли? Да что тут странного! Ясно же: убедились, что в доме доктора Дружинина творятся интересные дела, и теперь следят, глаз не спускают..."

Он курил, бездумно стряхивая пепел на пол. Вера делала то же самое с другой стороны кровати, и Владимир Яковлевич вдруг подумал, что раз так, раз все правильно, логично и необходимо, то убирать этот пепел, вооружившись пылесосом, придется ему самому. А впрочем... Да ну его к лешему! Не пепел надо убирать, а самому убираться – из этого дома, из города, из страны, и чем скорее, тем лучше!

Скосив глаза налево и вниз, он посмотрел на Веру. Девушка полулежала, доверчиво прильнув к нему молодым стройным телом, обвив его ногу своими, длинные волосы рассыпались по плечам. Сейчас, когда решение было принято, Владимир Яковлевич словно увидел ее впервые. Она действительно была очень хороша, и Дружинин вдруг с полной ясностью осознал, что там, за бугром, лучшей ему не найти. Женщины там слишком хорошо знают свои права, а вот у мужчин прав, можно сказать, не осталось, если не считать права вкалывать до седьмого пота и во всем им угождать, чтобы избежать развода, который там, у них, равносилен финансовой катастрофе. У безродной дворняги прав больше, чем у обеспеченного, самостоятельного мужчины, и, если ты любишь хороший секс, тебе придется либо довольствоваться услугами проституток, либо искать достойную партнершу. Там это трудно, почти невозможно, а здесь – вот она, под боком, и переезд из питерской хрущевки в приличный особняк где-нибудь за бугром – неважно где, лишь бы подальше отсюда, – для нее будет равносилен чуду. Так почему бы не подарить бедной девушке сказку?

"Погоди, приятель, – подумал он. – Ты сначала сам выберись из дерьма, а потом уже раздаривай сказки направо и налево. Склонность к пустым мечтаниям и полному бездействию – вот она, ахиллесова пята российской интеллигенции! Так бы и лежал всю жизнь на диване, строя головокружительные планы и рисуя перспективы, от которых захватывает дух..."

– О чем ты думаешь? – промурлыкала у него под боком Вера.

Голос у нее был сонный, разнеженный.

– Я-то? Думаю, не подарить ли тебе сказку.

Она подняла голову, заглянув снизу ему в лицо.

– Как это?

– Узнаешь, когда придет время. Если скажу сейчас, сюрприза не получится.

Он завозился, высвобождая руку, на которой она лежала, и решительно встал с постели.

– Ты куда? – капризно спросила Вера.

– Надо позвонить, – ответил он, натягивая брюки.

– Кому?

– Сказочнику, – подавив вспышку раздражения, ответил он. – Хансу Кристиану Андерсену.

Прихватив с тумбочки мобильный телефон, доктор Дружинин вышел из комнаты. За домом наблюдали, он знал это, потому что несколько раз замечал слежку. Можно было предположить также, что человек, в которого стреляла Анна Карловна, нашпиговал весь дом скрытыми микрофонами и, быть может, даже видеокамерами. Быть подозреваемым в убийстве – не сахар, а если это убийство связано к тому же с похищением картины да Винчи, ищейки пойдут на все. Когда хотят, они умеют работать, а это как раз тот случай, когда хотеть им приходится поневоле...

На какой-то миг Владимира Яковлевича охватила паника. Он почувствовал себя зверем, угодившим в волчью яму, откуда нет выхода. Но ведь это было спланировано заранее, сказал он себе. С самого начала предполагалось, что они не дураки и выйдут на его след. Выйдут, пройдут по этому следу, азартно виляя хвостами и тявкая от нетерпения, а потом упрутся в глухую стену, покрутятся разочарованно на месте и двинутся по другому следу – ложному, заботливо им подброшенному...

Вот только обнаружение трупа Мансурова в планы Владимира Яковлевича не входило. Его не должны были найти – по крайней мере, так скоро. Что ж, приходилось признать, что ищейкам удалось продвинуться немного дальше и быстрее, чем он рассчитывал. Это означало, что в расчеты вкралась ошибка, которая грозила стать роковой.

"Ладно, – подумал он, – пусть ошибка. Так что же теперь, сидеть и ждать, пока за мной придут? Нет, все правильно, все логично, нужно действовать..."

Набросив на голые плечи теплую куртку, он поднялся в мансарду и вышел на балкон. Тучи немного разошлись, открыв сверкающий холодным блеском однобокий диск убывающей луны. Эта болтающаяся в неимоверной высоте груда мертвых серых камней светила, как прожектор, и Владимир Яковлевич вполголоса пожелал ей провалиться в тартарары. Боком скользнув в глубокую черную тень, отбрасываемую свесом крыши, он закурил новую сигарету, чтобы соглядатаи, если таковые действительно отирались поблизости, решили, что он просто вышел покурить на свежем воздухе, и, прикрывая телефон полой куртки, по памяти набрал номер.

Трубку не брали довольно долго. Потом гудки прекратились, и грубый мужской голос неприветливо бросил:

– Ну?

– Добрый вечер, – по укоренившейся привычке вежливо поздоровался Владимир Яковлевич и тут же, спохватившись, напористо и грубо спросил: – Это Сало?

– А это кто? – послышалось вместо ответа.

– Ты меня не знаешь, – заявил Дружинин, сделав над собой усилие, чтобы сказать незнакомому человеку "ты" вместо "вы". – Но помнить должен.

– Не темни, крендель, – посоветовал человек со странным именем Сало. – Думаешь, если антиопределитель врубил, так я тебя не найду?

– Ты пальцы-то веером не распускай, – зловеще понизив голос, окоротил его Дружинин. – Я не темню, я тебе дело говорю, а ты мне слова вставить не даешь. Понты свои дешевые при себе оставь, понял? Должок за тобой, Сало.

– А ты кто такой, чтобы предъявы швырять? Что-то я не помню – ни голоса твоего не помню, ни какого-то там долга, про который ты мне тут втираешь...

– Сейчас вспомнишь, – пообещал Дружинин. – Тебе в начале весны письмо по электронной почте пришло. Теперь припоминаешь? Бабки ты тогда взял, а работу не сделал.

– А, вот это кто, – уже совершенно другим тоном протянул Сало. – Нарисовался, значит. А я-то думаю: чего это, думаю, до сих пор тихо? Ну, и какого хрена тебе от меня надо? Сам знаешь: в том, что работа не сделана, моей вины нет, а бабки вернуть – ну, кому я их должен был возвращать?

– Возвращать не надо, – успокоил его Дружинин. – Надо отработать. Дело пустяковое, а я еще доплачу.

– Сколько? – демонстрируя похвальную понятливость и сговорчивость, поинтересовался Сало.

Они немного поторговались, после чего Дружинин назвал имя и адрес и прервал соединение. Вопрос можно было считать улаженным: для такого специалиста, каким, если верить рекомендациям, являлся Сало, это дело и впрямь не представляло трудности.

Докурив сигарету, Владимир Яковлевич выбросил окурок в темноту и вернулся в дом. Вера все еще лежала в постели, раскинувшись, как одалиска. Вид у нее был в высшей степени призывный, наводящий на мысль о вполне конкретных действиях, и, чтобы не поддаться искушению, Владимир Яковлевич произнес нарочито сухо, почти неприязненно:

– Одевайся.

Помимо всего прочего, Вера была очень неплохой хирургической сестрой, прошедшей отличный курс дрессуры в операционной. Привычка к беспрекословному и немедленному выполнению любого приказа, отданного хирургом, была в ней сильнее всех остальных привычек; собственно, то была уже не привычка, а условный рефлекс, закрепленный богатой практикой. Поэтому Вера вскочила с кровати, как солдат по тревоге, сгребла в охапку разбросанное по полу белье и только после этого, опомнившись, спросила:

– Зачем?

– Поедем в город, – сказал ей Дружинин. – Посидим в ночном клубе, расслабимся, оторвемся по полной программе...

Вера удивленно приподняла брови. Она обожала ночные клубы, а вот Владимир Яковлевич их терпеть не мог, и вытащить его куда-нибудь потанцевать было очень большой проблемой.

– Это, что ли, и есть сказка, которую ты решил мне подарить? – спросила она.

– Это только присказка, – пообещал Владимир Яковлевич. – Ну, давай, давай, одевайся, пока я не передумал!

...Он заметил в зеркале заднего вида отражение чьих-то фар, когда уже выехал из поселка. Откуда они взялись, эти чужие фары, Владимир Яковлевич не видел, да это и не имело особого значения. Дела такого масштаба расследуют профессионалы – самые лучшие, какие только остались в органах после бардака, который творился в стране на протяжении последних полутора десятков лет. Можно было не сомневаться, что, если в захотели, эти люди ни за что не дали бы ему себя заметить. Слежка за ним в последнее время была едва ли не демонстративной. "На психику давят, – подумал он, преодолевая желание утопить педаль акселератора до упора, чтобы посмотреть, как это им понравится. – Ну-ну, бог в помощь. Психика у меня устойчивая, так что, ребята, где сядете, там и слезете".

Пост ГИБДД на въезде в город был освещен, как стоянка перед супермаркетом, и здесь Владимир Яковлевич сумел наконец рассмотреть машину преследователей – самую обыкновенную светло-серую "Волгу" без каких бы то ни было признаков принадлежности к одному из многочисленных ведомственных гаражей Министерства внутренних дел. Она держалась на приличном расстоянии от его "доджа", то отставая, то немного приближаясь, и с тупым упорством повторяла каждый его маневр. В городе, где движение было гуще, "Волга" притерлась почти вплотную, не давая никому вклиниться между своим капотом и багажником дружининской машины; на перекрестках она все время оказывалась позади, почти упираясь своим передним бампером в задний бампер "доджа", освещенная рубиновыми отсветами его тормозных фонарей. Дружинин старался не обращать на нее внимания, но это оказалось очень трудно. Наглость водителя "Волги" его раздражала, и, обдумав все хорошенько, он решил, что ничем не рискует, если преподаст этому быдлу в погонах небольшой урок.

Ему пришлось немного подождать и здорово подсуетиться, чтобы организовать все как надо. И вот наконец ситуация сложилась именно так, как он хотел: шедшая впереди машина проскочила светофор на желтый, освободив перекресток. Владимир Яковлевич притормозил; желтый сменился красным, рычащие лавины справа и слева тронулись с места, и в этот самый миг доктор Дружинин вдавил педаль акселератора в пол.

Дорогие импортные покрышки с пронзительным визгом вгрызлись стальными шипами в покрытый подмороженной слякотью асфальт, мощный двигатель "доджа" бархатно взревел под забрызганным грязью золотистым капотом, и дорогая иномарка пулей устремилась в сужающийся просвет между двумя встречными потоками транспорта, сопровождаемая разноголосым нытьем клаксонов.

Водитель "Волги", несомненно, был неплохим профессионалом и, более того, ожидал от своего объекта подобного трюка. Он среагировал мгновенно, и в этом заключалась его главная ошибка: доктор Дружинин рассчитал все очень точно, и там, где успел проскочить он, уже не смогла бы пролететь даже самая быстрая муха.

Преследователь понял свою ошибку почти сразу, но это "почти" решило дело: вылетевшая на перекресток вслед за золотистым "доджем" серая "Волга" начала тормозить слишком поздно. Имелся единственный шанс уцелеть: оставаться на месте. Увлекшись преследованием, водитель упустил этот шанс, и его машина, под несмолкающий вой клаксонов пройдя юзом последние несколько метров, с грохотом и лязгом въехала сбоку под оранжевый грузовик коммунальной службы.

– Получи, фашист, гранату, – негромко произнес доктор Дружинин, наблюдавший за этим происшествием в зеркало заднего вида.

– Ты что, рехнулся? – забыв о субординации, задыхающимся голосом спросила Вера, нащупывая под шубкой то место, где у всех, даже у медицинских сестер, за деньги и подарки открывающих врачам доступ к своему телу, обычно располагается сердце. – Я чуть не умерла!

– Но ведь не умерла же, – хладнокровно возразил Владимир Яковлевич, ведя машину сквозь ненастную питерскую ночь. С низкого неба опять посыпался мокрый снег, и он врубил "дворники". – На тебе даже царапинки нет! Прости, малыш, ты ведь знаешь: у каждого свой способ получать удовольствие.

Через полчаса они уже усаживались за столик в модном ночном клубе. Вокруг грохотала нестерпимо громкая музыка, по стенам, потолку и спинам танцующих метались разноцветные огни, от бутафорского дыма першило в горле. Отпустив Веру танцевать с каким-то молодым хлыщом, Владимир Яковлевич поймал пробегавшую мимо официантку и заказал бутылку водки. "Пива!" – коротко и исчерпывающе ответил он на вопрос о закуске.

Это было в начале первого пополуночи. В половине второго Владимир Яковлевич не без удовольствия отметил, что уже не вяжет лыка, и спросил еще водки, а в четверть третьего ударил первого подвернувшегося под руку сопляка кулаком в лицо и бросил стулом в синтезатор, но промахнулся – стул пролетел над головой успевшего пригнуться бармена и обрушил витрину с напитками. В два семнадцать его уже мутузили охранники, оттирая локтями рвущуюся к нему на помощь Веру, а в два часа пятьдесят четыре минуты доктор Дружинин с чувством выполненного долга растянулся на жестких нарах, обмотал голову разорванным вдоль всей спины, заляпанным какой-то дрянью пиджаком и уснул сном праведника, оглашая камеру богатырским храпом.

* * *

– Ловко, – проворчал Федор Филиппович, выслушав доклад Слепого. – Что с машиной наружного наблюдения?

– Люди не пострадали, – ответил Глеб, – а что касается машины, то бюджет славного города на Неве как-нибудь переживет такой убыток. По-моему, вы не о том беспокоитесь, Федор Филиппович.

– О чем хочу, о том и беспокоюсь! – сердито огрызнулся генерал. – До каких пор этот подонок будет водить нас за нос?

– Вы предлагаете явиться к нему с обыском?

– Я предлагаю форсировать расследование! Любым доступным способом, вплоть до обыска.

Сиверов пожал плечами.

– Если вы приказываете...

– А у тебя имеются возражения? Что ж, готов тебя выслушать. Хотя в последнее время ты только и делаешь, что возражаешь, споришь и сомневаешься, а дело стоит на месте.

– Дело не стоит на месте, – возразил Глеб. – Смотрите, Дружинин уже начал нервничать. Он сам форсирует события, не стоит его подгонять. Это как с освобождением заложника: никогда не надо слишком сильно давить на похитителя, не то он просто не выдержит нервного напряжения и может расправиться с пленником. Он уже и так начал делать глупости...

– Например?

– Например, эта его вчерашняя выходка. Не спорю, алиби он себе обеспечил такое, что под него не подкопаешься...

– Знать бы, зачем оно ему понадобилось...

– А вы не знаете? Ах да, вам же, наверное, просто не успели доложить. Тут такое дело, Федор Филиппович... Словом, прошлой ночью, как раз в то время, когда Дружинин загорал на нарах, была найдена повешенной в своей квартире медицинская сестра Анна Карловна Кригер.

– Кригер?!

– Да, Федор Филиппович. Последний свидетель по этому делу приказал долго жить. Результатов вскрытия я пока не видел, но сомневаться в том, что это было убийство, не приходится. Вы знаете, что за домом Кригер велось наружное наблюдение – вы ведь, как я понял, сами его установили. Около трех часов ночи в подъезд вошел неизвестный, после чего в квартире Кригер загорелся свет; Неизвестный пробыл там около двадцати минут, а затем свет погас, и неизвестный вышел – точнее будет сказать, выбежал из подъезда. Его поведение показалось наружникам крайне подозрительным, и они попытались задержать этого типа. Услышав окрик, неизвестный учинил пальбу и, черт бы его побрал, был убит в перестрелке. Кригер вынули из петли еще теплой, но, сами понимаете...

– Этого стрелка удалось опознать?

– Представьте себе, да! Он числится в милицейской картотеке. Некто Дмитрий Сальников, по кличке Сало, мелкий уголовный авторитет...

– Сало?!

– Вспомнили? Да-да, тот самый Сало, который, согласно полученной нами информации, сосватал Недосекина в группу Кота. Неизвестно, каким образом он замешан в этом деле, но вот наружники, что следили за домом Дружинина, докладывают, что, перед тем как отправиться в город этой ночью, господин доктор вышел на балкон и переговорил с кем-то по мобильному телефону. Звонок, к сожалению, отследить не удалось, но можно предположить, что наш доктор говорил с Сальниковым. Кригер, по всей видимости, слишком много знала, и он опасался, что ее собачьей преданности может не хватить для... ну, для обеспечения его безопасности. А может быть, ее преданность была не такой уж и собачьей. Может, она имела под собой вполне реальную, – Глеб сложил пальцы правой руки в щепоть и потер ими друг о друга, – материальную основу...

Федор Филиппович завозился на скрипучем сиденье, пытаясь устроиться поудобнее, но ничуть в этом не преуспел – в салоне крошечного "фиата" было чересчур тесно.

– Где ты взял эту тележку? – спросил он недовольно. – Это же просто консервная банка какая-то! Всего пять минут здесь сижу, а уже проникся искренним сочувствием к шпротам.

– Не оскорбляйте автомобиль, он может вам это припомнить, – наставительно произнес Сиверов. – Кроме того, он полон скрытых возможностей. Заметили спойлер на багажнике?

– Спойлер?

– Ну, антикрыло... Думаете, это хохма? Отнюдь! Хозяин регулярно участвует в стрит-рейсинге – ну, в уличных гонках, по-нашему. Так что под капотом у этой тележки спрятано куда больше лошадей, чем можно подумать, судя по ее внешнему виду. Спортивная подвеска, ну, и все такое прочее...

– Черт знает что, – проворчал генерал. – Откуда ты ее угнал?

– Как можно?! – возмутился Глеб. – Мне ее одолжили с наилучшими пожеланиями. Правда, взяв при этом в залог мой "БМВ". А знаете, что самое смешное? Хозяин оказался ментом. Правда, не гаишником, а опером, сыскарем, но все же...

– Действительно, – хмыкнул генерал, – смешно... Мент – участник уличных гонок! Все равно не понимаю, на кой черт тебе это понадобилось.

– Причин две, – сказал Глеб. – Даже, пожалуй, целых три. Во-первых, этот мент – сын небезызвестного Андреича, владельца собаки по кличке Альма, постоянного обитателя дачного поселка, где господину Дружинину было благоугодно отгрохать свой загородный особняк. Так что, встретив эту машину вблизи своей фазенды, доктор ничего не заподозрит – она ему уже примелькалась. Зато другим людям, за которыми я должен присматривать, она, наоборот, незнакома...

– Это две причины, – сказал Федор Филиппович. – А третья?

– Ходовые качества, – сказал Глеб. – Учитывая привычки и наклонности людей, о которых я только что говорил, эта причина представляется мне немаловажной. Обогнать, конечно, не обгоню, но хоть из вида не потеряю.

– М-да... – сказал Федор Филиппович.

Некоторое время он молча массировал двумя пальцами переносицу, хмуро глядя в забрызганное грязью оконное стекло справа от себя. За окном простиралась выложенная мокрыми цементными плитами автомобильная стоянка. Свободных мест на ней было мало, машины стояли впритирку, заслоняя друг друга, но с того места, где припарковался Слепой, была отлично видна ярко-красная даже под слоем грязи спортивная "хонда-82000" с московскими номерами.

– Смотри, Глеб Петрович, – сказал наконец генерал. – За двумя зайцами погонишься...

– Знаю, Федор Филиппович, – вздохнул Глеб. – Но, во-первых, у меня нет выбора, а во-вторых... Словом, мне начинает казаться, что это не два зайца, а один... но зато очень крупный!

Глава 19

Загоняя машину в гараж, доктор Дружинин задел бортом ворота, сильно помял дверцу и чуть было не съехал в яму. Голова у него гудела, как колокол, созывающий к обедне монастырскую братию, левый глаз открывался с трудом, а правая ладонь распухла, как наполненная водой резиновая перчатка, и непрерывно ныла. На костяшках пальцев красовались покрытые грязными запекшимися корками ссадины, пиджак на спине был разодран по центральному шву почти что сверху донизу, золотой "Ролекс" разбился и стоял, а содержимого бумажника как не бывало – остались только кредитные карточки и документы. События минувшей ночи вспоминались, как в густом тумане, да и настоящее казалось не совсем реальным, так что на такую мелочь, как изуродованная дверца машины, Владимир Яковлевич попросту не обратил внимания.

Времяпрепровождение получилось скотское и очень вредное для репутации, да и о работе в операционной следовало забыть самое меньшее на неделю. Зато алиби было обеспечено железное, несокрушимое, подтвержденное не просто чьей-то там болтовней, а составленным по всей форме милицейским протоколом: такого-то числа такого-то месяца гражданин Дружинин Владимир Яковлевич, 19... года рождения, находясь в состоянии сильного алкогольного опьянения... чем причинил ущерб в размере... Размер ущерба, кстати, показался ему сильно преувеличенным, но Владимир Яковлевич не привык мелочиться, да и дело того стоило. И потом, ему уже очень давно хотелось выкинуть что-нибудь в этом роде, дать выход нервному напряжению, так что, если вдуматься, он вполне мог наломать и накрошить на сумму, значительно превышающую ту, что значилась в милицейском протоколе. Наверное, успели вовремя остановить... Что ж, пускай радуются, что он не снес их поганый шалман с лица земли!

Эта воинственная мысль не принесла ему никакого воодушевления. Голова трещала так, что хоть ты оторви ее да выбрось, во рту было сухо, как в пустыне Гоби, и мерзко, как в нужнике. Остановив машину, Владимир Яковлевич с трудом открыл дверцу и почти выпал из-за руля на чистый сухой бетон. Надо было признать, что, обеспечивая себе алиби, он здорово перестарался.

Некоторое время он стоял, заметно покачиваясь, и неловко ощупывал карманы. Сигареты, как ни странно, оказались при нем. Правда, лежали они почему-то за пазухой, под рубашкой, и твердая картонная пачка выглядела так, словно ее пытались пропустить через мясорубку. Внутри пачки тоже творилось черт знает что, однако две или три сигареты выглядели хоть и мятыми, но вполне пригодными к употреблению. Дружинин сунул одну из них в зубы, пачка упала на пол, ко он не стал ее поднимать, поскольку не был уверен, что попытка наклониться пройдет ему даром.

Зажигалки, золоченого "Ронсона", не оказалось ни в одном из карманов, из чего следовало, что она скорее всего приглянулась кому-то из ментов. Бормоча слова, которые сильно удивили бы кое-кого из его коллег, особенно женщин, Владимир Яковлевич боком втиснулся обратно за руль, включил зажигание и вдавил в панель кнопку прикуривателя.

Тянуло ледяным сквозняком. Владимир Яковлевич повернул голову, пытаясь понять, откуда дует, и увидел, что забыл закрыть гараж. Прикуриватель с отчетливым щелчком выскочил из гнезда, Дружинин зажег сигарету, выключил зажигание, кое-как выбрался из машины и, кряхтя, шаркая ногами, побрел к воротам.

Он привел в действие электромотор, сделал две или три затяжки, прислушался к своим ощущениям и вялым движением руки выбросил сигарету во двор через сужающийся зазор между порогом и опускающимся нижним краем пластинчатых ворот. Его замутило, тело покрылось липкой холодной испариной, голова закружилась со страшной силой, и пришлось какое-то время постоять, прижав подбородок к груди и держась за косяк, чтобы не потерять равновесие и не треснуться многострадальной физиономией о бетонный пол.

Ворота с негромким лязгом стали на место, внутренности тоже, казалось, успокоились, и доктор Дружинин выпустил наконец косяк, за который держался. Нужно было подняться наверх и первым делом принять что-нибудь этакое из домашней аптечки – какого-нибудь аспирина, анальгина, а лучше всего – эврика! – стаканчик коньяка. Господи, и кто ее придумал, эту водку? Ведь дрянь несусветная, с души от нее воротит, а после второй рюмки уже не остановишься – даже вкусной делается. А уж с пивом!..

Он отпер дверь, что вела из гаража в дом, и нетвердой походкой ступил в прихожую. Душистая полутьма ласково приняла его в свои объятья – он был, черт подери, дома, в относительной безопасности, и в течение какого-то времени мог вообще ни о чем не думать. Мог ли? Да какая, в самом деле, разница, если думать он сейчас все равно не способен?! Сами попробуйте думать с такой головой... Не-е-ет, господа, сначала – лечиться, а все остальное потом, в том числе и горячая ванна, и чистая постель, и все такое прочее...

Он добрел до кухни. Жалюзи еще с вечера были опущены, потому что Вера любила разгуливать по дому нагишом, в таком виде ходила и на кухню за напитками, ничуть не стесняясь тем обстоятельством, что ее могли увидеть из окна соседнего коттеджа. Поднимать их не было никаких сил, поэтому Владимир Яковлевич просто включил скрытые светильники над рабочей плоскостью. Кухня озарилась мягким, приглушенным, очень уютным светом, который вдобавок ни капельки не резал воспаленные, слезящиеся глаза. Здесь, в отличие от спальни, где они вчера оставили все как было, царил идеальный порядок – ни дать ни взять операционная после генеральной уборки. Раньше Дружинин не обращал на это внимания, а теперь вот обратил, хоть и мучился похмельем, – потому, наверное, обратил, что видел наведенный руками Анны Карловны порядок в последний раз.

На миг его охватило что-то вроде сожаления. Хорошая была тетка – чистоплотная, аккуратная, опытная и безотказная, о чем ни попроси – все сделает. А главное, преданная как собака. Он был прекрасно осведомлен о безнадежной влюбленности Анны Карловны, и, поскольку она о своих чувствах никогда не заговаривала и вообще старалась не лезть в душу, его это вполне устраивало. Конечно, он платил ей какие-то деньги за работу по дому, но, скажем прямо, отдавала она ему гораздо больше, чем получала. Она в нем души не чаяла, а чем он ей отплатил? Натравил на нее этого уголовника...

"Кстати, – подумал он, – а как там наш уголовник? Справился или нет? Он ведь, если припомнить ту весеннюю историю, как раз относится к категории танцоров, которым мешают собственные причиндалы..."

Некоторое время он, стоя на нетвердых ногах у холодильника, думал, не позвонить ли этому типу, но потом решил действовать по заранее намеченному плану: сначала поправить голову, а уж потом думать обо всем остальном. Средство для поправки головы в виде начатой бутылки хорошего коньяка стояло в холодильнике. Владимир Яковлевич знал, что охлаждать коньяк не следует, но привычка совать спиртное в холодильник осталась у него еще с тех далеких времен, когда хороший, дорогой коньяк был ему не по карману и приходилось обходиться напитками попроще – той же водкой, к примеру, а то и вовсе портвейном, который подешевле. Это была, по большому счету, плебейская привычка, но Владимир Яковлевич с ней не боролся: подумаешь, смертный грех! Для гостей, у которых нутро не принимает охлажденный коньяк, у него в баре полным-полно неохлажденного, а наедине с собой он может вести себя как ему удобнее. Иначе зачем, черт подери, ему деньги, положение в обществе, независимость? Ясно, не для того, чтоб даже в полном одиночестве, когда никто не видит, соблюдать выдуманные какими-то умниками правила...

Пульт от телевизора лежал на разделочном столике рядом с холодильником. Владимир Яковлевич механически взял его в руку и, не глядя, ткнул пальцем в первую попавшуюся кнопку. Укрепленный на кронштейне в углу кухни телевизор ожил и забормотал, создавая иллюзию присутствия в пустом доме кого-то еще. Телевизор был идеальным собутыльником: он не требовал внимания, не лез целоваться и не затевал дурацких споров. Правда, он любил поговорить о политике, причем непрерывно врал, но его, в конце концов, можно было не слушать. Вечерами, когда Владимир Яковлевич оставался один и точно знал, что завтра его не ожидает операция, любил приложиться к бутылке под монотонное бормотание включенного телевизора, потому что... Черт, а что еще делать умному человеку вечерами в этой стране?! В ночной клуб идти? Пить чай с пирогами, думая о том, как все вокруг хорошо и славно? Да пропади он пропадом, этот ваш чай, чаем душу не обманешь!

Бутылки в холодильнике зазвенели, потревоженные его трясущейся, шарящей рукой. Вот он, коньяк, почти три четверти бутылки – хватит, чтобы не только подлечиться, но и впасть в глубокую кому до самого вечера. А вечером будет видно что да как...

– ...Подозрительный мужчина, – сказал у него за спиной телевизор. – При попытке милиционеров его задержать мужчина оказал вооруженное сопротивление. Оперативники открыли ответный огонь, и в результате перестрелки преступник был убит. Никто из милиционеров не пострадал. Преступника удалось опознать. По данным милицейской картотеки, он оказался Дмитрием Сальниковым, по кличке Сало, неоднократно привлекавшимся к уголовной ответственности за совершение различных преступлений, связанных с насилием, вымогательством и незаконным применением оружия...

Владимир Яковлевич сильно вздрогнул и повернулся к телевизору лицом, держа за горлышко бутылку с коньяком. В спину ему опять откуда-то тянуло холодом; он не сразу сообразил откуда, а потом, спохватившись, локтем закрыл дверь холодильника.

– ...Анна Карловна Кригер, медицинская сестра, работавшая в Центре пластической хирургии, – продолжал тараторить диктор. – Она была найдена повешенной в своей квартире, откуда, судя по всему, вышел убитый в перестрелке Сальников. Существовала ли какая-то связь между медицинской сестрой и мелким уголовным авторитетом по кличке Сало, предстоит выяснить следствию. По одной из версий, Кригер имела доступ к наркотическим веществам и, вполне возможно, Сальников являлся одним из ее клиентов. Окончательный вывод о причинах ее смерти сделает судебно-медицинская экспертиза, до получения результатов которой сотрудники правоохранительных органов отказываются от каких бы то ни было комментариев...

– Молодец, – громко сказал телевизору Владимир Яковлевич. – Порадовал, честное слово! Это еще один повод выпить... – Он вспомнил про бутылку у себя в руке и основательно хлебнул из горлышка. – Ах, хорошо! За упокой, значит... – На него вдруг напала несвойственная ему, в общем-то, игривость, и он густым дьяконским басом пропел на весь дом: – Миром Господу помо-о-олимся!..

Причин для хорошего настроения у него было сколько угодно. Подставившись под ментовскую пулю, Сало сделал ему подарок, о котором можно было только мечтать. Теперь связь этого уголовника с Владимиром Яковлевичем не докажет никакое следствие, никакой суд. Анна Карловна торговала крадеными наркотиками? Превосходно! Это какой-то гений в погонах здорово придумал, такая версия все объясняет, и, главное, работать не надо: оба фигуранта мертвы, взять с них нечего, а значит, дело можно с чистой совестью закрыть. В архив его, на полку, мышей кормить... Туда ему и дорога!

Он отхлебнул еще раз, прямо из горлышка, не утруждая себя поисками рюмки или стакана: кого стесняться в своем отечестве? Все складывалось очень-очень удачно, и это надлежало отметить. Имевшую место в настоящий момент беспорядочную и, между нами, вполне скотскую опохмелку можно было считать просто легкой разминкой перед вечерним праздником – настоящим, с шампанским, с Верой, которую, кстати, надо бы успокоить...

Он снова отхлебнул из горлышка и прислушался к своим ощущениям. Что-то было не так. Владимиру Яковлевичу было не впервой напиваться до розовых слонов и опохмеляться поутру – и коньяком, и пивом, и вообще остатками, слитыми в один стакан из разных бутылок. Этот процесс был им изучен не то чтобы досконально, но все-таки на довольно приличном, солидном уровне, вполне достаточном для того, чтобы понять: что-то действительно не так. Коньяк, превосходный импортный "Хенесси", вопреки ожиданиям Владимира Яковлевича и незыблемым законам человеческой физиологии, не облегчил симптомов похмелья, а, казалось, только их усугубил. Тошнота не отступила, а усилилась, голова кружилась, причем темп вращения все время нарастал, да и все остальное было не лучше: глаза, например, слипались, как будто их клеем намазали, а череп, внутри которого все продолжало крутиться и вертеться, с каждым мгновением делался все тяжелее, начиная ощутимо клониться к столу.

Владимир Яковлевич Дружинин в первую очередь был врачом, медиком, и лишь во вторую – модным пластическим хирургом с обширной клиентурой и незапятнанной репутацией. Как врач, он без труда определил в том, что с ним сейчас творилось, симптомы банального клофелинового отравления. Если бы дело происходило в каком-нибудь кабаке или, скажем, купе поезда дальнего следования, он ни на секунду не усомнился бы в диагнозе. Но откуда, черт подери, мог взяться клофелин в его коньяке?! Это ведь как в сказочке про смерть Кощееву: коньяк в бутылке, бутылка в холодильнике, холодильник в доме, а дом – на замке, под сигнализацией...

– Что за х.?..! – возмущенно воззвал Владимир Яковлевич к телевизору, который продолжал бормотать и показывать разные, по преимуществу неаппетитные, картинки. – К-кто жрал из моей б-бутылки?!

Этот вопрос, достойный одного из медведей, объеденных легендарной, начисто лишенной комплексов и инстинкта самосохранения девочкой Машей, остался без ответа. Голова Владимира Яковлевича тяжело упала на грудь, туловище качнулось, как воспетая в народной песне тонкая рябина, и пластический хирург с незапятнанной репутацией мешком свалился с кухонного табурета на сияющий чистотой пол, еще вчера натертый до блеска покойной Анной Карловной.

Шум, произведенный его падением, казалось, еще витал в уже успевшем пропитаться алкогольным перегаром воздухе кухни, когда неприметная дверь, что вела в кладовку, где Владимир Яковлевич хранил кое-какие съестные припасы, бесшумно приоткрылась.

В образовавшуюся щель проскользнул молодой человек с бледным лицом и довольно бесцветной внешностью. На нем была черная матерчатая куртка на "молнии", черная вязаная шапочка, черный свитер с высоким горлом, черные брюки и черные ботинки на резиновой подошве. Чего на нем не было, так это черной маски с прорезями для глаз, зато черные кожаные перчатки оказались на месте. Свою правую руку молодой человек держал как-то странно, как будто почесывал под курткой живот или нащупывал там, внутри, за поясом, какой-то предмет.

Молодой человек приблизился к лежащему на полу доктору, вынул правую руку из-под куртки и пару раз несильно хлопнул в ладоши у него перед лицом. Владимир Яковлевич не отреагировал; молодой человек удовлетворенно кивнул, поднялся с корточек и взялся за дело.

Для начала он вылил в раковину остававшийся в бутылке коньяк и тщательно прополоскал бутылку. Затем извлек из внутреннего кармана куртки плоскую металлическую фляжку и аккуратно, не пролив ни капли, перелил ее содержимое в освободившуюся емкость. Судя по цвету и распространившемуся во время описанной операции запаху, это был все тот же коньяк.

Теперь настала очередь доктора Дружинина. Это уже была не фляжка с коньяком, и молодому человеку пришлось изрядно попотеть, перекантовывая безвольно обмякшее тело из кухни обратно в гараж. Здесь он опустил спящего на пол рядом со стеллажом, скрывавшим потайную дверь, и принялся шарить у него по карманам.

Владимир Яковлевич отреагировал на эти противоправные действия невнятным сообщением, смысл которого сводился к тому, что презервативы хранятся в верхнем ящике комода.

Молодой человек пропустил эту ценную информацию мимо ушей. Он выудил из правого кармана брюк Владимира Яковлевича бренчащую связку ключей, быстро выбрал нужный, а затем с уверенностью, говорившей если не о богатом опыте, то о хорошей осведомленности, отодвинул в сторону стоявшую на полке банку моторного масла, вставил ключ в замаскированную скважину и открыл потайную дверь.

Доктор Дружинин спал. Он спал, пока его чуть ли не волоком стаскивали вниз по крутым ступенькам. Спал, пока усаживали на покрытую коричневой, испятнанной кровью больничной клеенкой больничную же кушетку, прислонив плечами и затылком к грубо оштукатуренной стене. Спал, когда перед самым его носом опять хлопали в ладоши и щелкали обтянутыми черной лайкой пальцами, и когда молодой человек в черном, снова удовлетворенно кивнув, быстренько смотался наверх и вернулся с каким-то прямоугольным свертком из оберточной бумаги, доктор Дружинин тоже не проснулся.

Молодой человек, никуда не торопясь, установил посреди бутафорской операционной, где когда-то расстался с жизнью Короткий, легкую алюминиевую треногу, а затем развернул шуршащий сверток. Бумагу он скомкал и убрал за пазуху, а то, что было в свертке, аккуратно примостил на треноге, как раз напротив спящего доктора.

И тут невообразимое сочетание вчерашней водки, сегодняшнего коньяка, милицейских побоев, клофелина и постоянного нервного возбуждения, продиктованного нечистой совестью, дало неожиданный, почти немыслимый результат: доктор Дружинин проснулся.

Первым, что он увидел, была какая-то женщина, кормившая грудью младенца прямо у него, доктора Дружинина, перед носом, как будто другого места не нашлось. Младенец был абсолютно голый и какой-то чересчур упитанный, крупный, а главное, кучерявый. Молодая дама, кормившая его грудью, показалась Владимиру Яковлевичу смутно знакомой, и некоторое время он ломал голову, пытаясь сообразить, кто бы это мог быть. Какая-нибудь медсестричка, с которой он переспал пару раз, залетела по собственной глупости и явилась качать права? Бывало с ним такое, и не однажды, но что-то тут было не так: эта красотка с младенцем почему-то никак не ассоциировалась у него с медсестрой. Лицо у нее было нежное и одухотворенное, и на ребенка своего она смотрела прямо-таки с обожанием, но, глядя на нее, Владимир Яковлевич почему-то испытывал не умиление или, наоборот, раздражение, а самый настоящий страх. Да и младенец в его сознании по непонятной причине никак не желал увязываться с этим молодым, нежным, смутно знакомым лицом. Что-то тут было лишним, неуместным – то ли младенец, то ли это лицо. Да и грудь, которую кудрявый карапуз лениво посасывал, кося глазом на Владимира Яковлевича, показалась доктору какой-то не такой – слишком маленькой, что ли, слишком юной...

"Точно, – подумал он. – Грудь должна быть на пару размеров больше. Я же сам ее ваял, кому же знать-то, если не мне? И лицо... Ба! Да вот же это кто! Где она младенца-то раздобыла? Напрокат, что ли, взяла? А зачем?.."

Тут в мозгу у него почти окончательно прояснилось, и он понял, наконец, что смотрит не на живую женщину, а на ее написанный маслом портрет. Художник зачем-то пририсовал этой бездетной и совершенно бесчувственной (сразу видно, что фригидной) крокодилице какого-то постороннего младенца, с которым она стала выглядеть ну прямо как мадонна, с которой, собственно...

– М-мать, – непослушными губами выговорил он, сообразив наконец, на что смотрит, какая такая мадонна стоит перед ним на складной алюминиевой треноге. – Что за?..

Его попытка вскочить – попытка, заранее обреченная на провал, учитывая состояние, в котором он находился, – была пресечена коротким толчком в плечо, усадившим его на место. Владимир Яковлевич ощутимо треснулся затылком о кирпичную стену и замычал от боли.

– Будешь знать, как картины воровать, – сказал ему незнакомый мужской голос.

– Я?! – возмутился Дружинин. Он хотел добавить, что в жизни не воровал никаких картин, но вместо слов из глотки вырвалось только невнятное мычание, потому что рот ему заткнули чем-то твердым, одновременно округлым и угловатым, противно отдающим железом и машинным маслом.

– Ммм?.. – промычал доктор Дружинин.

Вместо ответа молодой человек в черном спустил курок, и мозги Владимира Яковлевича с огромной силой вылетели вон из развороченного затылка, образовав на грубой штукатурке стены замысловатый, оплывающий темно-красными потеками узор.

Молодой человек брезгливо вытер ствол пистолета об одежду покойника, убрал оружие за пояс и неторопливо покинул подвал.

Причины, по которым осуществлявшие наружное наблюдение за домом доктора Дружинина оперативники ФСБ не заметили ни его появления в доме, ни ухода, так и остались неизвестными.

* * *

Свободного места для парковки, естественно, не нашлось, и Ирина остановила свою спортивную "хонду" там, где оно было, – то есть прямо под знаком, запрещающим остановку.

Она нервно закурила, глядя сквозь протертую "дворниками" в покрывавшей ветровое стекло грязи полукруглую амбразуру на привычную уличную суету. Инспектор ДПС с пачкой штрафных квитанций и тремя голодными детьми почему-то задерживался, упуская лакомый кусок. Табачный дым лениво льнул к холодному стеклу, за которым уныло серел слякотный питерский декабрь, и в душе у Ирины царили такие же, как снаружи, неопределенно-серые клубящиеся сумерки. Похоже было на то, что взятый ею след завел в тупик; более того, несмотря на заверения Валерии Захаровны, Ирина чувствовала, что до сих пор находится под подозрением, и не удивилась бы, если бы вместо ее новой знакомой к месту встречи прибыл вооруженный до зубов наряд милиции.

"Ну, ладно, – мысленно сказала она себе, – правильно, сыщик из меня никакой, так ведь это же было ясно с самого начала! Как там у Александра Сергеевича сказано? "Дурачина ты, простофиля, не садись не в свои сани..." Что-то в этом роде. "Сказка о рыбаке и рыбке". Это про меня написано. Может, все-таки позвонить Сиверову, пока не прибыла опергруппа? А то ведь широко разрекламированное право на один звонок – штука сугубо теоретическая. Позвонить, конечно, не дадут, а пока Глеб Петрович с Федором Филипповичем хватятся тебя, дуры, да пока выручат, ты такого успеешь натерпеться, что ни в сказке сказать, ни вслух произнести..."

Мимо, притормаживая и с громким шорохом разбрасывая высокими колесами коричневую слякоть, проехал огромный черный джип. Оранжевый указатель поворота едва различимо мигал под слоем грязи, с чехла запасного колеса скалила зубы свирепая волчья морда. Джип причалил к высокому бордюру метрах в десяти от красной "хонды"; "дворник" на его заднем окне пару раз мотнулся из стороны в сторону, как будто приветствуя Ирину, потом загорелись белые огни заднего хода, и огромный внедорожник осторожно попятился, остановившись в метре от ее капота.

Ирина напряглась, когда из джипа вышел и направился в ее сторону какой-то незнакомый молодой человек спортивного телосложения с неброской, бесцветной внешностью профессионального шпика. Рука сама собой потянулась к телефону, но было поздно: молодой человек уже наклонился к окну и несильно постучал согнутым указательным пальцем в грязное стекло.

Немного успокоившись, поскольку представляла себе операцию захвата несколько иначе, Ирина нажала кнопку стеклоподъемника. Когда стекло слева от нее с жужжанием опустилось сантиметров на десять, она убрала палец.

– Добрый день, – сказал молодой человек в образовавшуюся щель. – Валерия Захаровна просит вас перейти в ее машину.

Возразить было нечего, да и Валерия Захаровна не относилась к категории людей, привыкших брать в расчет чьи-то возражения. Ирина вышла из машины и направилась к черному джипу, почти уверенная, что там вместо Валерии Захаровны ее поджидают четверо оперативников в черных масках. Молодой человек – по всей видимости, водитель – открыл перед ней заднюю дверь, и она с облегчением увидела на кожаных подушках просторного сиденья вовсе не угрюмых оперативников, а мило улыбающуюся ей знакомую.

– Забирайтесь скорее, милочка, – сказала Валерия Захаровна, похлопывая по сиденью рядом с собой узкой, обтянутой черной перчаткой ладонью. – Гена, заводи, поехали!

– Погодите, – сказала Ирина. – А как же моя машина? Здесь ведь нельзя стоять, ее заберут на штрафную стоянку...

– Вы забыли, с кем имеете дело. Я ведь говорила вам, что все могу уладить, так что волноваться вам не о чем. Садитесь, милочка, нас ожидает в высшей степени увлекательная поездка!

Ирине ничего не оставалось, как подчиниться. Черный джип тронулся, влился в поток уличного движения и пошел, набирая скорость, куда-то – куда именно, Ирина не сумела разглядеть сквозь тонированные да вдобавок еще и густо забрызганные грязью стекла.

– Я должна еще раз перед вами извиниться, милочка, – сказала Валерия Захаровна, дружески похлопывая Ирину по руке. – Как я могла подумать такое о вас! Это просто уму непостижимо. Поверьте, я всеми силами постараюсь искупить свою вину.

– Не стоит извинений, – через силу выдавив из себя бледное подобие улыбки, сказала Ирина. – Я сама готова подозревать всех и каждого.

– Да, да! – с жаром подхватила Валерия Захаровна. – Такое кощунство! Поднять руку на одну из работ Мастера – это недопустимо! Это не должно остаться безнаказанным! И вы тысячу раз правы, что взялись за это дело сами, не дожидаясь, пока наши доблестные "внутренние органы" окончательно запутаются в своих чугунных версиях и безнадежно все испортят. Вы представляете, чем они сейчас занимаются? Допрашивают сотрудников Эрмитажа! Вызывают по одному и мытарят чуть ли не сутками, как будто люди могут сказать то, чего не знают. Какая трогательная наивность! Какая непроходимая тупость! Гена, – прервав себя, уже совершенно иным тоном обратилась она к водителю, – ты принес?..

Водитель, не оборачиваясь, протянул ей какой-то небольшой, но увесистый сверток из плотной темной материи. Валерия Захаровна сунула его в сумочку и с отчетливым щелчком закрыла замок. Ирина заметила, что сегодня вместо привычного ридикюля при ней была довольно объемистая сумка, куда при желании без труда поместились бы продукты для приготовления обильного ужина на целую семью.

– Куда мы едем? – воспользовавшись паузой, спросила Ирина.

– В одно место, – весьма расплывчато ответила Валерия Захаровна, – где я рассчитываю получить кое-какие разъяснения по поводу интересующего нас обеих дела. Помните, я говорила вам о хирурге, который сделал мне эту операцию?

При упоминании об операции Ирина невольно посмотрела на ее лицо. Это лицо сегодня выглядело усталым и осунувшимся настолько, что очень мало напоминало свой знаменитый прототип. Под прекрасными глазами набрякли темные мешки, лишь отчасти замаскированные толстым слоем пудры, уголки губ безвольно опустились, обозначив морщинки по обе стороны рта, округлые щеки казались слишком пухлыми, будто накладными; лицо словно распадалось на части, разваливалось, в нем не осталось и следа от гармонии, которая делала его столь прекрасным.

– Так вот, – продолжала Валерия Захаровна, не замечая изучающего взгляда Ирины, – я думала всю ночь и пришла к выводу, что никакой он не хирург.

– Как "не хирург"? – удивилась Ирина. – А кто же?

– Мерзавец, – сказала Валерия Захаровна. – Негодяй. Вор. Маньяк, возомнивший себя равным Господу Богу. О, скальпелем и иглой он владеет прекрасно, но ему этого, видите ли, мало! Слава Леонардо не дает ему покоя... Я ему покажу славу!

– Вы хотите сказать, – осторожно уточнила Ирина, – что это он украл картину?

– Он организовал похищение, – поправила Валерия Захаровна. – Впрочем, это одно и то же, поскольку исполнители не в счет...

– Но как же... – Ирина все никак не могла поверить в реальность происходящего. – Надо же, наверное, вызвать милицию!

– Я так не думаю, милочка, – пренебрежительно отвергла это предложение Валерия Захаровна. – Во-первых, я не уверена на сто процентов, что картина у него, а эти дуболомы только все испортят. Тут надо действовать тонко! И пугать его следует не тюремной камерой, а чем-нибудь пострашнее. Он знает, кто я такая и что могу с ним сделать, мне он не станет лгать. Ох, с каким же наслаждением я вцеплюсь ногтями в эту наглую сытую рожу! Вы разве не хотите поучаствовать в экзекуции? Ну вот, а говорите – милицию... Повторяю, они только все испортят.

– Но это может быть опасно, – подавляя уже начавшие разгораться в груди азарт и нетерпение, напомнила Ирина.

– Кто опасен? Этот слизняк? Да я разорву его на части голыми руками! Кроме того, с нами будет Гена. Он хорошо натренирован, вооружен и в случае чего не даст нас в обиду. Правда, Гена?

– Да, – ответил водитель, не склонный, по всей видимости, к многословным речам.

Расплывчатые городские пейзажи за грязными оконными стеклами сменились не менее расплывчатой панорамой загородных равнин и перелесков. Несмотря на довольно ранний час, уже начало смеркаться. Встречные машины светили в лицо фарами, попутные сияли размытыми красными пятнами габаритных огней. Откуда-то сзади вдруг вынырнула крохотная малолитражка, смотревшаяся весьма комично из-за укрепленного на крышке багажника гоночного спойлера, самонадеянно обогнала мощный джип, немного помаячила перед носом и начала удаляться. Ирина, которой был не чужд азарт заядлой гонщицы, заметила, что водитель Гена прибавил газу, но догнать бойкую букашку ему так и не удалось, и он был вынужден снизить скорость, чтобы не вылететь со скользкой дороги на крутом вираже.

– Только после нашего с вами вчерашнего разговора я начала понимать, – продолжала между тем Валерия Захаровна, – какой это двуличный, лживый тип. Представьте себе, когда мы договорились наконец об операции, он пообещал раздобыть, как он выразился, репродукцию получше! Ха, репродукцию! Теперь я понимаю, что это была за репродукция!

– Но зачем ему это? – спросила Ирина.

– Это же маньяк! – воскликнула Валерия Захаровна. – Неужели вы не понимаете? Он сам не раз говорил мне, что завидует известным живописцам – Леонардо, например. Дескать, их творения, кое-как намалеванные кистью на куске грубой ткани, живут в веках, а его шедевры, на создание которых ушло куда больше сил, энергии и таланта, видите ли, недолговечны... Это же очевидно! Прооперировав меня, он скопировал одно из известнейших полотен да Винчи, а теперь для полноты удовольствия ему надо, чтобы никто на всем белом свете больше никогда не увидел оригинал. Как будто его и не было, как будто мое лицо – не копия, а вот именно шедевр, единственный и неповторимый... Я, конечно, не прочь лишний раз подчеркнуть свою индивидуальность, но, милочка, не такой ценой!

Прошло около получаса, прежде чем они въехали в какой-то дачный поселок. Фары джипа осторожно ощупывали бледными лучами дорогу, оказавшуюся неожиданно ровной и гладкой; справа и слева возвышались кирпичные заборы, над которыми в сгущающихся декабрьских сумерках горели редкие окна. Наконец водитель Гена притормозил перед глухими железными воротами. Фары осветили гладкий, высотой в полтора человеческих роста кирпичный забор, верх которого был утыкан битым бутылочным стеклом. Валерия Захаровна вынула из кармана какой-то предмет, вдавила большим пальцем кнопку, и створки ворот начали плавно расходиться в стороны.

– Ого, – подавляя нервную дрожь, сказала Ирина.

– Да, денег у этого подонка куры не клюют, – согласилась Валерия Захаровна.

Просторный заснеженный двор с темной полосой подъездной дорожки был темен и пуст, в доме тоже не светилось ни одно окно.

– По-моему, его нет дома, – сказала Ирина.

Все это выглядело очень странно; еще вчера она ни за что бы не подумала, что эта история может кончиться вот так – с бухты-барахты, в одночасье и при непосредственном участии взбалмошной олигархини, как две капли воды похожей на мадонну с украденной картины.

– Я догадываюсь, где он может быть, – сказала Валерия Захаровна тоном, который не сулил хозяину этого дома ничего хорошего. – Не смущайтесь, милочка. Он сам неоднократно предлагал мне чувствовать себя как дома. Вы же видите, мы даже ничего не взламываем...

Повинуясь еще одному нажатию кнопки, начали подниматься пластинчатые ворота гаража. Позади раздался металлический лязг; Ирина вздрогнула и обернулась, но это всего-навсего автоматически закрылись ворота, которые вели на улицу.

Не дожидаясь, пока железный занавес поднимется до конца, водитель Гена одним уверенным рывком загнал джип в гараж. Он выбрался из кабины с электрическим фонарем в руке. Светя себе под ноги, Гена подошел к воротам, чем-то щелкнул, и те с негромким рокотом поползли вниз.

– Выходим, милочка, – сказала Валерия Захаровна. – Видите, где свет? Надо заглянуть туда. Он почти наверняка у себя в подвале.

Ирина уже увидела полоску электрического света, падавшую из приоткрытой двери в углу гаража. За дверью виднелся косой бетонный потолок и небольшой участок кирпичной стены. Уверенно стуча каблуками по бетону, Валерия Захаровна направилась на свет, и Ирине ничего не оставалось, как последовать за ней.

На пороге она остановилась.

– А... Гена? – спросила она у обернувшейся Валерии Захаровны, заметив, что водитель остался возле машины.

– Гена побудет здесь, наверху, – прозвучало в ответ. – Там он нам ни к чему. Думаю, мы сумеем разобраться сами.

Они спустились по крутой узкой лестнице в подвал, прошли через массивную железную дверь, миновали какое-то неосвещенное помещение, где на столе в углу таинственно и мрачно поблескивал пыльным экраном старый переносной телевизор, и вошли в квадратную комнату с низким бетонным потолком и грубо оштукатуренными стенами. Комната была ярко освещена бестеневой хирургической лампой, висевшей прямо над установленным посередине старым, накрытым зеленой больничной клеенкой кухонным столом. Позади стола, наполовину скрытая им, виднелась раздвижная алюминиевая тренога, на которой Ирина с замиранием сердца увидела картину. Она была повернута к ней задником, так что видны были только старый, потемневший от времени холст, коричневое дерево подрамника да тыльная сторона рамы, однако возраст холста и знакомый размер картины заставили сердце Ирины забиться чаще.

– Проходите, милочка, – сказала за спиной у Ирины Валерия Захаровна, – осмотритесь. Здесь есть на что посмотреть.

Эти слова сопровождались довольно бесцеремонным толчком между лопаток, от которого Ирина поневоле сделала пару шагов вперед.

– Но ведь это же... – пролепетала она, беспомощно обернувшись к Валерии Захаровне.

Валерия Захаровна улыбалась с видом именинницы.

– "Мадонна Литта", – закончила она вместо Ирины, – моя мадонна. Подойдите поближе, взгляните на нее. Вы последний человек, которому доведется ее увидеть.

– Что?! – задохнулась Ирина.

Сверток, который передал Валерии Захаровне водитель Гена, был у нее в руках. Темная ткань бесшумно скользнула на пол, и Ирина увидела тусклый блеск вороненого железа. Ствол пистолета смотрел ей в живот, большой палец одетой в тонкую черную кожу руки изящным движением передвинул вниз флажок предохранителя.

– Проходите, – мягко предложила Валерия Захаровна. Она могла говорить мягко, поскольку твердости черного пистолетного дула вполне хватало для придания ее словам должного веса.

Ирина попятилась к столу, обогнула его, выставив назад руку, чтобы ненароком не столкнуть на пол картину. Пальцы коснулись шероховатого дерева рамы, легко пробежали по темным от старости бронзовым завиткам. Не отрывая глаз от пистолета, Ирина взяла немного правее, и теперь картина была более или менее между ней и Валерией Захаровной.

– Ну, что вы уставились на этот пугач? – с иронией поинтересовалась та. – Пистолета не видели? Не надо торопить события, пистолет – это просто страховка на случай... ну, словом, на всякий случай. Вы пришли сюда за картиной? Ну так она перед вами!

Ирина заставила себя оторвать взгляд от черного тоннеля начиненной смертью пустоты и перевела взгляд на картину. Без сомнения, перед ней на шатком фотографическом штативе стояла похищенная из Эрмитажа "Мадонна Литта" – это было ясно и безо всякой экспертизы. Долгий путь завершился, картина была найдена, но обстоятельства, при которых произошла находка, Ирине, мягко говоря, не нравились.

– Что здесь происходит? – вскинув подбородок, спросила она.

Валерия Захаровна уже была около стола и, держа в одной руке пистолет, другой рылась в сумочке. На зеленую больничную клеенку лег наполненный чем-то одноразовый шприц, рядом появилась литровая склянка с притертой стеклянной пробкой, наполненная какой-то маслянистой жидкостью.

– Финальная сцена, – отодвигая в сторону ненужную сумку, сообщила Валерия Захаровна. – Я могла бы поступить иначе, но, в конце концов, у вас на эту картину прав только чуточку меньше, чем у меня. Вы способны по-настоящему ценить красоту и, надеюсь, сумеете по достоинству оценить и мой прощальный жест.

– Я вас не понимаю, – дрожащим голосом солгала Ирина.

– Да неужели? Тогда надо признать, что вы сильно поглупели со времени нашего последнего разговора. Вы и тогда не блистали особым умом, но теперь это что-то из ряда вон выходящее... Что ж, в таком случае обернитесь. Может быть, тогда все станет немного понятнее.

Ирина обернулась и с пронзительным криком отскочила в угол, едва не сбив картину с шаткой подставки.

Прямо у нее за спиной на рыжей больничной кушетке полулежал, привалившись плечом к стене, незнакомый Ирине мужчина средних лет – мертвый, как кочерга, мертвее мертвого. Рот у него был открыт, глаза тоже, на лице застыло выражение тупого изумления. Это мертвое лицо было неповрежденным, без единой царапинки, но стена позади выглядела так, словно ее поливали из пожарного брандспойта – но не водой, а чем-то красным. На потемневшей, подсохшей крови жутко белели какие-то студенистые комки и клочья, при виде которых Ирину едва не вывернуло наизнанку.

– Я объясню вам, милочка, что здесь происходит, – словно откуда-то издалека, доносился до нее голос Валерии Захаровны. – Перед вами маньяк, укравший картину. Вы, милочка, как истинная жрица искусства, пустились на поиски. Вы напали на его кровавый след, прошли по нему до самого конца, до этой вот ужасной комнаты, и застигли негодяя в тот самый момент, когда он, движимый какими-то своими грязными, эгоистическими побуждениями, готовился уничтожить "Мадонну". Для этого у него была приготовлена вот эта бутыль с кислотой – видите? Концентрированная аш-два эс-о-четыре, результат гарантирован... Разумеется, вы не могли этого допустить и вступили с мерзавцем в неравную борьбу. Он застрелил вас из этого вот пистолета, а потом облил картину кислотой, вставил ствол пистолета в рот и застрелился. Маньяк, что с него возьмешь?

– Вы чудовище, – сказала Ирина.

– Это частное мнение представляется мне не заслуживающим внимания, – спокойно возразила Валерия Захаровна. – Еще что-нибудь скажете?

– Я не понимаю, зачем вам это понадобилось.

– Что именно? Убить его? Он слишком много обо мне знал и был слишком слаб, чтобы молчать до конца. Убить вас? Но, милочка, вы подошли ко мне чересчур близко, и я поняла, что не смогу бесконечно водить вас за нос! Слишком уж это явная улика – мое лицо...

– Я говорю о картине.

– Даже так? Что ж, похвально, похвально... Судьба искусства прежде всего, да? Похвально, я так не умею. Для меня, милочка, превыше всего моя собственная судьба, мои желания, мои, если хотите, капризы. Эта картина всю жизнь меня преследует. Теперь мы с ней стали неотличимо похожи, но это ведь, как вы сами понимаете, ненадолго. Еще десяток лет, ну два, ну, от силы три десятка, и я превращусь в старуху, в развалину. А она так и останется юной и прекрасной, эта безмозглая корова эпохи Возрождения, вряд ли умевшая хотя бы прилично читать. Поглядите на нее! Пятьсот с лишним лет, и ни одной морщинки! Где же справедливость? Нет, милочка! Я, конечно, не бессмертна, но и ее бессмертие на этом кончается!

– Вы сумасшедшая, – сказала Ирина. – Вы не посмеете!

– Не обольщайтесь, милочка. За свою долгую и насыщенную событиями жизнь я уже посмела много такого, что курочкам вроде вас и в страшном сне не приснится. А что касается сумасшествия, это вопрос спорный, а на дискуссию у нас с вами времени нет. Вот шприц. Сумеете сделать себе инъекцию? Я сама боюсь уколов, но это ведь не просто укол, это – наркоз, анестезия. Неужели вам хочется почувствовать, как кусок грубого свинца в стальной оболочке сверлит ваш мозг? Лучше сделайте укол.

Она с улыбкой протянула шприц Ирине.

– Воткни это себе в задницу, старая ящерица!

– Я дала тебе шанс, девчонка, – ледяным голосом произнесла Валерия Захаровна, опуская шприц и поднимая пистолет, – а ты им не воспользовалась. Теперь пеняй на себя. Ведь в голову может попасть не первая пуля, а вторая или, скажем, седьмая...

– Я вам не помешаю? – раздался от дверей смутно знакомый голос.

Демонстрируя завидную быстроту реакции, Валерия Захаровна метнулась к столу, на котором стояла бутыль. Послышался звук, похожий на хлопок в ладоши, стреляная гильза со звоном упала на бетон. Пуля ударила в самый верхний краешек стеклянной пробки, сбросив бутыль со стола, и та с треском разлетелась вдребезги на полу, окатив своим маслянистым содержимым ножку стола. Дерево задымилось и начало чернеть прямо на глазах, медленно расползающаяся лужа курилась ядовитым паром.

– Бросьте пистолет, – сказал Глеб Сиверов, похожий в своих темных очках на современный вариант ангела мщения. Тяжелый "стечкин" с длинным глушителем смотрел Валерии Захаровне в лицо. – Мне очень редко приходится стрелять в женщин, и каждый раз это дьявольски неприятно, но, поверьте, я не промахнусь.

– Какая галантность, – с отвращением произнесла Валерия Захаровна, небрежным жестом отбрасывая в сторону пистолет. – Вы настоящий рыцарь!

– Вы мне льстите, – сказал Сиверов. В его левой руке возник серебристый цилиндрик – цифровой диктофон доктора Мансурова. – Я записал вашу страстную речь от первого до последнего слова. Так что, уважаемая Валерия Захаровна, и до суда и в особенности после него вы встретите великое множество мужчин и женщин, многократно превосходящих меня во всем, что касается галантности, манер и светского обхождения. Ваша прекрасная внешность очень пригодится вам в лагерном бараке, там для нее найдутся настоящие ценители... вернее, ценительницы.

Он еще не успел договорить, а Валерия Захаровна уже вонзила себе в плечо иглу шприца. Это было проделано жестом самурая, совершающего церемониальное самоубийство; пластмассовый поршень без колебаний устремился вперед и вниз, выдавливая из шприца прозрачную жидкость.

– Чтоб вы сдохли, – сказала Валерия Захаровна.

– После вас, мадам, – ответил Сиверов, и пожилая женщина с молодым, уже начавшим деревенеть лицом упала ничком в дымящуюся лужу серной кислоты.

* * *

Ирина пришла в себя только в гараже и обнаружила, что идет, механически переставляя ноги, поддерживаемая за талию Сиверовым. В другой руке Глеб Петрович держал "Мадонну" – держал небрежно, за раму, как какой-нибудь паршивенький пейзажик работы безымянного уличного художника ценою рублей в пятьсот, не больше. Она сбросила руку Сиверова, покачнулась, но устояла и потянулась к картине.

– Вы с ума сошли! Немедленно дайте сюда!

Глеб посмотрел на нее. Черные очки, как всегда, мешали разобрать выражение его лица. Немного помедлив, он отдал картину, ограничившись тем, что осторожно взял Ирину под локоть. Она хотела вырвать локоть, но передумала: честно говоря, картина оказалась тяжелее, чем ей представлялось, да и ноги слушались плохо.

Они прошли мимо большого черного джипа с волчьей мордой на чехле запаски. Как во сне, Ирина мельком заметила лежащий на краю ямы труп водителя Гены с большим автоматическим пистолетом в руке. Потом в лицо ей ударил сырой холодный воздух, и она с наслаждением вдохнула полной грудью и выдохнула, освобождая тело и душу от липких испарений кошмара, который только что пережила.

Глеб подвел ее к маленькому смешному автомобильчику с нелепо торчащим на крышке багажника антикрылом и галантно распахнул перед ней дверцу. Закудахтал стартер, вспыхнули яркие фары, и крошечный "фиат" бодро выкатился на дорогу. Он ехал на удивление быстро – пожалуй, слишком быстро для такой маленькой, маломощной тележки, – и Ирина вдруг вспомнила, где совсем недавно видела этот смешной маленький автомобильчик. Благодарность за спасение собственной жизни и шедевра мирового искусства мгновенно сменилась в ней свирепой жаждой убийства: Глеб Петрович, при всех его неоспоримых достоинствах, действительно заслуживал того, чтобы его растерзали на части, не дав даже времени остановить машину.

– Куда мы едем? – спросила Ирина через некоторое время, глядя, как летит навстречу красиво подсвеченный фарами снег.

– В Эрмитаж, куда же еще? – ответил Сиверов. – Сейчас немного поздно, но ради такого дела, думаю, нас туда впустят. Или я не прав? Может, вы хотите недельку-другую подержать ее дома? Это можно устроить, ведь никто ничего не знает...

Повернув голову, Ирина прожгла его насквозь испепеляющим взглядом, но вложенная в него огромная сила чувства пропала зря: Глеб Петрович внимательно следил за дорогой и ничего не заметил.

Content

Андрей Воронин
Тайна Леонардо

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19