Наталья Резанова

У принцессы век недолог

Моим друзьям

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ, ГЛАМУРНАЯ

ГОД СИВОЙ КОБЫЛЫ

Вот было у крестьянина три сына,

Все трое дураки, что характерно,

Атос, Портос и младший – Буратино,

Принцессу встретили, и кончилось все скверна

Тимур Шаов

– А я говорю – на Запад!

– А я говорю – в другую сторону!

– А я говорю – сыт я твоим Востоком по горло!

– Он такой же твой, как и мой!

Милая, счастливая семейная жизнь со всеми ее неотъемлемыми особенностями. Старый Твердыня, обмахивавший тряпкою стойку, даже не повернул головы в нашу сторону. Привык. Уже которую неделю мы торчали в Волкодавле, и ровно столько же времени спорили о том, куда нам податься дальше.

Не то чтобы нас кто-то гнал из Волкодавля, и из Поволчья вообще. Совсем наоборот. И вовсе не потому, что наша экспедиция увенчалась неудачей.

Идея отправиться на поиски жар-птицы, каковую непременно желал заполучить Иван Недееспособный, престарелый поволчанский царь, принадлежала мне. Причин тому было несколько. Во-первых, нам с Гверном решительно нечего было делать, во-вторых, мы в свое время так и не совершили свадебного путешествия. И в-третьих, но не в-последних, нужно было подзаработать денег. Кроме того, все легенды о жар-птице сходились на том, что искать ее нужно на Ближнедальнем Востоке, а мы на тот момент, когда закончилось очередное приключение, и так уже там находились.

Однако Ближнедальний Восток велик, а историй о волшебных птицах там ходит в изрядных количествах. Мы постарались припомнить их на предмет поиска полезной информации. Легенду о Железном Фениксе отбросили с порога – кому-кому, а мне было известно, что Страж-птица ныне покоится на дне озера Дахук-Кардаль. Птица Обломинго и почитаемая в Ералашаиме голубка Мирра нам не подходили по тактико-техническим характеристикам. Преподобный Читтадритта, у которого мы гостили, в порядке духовного окормления поведал нам притчу о двух женах бога Дуремудры – Порвати и Разорвати. Одна из них пожелала иметь тысячу сыновей, которые, не марая ручек, всегда имели бы что поесть и выпить. Другая же предпочла родить одного сына, который бы превосходил силою тысячу предыдущих. И вот Порвати произвела на свет тысячу пиявиц ненасытных, сосавших кровушку у всего, что шевелится. И опустошили они бассейн реки Хавиры, и люди вынуждены были покинуть его. Но тут Разорвати произвела на свет волшебную птицу Гируду. И сей птиц Гируда изничтожил своих кровососущих братьев.

Гверн настаивал на том, что Гируда и есть искомая жар-птица. В доказательство правоты он мог привести лишь то, что Гируда своих братьев, по всей вероятности, съел, а жареные пиявки в некоторых странах почитаются деликатесом. А без жара как же их зажарить?

Мы решили проверить эту версию и, сподобившись благословения отца-настоятеля, покинули гостеприимный Монастырь Невидимых Миру Слез и спустились с Балалайских гор. Путь наш лежал в окруженную джунглями долину реки Хавиры.

Оказалось, что это была большая ошибка. Нет, долину-то мы нашли. Нашли также и Гируду. Но этот птиц оказался кровопивцем похлеще своих пиявочных братьев, поскольку был размером со средней величины дракона и рожден был летать, а не ползать. Люди, понимавшие, что от Гируды просто так не удрать, без особой надобности в долину не совались и как-то научились с Гирудою сосуществовать, загоняя в долину крупный рогатый скот. Падали Гируда не жрал принципиально, предпочитая хоть изредка попить свежей крови. Мы от него еле отбились, и как раз факелами – эта тварь огня на дух не переносила. Так что жар-птицей быть никак не могла.

Не были искомыми также птицы Рух и Чорновил, свившие гнезда на склонах западного берега Хавиры. Орали они весьма зажигательно, но этим все ограничилось.

В конце концов, жар-птица все же обнаружилась – в небольшом эмирате Топчи-Майдан, неподалеку от Радужного моря. Откуда добыл ее эмир, никто уже не помнил. Достоверно известно было одно: решившись взглянуть на свое приобретение, эмир Топчи-Майдана ослеп. Но не огорчился, а наоборот, успокоился. Ибо понял, что каждый, кто осмелится похитить его сокровище, также утратит зрение навеки.

Жар-птица обитала в особой башне, пристроенной ко дворцу эмира. Кормили ее и чистили за ней клетку специально обученные слепые слуги. Стража в башни не совалась, боясь за свет своих очей.

Что мне всегда нравилось на Ближнедальнем Востоке – так это консервативность и приверженность традициям. Если б они там свои научные достижения вздумали широко применять на практике, ужас что получилось бы. А так – все спокойно, всем хорошо, кроме тех, кто ослеп, конечно.

Поэтому, когда я разыскала в Топчи-Майдане чифаньского алхимика и заказала у него две пары темных очков и светонепроницаемый колпак, он принял заказ, не озаботившись полюбопытствовать, зачем мне это надо.

Так что изъятие жар-птицы из башни произошло без жертв и производственного травматизма. Стражники, подхихикивая, сами пропустили нас, привыкши, что горючая пернатая сама себя защищает. А когда мы вышли в очках и с неоколпаченной клеткой, шустро разбежались.

К моему глубочайшему удивлению, погони за нами не было. Обсудив это обстоятельство, мы с Гверном пришли к выводу, что эмиру просто не сообщили о похищении жар-птицы. Слугам и стражникам не хотелось терять непыльную работу с приличным жалованьем, а верховная власть была слепа не только в переносном смысле слова.

В ближайшем порту мы погрузились на пиратскую баркентину «Неуловимый Джо» (с капитаном у нас нашлись общие знакомые), которая и доставила нас к дельте великой реки Волк. А дальше пришлось добираться своим ходом – вплоть до Волкодавля.

На первый взгляд, в столице Поволчья ничего не изменилось. Царем был по-прежнему Иван Недееспособный, правил от его имени регент, Иван-Царевич, он же Дурак. К нему и направился Гверн с жар-птицей.

Я во дворец не пошла. Вовсе не потому, что с супругой регента, Миленой Неможной, мы встречались при несколько компрометирующих ее обстоятельствах и она захотела бы избавиться от нежелательной свидетельницы. Царевна Милена была из тех дам, что и собственного мужа помнят с трудом, а посторонних людей она вообще в лицо не запоминала.

Причина была иной. Как я давно заметила, любое предприятие, свершенное с участием женщин, оценивается гораздо ниже, чем чисто мужское. Вот я и отправила Гверна договариваться с регентом по-мужски. А самолюбие... пустынный демон Ишак-Мамэ с ним, лишь бы денег заплатили...

И тут нас постигло горчайшее разочарование. Нет, жар-птицу у Гверна приняли с благодарностью. Заодно реквизировали и очки с колпаком, на котором поставили печать «Собственность армии Поволчья», и снесли птичку в арсенал.

Но вот в деньгах благодарность не выразилась. Нет, Иван-Царевич не был полным мерзавцем. Но Дурак в очередной раз доказал, что он хитрец и вообще личность скользкая. Он предложил Гверну титул в качестве моральной компенсации. А Гверн возьми и брякни в ответ, что, как есть он принц, хотя и не наследный, всякий титул, кроме королевского, понизит его статус. (Ну, предположим, я-то наследная принцесса, и для меня стал бы оскорблением титул ниже императорского, но я же не ору об этом на каждом перекрестке?) Иван-Царевич, не моргнув, ответствовал, что нет титула выше звания гражданина, и потому он жалует Гверна с супругою почетным гражданством Волкодавля. Грамоты, заверяющие сие, будут вручены нам в ближайшее время.

И ведь не солгал. Вручили нам эти грамоты, красивые такие, с подписями и печатями. И это все.

Оно, конечно, в некоторых ситуациях не так уж плохо. Полезно бывает иметь документ, удостоверяющий твою личность. Но благодаря этим красивым грамоткам мы стали гражданами. А Поволчье находилось в состоянии вялотекущей гражданской войны.

Собственно, о том, что здесь началась смута, я знала еще до похода за жар-птицей. А поскольку злой волшебник Дубдуб, мутивший воду в Ойойкумене, хотя и с большим опозданием, но все же дал дуба, я надеялась, что к нашему возвращению как-нибудь все рассосется.

Не тут-то было.

Собственно, на первый взгляд в Волкодавле ничто не изменилось. Шумел Гнилой Базар, над улицами плыл малиновый звон с колокольни храма Ядреной Матери, в садах при городских усадьбах боярышни пили под яблонями чай с липовым медом. Беспорядки имели место быть на окраине царства, в Заволчье. Я об этом уже слышала, теперь узнала подробности.

Смута имела причину самую худшую из возможных – религиозную. Ересь пророка Траханеота, противопоставлявшего Великой богине Матери никому не понятную Матрицу, начала распространяться еще во время моего предыдущего визита в Волкодавль. Но тогда все ограничивалось обычным кабацким мордобоем. Но затем жречество обратилось с жалобой на мятежного пророка к регенту. А тот препоручил дело охранному воеводе, ведающему порядком в граде Волкодавле, – за вредность характера тот получил прозвище Волчья Ягода. Воевода приказал схватить и заточить святого Траханеота, а чтоб не превращать его в мученика путем публичной казни – уморить голодом в подземелье.

Но пророк оказался на редкость живуч. Его здоровье, вдали от ежевечерних мордобитий, в темнице даже улучшилось. Как показали дальнейшие события, ему удалось обратить в свою веру охранников. Они не только снабжали пророка едой и питьем, но и выносили из темницы письма Траханеота к его единомышленниками. Письма они прятали от начальства в подметках сапог, отчего те впоследствии получили название «подметных».

Пока пророк был на свободе, проповедям его никто, кроме волкодавльского священства, не придавал особого значения. Но едва пророк оказался в заточении, а учение приобрело статус запретного, подметные письма, несмотря на свою невразумительность, возымели успех необыкновенный. Такова загадочная поволчанская душа. Начались вооруженные стычки, Волчья Ягода вывел охранных молодцев из казарм. После уличных боев потрепанные еретики переправились через Волк и укрылись в дремучих лесах Заволчья.

Иван-Царевич пришел в ярость. Он лично провел следствие, пророка поместил в такую камеру, где тот не имел возможности общаться с тюремщиками (правда, и решение о голодной казни отменил, поскольку история, благодаря подметным письмам, получила огласку). Воевода Волчья Ягода за проявленную преступную халатность был обезглавлен. А борьбу с мятежниками регент препоручил объявившемуся в Волкодавле графу Бану, бывшему Великому Магистру уничтоженного императором ордена гидрантов.

В подборе кадров Иван-Дурак не проявил дальновидности. Граф Бан был предан новому сюзерену, но в местной специфике не слишком разбирался. Кроме того, всякому понятно: в заволчанских лесах правильные боевые действия вести невозможно. Сидя в своем имении Братки, граф-воевода заскучал и отправился за жар-птицей, в каковом странствии мы с ним и встретились. После неудачи в монастыре Невидимых Миру Слез граф-воевода вернулся в Заволчье, прихватив с собой наших прежних компаньонов, опальных контрразведчиков из Великого Суржика и Суверенного Оркостана. И обнаружил, что еретики не только не рассосались в его отсутствие, но каким-то образом объединились и даже учредили в деревне Худой Конец собственную альтернативную столицу, провозгласив ее Найденным градом Кипежем, который безуспешно искали предшествующие поколения. В настоящее время воевода Бан и еретики совершали вылазки друг против друга (то есть враг против врага) и конца – ни худого, ни любого иного этому не предвиделось. Хуже того, пошли разговоры о том, что Заволчье и Поволчье – это, мол, разные страны, и пора отпасть Заволчью из-под власти Иванов Родства-не-Помнящих, благо своя столица и своя религия уже есть. (В Заволчье, вообще-то, до прихода еретиков поклонялись богине Халяве, но кто же обращает внимание на мнение местных жителей?)

Эти взгляды развивались в импортированном контрабандой из Союза Торговых Городов революционном памфлете «Шаг вперед и два назад» знаменитого нездесийского полемиста Губтрамота. Волкодавльский двор, разумеется, незамедлительно откликнулся сочинением преподобного Пихония, жреца Ядреной Матери, «Убить быдло». Но, хоть оно и снискало успех в определенных кругах, умиротворению нравов это не способствовало. Сторонники Матрицы всерьез грозились революцией.

Ближайшие соседи – Суржик и Оркостан – не воспользовались этой ситуацией только потому, что там довлели свои заботы. В Суржике в очередной раз меняли гетьмана, а Верховный Бабай Оркостана в очередной раз менял состав своего орккомитета.

Итак, гражданская война продолжалась, и нас вполне могли призвать и поставить в ряды. Тем более что в Волкодавле было кому напомнить регенту о нашем существовании. Есаул Ласкавый, правда, был отправлен Иваном-Царевичем с какой-то миссией в Гонорию, благо в совершенстве знал тамошний язык. А вот орк Кирдык сделал изрядную карьеру. Покинув Заволчье (и то: тяжело уроженцу степей в лесах), он сменил Волчью Ягоду на посту охранного воеводы. Я несколько раз видела его, когда он проезжал по улицам, не сомневаюсь, что рысьи глаза орка тоже меня приметили, да и Гверна он знал в лицо.

Ну вот. А я гражданских войн не люблю по определению, и стараюсь в них не участвовать. Когда меня законного престола лишили, я предпочла свалить подальше из родной страны, лишь бы не развязывать гражданскую смуту. К поволчанам я испытывала искреннюю симпатию, но к заволчанам – тоже. А согласно заветам моей веры – пофигизма – мне было едино, что Великая, Ядреная и Вездесущая Мать, что Матрица, что Халява. Нет, нужно было покидать гостеприимный Волкодавль и искать удачи в другом месте.

Это был тот редкий случай, когда супруг был со мной согласен, хоть и ворчал, будто все мои рассуждения есть следствие дамских капризов. А вот насчет того, куда именно податься, мы к согласью прийти не могли.

Потому мы сидели в «Белке и свистке», благо кредит еще не был исчерпан, и спорили, обсуждая возможное направление похода. Гверн настаивал на том, чтобы вернуться на старый проверенный Запад. У меня эта идея восторга не вызывала. Почему бы, например, не отправиться на остров Флеш-Рояль? Говорят, очень перспективное место. Но Гверн был категорически против. Не потому, что в принципе отрицал пиратство, центром коего Флеш-Рояль считался. Просто рыцари обычно в моряки не идут – не тот вид транспорта.

– Может, тебе еще в Заморскую Олигархию плыть охота? – ядовито вопрошал он.

В Заморскую Олигархию плыть у меня никакой охоты не было. Там вполне могли вызнать, кто повинен в гибели лучшего броненосца военно-морских сил Олигархии «Медный таз». И, хотя по заморским законам редко казнят смертию, пара тысяч лет строгого заключения, по тому же законодательству, была вполне вероятна.

– Отчего же непременно в Заморскую Олигархию? Ты б еще Заокраинный Запад помянул. Что, в Ойойкумене и земель больше не осталось? Вон у нас целый Прожаренный континент не освоен... Кстати... Эй, Твердыня, опять мясо не прожарил!

– Тоже мне, первопроходица! Думаешь, раз мотаешься, как челнок, между Второримской империей и Ближнедальним Востоком, то везде бывала и все видела? Между тем, в закатной стороне немало государств, где не ступала твоя нога! Была ли ты в Кабальерре, этом краю непуганых донов? Или в – Монстердаме Многоканальном, где дурман-траву продают столь же открыто, как пиво? Ты бы хоть Пивной залив попробовала объехать! Вот куда просвещение нужно нести огнем и мечом! Чего стоит один Овин, убогие жители которого поклоняются безобразному идолу Вайревики... – его аж передернуло от отвращения.

Я не преминула воспользоваться паузой.

– Во-первых, от челнока слышу. Во-вторых, тоже мне, приют для приличного человека – страны Пивного зализа. Ты бы еще Бухано-Трескав вспомнил. И Сильватрансу, за ним лежащую.

– А, Сильватранса! – Твердыня возник у стола. – Был я там однажды, когда вино закупал...

– И как?

– Ничо так, готично...

Я с сомнением посмотрела на бутылку в руках трактирщика. С предубеждением я относилась к Бухано-Трескаву именно по причине того, что тамошний господарь, отец царевны Милены, буквально залил земли Поволчья вином низкого качества. Но Твердыня заверил меня, что в бутылке отнюдь не бухано-трескавское, но контрабандное вино из Кабальерры. Нынешняя смута способствовала доставке контрабандных товаров в Волкодавль.

Вопреки моим сомнениям, вино оказалось изготовлено не в Нездесе, откуда сия «контрабанда» в основном и поступает, и не в Гонории, где, на потребу простодушным поволчанам производятся товары под маркой «Шерамур», «Кабальерра», «Гран-Ботфорте». Оно было действительно из Кабальерры. Испив, я помягчела душой, и мне даже расхотелось препираться с Гверном.

– Вот ты меня попрекаешь за то, что я бываю на Востоке. А между прочим, сегодня ночью по восточному календарю наступает Новый год. Год Сивой Кобылы.

– Шутишь?

– Нисколько. У них там каждый год посвящен какой-нибудь скотине с особыми свойствами. Ну, там, Бешеной Коровы, Залетного Сокола, Подколодной Змеи. А этот вот – Сивой Кобылы.

– А что это значит?

– Никогда не интересовалась. Я, знаешь ли, пофигистка. Главное – праздник.

– Праздник так праздник, – примирительно сказал Гверн. – Выпьем за Новый год.

– За Новый год!

Мы чокнулись. В этот же миг колокол на башне храма Ядреной Матери начал бить полночь. С последним ударом дверь «Белки и свистка» распахнулась и на пороге появилась фигура в черном плаще с капюшоном, полностью скрывающим лицо.

– Опять... – пробормотал Твердыня, пытаясь укрыться за нашими спинами. – Не иначе, он вернулся.

– Кто?

– Священник шерамурский... по одежке же видно!

Плащ вошедшего и впрямь напоминал одеяние шерамурских священнослужителей.

– Ну и что? Здесь Волкодавль, Благого Сыска бояться нечего...

– А то... До меня тут к прежнему хозяину приходил такой черноризец. Камешек ему вручил яхонтовый, вроде в награду за что-то. А хозяин пригляделся – и видит: камешек-то фальшивый! Кликнул слуг, схватили они черноризца, в мешок да в Волк! А утопленник повадился являться. Каждую ночь стучится – то у окна, то у ворот. Вроде бы упокоился призрак, когда заведение продали, а теперь снова явился!

– Какой еще призрак? – возмутилась я. – Видела я призраков, целыми толпами. Они тени не отбрасывают. А у этого вон какая здоровенная!

Действительно, черная тень вошедшего отчетливо пролегла на замусоренном полу.

Посетитель откинул капюшон с лица. Лицу принадлежали: клочковатые брови, глаза, некогда темные, а теперь изрядно выцветшие, нос, который тщился повторить форму клюва, стиснутые губы и сжатый подбородок.

– Это отель «Белка и свисток»?

Пришелец говорил по-имперски, но с акцентом.

– Да, сударь, – отвечал Твердыня, обучившийся от постояльцев чуть ли не всем бытующим в Ойойкумене языкам.

Черноризец перевел внимательный взгляд от владельца заведения в нашу сторону.

– В таком случае, полагаю, что дама, сидящая здесь, именовала себя Этель, а также Конни и Присси, и одно время была связана с орденом гидрантов.

– Да, а что?

Мне этот вопрос совсем не понравился. Но отрицать очевидное я не собиралась. Если передо мной имперский агент, преследующий опальных гидрантов по всему миру, здесь его ждет жесточайший облом. Вот тут-то мне и пригодится поволчанское гражданство! Иваны своих под чужую юрисдикцию не выдают.

Но следующий вопрос был не таким, как я ожидала.

– В таком случае, мужчина, которого я вижу рядом с вами, – господин Гверн, не так ли?

– Верно. – Мой муж поднялся с места. – С кем имею честь?

Тон у него был самый угрожающий. Военная жизнь отучила его от излишней почтительности по отношению к священнослужителям.

Я несколько встревожилась. Гверн, в отличие от меня, никакого касательства к гидрантам не имел. От него-то что имперскому правосудию надо?

– Я – отец Батискаф, смиренный служитель ордена Святого Квадрата.

Это уже вообще ни в какие ворота не лезло. Святой Квадрат, насколько мне было известно, был покровителем Парлевы, столицы Шерамура.

– Предвидя ваш следующий вопрос, – продолжал священнослужитель, – скажу сразу: о вашем пребывании в Волкодавле мне сообщил доктор Халигали, ныне – преподаватель университета Парлевы. А тот, в свою очередь, узнал об этом от графа Бана, экс-магистра гидрантов.

С одной стороны, это объяснение выглядело правдоподобно. С доктором Халигали, бывшим научным консультантом ордена, мы находились в приятельских отношениях. От графа Бана я знала, что доктор сейчас в Парлеве и они состоят в переписке. Кроме того, граф-воевода успел свести знакомство с Гверном, и мог поведать о нем доктору.

С другой стороны – мы слишком недавно вернулись в Волкодавль. Если даже доктор использовал какие-то магические средства связи, чтоб узнать об этом, у монаха все равно не хватило бы времени, чтоб добраться от Шерамура до Поволчья.

Решительно, без бутылки тут разобраться было невозможно.

– В таком случае, святой отец, прошу за стол. Твердыня, еще вина.

На сей раз на стол было выставлено обычное бухано-трескавское, из чего я сделала заключение, что новый посетитель симпатии у Твердыни не вызвал.

– Орден Святого Квадрата имеет какое-нибудь отношение к Благому Сыску? – с подозрением спросил Гверн.

– Нет. Благой Сыск состоит в ведении ордена Святого Рогатуса. А братья нашего ордена по мере своих слабых сил помогают нашему главе... Старшему Брату, епископу Сомелье, волею короля недавно ставшему первым министром.

– Вот как? – У меня появились первые смутные догадки. – Мы долго были в отсутствии и не осведомлены о ситуации в Шерамуре. Но мне казалось, что после разгрома мятежа маршала Мордальона там все благополучно.

– В общих чертах – да. Кстати, вы владеете шерамурским?

– Да, – этому языку я научилась еще в МГБ, а в академии его усовершенствовала.

Гверн также кивнул.

Дальнейшая беседа продолжалась на шерамурском.

– Как вам наверняка известно, поражение мятежного маршала принесло прекрасному Шерамуру несколько лет спокойствия. Благодаря этому наш возлюбленный король Мезанфан сумел с помощью Старшего Брата Сомелье укрепить границы, отстроить пострадавшие от мятежа города, а также начать ряд реформ, способствующих укреплению промышленности, торговли, просвещению и общему процветанию королевства.

– Звучит неплохо.

– Уверяю вас, выглядит еще лучше. Увы, реформы Старшего Брата не всем по нраву...

– Ну, святой отец, так не бывает, чтоб реформы всем приходились по нраву.

– Верно, – монах в задумчивости повертел в руках кружку с бухано-трескавским, понюхал ее содержимое, но пить не стал. – Однако одним они не по нраву более, чем другим. Особенно не нравится им возвышение Старшего Брата Сомелье. Ведь, вступив в должность премьер-министра, он получил дополнительные полномочия.

– И насколько не нравится? – спросила я.

– Настолько, – ровным голосом отвечал монах, – что они, предположительно, готовят иностранную интервенцию. Может, из Второримской империи, может, из Кабальерры, а может, из обеих.

– Зачем вы нам это рассказываете, святой отец? Ведь это, должно быть, государственная тайна.

– О, в Шерамуре все тайна и ничто не секрет. Подобные слухи были и будут всегда. Но слухи к делу не пришьешь. А без доказательств предъявлять обвинения шерамурским дворянам не может даже такой великий государственный муж, как Сомелье.

– А он и в самом деле велик?

– Без сомнений. В частности, он покровительствует ученым, в других странах подвергающимся гонениям.

– Ясно. Халигали наболтал.

– Да. Почтеннейший доктор поведал нам, сколь блестяще вы проявили себя при разоблачении мага-ренегата. То, что после этого вы вышли замуж, даже к лучшему. Практика доказывает, что наиболее высококвалифицированные агенты удачнее всего работают в паре.

– Так вы, что же, нам шпионить предлагаете? – встрепенулся Гверн. – Это оскорбительно!

– Да! – подхватила я, одновременно пнув Гверна под столом. – Это оскорбительно – делать такие предложения, не обговорив предварительных условий!

– Но это займет много времени.

– Тогда предлагаю перенести этот разговор на завтра... то есть на сегодня, но на более позднее время. Вы устали с дороги, а нам требуется обдумать ваши слова.

– Хорошо. Надеюсь, в этом отеле есть свободная комната? – последние слова отец Батискаф вновь произнес по-имперски. Между прочим, напрасно старался – Твердыня понимал по-шерамурски не хуже меня. Просто предыдущим содержанием беседы не интересовался. Или делал вид.

Каково бы ни было его отношение к черноризцу, это не должно было повлиять на выручку. Твердыня тут же посулил монаху самое лучшее жилье (по правде, ни лучших, ни худших в «Белке и свистке» не было, все они примерно одинаковы), а мы побрели наверх.

– Ты же мне чуть ногу не сломала! – зарычал Гверн, едва я закрыла дверь комнаты. – И ты впрямь собираешься согласиться на его предложение?

– А что такого? Мы собирались уезжать. И деньги у нас кончаются. Если у нас будет оплаченный контакт, не вижу смысла отказываться.

– Но шпионить... это низко. Это грязно.

– Вот именно. Шпионаж – работа низкая и грязная. Поэтому шпионами бывают только простолюдины. Ты слышал хоть раз, чтоб принца назвали шпионом?

– Нет. Принц не может быть шпионом.

– В самую точку. Ты у нас кто? Принц. А я – принцесса. А принцы и принцессы шпионами быть не могут. Сказал мудрец – мир ему! – «короли не ржут, они милостиво улыбаются». А принцы не шпионят, они снисходительно наблюдают.

– Ну... предположим. Но тебе все равно нельзя ехать в Шерамур.

– С чего ты взял? Это ты участвовал в шерамурских войнах.

– Да, но я-то как раз воевал за Шерамур. А ты была у гидрантов, которые воевали против.

– Вот что значит политическая неподкованность! Гидранты сражались не с королевским войском, а с мятежником Мордальоном. Орден, кстати, потом и разогнали аккурат по обвинению в пособничестве Шерамуру. Обвинение было ложным, но сейчас оно нам даже на руку.

Исчерпав все доводы против, Гверн заявил, что хочет спать. Тут я с ним не стала спорить. Утомительный выдался вечер. И довольно сумбурный.

Должно быть, мы слишком усердно праздновали наступление года Сивой Кобылы, потому что с утра мне казалось, что явление черного монаха в зале «Белки и свистка» мне приснились. И я со спокойным сердцем направилась умываться. В «Белке и свистке» с этим было просто. На заднем дворе имелся колодец. Постояльцы, желавшие соблюдать чистоту, брали воду там, остальные могли обходиться как хотели. Если умывания недоставало, можно было искупаться в Волке, или посетить бани, коих в Волкодавле было предостаточно.

Я зачерпнула воды, с удовольствием умылась из ведра, а остатки воды вылила себе на голову. Снова добыла воды и перелила ее в кувшин, чтобы отнести Гверну, который еще дрых. И тут заметила во дворе знакомую черную фигуру.

На лице отца Батискафа, наблюдавшего за моим утренним туалетом, читалось некое сомнение.

– И часто вы так? – спросил он.

– Вы о чем?

– Водой обливаетесь.

– Каждый день. Если вода есть, конечно.

– Среди шерамурских дворян частое мытье считается неэлегантным. Впрочем... – морщины на его лбу разгладились, – вам и не придется выдавать себя за шерамурских дворян. Независимо от того, какой вы дадите ответ.

– Вот что, святой отец. Здесь неподходящее место для серьезных разговоров. Да и на пустой желудок как-то нехорошо... Я снесу воду мужу, а вы закажите завтрак, ладно?

К тому времени, когда мы спустились в зал, там уже начали собираться посетители. Конечно, не в том количестве, как по вечерам. Сейчас здесь не было тех, кто стремился в «Белку и свисток» надраться и подраться. Служительницы Ядреной Фени, местной богини любви, в красных сарафанах со множеством побрякушек, тоже отсутствовали. Только бродячий певец, из тех, что во всех странах одинаковы, бряцал по струнам, надеясь, что сытые клиенты будут щедрее.

Кухня «Белки и свистка» не особо изощрялась по утрам. Нам принесли вареной речной рыбы, тертой редьки и грушевого кваса. Мы с Гверном к этим блюдам уже привыкли, а вот шерамурец ел без энтузиазма – то ли пища была для него тяжела, то ли постился.

– Вчера вы спросили меня, – сказал он, деликатно отставив глиняную миску с редькой, – на каких условиях я предлагаю вам работу. Вот, – он извлек из рукава клочок пергамента, – сумма, лежащая в Магическом банке Голдмана. В случае согласия я назову вам номер счета. Будете в Нездесе – проверите и получите аванс. В случае удачного выполнения задания эта сумма автоматически удваивается.

Я посчитала. Броненосец, наподобие заморских, на эти деньги построить было нельзя, а вот кавалерийский полк снарядить – вполне.

Я пристально посмотрела на монаха. Если он имел дело с МГБ, то, возможно, знает обо мне больше, чем способны рассказать Халигали и граф Бан вместе взятые. Впрочем, в файлах МГБ содержится далеко не все...

Кроме того, это заявление проясняло, каким образом отец Батискаф сумел так быстро добраться в эти края из Шерамура.

– Вы воспользовались порталом МГБ в Нездесе?

– Орден квадратистов имеет с Магическим банком Голдмана давние и прочные связи, – отвечал он уклончиво. Однако ответ этот можно было расценить как положительный.

– Мне нравится подход братьев-квадратистов к делу, святой отец. Но прежде чем мы придем к соглашению, не расскажете ли вы о задании, хотя бы в общих чертах? И зачем вам понадобились иностранцы? Шерамурские дворяне, как я слышала, – истинные мастера интриги.

– Верно. Но Старшему Брату нужны не интриганы, меняющие свои пристрастия по три раза на дню, а крепкие профессионалы.

– Кажется, я начинаю понимать, за что дворяне не любят вашего премьера, – пробормотала я.

– Вдобавок дворяне Шерамура, как правило, знают друг друга – как по родственным связям, так и в лицо. Внедрить в их среду постороннего человека было бы затруднительно. А вот иностранцы не вызовут подозрений.

– Еще как вызовут! Я-то в Шерамуре не была, разве что пограничными областями проезжала. А вот супруг мой там воевал, с шерамурским дворянством якшался. Его могут узнать.

– Это как раз не страшно, – Гверн проявил неожиданную сметку (это с ним случалось). – Я никогда не скрывал, что служу королю Мезанфану под вымышленным именем, дабы не уронить честь моих благородных предков. А что это за предки и откуда я родом – никому не говорил.

– Вижу, я в вас не ошибся, – отец Батискаф одарил нас благодетельной улыбкой, но она недолго цвела на его бледных губах. Певец настроил свою домру (или как там называлась местная разновидность лютни) и затянул песню. То ли его вдохновило присутствие в зале шерамурского черноризца, то ли просто так совпало. Но песня была следующая:

Это было, друзья, в Шерамуре.

Там служил мушкетер молодой.

Целый день он стоял в карауле,

По ночам на дуэли ходил.

Вот приходит он раз к капитану:

«Отпусти ты меня погулять!»

И сказал капитан мушкетеру:

«Через эдак и так твою мать!»

Отец Батискаф поморщился.

– Не кажется ли вам, что здесь слишком много посторонних. Нас могут подслушать.

– Можно продолжить разговор в номере, – предложил Гверн.

– В здешних номерах стены тонкие, двери хлипкие – подслушать не составит труда. Хорошо еще, что каминов нет. Каминная труба для прослушки – самое лучшее место.

– Да у вас мания преследования, святой отец!

– Опыт, опыт, печальный опыт...

– Тогда давайте прогуляемся до берега Волка, – сказала я. – Там нет ни стен, ни дверей, ни труб.

Монах выразил согласие, и мы поднялись от стола. Певец продолжал голосить:

Но не внял мушкетер капитану,

В парк Бульонский пошел по грибы.

Там он встретил миледи младую,

И забилося сердце в груди!

Мы покинули «Белку и свисток» и двинулись через шумный Гнилой Базар по направлению к реке. День был солнечный, что в Волкодавле случается не так уж часто. В подобную погоду даже заядлые домоседы стремятся на улицы. Дети играли в свайку и забивали ножички в деревянную мостовую, старики и старушки грели косточки на завалинках. Снова ударил колокол храма Ядреной Матери – на сей раз к полуденной службе.

– Как прекрасен собор Гран-Дам-де-Волкодавль, – задумчиво произнес отец Батискаф. – Но церкви и соборы Парлевы прекраснее его. Однако вам вряд ли придется их увидеть.

– Не значит ли сие, что «внедряться» нам придется за пределами столицы?

– Увы. Если бы измена зрела в столице, нам было бы гораздо проще выявить ее. В Парлеве у монсеньора Сомелье большая сеть осведомителей. Но в провинциях местная знать имеет огромные привилегии, и в их укрепленные замки людям Старшего Брата доступа нет.

Деревянные мостовые кончились. Я свернула прочь от пристани, оживленной в это время дня, в направлении Чужанского посада. Разумеется, я не собиралась вести своих спутников в этот неблагополучный во всех отношениях квартал. Но чужане редко выходили на промысел до темноты. Вдобавок бытовало мнение, что многие из них не слишком жалуют текучую воду. Поэтому я надеялась, что там берег будет пуст.

Так и оказалось. Мы расположились на песчаном откосе. Перед нами струил воды Волк во всей силе и мощи своей.

Противоположный берег был затянут неким маревом, поднимавшимся от воды. Там, вдали, темной стеной вставали деревья – кромка дремучих лесов Заволчья.

– Красиво, – сказала я. – Или, по-вашему, там, где нам придется работать – лучше?

– В здешних местах есть своеобразная дикая прелесть – с привычной уклончивостью отвечал квадратист. – У нас природные долины по возможности застроены и окультурены. К сожалению, измена, по мнению Старшего Брата, свила гнездо в одной из живописнейших провинций королевства – Моветоне, прозванном «Садом Шерамура».

– Сад? – быстро спросила я. – Вишни? Яблони?

– Это имеет значение?

– Нет, просто вспомнилось кое-что... Продолжайте, отец Батискаф.

– Итак, я уже упомянул укрепленные замки. В Моветоне они принадлежат некоторым весьма знатным семействам. Особам не королевской крови, но мнящим себя не ниже. Монсеньор Сомелье считает, что там, под предлогом интенсивной светской жизни, плетется паутина заговоров.

– Он кого-нибудь подозревает?

– Всех. Но в особенности это касается герцога и герцогини Такова-Селяви. У них родственные связи со многими знатными семействами в сопредельных государствах, в первую очередь – Второримской империи. Герцогиня – урожденная Форс-Мажор, из прославленных Мажоров, и является семиюродной сестрой самого императора Фабриция Мануфактора, можете себе представить?

– Отчего ж это не могу? Вполне могу.

– Замок Тур-де-Форс, принадлежащий герцогине, то и дело посещают подозрительные иностранцы. И воспрепятствовать этому нет никакой возможности. Официально считается, что это родственники герцогини или ее мужа, либо их посланцы.

– А перехватить кого-нибудь и осмотреть почту пробовали?

– О, если бы все было так просто! Может быть международный скандал.

– Ну, герцогиня – родственница императора. А ее муж с чего полез в это предприятие? Только не уверяйте меня, что из преданности супруге.

– И в мыслях не имею. Герцог Такова-Селяви в свое время исполнял некоторые деликатные поручения его величества. И, очевидно, полагал, что у него есть основания стать премьер-министром.

– Ясно. Зависть – великое чувство.

– Среди других видных моветонцев выделяются: шевалье Дюшор – ранее подозревался в связях с маршалом Мордальоном, а ныне – с разведкой Кабальерры. Граф Куткомбьен – его брат был фаворитом покойного короля, и он почему-то считает, что это обстоятельство дает ему какие-то права на престол, а его величество Мезанфана делает узурпатором.

– Странные в этом Моветоне представления о престолонаследии.

– Бывает хуже... Мадемуазель Монбижу, бывшая фрейлина королевы-матери. Его величество несколько лет назад уделял ей внимание, затем она была отставлена...

– По крайней мере, ее мотивы понятней, чем у этого... Требьена.

– Вдовствующая маркиза Вальмина де Каданс. Муж скончался при невыясненных обстоятельствах. Впрочем, жалеть о нем не должно... Уроженка Гран-Ботфорте. Утверждает, что в родстве с самими Папарацци – могущественное семейство, скажу вам. Предположительно связана с орденом Святого Рогатуса – естественным врагом квадратистов.

– Перебор по части дам.

– Вот поэтому мы к вам и обратились. Кто сумеет лучше проследить за женщиной, чем другая женщина?

– Я слышала, у Благого Сыска на этот счет другое мнение...

Он пропустил мои слова мимо ушей.

– А посему я бы посоветовал вам по получении аванса значительную его часть потратить на обновление гардероба.

– А чем зам мой гардероб не нравится?

– Видите ли, сударыня, в Шерамуре благородные дамы не разгуливают в штанах и заплатанных куртках.

– Да? А в империи сходило.

– Шерамур – не империя. В этом королевстве, как ни в каком ином, встречают по одежде. И, хотя я всего лишь скромный служитель Святого Квадрата, но вынужден заметить, что в таком виде вас не пустят на порог ни одного замка, Шерамур, как я уже говорил, – это элегантность, шик и гламур.

Последнего слова я не знала, но не стала выяснять, что оно означает.

– Итак, можно сказать, что мы пришли к согласию?

– Верно. Но перед тем как отправиться в путь, мы составим контракт по всем правилам.

– Не стану возражать. Однако вы должны определить, какие имена будут проставлены в контракте и на какие имена следует выправить проездные документы.

– Что ж, тогда будем считать наш моцион законченным.

Мы встали, я с особым тщанием отряхнула песок с любимых штанов, которые так не понравились отцу Батискафу. Он тем временем озирал берег.

– Какие все-таки странные обычаи в этом Волкодавле. Для чего, к примеру, здесь воткнута метла? Я бы еще понял – на улице, но на берегу, где груды песка? Его же все равно не вымести! И эти экстравагантные украшения на ограде... У поволчан совсем нет вкуса к изящному.

Я посмотрела на ближайший плетень, обвязанный пестрыми тряпицами, усаженный лягушачьими и птичьими черепами.

– А это не украшения, святой отец. Это обереги против нечисти. Сейчас, во время войны, в Волкодавле не только контрабанда расцвела. Этот вон – от злыдней. А тот – от шишиг. А метла – она не для мусора. Она для того, чтоб выметать кикимору, – завершила я с некоторой завистью. Мне-то во время столкновения с кикиморой метлу пришлось изготовлять из подручных средств.

– Какая безнадежная отсталость! Мы в больших городах подобных существ давно уничтожили. Полностью. Решительно, Поволчью никогда не догнать цивилизованные страны!

Я не могла разделить его энтузиазма. В некоторых случаях я бы предпочла встретиться с нечистью – которую, обладая определенной суммой знаний, всегда можно победить или изгнать, чем с некоторыми людьми.

У входа в «Белку и свисток» священник оставил нас, дабы мы могли принять решение без постороннего давления.

– Знаешь, – сказала я Гверну, – я, наверное, откажусь от этого контракта.

– С ума сойти! Кто меня полночи убеждал в необходимости принять предложение шерамурца? И вдруг – «откажусь»! Ярчайший пример женской логики!

– Вот именно что женской и, безусловно, логики. Ты слышал, что он сказал про одежду? Можно подумать, что я не видела, как выглядят эти наряды, пошитые по шерамурской моде! Да я в них шагу ступить не смогу! Задохнусь в тисках корсета, меня удушит воротник, или хватит тепловой удар!

Гверна такая перспектива отнюдь не порадовала.

– Может, не обязательно платье? Я в Шерамуре слышал истории о геройских дамах-воительницах, правда, не видел ни одной. Может, закажем тебе доспех или кольчугу со шлемом хотя бы, объявим героиней – и ходи себе на здоровье?

– Нет уж. Я даже во время боевых действий в доспехи не рядилась. Точно так же тяжело и неудобно, как во всех этих юбках, корсетах и шлейфах. Нас в МГБ обучали, что современное оружие способно, в принципе, пробить любой панцирь, и в ношении доспехов больше вреда, чем пользы. Польза же состоит в том, чтоб успеть упредить удар или выстрел, а в доспехах это сделать затруднительно. И вообще, кольчуга меня полнит...

Гверн задумался над моими словами.

– Кроме того, ты должен помнить, как выглядит мужская шерамурская мода. Вряд ли она намного практичнее женской.

Гверн погрузился в воспоминания. И на лице его нарисовался неподдельный ужас.

Так мы сидели и молчали, угнетенные мыслями об элегантности, блеске и гламуре. Потом я шлепнула себя ладонью по лбу.

– Сарафан!

– Что?

– И как я сразу не сообразила! Мы поедем с грамотой от Ивана-Царевича, в качестве поволчанских дворян. Так какого демона мы обязаны одеваться по шерамурской моде? Закуплю себе сарафан – уж на это у меня денег хватит. Только не красный – я же не Ядреной Фене собираюсь служить. И буду ходить одетой на поволчанский манер. Так гораздо удобнее. А ты можешь рядиться вообще во что угодно. Откуда в шерамурской провинции знают, как одеваются поволчанские дворяне?

Гверн вздохнул с облегчением.

– Тогда вернемся к проездным документам. Что написано в жалованной грамоте Ивана-Царевича, если следовать твоей логике, значения не имеет. Все равно не прочтут, только на печати поглазеют. А вот подорожная и контракт наверняка будут на шерамурском. Какое ты будешь указывать имя? Ты ведь на самом деле не Этель, и не Копни, и не Тесса...

– Так ведь и ты на самом деле не Гверн. К тому же я эту «милитиссу Этелинду», коей числилась у гидрантов, слишком часто использовала.

– Возьми за основу не первую половину имени, а вторую. Не «Этель», а «Линда». Оно, кстати, и звучит более по-поволчански.

– Это верно, но звучит как кличка курицы-несушки.

– Тогда возьми «милитиссу». Мила – тоже вполно поволчанское имя.

– Не хватало еще, чтоб меня с царевной Миленой путали.

– На тебя не угодишь. Как тебя в предыдущей авантюре именовали? Прися?

– Это не по-поволчански. Это по-суржикски.

– Можно подумать, в Шерамуре хоть один человек почувствует разницу.

– Погоди, погоди, что-то вертится... Прися... принцесса... Тесса – было, Рин – было... пусть будет Рина. Звучит вполне на поволчанский лад. А тебя на тот же манер переименуем в Губерния.

– Мне не нравится, как это звучит.

– А меня в капризах упрекаешь. Твои предложения?

– Не знаю. Нету у меня воображения по этой части.

– Ну, если ничего не придумаешь, остановимся пока на этом.

– Некогда уже думать. Похоже, наш работодатель идет.

Действительно, в коридоре слышались шаги.

– Это не он, – сказала я.

– С чего ты взяла?

– Отец батискаф ходит очень тихо. Почти бесшумно. А тут – слышишь, как топает? Это совсем другой человек. И я даже знаю, кто. Это...

Дверь распахнулась. За ней стояла женщина неопределенного возраста, с кирпично-загорелым обветренным лицом, длинным носом и слезящимися глазами. Одета она была в теплую не по сезону фуфайку, подбитую мехом кожаную безрукавку и длинную широкую юбку. Волосы ее, дабы не лезли в глаза, были плотно забраны под платок.

– ...Баба-Яга! – закончила я!

– Стучать надо, когда входите в чужую комнату! – сердито заметил Гверн.

Она, не обратив внимания на укор, шагнула через порог, стуча костяной ногой.

– Добрый день, – сказала я.

– Да уж чего в нем доброго... – она придвинула свободную табуретку.

Подобная бестактность меня не удивила. Репутация у Бабы-Яги была отвратительная. Я узнала об этом, познакомившись с этой дамой во время своего первого визита в Волкодавль. Я уже рассказывала, что Баба-Яга была первым, и по сию пору единственным, в Поволчье, а также и Заволчье, конструктором летательных аппаратов тяжелее воздуха. А новаторы всегда вызывают у окружающих неприязнь и даже враждебные чувства. Впрочем, окружающих тоже можно было понять, после того как опытные образцы аппаратов Бабы-Яги несколько раз падали на город, причиняя его обитателям имущественный, моральный, а также физический ущерб. Вместе с аппаратами падала и сама испытательница. Одна из полученных травм стоила ей ноги, после чего она вынуждена была носить костяной протез. Но это не остановило Бабу-Ягу в ее опытах, и горожане потребовали ее изгнания из Волкодавля. С тех пор резиденция летчицы находилась где-то в глухих лесах, за сельцом Стригино, и она лишь изредка наведывалась в город. Судя по тому, что протезов со времен нашей предыдущей встречи у нее не прибавилось, новые модели летательных аппаратов (она называла их «ступенчатыми ракетами», сокращенно – ступами) оказались удачными. Но характер испытателницы от этого не улучшился. Молва приписывала ей всевозможные пакости – от занятий контрабандой и черной магией до сексуальных извращений. Насчет педофилии сплетники, очевидно, преувеличивали: просто Бабой-Ягой было очень удобно пугать непослушных детей – прилетит, мол, и похитит. А вот с царевной Миленой у нее, кажется, действительно что-то было. (Правда, трудно найти в Волкодавле сколько-нибудь заметную личность, с которой у Милены Неможной ничего не было – звание Верховной Жрицы Ядреной Матери, оно, знаете ли, обязывает.) Тем не менее Иван-Царевич не преследовал Бабу-Ягу даже в те относительно спокойные времена, когда ему не приходилось отдавать все силы борьбе с еретиками.

Каковы были тут причины, я не знала. Разные ходили слухи. Например, что Баба-Яга, несмотря на свою грубую внешность (рядом с ней даже я казалась женственной) – особа довольно высокого происхождения. Будто бы она приходится ближайшей родственницей Верховному Бабаю, правителю Суверенного Оркостана, настоящее ее имя – Бабая-га. Другие утверждали, что происхождение здесь ни при чем, а дело в том, что Баба-Яга исполняет некоторые деликатные поручения регента. Я склонялась к тому, чтоб разделить это мнение.

Наши отношения нельзя было назвать ни дружескими, ни враждебными, мы были просто знакомы, и с чего вдруг Баба-Яга заявилась ко мне в гости, я понятия не имела. Однако делать нечего, нужно было поддерживать светскую беседу.

– Давно ли в Волкодавле? – спросила я.

– Нынче прилетела, – сипло отвечала она. Из-за частого пребывания на большой высоте и на ветру Баба-Яга была вечно простужена. Оттого и голос у нее был хриплый, и насморк постоянный, и глаза слезились – а вовсе не от отвращения к грешному миру, как у святого Траханеота, и не от неприязни к поволчанскому духу, как утверждали недоброжелатели. – Из Бухано-Трескава. Иван-Царевич меня туда отправлял с посланием к господарю тамошнему.

– С чего вдруг на ступе? Из Поволчья в Бухано-Трескав дороги накатаны...

– Накатаны, да не безопасны. Бухано-трескавские границы орда султана Учкудука тревожит.

– Может, хоть из-за этого винная монополия господаря Бухано-Трескавского в Волкодавле закончится? – с надеждой предположила я.

– Не о том ты думаешь, Прися!

– Я теперь не Прися, а Рина.

– Хорошо... Арина. Приходил до вас жрец чужеземный, черноризец заморский?

– Откуда ты знаешь? – вклинился в разговор Гверн. От неожиданности он даже позабыл свою обычную вежливость по отношению к дамам, особенно малознакомым – хамить он, как правило, позволял себе только родной жене.

– Есть у меня способы... – Баба-Яга зачем-то вынула из кармана безрукавки клубок шерсти. Я ожидала, что за ним последуют и спицы (с некоторых пор с большим подозрением отношусь к вязанию), но она продолжала говорить, вертя клубок в руках. – Это в странах закатных магам, дабы зреть далекое, шары хрустальные надобны. А у меня методика разработана собственная, мне яблочка и тарелочки достаточно...

– Простых яблочка и тарелочки?

– Ну, не простых. Технически модифицированных. Но эффект тот же самый. Даже лучше. Тарелочка – она плоская, на ней изображение более четкое, чем в хрустальном шаре, а яблочко настройку дает. И показало мне яблочко да на тарелочке, как вы с черноризцем на берегу Волк-реки беседы водите.

– Ну и что? Мы ни от кого не прятались, – заявил Гверн. – И против местных властей не злоумышляли, если ты к этому клонишь.

– Ежели бы вы супротив Иванов злоумышляли, охранный воевода Кирдык бы вперед меня это вынюхал. За вас беспокоюсь, не за царя с царевичем. Я, пока в Бухано-Трескаве и Сильватрансе была, слышала там про некоего черноризца и дела, им творимые. По описанию – как раз он. Нос крючком, с лица бледен. А дела те – самые что ни на есть колдовские и чернокнижные.

– Ну, описание. Все колдуны, как людей послушать, – близнецы-братья, – сказала я. – Все стары, у всех нос крючком и глаза горят. Граф-воевода Бан из-за подобных стереотипов впал в большую ошибку. Он, когда на Ближнедальний Восток шел, думал, что там злые дела творит его личный враг маг Анофелес. Оказалось – совсем другой старикашка. И вообще, про тебя вон тоже говорят, будто ты колдовством балуешься.

– Нашла, с кем сравнивать! – обиделась Баба-Яга. – У меня магия современная, высокотехнологичная, а у них, в Сильватрансе, – косная и отсталая.

– Значит, не советуешь нам связываться с шерамурским монахом? – спросил Гверн.

– Это ваше дело. Отправляйтесь с ним хоть в Шерамур, хоть к кесарю Мануфактору. А мое дело – предупредить. Непрост этот монах, непрост. Держите ухо востро.

После чего, не попрощавшись, она с неожиданной при ее увечье быстротой вскочила с табуретки и, стуча протезом, удалилась.

– С чего это она про острое ухо? – с подозрением спросила я. – Что мы, эльфы?

– Не нравится мне это... – пробормотал Гверн.

– Что именно?

– Ты же знаешь, я рыцарь. В общем-то простой солдат. Мое дело – воевать. Еще на разведку могу сходить, если очень надо, чудовищ поубивать, если люди попросят... И крайне не люблю иметь дело со сверхъестественными явлениями. И в предложении отца Батискафа, при всех его недостатках, меня устраивало то обстоятельство, что ничего сверхъестественного там нет. А вот есть, оказывается.

– Сверхъестественное? Что ты называешь сверхъестественным? Я скажу тебе, что это такое, – это когда начальство платит вовремя и не скупится. Когда я столкнусь с таким явлением в Ойойкумене, то признаю его существование. Но не раньше.

– И что тогда делать?

– Идти на встречу с монахом.

Отец Батискаф ждал нас внизу. Он уже заготовил договор в двух экземплярах. Если бы дело происходило в другой стране, договор следовало бы заверить у нотариуса. Но Поволчье в правовом отношении оставалось все же отсталым государством. Здесь принято было верить на слово. А все служители правосудия – по-местному, ярыжки – работали исключительно на царскую семью.

Мы уселись за стол. Но слова Бабы-Яги не выходили у меня из памяти, и я спросила:

– Святой отец, вы когда-нибудь были в Бухано-Трескаве?

Квадратист нимало не смутился.

– Разумеется, был. С миссией от нашего ордена. Жители Бухано-Трескава и Сильватрансы коснеют в невежестве... как и здешние, увы! И, хотя мне удалось обратить сердца некоторых добрых людей к учению Святого Квадрата, не могу сказать, чтоб я добился там больших успехов...

Это многое объясняло. В частности, почему бухано-трескавцы не лучшим образом отзывались о миссионере. Наверное, он пытался творить чудеса, чтоб обратить их. Или показывал фокусы – какая, в сущности, разница? Что ж, тогда следовало вернуться к тому, ради чего мы сюда явились.

Я перечитала текст. Потом еще раз. Потом в третий, четвертый и пятый. После чего передала пергамент Гверну, чтоб он ознакомился. Сама же кликнула служанку, чтоб подавала обед (Твердыни в зале не было, щи к обеду он готовил собственноручно).

– Что значит «обстоятельства неодолимой силы»? – спросил Гверн.

– Землетрясение, наводнение, извержение вулкана и прочие стихийные бедствия.

– Я бы хотел, чтоб это было расшифровано в контракте. Мне известно, что вулканов в Шерамуре нет, землетрясений не случалось со времен Перворимской империи, да и реки неохотно выходят из берегов. Но маги на многое способны, в частности, на создание иллюзий...

Я чуть было снова не пнула Гверна. Но удержалась. Он мог меня неправильно понять. А я ведь хотела выразить одобрение. Все-таки годы на войне не вполне свели на нет полученное им в юности образование.

Монах словно прочел мои мысли о войне и заявил:

– Тогда я, со своей стороны, требую обговорить, что война к таким обстоятельствам не относится.

Гверн пожал плечами.

– Ну, это уж как водится.

Прервал нас Твердыня, который приволок щи.

– Я вспомнил, чего не досказал-то! – сообщил он. – Про утопленника!

– Какого еще утопленника?

– Да прошлой ночью я вам сказывал, как монах сюда приходил и утопили его! Так он адресом ошибся! Ему напротив надо было, в «Копытного медведя». Он супротив тамошних хозяев что-то задумал и камушек тот самоцветный подсунуть хотел. Но языка здешнего не знал, иностранец же, вывески перепутал и не в ту гостиницу зашел.

– Святой Квадрат, какая дикая страна! – заметил отец Батискаф. – Человек, вероятно, плел тонкую, изящную, многоступенчатую интригу, и был загублен ни за что ни про что только потому, что здешние живописцы не умеют как следуют рисовать вывески!

– Да, с живописцами здесь и впрямь проблема. Их в Волкодавле так и называют – «мазилы», – согласилась я. – Но из этого следует, что нужно учить языки.

Покончив со щами, я снова взялась за контракт. Все-таки я не могла понять, где меня кидают. Что кидают – это не подлежит сомнению. Это в порядке вещей. Но где?

Ладно. С тех пор, как я ушла из Магического банка Голдмана, то научилась не надеяться на его юристов. Как-то справлялась сама.

После того как в документ были внесены требуемые изменения и исправления, мы с Гверном расписались. То же сделал и отец Батискаф и в качестве представителя заказчика оттиснул на пергаменте печать. Она у него была на персте. Интересная такая – круг, вписанный в квадрат.

Как и было обговорено, в документах мы были обозначены как поволчанские князья Губерний (Гверн поморщился, когда выводил это имя) и Рина. Местом жительства мы проставили город Кипеж. Не новый, еретический, урожденный Худой Конец, а самый подлинный, древний. Пойди найди его – за последние триста лет это никому не удавалось.

– Что ж, – сказал отец Батискаф, – дело сделано. Когда вы будете готовы отправиться в путь?

До закрытия базара еще оставалось время, мы успевали пройтись по лавками и приобрести одежду.

– Завтра.

– Отлично. Я провожу вас до Союза Торговых Городов. В Нездесе прослежу, чтоб вам выдали аванс и переправили в Шерамур.

– А вы разве с нами не поедете?

– Нет. У меня еще есть срочные дела в Токай-Гуляше и Гонории. Так что – до завтра.

– А по-моему, мы не закончили, – сказала я.

– Вот именно, – подхватил Гверн. – Мы хотели бы получить инструкции. Желательно, в письменном виде.

Я вообще-то нечто иное имела в виду. Но не стала вмешиваться.

– Может, вам еще и лицензию на убийство дать? – поинтересовался монах. – Что-нибудь в духе «Все, что сделано предъявителями сего, сделано по моему распоряжению и на благо Шерамура»?

– Не помешало бы.

– Увы, – вздохнул отец Батискаф. – Я не располагаю такими полномочиями. Может быть, Старший Брат... Да и то – он слишком недавно занимает премьерский пост.

На сем мы расстались.

– Все-таки он шпион, – заметила я, когда мы с Гверном поднялись к себе в номер. – Сильватранса, Поволчье, Гонория... не зря у него такие маршруты.

– А вот из слов этой... как ее... ступолетчицы такого не следует. Она утверждала, что иначе бы охранный орк его разоблачил.

– Я бы не стала столь безоговорочно верить в непогрешимый нюх Кирдыка. Он, конечно, специалист, но переворот в Большом Сарае проморгал. И неважно, что переворот готовился в то время, когда Кирдык был особистом в набеге на Суржик. Профессионал подобные вещи должен чувствовать заранее.

– Не знаю, ты там была, не я. А это что такое?

Он потянулся к серому комку, одиноко лежавшему на табуретке. Я схватила его за руку.

– Погоди! Вдруг это опасно?

– Да ты что, не выспалась, душа моя? Перестраховщица! Это же просто клубок шерсти!

– Клубок? Ах да... верно, Баба-Яга забыла.

Я взяла клубок в руки. Шерсть была как шерсть. Грубые, прочные нитки, не чета нитям жизни, которые вывязывали магические спицы некромантки Логистиллы. Размыслив, я положила клубок в сумку.

– Ну что, идем в город? Нужно обзавестись какой-никакой одеждой. Кстати, и для тебя тоже.

– А может, ты сама как-нибудь? – как большинство нормальных мужчин, Гверн терпеть не мог ходить за покупками. – Наряды – это для дам, а на джентльменов никто не смотрит.

– Только не в Шерамуре, насколько я слышала.

Судя по выражению лица Гверна, он слышал и поболее моего. И это его отнюдь не радовало. Но развивать спор он не стал, а присоединился ко мне.

Внизу, в зале, мы уже не увидели отца Батискафа. Зато Твердыня был на месте, и я задержалась, чтоб переброситься парой слов:

– Скажи-ка, почтенный, Баба-Яга не говорила, когда она собирается покинуть город? Или она уже отбыла?

– Не, вроде до завтра собиралась задержаться. Ей на Гнилом Базаре кой-какие закупки надо сделать.

– А ночует она где? – на моей памяти воздухоплавательница не останавливалась в «Белке и свистке».

– Да вроде в Зимних Квартирах. Ей же в самом Волкодавле жить запрещено, ты ведь знаешь... Есть там такая вдова Синекдоха, подворье держит... – далее жестом Твердыня отобразил, что он думает о той вдове и о том подворье.

– Хорошо бы нагнать Бабу-Ягу на базаре, – сказала я, когда мы вышли из гостиницы. До Зимних Квартир, пригорода Волкодавля, путь был не близок. Оставалось надеяться, что Баба-Яга на своем протезе быстро ходить не может, а летать в черте города не посмеет.

– Хочешь отдать клубок?

– Да. И еще кое-что.

Мне казалось не совсем правильным везти свой экземпляр договора в Шерамур. Не привыкла я доверять работодателям. А «Белка и свисток» в качестве хранилища – место ненадежное. Вдобавок еще и частые пожары в Волкодавле... а банков здесь не водится. В принципе, я могла бы обратиться к Кирдыку. Но охранный воевода непременно начнет нас вербовать, засылать в Шерамур в качестве двойных агентов (или уже четверных – если нас двое?). А оно нам надо? Да и времени нет совсем.

Оставалось переговорить на сей счет с воздухолетчицей. Да и любопытно мне было – можно ли будет связаться через стандартный общепринятый магический кристалл с ее пресловутой тарелочкой...

Парадный сарафан, купленный мною в лавке на Гнилом базаре, был насыщенного синего цвета. То, что надо. Не в моем возрасте в пестреньком ходить. А главное – я специально примеряла – под ним можно было припрятать если не все мое оружие, то значительную его часть. Хорошая все-таки мода в Поволчье. Практичная. Особенно приятно, что допускает ношение сапог вместе с платьем. Не таких, конечно, какие были на мне в данный момент, а сафьяновых. Я их также прикупила. Ну, и еще кое-что по мелочи.

Гверн категорически отверг кафтан и шубу, составлявшие, непременные атрибуты придворной моды в Волкодавле. Наверное, правильно сделал. На хорошую шубу у нас деревянных не хватило бы, а в плохой в приличном обществе не покажешься. Ну и жарко, если подумать, в Шерамуре в шубе. Решили ограничиться шапкой и епанчей поволчанского кроя. И, хвала всем богам Ойойкумены, с покупками покончили. Не знаю, какой враг рода человеческого выдумал, будто женщины обожают ходить по одежным и обувным лавкам. То есть, может, какие-то и обожают, а я – терпеть не могу. Гверн, как уже говорилось, тоже, и в этом отношении мы достигли полной гармонии.

Лошадей мы купили раньше, как только решили, что уедем из Волкодавля. Выбрали степных. Двух – из Столовых равнин: они, на мой взгляд, ненамного уступают хваленым скакунам с Ближнедальнего Востока, а кое в чем и превосходят их. К тому же восточные, из-за этой своей славы, стоят гораздо дороже. И еще мы купили мохнатого орковского конька, которому и предстояло повезти наши вещи.

На заводных лошадей денег уже не хватало никак. Если отец Батискаф хочет, чтоб мы передвигались с повышенной скоростью, пусть выдает аванс, не дожидаясь, пока мы прибудем в СТГ.

Уж если речь зашла о транспортной проблеме и нашем спутнике, любопытно, на чем отец Батискаф будет передвигаться. У некоторых монашеских орденов на Западе бытуют странные обычаи. То им вообще ездить верхом запрещено, то – не совсем запрещено, а нельзя только на конях, но можно на ослах, мулах и в носилках. Но вот в храме Края, где мне довелось побывать, разводили превосходных коней...

Не похоже, чтоб отец Батискаф прибыл в Волкодавль пешком. На чем же он приехал?

Это выяснилось утром. Заодно выяснилось, что квадратист не склонен к крайностям. Осел или мул, каковые в Поволчье не водятся, привлекли бы к себе излишнее внимание. Кровный конь под седлом у скромного чернеца мог бы ввести в искушение разбойников. Так вот: конюх «Белки и свистка» вывел квадратисту пегого мерина. Не то чтобы отменных статей, но достаточно крепкого, чтоб передвигаться на нем по дорогам Поволчья. По тому, что здесь считается дорогами.

А вообще-то вдали от городов и на мерина могли польститься. Отец же Батискаф доехал до Волкодавля жив и невредим. И еще собирался смотаться в пару сопредельных стран. А никакого оружия при нем не было. Это заставило меня призадуматься о подлинных знаниях и умениях нашего спутника.

Гверн проворчал:

– До Союза Торговых Городов путь не близок. Вот слышал я в империи, что был один монах, который не только умел летать, но и попутчиков носил на своем плаще...

Взгляд отца Батискафа был невозмутим.

– Сын мой, это наверняка был демон в образе монаха.

– В любом случае, на плаще бы я не полетела, – сказала я. – Уверена, что на нем болтает еще хуже, чем на ковре-самолете.

– Пока что болтаем мы с вами, дети мои, – сурово заметил квадратист. – Вперед, дорога ждет нас!

Возможности взглянуть, не припрятано ли у монаха какое-нибудь тайное оружие, нам не представилось. Путь до СТГ был на удивление мирным. Не считать же за нападение стычку с компанией орков, явно изгнанных из родных степей за профнепригодность в набегах, и разборку с подгулявшими торговцами из Великого Суржика, желавшими в очередной раз свести счеты с «клятыми поволчанами»? (Последнее, скорее, меня обрадовало: если даже суржики принимают нас за поволчан, шерамурцы тем более не усомнятся.) Так вот, отец Батискаф в конфликты не вмешивался, предоставляя нам улаживать их самим. Не думаю, чтоб он так сильно доверял мне и Гверну. Наверняка уже был свидетелем контактов любителей с контрактниками (а Гверн таки перешел из рыцарей в контрактники, хоть и не любил это признавать), и не изволил беспокоиться.

За время пути он не посвящал нас в подробности миссии в Моветоне, и я не исключала, что он сам их не знает. Вероятно, он должен был получить дополнительные инструкции в Нездесе, иначе зачем ему было тащиться с нами, коль скоро у него дело в сопредельных странах – если только он не врал. Что ж, мы не возражали, тем более что квадратист оплачивал дорожные расходы.

И вот мы снова отказались в Нездесе, чудесном городе, славном своими пляжами, бульварами, бандитами и контрабандными товарами, по преимуществу местного производства. Я часто бывала здесь еще со времен службы в МГБ, поскольку в Нездесе Магический банк Голдмана имел один из крупных филиалов. Приезжала я сюда и позже, поскольку Нездесийский порт связывает закатные и восходные страны не хуже магических врат.

Поэтому местные достопримечательности мы осматривать не стали. Остановились, как всегда, в гостинице «Приморская». Раньше времени в банке светиться мне не хотелось, поэтому проверять, открыт ли счет, ходил Гверн. Квадратист с вечера исчез. Без сомнения, отправился за инструкциями.

Он провещился на следующий день, когда мы, как следует выспавшись, заняли столик на открытой террасе под тентом. Я пила каву и читала местный летучий листок «Таки да!», Гверн с сомнением дегустировал местное же пиво – кто-то ему рассказывал, что оно здесь неплохое, про него даже баллада была сложена: «В Нездесе новая открылася пивная, туда слеталась всех бандитов стая». И лишь появление отца Батискафа, чье черное одеяние было единственным мрачным пятном на акварельной картине солнечного дня, напомнило о том, что мы приехали сюда не отдыхать, а работать.

– Ну что ж, дети мои, – сказал монах, выкладывая на стол кошелек, – пришел час расплаты.

– Аванса, – уточнила я. – Расплата будет по завершении задания.

– Совершенно верно. Напоминаю – оно заключается в том, что вы должны добыть в Моветоне доказательства заговора против короны Шерамура и Старшего Брата.

– Это мы помним, – сказал Гверн, – и если это все, зачем мы тащились из Волкодавля?

– Точно, – поддержала я супруга. – Ни за что не поверю, чтоб служба Старшего Брата и орден квадратистов не провели предварительной подготовки. Так что, святой отец, не будем изменять установленной веками традиции. Давайте сюда адреса, явки, пароли, и что там еще вам сообщил здешний резидент.

– В чем-то где-то вы правы, – согласился квадратист. – Работать на пустом месте невозможно. Но я уже объяснял вам, зачем нам понадобились именно вы. В Шерамуре, как нигде, за исключением разве что Кабальерры, придают значение благородству происхождения. Тот, в ком заподозрят фальшивого дворянина, может быть подвергнут жесточайшей магической проверке на аристократизм. Вам, как я понимаю, это не страшно.

– Да пожалуйста! Путь хоть анализ на чистоту крови проводят.

Отец Батискаф кивнул.

– Нам не внедрить своих людей в круг избранных аристократов Моветона. Они с презрением относятся к купеческому сословию, да и к духовному тоже. Однако обойтись без купцов они не могут. И без банкиров тоже. Знатные господа из Моветона обращаются за займами к банкиру Фердикрюгеру. Он и введет вас в высшее общество Моветона. О вас он будет знать не более, чем знать ему положено. Проживает банкир в столице провинции Мове-сюр-Орер, в собственном отеле на улице Ушей Мертвого Осла. Спросите у него, не продает ли он мебель в стиле «а-ля Волкодавль». Этого достаточно. Кроме того, мне сообщили, что в Моветоне набирает силы новая ересь, проникшая к нам из империи. Ересь Края.

– Ну и строгости у вас в Шерамуре, отец святой. В империи вера в Края Окончательного не скажу, что является государственной религией, но орден Края официально признан властями церковными и светскими.

– О, я не о прежней, вполне традиционной вере в бога смерти. Но сейчас, после злосчастья, постигшего храм Края, когда большая часть братии воссоединилась со своим божеством...

– А, вам и об этом известно...

– ...из рядов ортодоксальных последователей Края выделились неумеренные личности, проповедующие веру в новое воплощение Края. Его именуют Край Света. Новый патриарх ордена борется с этой ересью, но пока без особого успеха.

Когда я, без малого пару лет назад покидала развалины храма Края (это не я его развалила, честное слово!), братия насчитывала всего двух братьев, причем я даже не могу сказать – двух человек. Это были монах Теодолит, бывший счетовод храма, и послушник Генрих, вампир-инвалид. Интересно, кто из них стал новым патриархом? Впрочем, не так уж интересно.

– А какое отношение это имеет к нам, отец Батискаф?

– Пока никакого. Но, как я говорил, ересь проникла в Моветон – увы, жители Шерамура склонны перенимать новшества, как хорошие, так и дурные. А служители ордена Святого Рогатуса по роду своей деятельности обязаны преследовать ереси. Я счел необходимым предупредить вас, дабы вы приняли меры предосторожности и не позволили заподозрить в вас эмиссаров Края Света.

– И на том спасибо... Этот банкир – единственный, через кого можно поддерживать связь со Старшим Братом? Несерьезно, сударь.

– Разумеется, нет. Кроме того, я не рекомендовал бы обращаться к господину Фердикрюгеру по иным вопросам, кроме финансовых. Однако премьер Сомелье пришлет к вам своего связного. К сожалению, поскольку я буду исполнять другую миссию, мне неизвестно, кто это будет. Помимо тех, кто входит во внутренний круг Святого Квадрата, у ордена много мирских братьев... и сестер. Известен только пароль: «Уж давно отцвели розы в нашем саду». Отзыв: «Но гореть обречен вечно грешник в аду». Кроме того, у доверенного лица Старшего Брата будет перстень с такой же печатью, как у меня.

– Негусто, отец Батискаф. Ладно, хоть так. Давайте деньги.

Мы пересчитали аванс, выданный частично в полновесных золотых амурах, частично в серебряных тужурах. После чего квадратист сказал:

– Итак, дети мои, еще одно указание – и я буду считать свой долг выполненным. Когда колокол городской оперы даст сигнал к началу представления, вы должны быть у местного отделения Магического банка Голдмана. Тамошние врата переправят вас прямо в Моветон. Вместе с вещами и лошадьми. И не забудьте к этому времени переодеться.

– А может, уже там переоденемся? – с надеждой спросила я. – У этого Фредди, или как его?

– Сударыня, я вас умоляю! Опять вы за свое! Ваш вид должен соответствовать вашему положению.

– Вот уж не думала, что церковь в Шерамуре придает такое значение женской одежде. И к тому же, – добавила я с некоторым злорадством, – вы пользуетесь магическими вратами. Разве это не грех для духовного лица – прибегать к помощи магии?

– Как учит нас Старший Брат Сомелье – все простительно, что идет на благо Шерамура. И помните, дети мои, – вы служите правому делу, что бы ни утверждали наши противники. Да не введут вас в искушение их коварные речи! И да хранит вас Святой Квадрат!

– Так я и знала, что господин Голдман и его банк здесь замешаны, – сказала я Гверну, когда мы остались одни. – Еще в Волкодавле заподозрила. А когда монах банкира этого помянул, окончательно убедилась. Наверняка какой-нибудь деловой партнер Голдмана. Стало быть, финансовые круги заинтересованы в сохранении стабильности в Шерамуре, оттого и поддерживают Сомелье.

– Это что-нибудь меняет?

– Пожалуй, ничего.

Ближайшие часы мои были посвящены попыткам разместить под сарафаном максимально допустимое приличиями количество оружия. Так, чтобы не выпирало и чтоб его можно было без труда достать. Слышала я, что есть дамы – наемные убийцы, которые действуют в платьях – ну и трудная же у них жизнь! Хорошо, если их специализация – яд или удавка, а каково в этом прикиде работать с холодным или метательным оружием? Кстати, арбалет я прятать под сарафан не стала. В некоторых странах он считается сугубо дамским оружием, так могу я воспользоваться привилегией носить его при себе открыто?

Закончила облачаться я под ворчание Гверна насчет того, как вечно женщины копаются со своим барахлом. Ему-то хорошо, прятать ничего не надо, плащ накинул, шапку напялил и пошел.

Затем мы покинули гостиницу – по счету должен был заплатить отец Батискаф. Он не утверждал, что уезжает в Токай-Гуляш незамедлительно, и я предположила, что он выйдет нас проводить. Но квадратиста не было видно. Очевидно, он следил за нами тайно.

Солнце только успело отодвинуться за купол оперного театра, красы и гордости Союза Торговых Городов. Жара еще не спала, и в плотной поволчанской одежде на улице было душно и неловко. По крайности, на нас никто не глазел. В Нездесе всегда было полно приезжих в самых разнообразных одеяниях, а сейчас, когда разряженные нездеситы и гости города, по преимуществу негоцианты с женами, спешили на вечернее представление, на нас и вовсе не обращали внимания. В тот вечер шла «Ширма», сочинение прославленного маэстро Чернини из Гран-Ботфорте. Я бы и сама не отказалась послушать, да и Гверн тоже – с музыкальным слухом у него было все в порядке. Тем более утверждали, что этот опус сравним по совершенству со знаменитой «Порцией», которую мы с Гверном слушали в некий достопамятный вечер. Но нынче нам, увы, было не до прекрасного. Мы направили лошадей к давно знакомому мне зданию нездесийского отделения Магического банка Голдмана.

На сей раз я вошла туда не со служебного входа, как в оны времена. И не с главного – как вкладчик. Мы въехали во двор через боковые ворота, куда направлялись те клиенты, что желали воспользоваться магическими вратами через пространство. Надо ли говорить, что эта услуга оказывалась банком далеко не всякому клиенту и отнюдь не задешево? У нас с Гверном были с собой доставленные квадратистом пропуска, свидетельствующие о том, что сия услуга нами оплачена.

Сотрудники банка обычно отправлялись в путь налегке и транспортными средствами, как правило, обзаводились в пункте прибытия, благо это входило в командировочные. А вот клиенты вели и везли с собой всякое. Рассказывали, будто один клиент пытался проехать через врата на слоне, но не исключено, что это была просто байка, гулявшая среди охранников. Учитывая вышепоименованное, врата традиционно были расположены в больших залах или крытых дворах, как в Нездесе.

Сегодня слонов в очереди перед нами не случилось. Зато был человек верхом на гигантской панде, одетый в набедренную повязку и шапку-ушанку. Панда вела себя смирно, однако бывало, что верховые и вьючные животные начинали буйствовать. Было дело, буйствовали и сами клиенты. Поэтому, кроме дежурного мага, осуществлявшего заклинание перехода, за отбывающими наблюдала охрана.

Ее начальника я узнала сразу. Эти острые уши, эту надменную физиономию, к которой даже здесь не прилип загар, этот сверлящий взгляд и захочешь – не забудешь. Когда-то он был и моим непосредственным начальником – в головной конторе банка на острове Муфлон.

– Эй, Финалгон! – окликнула я его негромко.

Эльф-ренегат пряданул ушами и обернулся.

– Тесса?

– Теперь я – Рина.

– Ах, да... – он вытащил список, сверился. – Есть. Губерний и Рина Кипежанские. Направление – Шерамур, Мове-сюр-Орер. Кстати, поздравляю с замужеством.

– Тебе того же самого... Это ты, эльфийская морда, сдал меня агентуре Сомелье?

– Сомелье? Премьер-министра Шерамура? – впервые я увидела, как безупречные черты моего бывшего старшого исказило недоумение. Разумеется, на «эльфийскую морду» он не обиделся. Она у него такая и была. Будь он человеком, его внешность бы меня раздражала. Никогда мне не нравились чересчур красивые мужчины. А для эльфа – в самый раз.

– Нет, владельца прачечной! Не валяй дурака, Финалгон, не твой стиль. Конечно, шерамурского премьера.

– Ты же знаешь, Тесса... то есть Рина, что я не работаю на таком уровне. Если кто-то мог вывести на тебя, то только лично господин Голдман.

– Ага, сейчас. Так я и поверю, что господин Голдман помнит всех уволившихся сотрудников.

– Ну, ты как дитя, право, – облил меня Финалгон хорошо отмеренной дозой презрения. – Зачем ему кого-то помнить? У него картотека есть на всех сотрудников – настоящих и бывших. И досье. Как будто ты не знаешь.

Я знала. Настроение у меня ухудшилось. И я поспешила сменить тему.

– Да, а ты почему из главной конторы перевелся?

– А ты почему из МГБ уволилась? – ответил он. Все же пребывание в Нездесе на него повлияло.

– Долго вы еще ворковать собираетесь? – вмешался Гверн. По холодности его тона я догадалась, что он закипает. – Очередь подходит.

Действительно, пандовладелец уже исчез в арке врат. Мы с Гверном поднялись в седла.

– Да, – вот еще что я хотел сказать... – начал было Финалгон.

Но в этот миг его прервал окрик дежурного мага, пузатенького молодого человека в форменной хламиде.

– Господа Кипежанские, пора! Над Шерамуром – значительное возмущение магического поля, возможен сбои во времени. Если задержитесь, врата закроются!

Так я и не узнала, что хотел сказать мне Финалгон. Мы направились к вратам. Гверн ворчал.

– На минуту оставить нельзя! Стоит возникнуть любой смазливой роже, и она сразу к этой роже поближе!

Надобно признаться, иногда приступы ревности посещали моего благоверного в самый неподходящий момент. О том, что эти приступы всегда были беспочвенны, я и вовсе молчу.

Предпочла промолчать я и в этот раз. Не хватало еще семейной сцены во время переноса – неизвестно, как мое возмущение повлияет на пресловутое возмущение магического поля.

Мы въехали во врата, и маг, еще раз глянув в маршрутный лист, заявил:

– Добро пожаловать в Шерамур – на родину любви и красоты!

– Как странно, – пробормотала я, – то же самое мне говорили про Гран-Ботфорте.

И мы окунулись во тьму.

Никогда не могла понять принцип, по которому эти магические врата работают. Ничего удивительного – способностей к магии у меня не было ни на грош. Как правило, магические врата переносят тебя в пространстве, но не во времени. Но у любого правила есть исключения.

Шерамур расположен ближе к закату, чем Союз Торговых Городов. И если в Нездесе был вечер, то в Мове-сюр-Орер должен был еще продолжаться день. Однако стояла ночь. Очевидно, обещанный нам сбой во времени все же имел место. Будь я постоянным клиентом МГБ, потребовала бы неустойку за потерянное время. Или нас перенесло на несколько часов назад, а не вперед? Нет, лучше мне в эти материи не лезть.

Дул пронизывающий ветер и сеялся мелкий дождь.

– А квадратист твердил: «сад Шерамура, сад Шерамура», – выразил свое неудовольствие Гверн.

– Значит, этот сад постоянно поливают. – Я поплотнее закуталась в плащ. Здесь теплая поволчанская одежда была вполне уместна. Но это в данное время было единственное утешительное обстоятельство.

Насколько я могла судить, мы находились на пустыре, на окраине города. Кругом не было видно ни огонька. Ставни в домах по позднему времени были заперты, а фонарей на улицах, в отличие от имперских городов, здесь не вывешивали. В Волкодавле тоже по ночам была тьма кромешная, но там это мера противопожарной безопасности, поскольку в Поволчье (не говоря уж о Заволчье) большинство построек – из дерева. У шерамурцев такого оправдания не было.

– Ну и где они, эта улица и этот отель? – ядовито осведомился Гверн.

– Будем искать. Не думаю, что это рядом.

– Твои банковские маги что, не могли нас прямо у цели высадить?

– Ну, ты избаловался. Ты раньше пользовался магическими вратами?

– Нет.

– А я – да, и не раз. И уверяю тебя, маги-операторы никогда не отправляют клиентов к самой цели. Они выбирают пустынное место где-нибудь в стороне, дабы не смущать местное население. Особенно если перенос осуществляется в дневное время – как это предполагалось сегодня. Во всяком случае, в МГБ это считается хорошим тоном, а к другим вратам я доступа не имела.

– И что теперь?

– Едем к центру города. Если повезет – встретим ночную стражу и спросим. Нет – так вломимся прямо в ратушу, наверняка там есть сторож.

– В ратушу? Посередь ночи?

– А что такого? Мы иностранцы, и не обязаны знать местных обычаев.

– Пожалуй, верно, – с неохотой согласился он.

И мы двинулись из тьмы во тьму. Лошади фыркали. После теплого вечера дождливая ночь пришлась им не по нраву.

Гверн выехал вперед. Я не препятствовала ему. В Шерамуре я раньше не бывала, но не сомневалась, что тут города строят по тому же принципу, что и в империи. Если двигаться от окраины к центру, неминуемо попадешь на рыночную площадь и к ратуше. Если, конечно, по пути не утонешь в грязи и не нападут грабители. Грязь в Мове-сюр-Орер наличествовала в допустимых для верховых нормах. А вот грабители были вполне вероятны. Отец Батискаф рассказывал нам, что ночная стража в шерамурских городах повсеместно набирается из законопослушных буржуа. А такие в темные переулки предпочитают не соваться. Поэтому Гверн и подался вперед. Чудак-человек, думал, это он меня защищает. Он все жил своими военными понятиями, и не думал о том, что уж если грабители решат напасть, то ударят в спину. Но я не стала Гверну об этом сообщать. Тем более что если кто и сидел в засаде между домами, то не высовывался. Гверн, в отличие от меня, оружия не прятал, то, что при нем меч, понимающий человек мог разглядеть и в темноте. А если человек понимающий, то он сообразит, что бросаться на вооруженного всадника – себе дороже. Даже из засады. Дождь тем временем прекратился, и даже луна рискнула выставить свой бледный лик из-за туч. В ее неверном свете были видны островерхие крыши домов и шпили соборов, почти не отличающиеся от тех, что я видела в империи. Правда, в имперских городах улицы были попрямее. Здесь они петляли, но не так, как в Гран-Ботфорте, где улицы иногда – сущий кошмар, такие они узкие и запутанные (я так и не поняла, по какой причине там подобная застройка – из-за дороговизны земельных участков или в оборонных целях – при штурме города на таких коммуникациях не очень-то развернешься).

Постепенно дома стали выше, улицы – шире, а копыта лошадей зацокали по булыжникам. Мы выехали на площадь, посреди которой возвышалась статуя неизвестной мне особы. И тут наше благостное передвижение по городу закончилось.

Нападение, коего опасался Гверн, свершилось. Причем напали не на нас. Заварушка имела место быть в самом разгаре. Сталь клацала о сталь, шипели факелы, отброшенные в грязь, и на брусчатке были распростерты недвижные тела.

Компания вооруженных людей теснила другую в пресловутый темный переулок. Пятеро с одной стороны, а с другой – трое. Причем дрались только двое, прикрывая третьего. Несомненно, охрана. И раньше они не уступали числом своим противникам. Но их коллегам не повезло.

– На помощь, благородные господа, на помощь! – возопил третий, неуклюже размахивая кинжалом. В голосе его слышалось отчаяние. Он не был уверен, что «благородные господа» не являются сообщниками убийц.

И, кроме отчаяния, слышалась в его словах что-то еще. Гверн, хекнув, выхватил меч и кинулся в гущу сражения. Он, знаете ли, рыцарь, он не может спокойно стоять и смотреть, когда зовут на помощь. И вообще он давно скучал без настоящей драки – не считать же за таковую ту разборку с суржиками. Потому лучше было ему не мешать. Тем более что я без особой необходимости на защиту угнетенных не бросаюсь.

Держа повод вьючной лошади, я отъехала в сторону, дабы иметь лучший обзор. Поначалу мне казалось, что у Гверна все преимущества – он был конным, а его противники пешими, да и воин он был опытный.

Но эти тоже консоме не из сабо хлебали. Уж конечно, они не были грабителями – об этом можно было догадаться сразу. Грабители, как уже говорилось, на вооруженную охрану попрут только в крайнем случае, а от рыцаря с мечом поспешат убраться подальше. Вот наемников, да еще успевших получить аванс, ни охрана, ни рыцари не испугают. Они будут отрабатывать свою плату.

Впрочем, наемники – еще не худший вариант. С кем бы мне действительно сейчас не хотелось сталкиваться, так это с загулявшими студентами. Школяры в просвещенных странах – это нечто особенное, а в Шерамуре, как приходилось слышать – это вообще полные отморозки. Подвергать уголовному суду их нельзя, поскольку их защищают древние права и вольности университетские. Церковному тоже, поскольку они в основном – будущие духовные лица, а церковные судьи кто? – те же бывшие школяры. Однако по сведениям, полученным от отца Батискафа, в Мове-сюр-Орер не было университета. Так что оставалось надеяться, что это все же наемники и их можно вразумлять – без перспективы угодить за это на виселицу.

Гверн оттянул на себя двоих нападавших и довольно успешно ломал их сопротивление. Двое еще не оставили в покое охранников. А пятый, сволочь такая, отошел, швырнул меч в ножны и извлек из-под плаща арбалет. Ну не свинство ли? Мало того, что он пользуется тем же оружием, что и я, так еще и целится в моего мужа! Хорошо, что арбалет у него не был заряжен, а пока он возился, я успела задрать сарафан, выхватить из-за голенища метательный нож из малого набора и швырнуть его в спину мерзавцу. А затем, прихватив свой арбалет, перескочила из седла на постамент статуи, чтобы прицелиться без помех. И вовремя – Гверн успел уложить одного из своих противников, и остальные наемники, оставив в покое выдохшихся охранников, обратили свои клинки против него.

Луна окончательно выбралась из-за туч, и это помогало целиться. Я могла бы перестрелять всех противников Гверна, однако вряд ли он простил бы мне столь грубое вмешательство в его приватную жизнь. Вот подстрелю одного, а с остальными пусть сам справляется.

Но нападавшие как-то слишком нервно среагировали, когда болт свалил их сотоварища. Притом что они совсем не обратили внимания на гибель предыдущего от кинжала. Обернувшись в мою сторону, они загомонили, указывая то ли на меня, то ли на статую. Слов я не понимала – все-таки с шерамурским жаргоном у меня проблемы. Мне показалось, что они выкрикнули что-то вроде «Квитанция!» или «Дистанция!» и поспешили скрыться в близлежащем переулке. Одного пришлось волочь – Гверн успел его подранить. Странно, при их профессии люди обычно не так пугливы. Или в этом городе стрельба с постамента данной статуи считается верхом крутизны?

Постамент пришлось покинуть. Нужно было ловить лошадей, да и забрать кинжал из спины убиенного не помешало бы. Телохранители спасенного тем временем, не опускали оружия, явно не испытывая доверия к спасителям. Я бы на их месте поступила точно так же. Сам же спасенный – мужчина средних лет, упитанный, чисто выбритый, в приличной, но слишком уж неброской для родины элегантности одежде – кинжалом размахивать перестал и осведомился:

– Могу я узнать, кому обязан честью и жизнью?

– Жизнью вы обязаны своим родителям, а честью – только себе, – отвечал Гверн. Иногда он бывает редкостным занудой. – Если же вы сударь, желаете спросить, кто мы, то узнайте – мы чужестранцы, только сегодня прибывшие в этот город и заблудившиеся во мраке ночи.

– И, благодаря вам, ночь воссияла светом.

Должно быть, он имел в виду, что луна светила. Кроме того, я поняла, что именно зацепило меня в речи этого человека. Его выговор был прямо противоположен выговору отца Батискафа. Квадратист говорил по-имперски с шерамурским акцентом. Этот – наоборот, по-шерамурски с акцентом имперским.

Увидев, что я склонилась над убитым, он воскликнул:

– Сударыня! Не стоит вам марать ручек! Этот мерзавец уже мертв.

Неизвестно, что он решил: что я хочу оказать жертве помощь или оную жертву добить.

– Вижу, что мертв. Взгляните-ка лучше на него и на того, второго. Вы их знаете?

Он отмахнулся.

– В первый раз вижу. Но и без того догадываюсь, что это наемные убийцы.

– А кто их к вам подослал, догадываетесь?

– У делового человека в Шерамуре всегда множество врагов, – уклончиво ответил он.

– Занятная страна этот Шерамур.

– Ах да, вы же приезжие... Давайте покинем площадь. Здешняя стража не спешит на помощь в беде, но неотвязно преследует допросами невинно пострадавших. А потом мои слуги укажут вам достойную гостинцу.

– Отлично, – сказала я. – Возможно, впоследствии мы снимем здесь дом. Кстати, у вас продается мебель в волкодавльском стиле?

Он сделал резкое глотательное движение. Выдавил: «Ме-ме-ме...» – но затем справился с собой и перестал мекать.

– Мебель продана. Но, может, вас устроит гарнитур в стиле имперском?

Мы с Гверном переглянулись.

– Надо посмотреть, – сказал Гверн.

– В таком случае о гостинице не может быть и речи. Приглашаю вас к себе. Да, забыл представиться. Я – Луц Фердикрюгер, банкир.

– А мы, – поспешила представиться я, дабы Гверн ничего не перепутал, – знатные иностранные путешественники, князья Кипежанские из Поволчья.

– Надеюсь, благородные господа не пренебрегут кровом скромного финансиста?

Таким благородным господам, как мы, значительную часть жизни приходилось ночевать на земле, под открытым небом, и хорошо еще, если обстоятельства позволяли развести костер. Но мы не стали объяснять этого Фердикрюгеру.

– Мы воспользуемся вашим предложением, – сказал Гверн.

– Тогда поспешим!

– А как же ваши убитые охранники?

Фердикрюгер посмотрел на меня странно. Очевидно, в Шерамуре благородным господам не полагалось интересоваться такими вещами.

– Я пришлю за ними своих людей. Позже.

Так день, начатый распитием кавы на террасе нездесийской гостиницы, завершился ужином в особняке на улице Ушей Мертвого Осла, расположенной неподалеку от площади. Банкир, радуясь спасению собственной жизни, оказал нам гостеприимство не только формальное. Яств, выставленных на стол, хватило бы на дюжину гостей, причем истомленных длительным постом. В камине трещали дрова, отблеск пламени играл на хрустале бокалов и цветных стеклах окон, за которыми снова шел нудный дождь, и все это было весьма мило. Даже если не забывать о том зачем мы сюда приехали. Впрочем, кто сказал, что нельзя есть и слушать одновременно?

– Я родом из Фриценшвайна, что в имперской Помирании, – повествовал банкир, – где и начинал свое дело. Но потом финансовый климат в моем родном городе стал неблагоприятен...

– Знаю-знаю, помню-помню, – благосклонно кивнул Гверн.

Я предпочла не вмешиваться. Историю про осаду Фриценшвайна, при которой город фактически разнесли по камешку, я слышала от супруга раз десять, и сейчас не желала пробуждать воспоминаний.

– ...поэтому я перебрался в Монстердам. А затем смена экономического курса, объявленная господином Сомелье, привлекла меня в Шерамур.

– А в чем этот курс заключается? – Я дегустировала вино, представленное дворецким, как розовое мове.

Фердикрюгер помедлил с ответом. Очевидно, он не ждал от дамы, – да еще дворянки, подобных вопросов. Потом припомнил, что визит наш все же не совсем светский.

– Господин Сомелье считает, что, взявши кредит, его надо отдавать. А кредиторов вовсе не обязательно убивать, жен и дочерей их насиловать, а дома отдавать на поток и разграбление. Видите ли, княгиня, не все банки имеют такую мощную магическую поддержку, как банк господина Голдмана. И это заставляет деловых людей с надеждой смотреть в сторону премьер-министра.

– Он покровительствует вам?

– Как и другим банкирам, вложившим деньги в предприятия Шерамура. Он даже обещал добиться для меня у его величества дворянской грамоты. В империи были подобные прецеденты, но в Шерамуре – никогда. Это очень облегчило бы мне ведение дел.

– А здешняя знать, как я понимаю, политикой Сомелье недовольна.

– Они считают, что реформы господина премьер-министра оскорбляют древние рыцарские обычаи... и что король излишне потворствует первому министру. Большего я не знаю – со мной не откровенничают.

– И нападение на вас организовал какой-нибудь сторонник древнего исконного обращения с кредиторами?

Банкир вздохнул, глядя в тарелку, как будто мог узреть там не остатки жаркого, а некие дивные дива.

– Других возможностей я не вижу. Увы, я предоставлял займы многим знатным господам в Моветоне.

– А скажите, – Гверн, успевший поглотить порцию запеченного в сыре барашка, вернулся к разговору, – с чего это вас понесло на улицу темной ночью, да еще в дождь?

Его рыцарская прямота, нередко злившая меня, была иногда полезна.

– Я был в гостях у мэтра Трежоли, первого советника городского самоуправления. Сегодня... то есть уже вчера, он выдавал замуж дочь. Такие контакты очень важны для деловых людей.

– Стало быть, о том, что вы будет возвращаться поздно, знали многие?

– Я не делал из этого тайны. Но не думал, что кто-то из знатных господ интересуется такой мелочью, как праздники в среде горожан.

Его лицо, несколько расплывчатое, внезапно стало жестким. Деловой человек, злопущенский волк его заешь!

– Вот и отлично, – сказала я. – Постарайтесь разузнать, кто выспрашивал у ваших слуг о времени возвращения... А пока – не будем портить ужин. Лучше объясните, что это наемники так порскнули после одного выстрела? То вроде дрались насмерть, а то – и след простыл.

– Вот именно, – мрачно подхватил Гверн. – Это просто неприлично – так бежать с поля боя!

Финансист с усилием улыбнулся. Отпил вина – на сей раз это был белый орер.

– О, это местное суеверие. Я уже достаточно долго живу здесь, чтоб знать о нем. И признаюсь, мне самому стало не по себе, когда я увидел, откуда прилетела стрела... хотя для страха в тот момент у меня были более важные причины. Скажите, княгиня, вам известно, кого изображает статуя, за которой вы скрывались?

– Понятия не имею. Мы же только что прибыли в город.

– Это святая Инстанция, покровительница Моветона. Говорят, что в древние языческие времена этой провинцией правил крайне жестокий герцог. Инстанция же, приняв истинную веру, втайне от супруга навещала бедных, больных и убогих...

– Понятно. Муж ее застукал, спросил, что такое она утащила из его закромов, не полезный ли какой продукт, а она ответила: «Розы».

Есть ли какой-нибудь уголок в Ойойкумене, где бы не бытовала подобная легенда? Я слышала се на берегах Радужного моря и возле угрюмого Пивного залива, в империи и Гран-Ботфорте. И всегда в этой истории, как бы ни звалась героиня, полезный продукт – чаще всего хлеб, – который потребовал предъявить разъяренный супруг, превращался в розы. Так рассказывали мне даже в глухой заволчанской деревушке, где розы вряд ли когда-нибудь видели. Однако моветонский вариант легенды имел довольно неожиданное завершение.

– И жестокий герцог сказал: «Ну, если врешь, разнесу я этот город по кирпичику!» На что праведница ответила: «Да розы, розы, хоть засыплюсь я ими!» На что злодей рек с кровожадным хохотом: «Если ты засыплешься розами, я застрелюсь из своего арбалета». И свершилось чудо! С неба посыпались розы в великом множестве – жители утверждают, что их был миллион, но я, как человек, имеющий дело с точными числами, вынужден назвать эту цифру совершенно неправдоподобной. Они засыпали святую Инстанцию с ног до головы, и святая умерла мученической смертью, задохнувшись чрезмерно сильным их ароматом. Супруг же ее, нарушив клятву, не застрелился, сославшись на то, что клятва была дана под давлением. Но вот однажды, через месяц после погребения святой, герцог задержался на охоте и лунной ночью возвращался домой. И свита его с ужасом узрела, как предстал перед ними грозный призрак и со словами «Так-то ты клятву держишь, мерзавец!» вырвал у герцога из рук арбалет и выпустил стрелу ему в лоб. А благодарные жители города возвели на этом самом месте, которое нынче именуется площадью Алых Роз, памятник святой Инстанции и взывают к ней в трудные минуты. Но говорят также, – Фердикрюгер понизил голос, – что в лунные ночи Инстанция сходит с пьедестала и расстреливает грешников.

– А почему в лунные? – поинтересовался Гверн.

– Не знаю, наверное, целиться удобнее...

– Что ж, будем считать удачей суеверие здешних bravi и вовремя проглянувшую луну.

– Полностью согласен с вами, княгиня. Но вы наверняка утомлены, а тут еще я со своим рассказом... Не хотите ли отдохнуть? А наши финансовые проблемы решим утром.

– Мы согласны.

– Да, вот еще что... как разыскать ваших слуг?

– Каких еще слуг?

– Тех, которые доставят ваш багаж.

– У нас нет ни слуг, ни багажа. Мы решили всем обзавестись на месте.

Если Фердикрюгер и был удивлен, то не подал виду.

Нас проводили в гостевые покои, и, поскольку ночь выдалась утомительная, а ужин плотным, мы сразу же улеглись спать. И я забыла рассказать Гверну о своих подозрениях, посетивших меня во время беседы с Финалгоном. Если сведения обо мне правление магического банка продало епископу Сомелье, как я и предполагала с самого начала, это неприятно, но терпимо. А ну как материалы были выкрадены из архивов МГБ? Вряд ли их сторожат с такой строгостью, как досье на действующих сотрудников.

Ну ладно. До утра не так много времени, надо провести его с пользой...

Утро было ясным, солнечным и не замедлило принести первую проблему. Для умывания нам подали изящный тазик из чеканного серебра, работы если не самого Футынуто Вчинилли, то кого-то из его учеников. Но воды в нем было всего чуть, и она была замусорена розовыми лепестками. Когда я потребовала еще кувшин воды, служанка посмотрела на меня с ужасом.

А ведь отец Батискаф предупреждал, что с умыванием могут возникнуть сложности! Придется терпеть, в степях и пустынях и не такое терпели...

Завтрак нам подали в комнату, а когда я осведомилась, где господин Фердикрюгер, мне сообщили, что хозяин дома поднялся на рассвете и занят делами (вот молодец!). Нас же, когда мы насытимся, он ждет у себя в конторе.

Завтрак был по-имперски основателен и по-шерамурски изыскан.

– Знаешь, – сказал Гверн, разделываясь с пирогом с голубями и черникой, – я вчера кое-что забыл тебе сказать.

Неужели его посетили те же самые подозрения, что и меня?

Но Гверн имел в виду нечто совсем иное.

– Если епископ Сомелье действительно добьется дворянского звания для Фердикрюгера, начнется мятеж почище мятежа маршала Мордальона. Причем за оружие возьмется знать из лучших домов Шерамура.

– С чего ты взял?

– Я уже видел, как подобное едва не случилось. Когда я служил в шерамурской армии, король Мезанфан посвятил в рыцари – прямо на поле боя – одного воина, который во главе небольшого отряда захватил вражескую крепость, считавшуюся неприступной. Ну, горячка сражения, всеобщее воодушевление, забылся его величество. Так рыцари королевства пригрозили сбросить короля с трона, поскольку воин тот был сыном кузнеца. И они не могли терпеть, чтоб с ними уравняли низкого смерда, коего они по закону имеют право травить собаками и сечь плетьми. Кузнеца. Простого кузнеца.

– И чем дело кончилось?

– Король оказался в затруднительном положении. Он не имел права делать того человека рыцарем. Но лишать рыцарского звания, если носитель его не совершил позорного поступка, тоже нельзя. Таков закон. Было назначено судебное разбирательство, но, прежде чем начался процесс, того рыцаря-кузнеца успели убить. Поскольку военные действия продолжали идти, а исконное рыцарство шерамурское было занято тяжбой с королем, и воевали только иностранцы, вроде меня, и простолюдины.

– Да, в империи с этим делом как-то проще.

– Понимаешь, при всем том никто не подвергал сомнению доблесть того воина. Но они все равно готовы были бунтовать. А дворянство – банкиру... это будет катастрофа.

– Неизвестно только, для кого. Возможно, здесь какая-то хитрость, которой мы не постигаем. Ладно, идем к хозяину.

Служанку сменил лакей, более представительный, чем сам Фердикрюгер. Он проводил нас по коридору, увешанному, за неимением родовых портретов, гобеленами с веселенькими сюжетами на темы классического романа мэтра Попиналя «Осада и взятие замка Любви с последующим разграблением».

Войдя в кабинет, Гверн незамедлительно чихнул. Мне удалось удержаться, ибо, странствуя по Ближнедальнему Востоку, я привыкла, что тамошние женщины употребляют сильные благовония. Но даже гаремные затворницы не лили на себя розовое масло в таких количествах, как дама, восседавшая в креслах у стола. Разодета она была по истинно шерамурской моде – вроде ткани на наряд ушло несметное количество, а ничего не скрывает. На руках она держала собачку, и собачкой этой никого нельзя было затравить, наоборот, она сама задрожала при нашем появлении, как только что съеденное мною желе. Дама была невысокого роста, в теле, с волосами такими черными, что явственно отливали синевой.

– Покорнейше прошу меня простить, – Фердикрюгер, стоявший у конторки, шагнул вперед и склонился перед нами, потом перед дамой. – Нынче утром, помимо гостей, меня почтила своим вниманием посетительница. Позвольте представить – князь и княгиня Кипежански, знатные путешественники из далекого Поволчья – маркиза де Каданс.

На ловца и объект бежит, подумала я.

– Ки-пе-жан-ски? – томно протянула дама, нехотя поворачиваясь в нашу сторону. – Это имперская фамилия или гонорийская?

– Ни та, ни другая, – честно ответил Гверн.

– Нашим владением является город Кипеж на великой реке Волк, – сказала я и добавила, обращаясь к трясущейся собачке: – Уси-пуси.

Дама мне сразу не понравилась. Хотя она была вполне миловидна. Ничего не поделаешь – она была слишком похожа на принцессу Ублиетту из Арктании, ныне Великую Хамку Столовых равнин, с которой у меня были связаны не самые лучшие воспоминания.

Фердикрюгер суетливо подвинул нам кресла. Я заметила, что он нервничает.

– Путешествуете, князь? – мадам де Каданс адресовалась к Гверну, игнорируя меня. – И давно вы прибыли в наши края?

– Только вчера, сударыня. И, поскольку я не знаю города, мы воспользовались приглашением господина Фердикрюгера и остановились у него. Впрочем, ненадолго. Надеюсь, любезный хозяин сообщит нам, какие здесь есть приличные гостиницы.

– Гостиницы, фи! – дама оттопырила губку. – Жить под одной крышей с презренными простолюдинами? Вы должны снять особняк. Если же вам не нравится жить в городе, милости прошу ко мне в гости, в замок Каданс.

– Я, право, не знаю...

– Ах, не стесняйтесь. Я – бедная вдова, веду очень скромную жизнь, не в силах забыть постигшую меня тяжкую утрату, каковую не могут возместить все блага земные. Кстати, милейший, где мои деньги? Я не собираюсь ждать до бесконечности.

– Сейчас принесут, ваша светлость. Только извольте поставить свою подпись вот здесь.

Мне показалось, что госпожа де Каданс сейчас топнет ножкой. Но, сидя в кресле, это делать неудобно.

– Какая мелочность! Неужели вам недостаточно моего честного слова?

– Увы, без расписки выдача займа невозможна.

– Вот видите, – маркиза снова обернулась к Гверну, – какие унижения приходится терпеть благородной даме в отсутствии защитников?

Из ее прекрасного левого глаза вытекла слезинка и тут же уползла назад, опасаясь испортить макияж.

Гверн пробормотал нечто невразумительное насчет своей полной неосведомленности в денежных делах. Он и в самом деле мало что в них смыслил и с успехом это обстоятельство использовал.

Маркиза де Каданс со вздохом спустила на пол собачку – та подбежала ко мне, виляя хвостом. Дама обмакнула перо в серебряную чернильницу и подписала расписку. Банкир шустро пригреб бумагу, позвонил в колокольчик и отдал распоряжения появившемуся слуге.

– Ко мне, Лотреамон! – вскричала дама глубоко обиженным голосом, увидев, что я глажу собачку. Песик покорно вернулся к хозяйке и снова был водружен на колени. – В любом случае, – продолжала она, – я надеюсь увидеть вас на большом балу, который дает герцог Такова-Селяви. Там соберется цвет моветонского дворянства. Кстати, мадам, – она, наконец, соизволила обратиться ко мне. – У вас платье оригинального фасона. Я такого никогда не видела... разве что на старинных картинах. Но я посоветовала бы вам сменить портного. Это платье совершенно не соответствует шерамурской моде.

– О, мы, принцессы, не следуем моде. Мы ее создаем.

– Принцессы?

– Да. Поволчанский титул княгини соответствует имперской принцессе. Или шерамурской герцогине. Между прочим, я позабыла, в каких титулах был ваш покойный благоверный?

Миловидное лицо маркизы пошло пятнами. Ее титул, пусть и высокий, был ниже моего, и, если строго следовать шерамурским традициям, она и сидеть не могла без разрешения в моем присутствии (разве что мы были бы в театре или храме), а уж назвав меня просто «мадам», она могла иметь крупные неприятности.

Неловкую ситуацию разрешил слуга, вернувшийся с небольшим, но увесистым мешочком. Банкир попросил маркизу пересчитать деньги, но та надменно отказалась, заявив, что подобные мелочи ее не занимают. Затем она, шурша парчами, поднялась с кресла и, бросив: «Полагаю вскоре вас увидеть», удалилась, обдав нас дурманящим запахом розового масла.

– Ваши светлости, – умоляюще сказал Фердикрюгер, – не сердитесь, я только провожу клиентку до носилок и вернусь.

– Ты нажила себе врага, – заметил Гверн, когда банкир, маркиза, левретка и лакей покинули комнату.

– Я играю по местным правилам, коль скоро мне их предлагают.

– А по-моему, это обычные женские дрязги.

Фердикрюгер вернулся, снова извинился и сообщил:

– В одном маркиза безусловно права. Здесь уважающие себя люди не живут в гостиницах. Нынче утром я взял на себя смелость снять для вас особняк на улице Кота-Ворюги, а также озаботился наймом прислуги.

Я ощутила острую тоску. Похоже, вскоре от нашего аванса ничего не останется. А ведь хамоватая маркиза права не только в этом – следует обновить гардероб. Банкир, в силу своей профессии, явно умел читать мысли, касающиеся денег.

– Если вас беспокоит вопрос оплаты, то у меня есть указание предоставить вам кредит.

Это было уже лучше. Кстати, отец Батискаф советовал нам не обсуждать с Фердикрюгером иных вопросов, кроме финансовых. Ну вот, о денежных делах я его и спрошу.

– Господин Фердикрюгер, кто из представителей высшей знати Моветона является вашим клиентом?

– Да почти все. Но в разных смыслах.

– То есть?

– Не все занимают у меня деньги, как Вальмина де Каданс.

– Что, некоторые ссужают?

– Ни в коем случае. Но вот, к примеру, герцогская чета Такова-Селяви. Они нередко получают деньги из-за границы. В прежние варварские времена это был тяжелый и мучительный процесс. А теперь это делается цивилизованно, через банк.

– Из-за границы? Откуда? – весьма удачно, что банкир об этом помянул. Проследить направление финансовых потоков – и все загадки разрешатся сами собой.

– Госпожа, это банковская тайна.

– Но я же не требую назвать имена отправителей!

– Да я, по правде сказать, и сам не знаю...

– Тем более. Не думаю, что, назвав страны отправления, вы совершите преступление против профессиональной этики.

– Ну, хорошо. Из Второримской империи, из Кельтики...

– Второримская империя – понимаю. А Кельтика здесь при чем?

– Кельтика в свое время воевала с Шерамуром, – пояснил Гверн. – Семидесятидвухлетняя война – слышала?

– Так ведь это было давно... Впрочем, довольно об этом. Что вы можете еще рассказать о своих клиентах? Шевалье Дюшор, например, у вас деньги не занимал?

– Нет. Говорят, что прежде он был весь в долгах, но не так давно получил наследство. В Кабальерре. А вот граф Куткомбьен занимал, да. Впрочем, он вообще человек своеобразный...

– А фрейлина Монбижу?

– О, эта барышня заслуживает всяческих похвал. Деньги, полученные от его величества, она не растратила на платья и побрякушки, как поступают все женщины. Она вложила их в разные предприятия и поручила мне наблюдать за преумножением ее капитала. Такое разумное поведение – большая редкость в Шерамуре.

– И последнее. – Я все же не удержалась, чтоб не задать вопрос нефинансового характера. – Отчего умер супруг мадам де Каданс?

– Вообще-то в точности этого никто не знает. Вердикт гласил: «Покончил с собой в состоянии глубокой меланхолии».

– Это как?

– Маркиз исчез из собственного замка... ну, не то чтоб исчез, но его долго никто не видел. А потом его тело нашли на дне пруда Туртель. Он был так истощен, что его с трудом опознали... только по некоторым фамильным особенностям анатомии.

– Действительно, страшное самоубийство. А теперь, господин Фердикрюгер, вернемся к теме жилья. И еще – когда узнаете от своих слуг, кто расспрашивал их о вашем вчерашнем возвращении, сообщите нам.

По большому счету, это нам следовало бы допросить слуг банкира. Но я подозревала, что в ближайшие дни нам будет не до этого. Кроме того, если покушение на Фердикрюгера имело отношение к заговору, то лишь косвенное. Ничего, сам проведет предварительную работу, при его профессии наблюдательность и цепкость необходимы..

– О чем ты думаешь? – спросил Гверн.

– О том, как мало у нас данных. И способны ли они принести хоть какую-то пользу.

– Ты о событиях прошлой ночи?

– И о них тоже. И еще у нас есть пресловутое «самоубийство» маркиза де Каданса. Странно, мадам из Гран-Ботфорте, они там больше по ядам специализируются.

– По-моему, ты напрасно цепляешься к этой даме. Я вообще считаю, что отец Батискаф вставил ее в свой список исключительно из вредности. Только потому, что она имеет какое-то отношение к ордену Святого Рогатуса. А интереса в том, чтобы свергнуть верховную власть в Шерамуре, у нее нет.

– Хорошо, что напомнил. Орден и еретики Края Света. Надо будет разведать, при чем тут они.

– Ясно. Не хочешь говорить о маркизе – не будем. Но учти: не я начал это разговор!

В который раз подивилась я капризам мужской логики.

– Лучше скажи мне – кто одержал победу в Семидесятидвухлетней войне?

Гверн взглянул на меня с удивлением, но ответил без запинки.

– В общем, никто. Все остались при своем. Но ты права – это было так давно...

– Да. Давно. А нам пора заняться делами насущными. Переездом.

Особняк на улице Кота-Ворюги принадлежал ранее барону дез Инсекту. Последний принял участие в мятеже маршала Мордальона и пал в битве у замка Балдино, которую мне в свое время пришлось наблюдать. Не участвовать, заметьте. Не имею обыкновения сражаться с призраками. Так или иначе, отель дез Инсект перешел в собственность короны и теперь сдавался внаем.

Штат прислуги, набранной Фердикрюгером, состоял из четырех человек: дворецкого, горничной, повара и конюха. А когда я посетовала на расточительность, банкир ответил, что хотя понимает мои чувства, но должен предупредить, что по шерамурским понятиям в доме титулованных особ Должно быть не менее семидесяти слуг, и нас в глазах местного света может оправдать лишь то, что мы здесь проездом. Кстати, дворецким в княжеском дому мог служить только дворянин, каковым и был представленный нам Сорти дю Баль, выходец и благородного, но разорившегося семейства, – статный представительный мужчина с проникновенным лицом и трагически изломанными бровями. Если бы я была на месте заговорщиков и захотела заслать своего человека в дом подозрительных иностранцев, то именно такого бы и выбрала. Заподозрить его в чем-либо дурном было решительно невозможно.

Жена его, горожанка по происхождению, маленькая и подвижная, день-деньской крутилась по дому со щетками и метелками. Так что возможность подглядывать и подслушивать у нее была.

Повар и конюх представляли меньше опасности, ибо по роду своей деятельности были привязаны к кухне и конюшне, но их тоже не стоило сбрасывать со счетов. Я предупредила Гверна, что в доме нам следует говорить только по-поволчански.

Возможно, подобная подозрительность выглядит ненормальной для женщины, которая родилась и выросла во дворце, битком набитом слугами. Но мне довольно рано пришлось сменить дворец на камеру-одиночку в башне, и с тех пор я от слуг отвыкла. Более того, терпеть не могла, когда по дому шляются посторонние люди. Даже когда я вела относительно спокойный и оседлый образ жизни, то ограничивалась приходящей прислугой, а собственной кухне предпочитала гостиничную или харчевенную.

По счастью, мы с Гверном были избавлены от обычных забот, связанных с переездом, поскольку у нас почти не было вещей. И поговорка насчет равносильности пожара двум переездам тут не должна была оправдаться. Однако благородные дворяне Моветона явно решили это обстоятельство исправить.

Не успели мы расположиться в особняке, как торжественно предстал перед нами монументальный Сорти дю Баль и сообщил, что с визитом прибыли шевалье дю Шор и мадемуазель де Монбижу.

– Ты думаешь, это случайно? – спросил меня Гверн.

– Не верю я в такие случайности. Но не прятаться же от них!

– Хорошо. – И Гверн повернулся к дворецкому: – Проси!

И нам явилась впечатляющая пара. Шевалье ростом был невелик, собою изрядно обилен, с круглыми черными глазами. Еще из достопримечательностей внешности можно было отметить залихватски торчащие усы и бородку клинышком на кабальеррский манер. И хотя я мало разбиралась в шерамурских и, паче того, в моветонских обычаях, можно было предположить, что цвет его лица считался слишком загорелым для благородного дворянина.

Мадемуазель, напротив, ростом была выше не только многих женщин, но и некоторых мужчин. Одета она была в соответствии с требованиями моды, объясняющими, почему в шерамурских домах такие широкие лестницы. Но при пышных юбках и роскошном бюсте талия бывшей фаворитки отличалась угрожающей тонкостью. Не знаю, числится ли у Благого Сыска ношение корсета в ряду самых изощренных пыток, но я бы внесла его в реестр. Видимо, бледность, заливавшая лицо мадемуазель Монбижу, достигалась истинным аристократизмом – или высоким качеством белил. У любой нормальной женщины лицо бы побагровело.

– День добрый! – возгласил шевалье. – Говорят ли ваши сиятельства по-шерамурски?

– Безусловно, – Гверн выдвинулся вперед.

Я кивнула.

– Как же иначе! Шерамурский – язык высшего света, не так ли?

Мадемуазель просияла.

– О! Похоже, мы найдем общий язык – во всех смыслах.

Что ж, подумала я, фрейлина, может, и заговорщица, но воспитана лучше, чем недавняя собаковладелица.

Гверн снова перехватил инициативу.

– Прошу садиться, господа. Чему обязаны честью?

– Просто делаем визиты, как подобает светским людям. Услышал о вашем приезде, по пути встретил карету мадемуазель Монбижу и позвал ее с собой.

– Но ведь мы только вчера приехали – как вы успели узнать?

– И, однако, слухи уже разнеслись.

– И еще какие! – фрейлина так всплеснула руками, что я испугалась, не переломится ли она. – Впрочем, город полон слухов не только о вас. Болтают что-то о чудесном явлении святой Инстанции...

– Или о возвращении знаменитой разбойницы Анни-абалетчицы, – хохотнул шевалье. – Что поделаешь, сейчас нет ни войны, ни мятежа – надо же как-то развлекаться!

– А как вообще развлекаются в Моветоне в мирное время? – рискнула спросить я.

– О, Моветон хоть и называется «садом Шерамура», все же уступает Парлеве, – вздохнула Монбижу. – Там истинная столица Ойойкумены по части развлечений. Но и мы можем кое-чем похвалиться. Балы, пиры, маскарады – все это устраивается здесь с наилучшим вкусом, какого не видывали и в Парлеве.

– А турниры? – полюбопытствовал Гверн.

– Это отошло в прошлое, – отвечал шевалье дю Шор. – Ныне они считаются пережитком мрачной эпохи Воздержания. А не утратить рыцарский дух нам позволяют поединки. Однако прелестная Монбижу забыла о главном, впрочем, даме это простительно. Охота, светлейший князь, – вот истинная жемчужина среди развлечений. Признаюсь, я страстный охотник. Собственно, потому я к вам и пришел. Говорят, Поволчанские леса кишат дичью.

– Кишат, – подтвердил Гверн. – А Заволчанские – тем более.

Сейчас Заволчанские леса кишели в основном еретиками, но я не стала вносить это уточнение.

– А какой? – жадно спросил шевалье. – Вы не поверите, князь, на какие меры приходится идти, чтобы сохранить в охотничьих угодьях Моветона хотя бы волков и кабанов. Уж мы всем благородным дворянством смердов вешали-вешали, чтоб не травили благородных хищников, а быдло все за свое – скотину мол, режут, огороды топчут...

– Нет, в тех краях, откуда мы прибыли, волков, скорее, избыток. Оленей, коими, как я слышал, славятся леса закатных стран, не водится. Зато есть лоси. Здоровые такие. И туры. И рыси. И медведи.

– Медведи! – восторженно воскликнул шевалье. – Завалить медведя – мечта всей моей жизни. К сожалению, в наших краях медведей перебили еще в правление короля Полипа Брюхоногого. А уж копытных, как в вашей стране, и вовсе не водилось. Я жажду услышать рассказ об охоте на копытного медведя. Не откажите в любезности, ваше сиятельство!

– Ну вот, пошли сугубо мужские разговоры, – разочарованно протянула Монбижу. – Как это скучно... Но не будем им мешать. Я, в свою очередь, хочу пригласить вас, княгиня, прокатиться в карете. У вас ведь нет кареты?

– Нет. Мы приехали верхом и не успели приобрести карету.

– И не приобретете, – с гордостью сообщила она. – В Мове-сюр-Орер больше ни у кого нет кареты, даже у герцогов Такова-Селяви. Только у меня. Но вы можете пользоваться моей каретой безвозмездно. Я как раз собиралась проехаться по лавкам – ювелирным, кружевным, парфюмерным и прочим.

– Да, мне тоже не помешало бы сделать покупки подобного рода... – ясно было, что нам с Гверном придется временно расстаться. Ничего, справится. Наверняка он про охоту знает больше меня.

Уходя из комнаты, я услышала, как Гверн раздумчиво начал:

– Медведь – крупное млекопитающее с короткой шерстью и толстыми ногами...

Успокоившись насчет супруга, я последовала за бывшей фавориткой. Карета и впрямь стояла у ворот.

– Подарок его величества, – гордо произнесла Монбижу.

– Впечатляет, – отозвалась я.

Если в Шерамуре делали такие кареты, неудивительно, что в провинциальном городе предпочитали обходиться без оных. Понятно, что в маленьком экипаже дамы в модных нарядах поместиться не могли. Так что, как и в случае с лестницей, размер имел значение. Но проехать эта колымага могла только по площади. Или по широким улицам. «Надеюсь, мадемуазель Монбижу, – подумала я, – следует по выверенному маршруту и мы нигде не застрянем».

Лакей помог нам подняться в средство передвижения, где поджидала горничная фрейлины.

– Бабетта, приготовь нюхательные соли для княгини, а то вдруг укачает, – распорядилась Монбижу.

И распоряжение это было не лишнее. В последний раз на четырех колесах я ездила в империи, в полицейском возке – к счастью, не в качестве заключенной. И трясло в нем значительно меньше, чем в роскошной шерамурской карете. То ли имперское каретостроение шагнуло далеко вперед, то ли дороги в империи лучше. Конечно, в карете болтало не так, как при полете на ковре-самолете, но если бы я не укрепила желудок при морских переходах, нюхательные соли вполне могли бы понадобиться. Утонченной же фрейлине тряска была нипочем. Возможно, приглашение в карету служило испытанием. Но в случае со мной мадемуазель промахнулась. Однако я не видела, чтоб она была этим расстроена.

– Надеюсь, вы расскажете мне о светской жизни Моветона? – обратилась я к ней.

Она кивнула.

– Вы правильно сделали, что приехали сюда, а не в Парлеву. В последнее время столица утратила прежний блеск. А будет еще хуже.

Мне стало любопытно, заявит ли экс-фрейлина напрямую, что Парлева и королевский двор утратили прежний блеск с тех пор, как она переселилась в провинцию, однако Монбижу ограничилась намеком.

– Когда-то Моветон был не только садом, но и сердцем Шерамура. Государством в государстве. Лучшие люди Моветона стремятся возродить этот дух. О нет, Моветон не является глухой провинцией.

– Мне бы хотелось узнать побольше об этих лучших людях. Мы с мужем сами не местные и не имеем родственных связей ни в Шерамуре, ни в империи, ни в близлежащих странах.

Монбижу не успела ответить. Карету в очередной раз основательно тряхнуло, и лошади стали.

– В чем дело? – раздраженно спросила опальная фрейлина, и Бабетта услужливо отдернула занавески каретного окна.

– Дуэль! Дуэль! – защебетали разом служанка и госпожа.

Я подвинулась к окну, чтоб тоже взглянуть. Сама я в подобных развлечениях участия не принимала, но вынуждена была признать, что оно приобретало все большую популярность. Особенно в таких странах, как Шерамур и Кабальерра, несмотря на то, что это развлечение, почитаемое здесь сугубо дворянским, было изобретением молодых купчиков из Гран-Ботфорте, которых, в силу их происхождения, не допускали на турниры. Впрочем, многие нововведения из Гран-Ботфорте считались особенно утонченными и – как это... гламурными. Дуэли проникли даже в империю, хотя там турниры еще не вышли из моды, и только в Поволчье еще держались за старую добрую «стенку на стенку».

Пара шевалье, которых мы увидели из окон кареты, дуэлировали, как требовал изящный вкус, на шпагах и кинжалах. Камзолы они поснимали, широченные воротники отстегнули. Правда, штанишки, похожие на разноцветные подушки, и вязаные чулки оставались при них, вид у кавалеров был бы преотличный, если б на белом полотне рубах не алели пятна крови. Похоже, благородные господа намерены были развлекаться всерьез.

Никто им не мешал и не пытался остановить кровопролитие. Хотя глазеющих было немало.

Техника у дуэлянтов была приличная, хотя видывала я и получше. Собственно, дуэль нередко затевается для того, чтоб показать высокую технику, и не обязательно для убийства. Но эти нарядные господа в рубашках с кружевами, один – в полосатых штанишках, другой – в бордовых с серебряными звездами, намерены были убивать. Видно было, что оба устали, но собираются драться, пока не истекут кровью.

Мне это не нравилось.

Совсем не нравилось.

– Как сказал бы наш дорогой друг шевалье дю Шор, – промолвила Монбижу, – «и этого-то желает лишить нас министр Сомелье, требуя запретить дуэли. Ибо он – враг истинно рыцарского духа, ныне процветающего в Кабальерре».

– А что, министр действительно хочет запретить дуэли?

– Да. Он утверждает, что на дуэлях гибнет вдвое больше дворян, чем в войнах с маршалом Мордальоном и Кабальеррой, вместе взятыми.

Учитывая, что с Мордальоном сражалась не шерамурская, а имперская армия, министр, возможно, был прав.

– А вы что скажете?

Она помедлила с ответом. Ибо зрелище достигло кульминации. Полосатоштанный так резанул дагой по руке звездчатого, что тот выронил кинжал, а рука повисла плетью. Полосатый картинно отбросил дагу и послал воздушный поцелуй в сторону кареты. Больше он ничего сделать не успел, ибо звездчатый, воспользовавшись заминкой, вонзил шпагу ему в живот. После чего упал, обливаясь кровью, рядом с противником.

– Скажу, – ответила бывшая фрейлина, обмахнувшись веером, – что нам незачем брать пример с Кабальерры. У нас достаточно собственных славных традиций.

Эта женщина умнее, чем кажется, подумала я. И, возможно, опаснее, чем маркиза. Только что она хладнокровно сдала человека, с которым, кажется, в дружбе... или это проверка на предмет моих связен с Сомелье? Ничего, посмотрим.

Поверженных дуэлянтов унесли. Однако двое мужчин с решительным видом пререкались у монастырской стены.

– Секунданты, – пояснила Монбижу. – Но я думаю, ничего интересного нам уже не покажут. Если бы они собирались скрестить шпаги, по правилам им полагалось бы это сделать во время поединка, а не после.

– А вы разбираетесь в дуэльных правилах?

– А как же! В Парлеве каждая уважающая себя придворная дама обязана быть причиной множества дуэлей. Поневоле научишься разбираться. А некоторые дамы даже дуэлируют между собой. Правда, нам приходится проводить поединки, в отличие от мужчин, вдали от посторонних глаз. Ведь фехтовать приходится в одних рубашках. Корсеты и кринолины ужасно мешают.

– Не проще ли переодеться в штаны?

– А за штаны Благой Сыск и на костер может. Грех и полное неприличие.

– Так строго?

– Еще бы! Несколько лет назад собирался церковный собор, обсуждавший, является ли ношение дамами панталон в качестве нижнего белья посягательством на исконные привилегии мужского пола, извращением природы и установленного богами порядка, а следовательно, смертным грехом.

– И что?

– Дебатировали долго, двух богословов сожгли, трех заточили, но все-таки постановили, что не является. Но многие дамы все же перестали носить нижнее белье. Дабы их не обвинили в излишней греховности. И по возможности это демонстрируют... А, кстати, что мы стоим, чего ждем?

И впрямь – зрители, не дождавшись продолжения дуэли, начали расходиться, и путь снова был свободен. Карета тронулась с места.

– Так на чем мы остановились?

– Вы начали мне рассказывать о цвете моветонского дворянства.

– А вы с кем-то уже познакомились?

– Только с маркизой де Каданс.

– Уроженка Гран-Ботфорте. Этим все сказано.

Мне приходилось бывать в Гран-Ботфорте и встречать много тамошних уроженок. Но я поостереглась бы делать Далеко идущие выводы. Однако распространяться перед Монбижу об этом я не стала.

– Покойный муж маркизы принадлежал к младшей ветви одного из старейших семейств в Шерамуре. Де Градансы возводят свой род к Стрингам, а те, как известно, старше Капутов, предков правящей династии. Однако де Кадансы, как упомянуто, ветвь младшая, а теперь уже и пресекшаяся. В любом случае, маркиз не женился бы на женщине с низкой родословной, так что слухи о родстве дорогой Вальмины с владетельными Папарацци можно считать правдивыми. Однако со времени ее приезда в Моветон заграничные родственники ни разу не навестили ее. Они не прибыли даже на похороны маркиза.

– И что из этого следует? – она прикидывается дурочкой, так я тоже это умею.

– Из этого следует, дорогая княгиня, что в нашем жестоком мире женщине не выжить без сильного покровителя. Или покровителей. Но вот кто покровительствует дорогой Вальмнне, не знает никто. У нее нет никаких связей с королевским двором – уж я бы знала. Сомнительно также, чтоб ей оказывали поддержку герцог и герцогиня Такова-Селяви, самые могущественные сеньоры Моветона. И в то же время маркиза ведет себя так, будто за ней стоит какая-то реальная сила. Какая – окружающие предпочитают не углубляться. Возможно, покойный муж маркизы углубился... чрезмерно.

Я сделала вид, что не поняла намека.

– Вы упомянули чету Такова-Селяви. Я много слышала о них, но еще не имела возможности встретиться.

– Похоже, такая возможность скоро представится. Если кто-то ищет покровителей, то герцог и герцогиня ищут союзников. Как в Шерамуре, так и за пределами его.

– Наше княжество находится слишком далеко от границ Шерамура, чтоб представлять интерес для моветонских сеньоров.

– О, вы не представляете, сколь далеко простираются политические интересы господ Такова! Да, смотрите, мы почти прибыли!

Карета с грохотом выехала на набережную реки Орер, где, как выяснилось, располагались самые фешенебельные лавки и торговые галереи.

Если бы я прибыла сюда с другой целью, меня бы больше заинтересовала река. Она была судоходна, соединяла город с морем, что приносило Моветону несомненные выгоды с точки зрения развития торговли. Не зря Фердикрюгер здесь обосновался. Однако река же делала Мове-сюр-Орер уязвимым. Тот, кто сумел бы форсирогать Орер, овладел бы и городом.

Но сейчас мне было не до построения стратагем. Я уже поняла, что отец Батискаф со своими советами был прав, и предоставила мадемуазель Монбижу быть моей проводницей в мире роскоши и высокой моды. Она этому ничуть не удивилась. Шерамурцы всех иностранцев (кроме, разве что, уроженцев Гран-Ботфорте), какое бы высокое положение те ни занимали, полагают дикарями по части моды, нарядов, украшений и хороших манер.

Последующие часы стали для меня беспрерывным кошмаром. Мы посетили все модные лавки, торговцев тканями, обувщиков, парфюмеров, ювелиров, шляпников и перчаточников. Прилавки с веерами, кружевами, зеркалами, шалями, чулками и гребнями сливались в неразличимый ряд. И еще говорят, что в Парлеве выбор несравненно больше! Какое счастье, что нас не послали в Парлеву!

Но все-таки я не совсем одурела, и почти не покупала готовых товаров (кроме обуви и перчаток). Особенно после того, как в модных лавках нам продемонстрировали на манекенах наряды новейших фасонов. Нет, уж если я выбрала линию, то и буду ее гнуть.

Ни я, ни Монбижу не расплачивались наличными. Чеки на банк Фердикрюгера принимали везде. Так что аванс оставался пока в неприкосновенности, и это было единственное обстоятельство, придававшее мне силы. После окончания сеанса покупок я чувствовала себя измотанной, как после долгого сражения, а Монбижу по-прежнему была свежа и бодра. А ведь покупки надо было еще доставить! Карета, такая вместительная, пришлась как нельзя более кстати, и приказчики неустанно носили туда сверток за свертком. У владельца модной лавки я узнала имя портного, которого оный владелец клятвенно пообещал прислать в наш особняк. После чего, не чуя под собой ног, я погрузилась в карету. Ядрена Вошь! И это у здешних женщин считается развлечением? Я бы предпочла охоту на медведя. Даже копытного.

Но напрасно я полагала, что с местными развлечениями на этот день покончено, и столь же напрасно радовалась наличию кареты. На обратном пути нам снова пришлось стоять в пробке. На сей раз уличному движению помешала не дуэль, а некая процессия.

– А вот это развлечение мы совершенно напрасно позаимствовали у Парлевы, – поджимая губы, сказала Монбижу. – Тем более что в Парлеве оно считается почти таким же устаревшим, как турниры.

По улице двигался строй людей, облаченных в длинные ночные рубашки с кружевами, рюшечками, оборочками и затейливой вышивкой, притом босых. Особая пикантность состояла в том, что все это были мужчины. И все они охаживали себя плетками по бокам и по спине, при этом распевая что-то нудное и протяжное. Если кто-нибудь чрезмерно увлекался пением в ущерб побиванию, соседи дружно обрушивали удары на его плечи.

– Братство грешных кающихся, – прокомментировала Монбижу. – Как нагрешат, так и каются. Причем каяться принято именно в том виде, в каком грешили.

– Ну, вообще-то ничего особенного я в этом не вижу, – осторожно заметила я. И это было еще мягко сформулировано. На Ближнедальнем Востоке мне приходилось наблюдать сцены гораздо круче, например, на празднике «окосей-закосей».

– Еще бы! – фыркнула Монбижу. – Но при прошлом правлении это считалось верхом хорошего вкуса. Тон в этом увлечении задавал покойный брат Куткомбьен. Сейчас в столице все это отошло в прошлое. Но Куткомбьен-младший стремится возродить былые обычаи. А кстати, вот и он!

– Который?

– Вот, смотрите, подгоняет остальных, хлещет направо и налево, и прорывается вперед – живчик эдакий!

Я вспомнила, что рассказывал отец Батискаф о брате покойного фаворита, и несколько удивилась. Очередного фигуранта я представляла себе более... экстравагантным, что ли. Хотя, если мужчина, расхаживающий по городу в батистовой рубашечке с рюшечками, не кажется мне излишне экстравагантным, похоже, я уже достаточно прониклась шерамурским духом.

Мужчина то был весьма молодой, даже можно сказать, юноша с пухлыми розовыми щечками, ухоженными усиками и пламенно горящими глазками. И себя, и других он настегивал с одинаковым увлечением.

– Однако у него немало последователей, – произнесла я.

– О, да, – развивать эту тему Монбижу не стала. Учитывая, как охотно она сдавала предшествующих персонажей, это наводило на определенные мысли. И, какими бы комичными ни казались притязания графа на престол, очевидно, на что-то он опирался.

Я постаралась перейти на нейтральную почву.

– Как посмотрю, жители Моветона весьма благочестивы.

– Этого у нас не отнимешь, – отозвалась она. – И не только Моветона – всего Шерамура. Правда... – она сделала паузу, и я предположила, что сейчас Монбижу коснется новой ереси, о которой нас предупреждали. И ошиблась. – В последнее время в Парлеве новые веяния. Под покровительством премьер-министра собираются алхимики, алфизики, геоманты и прочие математики. И король закрывает на все это глаза.

Отец Батискаф ни о чем подобном не рассказывал. С другой стороны, доктор Халигали нашел же приют в университете Парлевы, и вполне неплохо там себя чувствовал. И не он один, надо полагать. Так что все поведанное могло быть правдой. Однако добрый доктор говорил, что он не маг, а ученый, и лишь пользуется магическими артефактами в сугубо прикладных целях. А геомантами и математиками в разных странах именуют колдунов. И, учитывая некоторые замечания квадратиста...

– А еще мне говорили, будто в Шерамуре магия искореняется... и уже искоренена.

– Это скорее в Кабальерре, где между магией и колдовством не делают разницы. А у нас нынче утверждают, что высокая магия – это, мол, наука, и к низменному колдовству отношения не имеет. Подробностей не знаю, я не теолог.

Процессия бичующихся освободила проезд, и мы сумели скова тронуться дальше. То есть двинуться.

Монбижу явно не хотела развивать тему, а я не стала давить. И так для первого выезда в город было получено достаточно впечатлений.

Другое дело, что впечатления не заменяют сведений.

Но карета вновь прикатила к отелю дез Инсект, и, сердечно попрощавшись с мадемуазель Монбижу, я вернулась к месту своего пребывания. Охотолюбивый шевалье уже покинул дом, и, проследив, что покупки доставили, я, наконец, смогла поужинать. Это хождения по лавкам пробуждает зверский аппетит! По счастью, от наличия в доме слуг была хоть какая-то польза. Ужин не надо было заказывать, он меня ждал. И, сметая со стола все подряд, я рассказала Гверну о том, что видела.

Как и следовало ожидать, больше всего его заинтересовала дуэль.

– Вот увидишь, они здесь не так уж гонятся за формальностями! Чувствую, что без поединков не обойдется.

– А что, шевалье дю Шор уже вызвал тебя на дуэль?

– Нет, только на охоту на кабанов. Тебя, извини, не звал. Здесь дамы только с соколами охотятся.

– Да, соколы – это всяко эстетичнее кабанов. Но мне сейчас и соколы ни к чему. Поезжай, посмотри, – про себя я подумала, что если уж отправлять супруга в чисто мужскую компанию, то эта будет несомненно лучше, чем компания графа Куткомбьена.

Словно уловив мои мысли, Гверн спросил:

– А кто поддерживает этого маниакального графа в его устремлениях?

– Монбижу не сказала.

– Не знает или скрывает?

– Возможно, и то и другое. Но, заметь себе, она не назвала и своего покровителя.

– И кто, по-твоему, это может быть?

– Вполне допускаю – не «кто», а «что».

– В каком смысле?

– В денежном. Фердикрюгср расхваливал исключительные финансовые таланты этой дамы. А уж он в этих делах понимает.

– Но ты утверждала, что финансовые круги заинтересованы в сохранении стабильности в Шерамуре. А мадемуазель Монбижу, если верить отцу Батискафу, добивается прямо противоположного.

– В этом и состоит разница между политиками и финансистами. А Монбижу, что ни говори, политик, хотя и в юбке, и даже в кринолине. Финансисты служат деньгам. Политики заставляют деньги служить себе. Но, в любом случае, Монбижу, каким бы финансовым подспорьем она не обладала, нужны союзники. Герцоги Такова-Селяви на эту роль подходят лучше всего.

– И они единственные, кто пока не объявлялся.

– Думаю, лично и не объявятся. А вот последует ли приглашение в замок – посмотрим.

– Итак, – сказал Гверн, – почти все фигуры на доске. Можно сказать, Большая Игра началась.

– Какая там Большая Игра! Так, возня в песочнице...

Если первый день был отмечен для меня напряженной светской жизнью, то второй дал в этом отношении передохнуть. Но только в этом отношении. Портной и модистки таки явились. А Гверн уехал травить ни в чем не повинных кабанов, и не мог оказать мне никакой поддержки. Пришлось призвать на помощь крошку Сорта. Она все же была уроженкой Мове-сюр-Орер и могла судить, кто есть настоящий портной, а кто самозванец.

С меня сняли мерки, и я потребовала от мастеров иголки, нитки и ножниц, чтоб платья шили в соответствии с моими требованиями, а не требованиями моды. Если же мои указания не будут выполнены, сказала я, то мы с мужем спалим все модные лавки в Мове-сюр-Орер, а модисток повесим на городских воротах. Мы, знаете ли, северные варвары, у нас так принято.

Модисток и портного сменила цветочница, или, по-здешнему, флористка, которая тут же принялась посвящать меня в тонкости языка цветов.

– Вот розмарин, это для воспоминаний. А вот троицын цвет, это для дум. Вот укроп для вас, и рута для вас, ее зовут травой благодати. О, вы должны носить вашу руту с отличием!

– Мне бы чего-нибудь попроще. Фиалочки, например...

– Я бы дала вам фиалок, но они все увяли, когда умер мой отец.

– Что ж, дамсель, в наши дни люди умирают быстрее, чем вянут цветы у них на шляпах.

Флористка, похоже, готова была продолжать до бесконечности, но крошка Сорти вспомнила о своем предназначении. Она выпроводила цветочницу ненавязчиво, но твердо. Даже не прибегая к помощи метлы. Потом вернулась ко мне.

– Госпожа княгиня – приезжая, и многого не знает... – она сделала многозначительную паузу.

– Эта девица замешана в чем-то дурном?

– Возможно, ни в чем. Но вот цветы... это может быть опасно.

– Я довольно плохо разбираюсь в цветах, да и в травах ненамного лучше. Но, сдается мне, эти цветы не ядовиты, к тому же укроп повсеместно употребляется в пищу.

– Оно верно, госпожа княгиня. Да только некоторые не любят, когда женщины травками-цветочками занимаются. Говорят, что это чародейство и волшебство.

Я притворилась, что не понимаю.

– Это кто ж такие подозрительные?

– Монахи из ордена Святого Рогатуса.

– Что-то я про это слышала. Благой Сыск, верно?

– Да, госпожа княгиня. И хоть вряд ли они иностранную принцессу в таких делах заподозрят, лучше все же поберечься и всяких травниц и знахарок гнать подальше.

– Но ведь орден Святого Рогатуса борется с ересями. А колдовство в Шерамуре искоренили. Осталась только высокая магия, властями разрешенная. Так мне говорили.

– Я, госпожа моя, женщина убогая, простая. Тонкостей не понимаю. Но слышала я – как ни искореняли это дело, как ни гнали добрый народ из городов и деревень, а все же кто-то по городам и закоулкам остался. Эльфы и корриганы, конечно, ушли, а венефики разные да пифониссы по закоулкам прячутся. Нужно только уметь искать. Вот рогатусы их и ищут.

Слова, которыми крошка Сорти поименовала зельеварок и гадалок, я слышала в Гран-Ботфорте, а также читала в книгах, ибо во времена прежних миссий мне приходилось почитывать специальную литературу по колдовству и некромантии. Там попадались и другие термины, вроде помянутых «геомантов», но я их подзабыла. Все же колдовство – не моя стезя.

Однако, выходит, отец Батискаф приврал насчет полного искоренения нечистой силы в шерамурских городах. А может, и не врал сознательно, просто был неверно информирован...

– Ну, демоны с ними, с цветочками. Надеюсь, покрой платьев эти монахи не устанавливают? – уже задав вопрос, я с опозданием вспомнила рассказ Монбижу о дебатах насчет нижнего белья.

Сорти лукаво покачала головой.

– Они пытаются. Но у них ничего не выходит. Тут весь Шерамур восстанет, с королем во главе. Иначе весь гламур пропадет.

– Который раз слышу это слово. Что оно значит?

– Роскошь, блеск, красоту... а еще, – шепотом добавила она, – раньше так называли чары.

Вот только этого мне не хватало. Но свое неудовольствие я высказывать не стала, и мы вернулись к обсуждению меню обеда и ужина. Для меня это материи более захватывающие, чем связанные с тряпками.

Однако обедать пришлось одной. И я не была уверена что Гверн вернется к ужину. Не зайцев, небось, травить поехали. То есть, с кабаном, вполне возможно, покончили быстро – для чего у благородных дворян всякие егери с доезжачими имеются? А вот как уморят они хряка, тут егерей сменят кравчие с поварами, и начнется пир горой на зеленой лужайке с пением задорных охотничьих песен. Не думаю, чтоб в этом отношении Поволчье сильно отличалось от империи, а империя от Шерамура. Вот одна из причин, по которой я не люблю охоту. Не получаю я удовольствия от поедания недожаренного мяса, жесткого, как подметка, в сопровождении пьяного хора и комаров, пьющих кровь хуже всяких вампиров.

Так что я была морально готова, что Гверн задержится на охоте, а точнее, на пирушке, до утра. Но я забыла, что расстояния здесь поменьше, чем в Поволчье и даже Гонории, а леса пожиже. Поэтому Гверн обернулся к вечеру. И даже не был пьян. То есть совсем трезв он тоже не был, но чтоб напоить человека, отслужившего в шерамурской армии, а также побывавшего странствующим рыцарем, нужно кое-что покрепче легких шерамурских вин. Аквавита, например. Или ратафия.

– Быстро вы управились.

– Возникли непредвиденные обстоятельства.

– Что, кабана не нашли?

– Совсем даже наоборот.

– Что значит «наоборот»? Он вас нашел?

– Примерно так. Сейчас я все расскажу, только... у нас поесть не найдется?

Я вытаращила глаза. Похоже, я ошибалась насчет охотничьих традиций шерамурцев. Кликнувши крошку Сорти, я приказала подавать на стол.

– Только, не обессудь, все остыло. Я думала, вы в лесу пировать будете.

– Ничего, я твою стряпню ел, и то не жаловался (это он врал – то есть что не жаловался, врал, а не то, что ел). А пиршество там действительно намечалось. Но не задалось оно...

Утолив голод, Гверн приступил к отчету.

– Оказалось, что я – не единственный гость, которого шевалье дю Шор пригласил на охоту. Он позвал кое-кого из окрестных дворян.

– Надеюсь, графа Куткомбьена там не было?

– Не было. Зато был кое-кто поважнее. Изволил прибыть герцог Такова-Селяви.

– Без супруги?

– Да. Ты же по себе знаешь – на кабанью травлю дам не приглашают. Впрочем, неприятностей хватило и без дам...

Я оставила колкость без внимания.

– Егеря подняли в охотничьих угодьях семейство кабанов. Но настоящих охотников, чтоб ты знала, молодь не интересует. Убить секача – вот что считается истинной доблестью. Хотя, по правде, свиньи бывают не менее опасны.

– Да кто бы спорил...

– Итак, охотники были верхами, вооружены по большей части дротиками. Я такого не имел, предпочитаю боевое копье, но с ним на охоте делать нечего. Шевалье дю Шор возглавлял кавалькаду, а герцог Такова-Селяви несколько отстал. Внезапно из чащи с треском вывалился огромный кабан – и вовсе не с той стороны, откуда загонщики гнали дичь. Клянусь тебе, я даже и не подозревал, что в Шерамуре встречаются кабаны, не уступающие величиной заволчанским или злопущенским.

– Ну, а тому, на кого бросилась эта скотина, она и вовсе показалась величиной с дом.

– А бросилась она, то есть он, на герцога Такова-Селяви. Герцог, надо сказать, не растерялся, а пустил в ход свой дротик, но тот оказался слаб... ну что ты ухмыляешься? Я ничего такого в виду не имел! У секачей шкура крайне плотная, защищена щетиной не хуже иных доспехов. Так что герцог лишь ранил кабана, отчего тот еще больше разъярился. Шевалье дю Шор, находившийся довольно далеко, извлек арбалет и выстрелил, но...

– ...промахнулся и попал в герцогова коня.

– А ты откуда знаешь? – ошеломленно спросил Гверн.

– Вывод напрашивается. В учебнике «Организация несчастных случаев на охоте» это классический пример. Однако, как я понимаю, герцог не погиб. Иначе ты не стал бы тянуть с этим известием.

– Угадала. Конь рухнул, придавив собою всадника. И кабан явно был намерен расправиться с герцогом. Но я успел раньше. Расправиться с кабаном, – поспешил уточнить он.

– У тебя же не было копья.

– Зато меч всегда при мне. И это было весьма кстати. Полагаю, кинжал шкуру кабана не пробил бы. Местные шевалье были несколько шокированы таким нарушением охотничьего этикета, но я объяснил, что охота на кабана с мечом – исконно поволчанская традиция.

– Молодец. Выходит, ты спас жизнь герцогу?

– Так получилось... Герцога извлекли из-под коня. Он оказался не ранен, только слегка помят. О продолжении охоты не было и речи. Как только слуги привели герцога в порядок, он обрушился на шевалье дю Шора с обвинениями, будто бы он нарочно убил его коня. Что все было подстроено Кабальеррой, которая и заплатила шевалье за устранение герцога Такова-Селяви. Но шевалье тоже за словом в портмоне не полез. Он отвечал, что обвинять дворянина в том, будто он что-то делает за плату, – худшее из оскорблений. И что если бы ему действительно вздумалось убить имперского резидента, он сделал бы это не в присутствии толпы свидетелей.

– Интересное замечание.

– Несколько остыв, шевалье дю Шор поклялся, что не злоумышлял на жизнь герцога. Уверял, что промах его объясняется чрезвычайным удивлением. Подобного кабана не было среди тех, кого охотники собирались затравить. Вызванные на допрос егеря и слуги клятвенно утверждали, что не видывали подобного кабана в охотничьих угодьях замка дю Шор. Все сошлись на том, что кабан мог быть приманен злыми чарами. После чего шевалье и герцог выпили мировую, герцог выпил со мной за спасение его жизни, шевалье выпил со мной за спасение его доброго имени. Но пиршества увы, не получилось. Поскольку оставалось подозрение, что кабан был связан с нечистой силой, есть его никто не рискнул. Даже собакам не дали. Пришлось ограничиться легкой закуской.

– Теперь ясно, почему ты голодный. Легкая закуска для компании здоровых мужчин на свежем воздухе...

– Верно, издевательство какое-то. Поэтому охота закончилась раньше, чем предполагалось. Но слушай дальше. При прощании герцог был исключительно любезен. Расспрашивал о политической ситуации в Поволчье. Похоже, он осведомлен, хотя и в самых общих чертах, что там сейчас смута. Слава богам, мы действительно прибыли из Поволчья, и я могу говорить о тамошних событиях, не прибегая к выдумкам.

– Надеюсь, ты не наговорил лишнего?

– Ты меня что, совсем за простачка держишь?

Иногда я с этим была согласна. Но предпочла не развивать эту тему.

– В любом случае, ты плодотворнее провел сегодня время, чем я.

– Не стану спорить. Кстати, герцог пригласил нас к себе в гости.

– Нас?

– Да, на сей раз нас обоих. Сказал, что его супруга будет рада познакомиться с моей. А у них как раз намечается большой бал.

– Ну, хоть не зря я сегодня мучалась...

И с чувством глубокого удовлетворения я разлила по кубкам золотистый «тур-де-форс». Мы чокнулись, после чего я в задумчивости произнесла:

– А может, он и не врал...

– Кто?

– Шевалье дю Шор. Насчет того, что кабан был наслан колдовством. Кабан, знаешь ли, в некоторых поверьях есть вестник смерти...

– Ну, знаешь ли! Нас же отец Батискаф предупреждал насчет состояния дел с колдовством в Шерамуре.

– А вот и знаю. Я сегодня не только о тряпках разговоры вела. – И я пересказала ему беседу с женой дворецкого.

Гверн отнесся к этому скептически – как к любым женским пересудам.

– Кроме того, – сказала я, – кабан считается одним из воплощений Края Окончательного и Неминуемого.

Это заставило Гверна задуматься.

– Ты намекаешь на ту еретическую секту, о которой говорил монах?

– Просто перебираю возможные версии... ты говорил, что кабана даже собакам в пищу не отдали. А что сделали с тушей?

– Посовещавшись, охотники решили ее сжечь.

– Замечательно! Следовательно, магическое обследование туши провести невозможно. И если среди собравшихся был организатор покушения, то он может торжествовать – улика уничтожена. Ядрена Вошь! Заметь – ты сегодня получил подтверждения подозрений отца Батискафа. Дю Шор и Такова-Селяви взаимно обвинили друг друга в действиях в пользу Кабальерры и империи соответственно. Но доказательств-то нет!

– Я свидетель тому, что это было сказано. И еще дюжина дворян.

– Сомневаюсь, что эти мелкие дворянчики подтвердят твои показания. Стало быть, твое слово – против слова шевалье и герцога. А они скажут: мало что говорится в запальчивости, да еще на охоте! – увидев, что Гверн огорчился, я поспешила добавить: – Но все равно, несомненную удачу мы можем добавить в твой актив. Тебе удалось подружиться с герцогом, не вызывая его на дуэль.

– Слышу речи бывшего банковского работника, – проворчал Гверн, приободрившись.

Поскольку время было уже позднее, больше мы о делах в тот вечер не говорили. А ведь если мои подозрения не были беспочвенны, это было уже второе покушение, которое мы предотвратили после прибытия в Моветон. Правда, выяснить, кто стоял за покушением на банкира, мы предоставили ему самому.

И Фердикрюгер, как выяснилось, даром времени не терял.

Он посетил нас на следующий день, и вовсе не для того, чтоб выяснить, на что мы тратим его деньги.

– До меня дошли слухи, светлейший князь, что вы спасли жизнь светлейшему герцогу, – заявил он.

– Вот как?

– Некоторые из гостей шевалье дю Шора являются моими клиентами... и, даже если б это было не так, в городе много говорят о сем славном событии. Вы становитесь популярны, господа мои.

– Надеюсь, явление святой Инстанции с нами не связывают? – с опаской спросила я. Шпионить при слишком большой популярности было бы затруднительно.

Фердикрюгер, кажется, правильно нас понял.

– Пока нет. Бежавшие преступники не знали, кто вы, а за молчание своих слуг я отвечаю.

– Не так уж они молчаливы, как показало покушение на вас...

Он вздохнул.

– Вот об этом я и пришел побеседовать. О той злополучной ночи... то есть она была бы злополучной, если б вовремя не появились вы. Милостивая княгиня! Вы посоветовали мне допросить слуг на предмет того, кто выспрашивал о времени моего возвращения.

– Ну да, поскольку нам не удалось захватить пленных, а мертвые молчат.

– Ну, в Парлеве есть такие некроманты, которые за приличную плату могут разговорит любого мертвеца. Но здесь – провинция. Пришлось работать с живыми. Признаюсь, это было утомительно. Однако сравнение показало, что этим занимался Кор де Балет – один из лакеев герцога Такова-Селяви.

– Вот это да! – воскликнул Гверн.

– Вы уверены? – спросила я. – Насколько я помню, вы говорили, что герцог не является вашим должником.

– То-то и оно! – несмотря на профессиональную сдержанность, банкир был взволнован. – Если б это оказался кто-то другой, я бы не удивился. Но ни с его светлостью, ни с ее светлостью у меня никогда не было финансовых проблем.

– А нет возможности, что это Кор де Балет работал на кого-то другого?

– Исключено. Люди герцога известны преданностью своему господину. Если б кто-то из них рискнул без его ведома исполнить чужое поручение, он бы долго не прожил.

– Любопытно... – пробормотал Гверн. – Значит, герцог – опасный человек?

– Несомненно. Опасный и коварный. А вы, князь, спасли ему жизнь, и я не знаю, к добру это или к худу.

Гверн оскорбился.

– Я обязан был вмешаться, когда ему угрожала смертельная опасность. Так же, как откликнулся на ваш призыв о помощи.

Я подумала: услышь это герцог, он пришел бы в ярость, что его поставили в один ряд с банкиром. Банкир же продолжал:

– Мой долг – предупредить вас. Я знаю, что в замке Тур-де-Форс вскорости будет праздник. И вас наверняка пригласят.

– Уже пригласили.

– Тем более. Я умоляю вас, великодушные господа, будьте настороже! Ибо вовсе не обязательно причинить вред герцогу, чтобы стать его врагом!

– А вы сами-то будете на празднике? – полюбопытствовала я.

– О, нет. Людей моего звания туда не приглашают.

– А что вы собираетесь сделать с этим... де Балетом?

– Пока ничего. Хотя некоторые распоряжения по части дополнительных мер предосторожности я принял. И, кстати, о дополнительных мерах. Я не знаю, какую веру исповедуют в вашей родной стране, но за время пребывания в Моветоне вы не посетили ни одного храма. Здесь это не принято. Благой Сыск обращает внимание на подобные вещи.

– Разумное замечание. И какой храм бы вы порекомендовали, дабы нас не упрекнули в пристрастии к определенному ордену?

– Безусловно собор Святой Инстанции. Ее здесь почитают все, независимо от принадлежности к тому или иному братству...

После чего Фердикрюгер откланялся и ушел, а Гверн спросил:

– Как думаешь, он говорит правду?

– А с чего ему врать?

– Может, он хочет натравить нас на герцога.

– Ты противоречишь сам себе. С какой стати ему натравливать нас на Такова-Селяви, если герцог не пытался его устранить?

– А с какой стати герцогу убивать банкира? Фердикрюгер – не его кредитор, если не врет опять-таки.

– Причины могут быть разные. Возможно, что герцог проведал о связях банкира с епископом Сомелье. Наверняка у него есть свои шпионы... вот этот Кор де Балет, например. Но мне это кажется слишком простым. Помнишь, наутро после нашего приезда Фердикрюгер рассказывал, что герцоги Такова-Селяви пользуются его услугами, чтоб получать Денежные переводы из-за границы.

– Помню, тогда еще говорилось, что невозможно отследить происхождение этих денег.

– А может, возможно. Только Фердикрюгер этого еще не понял. А герцог решил подстраховаться.

– Уволь меня от сложностей с деньгами. Я в этом мало что понимаю. Это ты в банке работала.

– Опять двадцать пять. Я в охране работала, непосредственно с финансовой магией связана не была. И все же... Предположим, Фердикрюгер знает что-то важное, причем он даже не знает, что он знает.

– И что теперь – следить за Фердикрюгером?

– Нет. За герцогом. Все равно не миновать нам этого праздника. А пока что следует внять совету банкира и посетить службу в соборе Святой Инстанции.

– Твои наряды еще не дошили.

– Надеюсь, синий сарафан сойдет для посещения службы. Это такая универсальная форма одежды... Между прочим, тебе для визита в Тур-де-Форс тоже надо обзавестись обновами.

Гверн застонал.

– Мы все больше перенимаем шерамурский стиль поведения.

– Ничего не поделаешь. Гламур действует... – я вспомнила слова горничной.

Кстати, когда я упомянула о предполагаемом походе в собор, Сорти принялась умолять, чтоб я взяла ее с собой. Иначе, мол, меня осудят.

– Благородная дама не ходит к службе без сопровождения служанки. То есть благородная дама вообще не ходит, она ездит, либо ее носят в носилках...

– Носилки – это ни к чему. Верхом поеду.

– Вот. Вашего супруга будет сопровождать Смак, наш конюх, а вас – я. Не беспокойтесь, госпожа, я не стесню вас во время службы, постою в боковом приделе, как подобает...

«Что-то все мне дают советы в последнее время, – подумала я. – Монбижу, Фердикрюгер, крошка Сорти. Шерамур впору называть не родиной любви и красоты, а страной советов». Но я вынуждена была признать правоту служанки.

И на следующий день мы отправились в собор – в соответствии с шерамурскими требованиями.

Собор Святой Инстанции являл собою зрелище не для слабонервных. Ибо строился он в прежние века, когда считалось, что чем больше очертания соборных башен напоминают обглоданный рыбий скелет, тем лучше. Мы проезжали мимо собора в ночь прибытия, но тогда было темно, да и события отвлекли от лицезрения острых шпилей, пронзавших небо над Мове-сюр-Орер.

Людей к службе собралось в изрядном количестве, причем из всех сословий. Никто не хотел проявлять неблагонадежности в глазах Благого Сыска. Однако дело было не только в этом. И не только в благочестии. Кавалеры и дамы являлись в храм, дабы обменяться любовными посланиями, обсудить свежие сплетни, и заодно продемонстрировать – да, да, да! – свои наряды, пусть не такие пышные и броские, как на балах и пирах, но не менее дорогие. К счастью, наших поволчанских одеяний в соборе не видывали, и оттого не могли упрекнуть, что мы показываемся в людном месте в нарядах, уже надеванных.

Но благодаря этим нарядам здесь быстро догадались, кто мы. Когда мы спешились, на ступенях соборах никто не попытался нас опередить. Ибо кто выше титулом и званием, тот идет первым, независимо от наличия свиты. Этикет, знаете ли. Мне эти правила вбивали в голову в детстве, когда отец был жив и царствовал. Помню, мне рассказывали, что однажды разразилась кровопролитная война, закончившаяся гибелью пары династий и полными развалом государств, из-за того, что две королевы не могли определить, кто из них королевистее и кому из них первой войти в храм. Тот же этикет определял длину шлейфов и дамских платьев, высоту шляп, цвет одежды и количество украшений. Но тут я могла сослаться на то, что я, мол, из Поволчья, и мы таких тонкостей не ведаем (на самом деле при царском дворе в Волкодавле правила этикета не менее свирепы, и тамошним боярам есть чему поучить шерамурских дворян).

Смак остался у церкви с лошадьми, а крошка Сорти, как обещала, отошла в боковой придел, едва мы переступили порог собора. Но к нам тут же подбежал храмовый служитель, предложивший проводить меня к почетным сиденьям для дам, ибо в шерамурских соборах мужчины сидели отдельно, а женщины отдельно. А простолюдины вообще стояли. Гверн отпустил меня, поскольку знал эти обычаи.

Служка, сопровождая меня, трещал без умолку, рассказывая про здешние красоты и достопримечательности. Несомненно, это входило в его обязанности. Изнутри собор действительно был красив и эффектен, росписи и статуи его принадлежали уже иной эпохе, чем башни и фасад. Яркие фрески в стиле мастеров Гран-Ботфорте изображали сцены из жития святой Инстанции и чудеса, творимые после ее кончины. «Святая Инстанция черпает из закромов родины», «Святая Инстанция и миллион алых роз», «Святая Инстанция расстреливает грешников». В последний раз я видела нечто подобное в храме Края Неминуемого и Окончательного, но там фрески были повреждены после катастрофы, постигшей святилище, эти же находились в целости и сохранности. Следуя проникшим из Гран-Ботфорте веяниям, персонажи росписей были одеты в соответствии с требованиями современной моды, и только на фреске «Расстрел грешников» святая Инстанция была облачена в платье старинного покроя, удивительным образом напоминавшее поволчанский сарафан. У этой фрески скопилось множество цветочных букетов, приносимых прихожанами в дар покровительнице Моветона. Цветы были самые разные – от тигровых лилий до скромных полевых ромашек. Не было только роз. На мой вопрос служка ответил, что, поскольку розы послужили орудием мученичества святой, они, хоть и являются ее атрибутом, в дар никогда не приносятся.

– Сейчас уже прежних строгостей нет, а раньше, ежели какая мирская особа на себя венок из роз нацепила, так извольте покаяние приносить, штраф платить, а то и на костер. Потому как нечего себе присваивать то, что святой принадлежит.

– Значит, теперь нравы смягчились?

– Смягчились, смягчились, светлая госпожа, даже слишком. Да вы и сами все узнаете из епископской проповеди – вы же ее послушать пришли?

Вот не было печали! Оказывается, почтеннейшая публика собралась еще и на проповедь. По счастью, мне не пришлось выспрашивать у своего путеводителя, кто таков сей епископ и чем он привлекателен для публики. Служка продолжал разглагольствовать.

Монсеньор де Кавардак, как выяснилось, предпочел служение церкви блестящей карьере богослова. Но, и покинув стены университета Парлевы, он не оставил научных занятий. Особую известность снискал его труд «О нарочитой болтливости женщин», даже в сокращенном издании насчитывающий 1600 страниц.

Заняв епископскую кафедру в Мове-сюр-Орер, он прославился как проповедник. Сейчас, в силу преклонного возраста, он выступает редко, и ежели решил обратиться к пастве, значит, ожидается что-то исключительное.

Я подумала о том, был ли епископ Кавардак в числе богословов, принимавших участие в достославном диспуте о дамском нижнем белье, но от вопроса воздержалась. Тем паче что служка подвел меня к креслу. Их было лишь несколько по обеим сторонам от прохода. Над двумя самыми значительными возвышался балдахин, и даже северная варварка типа меня могла понять, что они предназначались для монарших особ, буде те окажутся в главном соборе провинции. Остальные кресла были расставлены в соответствии с рангом возможных слушателей, и тут мне оставалось довериться проводнику. Я отпустила его, передав толику денег «на цветы для святой Инстанции», и опустилась в кресло в первом ряду.

Тотчас где-то позади раздалось приглушенное фырканье, и, обернувшись, я увидела, как некая особа, направлявшаяся было к первому ряду, круто повернула назад. Даже не видя ее в лицо, я угадала, что это маркиза де Каданс, – по синим волосам и запаху розового масла. В прошлый раз я указала ей на место. И, в соответствии с этим местом, ей полагалось сидеть позади меня. Похоже, дабы избежать подобного унижения, она готова была покинуть собор и навлечь на себя немилость Благого Сыска. Ох уж мне эти дамские штучки... Остальные дамы, не столь щепетильные, заняли кресла, подобающие им по рангу.

К этому времени и монсеньор де Кавардак поднялся на кафедру. Это был сухонький старичок в роскошном облачении, блеском затмевающим наряды самых знатных мирянок, и со скорбным лицом жертвы простатита.

– Какой прекрасный день для веры! – провозгласил он. – Какой прекрасный день для веры! Братья и сестры мои, какой прекрасный день для веры!

Замечательный зачин, подумала я. Главное, оригинальный. Интересно, еще какие-нибудь слова в этой проповеди будут?

Действительно, едва приступив к проповеди, Кавардак сделал длинную паузу, как будто забыл, о чем собрался говорить. Но оказалось, что это был ораторский прием.

– А разве могут быть ужасные дни для веры? – спросите вы. Таковых нет, но у некоторых людей бывают дни дурные, критические. В такие дни недалеко и до греха, если вы уже не согрешили. Ибо маловеры считают, будто избегнут кары. Святые давно отвернулись от нас, твердят нечестивцы, а Благой Сыск составляют всего лишь люди. Но трепещите, злодеи! Бдит, бдит святая Инстанция, и арбалет ее направлен в лоб грешникам и грешницам. Ибо дошли до нас вести, что святая вновь явилась в опекаемом ею городе, дабы явить пример неотвратимости воздаяния. Вот урок усомнившимся! И не твердите себе: лунные ночи не так часты, а в такие ночи мы из дому не выходим! Возмездие принимает разные обличия, и не всем дано узреть святую Инстанцию воочию, но придет она за вами! Пусть памятуют о том грешные жены, проводящие дни и ночи свои в суетных удовольствиях, искажающие облик, данный им от рождения, белилами, пудрами, мазями, притираниями, лосьонами, кремами, тушью, сурьмой, помадой, тенями, не говоря уж о краске для волос! Взбивающие кудри свои перед зеркалами, не желающие видеть безобразия своих грехов, обнажающие свои плечи и груди, дабы каждый прохожий зрил то, что у порядочных женщин не увидит и супруг, рядящиеся в багряницы вместо власяницы!

Он снова замолчал. Но на сей раз это была не ораторская пауза. И не попытка перевести дух.

По проходу между креслами, стуча каблуками, шла именно такая женщина, какую только что обрисовал епископ. Высокая, пышнотелая, с огненно-рыжими волосами, густо нашпигованными драгоценностями. Бархатный плащ не скрывал обнаженных плеч и платья того цвета, который в Волкодавле обличил бы в ней служительницу Ядреной Фени а здесь был присвоен исключительно высшей знати.

В установившейся тишине она подошла к креслу, установленному рядом с королевским, и опустилась в него. На это имела право только одна женщина в Моветоне – родственница императора, герцогиня Такова-Селяви.

Проповедь возобновилась.

– Но хуже всего те, кто сеют в сердцах семена гнусных суеверий и чужестранных ересей, поклонники ложных богов, каковые суть демоны! О мерзких вероотступниках, проповедующих ересь Края Света, реку я!

– Выкрутился, старый негодяй, – отчетливо произнесла герцогиня. – Впрочем, он всегда выкручивается.

Я посмотрела на нее с интересом. Похоже, насчет краски для волос Кавардак переборщил. Они были рыжими от природы.

Герцогиня также посмотрела на меня. Такой взгляд бывает у людей либо очень проницательных, либо крайне близоруких.

Не обращая внимания на обличения еретиков, раздававшиеся над нашими головами, она произнесла:

– Мы с вами, княгиня, стоим настолько выше обывательских представлений, что не следует дожидаться, пока нас представят друг другу. Ведь это благодаря вашему супругу я вчера не стала вдовой?

– Вас это радует?

На ее лице, белом, как мрамор (не без участия пудры и белил, тут монсеньор был прав), появилась усмешка.

– А вы ожидаете иного ответа, кроме утвердительного?

– Мы все же в храме. Если верить этому почтенному прелату, стоит солгать – придет святая Инстанция и застрелит нас.

– О, святая Инстанция... – улыбка на карминных губах стала шире. – Так вот, мне было бы крайне неприятно потерять моего дорогого мужа. Тем более – при столь глупых обстоятельствах.

– Что ж, сегодня вы можете высказать князю свою благодарность лично. Он здесь... а, кстати, где же он?

Гверна по ту сторону прохода не было. Я даже не заметила, когда он исчез.

– Ох уж эти мужчины, – сказала герцогиня. – Стоит им заскучать – и след их простыл. А нам придется выслушивать до конца всю эту глупейшую проповедь.

Не очень-то она уважает главного местного священнослужителя. Впрочем, отец Батискаф предупреждал о чем-то подобном.

– А герцог присутствует сегодня в храме? – спросила я.

– Нет. Меня сопровождает наш гость из Гран-Ботфорте, граф Равиоли.

Это было уже интересно. Герцогиня – родственница императора, а Гран-Ботфорте с империей то враждует, то ей подчиняется. Там же не единое королевство, на полуострове несколько городов-государств.

– Боюсь, что в Поволчье эта фамилия неизвестна.

– Она и в Шерамуре не слишком известна. Но у него безупречные рекомендательные письма.

Еще интереснее. Не есть ли оный граф – тот самый связной, который должен явиться от премьер-министра? С другой стороны, второй раз отыгрывать в расследовании иностранцев...

Однако герцогиня не позволила мне предаться размышлениям.

– Уверена, что мой супруг уже пригласил вас обоих на большой бал, который мы устраиваем в конце недели. Я от себя повторю это приглашение. И вы расскажете мне о Поволчье. У нас так мало знают об этой далекой стране...

Герцог, если верить Гверну, тоже расспрашивал его о Поволчье. Проверка?

– Безусловно, герцогиня. У нас найдется, о чем поговорить. – Тут главное было – не зарываться. Из всех хищных дам, встреченных мною в Шерамуре, эта, несомненно, опаснее всех. И почему мне не попадется какая-нибудь благодушная дура, вроде царевны Милены?

А потому, ответила я себе, что царевна в политические авантюры не кидается, только в любовные.

Проповедь закончилась, месса подошла к концу, но Гверн на своем месте так и не появился. Зато к нам подошел чичероне герцогини, вышеупомянутый граф Равиоли. Это был молодой человек, кудрявый, как барашек, расфранченный, надушенный, весь в кружевах, шелках и бархатах. Мне он тут же поцеловал руку и обозвал меня «ля белла принчицесса», хотя по поводу моей красоты существовали сомнения еще до того, как мне в первый раз сломали нос и порезали физиономию. Один из тех томных сеньоров с безупречными манерами, которых я во множестве встречала в Гран-Ботфорте. Их там штампуют пачками. Некоторые из них действительно были ничтожными фатами, других, внешне неотличимых, не следовало недооценивать. На поле боя они, может, и никуда не годились, однако в темном переулке (коридоре, лестнице, чердаке) могли быть весьма опасны. Шпагу они таскали не только для украшения, хотя чаще предпочитали стилет или перстень с отравой. Поэтому руку графу я подала с большой осторожностью.

– Откуда вы прибыли в эту прекрасную провинцию, граф?

Если он скажет просто «из Гран-Ботфорте», значит, считает меня за полную дуру или абсолютную дикарку, и я буду соответственно себя вести.

– Из Немиля, белиссима, – отвечал он. Смекнул, значит, что, ежели пришелица из дикого Поволчья гладко говорит по-шерамурски, стало быть, могла узнать, что в Гран-Ботфорте немало государств. Ну почему мне за последнее время не попадается ни один дурак?

Великое герцогство Немильское было одним из самых богатых на полуострове, и, понятно, не раз завоевывалось как империей, так и Шерамуром. Но, как обычно в Гран-Ботфорте, потом оккупация всегда как-то рассасывалась.

Сейчас, кажется, Великое герцогство вновь было независимым. Непонятно только, какое отношение данная диспозиция имеет к нашим задачам.

Мы шли к выходу, граф отпускал комплименты поочередно то герцогине, то мне, и тут я увидела, что с одним дураком судьба меня все же свела. Причем довольно давно. И я даже успела выйти за него замуж.

Стоя за массивной колонной, Гверн вел непринужденную беседу с маркизой де Каданс. Она ему разве что в лацкан поволчанского кафтана не вцепилась, а он отнюдь не возражал.

– Почему вы остановились, княгиня? – спросила герцогиня Такова-Селяви.

– Я хотела бы представить вас князю, и думаю, как бы потактичнее нарушить его тет-а-тет.

– Это тот господин, что разговаривает с дамой с таким необычным цветом волос? – вмешался Равиоли.

– Да, с маркизой де Каданс.

– Вы уже познакомились с нашей дорогой Вальминой? – промурлыкала герцогиня.

– Да, имела счастье.

– Очень, очень примечательно, – пробормотал Равиоли. – В самом деле, не могли бы вы нас представить? Меня весьма интересует эта дама.

На прекрасном лице герцогини Такова-Селяви выразилось неудовольствие. В самом деле, приезжий из Гран-Ботфорте вел себя неприлично. В присутствии одной дамы, вдобавок более красивой и выше титулом, проявлять недвусмысленный интерес к другой?

Но мне это было только на руку.

– Идемте. Полагаю, у нас у всех будет о чем поговорить.

Мы двинулись к колонне.

– Ты, князинька, чай, не заблудился ли в трех столбах? – медовым голосом вопросила я по-поволчански. И продолжала, уже по-шерамурски. – Ваше сиятельство, ваша светлость. Тот, который справа – это мой супруг, владетельный князь Губерний Кипежанский.

Гверн, кажется, нимало не смутился. В отличие от маркизы, выпустившей его лацкан. И разрази меня Край Неминуемый на этом самом месте, смутило ее отнюдь не мое появление. Она косила темным глазом на моих спутников.

– Извольте радоваться, князь! Первая дама Моветона, а может быть, и Шерамура, – герцогиня Такова-Селяви! И граф Равиоли из славного своими доспехами Немиля.

– Мы с графом уже встречались на охоте.

– Тем лучше. А вот это... – но представить маркизу жаждущему приятного знакомства графу я не успела.

Снаружи раздался грохот и пронзительный визг.

– Что происходит? – хмуря брови, произнесла герцогиня. Она выглядела раздраженной, но вовсе не испуганной. Чего нельзя было сказать о большинстве прихожан, покидавших собор. Некоторые из них отхлынули от выхода, причем в толпе то и дело повторялось имя епископа.

– Надо взглянуть, что происходит, – сказала я.

– Зачем же самой беспокоиться? – отозвалась герцогиня. – В давке, среди грубого простонародья... Вот граф сходит и посмотрит.

– О, мы, поволчане, страх как любопытны. И такие мелочи, как толпа, нас не беспокоят. Не правда ли, князь? А граф расчистит дорогу дамам.

И я двинулась вперед, не сомневаясь, что Гверн сделает то же самое. Так мы выбежали из собора.

Я в жизни немало повидала, и удивить меня довольно трудно. И если бы я увидела где-нибудь на Ближнедальнем Востоке, как на городской площади под совершенно ясным небом крутится смерч, то и не удивилась бы. Там и вообще смерчи не так редки, а если джинн сбежал из кувшина или лампы, то только держись! И даже в империи, ежели какой-нибудь ученик чародея заклинание позабудет или с перепугу начудит, такое тоже возможно. Но в Моветоне я подобного зрелища увидеть не ожидала. Особенно с епископом, которого смерч крутил и трепал на уровне кровли собора.

Вихрь подхватил его, когда монсеньор де Кавардак благословлял паству, выходя из собора. Митра катилась по мостовой, драгоценные камни с нее осыпались, но добрые граждане Мове-сюр-Орер были так напуганы, что не бросились их подбирать. Посох сломался, скапуляр кружил по воздуху, как шарф прекрасной дамы, брошенный рыцарю с балкона. Полы облачения развевались, как у служительницы Ядреной Фени.

– А ведь сейчас его ударит о землю, – заметил Гверн. Он был прав. Смерч истончился, и силы его явно могло не хватить на то, чтоб удерживать епископа. И если старичка приложит о мостовую...

Тут я поступила несвойственным мне образом.

– Бежим! – крикнула я Гверну, срывая с плеч поволчанский плащ.

И побежала. Но не назад, как добрые граждане, а вперед.

Гверн угадал мои намерения, и мы успели растянуть плащ за мгновение до того, как смерч исчез и епископ грянулся вниз.

Хорошие все-таки делают в Поволчье плащи. Прочные. Ткань треснула, полезла по швам, но выдержала Кавардака. Ишак-Мамэ! Я и не подозревала, что в старике окажется так много веса. Или это облачение такое тяжелое?

Затем мы подхватили епископа и спустили его на землю. Он был в чувствах, но не скажу, чтоб в сознании – глаза выпучены, губы тряслись, он силился что-то выговорить, но не мог.

Тем временем добрые граждане, обнаружив, что нас с Гверном не поражает неведомая сила, а епископ жив, устремились туда, откуда убежали, и мы обнаружили себя посреди толпы. Вокруг нас оказалась свита епископа, покинувшая своего пастыря в трудную минуту, горожане, подоспели и наши спутники, окруженные слугами. Все кругом галдели, мешая расслышать, что же говорит де Кавардак. Я наклонилась, почти что приложив ухо к его губам.

– Кол... кол... – шептал он.

– Какой еще кол? – переспросила я. Еще вампиров мне тут средь бела дня не хватало.

– ...довские чары... темпсстария... – а потом у него вырвалось нечто похожее на поволчанское «телега». Выговорив это, он, наконец, лишился чувств.

– Госпожа, госпожа, вы не пострадали? – меня дергала за рукав малютка Сорти, растрепанная, хромающая – здорово ее помяли в общей свалке.

Но я не успела ответить. Служанку тут же оттер шустрый молодой человек, чрезвычайно бледный, с как бы стертыми чертами лица.

– Что, что сказал его преосвященство?

– А вы, собственно, кто такой?

– Я брат Удо, епископский викарий.

– Ну вот и сопровождали бы своего господина, тогда не пришлось бы спрашивать.

– Но мне необходимо знать...

– Не зарывайтесь, юноша, – услышала я чистый голос герцогини. – Их сиятельства спасли жизнь его преосвященству, в то время как вы пошло струсили. Или вы думаете, что сумеете оправдаться перед Благим Сыском, обвинив моих друзей в ереси?

Викарий стушевался и поспешил кликнуть слуг, которые переложили епископа на носилки и повлекли его прочь.

– Вот видите, как просто все уладилось, – мило улыбаясь, произнесла герцогиня.

Я подняла с земли плащ и с прискорбием заметила, что он совершенно испорчен. То есть по прежним моим понятиям его вполне можно было отстирать и заштопать, но по здешним, гламурным – никак.

Герцогиня Такова-Селяви продолжала:

– Не огорчайтесь. Пожертвовав сегодня плащом, вы приобрели в будущем довольно многое.

– Так, на чем мы остановились? Ах да, сеньор граф, я собиралась представить вам даму, которая мило беседовала с моим мужем. Граф Равиоли – маркиза... а где она?

Мадам де Каданс отсутствовала. Решительно, сегодня мне не везло на представления.

– Что же вы? – укорила я графа. – Я доверила дам вашему попечению, а вы упустили ту, с кем так жаждали свести знакомство.

– Виноват, принчипесса. Я столь увлекся удивительным зрелищем, что не заметил, когда исчезла маркиза. Кстати, белла дюшесса, в ваших краях часто случаются такие смерчи?

– В первый раз вижу.

– И еще мне что-то говорили про дождь из лягушек.

– Фи! – герцогиня ударила его веером. – Кто же в приличном обществе говорит о подобных вещах?

Я продолжала оглядываться. Маркизы де Каданс по-прежнему не было видно. Должно быть, она загрузилась в носилки и приказала гнать со всей возможной скоростью. Зато я, хвала богам, увидела Смака, успокаивавшего наших лошадей. По соседству с ним у коновязи высилось такое монументальное сооружение, перед которым меркли достоинства кареты мадемуазель Монбижу.

Герцогиня проследила за моим взглядом – и за ходом мысли тоже.

– Наши дороги, увы, не слишком годятся для карет. Поэтому я предпочитаю конные носилки. Они столь же вместительны и более удобны.

Насчет вместительности она, безусловно, была права. А вот насчет удобств... я бы не рискнула.

– А для наших, поволчанских дорог и конные носилки не подойдут. – Это было чистой правдой. – Поэтому мы путешествуем верхом. Даже по городу. Кстати, не хотите передохнуть от треволнений нынешнего дня в отеле дез Инсект, где мы живем?

– Ах, боюсь, что это невозможно, – вздохнула герцогиня. И опять-таки была права. Улица Кота-Ворюги не самая узкая в Мове-сюр-Орер, но конные носилки семейства Такова-Селяви вполне могли застрять между домами. – Придется отдыхать в пути. Но я прощаюсь с вами ненадолго! Помните, князь и княгиня, – вас ждут на большом балу в Тур-де-Форс!

Опираясь на руку графа Равиоли, она направилась к носилкам. Оттуда спустили лесенку – не трап какой-нибудь худосочный, а солидную, с перильцами, по какой могла подняться дама в тяжелом парадном платье.

А мы пошли к лошадям. Сорти по-прежнему хромала, оказалось, что в давке она потеряла туфлю. Пришлось усадить ее в седло позади Гверна, причем она дико смущалась и рассыпалась в извинениях.

– Это мне совсем не нравится, – сказала я Гверну, когда мы вернулись в отель дез Инсект. Относилось сие не к потере обуви служанкой.

– Ну, знаешь! Сама вечно в обществе каких-то мужчин, а мне нельзя с дамой перемолвиться!

– Ты о чем?

– А ты о чем?

– Где мы, там покушение! Можно сказать, это наше новое имя. Мы еще и недели здесь не пробыли, а покушений было уже три.

– Но, заметь себе, никто не погиб.

– Вот именно. Каждый раз получается, что мы кого-то спасаем. Думай что хочешь, а по мне, так очень похоже на подставу.

Гверн помолчал, не находя доводов супротив моих. Потом сказал:

– И епископ, похоже, ума лишился. Нес какую-то чушь...

– Отчего же? Трудно отрицать, что смерч, натворивший это безобразие, не имеет естественное происхождение. Обрывок слова, которое произнес Кавардак, вполне понятен. «Темпестарий» означает «вызывающий бурю». Или, в женском роде, «темпестария». Он же не договорил.

– Он еще что-то лепетал.

– Про телегу. Слышал такое поволчанское выражение «накатать телегу»? В смысле, донос. Он хотел донести в Благой Сыск на того, кто колдовством вызвал смерч. Или на ту.

– Но с чего моветонскому епископу употреблять поволчанское выражение?

– А он нас с тобой увидел. Здесь все уже знают, что мы из Поволчья. А образованные люди обычно знают иностранные языки. Кавардак, как утверждают, человек ученый... Нет, это мне не нравится еще больше! Расследовать уголовное преступление, за которым скрываются колдовские чары – такое уже было в моей биографии, причем сравнительно недавно, и я не хочу повторяться!

– Ну и не надо. Ты же сказала, чтоб банкир сам разбирался, кто на него покушался. Вот и епископ пусть сам разбирается. Тем более что он, кажется, знает.

На сей раз промолчала я.

– Так или иначе, – заключил Гверн, – после встречи с герцогиней мы увидели всех, на кого указал отец Батискаф.

– Не всех. Остается еще связной от премьер-министра, помнишь? Причем это может оказаться кто угодно. Монсеньор де Кавардак, цветочница, наш конюх, граф Равиоли...

– Я бы сделал ставку на графа.

– А я – нет. Я не азартна. И всегда играю только наверняка.

На сем семейное обсуждение текущих проблем закончилось. Но думать о них я не перестала. Гверн сказал, что я не должна влезать в дело о колдовстве, и в общем он был прав. Но в случае с банкиром Фердикрюгером никакого колдовства не было. Чистая как слеза попытка заказного убийства. В случае с герцогом Такова-Селяви – дело темное. Возможно, что это вообще несчастное охотничье происшествие. Если все же это колдовство, то низовое, бытовое колдовство, которое, по словам отца Батискафа, в Шерамуре уничтожено, а по словам крошки Сорти – просто ушло в подполье и прячется. И, наконец, в случае с Кавардаком элемент колдовства присутствует несомненно. И в данном случае – высшей магии, якобы процветающей ныне на университетских нивах Парлевы. Это получается, что на три жертвы у нас три разных заказчика?

В жизни обычно так и бывает, хотя создает изрядную путаницу. Гораздо удобнее, чтоб все три покушения были звеньями одной цепи.

Ничего не поделаешь, в контракте не обусловлено, чтоб нам с Гверном было удобно.

Но, с другой стороны, покушение, организованное в Парлеве, имело бы смысл, если бы Кавардак входил в число заговорщиков или личных противников министра Сомелье. Из рассказов отца Батискафа или проповеди самого Кавардака ничего такого не следовало. Епископ Моветонский клеймил в ней только еретиков – сторонников Края Света, что никак не противоречило генеральному курсу шерамурского правительства.

Ничего не понимаю.

Вот что еще меня беспокоило: причастность ко всему этому маркизы де Каданс. Уж как-то слишком вовремя она исчезла. Как раз тогда, когда епископ начал говорить о том, кто виноват в покушении. Или о той.

А может, она убежала раньше? Никто ведь не видел, когда в точности это произошло. Тогда назревает иной вопрос – чего именно она испугалась? Или кого?

Оставалось надеяться, что ответ на этот вопрос мы найдем на балу в Тур-де-Форс. Не может быть, чтоб маркиза там не появилась. Но нужны ответы и на другие вопросы. И не только ответы, но и доказательства.

Надо же, Край меня побери, отрабатывать свой контракт.

Пресловутый бал в Тур-де-Форс приближался неотвратимо, как тот Край. Я на подобных мероприятиях не бывала с отроческого возраста, и расположение духа у меня было не самое лучшее. Наверняка так же чувствовала себя настоящая кипежанка, попади она из глухих лесов в шерамурский дворец.

Гверн, как мог, старался меня утешить.

– Я так понял из беседы с герцогом, что это будет обычный бал, только очень многолюдный. А вот в прошлое царствование на балах такое творилось!

– Ты что, там был?

– Упаси меня боги! Но слухи-то по всему Шерамуру гуляли. У покойного короля вкусы были своеобразные, и празднества соответственные. Например, он приказывал, чтоб все кавалеры на бал являлись в дамских наряды, а дамы – в кавалерских.

– Это бы меня устроило.

– Но не шерамурских дам. Они как раз были очень недовольны. И кавалеры тоже. А отказаться нельзя – монарх сам подавал пример. Очень он обожал дамские наряды и украшения. А притом что ни бороды, ни усов сбривать он не желал, да и другим не приказывал, зрелище, говорят, было сокрушительное.

– И Благой Сыск за ношение дамами штанов никого на костер не тащил?

– Они же исполняли монаршью волю. Неподчинение было бы худшим грехом. Или вот был костюмированный бал во вкусе «Перворимская империя времен упадка». Приветствовались костюмы в стиле античных статуй.

– Так на античных статуях костюмов-то вроде нет.

– А я о чем?

– Бедные! Как же им, наверное, было холодно – при дворцовых сквозняках...

– Тебя только это смущает?! – и попытка утешения начала плавно перерастать в обычную семейную сцену с припоминаниями – где, когда и как я пренебрегала правилами приличия.

Прибывшее официальное приглашение с гербом герцогов Такова-Селяви – вялой рысью – настроения не улучшило. Там сообщалось, что нас ждут в замке в день святого Невермора. В программе были фейерверк, выступление золотых голосов королевства, гран-ботфортская опера, катание в лодках по озеру и прочие увеселения. Гостям дозволительно быть в масках.

– Ты же говорил, что это будет просто бал, а не маскарад! – напустилась я на Гверна.

– Так и есть. Маска – это просто для соблюдения правил приличия.

– ...и для создания нам дополнительных трудностей. Ладно, подумаю, как это можно обернуть нам на пользу.

Наряды, заказанные мною к празднику, были готовы, сверх того я сделала несколько закупок в лавках. Ни кареты, ни носилок мы приобретать по-прежнему не собирались, и, упаковав наши приобретения, сложили их во вьюки. Сами же намеревались ехать верхом, в дорожных костюмах (не перворимского покроя). И, естественно, пришлось брать с собой Смака и крошку Сорти. Нога у последней зажила, и горничная бойко справлялась со своими обязанностями.

Мы покинули Мове-сюр-Орер на рассвете, и я наконец смогла увидеть Моветон как таковой – ведь нас перебросили сразу в пределы города. Провинция и в самом деле была не бедная, судя по обилию полей и виноградников – если не сад Шерамура, то уж точно закрома. Лесов оставалось мало и выглядели они жалковато, даже в сравнении с имперскими лесами и Злопущей (о Заволчье вообще молчу). Но охота в цивилизованных странах – это так, баловство одно. И, учитывая богатство провинции, становилось ясно, почему Моветон так важен для королевства. Если провинция отпадет, костлявая рука голода протянется к Парлеве. И еще более костлявая рука жажды. Но мы еще не знали, является ли это целью заговорщиков.

И существовал ли сам заговор.

Что ж, все пути в Моветоне ведут в Тур-де-Форс.

Когда-то, в незапамятные времена, при жизни святой Инстанции, это была крепость, мощными стенами и высокими валами внушавшая страх врагам и уважение соседям. Но времена изменились, замок был полностью перестроен, и от прежней крепости ничего не осталось. Более всего замок Тур-де-Форс напоминал мечту спятившего кондитера, увеличенную в сотни раз. От многочисленных башен, башенок, балконов и балкончиков, лестниц и лесенок рябило в глазах. Там, где когда-то были крепостные валы, раскинулись цветники, расположенные в строгом геометрическом порядке. И даже стены замка умудрялись выглядеть грациозно.

Гости только начали съезжаться, и хозяева встречали их на беломраморной террасе, откуда открывался роскошный вид на парк, фонтаны, озеро – явно искусственного происхождения – и каналы, соединявшие его с рекой Орер. Нас проводили туда, и я наконец была представлена самому знатному из моветонских дворян.

После знакомства с герцогиней я почему-то ожидала, что и супруг ее будет выглядеть не менее эффектно. К герцогу Такова-Селяви более всего подходило определение «незаметный». И даже роскошный костюм вишневого цвета из двойного гран-ботфортского бархата, и золотая цепь с орденом Золотого Овна не могли отменить этого впечатления. Среднего роста человек с тусклыми волосами и глазами.

– Счастлив видеть вас в Тур-де-Форс, дорогие князь и княгиня.

– А уж мы-то как счастливы! – отвечала я.

– Князь, я обязан вам жизнью...

– Что вы, какие счеты между благородными людьми! Герцог кивнул, как будто и не ожидал от Гверна иного ответа.

– Сегодня у нас будет много гостей. Когда они прибудут, то вы с ними познакомитесь. А пока я хотел бы представить вам свою свиту. Вот мои телохранители, – он указал на двух ражих кельтских воинов, – ап Дейт и ап Грейд с берегов озера Лох-Фрайер. Вот шевалье Омон – начальник стражи. А это мой дворецкий – Кор де Балет.

Уже интересно, подумала я. Дворецкий был плотным мужчиной располагающей наружности. Выглядел он не так величественно, как наш Сорти дю Баль, с несравненно более простодушным выражением лица. Таким как раз убийства и организовывать.

– Госпожа княгиня, клянусь обеспечить вам любое блюдо любой страны, – с поклоном произнес он. – Если не сдержу свое слово, не жить мне на этом свете.

Мне захотелось заказать ему сэппуку по-ниппонски, но я учтиво ответила:

– Нас с князем вполне устраивает традиционная шерамурская кухня.

– Мой друг, – герцогиня повернулась к мужу, – князь и княгиня наверняка захотят переодеться к началу праздника. Кор де Балет, проводите гостей в их покои.

– Слушаюсь госпожа. Я уже распорядился, чтоб вещи перенесли туда.

– Иного я и не ждала. Княгиня, в каком платье вы будете на балу? Я спрашиваю не из праздного любопытства. Мы всегда уточняем это, дабы обивка мебели в залах гармонировала с цветом одежды гостей.

– Какая утонченность! Что ж, охотно отвечу – на мне будет скромный серебристый сарафан, серебром же вышитый.

– Прекрасно. А маска?

– Обычная, черная, в гран-ботфортском стиле.

Об одежде Гверна она не спросила, но, возможно, об этом осведомился герцог, беседовавший тем временем с моим мужем. Затем нас передали на попечение дворецкого.

Он повел нас по замку, попутно рассказывая о предках хозяев, чьи портреты попадались на пути, и называя покои, кои мы пересекали.

– Его сиятельство предпочитает набирать телохранителей в Кельтике? – осведомилась я, когда мы проходили по лестнице, украшенной статуей перворимского императора Тита Титаника Груза.

– Да, милостивая княгиня. Дом Такова-Селяви издавна поддерживает дружеские отношения с этим государством.

– Интересно... Что ж эти телохранители не сумели защитить своего господина на охоте?

Тут за телохранителей вступился Гверн.

– Там был только один из них – ап Грейд, кажется. И он не успел подбежать к герцогу. А второго я там не видел.

Совсем интересно. Чем занимается телохранитель, когда не хранит тело своего нанимателя? Я, между прочим, довольно долго хранила разные тела – от хамских до драконьих, и никто не упрекнул меня, будто я отлыниваю от своих обязанностей.

Не отлынивала он них и крошка Сорта, поспешавшая вслед за нами по лестнице. А в гостевых покоях нас дожидался молодой человек, отмеченный явным сходством с Кор де Балетом.

– Это мой кузен Корус Лайн, – представил его дворецкий. – Он будет прислуживать милостивому князю.

Выходит, у дворецкого тоже родня в Кельтике? Здесь что, филиал этого островного государства?

Наша одежда была извлечена из тюков и корзин и разложена на постелях. Все-таки Гверну повезло больше, чем местным дворянам. Не скажу, что поволчанский кафтан, особенно парадный – самая удобная одежда, но все же лучше, чем тутошние. Боярское облачение, правда, еще неудобнее шерамурского придворного одеяния, но его мы заказывать не стали.

Для меня, как сказано, имелся широкий и свободный сарафан. По идее, под него надеваются нижние рубахи и платья. Ну, тут у меня было кое-что припасено.

На удачу, комнат было две, и Коруса Лайна я могла оставить за дверью. И по возможности быстро следовало выпроводить горничную. Я надавала крошке Сорти разных поручений, как то: принести освежающего, успокаивающего и охмуряющего, заодно послушать на кухне, что говорят о гостях. Последнее и в самом деле могло быть полезно. А когда она ушла, я переоделась без помех.

После этого Корус Лайн препроводил нас в зал, где уже собирались гости. Нам представили кузена герцогини, имперского барона Волен-Неволена. И знаменитого в армейских кругах бретера де Камамбера. И еще более знаменитого художника и зодчего Монферрана Кобелье. Как выяснилось, он был не просто гостем, но одновременно занят был планировкой сада, постройкой моста через Орер (пока только в чертежах) и написанием портрета герцогини. Предложил написать и мой. Я обещала подумать. Был здесь и генерал Ридикюль – губернатор одной из провинций Канавы, сателлита Заморской Олигархии. Воистину, интересы герцога Такова-Селяви простирались очень далеко.

Были знакомые лица. Например, я заметила бледного брата Удо, что не могло не удивлять. Помимо того, что духовному лицу нечего делать на греховных светских увеселениях, мне показалось в прошлый раз, что между ним и Такова-Селяви не слишком теплые отношения. Однако герцогиня пояснила, что этикет требует приглашать на подобные приемы епископа, однако монсеньор Кавардак все еще болен, и прислал вместо себя своего викария.

Шевалье дю Шор подошел к моей руке и похвалил мой новый наряд. Маркиза де Каданс, слышавшая его слова, презрительно фыркнула – требовала внимания к своему платью, лиловому, обшитому мехом. Шевалье похвалил и ее, и мех.

– Это драгоценный поволчанский соболь, – гордо сообщила она.

– Вас кто-то обманул, маркиза, – заметила я. – Это не соболь, и уж точно не поволчанский. Чифаньский барс, в крайнем случае. Кстати, не вижу при вас собачки. Помнится, она была точно такой же масти...

Оскорбленная маркиза двинулась прочь.

– Прекрати изводить женщину, – сказал Гверн. – Приходится краснеть за твое поведение.

– Вот наденем маски – пусть они и краснеют.

Мадемуазель Монбижу поздоровалась со мной вполне сердечно.

– Дорогая княгиня! Как я рада вновь встретить вас! Мы не виделись с тех самых пор, как... – она попыталась вспомнить какое-нибудь примечательное событие, отметившее нашу встречу.

– Мы наблюдали дуэль двух шевалье, – подсказала я.

– Ах, да. Виконт де Траляля и барон де Труляля.

– Кстати, я в тот раз забыла спросить, из-за чего они решили вздуть друг дружку.

– Сущие пустяки. Кажется, один испортил то ли бильбоке, то ли сарбакан другого.

– Это повод для дуэли?

– А разве этого мало? В столице был случай, когда один дворянин заколол человека, дразнившего его паршивую собаку.

– За собаку, может, и я бы убила.

– Однако в тот день мы наблюдали не только дуэль, – Монбижу понизила голос. Я проследила за се взглядом и увидела графа Куткомбьена. Сегодня он ничем не походил на босоногого предводителя процессии кающихся. Ни плетки, ни рубашки с рюшечками. Он был разряжен так, что другие кавалеры казались серыми утятами.

Он одарил нас с Гверном формальным приветствием и взглядом, который я не смогла истолковать. Но между нами втерся еще один граф – давешний Равиоли. Он страстно облобызал мою руку, проигнорировав Гверна, и сообщил, что такой красавицы не видели от Сан-Технико до Сан-Итарио.

– Полноте, граф, – прервала я его излияния. – Зачем вам тратить время на меня, когда здесь находится предмет ваших воздыханий?

– Где? – встрепенулся он.

Я повернулась, ища маркизу де Каданс, но она снова куда-то исчезла.

– В сад, все в сад! – раздался звонкий голос хозяйки замка, и гости пестрою гурьбою последовали ее призыву.

В аллеях сада были накрыты столы. Уже начинало темнеть, и ветки деревьев были увешены фонарями. Сквозь зелень листвы виднелся мрамор статуй в античном стиле – без костюмов. Яства и вина были отменны, а гостей развлекали певцы и музыканты. Ариозо «Ди тутти фрутти» сменялось кабальеррским романсеро «Наши мачо громко плачут», а за ним звучала удалая песня королевских гвардейцев «Едут да по полю герои, эх, да молодые куртизаны».

Среди этой какофонии я различила обрывок знакомой мне песни:

Вот миледи ведут на мученья,

Мушкетер стал сраженьев герой,

А я вам исполняю балладу,

Получая доход трудовой.

Я вспомнила, как переменился в лице отец Батискаф, услышав эту песню в «Белке и свистке». Совпадение? Некоторые мудрецы учат, что совпадений не бывает, хотя я не слишком склонна в это верить. А ну как это сигнал? При таком скоплении гостей самое время появиться обещанному связному.

Гости, насладившиеся яствами, вином и музыкой, принялись непринужденно общаться, прогуливаясь по аллеям.

К нам снова подошел герцог Такова-Селяви.

– В прошлый раз я забыл спросить вас, князь, об интересах Бухано-Трескава в Поволчье...

К счастью, Гверн достаточно долго проторчал в Волкодавле и нахлебался вин, поставляемых туда господарем Бухано-Трескавским, чтобы самостоятельно ответить герцогу.

Ко мне же пробился маэстро Кобелье и завел пространную речь об искусстве. Он клеймил мрачную эпоху Воздержания, в каковую насаждались образцы всяческого безобразия, и восхвалял новое время, когда миру были явлены такие шедевры архитектуры, как собор Порка Мадонна в Гдетое и прославленный Храм Плоти, то бишь Бодибилдинг, в Заморской Олигархии.

Собор Порка Мадонна мне неоднократно приходилось видеть, поскольку мы с Гверном когда-то жили в Гдетое, а Боди-Билдинг с его статуями, представлявшими все фазы живейшего из земных наслаждений, – только на картинках в книгах. Но приезжая из полудикого Поволчья не должна была признаваться в таких вещах. Поэтому я помалкивала, вполуха слушая его речения. Мэтр Монферран вполне мог оказаться ожидаемым связным. Я всегда подозревала, что из художников и зодчих получаются великолепные шпионы. Их профессия позволяет им беспрепятственно ездить по миру и встречаться, не вызывая подозрений, с людьми самых различных сословий.

Впрочем, это не обязательно должен быть мэтр Кобелье. Ридикюль? Или Равиоли, о котором здесь никто ничего не знает? Последнего нигде не было видно. Наверное, опять ищет маркизу де Каданс. Но застрелите меня из собственного арбалета, если этот усиленный интерес есть любовь.

Другим ухом я прислушивалась к беседе герцога с моим благоверным. Гверну довольно ловко удалось перевести разговор на похождения царевны Милены (благо она была дочерью бухано-трескавского господаря), а об этом можно было рассказывать бесконечно.

И, хотя уха у меня только два, я умудрялась выхватывать отдельные реплики из гомона веселящихся гостей. Нет, заклинаний, увеличивающих остроты слуха, я не знала. Просто служба в охране МГБ тренирует это свойство.

– Хорошее вино хересом не назовут!

– Мадам! Как сказано в «Сонетах к Мандрилле» – «И я пожал в тени собора твою пленительную грудь»...

– ...запретить дуэли? Он не посмеет! Король не допустит...

– А кабан был величиной с дом.

Ага, вот и о драме на охоте речь зашла.

– ...говорит, что это следствие какого-то злого колдовства.

– Не того ли, что причинило такое зло епископу?

– Да, монсеньор де Кавардак до сих пор прикован к постели, – это был голос брата Удо.

Следя за обменом репликами, я чуть было не пропустила самого интересного.

К герцогу подошел его телохранитель, кажется, это был ап Грейд, и шепнул на своем островном языке, которого мы с Гверном, так же, как и новейших веяний в искусстве, знать были не должны:

– Он предлагает – в полночь, в Малом каминном зале.

После мгновенной заминке герцог ответил на том же языке:

– Хорошо. Так и передай остальным. Я приду, когда начнется бал.

«Каким еще остальным?» – гадала я, следя взглядом за дальнейшими передвижениями телохранителя. Когда тот подошел в графу Куткомбьену, я чуть было не подумала о герцоге хуже, чем следовало. Но следующим, вернее, следующей оказалась мадемуазель Монбижу, никак не принадлежавшая к компании «кающихся». Очередным адресатом таинственного послания стал шевалье дю Шор, а затем я потеряла ап Грсйда из виду.

Если бы я последовала за ним, это вызвало бы подозрения, поэтому пришлось оставаться подле служителя прекрасного.

– Насколько я слышал, – продолжал вещать он, – Поволчье в этом отношении все еще пребывает во тьме невежества. О, сколь радостно видеть, что владетельные господа из Поволчья приезжают в благословенный Шерамур, дабы приобщиться к благам цивилизации. Не сомневаюсь, что благодаря вам свет просвещения проникнет в глухие северные леса. Я и сам был бы счастлив послужить вашей стране, если бы нашел там достойных покровителей. Я могу быть полезен во многих отношениях. Я могу построить переносные мосты, чрезвычайно легкие и прочные, пригодные для преследования врага, а равно и для спасенья от него. Могу построить и другие надежные мосты, которые можно легко поднимать и опускать. А если случится быть в море, я знаю способ снабдить войско оружием, пригодным для обороны от вражеских судов и нападения на них. Я могу также сделать закрытые и совершенно неуязвимые колесницы, которые ворвутся в ряды врагов и поразят любое количество вражеских воинов. В мирное время я надеюсь с кем угодно выдержать сравнение в архитектуре, в постройке зданий общественных и частных и в проведении воды из одного места в другое. Также я берусь в скульптуре из мрамора, бронзы и глины, как и в живописи, выполнить любую работу не хуже всякого, кто вздумает со мной состязаться. Еще я могу создать бронзовую конную статую славного царя Ивана Недееспособного, что принесет бессмертную славу всему доблестному роду Иванов Родства-не-Помнящих.

Ах вот оно что. Покровителя ищет. Что ж, обычное дело, и вполне похвальное. Правда, с нами у него вышла промашка. Но не стоит разочаровывать маэстро. Кто знает, может, он нам еще пригодится?

– Подождите, мэтр, – прервала я его излияния, увидев, что Гверн остался в одиночестве. – Такие решения я сама принимать не вправе. Мне следует посоветоваться с супругом.

Он понимающе кивнул, и мы расстались.

– Представь себе! – начал Гверн, стоило мне подойти к нему.

– Представляю. Я слышала.

– И что ты на это скажешь?

– Скажу, что, кажется, появился шанс заняться тем, зачем нас сюда прислали.

– Но как? Нас не пригласили.

– Само собой. Но мы знаем, где собираются заговорщики. Де Балет, когда провожал нас, показал этот Малый каминный зал...

Гверн выслушал мой план, и, как обычно, не согласился. Но мне удалось его убедить, поскольку своего плана у него, как обычно, не было.

Стояла ночь, но в парке не было тьмы. Факелы па террасе, фонари на деревьях наполняли ночь живым трепещущим светом. Окна замка также были освещены. Разумеется, не все, а окна Большого зала, и уж никак не каминного, а бального. А когда в черное небо ударил фейерверк из чифаньского взрывчатого порошка, на миг показалось, что блеск этой ночи затмит свет дня.

Хозяева вновь появились на террасе.

– Праздник продолжается! – звонко провозгласила герцогиня. – Наденем маски и предадимся безудержному веселью. И мы первые подадим пример! А теперь – бал!

Рукоплескания гостей смешались со звуками оркестра из Большого зала. Герцог и герцогиня надели маски с рысьими мордами и рука об руку двинулись в зал – открывать танцы. Гости – за ними, словно бараны за вожаками стада. Но люди – все же не бараны, и я заметила, что часть маскированных устремилась в прямо противоположном направлении – в глубину парка, где аллеи оставались темными. Всяк понимает безудержное веселье по-своему. Особенно когда ты в маске. На собственном опыте убедилась.

Гверн, очевидно, тоже это вспомнил.

– Напоминает карнавал в Гдетое. Как мы тогда танцевали! – он потянул меня за руку. – Идем в зал, будем танцевать и здесь.

– Не отвлекайся! Надо действовать, а не предаваться лирическим воспоминаниям.

– А я о чем? Прежде чем ты приступишь, нужно, чтоб твой наряд и маска как следует примелькались на свету и всеобщем обозрении. И лучшего места, чем бал, не придумаешь.

На сей раз прав был он, и я последовала его совету.

Прав был и маэстро Монферран, восхвалявший достоинства современной архитектуры. Если б стены замка были такими, как в порицаемую им эпоху, то демона с два бы я по ним вскарабкалась. А сейчас на них было столько лепнины, что только ленивый не залезет. Разумеется, карабкалась я не в роскошном бальном сарафане, пошитом моветонскими портными. Еще готовясь к балу, я догадывалась о подобных перспективах, и потому под сарафаном на мне был рабочий костюм. Нет, сарафан все же очень удобная форма одежды. Наличие штанов и куртки под ними незаметно, равно как необходимого минимума оружия. Снимается и надевается тоже легко.

Оставалось уповать на то, что я правильно высчитала, какая из каминных труб будет полезна. Нет, все-таки в эпоху Воздержания, когда действовал принцип «один замок – один очаг», было проще. Теперь же, с этой новейшей архитектурой, процветшей в Шерамуре, крышу украшал целый лес труб. И у замка Тур-де-Форс была та еще крыша, где трубы выглядели как-то особенно зажигательно.

Еще подъезжая к сему строению, я вспомнила отца Батискафа и его постоянную боязнь подслушивания через каминную трубу. Наверное, у него были основания. И не у него одного. Иначе бы заговорщики не определили место встречи в последний момент. Но это им не поможет – если я найду верную трубу. И если в нее пролезу. Ох, шерамурская кухня, шерамурская кухня, что ты с людьми творишь...

Однако труба оказалась достаточно просторна. Сущая находка для шпионки. Только бы им не вздумалось посреди ночи топить камин.

Так! Слышны голоса. Кажется, попала туда, куда нужно. К сожалению, с моей позиции увидеть никого и ничего было нельзя. Что ж, попробую определить по голосам.

Я устроилась на выемке в трубе, устроенной как раз над очагом, и стала слушать. Поскольку я несколько припоздала, собрание уже началось.

– ...определиться и не позволить ситуации выйти из-под контроля, – это говорил хозяин замка.

– Тем более что в последнее время происходит немало странных событий, и в провинции появляются подозрительные личности, – это дю Шор. – Например, эти де Кипежански. Я наводил справки – никто не видел, когда именно они приехали в Мове-сюр-Орер, и каким путем.

О, как интересно! Мы все-таки под подозрением.

– И то, как ловко князь справился с кабаном, наводит на мысль, что он сам этого кабана и выпустил, – продолжал шевалье. – Поволчане – умелые охотники на крупных хищников, это всем известно.

– Вы противоречите себе, – отвечал Такова-Селяви. – Либо они поволчане, либо нет. Если они поволчане, что же, они везли с собой специально обученного кабана от самого Поволчья? Там нет магических врат, это также общеизвестно.

– Княгиня точно поволчанка, – вступил женский голос. Монбижу, без сомнения. – Ни одна уроженка Шерамура не станет одеваться в таком стиле.

– Это также и не имперский стиль, – подтвердила герцогиня.

Ну, спасибо, сарафан, в очередной раз выручил. А эти милые дамы и господа, охотно заводившие с нами знакомство, оказывается, так нас проверяли. Что ж, вполне объяснимо. Я почти ожидала, что следующей насчет моей манеры одеваться выскажется маркиза де Каданс. И голос, вступивший в беседу, высокий, жеманный, и в самом деле несколько походил на женский. Но это не был голос маркизы.

– Ах, оставьте. Какое дело выходцам из дикого Поволчья до того, кому будет принадлежать корона Шерамура? – Не так давно этот голос с тем же выговором в нос произносил приветствие «принсу Кипежански». Граф Куткомбьен. – Этот Равиоли – вот кто по-настоящему подозрителен.

– И еще это явление святой Инстанции, – подхватил дю Шор. – И, вдобавок, колдовское нападение на епископа. Слишком много загадочных происшествий за столь короткий промежуток времени, вы не находите, милорд?

Какой еще милорд? Никаких милордов в программе не значилось.

– Герцог заверил меня, что уладит насущные проблемы, – отвечал незнакомый голос, несомненно, мужской и с явственным островным акцентом.

– Если вы намекаете на недоразумение с банкиром, милорд, – с досадой произнес Такова-Селяви, – то оно будет улажено. Хотя вероятность того, что он сможет узнать вас, ничтожно мала. Послание, сообщавшее о вашем прибытии, было зашифровано, а нами приняты меры предосторожности.

– Надеюсь, вы понимаете, что, если слухи о моем пребывании здесь выйдут за пределы этих стен, это грозит серьезными дипломатическими осложнениями?

Вновь раздался мелодичный голос герцогини.

– Мы прекрасно понимаем, лорд Тремор, что только забота о благе вашей державы вынуждает вас идти на жертвы, мучительные для человека вашего положения. Выдавать себя за особу низкого звания, грубого горца, мазать лицо это ужасной синей краской... Со своей стороны, мы сделаем все, чтоб эти жертвы были не напрасны.

Ну и дела! Лорд Тремор, насколько мне известно, – первый министр Биллиарда II, короля всея Кельтики. И здесь он под личиной одного из телохранителей герцога, ибо синей краской раскрашивали лицо в ритуальные узоры только они. Голос ап Грейда я слышала, это был другой, следовательно, Тремор – это ап Дейт.

Официально Кельтика сейчас является союзницей Шерамура, и, если станет известно, что Биллиард ведет тайные переговоры с заговорщиками, это и впрямь вызовет международный скандал – и это еще в лучшем случае.

– Но мы отвлеклись, дамы и господа, – Такова-Селяви вновь перехватил инициативу. – Пора вспомнить, ради чего мы здесь сегодня собрались.

Да уж, вспомните, пожалуйста. А то в трубе сидеть весьма неудобно. И вот еще что интересно: голоса маркизы де Каданс я так и не услышала. А вряд ли она стала бы помалкивать в уголку. Получается, Гверн прав, и отец Батискаф подверстал ее к списку заговорщиков, дабы с нашей помощью нарыть компромат на конкурирующий орден?

– Итак, вряд ли кто-либо сомневается, будто правление короля Мезанфана, передавшего всю полноту власти тирану Сомелье, пагубно для Шерамура. Правящая династия выродилась, и ей пора уступить место новой. Пока столичная знать истощает себя в бесплодных развлечениях, наиболее благородные и отважные умы готовятся свергнуть тиранию Сомелье.

– Беда только в том, что светлых умов многовато под одну корону, – встряла Монбижу.

– Не перебивайте, сударыня!

– А прелестная мисс права, – откликнулся Тремор – ап Дейт. – И кто бы из вас ни захватил корону, он не удержит ее без помощи извне. Как я понимаю – нынешняя ваша цель – заручиться поддержкой Кельтики, как вы уже заручились ею со стороны империи и Кабальерры.

– В определенном смысле – так, милорд. Логичнее всего предположить, что на смену низложенному Мезанфа-ну должен прийти род Такова-Селяви. Древность нашего происхождения как по мужской, так и по женской линии, наше родство с правящим домом Второримской империи Западной нации делают наши права на престо неоспоримыми.

– Я могу их оспорить! – взвизгнул Куткомбьен.

– Не торопитесь, граф. До ваших прав мы еще дойдем... Однако ясно, что у сопредельных держав есть свои интересы в Шерамуре. И без предварительной договоренности они, воспользовавшись сменой власти, не замедлят вторгнуться в пределы королевства. Не так ли, милорд?

– Не стану спорить с вами, герцог.

– В этой ситуации продолжительная война и смута неминуемы, при полной неясности исхода. Я предпочел бы получить королевство в меньших границах, но не разоренное войной и интервенцией. Умнее всего было бы разделить территории и сферы влияния.

– Вы, герцог, человек поистине государственной мудрости, – задумчиво произнес Тремор. – Полагаю, что император, родственник вашей супруги, обещал вам свою помощь – и не задаром. Догадываюсь, что интересы Кабальерры здесь представляет мистер дю Шор. Со своей стороны, я берусь передать ваши предложения моему государю. Но вряд ли стоит сомневаться, что ценой его поддержки будет гарантия возвращения наших исконных материковых владений.

Последовала пауза.

– К этому, собственно, я и веду, – медленно сказал Такова-Селяви. – И для этого здесь находятся граф Куткомбьен и мадемуазель Монбижу.

Мне тоже было любопытно, почему они тут находятся. Ибо, в отличие от четы Такова-Селяви и дю Шора, оснований для их участия в заговоре вроде бы не было.

Однако не все присутствующие так считали.

– Как вы знаете, прекрасный сэр, мой брат был связан с братом нынешнего монарха узами, которые крепче пошлого брака. Король умер, мой брат умер, а я – его единственный наследник. Кто усомнится в моем праве на престол?

– Боюсь, что очень многие, граф. В ваших словах есть некая логика, но она противоречит положениям международного права.

– И тем не менее у меня множество сторонников. Продвинутая молодежь Моветона на моей стороне!

– Пусть так. И что из этого?

– Это же очевидно, милорд, – заговорила герцогиня, хранившая долгое молчание. – Кельтика желает вернуть себе материковые владения. Но, дабы сохранить спокойствие на этих территориях, его величеству Биллиарду понадобится наместник из подданных Шерамура. Чем граф не кандидат? Он безупречного происхождения, и у него действительно много сторонников. В случае успеха переговоров граф Куткомбьен поставит их на службу королю Биллиарду.

Тремор весьма неаристократично хмыкнул, обдумывая ее слова. Затем спросил:

– А что может предложить королю Биллиарду мадемуазель Монбижу?

– Ни одна женщина не может предложить больше того, что у нее есть, – двусмысленно отвечала бывшая фрейлина. – В свое время я была гнуснейшим образом обманута тем, кто ныне носит корону Шерамура. Мезанфан обещал сделать меня королевой, но не сдержал слова. Как видите, мои притязания более весомы, чем умопостроения графа. Но я не стану претендовать на власть. В Шерамуре женщины не правят, официально, по крайней мере, и не мне ломать вековые устои. Однако я сумела не только сохранить, но и преумножить свое состояние. И обязуюсь отдать его тому из ставленников иностранных монархов, кто сумеет захватить коварного Мезанфана и передаст его в мои руки.

– Интересное предложение. Будьте покойны, сударыня – я доведу его до сведения моего государя. Так же, как предложение графа Куткомбьена.

– А теперь, когда мы обозначили наши основные задачи, – провозгласил Такова-Селяви, – давайте вернемся к более насущным проблемам. Магические козни, направленные на устранение самых видных людей провинции и возможное присутствие в наших краях шпиона Сомелье – вот что меня тревожит. Хотя я не исключаю, что это две стороны одной проблемы.

– А почему вы предполагаете, будто Сомелье подослал к вам шпиона?

– Потому что Сомелье – тиран, лицемер, выскочка, но не дурак. На его месте, милорд, я бы сделал то же самое.

– Но мы, кажется, пришли к выводу, что шпион – это Равиоли, – заметила Монбижу.

– Я вызову его на дуэль, и он более не будет опасен!

Фальцет Куткомбьена сменился голосом герцогини.

– Граф, я не подвергаю сомнению ваше мастерство во владении оружием. Но лучше, чтоб гибель чужестранного дворянина не связывали с вашим именем. Равно как с именами всех, здесь присутствующих. Гораздо удобнее, если Равиоли падет на дуэли с мсье Камамбером. Тот – известный бретер, и лишняя жертва на его счету не вызовет подозрений.

– Но как вы устроите эту дуэль, оставшись в стороне?

– О, не беспокойтесь. Несколько слов маркизе де Каданс – она у меня в долгу – и она окажет шевалье Камамберу определенные знаки внимания. А Равиоли явно увлечен маркизой. Вот вам и повод.

– Я всегда говорил – ни один государственный ум не сравнится в изворотливости с женским, – произнес Такова-Селяви и, судя по последовавшему звуку, поцеловал руку супруги.

– А как же магия и ее разоблачение? – спросил дю Шор.

– Если со смертью Равиоли магические атаки прекратятся, значит, за ним стоит Сомелье.

– А если нет?

– Тогда придется поискать другие кандидатуры. Например, Фердикрюгера. Случайно ли так называемое «чудо» произошло той ночью, когда банкир должен был покинуть сей мир?

В дверь негромко постучали. Кто-то вошел и заговорил, сильно понизив голос. Слов я не разобрала, но, судя по всему, это должен был оказаться ап Грейд.

– Прошу прощения, дамы и господа, – вновь заговорил Такова-Селяви. – Нам сообщают, что бал близится к завершению, и, если мы не появимся, это может вызвать подозрения. Расходимся по одному...

«...встречаемся в условленном месте», – чуть было не закончила я фразу за него. Этими словами Финалгон обычно завершал практические занятия.

С чего это я вдруг Финалгона вспомнила?

Пока заговорщики покидали помещение, я размышляла о своих дальнейших действиях. Разумеется, я могла бы уйти как пришла – через трубу. Но предпочла бы спуститься вниз, когда они уйдут, осмотреть оставленную комнату, а потом убраться через окно. Услышала я достаточно, чтобы счесть задание отца Батискафа выполненным. Но у нас по-прежнему не было вещественных доказательств. Вероятность того, что я найду их здесь, была ничтожно мала, но я решила рискнуть и, удостоверившись, что в зале никого не осталось, вылезла из камина, подобно Бабе-с-Мороза, которая, как верят в моих родных краях, приносит детям подарки на Новый год. А затем я собиралась вылезти в окно.

Увы, мне не повезло. Заговорщики-то ушли, но вот как раз когда я покидала каминный зев, сквозь неплотно закрытую дверь навстречу мне проскользнула еще одна особа. В руке она держала потайной фонарь со щитком, но при виде возникшей из камина фигуры, особа этот фонарь выронила и завизжала.

Ну, признаю, и всегда признавала, что не блещу красотой. Но все же при встрече со мной от ужаса обычно не кричат. Этот случай как раз был первым.

Поэтому намеченную ретираду через окно пришлось осуществлять с удвоенной скоростью.

Лицо особы рассмотреть я не успела. Но этого и не нужно было. Ее выдали духи. Те самые, от которых Гверн чихал в кабинете Фердикрюгера.

Интересно, что тут делала маркиза де Каданс? Просто опоздала на собрание заговорщиков? Или прибыла с той же целью, что и я? Ах, как неловко получилось... На ее визг наверняка прибегут слуги, а то и хозяева. Если она меня узнала и сообщит об этом Такова-Селяви, ситуация будет пренеприятная. Ладно, будем надеяться на то, что в первую очередь ей придется объяснять любезным хозяевам свое присутствие в каминном зале. А у меня на сей случай заготовлено алиби.

Спустившись, точнее, съехав по плетям могучего плюща, я побежала в глубь парка, в ту аллею, где должен был ждать меня Гверн.

Его не было, и я в раздражении принялась ходить вокруг статуи то ли нимфы, то ли эльфийки. Может, стоило пришибить маркизу? Тогда бы она точно никому ничего не рассказала. Но в мою задачу это не входило.

В кустах затрещало, щебень дорожки захрустел, и перед статуей нимфы-эльфийки возникла высокая фигура в серебристом сарафане и черной маске.

– Демон меня побери! – донеслось из-под маски. – Чтоб я тебя еще когда-нибудь отпустил одну!

– Да жива я и невредима.

– А я про себя... то есть они-то думали, что это ты! Как узнают, что муж отлучился, сразу: «Мадам, позвольте поцеловать ручку!»

– Нормальная шерамурская реакция на женщину без сопровождающих.

– И если б только ручку лезли целовать... думаю, что пару ручонок шаловливых я нынче сломал.

– Да, засветился ты крепко. Но, может, оно и к лучшему, если подмены не заподозрили. Скидывай эти тряпки.

Уговаривать Гверна не пришлось. Но когда я, получив свой наряд обратно, принялась натягивать его на себя, луна вылезла из-за туч, и Гверн воззрился на меня в изумлении.

– Постой! Что у тебя с лицом?

– Ничего.

Он провел ладонью по моей щеке и показал мне. На ладони было черное пятно.

– А! Сажа. Я старалась быть острожной, но все же на лицо попало. По трубе ведь лазала, ничего не попишешь.

Позади статуи был небольшой фонтан, и я постаралась умыться. А ежели пятна были не полностью уничтожены, их скрыла маска.

– Не зря хоть по этой трубе лазала? – осведомился Гверн, пока я умывалась. Обретя свой привычный вид, он обрел и прежнюю уверенность в себе.

– Не зря. Успех почти полный.

– Почему «почти»?

– Я тебе все расскажу, только давай сперва покажемся на людях.

И мы чинно, как примерная супружеская чета, направились из глубины парка к замку.

На лужайке у озера, перед главным входом, разыгрывалась заключительная часть праздника. Оперная труппа из Гран-Ботфорте исполняла очередное сочинение маэстро Чернини – «Сирокко и его сватья». Насколько я поняла, гвоздем программы должно было стать не пение, а искусное использование сценических машин, специально для спектакля созданных Монферраном Кобелье.

Мы снова поднялись на террасу, чтобы лучше видеть, а также чтоб находиться подальше от оркестра. Иначе Гверн не расслышал бы моего рассказа. Но поведать о том, что произошло в Малом каминном зале, я не успела.

– Ах, как жаль, княгиня, что я вынуждена была отлучиться и не видела вашего танца на балу! – веер коснулся моего плеча. По счастью, прежде этого я узнала голос, не то к переломанным нынче Гверном рукам прибавилась бы еще одна – герцогинина.

– А что, произвело впечатление? – неопределенно отозвалась я.

– Да, все только и говорят: какой огонь! Какой темперамент! Какая первобытная страсть!

Огонь бы мне сейчас точно не помешал, потому что моя попытка испепелить Гверна взглядом не увенчалась успехом. Он сделал вид, что увлечен разворачивающимся на лужайке зрелищем.

Я повернулась к хозяйке.

– А из-за чего вы отлучились? Кстати, я потеряла из виду и вашего супруга.

Если она скажет: «А я – вашего», значит, за нами следили.

Веер выписал в воздухе затейливую фигуру.

– Досадное недоразумение. Маркиза де Каданс подняла тревогу, сбежалась стража...

– Кого-нибудь схватили?

– Разумеется, нет. Да и не могли. Дорогой Вальмине в коридорах замка померещился демон. Представьте себе! С лицом черным, как у жителя Прожаренного континента, с глазами как плошки и острыми клыками. Должно быть, горничная маркизы слишком туго затянула на ней корсет.

– Нет сомнений. – Стало быть, маркиза меня не узнала. За это можно простить и плошки, и клыки. – А вот интересно, что делала госпожа де Каданс в коридорах замка, когда все прочие гости были снаружи?

– Мне и самой это было любопытно, – процедила герцогиня. – Маркиза уверяет, что ей стало дурно, и она решила пройти в свою комнату, но в темноте заблудилась и попала в другое крыло.

Что ж, объяснение не хуже других.

Я передвинулась ближе к Гверну и прошептала ему на ухо по-поволчански:

– Что ты там выплясывал?

– Боевую квадриль. Древний воинский танец для запоминания приемов единоборств. А что такого? Ты сказала: «Сделай что-нибудь эдакое, чтоб тебя запомнили, но не разговаривай»!

Я действительно это сказала. Ну почему мужчины все понимают буквально? Спорить не хотелось, и я вновь обратилась к представлению. Посмотреть было на что. Покуда толстый тенор и тощее сопрано вели свой дуэт, вода в озере медленно поднималась, струи летели каскадом. В свете луны и факелов это выглядело очень красиво.

– Ваш маэстро Кобелье превзошел себя, – обратилась я к герцогине. Какой сценический эффект! «Такого я и в Большой опере в Гдетое не видывала», – чуть было не вырвалось у меня, но я вовремя прикусила язык.

Маска с рысьей мордой повернулась ко мне, глянула черными прорезями глаз.

– Я что-то не припоминаю ничего подобного в замыслах маэстро. Сирокко, по его замыслу, должен был летать над озером в колеснице и сзывать ветры. Над этой колеснице ветров нашим столярам, резчикам и позолотчикам пришлось изрядно потрудиться. Ах, как эти приглашенные знаменитости непостоянны! Неужели он все переделал в последний момент?

И герцогиня Такова-Селяви перегнулась через балюстраду, дабы получше рассмотреть нововведение. Я, напротив, инстинктивно отступила. Ибо нехорошее предчувствие коснулось моей души.

Я, конечно, в отличие от Бабы-Яги, в механике мало смыслю, у меня другая специализация. Но даже мне понятно: в последний момент построить такую машину, чтоб подняла воду в озере, невозможно. Тут потребна либо длительная работа, либо магия. А мэтр Кобелье, насколько я поняла из разговора с ним, был кем угодно – инженером, ваятелем, зодчим, художником, – но не магом.

И вот ведь как обидно. Когда надеешься на что-нибудь хорошее, эти надежды никогда не сбываются. Но чтобы хоть раз дурное предчувствие меня обмануло!

Вода в прелестном рукотворном озере уже не вздымалась. Она взорвалась, взметнулась вверх. Полетели в стороны изящные лодки, – хорошо, что во время представления желающих покататься по водной глади не нашлось.

Представление продолжалось, но это была уже не опера. Оркестр еще что-то пиликал – музыканты были то ли слишком далеко, то ли слишком увлечены своим делом, чтобы заметить происходящее. Но певцы заметили – и резво порскнули прочь, несмотря на то, что некоторые, начиная с исполнителя главной роли, отличались изрядной комплекцией. И вовремя они это сделали.

Из озера выметнулись огромные зеленые щупальца. В свете факелов было видно, что они покрыты слизью и увенчаны присосками.

Если б такое диво явилось из морских глубин, удивляться было бы нечему. Но из озера, чтоб не сказать – пруда, в окультуренном парке? О таком мне приходилось читать только в древних хрониках.

– Дракона мать! – вырвалось у меня.

Дамы визжали. Герцогиня отступила от перил и прошептала:

– Я убью этого Кобелье.

– Не торопитесь с выводами, – предупредила я ее. – Прежде надо убить эту тварь.

Тут, разумеется, тоже не обошлось без желающих. Несколько храбрецов выбежало на лужайку, чтобы укоротить щупальца водному монстру. Среди них я заметила шевалье Камамбера и генерала Ридикюля. И Гверн там был – а как же без него! И когда только успел по лестнице сбежать? К ним присоединились дю Шор и Куткомбьен – трусом этот молодой человек, при всех своих странностях, не был.

Хозяин замка, повинуясь первому порыву, сделал попытку примкнуть к отряду защитников, однако телохранители удержали его на террасе. Их разрисованные синей краской физиономии в полумраке я не отличала друг от друга, но была уверена – тот, кто яростно нашептывает на ухо герцогу какие-то увещевания – это ап Дейт, он же лорд Тремор.

Мэтр Кобелье, стоя на лестнице, хмуро взирал на хаос, разрушивший его продуманную постановку.

А то, что тянуло щупальца навстречу нашим славным бойцам, не могло быть ни чем иным, как гигантским спрутом, непременным персонажем легенд, слышанным мною во время морских переходов. В разных вариантах побасок чудовище хватало либо целые корабли, либо отдельных людей, но неизменно уволакивало их на дно. Здесь этот номер не пройдет – мелко. Но тварюга попытается удушить противников. Посмотрим, позволят ли они это сделать. Все безоружные сцену покинули.

Гверн, как водится, прорвался вперед – и на сей раз я не могла поставить сие ему в упрек. У него же был меч, а у прочих – шпаги, оружие, предназначенное для дуэлей, а не для битв с чудовищами. Храбрости шерамурским дворянам было не занимать, а вот клинки их по склизкой шкуре спрута скользили. Гверну же удалось не только отрубить пару мерзких отростков, но и прорубиться к их основанию.

Остальных бойцов тварюга отшвырнула, либо они запутались в щупальцах. Не растерялся лишь шевалье Камамбер. Правда, у него спрут вырвал шпагу, однако испытанный бретер был вооружен на гран-ботфортский лад – еще и длинным кинжалом, и успел так резануть им по щупальцу, что оно сразу опало.

Ободренный своим и соратника успехом, Гверн чересчур увлекся. Он был уже на краю озера, когда тварь – или то, что ей управляло – сменила тактику. Она приподнялась над поверхностью. Гверн потянулся за ней – и поскользнулся. То ли на мраморном бортике (вот ненавижу эти мраморные штучки, скользкие – хуже катка), то ли на очередном обрубке. И плюхнулся в воду. И добро бы просто упал. Плавать он умел, хоть и не слишком хорошо. Но оставшиеся щупальца перестали хлестать по лужайке и охаживать по бокам благородных шевалье. Словно сонмище огромных змей, наподобие тех, что мы видели в болотах, где обитала птица Гируда, щупальца устремились к Гверну, обвились вокруг него и потянули вглубь. Он, конечно, не болтался в воде безответно, а рубил все, что подвернется под руку. Но щупалец было много, а он один, они смыкались, не давая ему развернуться.

До сих пор я как-то не слишком переживала за Гверна. Бывали мы во всяческих переделках, и у меня имелись все основания полагать, что он справится. Однако при таком развитии событий стоять и смотреть на бурление воды в озере я не могла. Мой муж, может, и не мечта любой женщины, он недотепист, ревнив и скандален, но это мой муж, и никаким склизким особям я его не оставлю.

Тварь, несомненно, имела колдовское происхождение, но при всем при том была вполне материальна. Щупальца у нее отрубались и кровь из нее лилась. Значит, ее можно было убить. И я должна убить ее как можно скорее. Поразить в самое сердце. Только где оно у этой твари, да и есть ли у нее сердце?

Вскочив на перила, я посмотрела наверх. Помнится, тенор должен был петь свою арию, летя над озером...

Точно. Там был протянут канат. А на нем подвешена колесница, которую мне описывала герцогиня. Ладно, попробуем справиться с магией при помощи механики.

– Мэтр Кобелье! Кто должен управлять этой бандурой?

Не уверена, что мастер понял слово «бандура» (я его подцепила в Великом Суржике), но смысл вопроса он уловил.

– Я, княгиня! Механизм здесь, под террасой!

– Тогда я прыгаю, а вы крутите!

Хорошо, что за нынешний вечер, ползая по стенам, трубам и прыгая из окна, я успела подрастрясти нагулянный жирок. Плохо нам, бедным женщинам, без арбалета. Зацепила бы канат болтом с привязанной веревкой, подтянулась бы... а тут приходится только на собственные силы рассчитывать... если не промахнусь. А если промахнусь, будет очень обидно. И больно.

Не промахнулась. Вцепилась обеими руками в позолоченное творение мэтра Кобелье и подтянулась внутрь.

Колесница ветров предательски заскрипела и закачалась под ногами. Но не рассыпалась. Тенор из Гран-Ботфорте, для которого было предназначено это бутафорское сооружение, всяко весил побольше меня. Маэстро Кобелье не подвел со своими расчетами. Не подвел он и в другом. Колесница с кряхтением и скрежетом поехала вдоль да по канату по направлению к озеру. Про себя я согласилась не считать это полетом. Мало что в воздухе! Я не лечу, я еду. И нечего переживать. Оружие надо готовить, вот что. Меч я извлекла из-под сарафана – он был закреплен за спиной, а нож из сапога доставать не стала. Пока.

Вода, казавшаяся черной, ибо все ближние факелы залило, бурлила далеко внизу. Значит, Гверн еще был жив и сопротивлялся. Орать: «Держись! Я иду на помощь!» – я не стала. Дыхалку надо беречь. И не промахнуться, опять же. Если я просто плюхнусь в воду, пользы от этого не будет ни Гверну, ни мне. Главное – момент не упустить. Маэстро ведь не остановит колесницу, когда мне надо – ему со своего места не видать, что творится в озере.

А вот тварюга как будто что-то увидала, когда тень колесницы коснулась воды. Или почуяла. Или кто-то ей подсказал. Щупальца, душившие Гверна, разжались и снова взметнулись вверх, напоминая лепестки восточного цветка хризантемы. Изрядно прореженные лепестки, что не могло не радовать. Зато в центре этого цветка обнаружилось нечто, с берега не увиденное. Не подумайте чего плохого – клюв. Самый натуральный, наподобие вороньего, только в несколько раз больше. И этот клюв, щелкнув, раскрылся мне навстречу.

Так тому и быть.

Как говорил знаменитый мастер меча Масипуси Ути: «Встретишь Каппу – убей Каппу. И не сетуй, если вместо Каппы напорешься на Дельту».

Позволив колеснице еще чуть сдвинуться по канату, я перескочила через бортик и сиганула вниз. Главное было – не наткнуться на клюв, нахально раззявленный внизу, но оказаться в максимальной близости от него. Только не закрывай ротик, дорогуша!

Дорогуша ротик не закрыла. И, падая, я ударила мечом аккурат в ротовое отверстие. Весь клинок ушел вглубь по рукоятку. Погружаясь в воду, я выдернула его. И ударила вновь.

Не знаю, у кого там дорога к сердцу лежит через желудок, а к этой твари дорога, похожа, шла через пищевод. По телу чудовища пошли такие мощные судороги, что меня невольно отшвырнуло прочь и окатило волной, причем уже не воды. На всякий случай я зажмурилась и стиснула зубы, чтоб не хлебнуть того, что вокруг плескалось. Вынырнула, снова собираясь нанести удар. Но меня тут же основательно отпихнули и проорали над ухом совершенно сорванным голосом:

– Сейчас я тебе, мразь, конечности пообрываю!

Тут уж я не смогла смолчать.

– Ты что, спятил? Или глаза вражьей кровью повыело?

– А, это ты, – бодро отозвался супруг. – Не заметил. Ну, давай, что ли, разделаем эту тушку...

И ринулся осуществлять свою угрозу. По-моему, зря. Не знаю, есть ли у спрута сердце, однако мой меч не подвел. Тварюга едва трепыхалась.

– Ваши сиятельства! – раздалось с берега.

– Вы живы? – подхватил другой голос. Женский.

Отведя с лица мокрые волосы, я увидела на берегу Камамбера с кинжалом, мэтра Кобелье с каким-то непонятным приспособлением и – вот уж чего не ожидала – крошку Сорти. Она протягивала ко мне руки.

– Госпожа, позвольте вам помочь!

Ну, хоть кто-то захотел помочь мне, а не наоборот. Хотя бы и по долгу службы.

Содрогнувшись в последний раз, спрут плюхнулся на дно озера. Гверн выдернул из туши свой меч. Я тем временем выбралась на берег. Служанка подхватила меня, при том что я и так падать не собиралась. Шевалье Камамбер руки мне не протянул. Полагаю, не из невоспитанности, напротив – дворянин не станет хватать за руку замужнюю даму в присутствии ее мужа.

По лужайке к нам приближались остальные – оклемавшиеся воители, герцог с ап Грейдом и – с большой осторожностью, дабы не намочить подолы – герцогиня и мадемуазель Монбижу.

– А вы герой, князь! – заявил герцог. – Уже второй раз вы приходите мне на помощь.

– Ну, есть немного, – отозвался Гверн. Это была не рисовка. В бытность свою странствующим рыцарем он довольно часто слышал такое в свой адрес, и привык. И сейчас, попирая ногой чудовище, с окровавленным мечом в руках, он, естественно, казался окружающим героем. Или бандитом и убийцей – если посмотреть с точки зрения чудовища.

– Какое зрелище! – томно промолвила мадемуазель Монбижу. – Это не какая-нибудь пошлая дуэль. Не сомневаюсь, здесь готовы исполнить любые желания героя...

– Кстати, о желаниях, – вмешалась я. – Чистой воды, и переодеться в сухое – вот что ему потребно. И мне тоже.

– Воды? – изумилась герцогиня. – На вас же и так сухой нитки нет.

– Княгиня совершенно права, – поддержал меня Монферран Кобелье. – Нужно смыть кровь чудовища. Кто знает, какие вредоносные вещества в ней содержатся?

– Ну, если мы до сих пор живы, значит, она не ядовита, – беспечно бросил Гверн, вылезая на берег. – Но я сомневаюсь, чтоб, искупавшись в ней, мы стали понимать язык чудовищ.

И кто его за язык тянул? Легенда насчет купания в крови чудовищ с означенными последствиями бытует в империи, но я ничего такого не слыхала в Поволчье. Откуда бы поволчанину ее знать?

Однако, слава богам, промашка Гверна осталась незамеченной. Маэстро продолжал:

– Поэтому я взял на себя смелость провести сюда водопроводный шланг от ближайшего фонтана, соединенный с насосом. Это мое последнее изобретение!

Изобретение было еще то. Струи воды, коими окатили нас к Гверном, били с такой силой, что их вполне можно было использовать в качестве оружия. Если наш гениальный маэстро до этого еще не додумался.

Набежали слуги со сменной одеждой, но я категорически отказалась переодеваться у всех на виду. Должно же быть у людей хоть что-то интимное! Подлинное количество оружия на теле, например.

– Тогда вам следует немедленно проследовать в свои покои, – сказал герцогиня. – И вот еще что... конечно, ваша преданность супругу достойна восхищения, но каким чудом у вас оказался меч?

Вот не хватало еще одного чуда, вроде явления святой Инстанции.

– Никаких чудес. Меч – неотъемлемая часть поволчанского национального женского костюма. Его просто не принято открыто демонстрировать.

Герцогиня Такова-Селяви не успела ответить, и я так и не узнала, убедили ли ее мои слова.

Сквозь собравшихся протолкнулся епископский викарий брат Удо.

– Да прекратите вы говорить о всяких мирских мелочах! – воскликнул он. – Разве вы не видите – черное колдовство, подобное тому, что недавно едва не лишило нас монсеньора Кавардака, нанесло новый удар! Я должен немедленно провести обряд очищения! Опасная магия должна быть уничтожена.

– Опасные маги – тоже, – твердо сказал герцог. – Делайте то, что велит ваш долг, викарий. А я позабочусь об остальном. На сей раз мы не в темном лесу. Я только что распорядился, чтоб стража никого не выпускала из замка без моего особого на то дозволения. И если колдун либо колдунья затесались среди гостей, им не уйти!

– Разумное решение, – одобрил брат Удо. – Отрадно видеть, как светский властитель предпринимает меры по искоренению колдовства.

– Ах, какой праздник испорчен, – вздохнула герцогиня.

– Ну, не скажите, – я куталась в плащ, услужливо поднесенный мне крошкой Сорти. – Оперных певцов всякий пригласить может. А вот такого зрелища, как чудище многоногое, вылезающее из озера, ручаюсь, не видывали не только мы, скромные поволчане!

– Вы думаете? Может быть, может быть... А сейчас, пожалуй, не будем мешать брату Удо. Вас же, князь и княгиня, мы немедленно проводим в ваши покои. Никто не станет говорить, что вы простудились, будучи в Тур-де-Форсе!

– Наконец-то мы одни, – сказала я, когда удалось выпроводить радушных хозяев и верных слуг, стянуть с себя мокрую одежду и залечь в постель. – Погоди! Я совсем не это имела в виду! Сперва изволь выслушать.

И я поведала ему все то, что услышала, сидя в дымоходе. Гверн аж присвистнул, хотя рыцарю, тем паче королевской крови, такое совсем не пристало.

– Что ж это делается, а? Что империя и Кабальерра здесь замешаны, нас предупреждали. Так и Биллиард Островной туда же!

– Вот именно. Если события будут развиваться по сценарию заговорщиков, от знакомого нам Шерамура мало что останется. Империя, Кельтика и Кабальерра выступят со своими территориальными претензиями, а от тех областей, что планирует удержать за собой герцог Такова-Селяви, местные феодалы наверняка попытаются отхватить по кусочку. Ничего себе будет расчлененка...

– Ты забыла про Гран-Ботфорте.

– Эти вроде никогда в новой истории не покушались на территориальные приобретения, им бы свои земли удержать... Но поиметь свою выгоду не преминут. У них там финансистов полно – постараются вытеснить тех, кто служит Сомелье, вроде Фердикрюгера. Так что отец Батискаф и епископ Сомелье, несомненно, большого ума мужчины, и все угадали правильно. Но каша тут заваривается покруче и посолоней, чем они предполагают.

– И еще эти интриги в среде заговорщиков... Не нравится мне это. И зачем мы ввязались в шпионаж и контршпионаж? Пошли бы лучше в квест какой-нибудь. На магических мечах и жар-птицах свет клином не сошелся.

– Ага, и пока мы шастали бы в поисках никому не нужного артефакта, короля Мезанфана бы свергли и раздел Шерамура бы свершился. Нет, я считаю, мы правильно делаем, что помогаем Сомелье.

– С чего это ты вдруг душою стала за него болеть? – с подозрением спросил Гверн. – Я бы еще понял – за короля. Король есть светлое величество и помазанник богов. А тут – всего лишь министр. Признавайся, что вас связывает?

– Да я его и не видела никогда. Просто я, как это... по убеждениям государственник, во! Или государственница. И всегда буду против сепаратизма и гражданских смут. Я собственный-то престол не стала отвоевывать, ты же знаешь эту историю.

– Знаю. И, по-моему, ты не стала бороться за престол не ради гражданского спокойствия, а потому что обиделась на своих подданных за то, что они предпочли не тебя.

Мне не хотелось развивать эту тему, и я предпочла вернуться к обсуждению текущих событий.

– Между прочим, еще неясно, какое отношение к этому имеет нынешнее происшествие.

– Отчего же? Конкуренты пытаются устранить герцога Такова-Селяви, как во время охоты.

– И ты с большим основанием, чем ап Грейд, можешь называться его телохранителем, вторично спасая герцогу жизнь. А я вот вспоминаю, что спрут в некоторых культурах опять-таки есть символ смерти, то есть Края Неминуемого. Точно так же, как кабан.

– Ты полагаешь, это сектанты?

– Возможно. И если кабан в лесу мог завестись естественным образом, то о спруте в декоративном озере этого никак не скажешь.

– У маэстро, который обустраивал праздник, была превосходная возможность запихнуть эту зверюгу в воду. Наверняка он составные части для своих механизмов ввозил в замок извне. А вместе с ними мог протащить и чудовище.

– Тогда зачем он нам помогал? Только для того, чтоб иметь возможность продемонстрировать свои новые насосы?

– Хорошо хоть священник здесь. Он должен разбираться в вопросах черной магии по долгу службы.

– А наши хозяева будут подозревать всех, включая нас с тобой. И правильно, я бы на их месте сделала то же самое.

Засыпая, я подумала, что в нашем разговоре удалось определить нечто важное, прежде от меня ускользавшее. Но что? Этого я уже не помнила.

Нас разбудил деликатный стук в дверь. Крошка Сорти с виноватым видом просунулась в спальню и сообщила:

– Добрые господа! Не извольте гневаться! Тут пришел человек от хозяев. Говорит, что вас просят прийти к герцогу для важной беседы.

– Куда катится Шерамур! – сказал Гверн. – Важная беседа – и до завтрака!

– А ведь это цвет местного дворянства! – поддакнула я, ибо в данном вопросе была полностью солидарна с супругом. Потом я обратилась к служанке. – Давай сюда дорожное платье – вряд ли нас сегодня ожидают балы...

Она выскочила, а я тем временем устремилась к рабочей одежде – к счастью, та уже высохла, и походному набору оружия. Мой бальный сарафан после вчерашних испытаний годился только для того, чтоб мыть им полы. То же относилось и парадному кафтану Гверна. А ведь эти тряпки стоили таких денег! Про себя я поклялась, что злоумышленники и за это заплатят. А то кредит у Фердикрюгера не бесконечен.

Быстро собравшись (на сей раз решили обойтись без умывания, благодаря насосам мэтра Кобелье), мы вышли в коридор, где нас поджидал Корус Лайн.

– В чем дело? – сердито осведомился Гверн. – Опять напал кто-нибудь?

– Нет, насколько мне известно...

Я этому была искренне рада. Нападения уже становились рутиной. А еще говорят, будто светская жизнь в Шерамуре блещет разнообразием!

– Тогда какого демона нас разбудили?

– Его светлость сам объяснит вам.

Зал, куда нас провели, оказался-таки Малым каминным. Я вчера только и успела разглядеть, что камин, и узнала его, как родного. Но постаралась этого не выдать, хотя и насторожилась. Неужто хозяева о чем-то догадались? Ну, не очную же ставку с камином они мне будут устраивать...

Помимо участников вчерашнего собрания, в зале присутствовали: телохранители (в полном комплекте), Кор де Балет, шевалье Омон, генерал Ридикюль и бретер Камамбер. Барона Волен-Неволена не было, очевидно, герцог решил не втягивать представителя империи в решение местных проблем. Стол, несмотря на ранний час, был накрыт, и на нем был сервирован легкий завтрак. Воспитанные люди! Даже если они нас пытать собрались, сперва угостят.

– Господа, прошу простить мою бестактность, – обратился к нам герцог, едва мы переступили порог. На прелюдию к пыткам вроде бы не похоже, но кто его знает? – Однако я вынужден провести срочное совещание в силу сложившихся обстоятельств. Прошу садиться к столу и, по мере общения, подкрепиться.

Это была здоровая идея. А вот вид у хозяина был нездоровый, точнее, невыспавшийся и озабоченный. Зато герцогиня была во всеоружии – накрашенная, с уложенными волосами, хоть сейчас на проповедь о женской суетности.

– Как вы помните, – продолжил Такова-Селяви, – вчера я отдал распоряжение никого не выпускать из замка. Однако мой дворецкий, проверяя покои гостей, обнаружил, что двое отсутствуют. Маркиза де Каданс и граф Равиоли.

– Ну, может, они... прошу прощения, дамы... уединились и не желают, чтоб их беспокоили? – предположил Камамбер.

Это, между прочим, были первые слова, которые я от него услышала после того, как нас представили. И, кажется, произнес он их не вполне серьезно.

Его версия дам не смутила, но и одобрения не вызвала.

– Маркиза, конечно, могла уединиться с графом, – холодно произнес герцог. – Но вряд ли бы ей для этого понадобилась вся ее свита.

– А свита Равиоли? – быстро спросила я.

– У него один слуга. Он на месте, но клянется, что понятия не имеет, куда девался его господин. Будто бы с вечера его не видел.

Это надо было разжевать. И зажевать. Я принялась за сыр и ореховые хлебцы. Как жаль, что в Шерамуре еще не вошла в употребление кава, это помогло бы взбодриться.

Шевалье Омон тем временем отчитывался перед хозяином о проведенном им в замке обыске, который, как и следовало ожидать, ни к чему не привел.

– Так как могло случиться, что они сумели миновать вашу стражу? – сурово вопросил Такова-Селяви. – Глаза отвели?

– Мне кажется, вы зря обвиняете шевалье в недосмотре, – вмешалась я. – Есть вероятность, что означенные дама и господин покинули замок до того, как был отдан приказ.

– С чего вы взяли? – недовольно спросил герцог.

– Прежде чем делать выводы, я попрошу герцогиню припомнить обстоятельства нашей встречи. Это было в соборе Святой Инстанции. Когда я пришла туда, в соборе находилась маркиза де Каданс. Но перед тем как появился епископ, а вслед за ним – вы, она поспешила удалиться. Когда произошло колдовское нападение на епископа, она была у входа в собор – не рядом с жертвой, но довольно близко. А само нападение произошло, едва епископ прошел мимо нее. После того как монсеньора Кавардака удалось спасти, мы обнаружили, что она успела покинуть место происшествия. То есть, по сути, сбежала.

– Да, именно так все оно и было, – подтвердила герцогиня. – И, если подумать, это выглядит очень подозрительно. Хотя...

– Вы хотите сказать, что за магическими атаками в Моветоне стояла маркиза де Каданс? – нахмурился Такова-Селяви. – Однако во время покушения на охоте ее с нами не было.

– Зато там был Равиоли! – напомнил дю Шор. По этому эпизоду он проходил главным подозреваемым, и с удовольствием спихнул это звание на другого.

– Тогда получается, что у нас не один колдун, а два! – Монбижу чуть было не смахнула со стола бокал с белым вином. – И они сообщники!

– Но маркиза и Равиоли даже не были знакомы! – возразила герцогиня. – Он сам просил представить его Вальмине.

– А вы и поверили! Уроженцы Гран-Ботфорте известны лживостью и коварством, а они оба оттуда!

– То, что они оба приехали из Гран-Ботфорте, внушает подозрение. – Герцогиня переплела пальцы, хрустнула суставами. – Но что-то не сходится. Граф Равиоли... что ж, он вполне может оказаться кем угодно, и колдуном тоже. Но мне очень трудно поверить, чтоб в черной магии была замешана маркиза де Каданс. У нее, конечно, есть свои недостатки, но... князь, княгиня, генерал, вынуждена открыть вам некую тайну. Хотя, в сущности, мало кто в Моветоне в эту тайну не посвящен. Вальмина де Каданс связана с орденом Святого Рогатуса. Она выполняла задания ордена как в Гран-Ботфорте, так и в Шерамуре. А этот орден отличается особой нетерпимостью ко всякой волшбе, независимо – черной или белой.

– Возможно, брат Удо, как лицо духовное, в силах прояснить этот вопрос, – предположила я. – Кстати, где он?

– Уплыл, – отвечал герцог.

– В каком смысле «уплыл»?

– В прямом. Монсепьор де Кавардак предпочитает за пределами города путешествовать по воде. Вот он и одолжил брату Удо свою барку. С тех пор как мэтр Кобелье провел каналы от реки Орер до Форс-Мажора, сюда можно прибыть вплавь из самой резиденции епископа. Поэтому по свершении процедуры экзорцизма и сожжения останков чудовища, брат Удо незамедлительно отбыл в Мове-сюр-Орер.

– Опять сожгли? Как кабана? – уточнил Гверн.

– А что с ним еще было делать? На котлеты рубить? Он, э-э-э... источал невыносимое зловоние. Не мог же я отравлять свои владения! Но мы отвлеклись. Итак – к вопросу о виновности маркизы де Каданс...

– Она могла ввести орден в заблуждение, – заметила Монбижу.

– А могла и не вводить, – добавил дю Шор. – Задания ордена можно по-разному выполнять.

– Но с чего ей покушаться на нас?

– Епископ Кавардак – самый могущественный церковный сеньор Моветона, вы – светский. Устранив вас, орден укрепит свое могущество.

Доводы дю Шора выглядели разумными, но я не стала принимать участия в обсуждении, ибо, как иностранка, не должна была таких тонкостей понимать. Не понимал их, вероятно, и Ридикюль.

– Все это пустые разговоры, – сердито провозгласил он. – А надо что-то делать, господа!

– Не знаю, что решит герцог, – заявил Камамбер, – а я бы не стал дожидаться очередной атаки, а навестил эту даму в ее лого... то бишь замке. Лучшая защита – это нападение.

– Я согласен с шевалье, – сказал Гверн. – И если поторопимся, то, возможно, настигнем обоих. Кстати, шевалье, – я не успел вам сказать – вчера вы выказали отменное бойцовское мастерство и сноровку.

– А я, князь, восхищен вашим мужеством... и в особенности отвагой княгини.

Ну хоть кто-то заметил, что я в этих событиях тоже принимала участие. То есть, наверное, заметили все, но говорить об этом сочли грубым и невоспитанным. Как будто я совершила нечто недопустимое в хорошем обществе.

Гверна восхищение Камамбера тоже не привело в восторг.

– А вот это уже лишнее, – пробормотал он.

– Итак, господа, решено, – я не собиралась оставаться в стороне. – Едем в замок Каданс, мы и так уже достаточно задержались.

– Как? Княгиня, вы тоже?..

– Да, у нас в Поволчье так принято – в минуту опасности женщины тоже берут в руки оружие.

– Я где-то читал о древнем обычае поволчанских женщин останавливать коней на скаку... – в задумчивости молвил Такова-Селяви.

– Судя по вам, княгиня, в Поволчье минуты опасности случаются довольно часто, – понизив голос, проговорил Камамбер.

– Я, разумеется, еду с вами, – сказал дю Шор.

– Это так, – согласился Гверн. – Необходимо, чтоб в экспедиции был некто, знакомый с замком Каданс.

– Я достаточно хорошо знаю этот замок, – сказал герцог.

– Лучше бы вам не вмешиваться, – тихо отвечала я.

Герцогиня меня поддержала (еще бы, учитывая ее вчерашние высказывания).

– Да, мой друг. Будет уместно, если ты выделишь в экспедицию своих людей, а сам отправишься в Мове-сюр-Орер и уладишь дела с епископом. Я же останусь здесь. Генерал! Вас я тоже попрошу остаться. Вы иностранный подданный в высоком звании, и если вы примете участие в боевой операции в Шерамуре, вас могут неправильно понять.

Полагаю, на самом деле этот пассаж был адресован вовсе не Ридикюлю, а другому высокопоставленному иностранцу, находившемуся поблизости инкогнито.

– Решено! – Камамбер ударил ребром ладони по столу так, что посуда брякнула. – Выезжаем немедленно! Пока мы тут болтаем, они могут быть уже в Гран-Ботфорте.

Такова-Селяви встал из-за стола.

– Согласен. Де Балет, пусть седлают коней наших гостей. Ступайте, господа, а я отдам некоторые распоряжения Омону.

В коридоре обреталась крошка Сорти. Удивительно, как она умудрялась везде поспевать. Когда она шмыгнула ко мне, я сказала:

– Только не проси взять тебя с собой. Собери наши вещи и вместе со Смаком возвращайся в отель дез Инсект. Возможно, сюда мы уже не вернемся.

– Но, госпожа!..

– Делай, как велено.

Когда она убежала, мне пришло в голову, что, возможно, стоило бы взять ее. Слуги всегда знают такие ходы-выходы во всех местах, о которых хозяева и не подозревают. Даже чужие слуги.

С другой стороны, при здешних нравах, нечего ей делать в воинском отряде. Пусть себе уезжает.

Герцог понимал, что большой отряд в данной ситуации будет ни к чему. Да и задержит нас не в меру. Он выделил нам два десятка отборных воинов, которых возглавлял лично шевалье Омон. Да еще был дю Шор со слугами, на вид весьма воинственными.

Забавно, но мы снова собирались сражаться рука об руку с теми людьми, против которых была направлена наша миссия. Но меня это сейчас не слишком волновало. Вопрос – будем ли мы сражаться.

И с кем.

Я опасалась, что возникнет спор между дворянами – кому возглавить экспедицию. Но обошлось. Если бы граф Куткомбьен отправился с нами, возможно, он бы и претендовал на главенство – человек он был нервный, и тараканы в его голове были величиной со сторожевую собаку. Однако Такова-Селяви под каким-то предлогом удержал его в замке. А прочие как-то договорились между собой. По сообщению шевалье Омона, согласно предварительным сведениям, окрестные селяне видели, как ночью кавалькада проскакала по дороге, ведущей к замку Каданс. Но когда именно это было, никто не обратил внимания, известно же, что в деревнях часов не наблюдают. И не спали селяне лишь по причине шума, производимого праздником в Тур-де-Форсе.

– Далеко ли до Каданса? – спросил Гверн.

– Изрядно, – ответил Омон. – Но если они выехали ночью и не останавливались, то сейчас уже в замке, и мы их не догоним.

Стало быть, «изрядно» было по моветонским меркам. По поволчанским бы сказали «рукой подать». И это при том, что поволчанские дороги много уступают шерамурским.

– А хорошо ли укреплен замок?

– Хуже, чем Тур-де-Форс, но достаточно. Кадансы в прошлом воевали и с Градансами, и с короной, и замок успешно выдержал несколько осад, – порадовал нас дю Шор.

– Эх, господа, чего мы только не штурмовали... – Камамбер не намерен был впадать в уныние.

Мы тронулись в путь. Как упомянуто, дороги были неплохи, и это ухудшало положение. В Поволчье была бы надежда, что беглецы увязнут в грязи или вовсе заблудятся. А тут они успевали уйти далеко вперед.

Камамбер насвистывал мелодию, в которой я узнала солдатскую песню времен осады Фриценшвайна – «Барабан был плох, барабанщик сдох». Я ее слышала от Гверна. Выходит, Камамбер воевал в тех же местах. Неужто он узнал Гверна? Если так, он держал свое открытие при себе. Выходит, не столь уж простодушный он вояка, каким хочет казаться. Вот еще забот не хватало!

Несколько раз приходилось останавливаться, чтоб дать отдых людям и лошадям, и каждую остановку Омон и дю Шор использовали не только для того, чтобы промочить горло (хотя и это тоже), но и чтобы расспросить о маркизе де Каданс. И получали утвердительный ответ – да, маркиза со свитою здесь проезжала. Они очень спешили – но не настолько, чтоб не останавливаться по той же причине, что и мы. О Равиоли ничего никто сказать не мог. Одно было ясно – бежать за границу или в другую провинцию маркиза не собиралась.

– Интересно, это наглость или глупость? – полюбопытствовал Камамбер. – Кто другой, учинив такое безобразие, уже был бы возле границы с Канавой.

– Вообще-то маркиза... хм... не блещет великим умом, при всей ее склонности к интригам, – сказал дю Шор. – Или она надеется, что орден ее прикроет?

– Это с какой стати? Герцога ей убить не удалось.

И тут Гверн произнес нечто совершенно гениальное.

– А может, она и не собиралась его убивать.

– Тогда зачем было устраивать всю эту заваруху?

– Не знаю. Я чужестранец. Вот если бы в Тур-де-Форсе, кроме праздника, происходило бы что-нибудь важное... какие-то международные переговоры... тогда она могла бы поставить целью эти переговоры сорвать. Но ведь ничего такого не было?

Он, конечно, нарывался. Но голос его был столь простодушен, взгляд столь чист, что даже я купилась бы. Насчет того, купился ли дю Шор, не знаю. Но он задумался.

Камамбер не унимался.

– А ежели граф Равиоли у них за связного, им бы положено в Гран-Ботфорте бежать. А это в другой, как я понимаю, стороне.

– А велик ли гарнизон в замке Каданс? – не выдержала я.

Шевалье Омон вытаращился на меня так, словно увидел перед собой говорящую лошадь. Вернее, если бы моя лошадь заговорила, он бы удивился меньше. И это после вчерашнего! Как будто сражаться женщина может (впрочем, Монбижу упоминала, что дамы у них дуэлируют), а вопросами обороны интересоваться – ни-ни!

– Ну... нет, в общем-то... обычный, – промямлил он.

– Пожалуй, – дю Шор очнулся от своих раздумий, – больших воинских сил там не расквартировано. Я там был и обратил внимание, что после смерти мужа маркиза уволила многих прежних слуг и наняла новых.

Уже смеркалось, когда перед нами показались очертания башен замка Каданс. Копыта лошадей зацокали по плотине, преграждавшей заросший пруд.

– Вот он, пруд Туртель, – сказал дю Шор.

– Это здесь нашли тело маркиза? – спросила я.

Дю Шор кивнул. Камамбер окинул водоем взглядом.

– Достаточно большой. Она вполне могла держать чудовище здесь.

– Только не здесь, – возразила я. – Посмотрите на поверхность – она не только кувшинками заросла, ее бурой тиной затянуло. Если бы спрута извлекли отсюда, все бы порвали и перебаламутили.

– Похоже, в последний раз пруд чистили, когда извлекли труп маркиза, – сказал дю Шор. – А это было изрядно давно. Водица стоялая, пованивает...

Возразить было нечего. На этот пруд мэтра Кобелье с его очистными сооружениями не нашлось.

– Ваши предложения, господа? – Камамбер взглянул на окружающих.

– Дождаться темноты – и ударить, – изрек Гверн. – Ночью они не поймут, сколько нас.

– Это не вполне благородно, – возразил дю Шор. – Может быть, так принято в Поволчье, но не в Шерамуре. Нужно выслать герольдов, потребовать капитуляции.

Ну, знаете, уж если Гверн со своей повышенной правильностью кого-то не устраивает!.. И вообще, поволчанским князьям на такие слова полагается обижаться.

И я обиделась.

– Прошлой ночью, судари мои, вы убедились, что поволчанские обычаи не так уж плохи.

– И если сочетать поволчанский напор с шерамурской утонченностью, этим можно многого добиться, – примирительно заметил Камамбер.

Я во вчерашних его действиях особой утонченности не заметила, однако спорить не стала.

– Потребовать именем его светлости герцога, чтоб нас пропустили, – внес свое предложение шевалье Омон. – Если они откажутся, у нас будет полное право наказать их за неподчинение.

– А с чего вы взяли, что они непременно откажутся? – спросила я.

Омон едва не поперхнулся. И только почтение, которое он испытывал к княжескому титулу, помешало ему ответить грубостью.

– Тогда для чего маркизе де Каданс нужно было бежать из Тур-де-Форса? – Камамбер не язвил, это его и впрямь интересовало. – Да еще с такой поспешностью?

– Чтобы, например, заманить нас в ловушку.

Тут никто возражать и поминать славные шерамурские традиции не стал. Маркиза была из Гран-Ботфорте, а жители этой страны славятся коварством.

– Так что же делать? – повторил дю Шор.

– Шевалье, вы говорили, что неоднократно бывали в замке Каданс. И вы представляетесь мне человеком весьма проницательным. Скажите, в замок можно проникнуть... как бы это выразиться... только с парадного входа?

– Ах, вот вы о чем... Разумеется, нет. Каждый приличный замок имеет потайной ход. Но покойный маркиз не настолько мне доверял, чтобы сообщить, где именно этот ход находится.

– Но тем не менее он есть, и я надеюсь его отыскать.

– Это займет слишком много времени.

– Вот что я предлагаю. Разделимся. Основные силы направятся прямиком в замок и потребуют открыть. Тем временем мы с князем попробуем отыскать этот ход и проникнем в замок с тыла.

– Отлично! – в один голос воскликнули Омон и Камамбер. Омона я понимала – он обрадовался, что я не буду ему мешать. А Камамбер добавил: – Я предпочел бы присоединиться к вам. Прогулка обещает быть опасной и увлекательной.

– Я тоже, – высказался дю Шор.

– Не стоит, сударь. Шевалье Омон подчинен герцогу, и, сдается мне, там должен быть еще и независимый наблюдатель. И не думайте, что это менее опасно. Я уже предупредила – в замке может ждать ловушка.

Снова последовала пауза. Многое можно было сказать о здешних дворянах, но, определенно, трусов среди них не было. Наверное, не доживали до совершеннолетия. Наконец дю Шор кивнул.

– Шевалье Омон, я еду с вами.

Тут мы расстались. Отряд стражников и дю Шор со слугами поехали дальше по направлению к замку, а мы с Гверном повернули, чтобы спуститься с дамбы и отправиться в обход. Следом ехал Камамбер. Меня не слишком радовало, что этот искатель приключений увязался за нами, но и не слишком огорчало. К заговорщикам он не принадлежал, тут определенного подвоха ожидать не приходилось, а боец он умелый.

– С чего ты взяла, будто сумеешь отыскать этот ход? – спросил Гверн по-поволчански. – Есть в запасе заклинание поиска?

Иметь при себе такое заклинание было бы неплохо. Но чего не было, того не было. Отвечала я по-шерамурски.

– Нет. Есть у меня догадка, что этим ходом в последние месяцы пользовались. А значит, должны остаться следы.

Камамбер подъехал поближе.

– Вы имеете в виду, после смерти мужа маркиза завела любовника или любовников, тайно посещавших замок?

– Что ж, будучи вдовой, маркиза вольна в своих поступках. Но я сейчас о связях другого характера. И герцог, и герцогиня подозревают, что маркиза де Каданс – ставленница ордена Святого Рогатуса. А сейчас встал вопрос о том, что она причастна к черной магии. В таком случае у нее могли быть сообщники. Как они, по-вашему, попадали в Каданс?

– Пожалуй, верно. Но как вы намереваетесь искать вход?

– Замок Каданс находится довольно далеко и от других замков, и от города. Туда подземный ход вести не может.

– Да, вряд ли кто станет копать на много миль.

– А никто не будет устраивать выход из подземелья на открытой местности. Нужно искать какую-нибудь низину, овраг, пещеру...

– Точно. Что ж вы дю Шора то отослали? Он окрестности знает лучше всех нас.

– Сомневаюсь, что он их исследовал. А мы сейчас этим займемся, пока нас не заметили.

– Любопытно, как там дела у наших друзей?

– Шума нет, значит в замок их пропустили беспрепятственно, – сказал Гверн.

– Да, верно. Если б они стали лагерем или Омон сгоряча принялся штурмовать ворота, мы бы это услышали. Дю Шор человек более хладнокровный, он будет там к месту. И как это вам, княгиня удается все предусмотреть?

Гверн и Камамбер согласились со мной (что удивительно), и мы отправились искать в окрестностях замка Каданс соответственные места. Искали мы их вместе, искали мы их порознь, в блеклых сумерках и при свете луны, но ничего не нашли. Местность была плоска, как гладильная доска. А несколько тропинок, обнаруженных поблизости, выводили на проезжую дорогу, а отнюдь не к подземному ходу.

Камамбер, лишь недавно превозносивший мои проницательность и предусмотрительность, отрекся от своих слов.

– Приходится признать, княгиня, что вы ошиблись.

Если б Гверн был тут один, он бы сказал то же самое. Но он не мог позволить другому мужчине делать замечания его жене.

– Ход должен быть! Просто мы его не можем найти. Может, он не в город ведет. И не в соседний замок. А в лес. Лес здесь ближе.

Мысль была здравая, но положения не облегчала.

– Ага, и ищи его лесу под каждой корягой. На траве вытоптанную тропинку легче заметить, чем на палых листьях. Надо было собак охотничьих у герцога призанять, что ли...

– А тут единственно где вытоптано, это у дамбы, а мы там уже были...

Я посмотрела на Гверна.

– Как ты сказал? У дамбы? Князь, ты – гений, а я – тупица.

– Другой бы спорил... А что я, собственно, такого сказал?

Но я уже развернула коня назад. Ядрена Вошь! Разгадка с самого начала была у меня перед глазами. Единственным подходящим под мое описание местом была дамба. И то, что кругом следов полно, ни у кого не вызывает подозрения.

– Куда вы, княгиня? – воззвал Камамбер.

– Вход должен быть во внешней стене дамбы.

– Разумеется, там должны быть ворота. Нужно же когда-то спускать воду, чтоб очистить пруд. Но чего вы добьетесь, если их откроете? Мы просто утонем в тухлятине.

– Шевалье! Дамба достаточно широка, чтоб по ней проехал конный отряд. Он и проехал по ней совсем недавно. Для того, чтоб при таких условиях выпустить воду, понадобиться целый коридор поперек дамбы. А что мешало строителям заодно прокопать коридор вдоль нее?

Камамбер молчал, озадаченный.

– В крайнем случае – зальет нас не сразу, зато пруд прочистим.

Я спешилась, подоткнула подол – надеюсь, Камамбер не был излишне шокирован, узрев штаны под платьем, – и полезла вверх по склону.

Дамба была частично насыпной, частично укреплена камнем. Причем делалось это до победы в Моветоне нового архитектурного стиля. Валуны изрядно заросли мхом, но лезть по ним было можно.

Подо мхом я ее и нашла. Железную дверь в стене.

– Есть!

Я толкнула дверь, но она оказалась заперта.

– У вас же ключа нет, – меланхолически заметил Камамбер.

– Шевалье, вы меня удивляете. Зачем нам ключ, даже если он золотой? – покопавшись в своем походном наборе, и извлекла стилет с подходящим лезвием.

Покуда я вскрывала замок, Гверн пробирался следом за мной. Не мог же он пропустить, чтоб я пролезла в проход первой. А еще рыцарь! Мужское самолюбие, демон меня заешь.

– Осторожно! – предупредила я.

– Сам знаю, – огрызнулся он.

– Я не в том смысле. Водица вполне может хлынуть, как шевалье и предупреждал. И вовсе не такая чистая, как в фонтанах Тур-де-Форса.

Эта мысль несколько охладила рвение Гверна, но не убила его вовсе. Он выждал, пока я открою дверь, убедился, что вода не течет из образовавшегося проема ни бурным потоком, ни тонкой струйкой, отодвинул меня, и полез в этот проем.

– И что? – осведомилась я.

– Ничего. В смысле, не вижу ничего. Сыро и воняет.

Судя по тому, как гулко отдавался его голос, полость внутри была довольно большой.

– Эй, подождите! – окликнул нас Камамбер. – Тут у руда несколько деревьев, и я нарублю сухих веток. Факелы нам не помешают.

Наверное, он был прав. В Балалайских горах мы бродили по подземным коридорам, растянувшимся на многие шли, без всяких факелов, но там у нас был волшебный фонарь.

Камамбер взбирался дольше нас обоих и с видимым трудом. Непривычен, похоже, был к таким упражнениям, да и тяготил его несвойственный дворянам груз. Я приготовила огниво и паклю из походного набора, чтоб обмотать ею доставленные сучья. Нафты, к сожалению, в наличии не имелось. Может, оно и к лучшему, разгораться будет дольше, зато прогорит не так быстро.

Уцепившись за дверцу, Камамбер с некоторым подозрением смотрел, как я мастерю факелы. Я успокоила его, сообщив, что в Поволчье туго с освещением и факелами мы пользуемся довольно часто. Вооружившись факелами, мы прошли внутрь. Хвала богам, у Гверна хватило терпения не пускаться исследовать ход в одиночку и дождаться нас.

В общем, я достаточно повидала в своей жизни подземных ходов, чтоб этот поразил мое воображение.

– Снимаю шляпу, княгиня, вы были совершенно правы, – промолвил Камамбер. Шляпа при этом оставалась у него на голове. Пустынный демон с ней, с шерамурской галантностью, лишь бы факел удержал.

При свете стало видно, что мы находимся посреди коридора, уходящего по направлению к замку Каданс. Гверн, принявший у меня факел, осветил противоположную стену.

– Вот еще одна дверь!

Действительно, она там имелась, и гораздо основательнее, чем та, через которую мы проникли. Ее скорее можно было назвать воротами. По ту сторону стены должен был плескаться пруд Туртель, а через эти ворота из него спускали воду. Хоть что-то здесь использовалось по прямому назначению.

Было сыро, холодно, пахло стоялой водой, тиной, а может, и чем похуже. Под ногами чавкало.

– Ну, идем, – предложила я. – Мы и так порядком задержались.

– Идем, – без особого энтузиазма согласился Камамбер. Он покосился на водные врата. – Будем надеяться, что эта стена покрепче той, что ограждала погибший город Кар-Низ.

– Что за город? Никогда не слышала.

– А, вы же приезжие... Это очень древняя легенда. Кар-Низ располагался на северном побережье Шерамура, неподалеку от нынешнего порта Моне, откуда я родом. Этот город сильно страдал от наводнений, вызванных морскими приливами, и, дабы спасти его, король Баллон приказал возвести мощную дамбу поперек залива. А ключ от ворот в плотине вручил своей единственной дочери.

– Ну, ясно. А. дочь завела любовника, и не нашла ничего лучшего, чем впустить его через дверь в плотине. Вода из залива хлынула в город, и затопила его.

– С чего вы взяли? – Камамбер был искренне удивлен. – Просто подрядчики разворовали весь выделенный для дамбы камень для постройки собственных вилл. Плотину размыло при первом же наводнении. Кар-Низ погиб. А Баллон заявил, что с божественной стихией королям не совладать, особенно если она соединена со стихией казнокрадства, и перенес столицу в глубь континента. Так была заложена Парлева...

– А с подрядчиками он что сделал?

– Так они же первыми и утонули! – Камамбер жизнерадостно рассмеялся. – Виллы-то они понастроили на берегу залива, с видом на море!

За этим познавательным разговором мы прошли, точнее, прошлепали довольно далеко. Сырость в воздухе по-прежнему чувствовалась, но воды под ногами уже не было. Из чего следовало, что дамбу мы миновали и благополучно движемся в предначертанном направлении.

Когда земляные своды сменились каменными, нам преградила дорогу окованная ржавым железом дверь. Разумеется, запертая с противоположной стороны.

– И что Вы на это скажете, княгиня? – съехидничал Камамбер. – Похоже, здесь ваш стилетик не поможет.

Тут он был прав. Чифаньский порошок бы нам сейчас не помешал. Хотя – от него шуму много, а мне бы не хотелось заранее предупреждать о нашем прибытии.

Я снова потюкалась в дверь. Проржавела не только обшивка, но и петли. Полуобернувшись к Гверну, я спросила:

– Ну что, князинька, осилишь?

Он примерился, и саданул по двери. Та застонала, но удержалась. Он приналег плечом, а я разбежалась и пнула дверь, стараясь при том не задеть Гверна.

Дверь жалобно заскрипела и сошла с петель.

– Вот она, настоящая, природная, грубая поволчанская сила! – восхитился Камамбер.

Гверн был слишком занят, укладывая дверь на пол, и не услышал этого замечания, за что оставалось благодарить богов. Ну а мне было все равно. Однако восторгу Камамбера быстро пришел конец. За оставленным нами коридором обнаружился другой, такой же темный и сырой.

– И чего мы этим добились?

– Полагаю, мы уже в замке, шевалье.

– Скорее, в погребе, – Гверн осветил факелом стены.

Слово он подобрал неточное. У меня со словом «погреб» были связаны бочки с пивом, мешки с зерном, круги сыра, окорока и другие полезные и приятные вещи. Здесь ничего подобного не было. По каменным стенам сочилась вода, несло гнилой соломой.

– Я бы сказал, что здесь расположены замковые темницы, – уточнил Камамбер.

– А в замке Каданс есть темницы?

– В каждом уважающем себя замке они должны быть. Как и подземные ходы.

Возразить было трудно.

– Тогда удивительно, что здесь нет стражников.

– Стойте! – Гверн сделал нам знак замолчать. – Вы слышите?

Прислушавшись, мы уловили странный звук. Равномерный, повторяющийся, как будто бы били чем-то тяжелым и металлическим.

– Это какой-то злосчастный узник стремится пробить стену своей темницы, – предположил Камамбер. – Неделями, месяцами, может быть, годами, он долбит жестокий камень.

– Бросьте, шевалье. Если б он начал долбить хотя бы час назад, мы бы его услышали сразу, как вошли. Но в том, что это узник, вы, думаю, правы. Он услышал голоса, и пытается привлечь наше внимание.

– Еще бы! Вы так болтаете, что не заметите, как стены рухнут!

Камамбер счел это замечание Гверна не стоящим ответа.

– Почему бы ему просто не позвать на помощь?

– А это мы сейчас проверим. – Я опять прислушалась, пытаясь определить, откуда исходит звук. Дрожащий свет факелов выхватывал в стенах одну дверь за другой, и, наконец, мы приблизились к источнику перестука-перезвона. На двери висел массивный замок, однако устройство его было довольно простым, и верный клинок-отмычка справился с ним без труда.

За дверью располагалась темница классическая обыкновенная. Там и сям были расположены знакомые мне, отчасти по урокам Финалгона, отчасти по жизненному опыту, орудия пыток. Их было не очень много – очевидно, здесь был представлен малый типовой набор: дыба, переносная жаровня (остывшая), дюжина щипцов. На соломе, рядом с небрежно брошенным кабальеррским сапогом, лежал человек. Упакован он был на совесть – крепко связан сыромятными ремнями, прикован за ногу цепью к ржавому кольцу в стене, а физиономия у него была замотана тряпкой, едва оставлявшей возможность дышать. Тем не менее он как-то умудрился извернуться и так дергать ногой, чтоб цепь била о стену. Такая сообразительность внушала уважение.

– Надобно перерубить цепь, – сказала я.

– Опять я... – проворчал Гверн, но от задания не уклонился. Сколько бы он потом ни возмущался, что его благородный клинок используют не по назначению, помочь человеку в беде он никогда не отказывался.

Пока он высвобождал ноги узника, я занялась противоположной частью тела. (Я о голове, если кто не догадался.) Естественно, рот был заткнут в полном соответствии с правилами, изложенными незабвенным полковником Трушиным в его бессмертном «Трактате о кляпах». А лицо, укрытое тряпкой, пропитанной каким-то вонючим снадобьем, было мне знакомо. Как и любому из присутствующих. Принадлежало оно графу Равиоли.

Снадобье, очевидно, призванное одурманить пленника, успело выдохнуться, и к нашему приходу Равиоли был уже в полном сознании. Когда я освободила его от кляпа, а Гверн – от цепи, он откашлялся, отплевался и воскликнул:

– Святая Феличита! Благая судьба привела вас сюда, сеньоры! О, сколь рад я вас видеть, в особенности вас, благородная донна, чья красота сияет во мраке заточенья, как...

– Вот про заточенье – поконкретнее, пожалуйста. Что с вами случилось, граф, и почему мы застали вас в таком непрезентабельном виде?

– Эта стерва, эта сука...

– Граф, выбирайте выражения! – прервал его Камамбер.

– Прошу прощения. Я не хотел оскорбить сравнением благородный собачий род. Короче, эта негодяйка, воспользовавшись общим замешательством, возникшим на празднике в Тур-де-Форсе, накинула мне на лицо платок с какой-то отравой, а затем, когда я лишился сознания, велела своим слугам связать меня и доставить сюда. Я, правда, этого совершенно не помню.

– Вот как? – в голосе Камамбера послышалось сомнение. – А мы думали, что вы ее сообщник. Или любовник.

– Что? Да я лучше с болотной гадюкой в постель лягу – безопасней будет!

– Слышала я, что у немильцев утонченные пристрастия в-любви, но чтоб до такой степени... Так отчего же вы, граф, столь настойчиво преследовали маркизу де Каданс?

– Вот именно. Преследовал. – Теперь он говорил серьезно, без привычной аффектации. – Позвольте, я вам все объясню. Только развяжите меня.

Немного подумав, я перерезала стягивающие его ремни. Покряхтев и поохав, Равиоли сел, потом поднялся на ноги.

– Позвольте представиться: Равиоли, бывший подеста славного города Немиля, ныне работаю по поручению владетельных сеньоров Папарацци.

Я едва успела открыть рот, но задать вопрос не смогла – Камамбер меня опередил.

– Судебный чиновник?

– Скорее, следователь.

– И вы проникли в благородное общество, прикрывшись графским титулом?

– Отнюдь! Здесь я ни словом ни солгал. Его императорское величество Фабриций Мануфактор особым указом изволил сделать меня графом.

Камамбер хмыкнул весьма некуртуазно. Но меня сейчас волновало другое.

– Папарацци? Родственники маркизы?

– Можно сказать и так. До замужества с маркизом де Кадансом эта дама носила фамилию Папарацци. Только это была фамилия ее мужа. Покойного.

– Еще один покойный муж?

– Вы не совсем точно выразились, шевалье... Однако родственники усопшего выразили сомнение в естественности его смерти. Поспешный отъезд вдовы не позволил им допросить ее лично, и мне поручили провести расследование. К сожалению, мне не удалось провести маркизу, и она догадалась об истинной цели моего приезда в Моветон. Меня привезли сюда, и она немедля собралась подвергнуть меня изощренным пыткам. Ее слуги готовились вздернуть меня на дыбу, а маркиза приказала подать ей ананасный компот, чтоб, поедая его, любоваться моими мучениями. Но в этот миг доложили о прибытии отряда из Тур-де-Форса. Меня тут же приковали и заткнули рот, дабы я не выдал место своего пребывания. Я даже не надеялся, что меня найдут. Ведь ход, который ведет из замка к этим темницам, скрыт. Как вам удалось его обнаружить?

– Случайно. Тут не один потайной ход.

– По правде сказать, мы в самом замке еще и не были, – сообщил Камамбер.

– Тем восхитительней ваш приход! О, сколь счастлив я, что своим спасением обязан принчипессе, равной которой нет от Варикозо до Силикозо!.. – он снова вернулся к своей обычной манере.

– Погодите, – прервала я его излияния, – насколько я поняла, маркиза очень опасна. Она не побоялась напасть на вас в Тур-де-Форсе, в присутствии множества гостей и герцогской охраны. А теперь мы в ее владениях, кругом ее слуги, и, значит, наши друзья, открыто прибывшие сюда раньше, могут быть в беде.

– Наверное, так и есть. Если она знает так много о разных дурманящих веществах, она могла отравить их! – Гверн повернулся к выходу из камеры.

– Но если это подземелье скрыто, мы не знаем, как из него выбраться, – остановил его Камамбер.

– Знаем, – возразил Равиоли. – Я пришел в себя раньше, чем предполагала маркиза, но, пока меня тащили, притворялся, что я без сознания. Думаю, я сумею вас вывести.

Немильский следователь (ну, везет мне в жизни на следователей, даже отставных) оказался прав. К тому времени, когда наши факелы прогорели, мы перебрались в обитаемую часть замка.

Здесь наконец попался первый стражник. Я ничего не успела с ним сделать, он тоже ничего не успел. Равиоли, которому передали нести один из факелов, предусмотрительно его не выбросил, когда огонь потух, и образовавшейся дубинкой так резво вырубил стражника, что тот и рта не открыл. Равиоли быстро лишил его шпаги и кинжала, и мы продолжили путь. Было так же темно, но стало теплее, как это бывает в жилых помещениях. Впереди забрезжил свет, очень слабый – всего лишь пара светящихся пятен. Указав на них, Равиоли приложил палец к губам. А то без него мы бы не догадались, что надо молчать! Говорили тут другие, в том числе маркиза. Тон ее был спокоен, и слова перемежались игривым смехом.

Я подошла ближе к свету. Как и ожидалось, «пятна» были прорезями в ковре или гобелене, сделанными для тайного наблюдения. А за ковром находилась комната, где за столом, уставленным яствами и винами, восседали маркиза, дю Шор, Омон и несколько его людей, очевидно имевших дворянское звание – поэтому их и допустили к господскому столу. Маркиза была в домашнем платье, таком же, впрочем, декольтированном, как платья парадные. Она устроилась вплотную к Омону и только что голову ему на плечо не положила. Отблеск свечей играл на ее иссиня-черных волосах.

– Теперь, когда вы обыскали замок и убедились, что здесь нет никого и ничего предосудительного, – говорила она, – вы понимаете, сколь беспочвенны всякие подозрения. Я никогда не встречалась с графом Равиоли. Как вы могли даже помыслить такое?

– А зачем же вы, маркиза, столь поспешно покинули Тур-де-Форс? – спросил Омон.

– А это мой каприз, шалунишка вы эдакий! У настоящей дамы должны быть капризы. А я – настоящая дама, вся такая изменчивая, непостижимая, загадочная, а не la bandito в юбке, как некоторые... Что же до графа Равиоли, то за ужасными происшествиями в замке моих дорогих друзей Такова-Селяви, несомненно, стоял он. Герцогу и герцогине нужно тщательнее подходить к подбору гостей. Там были такие личности, что я бы их и на порог не пустила, даром что при титулах. А этот негодяй, обманув всеобщее доверие, выехал из Тур-де-Форса, смешавшись с моей свитой, затем отстал от нас в пути и свернул на другую дорогу. Сейчас он, вероятно, скачет в направлении Гран-Ботфорте. Вряд ли мы когда-нибудь снова о нем услышим.

– Ну, это уже слишком, – пробормотал Равиоли и кинжалом, реквизированным у стражника, распорол гобелен. На мой взгляд, это был слишком эффектный ход. Достаточно было просто откинуть гобелен. Но теперь глазам присутствующих предстало потайное помещение, и вся наша компания.

– Князь! Граф! Шевалье! – вскричал Омон. Про меня он, как водится, забыл.

Дю Шор, в отличие от начальника стражи, казалось, был не очень удивлен. Он еще помнил, что мы отправились на поиски подземного хода.

– В чем дело?! – с величайшим возмущением произнесла маркиза. – Этих людей я не приглашала.

– Мы нашли графа в подземелье замка, – провозгласил Камамбер, не слушая ее.

– В каком подземелье? – удивился Омон.

– Подозреваю, шевалье, что вы крайне неопытны по части проведения обысков, либо были чем-то одурманены. Итак, мы нашли графа в темнице, и он рассказал нам много интересного.

– А что я еще могу рассказать... – начал Равиоли, однако маркиза перебила его.

– Эти люди проникли в замок предательски и незаконно! Теперь вы видите, господа, как одинокая женщина вынуждена прибегать к крайним мерам, дабы охранить свою честь!

Но Равиоли, вырвавшегося на оперативный простор, нелегко было смутить.

– Видимо, только страх перед одиночеством толкнул вас к устранению прежних мужей.

– Мужей? – переспросил дю Шор.

– Да. Как я понял, маркиз де Каданс не имел в Моветоне ни близких родственников, ни друзей. Поэтому все согласились закрыть глаза на обстоятельства его гибели, хотя их никак нельзя было назвать обычными. У нас, в Гран-Ботфорте, так не принято. У нас еще не забыли, что значат обязательства перед родней, пусть ты эту родню в глаза не видел и терпеть не можешь.

– Маркиз де Каданс покончил с собой в припадке черной меланхолии, – отчеканила прекрасная Вальмина. – Таково решение суда, и, согласно законам королевства Шерамур, оно не подлежит обжалованию.

Но Равиоли продолжал свою речь.

– Как я уже говорил вам, родственники почтенного сеньора Папарацци усомнились в том, что его смерть была естественной. Считалось, что он утонул, купаясь в озере Скверно, однако родне было известно, что он с детства страдал водобоязнью. Расспросить об этом скорбящую вдову не представлялось возможным. Мне было поручено установить местонахождение этой вдовы, а также навести справки о ее прошлом, так как о сеньоре, носившей до замужества фамилию Артемони, было очень мало известно. Расследование заняло у меня больше времени, чем я рассчитывал, но принесло массу любопытных сведений. Оказывается, владетельный Папарацци не был первым мужем сеньоры. Она вышла за него, уже будучи вдовой. И муж ее также умер не своей смертью. Его, как сообщили, запытали в дороге разбойники, которые почему-то не тронули сопутствующую ему прекрасную даму.

– Наглая ложь! – прошипела маркиза.

– Что, тронули?

– Я знать не знаю никакого Артемони!

– Фамилии Бурратини и ди Пьеро вам тоже ничего не говорят? Эти господа также скончались после того, как связали свои жизни с вами, сеньорина Малотекста, и смерть их не была легкой.

– Малотекста? – встрепенулся дю Шор. – Потомки знаменитого тирана, деспота и мучителя Розамундо Малотекста? Но я слышал, этот род пресекся...

– По мужской линии – да. Теперь пресекся. А до этого обеднел, захирел и потерял прежнее значение. Последним отпрыском мужского пола в этом некогда славном роду был Раулио, брат-близнец этой очаровательной дамы, что сидит с нами за одним столом. Однако он умер во младенчестве, и мы не будем гадать, отличался бы он теми же наклонностями, что и сестра, к тому возрасту, когда у него выросла бы борода. А о наклонностях маркизы я узнал, отчасти занимаясь своими изысканиями, отчасти она поведала о них сама. С каким удовольствием рассказывали вы, сеньора, о мучениях, коим подвергли вы маркиза де Каданса, держа его в темнице и моря голодом, прежде чем утопить в пруду! Кстати, я так и не понял, каким по счету был он вашим мужем – шестым или седьмым? Впрочем, неважно. Можете поверить, господа, что предшественникам маркиза пришлось не легче. С юных лет эта синевласая дева находила особое удовольствие в том, чтобы подвергать пыткам, а затем жестоко убивать мужчин. Перед этим Вальмина полностью подчиняла их своей воле. Добивалась она цели просто – она им безудержно льстила.

Омон покраснел и опустил глаза. Очевидно, перед нашим появлением он успел выслушать изрядную порцию комплиментов.

– Таким образом, – продолжал Равиоли, – несчастные жертвы становились послушными куклами, марионетками в ее руках.

– Но как ей удавалось так долго избегать разоблачения? – перебил его дю Шор.

У самой маркизы он об этом не спросил, что было, на данный момент, весьма разумно.

– Увы, здесь я должен подтвердить определенные слухи о маркизе, ибо они весьма правдивы. Еще в девичестве она стала добровольной помощницей ордена Святого Рогатуса. Сочетала, так сказать, приятное с полезным. Вероятно, вы слышали, господа, что бывают деликатные случаи, когда орден не считает возможным устранить виновного открыто. Для этого и прибегают к помощи тайных братьев и сестер. Полагаю, в ордене были осведомлены об участи господ ди Пьеро, Бурратини и прочих, но, пока дело не получало огласки, не было причин избавиться от полезного агента. Но сеньора чересчур увлеклась. Папарацци – влиятельная семья, поэтому вдове срочно пришлось покинуть Гран-Ботфорте. Ей как раз повстречался маркиз де Каданс, и вдова, снова став невестой, бежала в чужие края. Дальнейшее вам известно.

– Все это низкая ложь! – воскликнула маркиза. – И даже если и не совсем ложь, здесь, в Моветоне, никому нет дела до того, что происходило в каком-то Гран-Ботфорте! И слова жалкого чиновника не могут служить свидетельством против знатной дамы!

– Вы забыли, сеньора, что я – имперский граф, и мое свидетельство в суде будет иметь вес. Кроме того, если свидетельства иностранцев, к коим сопричислен не только я, но и принчипе дельи Кипежански, будут сочтены недостаточными, здесь находятся шерамурские дворяне. Полагаю, в камерах и пыточных, о существовании которых вы мне любезно рассказали, они найдут доказательства ваших забав.

– Вот именно, – сказал дю Шор. – Нас не слишком интересует, что происходило в Гран-Ботфорте... простите, граф... но вот нападения на епископа и герцога Такова-Селяви, да еще с помощью колдовства, – совсем другое дело.

– Знать не знаю никаких нападений на епископа и герцога!

– А с чего вам понадобилась так срочно убегать из Тур-де-Форса, дражайшая Вальмина, если вы не вздумали заметать следы?

– Колдовство... – со вкусом произнес Равиоли. – Это придает делу совсем иную окраску. Мои информанты в Гран-Ботфорте упоминали разные порошки и зелья, но я предполагал, что речь идет об обычных афродизиаках, а также снотворных и слабительных, которые наша дама использовала в своих целях.

– Зелья? – Омон нервно глянул на кубок с вином перед собой и поспешно отодвинул его подальше.

– Вы еще не знаете, что такое настоящие зелья в умелых руках! – маркиза внезапно вскочила и подбежала к камину, где – как хорошо, что мне пришлось подслушивать не здесь! – пылал огонь. Размахнувшись, она выбросила что-то из рукава в сердцевину очага. В пламени пыхнуло, грохнуло, и из камина повали густой и вонючий дым, быстро затянувший всю комнату.

Я поспешно выхватила платок – это и впрямь был необходимый атрибут поволчанского костюма, и обмотала им нос и рот. Остальные, не имевшие подручных средств защиты, заходились в кашле и чихе.

– Какая-то разновидность чифаньского порошка... – пробубнила я сквозь платок, но вряд ли меня расслышали.

Когда дым немного рассеялся, оказалось, что маркизы и след простыл.

– Не может быть! – прокашлял Омон. – У дверей мои люди! Глаза отвела, ведьма, не иначе!

Его подчиненные согласно закивали.

– Там, откуда мы явились, ваши люди не стояли, – заявил Камамбер.

– Да, действительно! Скорее, за мной, в потайной ход! – Омон метнулся к безжалостно располосованному гобелену.

– Подождите! – я оттянула с лица платок. – Вы думаете, этот ход здесь один?

Думать вряд ли было привычным занятием для шевалье Омона. Он мучительно наморщил лоб.

– А в замке-то полно ее слуг, и вряд ли они – безобидные овечки, – напомнил Равиоли.

– Вот что, – распорядился дю Шор. – Омон, прикажите своим молодцам обыскать замок по новой. Сопротивление подавлять в зародыше. Мы с графом проверим, не побежала ли маркиза к пруду. А к вам, князь и княгиня, у меня будет просьба...

– Поискать другой ход, не так ли?

– Вы отлично меня поняли.

Через несколько мгновений все с топотом разбежались по замку. Издалека доносился грохот, как будто кого-то прикладывали о паркет – подавляли сопротивление в зародыше.

– Ну и что мы стоим? – спросил Гверн.

– Свечи... – пробормотала я, не отводя взгляда от подсвечников на столе.

Гверн забеспокоился.

– Может, зелье на тебя подействовало? Вон, отрава какая, до сих пор в носу свербит – поневоле заговариваться начнешь...

И верно, едкий чад сгоревшего порошка еще держался в комнате, напрочь отбивая обоняние. А то бы я, наверное, сумела отыскать беглянку по тянувшемуся за ней следом запаху розового масла. Однако сейчас вынюхивать я ничего не стала. Есть у нас и другие органы чувств.

– Посмотри, как свет колеблется. А дверь Омон за собой закрыл. И гобелен задернули. Откуда сквозняк, а?

– В замках всегда сквозняки, тебе ли не знать.

– И все же... – Я оглянулась, В отдаленном конце комнаты точно так же плясали огоньки над фитилями свечей. Но это были не другие светильники, а отражение в зеркале. Большом, в полный рост. В Шерамуре таких не делали, а ввозили из Гран-Ботфорте. В общем-то понятно, что маркиза, уроженка этой страны, привезла зеркало с родины... только что ему делать в столовой? Такому зеркалу место в спальне или будуаре...

– Ядрена Вошь! – я вспомнила лекцию Финалгона «О лабиринтах, потайных ходах и скрытых дверях». Он рассказывал, что какой-то монашеский орден в Гран-Ботфорте имел обыкновение прятать потайные двери за зеркалами. Быть может, это орден Святого Рогатуса? Финалгон упоминал еще что-то об особом коде, с помощью которого откры-вались такие двери, но, подскочив к зеркалу, я увидела, что мне наконец повезло. Маркиза не захлопнула дверь, а неплотно прикрыла. Оттого и образовался сквозняк. Распахнувши зеркальную дверь, я узрела длинный коридор, не вполне темный – по нему тоже мелькали огоньки.

– Оставайся здесь, – кротко попросила я Гверна. – А ну как эта хреновина захлопнется сама собой, и я наружу выбраться не смогу?

Он внял, и я шагнула через порог.

– Если что – зови на помощь! – крикнул Гверн.

Сделав первые шаги, я едва не последовала призыву. Бесчисленное множество призрачных фигур устремилось мне навстречу. Дракона мать, я подозревала, что здесь может быть засада, но чтоб сразу столько? Однако, вглядевшись, я едва не плюнула на пол. Хороша бы я была, если б принялась рубить собственные отражения! А все эти угрожающие фигуры ими и оказались. В стены коридора были вмурованы зеркала – цельные, либо просто осколки зеркальных стекол. Их было много, и в них отражалась не только я, но и свет из комнаты, оттого здесь и не было темно. И все же освещение положения не улучшало. И двери были здесь, и коридор разветвлялся, а из-за зеркал трудно было понять, какие двери и повороты были истинными, а какие – отражениями.

Настоящий лабиринт отражений, демон меня заешь, в лучшем гран-ботфортском стиле. И если я буду каждую дверь проверять на подлинность, на это уйдет уйма времени, а маркиза тем временем еще куда-нибудь сбежит.

Внезапно в коридоре раздался звук, которого я никак не ожидала услышать. И, по правде сказать, не сразу распознала, ибо звук, ударяясь о сводчатый потолок, изрядно искажался. А исходил едва ли не от самого пола. Это было тоненькое тявканье. Я опустила глаза и увидела песика маркизы, Лотреамона, невесть как сюда попавшего. Должно быть, он задремал в складках ее одежды, а когда Вальмина бежала по коридору, выкатился оттуда. Песик подошел к одной из дверей, весьма красноречиво облаял ее, а для большей доходчивости задрал лапку и пописал на дверь.

Пустынный демон Ишак-Мамэ! А еще говорят о собачьей верности... Впрочем, есть вещи, которых никто вынести не может. Например, если у тебя собачий нюх, а каждый день приходится обонять розовое масло.

Тут я немного помедлила. За дверью и впрямь могла быть засада. И даже если ее нет, у этой стервы в запасе могут иметься такие порошочки, вдохнув которые человек лишается собственной воли (см. учебник доктора Т. Макута «Поточное производство зомби и их использование в хозяйственных и военных целях»). Поэтому я снова намотала на лицо платок. Мысль призвать Гверна отмела как порочную. Ибо сказал мудрец – мир ему! – «если женщины дерутся, лучше в драку не встревать». После чего вышибла дверь.

Похоже, запас снадобий подошел к концу. Или маркиза берегла его для сугубо мужского контингента. Выскочив из-за резного шкафчика, где скрывалась, маркиза бросилась на меня со стилетом наподобие того, что служил мне отмычкой. Просто обидно. Она что, думала, что я ничего тяжелее заколки для волос в руках не держала? Впрочем, если вчера она удрала из Тур-де-Форса в начале заварушки, откуда ей знать, что я умею обращаться с мечом?

Она, правда, с колюще-режущим оружием тоже умела обращаться. И не только вскрывать обездвиженные тела. Но супротив длинного клинка поделать ничего не могла. Однако затруднения возникли и у меня. Разумеется, я могла бы раскроить ей череп или проткнуть грудную клетку, сколько бы жировых слоев под молочными железами ее не прикрывало. Но предпочла бы сработать более аккуратно. Я все же иностранка, статус у меня хотя и высокий, но сомнительный. Поэтому я хотела оглушить дамочку, а жизни пусть ее лишают другие. Любым удобным для них способом. Пока же она прыгала вокруг меня, шелестя и шурша шелком одежд, и мешала сосредоточиться.

Отмахиваясь мечом, я постаралась разглядеть, что тут еще в комнате есть полезного. Не шкаф же на нее сваливать, в самом деле! Обычно в таких случаях бьют по голове табуреткой, но тут в пределах видимости табуретки не имелось.

Только кресло, слишком тяжелое и массивное, чтоб им просто так можно было швыряться. Разве что приподнять его обеими руками, а для этого придется выпустить меч, а этого, пока Вальмина при оружии, я ни за что не сделаю. Эх! На что идем ради пользы дела! Каждый день и каждую ночь приходится скакать, ровно лягушке какой-нибудь, а не принцессе!

Я прыгнула аккурат на спинку кресла. И балансировала там всего мгновение. Потом, поскольку вешу я все же немало, кресло перевернулось и выстрелило ножками в ноги устремившейся за мной Вальмине. Она рухнула на пол, а я, приземлившись рядом, на всякий случай приложила ее рукоятью меча по голове. Затем пришлось повозиться, упаковывая маркизу с помощью обрывков ее одежды и обивки кресла. Ту же обивку я использовала, чтобы заткнуть ей рот. Перекинула тело через плечо, и, сопровождаемая задорно тявкающим Лотреамоном, вернулась к Гверну, уже готовому обрушиться на меня с упреками за то, что так долго копалась.

Из замка Каданс мы выехали на рассвете. Омон оставил здесь часть своих людей, приказав гасить все признаки сопротивления власти герцога, и обещал прислать подкрепление. Мне удалось немного вздремнуть, пока Омон, дю Шор и Равиоли препирались, кому сдать пленницу – церковным или светским властям, в Шерамуре или Гран-Ботфорте. Равиоли отстаивал свой приоритет, поскольку это он разоблачил преступницу, ему возражали, что законы Гран-Ботфорте, коим он служит, на территории Шерамура силы не имеют. К тому времени, когда я проснулась, они наконец определились и решили везти маркизу в Тур-де-Форс, а там пусть судят ее герцог и епископ, как главные жертвы покушений, имевших место в Моветоне. Хотя они засунули лиходейку в мешок, Равиоли настоял на том, чтоб сопровождать конвой и проследить, чтоб преступница не натворила чего. «Мало ли! – заявил он. – Некоторым мужчинам нравится, когда их мучают. А у меня иммунитет!» Не приоритет, так хоть иммунитет он доказал. Лотреамона забрал с собой дю Шор и обещал проследить, чтоб животное не пострадало. Таким образом, всю ответственность взяли на себя другие, и нам с Гверном можно было спокойно возвращаться в Мове-сюр-Орер. Что мы с удовольствием и сделали. В гостях хорошо, а дома, даже если это дом арендованный – лучше.

К нашему удивлению, Камамбер снова увязался за нами. Может, этому искателю приключений тоже пришло в голову, что где мы – там покушение, и он решил таким образом поразвлечься на наш счет.

Я была намерена избавиться от него, но сделать это надлежало без кровопусканий. Камамбер нам ничего плохого не сделал, наоборот, всячески помогал, а то, что он в гости вознамерился явиться без приглашения – так нравы здесь этому способствуют.

– Где вы остановились в Мове-сюр-Орер, шевалье?

– В гостинице «Бобер и козел», что на берегу реки.

– А вот нам говорили, что нужно обязательно снять дом, – сказал Гверн.

– Ну, ваших сиятельств положение обязывает. Я не то, чуть труба боевая запоет – и бедное жилище покинуто. Стоит ли ради этого обзаводиться домом?

Поскольку уже показались городские стены, я заготовила фразу о том, что Камамберу нужно будет поторопиться в гостиницу, иначе он рискует опоздать к столу. Ехали мы долго, и он должен был проголодаться. Однако Камамбер продолжал:

– Признаюсь, тоска о родном доме порой проникает в мое сердце. О милом родовом имении с полуразрушенной башней, где нынче поселились голуби, и матушкиным садиком, полном роз. Хотя уж давно отцвели розы в нашем саду...

– А с чего бы? Вроде рано еще... Ох, Ядрена Вошь и святой Ексель!.. и гореть обречен вечно грешник в аду.

– Вторая строка начинается с «но», – поправил Камамбер. – Однако вряд ли стоит придираться к таким мелочам.

Когда мы покончили с ужином, заботливо поданным крошкой Сорти, я спросила:

– Послушайте, шевалье, если вы с самого начала знали, кто мы такие, какого демона вы придуривались?

– Да! – подхватил Гверн. – Это не слишком красиво, и не будь мы все при исполнении, я бы вызвал вас на поединок.

Поединок, с моей точки зрения, это было лишнее. Хватило бы и по уху дать.

– Мне хотелось посмотреть на ваш стиль... и, не скрою, он мне понравился.

– Может, заодно откроете, кто вы на самом деле? Если это не государственная тайна.

– Отчего же? Камамбер – моя настоящая фамилия, я – именно тот, за кого себя выдаю.

– А отец Батискаф уверял, что Сомелье никак не может завербовать никого из родовитых шерамурских дворян себе в агенты.

– Отец Батискаф либо чего-то не знал, либо намеренно ввел вас в заблуждение. Впрочем, кое в чем он был прав. Старший Брат не вербовал меня. В свое время он выручил меня из большой беды, и я служу ему из благодарности, а не корысти ради.

Если он хотел нас уесть, то зря старался.

– Певец, исполнявший на празднике в Тур-де-Форсе балладу о Парлеве – ваш связной?

– Как вы догадались?

– Есть некоторые соображения... Но это неважно. Пусть квадратист вводил нас в заблуждение, надеюсь, круг наших обязанностей он очертил верно.

– Чета Такова-Селяви, Куткомбьен, дю Шор, Монбижу, маркиза де Каданс... О последней не спрашиваю – все уже ясно. Удалось ли вам что-нибудь выяснить об остальных?

– Еще как! – и я поведала посланнику Сомелье о том, что удалось услышать в Тур-де-Форсе.

Камамбер был потрясен.

– Лорд Тремор? Здесь? Это немыслимо! Это похлеще, чем спрут в парковом пруду! Нет, но какая наглость! Расхаживать на виду у всех! И еще нас, шерамурцев, укоряют...

– Однако герцог подозревает, что Фердикрюгер может что-то узнать.

– За Фердикрюгера не беспокойтесь. Премьер-министр умеет защищать своих приверженцев. Кроме того, без него будет трудно решать финансовые проблемы в Моветоне. Так что после того, как Сомелье узнает о том, что здесь происходит, вашу миссию в этих краях можно считать успешно выполненной.

– Но мы так и не добыли материальных доказательств заговора.

– А Тремор? Какое доказательство может быть материальнее? Министр иностранной державы инкогнито ведет переговоры с врагами короны! Когда мы возьмем его с поличным, монсеньор Сомелье сможет диктовать условия и королю Биллиарду, и непокорным аристократам. А герцог не сможет объяснить визит Тремора родственными связями, ибо с королевской семьей Кельтики, в отличие от императорской, Такова-Селяви в родстве не состоят. Разве что герцогине придется пожертвовать своей репутацией и заявить, что герцог переоделся слугой и тайно пребывал в Тур-де-Форсе из любви к ней. Конечный результат, правда, будет тот же...

– Как надоела эта политика, – промолвил Гверн. – На войне все гораздо проще.

– Ах, да. Вы ведь были при осаде Фриценшвайна, князь?

– Верно. Тоже инкогнито, правда... Подозреваю, что и вы участвовали в той же кампании... – я опасалась, что сейчас начнется вечер фронтовых воспоминаний, а у меня уже уши повяли слушать про эту осаду, но Гверна интересовало другое. – Однако война тоже вскоре может начаться. После ареста Тремора.

– Возможно. Про то ведают министры, не нам чета. А если будет война, мы готовы сражаться, как прежде. А теперь вынужден откланяться. Рад был знакомству. Мы премило провели время, надеюсь, так будет и впредь.

– Он не сказал нам, каким образом доведет новости до Сомелье, – заявил Гверн, когда Камамбер ушел.

– Ты прав. Но мы ему тоже не все сказали.

– Разве?

– Ты не заметил? Ладно.

Я вызвала звонком Сорти дю Балл, велела ему запереть все двери в доме, а затем отправиться на кухню, чистить столовое серебро, ибо работа с драгоценными металлами не оскорбляет его дворянского достоинства, а попутно позвал бы сюда жену, потому как я намереваюсь дать ей кое-какие важные указания.

После того, как Сорти дю Баль удалился, преисполненный значимостью полученных приказов, Гверн встревожился:

– У тебя жара, случайно, нет? С чего тебя вдруг хозяйственные заботы обуяли на ночь глядя?

– С того, что я собираюсь выяснить, кто действительно является автором покушений на епископа и герцога.

– Что?

– Не люблю, когда из меня делают идиотку. Да еще в собственном доме.

Крошка Сорти, появившаяся в дверях, услышала последние слова и побледнела.

– Да, милая. Ты правильно меня поняла. Иди сюда, и поговорим. Только без фокусов – за эти дни ты могла убедиться: у меня есть кое-что в запасе против колдовства.

Медленно, словно опоенная, служанка приблизилась к столу.

До Гверна с опозданием дошло.

– Так ты не считаешь маркизу виновной?

– В колдовстве – нет. Не ее стиль.

– Тогда зачем ты ее подставила?

– Она, конечно, натворила очень много, но по здешним законам наказать ее будет трудно. Смерть де Каданса признана несчастным случаем, остальные убийства совершены в Гран-Ботфорте, и мы не знаем, что еще нароют в ходе следствия. Прелесть колдовства в том, что там в доказательства можно записать что угодно – не так ли, Сорти? И если маркиза будет наказана за преступления, которых она не совершала, это неважно. Главное – она будет наказана.

– Погоди! Но ты так убедительно доказывала, что маркиза колдовала против епископа... по ее поведению в соборе.

– Угу. Доказывала. Но маркиза была не единственной, кто скрылся с наших глаз в начале службы. Ты, милая, так просила, чтоб я взяла тебя с собой на службу, столь тактично удалилась при входе и возвратилась, когда все закончилось.

Крошка Сорти молчала, перебирая края передника.

Я откинулась в кресле и вновь обратилась к Гверну.

– Поначалу я предполагала, что это не она, а дворецкий. Слишком уж безупречным он казался, да и фамилия...

– При чем здесь фамилия?

– Я тут тебе как-то перечисляла разные названия колдунов и магов, но кое-что упустила. «Сортилег» или «сортиарий». Что означает «заклинатель». Звучит не слишком благозвучно, но, если сократить... правда, тогда получается не слишком пристойно... Однако в Тур-де-Форсе дю Баля с нами не было. А она была. И, заметь, тоже выпрыгнула, как демон из коробочки, когда все закончилось, хотя все другие служанки тряслись от страха по закоулкам и носа не высовывали. И она выказывала удивительную осведомленность о состоянии магических дел в Шерамуре. Одного не могу понять, как она могла организовать покушение на охоте, если в тот день была при мне? Если у нее есть власть над стихиями, а похоже, так оно и есть, ей не нужно находиться в непосредственной близости к жертве. Но я интересуюсь знать – зачем это было нужно?

– Я не виновата... – начала крошка Сорти.

– Ага, а я – святая Инстанция.

– ...в покушении на герцога!

– Уже лучше. Значит, епископа все же признаешь за собой?

– Госпожа, вы сообщите обо мне в Благой Сыск?

– Это будет зависеть от того, что ты расскажешь. В любом случае я предпочла бы разобраться самой.

Гверн сообразил, что его каким-то образом исключили из беседы, и вмешался в допрос.

– Ты из еретиков Края Света?

– О нет, добрейший господин. Я из тех, кто держится исконных древних обычаев, а про этих нынешних мы и не слыхали вовсе, разве что в последние годы...

– Мы?

– Заклинатели. Заклинательницы. Я училась у покойной свекрови... вы правы госпожа, там семья потомственная, только мой муж здесь ни при чем, у него таланта нет. Уверяю вас, мы никому не причиняли зла. Здесь госпожа тоже угадала. Наша магия – магия стихий, и моя стихия – воздух. Ветер. Дождик могу призвать, если засуха...

– Но дождик – это стихия воды.

– Но тучи ветер гонит! Или вот купцам попутного ветра в паруса... Ни от кого жалоб не было! И епископ тоже не обращал внимания на нас. Ему бы разговоры поговорить с высокой кафедры, да книжки пописать. А потом как бешеная муха его укусила. Облава за облавой. Всех сведущих извели, одну за другой. А мы что? Мы жить хотели и другим давали. Из-за того, что этот старикашка с ума спятил...

– И ты решила его наказать.

– Да, госпожа княгиня. Может, и не убивать, а припугнуть как следует.

– Воспользовавшись нами как прикрытием.

– А что мне было делать? Ведьма же не может в церковь войти, если ее не позовут. Вот я и сделала так, чтоб вы меня позвали.

Что-то подобное я слышала, но, признаюсь, всегда считала подобное представление пустым суеверием. Впрочем, то, что ведьма может вызвать бурю, вывернув наизнанку чулок, тоже не представлялось особо действенным методом. Меж тем после событий, помнится, Сорти выбегала на площадь босиком.

– Чулок-то как в соборе умудрилась вывернуть, чтоб никто не заметил?

– Там, в боковом приделе, темно было, и я за колонной спряталась. Но герцога – не я, не я!

– А кто же? Неужто и в самом деле Вальмина?

– Да не иначе сектанты эти, еретики Края. Герцог мерзости такой в своих владениях не терпит.

– А епископ, выходит, терпит?

Сорти, похоже, растерялась.

– Ну... да. Я, госпожа, как-то не думала об этом. Но гоняли еретиков, а то и вешали, только во владениях Такова-Селяви. А в городе – ни одной облавы не припомню.

– Сядь и не мельтеши. И скажи, кто из этих сектантов тебе известен?

Служанка уместилась на краешке стула напротив.

– Никто, госпожа. На кой они нам? Они ведь светлую смерть проповедуют, как наилучший выход из всех трудностей...

– Это пропаганда массовых самоубийств, что ли?

– Нет, такого не слыхала. Что-то вроде «как будет тебе хорошо, если ты живешь, но уже как мертвый». Но тонкостей не знаю. Нам с ними делить нечего. Они смерти служат, а мы жизни.

Я задумалась. Орден Края принимал в свои ряды вампиров, и это вовсе не считалось ересью. Неужто все так переменилось с тех пор, как я сталкивалась с этим учением в последний раз? Впрочем, вампир – это мертвый, но как живой. А тут наоборот – живой, но как мертвый. Или Сорти все напутала? Хотя, в сущности, что я знаю о культе Края в его нынешнем состоянии... Даже меньше, чем Сорти. Но маги у них должны быть. Из того, что я узнала, почитывая книги в уцелевшей храмовой библиотеке, магов там привечали и пригревали. Правда, один из этих пригретых магов ненароком храм и разнес. Вместе с братией. Некроманты, злопущенский волк их заешь.

– О чем ты думаешь? – прервал Гверн мои умопостроения.

– О том, что количество колдунов растет сверх необходимых сущностей. Я как-то не рассчитывала, что их здесь будет больше одного. Или одной.

– Госпожа, не губите меня, не выдавайте Благому Сыску! – Сорти соскользнула со стула и рухнула на колени. – А я вам пригожусь. Помогу отыскать проклятых некромантов.

Я вдруг почувствовала, что очень устала. Все-таки предыдущие двое суток выдались очень насыщенными.

– Что ж, полагаю, норму по сдаче злых колдуний в руки правосудия мы на сегодня уже выполнили. Пойдем-ка, князь, лучше спать. А прислуга сама разберется, что ей делать.

Если Сорти поняла намек, завтра попрошу Фердикрюгера найти новых слуг. А еще лучше – выплатить остаток гонорара. Камамбер сказал, что задание мы выполнили. А ловля еретиков в договор не входила. Пусть за нее платят сверх программы.

Одна беда с этой прислугой. Никаких намеков крошка Сорти не поняла или притворилась, что не поняла, и осталась в доме. Поскольку в существование преданных слуг я не верю, то предположила, что была задета ее профессиональная гордость и она решила-таки отыскать некроманта. А под нашей крышей это будет безопасней.

Мало того. С утра прискакал взмыленный Корус Лайн и сообщил, что сегодня же в город приедет герцог и сразу направится к епископу либо к замещающему его брату Удо, дабы решить судьбу преступной маркизы. Принца де Кипежански, как важного свидетеля, крайне желательно видеть на совещании.

Обо мне ни слова не было сказано, но я отнеслась к этому с пониманием. В резиденции епископа компания ожидалась чисто мужская. Как на охоте. И женщина могла там присутствовать только в качестве дичи.

Мы посовещались и решили, что Гверну следует пойти. Подтверждение Сомелье, что все условия контракта выполнены, пока не пришло, и герцог оставался объектом наблюдений. Я должна была находиться в доме на случай, если заявятся другие объекты.

Посетили отель дез Инсект, однако, не объекты, а субъекты. Первым был маэстро Кобелье. Я удивилась, каким образом человек преклонного возраста успел добраться до Мове-сюр-Орер из Тур-де-Форса, и могла лишь предполагать, что он прибыл в город вместе со свитой герцога, которая имела все основания поспешать. Но это, как выяснилась, была еще не та скорость, которой мне надлежало дивиться. Ибо маэстро прибыл не просто так.

– Светлейшая госпожа княгиня. Ваша доблесть, столь приставшая высокородной даме, для души художника таит неиссякаемый источник вдохновения. Вчера весь день я творил, не отрываясь от мольберта, дабы запечатлеть на полотне ваши черты, и сегодня решаюсь преподнести вам свой труд.

Он все же осуществил свою угрозу нарисовать мой портрет. Однако какая скорость! Какое вдохновение! Какая жажда денег! Ибо, когда титулованным особам что-то преподносят, это делается отнюдь не бескорыстно (и, наверное, это справедливо).

Но когда маэстро совлек покров с холста, я остолбенела. Не потому, что картина, представшая моему взору, была так уж плоха. Нет, насколько я разбиралась в живописи, она была вполне даже ничего себе. Только женщина, изображенная на полотне, никак не могла быть мной. Она была заметно красивее меня, и нос ей сроду не ломали. И гораздо более в теле. Я, в общем, тоже не тростинка, но все же до общепризнанного мужского идеала не дотягиваю. О таких мелочах, как волосы – светлые, короткие (в жизни) и темные, длинные (на картине) и не говорю.

А главное – улыбка. Скорее даже ухмылка. Ехидная, хитрая и двусмысленная. Неужели я так улыбаюсь?

– Ну, как? – с гордостью спросил Монферран Кобелье.

– По-моему, не очень похоже, – промямлила я.

– Но, госпожа княгиня, есть особенности художественного видения...

Все же, как ни посмотри, дама на картине была похожа на кого угодно, хоть на самого маэстро, только не на меня.

– Но улыбка...

– Улыбкой я особенно горжусь.

Я пригляделась повнимательней и заметила, что свежей краской на холст нанесено лишь несколько мазков. Включая те, что изображали вышеозначенную улыбку. Прочая краска давно высохла. Все ясно. У старика припасены заготовки, и он скоренько подгоняет их под любые случаи жизни. Как ни странно, это я могла понять лучше, чем внезапный порыв вдохновения.

– Художника всякий обидеть может, – с грустью произнес маэстро, словно прочитав мои мысли.

Обижать я его не собиралась. Но и выдавать деньги наличными меня ломало. Я выписала ему чек на предъявителя в контору Фердикрюгера, а в графу расходов внесла оплату портрета «Моны Рины дельи Кипежански» – так значилось на оборотной стороне холста.

Хотя, кто знает? Может, я сделала полезное приобретение. Маэстро все же выдающийся художник, и не исключено, что его творения останутся в веках. Вот будет забавно, если и эта картина сохранится. И ученые будущего будут строить предположения о личности женщины, на ней изображенной. А если они еще и выяснят, что князей дельи Кипежански не существовало в природе, и начнут гадать, что художник хотел этим сказать и какие тайны здесь зашифрованы... Воображаю, какую бредятину они понапишут. Нет, лучше не буду воображать.

Выпроводив маэстро, я собралась призвать служанку, чтоб потолковать с ней по душам. Но не тут-то было. Сорти дю Баль доложил, что прибыл господин Фердикрюгер. Так что если Монферран Кобелье надеялся немедленно обналичить чек, то ему маячило некоторое ожидание.

Я приняла банкира без особой радости. Предположительно, он мог явиться по двум причинам: заявить, что закрывает кредит, или пожаловаться на новое покушение. Отнюдь. Покушение оставалось в прошлом, а Фердикрюгера интересовало настоящее.

– Светлейшая княгиня, до меня дошли слухи о том, что вчера в своем замке была арестована маркиза де Каданс.

Ах, вот оно что.

– Эти слухи верны. Сейчас Вальмина де Каданс в Тур-де-Форсе, сегодня совет церковных и светских сеньоров Моветона в резиденции епископа будет решать ее судьбу. И, уверяю вас, на сей раз герцог Такова-Селяви не станет за нее заступаться. Мне жаль, господин Фердикрюгер, что вы, как кредитор маркизы, рискуете понести убытки. В утешение могу сказать – положение дел доведено до сведения премьера Сомелье, арестованное имущество маркизы, очевидно, вскоре перейдет в собственность короны, и тогда вы можете затребовать компенсаций.

– О, госпожа княгиня, никто так, как вы не способен пролить бальзам на сердце делового человека! Разве что мадемуазель Монбижу. Признаюсь, деловая сметка этой дамы не оставила меня равнодушным. Но в своем нынешнем положении я не смел и надеяться... Однако теперь, когда я могу в качестве погашения долга затребовать замок Каданс с прилегающими землями...

– То вы станете новым маркизом де Каданс! – что же, если в этом качестве банкир отвлечет мадемуазель Монбижу от планов мести королю, еще одной заговорщицей станет меньше. Кротко и без пролития крови.

Впрочем, пока Фердикрюгер еще не заделался аристократом и не решил свои личные проблемы, он мог быть кое в чем полезен.

– Скажите, сударь, вам приходилось слышать что-нибудь о секте приверженцев Края Света?

Он не побледнел, не вздрогнул, и не поперхнулся. Даже не выразил особого удивления.

– Кое-что слышал, госпожа моя. В определенных кругах это даже становится модно...

– Вот как?

– У меня на родине, в империи, эти сектанты появились раньше, чем здесь. Но существующий ортодоксальный орден Края не признал это ответвление правомочным. «Мертвый есть мертвый, живой есть живой. И путать это не след», – заявил новый патриарх ордена.

– Совершенно с ним согласна.

– Имперские власти тоже преследовали еретиков. И тогда они стали перебираться в другие страны, менее цивилизованные... Я слышал о Токай-Гуляше, Бухано-Трескаве... но, приехав в Моветон, обнаружил, что эта ересь начала распространяться и здесь.

– Значит, в Шерамуре их не преследуют.

– Насчет всего Шерамура не скажу, а в Моветоне – нет. Это довольно странно, учитывая, как энергично в последнее время администрация епископа оказывала содействие Благому Сыску в охоте на ведьм. Я даже навел справки об их учении – полагал, вдруг это будет мне полезно при деловых отношениях... но мне не понравилось.

– А в чем там дело?

– Госпожа княгиня, в ваших краях водятся вампиры?

Значит, все же вампиры. Эх, Бедный Генрих, вампир-инвалид, принятый в лоно братии края... твои, что ли, штучки? А таким ведь безобидным казался...

– Ну, не совсем чтоб вампиры, – осторожно сказала я, – но отдельные вурдалаки встречаются.

– А в империи вампиры водятся. Но они – существа известные и понятные. Помер, из гроба встал, крови насосался, осиновый кол в сердце получил, и нет его. А тут как бы становятся этим самым неумираючи, и никакие осиновые колья и серебряные мечи не страшны. Поначалу сдаешь свою кровь добровольно, чтоб над ней можно было всякие чародейства творить. Потом получаешь привилегии почетного вампира прижизненно. А на конечном этапе на тебя должно снизойти просветление от самого Края. Оттого он так и называется – Край Света. Только я, по правде сказать, ни в империи, ни здесь не встречал никого, кто пошел бы дальше первой ступени. Оттого и сдается мне, что это обычное мошенничество. И я забыл о них. Тут, в Мове-сюр-Орер, есть и более диковинные сообщества – вроде кающихся графа Куткомбьена.

– Это верно. Но из ваших слов следует, что вы лично знаете еретиков Края.

– Но, госпожа княгиня... если я назову их имена, это, возможно, нанесет удар моей репутации делового человека.

– А если вы их не назовете, это, возможно, нанесет удар вашей личной безопасности. У меня есть сведения, что еретики не так безобидны, как это вам представляется. Кроме того, они могут являть собой потенциальную опасность для монсеньора Сомелье.

Несколько помявшись, Фердикрюгер начал перечислять:

– Городской советник Комон Сова и его дочь Бишетт. Дормир, приказчик купца Карамеля Бурды. Цирюльник Паслен с улицы Дурной Травы... Вот так, приблизительно.

– Спасибо за содействие. Со своей стороны могу сказать вам, что личный представитель премьера заверил меня, что позаботится о вашей безопасности.

– Благодарю вас, госпожа княгиня. Так или иначе, мне придется позаботиться о возвращении своих кредитов. А это будет зависеть от того, как скоро решится судьба маркизы. Попробую навести справки у брата Удо. Он ведь тоже не так давно прибыл из империи, земляк, можно сказать. Но доселе я не осмеливался к нему обращаться.

Он, видимо, ждал от меня каких-то дополнительных рекомендаций, и напрасно. Все, что могло быть ему полезно, я уже сказала. Поэтому банкир откланялся, а я, наконец, потребовала к себе крошку Сорти, чтоб обсудить с ней полученные сведения. Особенно меня интересовал цирюльник – ведь в его обязанности входит пускать кровь, а магия крови, как я слышала, и впрямь существует.

Но служанка, выслушав имена, вызнанные у Фердикрюгера, лишь покачала головой.

– Нет, госпожа. Никто из этих людей не проявил владения истинным Даром. Я бы знала. Но насчет магии крови – наверное, вы правы. Вот моя стихия – воздух, я с ней и работаю. И все природные маги так – в пределах одной стихии. Но вот кровь... она с разными стихиями связана. Кроме того же воздуха. Кровь и воздух друг другу противопоказаны, можно сказать, враждебны. Но другие... Стихия воды – само собой, тут все понятно. Стихия огня – потому что огонь и кровь красные. А еще, говорят, есть стихия плоти, она же стихия жизни, она живыми тварями управляет...

– А землю куда девать в этом раскладе?

– Тут, наверное, связи слабее. Разве что косвенно, через стихии воды или плоти.

– И получается, что колдун, владеющей магией крови, мог натравить на герцога и кабана, и спрута. Как я и полагала, эти твари были выбраны из-за того, что они – звери смерти, и служителю Края проще было отдавать им приказ. А может, из чистой любви к символике. Но какой-либо сверхъестественной силой они от этого не преисполняются. Иначе мы бы не смогли их убить. А вампиризм там, похоже, ни при чем. Кровь нужна совсем для иных целей.

Я встала из-за стола. Сорти тоже вскочила и налила мне в бокал красного вина – на сей раз я не стала уточнять, как оно называется. Достаточно и того, то оно напоминало кровь.

Меня не оставляло ощущение, что все сказали достаточно, чтоб сделать нужные выводы. Такова-Селяви, Фердикрюгер, Гверн и даже я. Но что именно?

– Светлейшая госпожа не желает ли откушать? – осведомилась Сорти.

– А что у нас есть?

– Фазаньи бедра с шампиньонами в белом вине. А на десерт...

– Обойдемся без десерта. Одна, а лучше две ноги здесь – то, что надо.

Служанка сбегала на кухню и быстро вернулась, таща блюда с кушаньями.

– Садись, что ли, и ты поесть. Благо разговор у нас неформальный.

– Госпожа, вы что, думаете, я собираюсь вас отравить?

– А что, не собираешься?

– Как я могу? Вы одна мне защита и опора! – Сорта сделала обиженное лицо, но все же отложила себе часть порции и отлила глоток вина.

Некоторое время мы жевали в молчаливой задумчивости, затем Сорти меланхолически промолвила:

– Интересно бы знать, до чего они договорятся там, в Доме-у-Реки...

– В каком еще доме?

– В резиденции епископа. Она на самом берегу реки Орер расположена.

Еда вдруг потеряла для меня всякий вкус. Я поняла, что уловила ключевое слово.

Река.

Резиденция епископа на берегу реки... Герцог упоминал, что епископ предпочитает речной вид транспорта всякому иному и что после того, как были проложены каналы, из резиденции епископа можно, попасть в Тур-де-Форс на барке. Прицепив клетку или сеть к барке, ее можно было переправить в замок по реке, потом по каналам.

Но в день праздника монсеньор Кавардак одолжил свою барку брату Удо. Викарий замещал епископа все время его болезни. И Гверн сказал, что брат Удо обязан разбираться в колдовстве по роду своей деятельности.

Брат Удо. Бледный молодой человек. Такой бледный, будто страдает малокровием. Земляк банкира Фердикрюгера. Выходец из империи. Оттуда же, откуда пришла ересь Края Света. Прибыл он в Моветон недавно. И относительно недавно администрация епископа подключилась к охоте на ведьм. До того епископ ничем подобным не интересовался. При этом еретики Края преследованиям не подвергались и, как выясняется, действовали везде, кроме владений Такова-Селяви, где сильно имперское влияние, почти открыто. Как будто у них был сильный покровитель.

– Госпожа, почему вы не едите? – с тревогой спросила крошка Сорти.

Я вскочила и отпихнула кресло.

– А он пошел туда! Ведь он не знает! Или... – я замерла. Гверн видел и слышал то же, что и я. И с чего отвергать мысль, что он мог прийти к тем же выводам. Из того, что он на мне женился, вовсе не обязательно следует, что он дурак. Но понятия о рыцарстве у него действительно дурацкие. Чтобы не подвергать меня лишней опасности, он мог не сообщить мне о своем открытии.

– Вы о князе? Чего он не знает?

– Значит, говоришь, колдующий на крови приобретает власть над большинством стихий? Ну, я его заставлю собственной крови нахлебаться.

– Кого?

– Брата Удо. Епископского викария. Помнишь такого?

Кровь (не к ночи будь помянута) сперва отлила от щек служанки, потом снова прилила, причем как будто в концентрированном виде.

– Он был там... – прошептала она. – У собора...

– И в замке был. Насчет охоты не знаю, но в лесу и спрятаться нетрудно.

– Как я раньше не догадалась?

– Нам сейчас всем впору это кричать.

– Убийца! Это он посылал на казнь моих сестер!

– А как же. Епископу, в общем, было по фигу, а брату Удо вы конкуренты. Сама же говорила – «мы служим жизни, они служат смерти». Ну ладно, это ваши проблемы.

И я поспешно вышла из столовой. Довольно большой отрезок жизни я провела в казарменных условиях и собираться была приучена быстро. Особенно когда извечная шерамурская проблема – как принарядиться – отброшена за ненадобностью. И вопрос, какое оружие брать, тоже не стоял.

Все.

Крошка Сорти настигла меня в прихожей.

– Госпожа, куда вы?

Я мысленно помянула всех известных мне демонов – вслух не было времени.

– Выручать мужа, ясен пень! А ты опять за свое?

– Госпожа, вы не владеете магией. А он – колдун.

– Разбирались мы с колдунами и покруче этого.

– Вы не знаете, на что он способен.

– И ты не знаешь.

– Я больше смыслю в таких делах. Вот увидите, я сумею с ним справиться!

Препираться дальше не было ни времени, ни смысла. Кто ее разберет, может, она и впрямь будет полезна.

– Идем. Бери заводную лошадь. Будешь дорогу показывать.

На набережной мы были вместе с Монбижу... когда? Ядрена Феня! На другой день после нашего прибытия в Мове-сюр-Орер. Однако экс-фрейлину тогда волновали модные лавки, а меня – фортификации, и поэтому резиденция монсеньора Кавардака осталась вне поля моего зрения. Тогда на продвижение от отеля дез Инсект у нас ушло довольно много времени. Но сейчас мы были верхами, и стоять в пробках между носилками и портшезами не пришлось. Мы проскакали по набережной, расшугивая фланеров, негоциантов, докеров и промышляющих девиц. При поездке в Тур-де-Форс я заметила, что крошка Сорти прилично держится в седле, и могла погонять коня, не опасаясь, что она отстанет.

– Вот! – крикнула служанка, указывая на здание, обнесенное кованой решеткой.

Я ожидала увидеть мрачную крепость, а узрела удобный городской особняк, правда, очень большой. Не знаю уж, победа ли современных веяний в искусстве оказала свое влияние или монсеньор Кавардак, прибыв в провинцию из Парлевы, перестроил все по собственному вкусу – он же был большой ученый, как мне говорили. При особняке была собственная пристань, также окруженная оградой, но не кованой, а каменной, совершенно глухой. Все входы-выходы охранялись. Будь я одна, я бы попросту махнула через ограду. Но сейчас при мне была Сорти, которая тормозила продвижение. А может быть...

– Часовых убрать с дороги можешь? – спросила я.

Она напряглась и кивнула. Мы спешились и пошли к воротам. Как Сорти собирается вырубать часовых (ведь ее стихией был воздух), я представляла смутно, потому готова была применить оружие. Но оказалось, что при правильном использовании и стихия воздуха на что-то способна. Крошка Сорти не стала подымать стражников ввысь и швырять об землю. Остановившись перед ними, она задрала юбку и сняла с ноги подвязку. Молодцы уставились на оголенную ногу, как завороженные, но ворожба, как выяснилось, была впереди. Служанка, что-то шепча, завязала подвязку узлом, и стражников швырнуло друг на друга волной невесть откуда взявшегося ветра. Поскольку оба стояли пригнувшись и набычившись, то столкнулись лбами. А поскольку головы были в медных шлемах, удар получился весьма чувствительным. Стражники сползли на землю. Мгновение я размышляла, не прихватить ли у одного из них алебарду, но потом решила, что это, пожалуй, будет лишнее, и распахнула дверь. За мной следовала Сорти со своим оружием – подвязкой. Ее она и применила на парадной лестнице. Но не стала повторять прежний прием. Перед следующей порцией стражников она, наоборот, развязала узел и потянула подвязку в обе стороны так, что ткань туго натянулась. Стражники, словно по команде, пооткрывали рты, как рыбы, вытащенные из воды. И это было не смешно, а жутко. Они задыхались. Дракона мать! И эта женщина каждый день порывалась помочь мне одеться!

Стражники попадали на колени.

– Пошли быстрей, – сказала я, открывая новые двери. Тут я намеревалась лично допросить первого, кто попадется, не дожидаясь, пока за него примется Сорти.

Но за дверью никого не было. А особняк казался слишком большим, чтоб обследовать его наугад.

– Можешь определить, где они? По колебаниям воздуха?

Сорти помедлила с ответом, как будто я предложила нечто принципиально новое, ей ранее не известное.

– Попробую.

Со стороны могло показаться, что она прислушивается. Может, так оно и было. Что есть звук, как не колебание воздуха? Пока она этим занималась, я проверила арбалет. Порядок. Заряжен.

– Туда. – Сорти указала на резную лестницу слева от входа. Я поспешила в указанном направлении. Служанка немного отставала, должно быть, чулок сполз. И что у этих стихийных магов за символика такая двусмысленная – чулки, подвязки... Впрочем, сейчас не до этого.

Помещение наверху было украшено коврами и гобеленами. Как местными, так и привезенными с Ближнедальнего Востока, которые стоили на несколько порядков дороже. Ковры устилали пол, старческие ноги монсеньора Кавардака вряд ли переносили сквозняки. Что еще важнее, ковры заглушали шаги. На самом Ближнедальнем Востоке полы в коридорах коврами бы не застлали. Наоборот, сделали бы половицы как можно более скрипучими, чтоб приближение незваных гостей было слышно издалека. Тем лучше для нас.

Гобелены изображали сцены из жизни неизвестных мне шерамурских святых. Кто-то прогуливался с собственной отрубленной головой, кто-то проповедовал со снятой кожей или сидел на столбе. Много красивых женщин подставляли шеи под топоры, мечи и сабли. Поучительное зрелище для маркизы де Каданс, если ей выпадет здесь присутствовать.

Наконец я услышала голоса. Приглушенные ковром, вывешенном – дабы выдержать общий стиль – на дверном проеме. А сама дверь отсутствовала. Видимо, для того, чтобы скрип не отвлекал от благочестивых мыслей.

– Так дальше не пойдет, – услышала я аристократический баритон герцога Такова-Селяви. – Мы сидим здесь уже полдня, но не можем прийти ни к какому решению. А ведь все так просто...

– Вы правы, – ответил ему брат Удо. До того мне довольно мало приходилось слышать, как он говорит, и все же я узнала его голос – ровный, сухой, скрипучий, однако наделенный даром убеждения. – Все действительно просто. Проще не бывает. А не можем мы прийти к единому мнению, потому что все слишком разные. Служители церкви и миряне. Люди скромного происхождения и те, кто принадлежит к высшей знати, уроженцы Шерамура и чужестранцы. Позвольте же мне, с благословения монсеньора де Кавардака, провести некую священную церемонию, которая позволит нам лучше понимать друг друга.

– Чушь и чепуха! – послышался фальцет Куткомбьена. Мы с этим молодым человеком придерживались предельно разных мировоззрений, но в этот момент я была с ним солидарна.

– Вы маловерны, граф, и впоследствии устыдитесь своих слов. Для многих стран и многих народов обряд, когда пускают по кругу чашу с вином, является священным.

– А то! – я узнала дю Шора.

– Но я предложу вам не простое вино. Над ним проведен особый ритуал, способный придать напитку дополнительные силы. В чем клянусь вам всем святым, что есть у нас. А чтобы вы доверяли мне, я сам выпью первым.

Воспользовавшись паузой, я откинула край ковра и оглядела комнату и собравшихся. На первый взгляд это был кабинет с большим дубовым столом посередине и резными шкафчиками вдоль стен. Шторы были задернуты, на столе горели свечи, хотя до вечера было еще далеко, и это придавало зрелищу вид несколько сакральный. Собравшиеся сидели у стола на стульях с высокими спинками. Единственное исключение являл епископ, против ожиданий здесь присутствующий. Он дремал в покойных креслах.

А вот Вальмины де Каданс, урожденной Малотекста, здесь не было. Что меня не удивило. Перечисляя разные категории собравшихся, викарий не сказал «мужчины и женщины». Ну, это мы сейчас поправим.

Означенный викарий извлек из глубин двустворчатого шкафа золотую чашу, прикрытую тонким платком из чифаньского шелка. Сдернул плат и припал к чаше. Я снова обратила внимание, насколько он бледен. Словно в чашу он добавил собственной крови.

А ведь и добавил, наверное.

И ни единым словом не солгал, когда клялся, паскуда. Выпив его крови, они действительно обретут единство. Потому что он получит над ними власть.

Какая злобная пародия на старый добрый вампиризм! Не мудрено, что ортодоксальные последователи Края, благожелательно относящиеся к вампирам, не приняли этого учения!

Гверн внимательно следил за действиями брата Удо. Даже привстал. И, заметив это, викарий подошел к нему первому.

– Примите, князь.

И Гверн взял чашу и поднес к губам. А я-то думала, что он обо всем догадался! Дура! И он тоже дурак! Но прежде чем он успел «принять» по-настоящему, я закричала:

– Стоять всем! Святая Инстанция по ваши души! – и, не дожидаясь, пока Сорти сотворит какой-нибудь трюк, выстрелила по чаше. Болт вышиб ее из рук Гверна, и она покатилась по ковру, заливая красной жидкостью роскошный ковер из Аль-Кадавра.

– Ты что, с ума спятила? – сердито произнес Гверн.

– В самом деле, княгиня, – заявил Такова-Селяви. – Мы все уважаем вашу исконно поволчанскую решительность, но это уже чересчур.

– А вы понюхайте, чем вас поить собирались... гурмэ шерамурские!

– Эта женщина под властью злых чар, – сурово провозгласил брат Удо.

– Молчал бы уж насчет злых чар! – завопила Сорти из-за моего плеча. – Убийца, некромант, еретик Края!

Тем временем Равиоли (и он был здесь), которого мое замечание о шерамурцах не могло задеть по определению, не побрезговал опуститься на колени и поводить носом над загаженным ковром.

– Вино здесь тоже есть, – сообщил он. – Но известно, господа, что кровью пахнет только кровь.

– Ах вот как! – вскричал Такова-Селяви. Поскольку рядом с ним сейчас не было телохранителей либо иностранных дипломатов и ничто его более не удерживало от методов физического воздействия, он, опередив всех нас, с неожиданной легкостью перескочил через стол и, обнажив шпагу, бросился на брата Удо.

Однако Сорти, к сожалению, угадала, что викарий властен над разными стихиями. Брат Удо повел рукой, и кровь, разлитая по ковру, вспыхнула, как нафта, к которой поднесли факел. Пламя быстро побежало по ковру и окружило герцога огненным кольцом.

Но и Сорти оказалась дамой не промах. Прыгая на одной ноге, она совершала какие-то пассы вывернутым чулком. С грохотом распахнулись створки окна, и в комнату, срывая портьеры, ворвался ураганный ветер.

Он сбивал с ног людей и мебель (я бы тоже упала, если б Гверн меня не поддержал), но огонь был загашен.

– Темпестария! – как ни странно, в голосе брата Удо послышалось торжество. Как будто он, наконец, нашел давно желаемого врага.

Епископ, все это время словно бы дремавший, извлек из широкого рукава колокольчик и зазвонил, призывая стражу. Несколько пришедший в себя Такова-Селяви закричал:

– Омон! Ко мне!

Куткомбьен, добравшийся до открытого окна, высунулся по пояс и воззвал:

– Братья мои! Ко мне!

И что вы думаете? Все призванные не замедлили явиться. Поскольку им было одновременно приказано: «Взять их!» – но не уточнили кого, то слуги епископа, стражники герцога и кающиеся Куткомбьена бросились друг на друга.

Кабинет, прямо скажем, не был рассчитан на пребывание такого количества людей, даже в состоянии покоя. А теперь они находились вовсе не в покое. Поэтому свалка быстро перенеслась и на близлежащие комнаты, и на коридоры, и на лестницу.

В целом это напоминало картину Вокзаллы – мира посмертного блаженства в представлении жителей далекого Бродиланда. Когда толпа героев в закрытом помещении бессмысленно и беспощадно месит друг друга. Посередине же происходило то, что мне за всю богатую событиями жизнь видеть не приходилось. Поединок магов. (То есть магов я повидала – и добрых, а больше злых, – но они попадались как-то поодиночке.)

Поскольку Сорти (Сортиария? Сортилега?) и брат Удо отбросили всяческую маскировку и применяли свой гламур исключительно в боевых целях.

При всей многогранности талантов викария, употребить их на практике оказалось трудновато. Огонь загасили, кровушки попить и попасть под его власть никто, кроме епископа, не успел, а иных жидкостей поблизости не наблюдалось.

А вот у его противницы стихия была одна. Зато воздух кругом имелся. Недостаточно, правда, из-за скопления народу, но его хватило, чтоб поднять и швырнуть в брата Удо бывшие в наличии стулья, кресла и прочую мебель. Не сдвинулись только кресло, в котором сидел епископ – слишком уж было тяжелым – да по той же причине стол, за коим столь благостно начиналось заседание.

Избитый мебелью викарий, однако, не растерялся. Из рукава у него словно выпрыгнул ножичек. Я поневоле приготовилась отражать удар. Но брат Удо вовсе не собирался метать клинок в Сорти или кого-либо из нас. Он быстро полоснул себя лезвием по ладони. Поначалу я невольно вспомнила своего давнего соратника Рыбина Граната Кагора, каковому восточный воинский кодекс запрещал вступать в бой, покуда не будет пролита его кровь. И в случае чего он обязан был перед поединком порезать сам себя.

Но не тут-то было! У брата Удо в запасе было иное оружие, чем меч восточного единоборца, – магия крови. Багряная струя брызнула из располосованной ладони. Ну, кто мог знать, что в этом бледном, заморенном с виду человеке окажется столько крови? Тем более что он ею делился регулярно. И брызги не падали, а летели, и на лету превращались в искры, такие же багряно-красные, как породившая их кровь. Судя по тому, как завизжали и завопили те, в кого искры попали, обжигали они по-настоящему.

Сорти сумела увернуться, и сноп искр, адресованный ей, попал на портьеру. Я, догадавшись, к чему это приведет, швырнула метательный кинжал, срезавший портьеру с креплений, а Гверн, подцепив мечом (опять использовав его не вполне по назначению), выбросил пылающую тряпку на улицу. Вопли снизу свидетельствовали, что упала она не на пустое место. Но лучше так, чем пожар в помещении.

Люди, на которых попали огненные капли, корчились, как грешники в Тартарарах. Но темпестария Сорти оставалась невредимой. А когда Гверн распахнул пошире и без того открытое окно, лицо ее осветилось радостью. Она размахивала руками, в одной была зажата подвязка, в другой – вывернутый чулок. В иное время это выглядело бы как сцена из ярмарочного фарса. Но сейчас мне было не до смеха. Я помнила, что значит слово, которым назвал ее брат Удо.

Темпестария.

Вызывающая бурю.

Когда мы прибыли к епископской резиденции, небо было ясным, никаких признаков приближающейся грозы не наблюдалось. Однако истинного мастера своего дела это не должно было остановить. Бури нет – Темпестария сделает бурю.

Викарий, без сомнения, тоже это понял. Выпускать из себя кровь до бесконечности он не мог, но оказался способен еще кое на что. В его репертуар входила стихия огня, в чем мы уже имели несчастье убедиться. И, к сожалению, до меня слишком поздно дошло, что металл также закаляется в пламени. Для того чтобы подчинить тяжелый меч, как у Гверна, вероятно, чар брата Удо и не хватило бы, а вот рапиру случившегося рядом Куткомбьена викарий выдернуть сумел.

– Берегись! – крикнула я, пока Сорти свершала у окна свои чулочно-носочные манипуляции. Однако рапира уже летела к ней через всю комнату.

Я вскочила на стол и отбила удар мечом. Однако заклятый клинок не упал на пол, а вновь устремился на меня.

Если брат Удо вздумал меня напугать фехтованием без фехтовальщика, то здесь он просчитался. В МГБ был такой магический тренажер для охранников, и Финалгон нас на нем гонял без всякой жалости. Приходилось отбивать летающие мечи, ножи и топоры, и рапира ничего оригинального в этом свете не представляла.

Пока я отбивалась, Гверн лишал сознания подвернувшихся ему не то епископских, не то еще чьих-то охранников, сам епископ, с трудом поднявшись с кресла, сомнамбулически теснил всей своей массой герцога Такова-Селяви, а Сорти продолжала совершать свои манипуляции. И досовершалась.

В распахнутое окно ворвался совершеннейший ураган, сметая все и вся на своем пути. Я едва успела соскочить со стола.

– Буря! Скоро грянет буря! – радостно вопила Сорти. И действительно, за окнами становилось темно от собравшихся туч.

Ну, не дура ли? Ради мимолетного торжества она позабыла, что где буря – там дождь (если только мы не в пустыне), а вода – это стихия ее противника.

Он тоже это смекнул, протягивая навстречу окну бледные изможденные руки. На левой кровавым цветком алела рана.

Ураган гулял по особняку, руша мебель, срывая ковры и гобелены, разбрасывая ценные и бесценные бумаги. На ногах, кроме враждующих магов, оставались, кажется, только мы с Гверном. Каждого из нас посетила удачная мысль забить в пол меч и уцепиться за него, как за якорь. Тем более что мне уже не надо было отбиваться от рапиры – ее тоже смело.

– Воды! Воды! – взывал к небесам брат Удо.

– Пусть сильнее грянет буря! – перекрывал его призыв голос заклинательницы.

Все кругом объяла тьма. И во тьме раздался ужасающий грохот, и молния осветила царящий в особняке разгром, меловое лицо брата Удо и горящие вдохновением глаза моей недавней прислужницы.

– Сюда, огненная стрела! Ко мне! – скомандовал викарий.

И огненная стрела прилетела. Ворвавшись в окно, она устремилась в грудь брату Удо, и он уцелел лишь потому, что спрятался за перевернутым столом. Молния ударила в каменную стену, с которой до того были сорваны ковер и деревянная обшивка, и запечатлелась в ней звездообразной трещиной.

– Хрен тебе, а не огненная стрела! – расхохоталась Сорти. – Молния полна огня, но принадлежит стихии воздуха!

И, повинуясь манию ее руки, молнии хлыстами забили в окно, стремясь достать викария. Тот пиявицей извивался по полу, уворачиваясь от каждого удара. И удары уходили вхолостую, заставляя дом содрогаться, словно при землетрясении.

Казалось, служителю Края света не уйти от возмездия. Я заняла позицию у дверей, Гверн – у окна, дабы перекрыть выходы, и Сорти была готова пришибить противника всеми имеющимися в ее распоряжении способами.

Но все мы недооценили брата Удо. До сих пор я только слышала, что отдельные маги способны выстроить собственный портал для передвижения в пространстве. Обычно к этому опасаются прибегать даже самые сильные волшебники, ибо дело сие требует огромных затрат энергии, и малейшее пренебрежение техникой магической безопасности способно привести к сильным разрушениям и многочисленным жертвам, как это произошло в храме Края Окончательного, разрушенном магом Анофелесом. Ядрена Вошь, если брат Удо имел отношение к ордену Края, даже к отпавшей его ветви, он обязан знать про этот случай! Но это его не остановило.

Освещенное молниями пространство склубилось за спиной скорчившегося на полу викария, и загустело. Мне не раз приходилось путешествовать через магические врата, но все они были официальными порталами МГБ или других солидных организаций, и ничего подобного мне видеть не приходилось. Как будто в воздухе образовался длинный, непредставимо длинный коридор. Я понятия не имела, куда он вел, но мне показалось, что на другом конце коридора различимо звездное небо, и на его фоне – высокая башня, далекая от архитектурных изысков Монферрана Кобелье.

Викарий поднялся на ноги. Казалось, образовавшийся портал не отнял у него силы, а наоборот, придал их.

– Все из-за тебя, проклятая! – каркнул он. И странно, слова его были обращены не к противнице по магической дуэли, а ко мне. Он вел себя так, будто сегодня первый раз меня увидел. Глаза его были провалами в ничто, а рана на руке – разверстым ртом. И рот этот выплюнул новую порцию крови, протянувшуюся ко мне по воздуху багряной лентой.

Но Гверн метнулся от окна, став на пути у кровавой петли, и петля захлестнула его.

– Пусти его, сволочь! – заорала я и бросилась, чтобы перерубить кровавые путы, но Сорти, оттолкнув меня, вновь швырнула молнию.

Черная клубящаяся тьма упала на викария с Гверном, и поглотила их. Молния ударила в пустоту. И этот удар стал завершающим. Особняк больше не мог выдерживать разгула стихий в своих стенах. Стены сложились, словно картонные, и крыша рухнула, ломая перекрытия.

Последнее, что я помню – как меня хватают, выволакивают и несут по воздуху. Молва не лгала – ведьмы умеют летать. Даже и без летательных аппаратов. Правда, невысоко и недолго, но умеют. Ну почему очередной эпизод из моей жизни обязательно должен заканчиваться полетом?

– Пока герцог находится на излечении, Старший Брат Сомелье вступил в переговоры с его супругой. Герцогиня Такова-Селяви – дама исключительно разумная и понимает, что при данных обстоятельствах лучше пригасить амбиции и пойти на сотрудничество с премьер-министром.

Мы с Камамбером сидели в общем зале «Бобра и козла». Никто не обращал на нас внимания. Обстоятельства и впрямь были не те, при которых обращают внимание на внешние приличия.

На месте Дома-у-Реки зияла воронка. Пострадало множество народу, но среди живых, мертвых и полумертвых тел, найденных на месте катастрофы, не было найдено ни брата Удо, ни Гверна.

Сорти, вытащив меня из дома, скрылась бесследно. Оно и понятно – при любом раскладе ею бы занялся Благой Сыск. Бежал из города и ее муж, очевидно предупрежденный ею заранее, до того как мы покинули отель дез Инсект.

Епископ скончался от полученных травм, впрочем, его и до того вряд ли можно было считать вполне живым. Неизвестно было, выживет ли граф Куткомбьен. Ранения и ожоги получил и герцог, но тут лекари заверяли, что есть место надежде. Меньше всех из недавних заговорщиков пострадал дю Шор. На него рухнула балка, но у шевалье оказался удивительно крепкий череп.

Воспользовавшись всеобщим замешательством, премьер Сомелье ввел в Моветон войска. Все ключевые посты в провинции заняли его люди. Камамбер, благополучно смывшийся до того, как дом рухнул, не пострадал, и теперь рассказывал мне о последних событиях.

– Новый епископ считает, что для укрепления морального духа горожан будет полезен показательный процесс над ведьмой. Тем более что ведьма у нас имеется в лице прекрасной Вальмины. Разрушения в городе, правда, устроила не она, но кому есть дело до таких тонкостей? Во всех отношениях она прекрасно подходит. Равиоли настаивает на ее выдаче Гран-Ботфорте, но кто станет его слушать? Если Папарацци нужна их вендетта, пусть сами приезжают. Мятежные дворяне во главе с дю Шором присягнули Сомелье, а Монбижу, в одночасье лишившаяся сторонников, предпочла отставить месть в дальний угол и отдать руку банкиру Фердикрюгеру. Что еще... Ах да, лорд Тремор. Его светлость решил не арестовывать его. Будет гораздо интереснее сообщить о его тайном пребывании в Шерамуре главному политическому противнику Тремора лорду-канцлеру Снупи. А тот изыщет способ, как употребить компрометирующие материалы с наибольшей пользой. Нам не нужна сейчас война с Кельтикой, говорит Старший Брат, нам нужно лишь, чтоб это островное королевство не стало империей. Не правда ли?

Я не ответила, как не отвечала весь вечер. Камамбер этого не заметил, как не замечал весь вечер.

– В этой связи представляется, что следующая ваша миссия будет в Кельтике. Старшему Брату удалось перекупить слуг герцога – Кор де Балета и Коруса Лайна, обеспечивавших связь заговорщиков с Кельтикой. Через них мы доведем нужные сведения до канцлера. Но этого, разумеется, недостаточно. Нужно, чтобы кто-то контролировал действия агентов на месте, и кроме того, вы можете появиться при дворе Биллиарда...

Настал момент, когда сохранять молчание уже не имело смысла.

– Послушайте, Камамбер, вы и впрямь думаете, что я стану исполнять ваши миссии? А ведь не производите впечатления дурака.

– Но наша обязанность – спасти Шерамур!

– Это ваша обязанность. А моя – спасти мужа. Я его втравила в эту историю со шпионажем, мне его и выручать.

– Но у вас контракт!

– Верно. По этому контракту даже смерть не является уважительной причиной для разрыва договора. Но ею может служить пункт «обстоятельства неодолимой силы». Я думаю, бесследное исчезновение одной из сторон под действием враждебного колдовства вполне подпадает под это определение. Так что я вправе расторгнуть контракт, не возвращая аванса. Это вам любой знающий юрист подтвердит.

Камамбер выглядел озадаченным.

– Кроме того, продолжала я, – эта сделка с самого начала была недействительной.

– Как?

– Ни в одной стране сделка не считается совершенной, пока ее не обмоют. Ваш отец Батискаф пренебрег этим правилом, обязательным для всего цивилизованного человечества, сознательно или нет – вам решать. А теперь прощайте, шевалье, мне пора покинуть сад Шерамура.

Не дожидаясь, пока он ответит, я встала из-за стола и покинула гостиницу. До отъезда следовало посетить отель дез Инсект. В пустующем доме еще оставались мои вещи, и среди них те, что дала мне при последней встрече Баба-Яга – яблочко па тарелочке и клубок ниток.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ, ГОТИЧНАЯ

ОБСТОЯТЕЛЬСТВА НЕОДОЛИМОЙ СИЛЫ

Открыта ночь

Тебе,

Увидишь ты

Края,

Им нет

Края.

Настя Полева.

Марш плывущих Офелий

...Ясно было одно: задерживаться в Шерамуре никак нельзя. И ради Гверна, и ради спасения собственной шкуры. Старший Брат мог не согласиться с теми доводами, которые сломали моего оппонента в «Бобре и козле». По этой же причине я не могла воспользоваться единственным известным мне магическим порталом в Шерамуре – он находился в Парлеве, а там агентура Сомелье запросто бы меня опознала. Так что нужно было сматываться традиционным способом.

Настроение было – хоть самой в служители Края поступай. Ведь не хотел же Гверн соглашаться на эту шпионскую миссию, а я его уговорила. И что нам в Волкодавле не сиделось?

Кстати, мысль о том, чтоб вписаться в орден Края и благодаря этому отыскать следы брата Удо, а вместе с ним и Гверна, мне приходила – до того, как я связалась с Бабой-Ягой по ее прибору. Она пообещала провести розыск по своим каналам и сообщить при встрече. Встречу же она назначила в приморском Дикополисе.

Я отплыла из порта Моне, и призраки древнего короля Баллона и его дочери не тревожили меня. Теперь не надо было прикидываться знатной поволчанкой и соблюдать реноме. Поэтому, прибегнув к кое-каким старым связям, я присоединилась к контрабандистам, переправлявшим беспошлинные товары в порты Радужного моря. За время перехода не случилось ни одного шторма, а ветер был попутный. Должно быть, недобитые шерамурские ведьмы поспособствовали. Не тревожили шхуну «Реприманд» ни пираты с острова Флеш-Рояль, ни броненосцы Заморской Олигархии, ни легендарные чудовища вроде Чуда-юда рыбы Фиш. И все же переход был достаточно долгим, чтоб справиться с растерзанными чувствами и собраться с мыслями.

В интриге, на которую нас подписал отец Батискаф, с самого начала ощущалось несколько уровней. И многого квадратист нам не открыл. Оно и понятно – никто не станет сообщать лишнего агентам, работающим по найму. Вопрос в том, скрывал ли он какие-то тайны от своих коллег и начальников. Были, были там подводные течения... быть может, две ветви одного ведомства соперничали друг с другом? Теперь я жалела, что не поговорила как следует с Камамбером. Следовало не предаваться тоске и печали, а вытрясти из него все, что ему известно. А сейчас уже поздно.

Далее. Может, мне померещилось, но было у меня чувство, что Финалгон пытался о чем-то намекнуть... или предупредить? И тут снова вставал вопрос о степени участия МГБ в шерамурских интригах. Господин Голдман в качестве мировой закулисы – предположение, конечно, нелепое, но не невозможное. Кто-то же меня сдал отцу Батискафу... или Сомелье?

Тут меня посетила идея еще более бредовая. А если Финалгон намекал не на свое начальство, а на своих сородичей, с которым вроде был в контрах? Высокие эльфы, в отличие от не в меру активного Маленького Народца, вроде бы от вмешательства в текущие дела устранились, живут себе на закрытом острове Нефигассе, и ничто их не волнует... Но кто может знать, что замышляют эльфы? Только сами эльфы. Короче, если Баба-Яга мне ничего полезного не скажет, надо продвигаться в СТГ, благо это не слишком далеко от Дикополиса, и трясти Финалгона. Даже если ради этого придется связываться с магом Абрамелином и просить, по старой памяти, одолжить дракона. В конце концов, Гверну же он его одалживал?

Тут мои мысли, сделав полный круг, снова вернулись к Гверну. Нет, решительно не стоит предаваться самоедству на тему: «Зачем, зачем мы не отправились на Флеш-Рояль?» или «Зачем он решил вернуть меня, когда я от него ушла?» Смысла в этом никакого нет. Главное, что меня мучило – незнание, жив ли он. Хотя Гверн не из тех людей, что легко позволят себя убить. А вот заколдовать... тут опасность гораздо больше. Поэтому я и отправляюсь на поиски. В сказках, как правило, принцы расколдовывают принцесс, но здесь не сказка, а суровая реальность. Если мне удастся спасти Гверна, я больше не стану с ним ссориться. (Хотя ссоры всегда начинал он, а не я. И сцены ревности тоже устраивал он!) И даже согласна каждый день слушать про осаду Фриценшвайна...

В таком настроении я и высадилась в Дикополисе, портовом городе некогда одной из процветающих колоний Перворимской империи, ныне перебивающимся осколками былой славы. Осколков было много, а также и обломков. Мраморные плиты и колонны, которые не смогли вывезти на продажу по причине дефектности, валялись на улицах, подпирали собою городские стены, либо лежали на дне бухты. Их оплетал плющ (те, что на поверхности) либо водоросли (те, что в море), по ним сновали ящерицы и крабы, и солнце накаляло их так, что ходить по мостовой, оставшейся с древних времен, можно было только в башмаках на толстой подошве или в подкованных сапогах.

Масличные деревья и кипарисы заполняли окрестности вплоть до самого горизонта. В другое время я нашла бы это красивым, но при нынешних обстоятельствах красоты меня не прельщали. Мне даже мрамор казался изъеденным паршой и потускневшим. И если это было не так – все равно, город находился в упадке. И вряд ли виной тому была гибель империи. В конце концов, империи приходят и уходят, а коммерция остается. И долгое время после того, как память о последнем из перворимских императоров обратилась во прах, Дикополис процветал за счет торговли. Но тут на беду случилась затяжная война между могущественными местными домами судовладельцев Янаки и Ставраки. Пока она продолжалась, приподнялся, как на дрожжах, Союз Торговых Городов, и большинство кораблей из Шерамура, Гран-Ботфорте и Кабальерры устремились туда. Дикополис остался перевалочным пунктом, куда суда заходили за пресной водой и провиантом.

Об этом мне рассказали во время плавания на «Реприманде», и, сойдя на берег, я увидела, что моряки, в виде исключения из общего правила, не солгали. Но изучать местные достопримечательности я не собиралась. Пока мой путь лежал к таверне, указанной Бабой-Ягой. Фамилия владельца была, если не ошибаюсь, Лапсердаки. Связь была очень плохая, с помехами, так что я могла расслышать неверно. Конечно, яблочко, врученное мне, было мобильнее традиционного хрустального шара, но имело существенный недостаток – оно портилось, а потом и вовсе высохло, и пришлось его выбросить. А без яблочка тарелочка не работала. Так что я понятия не имела, прибыла ли уже Баба-Яга и где она находится.

Ничего, Дикополис не похож на город, где целенаправленно борются с колдовством. Наверняка здесь имеются какие-нибудь маги-волхвователи, а при них – средства связи.

В порту мне указали дорогу к таверне Лапсердаки и даже предложили проводить – за плату, разумеется. Но я отказалась. Не то чтоб мне было жалко денег (пока что их было у меня достаточно), просто ни с кем пока не хотелось разговаривать, а местные жители отличались повышенной болтливостью.

Миновав полуразрушенную триумфальную арку императора Дваяна, я свернула на улицу, которая если и была когда-то замощена, то камень порастаскали еще до того, как возникла Второримская империя. Сейчас по ней гнали коз, и раскаленная пыль садилась на мои сапоги, залатанную куртку и штаны. Наряды, пошитые в Мозетоне, там и остались, полагаю, Фердикрюгер их перепродал. Хорошо хоть отпала необходимость изображать благородную даму. Больше ничего хорошего в сложившейся ситуации я не видела.

Таверна обнаружилась по устойчивому запаху жареной рыбы, валившему, из распахнутых дверей вместе с кухонным чадом. Толстый носатый мужик, поросший курчавым волосом, высунулся из кухни, когда я вошла.

– Лапсердаки?

– Лапсердаки, Лапсердаки, – подтвердил он, вытирая жирные руки о засаленную тряпку, подхватывавшую его пузо.

– Баба-Яга здесь?

– У нас такого не подают! – с оскорбленным видом заявил он, как будто я потребовала какой-нибудь наркотик.

– Дракона мать! Это не дурь! Не еда и не выпивка! Это женщина... такая... на одной ноге... еще по воздуху летает...

Он нахмурил мохнатые брови, потом стукнул себя ладонью по лбу.

– А! У нас се называют Дудоле. Она здесь бывает, да. Но сегодня она не заходила.

Это было не лучшее известие, и на миг я задумалась о том, не разнести ли мне всю эту халабуду. Лапсердаки, верно, угадал мои намерения, и поспешно спросил:

– Может, обед?

– Ну давай обед.

– Сейчас будет, кирия!

– Что? А, и выпить принеси.

Я даже не спросила, что здесь подают, хотя обычно подхожу к выбору блюд со всем возможным тщанием. Ни за что бы прежде не подумала, что способна дойти до такого состояния!

Впрочем, можно было и не спрашивать. По запаху ясно было, что дежурным блюдом здесь является жареная рыба. Так оно и оказалось. Лапсердаки суетился вокруг стола, восклицая: «Барабуля калимера!» – что-то унося, что-то притаскивая, а я сосредоточенно жевала рыбу, запивая ее местным вином. Еда была ниже качеством, чем та, к которой я привыкла в последние месяцы, винишко тоже было так себе, ненамного лучше бухано-трескавского. Оно, может, и к лучшему. Шерамурские разносолы встали бы у меня сейчас поперек горла.

Дракона мать, что же делать, если Баба-Яга не появится? Я и так уже потеряла невесть сколько времени, заботясь о собственной безопасности. Я снова стала размышлять о том, чтоб разыскать если не дипломированного чародея, то хотя бы колдуна, чтоб связаться с Абрамелином. Гверн поступил именно так, когда искал меня, и Абрамелин ему помог, хотя был с ним незнаком. Возможно, и мне стоило отринуть всякие сомнения и обратиться к старику с самого начала.

Кстати, судя по событиям прежних лет, старый маг сам за мной приглядывал, и в случае глобальных неприятностей находил способ послать весточку. Отчего теперь он этого не сделал? Ну, я понимаю, в Шерамуре – Благой Сыск, борьба с колдовством, магия поставлена под правительственный контроль, и все же – почему он не изыскал возможности?

Я не допускала мысли, что Абрамелин меня предал – стар он был для предательства, но именно потому, что он стар... неужели и с ним что-то произошло?

Заливая мрачные думы, я приложилась к большой глиняной кружке (в империи из такой бы хлебали пиво, но здесь край был не пивной). И в этот миг сквозь общий гомон послышался мерный стук.

Затем кто-то тяжело опустился на скамью напротив меня. Хотя к этому времени в харчевню заходило немало посетителей, никто из них подсесть ко мне не решился.

Мне захотелось выругаться, но я сдержалась. Точного времени мы не назначали, а добираться из Поволчья ей было не ближе, чем мне из Шерамура. Поэтому, оторвавшись от кружки, я ограничилась тем, что буркнула:

– Дудоле, значит?

Она бросила меня тяжелый взгляд из-под платка, надвинутого по самые брови.

– На юге меня называют Дудоле или Дивожена, на севере – Лоухи или Варма-Ава, на востоке – Хосэдэм или Охин-Тенгри, на западе... на западе я не бываю.

Нашла тоже, кого удивить множеством рабочих имен. Если б я свои вздумала перечислять, это бы продлилось если б не до утра, так до полуночи. Но я не для того тащилась за два моря.

– Удалось что-нибудь узнать?

– Это как посмотреть... Разговор у нас будет непростой, поэтому я сперва пообедаю с дороги.

Возразить было нечего. Она окликнула Лапсердаки, и, пока трактирщик выполнял заказ, я спросила:

– Кстати, почему ты выбрала именно эту харчевню? Она что, славится какими-то особыми блюдами, или у тебя другой интерес?

– Место удобное, – пояснила Баба-Яга. – На окраине, рядом с горами. Я же не пешком сюда добираюсь, ты, верно, и сама смекнула. А тут в горах поблизости есть подходящая посадочная площадка.

Тут принесли рыбу и вино, и Баба-Яга набросилась на еду. Я молча смотрела, как она ест.

Выглядела она в точности так же, как при нашей последней встрече в Волкодавле. Ну, хоть что-то в этом мире остается неизменным.

– Что ты меня глазами сверлишь? Сама, небось, уже нажралась от пуза, а я из рейса, – Баба-Яга сделала большой глоток. – В Бухано-Трескаве хоть и кислятину делают, но, по крайности, смолу в вино не добавляют... Короче, внимай сюда. В Волкодавле дела такие. Регент наш, Иван-Царевич, застукал супругу, Милену Неможную, в самом неприличном виде с управляющим своим, Ванькой-ключником. И заявил, что разных там Змеев и Кащеев да рыцарей чужеземных он терпел, но холопа – никогда. «Вот до чего ты меня довел!» – кричала Милена на весь дворец, но ее никто не слушал. Эконома в качестве акции устрашения регент наградил двумя столбами с перекладиной, а царевну отослали к отцу. В общем, разлучил Ванька-ключник регента с женой...

– Ну, Ванька был жук еще тот, – я вспомнила, как он подсунул графу Бану царскую водку взамен обычной. – Однако Милена – она ж верховная жрица. Как же Иваи-Царевич на конфликт с волхвами пошел?

– А Иван жречеством очень недоволен. Вроде как допустили распространение ереси, которая привела к гражданской розни. И вон он какой финт выкинул: выпустил из темницы Траханеота Рыдальца под подписку о гражданском повиновении и позволил заволчанам исповедовать собственную религию, при условии что они присягнут волкодавльскому государю в лице его наместника.

– И они согласились?

– А старцу Траханеоту и его последователям эта гражданская война тоже, в общем, надоела. Ну, они воеводе Бану и присягнули. Так что у нас сейчас в столице позиции жречества ослаблены, в свете появления альтернативного жречества.

– Ну вот, стоит на пару месяцев отлучиться – а у вас уже перемены глобальные. Но, хотя это очень интересно, какое отношение имеют религиозная реформа в Поволчье и семейная драма Ивана-Царевича к моим делам?

– Имеют, имеют. Только это присказка, точнее, пролог к присказке. Видишь ли, есть все основания считать, что Иван-Царевич уже давно замыслил одним махом избавиться от супруги и покончить со смутой в государстве. Но сделать этого без предварительной подготовки не мог. Милена все же не абы кто, а дочь господаря. Ей обида – господарю оскорбление. А за оскорбление, сама знаешь, кровью платят. Обычно чужой. Вот Иван и послал меня в Бухано-Трескав разведать, каково там положение, на предмет возможной агрессии со стороны господаря.

– Вы же с Миленой вроде как подруги, – с сомнением произнесла я.

– Ну, когда это было. Опять же, долг перед отечеством превыше... и некоторые мои изобретения Иван-Царевич проплатить обещал... И, убедившись, что вторжения из Бухано-Трескава не будет, Иван срочно развелся, и нынче подыскивает себе более перспективную супругу. Рассматриваются кандидатуры гонорийской королевны Йадвиги, Главснаб Бабаевны, дочери Верховного Бабая Суверенного Оркостана, и герцогини Фриценшвайн (при последнем имени я вздрогнула). Но не исключено, что Иван-Царевич преподнесет нам какой-нибудь совершенно неожиданный вариант.

– Это, как я понимаю, была присказка. А теперь должно воспоследовать главное. То, из чего регент заключил, что может не опасаться нападения господаря.

– Верно. Только у меня горло пересохло. Лапсердаки! Лапсердаки! Еще вина! – пронзительно заорала Баба-Яга и благочестиво помянула верховную богиню Поволчья – Ядрену Мать, из чего я заключила, что сама она, как бы критически не высказывалась о волхвах, к последователям Матрицы не принадлежит.

– Пока что во всем, тобою рассказанном, я вижу лишь один положительный момент, – пробормотала я, глядя, как хозяин харчевни с кувшином в руках лавирует между столами. – Господарь Бухано-Трескавский потерял-таки винную монополию в Поволчье.

– Это намек? – Баба-Яга выхватила у Лапсердаки кувшин и плеснула в кружку мне, потом себе.

– Не увлекайся, – предупредила я. – Мы еще с присказкой не закончили, а у нас еще сказка впереди.

– С присказкой как раз закончили. И сейчас ты поймешь, что к чему. Ты когда-нибудь бывала в Бухано-Трескаве?

– Нет. Зачем? Это же задворки Ойойкумены.

– Вот именно. Если какой-то местности все время внушают, что она задворки, там могут сильно обидеться. Тем более что там и собственные болячки имеются. Например, Сильватранса.

– Что-то я такое слышала. Это нечто вроде Заволчья по отношению к Поволчыо.

– Вот тут ты ошибаешься. На Заволчье ни одно постороннее государство не претендует. Даже если орки и сунутся с набегом, то тут же и сваливают.

– Еще бы. В тамошние леса если армия зайдет, так сразу заблудится.

– Вот. А Сильватранса – это такая спорная территория между Бухано-Трескавом и Токай-Гуляшем. Еще, помнится, на нее империя посягала, и султан Сумамед, отец Учкудука нынешнего, но это давно было. При прошлом господаре Сильватрансу присоединил Бухано-Трескав, и тут они отыгрались. Вроде как если мы задворки Ойойкумены, то Сильватранса – наши задворки. А сейчас... – она сделала красноречивую паузу, вновь припав к кружке. – Сейчас Сильватранса почитай что отложилась. И Бухано-Трескаву, после неудачных для него столкновений с Учкудуком, впору задуматься о собственной обороне.

– Выходит, произошло то же самое, что у Поволчья с Заволчьем. За исключением того, что Иван-дурак оказался поумнее господаря и сумел договориться с инсургентами.

– А неправда твоя! Старец Траханеот, предводитель бунтовщиков заволчанских, какую бы ересь он ни нес, – человек понятный. Жители Волкодавля мед-пиво с ним пили, морду ему били, знают его как облупленного. А вот что происходит в Сильватрансе, сказать в точности никто не может. Хотя слухов ходит множество.

– Ну так доведи до моего сведения.

– Прежде всего, в Сильватрансе и раньше было какое-то сильное колдовство. Древнее, темное, мрачное, как бы это выразиться... – она пощелкала пальцами.

– Готичное?

– Вот-вот, это самое слово. Но считалось, что всех этих стригоев и талтошей, колдунов ихних, повывели...

– Ох, слышала я эту песню в Шерамуре. И убедилась, что это дело не задушишь, не убьешь.

– И здесь ты не совсем права. Там не то чтобы возродилось старое колдовство. Они нашли подпитку извне.

– Еретики Края Света... Мне говорили, что их эмиссары отправлялись в Бухано-Трескав. Очевидно, Фердикрюгер был еще не в курсе, что Сильватранса отложилась.

– Как ты их назвала?

– В закатных странах их именуют еретиками Края Света. Там свое учение есть, но я в нем понимаю не больше, чем в бреднях старца Траханеота про Мать и Матрицу. А на самом деле – колдуны на крови. Так что насчет подпитки ты верно подметила.

– Не ведаю, какие они там в закатных странах, а из своих путешествий вот что я вызнала. Колдуны местные, традиционные, как-то скучковались с этими, пришлыми, и что-то учинили.

– А поподробнее?

– Я туда не совалась. Мне достаточно было знать, что господарь их боится, а потому не станет затевать войну с Поволчьем. Двинется он в поход, а тут ему мало что султан Учкудук ибн Сумамед рога пообломает, так еще и сильватранские колдуны могут ударить в спину. Об этом я и доложила Ивану-Царевичу.

– Только?

– Ну, не совсем, – немного поколебавшись, ответила Баба-Яга. – Я, конечно, не летала в Торговище, главный город Сильватрансы, и в горные замки, но кое-какие слухи собрала. Говорят, им надоело быть задворками задворок. Теперь они хотят подчинить своему влиянию самые развитые страны Запада.

– И что по этому поводу собирается предпринять регент?

– А ничего. Мы не на Западе, и не развитые. То есть на самом-то деле мы еще поразвитей будем, чем во всяких империях, но они про это ничего не ведают.

– Сдается мне, Иван не проявил здесь обычной государственной мудрости. Кто знает, на что они там, в Сильватрансе, на самом деле способны?

– Может, ты и права. Жители Сильватрансы, слышала я, их поддерживают... говорят, слишком долго нас держали за самых распоследних, а теперь мы будем круче всех! У этих самых... уж не знаю, как назвать, – сила! У местных она идет от почвы, а у пришлых – от крови. И, объединившись, они получили такие варианты, каких у других магов нет. Будто бы и порталы они контролировать могут, и прочее такое... Вот когда вы через магические врата в последний раз перемещались, никаких странностей не было?

Я задумалась.

– Был сбой во времени. Но такие вещи, в принципе, возможны.

– Вот видишь! А если они еще переговоры по хрустальным шарам наловчились подслушивать? Говорила же я, что нужно разрабатывать альтернативные системы связи! У Поволчья – собственный путь! Я им еще докажу... – тут она начала развивать свои излюбленные тезисы о совмещении магии с передовой техникой, что отнюдь меня не вдохновило. Видела я эту технологию в действии, и ничего хорошего от нее не ожидала. Но если во всем остальном воздухолетчица была права?

Я снова вспомнила Финалгона. Что, если он не был замешан в дурном, но лишь догадывался о нем?

А разведка-то есть не только у Ивана-Царевича. И уж если начальник охраны Магического банка Голдмана был о чем-то осведомлен, то представители государственных спецслужб – и подавно.

Отец Батискаф...

Он покинул нас в Нездесе, возле тех самых магических врат. И собирался куда-то в этом направлении. И до того, по собственному признанию, бывал в Бухано-Трескаве. И как раз квадратист настоятельно советовал нам с Гверном обратить внимание на еретиков Края Света, хотя к заговору моветонских дворян против Старшего Брата Сомелье они вроде не имели отношения. Ядрена Вошь, какая подстава! Он с самого начала использовал нас втемную. Как там – «одна интрига накладывается на другую»? Ну, попадись мне этот квадратист... правда, возможно, еще и попадется.

Задумавшись, я не сразу сообразила, что Баба-Яга замолкла и смотрит на меня, не забывая прикладываться к кружке.

А ведь когда-то Баба-Яга самолично заявилась в «Белку и свисток», дабы предупредить нас с Гверном, чтоб мы не связывались с отцом Батискафом. Будто бы он замешан в нехорошие колдовские дела, творящиеся в Бухано-Трескаве и Сильватрансе. Что ж это получается – квадратист сам был еретиком Края Света? Тогда зачем ему нашими руками уничтожать сложившуюся в Моветоне резидентуру секты? Это как-то чересчур даже для двойного агента.

Стоп-стоп. Баба-Яга была уверена в том, что колдун в Сильватрансе и отец Батискаф – один и тот же человек. Но ведь она его вживе никогда не видела. Отца Батискафа во время нашего с ним разговора ей яблочко на тарелочке показало, а насчет четкости изображения этого прибора у меня было свое мнение, отличное от изобретательского. А во время своей шпионской миссии она того колдуна не встречала, только слышала о нем. И ей сказали, что колдун тот был монахом, уроженцем закатных стран. Но вот брат Удо, к примеру, тоже подходит под это описание. Не удивлюсь, если старшины еретиков, первоначально принадлежавшие ортодоксальному ордену Края, мнят себя особами духовного звания.

Но со всем этим, разумеется, надо разбираться на месте.

– А ты растеряна, – произнесла свой приговор Баба-Яга.

– Да. – Ответ был неожиданным для меня самой. – Я побывала во многих переделках, но ввязывалась в них исключительно из-за денег... ну, или если друзья очень попросят. А сейчас – это мое дело. Мне наплевать, колдуют там на земле или на крови, собираются подчинять закатные страны, восходные или весь мир. Но эти уроды захватили моего мужа. Он, может, и не подарок, но беда с ним случилась из-за меня. Поэтому я пойду куда угодно и на что угодно, чтобы выручить его.

– А если ты опоздаешь? Если уже опоздала?

Всю дорогу от Шерамура до Дикополиса я старалась заглушать эти вопросы, едва они возникали в моем сознании. Но вот – их задали мне в упор. И я должна была ответить.

– Знаешь, я всегда стремилась никого не убивать сверх необходимости. Но если так – я постараюсь, чтоб от помойки под названием Сильватранса осталась одна большая горелая яма.

– Тебя ведь не учили волшбе.

– Нет. Зато учили многому другому.

– Скорее всего ты свернешь шею и свалишься в ту самую яму.

– Неважно. У принцессы век должен быть недолог. Я и Гверну всегда это говорила. Старая ведьма – это достойно и почтенно. Но что может быть смешней и нелепей состарившейся принцессы?

Мне стало неловко от того, что я впала в подобную пафосность, и я умолкла, сделав вид, что пью. На самом деле пить мне совсем не хотелось. Довольно уже было на сегодня. А вот Баба-Яга так не считала. Она салютовала поднятой кружкой.

– Добро тебе! И посмотрим, кто сильнее – ты или эти кровопивцы из Трансваа... Трансильва... тьфу ты! Сильватрансы, вот. Выпьем за это!

– Уймись. – Я осознала, что еще не спросила ее о самом существенном. – Скажи лучше, кто правит в Сильватрансе, после того как она отвергла власть господаря.

Баба-Яга постаралась сосредоточиться.

– А почитай что никто. Большой боярин Нераду Бобоану. До того, как Бухано-Трескав их примучил, там были воеводы. Но последний из них попал в плен к султану Сумамеду и был утоплен в бочке с рассолом. Султана разбил король Токай-Гуляша. Потом Токай-Гуляш бодался с Бухано-Трескавом за Сильватрансу. Да у них и до того такая чехарда с салочками с правителями была...

– Я тебя не об истории вопроса спрашиваю, а о нынешнем положении дел.

– А я и отвечаю. И к тому веду, что в Сильватрансе и раньше были проблемы с престолонаследием. А сейчас вроде никого из прежней династии не осталось, вот этот боярин Бобоану и выдвинулся. Только поговаривают, что недолго ему на троне сидеть, если сильной поддержки не найдет – извне или снаружи.

Ох, как это мне успело надоесть. Политические игры, приправленные черным колдовством. Хорошо хоть в Шерамуре удалось положить этому конец. Кстати, в Сильватрансе, по идее, должна действовать разведывательная сеть Старшего Брата. И за нить из этой сети стоит потянуть.

Хотя, учитывая, что я разорвала контракт с Сомелье, вряд ли ко мне там хорошо отнесутся. Пожалуй, это была неверная мысль. Ладно. Бобоану так Бобоану.

Я встала.

– Итак, следующая остановка – Торговище. Подбросишь? Надеюсь, в ступе мы уместимся.

– А вот тут – извини, подруга. У меня нынче другое задание. Я и так ради встречи с тобой уклонилась от заданного маршрута.

– Так что ж ты мне тут голову дуришь? Я сижу тут с тобой, лясы точу в надежде, что ты меня через горы перенесешь, а может, время уже потеряно!

– Ничего не могу поделать. Добирайся своим ходом.

– Что значит «своим ходом»? У меня и лошади нет – продала в порту Моне! – Я перегнулась через стол, ухватила ее за ворот и тряхнула. – Вот что я знаю – у тебя всегда что-нибудь припрятано на случай поломки ступы. Сапоги-скороходы либо еще что... Давай сюда, или... – я хотела сказать «вобью костяную ногу тебе в глотку», но тут меня посетила идея получше. – ...или я свяжусь по хрустальному шару со знакомым магом и все обстоятельства изложу открытым текстом. И если связь через хрустальные шары и впрямь прослушивается, о твоих шпионских похождениях станет известно.

Посетители харчевни таращились на нас с испугом, но вмешиваться не спешили. И правильно делали – у меня сегодня в программе не было намечено кабацкой драки.

– Сапоги-скороходы... – буркнула Баба-Яга. – Ты еще скажи «гусли-самогуды» и «скатерть-самобранка». Нету у меня ничего такого, и в заводе не было. Но я смекаю, как тебе помочь. Фуфайку-то отпусти...

Так я и сделала. И тут же пожалела об этом, потому что Баба-Яга немедленно завопила:

– Эй, хозяин!

Лапсердаки бочком приблизился к столу. Но воздухолетчица, против ожидания, не стала требовать вышибалу, дабы привлечь меня к порядку, а, понизив голос, сказала:

– Сведешь эту госпожу к бабке своей. Пусть одолжит то, на чем на сборища свои путешествует. Скажи – я велела.

– Кирия! – трактирщик прижал руки к груди. – Бабушку тревожить нельзя, бабушка старая совсем...

– Знаю, она уж сколько сотен лет как не молоденькая. А на Лысой горе я ее все ж встречаю. А откажешь – расскажу людям, почему, когда в других заведениях вино скисает или бочки лопаются, у тебя завсегда все в порядке. А как же иначе, при такой-то бабке!

– Ну хорошо... как-нибудь... когда-нибудь...

– Не «когда-нибудь», а немедленно! Сейчас. Вот все вместе и пойдем. Мне все равно возвращаться. Скажи подручному, что в погреб за вином спустишься, а мы – за тобой.

Лапсердаки, вздохнув, поплелся исполнять сказанное, а Баба-Яга двинулась к двери за стойкой. Без сомнений, она хорошо знала заведение. Теперь понятно было, почему я не заметила, как она вошла – появилась Баба-Яга не с улицы. Расплачиваться за выпитое-съеденное она и не подумала, я же бросила деньги подбежавшему слуге. Может, перед Бабой-Ягой Лапсердаки и был в долгу, а передо мной – нет.

В задней комнате трактирщик, кряхтя, откинул крышку над входом в погреб и полез вперед. Фонаря или свечки он с собой не прихватил, оставалось надеяться, что путь ему известен.

Баба-Яга спускалась по лестнице не так уверенно, как шествовала по полу – костяная нога мешала, да и выпитое давало о себе знать. Она вынуждена была ухватиться за мое плечо. При этом она бормотала:

– Ничего, старая Ламья не подведет...

– Ламья? – мне, кажется, приходилось слышать или читать это имя. Только звучало оно несколько по-другому. – Так ведь ламии, говорят, людоедки.

– Клевета! Ну разве что в молодости, по глупости. Они когда-то мужиков красотой своей завлекали, может, когда в порыве страсти и не сдерживались. А сейчас... чем ей людоедствовать? У нее и зубов-то нет...

Похоже, монстры становятся на стезю добродетели, исключительно потеряв способность к порокам, подумала я, вспомнив вампира Генриха, обратившегося к праведности по причине инвалидности.

Мы проследовали за трактирщиком через винный погреб. За титаническими бочками и амфорами, покрытыми пылью, обнаружилась еще одна дверь. За ней начинался ход, вполне удобный и утоптанный. Не иначе контрабанда процветала в этих краях еще со времен Перворимской империи.

– Ты ниток клубок, что я тебе дала, не выбросила? – осведомилась Баба-Яга.

– Нет. Хоть и не понимаю, зачем он нужен.

– Не выбрасывай ни за что! То магия направления, древняя, проверенная...

– Ты же древней магии не признаешь, за техническую ратуешь.

– Не все из наследия предков следует отбрасывать. Некоторые говорят, чтоб верный путь определить, лучше гайка подходит, особливо семигранная, но шерсть для больших расстояний выгодней. И шерсть там наговоренная, да особо намагниченная...

Все-таки она перебрала. Как она в таком состоянии ступой управлять собирается? Хотя, с другой стороны, тарелочка же сработала... И что-то еще нужно было у нее спросить. Что-то важное.

Над нами забрезжил неверный отсвет звезд. Ход из подземелья вел наверх.

– Мы выбрались за городскую стену, – пояснил Лапсердаки.

Я помогла Бабе-Яге подняться на поверхность и огляделась. Тропинка, на которой мы стояли, разделялась на две. Одна вела в горы, другая скрывалась между черными кипарисами.

– Мне туда, – Баба-Яга кивнула в сторону горной тропы.

– Погоди! – я вспомнила, что хотела узнать. Еретики Края завладевали человеческой волей, заставляя людей пить кровь. Как показали события в Доме-у-Реки, согласие было не обязательно. – У тебя нет какого-нибудь талисмана, позволяющего узнать, не подмешали ли кровь в питье?

– Ну, все тебе отдай! Тарелку ей, ступу, клубок, и все за бесплатно! А теперь еще талисман! Нету у меня такого индикатора! – Баба-Яга снова начала показывать свой пакостный характер. А мне не хотелось напоминать ей, что из всего перечисленного у меня имеется лишь клубок. В конце концов, она и впрямь помогла мне бесплатно. Ну, почти. Если она шпионила на правительство Волкодавля, то наверняка извлекла из беседы со мной полезную информацию.

Я не стала ее задерживать, и она затопала вверх по склону, и уже почти скрылась за высокими валунами, когда обернулась и крикнула:

– Только помни: кровь людская – не водица!

А то я без нее этого не знала, да.

Но воздухолетчица уже исчезла, устремившись к своей скрытой в скалах ступе. Мне не оставалось ничего, кроме как следовать за трактирщиком.

Ночь была душная, даже близость гор и моря не приносила прохлады. Всякая насекомая мелочь надрывалась, треща как несмазанные двери. Я шла, прислушиваясь к этому треску и ко всякому другому шороху и не забывая поглядывать по сторонам. Баба-Яга вполне могла быть в сговоре с трактирщиком (ведь она наговорила достаточно того, что можно было отнести к государственным секретам), и Лапсердаки по ее приказу столь же вероятно мог завести меня в ловушку. Не зря же Баба-Яга так старательно отрицало людоедство бабушки трактирщика.

Что я вообще, собственно, знаю о ламиях? Считается, будто они давно вымерли, уступив место вампирам, но перворимский философ Наполоний Пианский оставил нам их подробное описание. Якобы одна из этих особей завлекла его ученика с целью замужества, но философ, присутствуя на свадебном пиру, распознал в невесте нечисть и разоблачил ее. «Ты сохнешь по змее, а змея – по тебе!» – заявил он жениху и пояснил, что невеста его из тех, что именуются ламиями или эмпусами и по сути своей являются змеями с ослиными ногами, которые подвержены любострастию, а пуще всего любят человеческое мясо, потому-то и завлекают в любострастные сети тех, кого желают сожрать! Так доказывал он, несмотря на то, что невеста утверждала, будто философы болтают всякий вздор, но он не отступился, пока она во всем не призналась. Что было дальше, жизнеописание Наполония Пианского не сообщает, однако несколькими главами раньше Наполоний советует при встрече с нечистью ругать ее самыми непотребными словами, ибо это есть прямой и наилучший способ от нее избавиться (об этом я и от других слышала). Что противоречит другому эпизоду из той же книги, где философ приказал жителям города Энуреза, охваченного эпидемией, забить камнями нищего бродягу, ибо несомненно распознал в нем демона чумы – уж слишком у того для нищего блестели глаза!

Между деревьями показалось что-то белое, и это отвлекло меня от размышлений о древнем благолепии. И напрасно, как выяснилось, потому что белели не призраки и не рубахи убийц, засевших в засаде, а колонны полуразрушенного храма. Мрамор, которого я вдосталь навидалась сегодня, наверное, был желтоватым, как и у других древних строений в Дикополисе, но звезды и луна выбелили его.

Между колоннами сохранилось несколько статуй. Те, что я недавно видела в замке Тур-де-Форс, были вроде бы похожи на них – и все же совсем не похожи.

Мы вошли в перистиль. Крыша здесь не сохранилась, на мозаичном полу валялись сухие листья и всякий мусор.

– Бабуля! Бабуля! – крикнул Лапсердаки во тьму.

Какое-то время ответом была лишь тишина, нарушаемая стрекотом цикад, а потом раздалось мерное тяжелое постукивание. Так вполне могли отдаваться по мозаике ослиные копыта. Ну, посмотрим, бабуля, кто тут кого съест...

И бабуля показалась. Маленькая старушонка в теплом платке и безрукавке из овчины поверх ветхого крестьянского платья. На ногах у нее были вязаные носки, и очень сомнительно, чтоб они скрывали копыта. А стучала палка, на которую старушка опиралась при ходьбе. Вот и говори после этого, что философы не болтают чушь!

– Хайре, баба Ламья! – сказал трактирщик. – Ты помнишь Дудоле?

Старушка ничего не ответила. Ее черные глазки почти терялись среди морщин.

– Дудоле просила, чтоб ты одолжила этой кирие то, на чем ты ездишь на свои прогулки. Бабушка, одолжи, а? Дудоле, она просто так не отвяжется. А я тебе пирожков принесу. Мягких.

Похоже, последний довод оказался решающим. Ламия перевела взгляд на меня и заговорила. Зубов у нее, как Баба-Яга и предупреждала, не было. Из-за этого, а также из-за того, что язык, на котором она изъяснялась, был невероятно архаичным, я с трудом понимала, о чем она вещает. Не сразу до меня дошло, что она интересуется, куда я направляюсь.

– В Торговище.

– О! – она сморщилась, хотя при ее морщинах, казалось, куда уж больше. – Какополис!

А старушка-то осведомлена о международном положении!

– Сама знаю. Но очень надо. Срочные дела. Как это... Агапе и аластерия!

Не уверена, что я правильно произнесла слово «месть». Старушка в ответ разразилась потоком слов, из которого я с трудом выловила вопрос, откуда я взялась.

– Отовсюду. – Не люблю уточнять свои анкетные данные, если только уж очень не припрет. – Где меня по жизни только не носило! Сейчас вот с запада приплыла... – Для доходчивости я ткнула рукой в сторону заката.

– А-а-а... вилде ягд! – понимающе произнесла ламия, и это прозвучало вовсе не по-эллински.

– Ну что вы, бабушка. Совсем я охотой не увлекаюсь, вовсе даже наоборот...

Но она, не слушая меня, поспешно заковыляла в глубь храма, во тьму. Поскольку Лапсердаки не двинулся с места, вряд ли это действие стоило трактовать как отказ. Оставалось ждать.

Затем из-за древних колонн и статуй раздался звук, изрядно меня озадачивший. Нет, точно – слух меня не обманывал, это было блеянье. И цокот копыт тоже был слышен – на этот раз копыт безошибочно. Бабушка трактирщика выгнала пред наши очи большую черную овцу. И торжественно указала на нее.

Должно быть, и у древних демонов когда-то наступает маразм. А болезнь сия, как известно, не лечится...

– Бабуля, вы чего-то не поняли. Мне не шашлык нужно делать и не тулуп шить, мне необходим транспорт, чтоб срочно попасть в Сильватрансу.

Но упрямая бабка похлопала овцу по спине и поманила меня, словно бы приглашая сесть.

– Престиагара магика... – бормотала она. – Быстро-быстро!

– Вы слушайтесь, кирия, – сказал Лапсердаки. – Если бабушка говорит, она знает, что говорит.

– Это верхом на овце ехать? Вы тут с ума посходили, что ли? – Я не езжу ни на ослах, ни на пони вовсе не из ложной гордости. У меня ноги длинные, при таких на низкорослом скакуне не шибко прокатишься. А тут овца! – Да она и веса моего не выдержит...

– Значит, не простая это овца, – пояснил трактирщик.

– Особая ездовая, получается? – Едва не рыча от негодования, я уселась на овцу. Против ожидания, та устояла. Хотя куда девать ноги, по-прежнему было неясно.

Ламия тем временем сняла с себя овчинную безрукавку и накинула мне на плечи.

– Зачем? И без того ведь жарко!

– Холодно, холодно, – повторяла настырная старуха до тех пор, пока я не напялила этот весьма изношенный предмет туалета.

Тогда бабка подняла палку и хлестнула овцу по курдюку. Та сорвалась с места и побежала с резвостью, какой я никак не ожидала от домашней скотины. Поскольку никакой сбруи предусмотрено не было, пришлось вцепиться руками в шерсть, а ноги согнуть в коленях, чтоб не волочились по земле. Колонны, статуи, кипарисы, скалы мелькали со все возрастающей скоростью, так что я не успела ни попрощаться с бабушкой и внуком, ни поблагодарить. Должно быть, в овце и впрямь было что-то волшебное или она была под заклятием.

Но какая насмешка судьбы! Мне и раньше приходилось ездить на заколдованном животном, но тогда это был конь чистейших кровей, а теперь что? Позорище... Хорошо хоть, никто не видит. Но это пока. А сколько мне на этой овце скакать придется до самой Сильватрансы?

Конь был, кстати говоря, такой же масти, что и овца. Вот что за пристрастия у колдунов к черному цвету? Прямо как у банкиров. Практично, я понимаю, и немарко, но однообразно. И опять же, ирония фортуны, – тот конь был из конюшни храма Края Окончательного, с каковым божеством и связаны мои нынешние неурядицы.

Пока я размышляла над тем, как низко пала, скаковая овца забралась довольно высоко в горы – пожалуй, конь бы так не сумел. Деревья кругом исчезли, нагромождения валунов тоже. Я видела только изломы скал.

Скрюченные ноги затекли, непроизвольно выпрямились и должны были удариться о землю. Или о камни. Но не ударились, а повисли.

Я глянула вниз, и выражение «как низко я пала» едва не приобрело буквальный смысл. Под ногами – и теми, что в сапогах, и теми, что с копытами – простиралась бездна.

Проклятая скотина летела! Я с новой силой судорожно вцепилась в шерсть. Овца повернула ко мне морду и заблеяла, и мне показалось, что блеянье это напоминает смех, то ли издевательский, то ли, наоборот, успокаивающий. Что ж, если бабушка была древним демоном, удалившимся от дел (или не совсем, судя по наличию в хозяйстве такой животины), то и овца вполне могла быть той же породы, что и волшебный Золотой Овен, за шкурой которого тщетно охотились хитроумный Нездесей и бард Шалфей. Этот Овен прилетел откуда-то из здешних краев в предгорья Кафказа, везя на спине детей короля Бестия – Никса и Перлу. Причем Перла, утащившая Овна, вместе с наиболее ценным содержимым отцовской сокровищницы не удержалась на лету, свалилась со спины животного в Радужное море и там утонула. Во всяком случае, так гласит официальная версия, по неофициальной – и более правдоподобной – ее столкнул в море брат, не желавший делиться Овном и казной.

Ох, да если б мы над морем летели, это ж одно удовольствие! В воду падать, если правильно сгруппироваться – вполне можно. И плаваю я прилично. А тут же одни скалы внизу, подумать и то страшно, не то что смотреть!

Ну, Гверн, что мне из-за тебя терпеть приходится! Если ты жив, за все мне ответишь при встрече.

А если не жив...

Если не жив, тогда ответят другие.

Становилось все холоднее. Ледяные ветры гуляли над вершинами, под равнодушными звездами, и овчинная безрукавка бабы Ламьи была как нельзя более кстати. Сейчас я не стала бы возражать, если бы старушка предложила целую шубу.

Воздух был разрежен, и голова у меня кружилась. Если не считать этого, а также холода, полет проходил нормально. На овце было не так тряско, как на ковре-самолете, и не так закладывало в ушах от ветра, как на драконе.

Море осталось далеко позади. Казалось, стало чуть светлее, а может, это отбрасывали отсвет заснеженные вершины Купатских гор, показавшиеся впереди. Зубы мои от озноба начали выбивать дробь. Возможно, в Балалаях я поднималась и повыше, но там я передвигалась по горам, а не над горами!

Потом овца стала снижаться. Хвала богам, не резко, а кругами, иначе к дроби зубовной прибавилось бы кровотечение из носа.

Долину обволакивал предутренний туман, и что делается внизу, я не могла рассмотреть – до тех пор, пока ступни мои не стукнулись – довольно чувствительно – о твердую поверхность. Овца приземлилась.

Выпустив, наконец, слипшуюся шерсть, я сползла со спины ездовой животины и постаралась оглядеться. Мы находились на поросшем травой горном склоне. Больше ничего в сумраке и тумане разобрать было нельзя. К тому же у меня так затекли ноги и кружилась голова, что я не в состоянии была сделать ни шагу. Пришлось опуститься на землю. Овца отошла в сторонку и принялась щипать трапу. И то – проголодалась, наверное. Мне же было не до еды. От усталости и оттого, что вновь стало тепло, меня разморило, и я мгновенно уснула.

Эта сонная одурь длилась, должно быть, не меньше двух часов, потому что, когда я разлепила веки, солнце стояло уже высоко. Туман истаял, а вместе с ним исчезла и овца. И правильно сделала. Теперь, когда тошнота и головокружение прошли, голод мог сподобить меня на многое. А меня с детства учили, что есть ездовых животных нехорошо. Тем более волшебных. Впрочем, нехорошо есть любое существо, оказавшее тебе услугу, хотя многие люди придерживаются прямо противоположной точки зрения.

Но больше, чем есть, хотелось пить. Что ж, надо оглядеться, нельзя ли где-нибудь поблизости подкрепиться и освежиться.

Поднявшись, я увидела, что под горой, где меня высадили, – долина, а в ней – сады, огороды, виноградники и дома. Много домов. А на склоне горы насупротив меня – крепость.

Что ж, я просила доставить меня в Торговище. Похоже, я почти на месте. Можно дойти пешком.

За камнями обнаружилась тропинка, вероятно протоптанная пастухами, и я двинулась по ней к столице Сильватрансы.

«Ладно, согласимся считать это столицей, – думала я по мере приближения, – а не увеличенной в несколько раз деревней». Мазанки, крытые соломой, пыльные улицы, где бродят козы и куры... На крышах, из дымоходов, торчали косы. Забавный обычай. Местная замена флюгерам, что ли?

А вот крепость над Торговищем внушала уважение. Солидная крепость. Построена она, судя по всему, несколько столетий назад. Кто там, говорили, воевал Сильватрансу, кроме господарей? Токай-Гуляш, султан Сумамед? Наверняка при нападениях все эти мазанки сжигали и разрушали, а крепость вон уцелела. Правда, это не значит, что владетели крепости успешно отражали любые атаки. Могли с тем же успехом сдавать ее всем нападавшим. Видели, знаем.

В общем, если Дикополис пребывал в упадке, то о Торговище этого сказать никак нельзя. Ему просто неоткуда было падать.

Народ на улицах вид имел тоже не столичный, а полукрестьянский – в домотканине, постолах, войлочных шляпах либо овчинных шапках. Впрочем, я в ветхой безрукавке, весьма удачно прикрывавшей арбалет, и прочей видавшей виды одежде не слишком от них отличалась. Правда, сапоги у меня были покрепче, чем обувка местных жителей, но поверх пыли дикопольской, пока я дошла до площади, вторым слоем легла пыль здешняя.

Площадь выглядела немного попригляднее. Там даже стояли два-три каменных дома. И людей было поболее. Может, здесь и перекусить где имеется?

Но прежде этого я увидела фонтан. А вода привлекала меня сейчас больше. То есть назвать фонтаном это сооружение на городской площади было довольно затруднительно, особенно после того, как побываешь в Гран-Ботфорте и Шерамуре. В стене, ограждавшей площадь, было пробито отверстие, из которого вода стекала в каменный водоем, прямоугольной формой своей напоминавший саркофаг. Верно, тут поблизости был источник, а его решили так художественно оформить.

Подгоняемая жаждой, я двинулась прямо к фонтану. И лишь подойдя поближе, углядела нечто удивительное. На каменном бортике водоема лежала золотая чаша. За годы странствий я научилась отличать золото и драгоценные камни от подделок. А эта чаша была усажена рубинами, гранатами, изумрудами и сапфирами, как именинный пирог – изюмом. И стоила, без сомнений, целое состояние. И смотрелась она на краю заросшего мхом водоема, выстроенного на пропыленной площади, очень странно. Но мне было все равно. Я хотела пить. Поэтому взяла чашу, как следует ополоснула ее под недоуменными взглядами горожан – мало ли кто пил из нее раньше? – наполнила водой и вдоволь напилась. Потом положила чашу назад и повернулась, еще не определившись, искать ли пропитания или двигать прямо в крепость.

Но я успела пройти всего несколько шагов, когда на площадь навстречу мне выехали всадники – пыль еще не осела на той улице, по которой они проскакали.

Я не успела прийти в крепость. Крепость сама пришла ко мне.

Предводитель, достигнув середины площади, сдержал коня и перешел на шаг. То же сделали остальные. Их одежда, в сравнении со скромным платьем горожан, была богатой и яркой, хотя в Шерамуре, да и в империи тоже, показалась бы неисправимо старомодной. Оружием им служили сабли и топорики на длинных рукоятях. Но нападать всадники, похоже, не собирались.

Я тоже не стала хвататься за меч. Зачем? У меня и так кое-что припрятано. Однако я остановилась, выжидая, пока предводитель подъедет ко мне.

Это был мужчина средних лет, носатый, с длинными вислыми усами. Обряжен он был в ярко-лиловый бархатный кафтан и меховую шапку.

– Ты не взяла чашу? – у него оказался хриплый голос, и говорил он почему-то по-имперски.

Дурацкий вопрос. Он же видел, что не взяла.

– Нет.

– Почему?

Еще более дурацкий вопрос. Я еще не сошла с ума, чтоб хватать ценную вещь на виду у всех, средь бела дня.

– Я хотела пить, а не воровать, верховный боярин.

Нераду Бобоану – а это, несомненно, был он, покачал головой. Вряд ли мой ответ был тем, какой он хотел услышать. Потом спросил:

– Ты из империи?

Ядрена Вошь, у меня что, в лице есть какое-то особое имперское выражение?

– Там я тоже побывала, – я постаралась найти обтекаемый ответ.

– Кто ты, и что тебе надо в Торговище? Только не лги, что ты бедная странница. Простолюдины не носят такие мечи.

Меч у меня был приличный, но отнюдь не исключительной работы. Так что напирать на особую знатность моего происхождения не стоило. А что до имени, то я решила оставить прежнее, сделав поправку на местное произношение.

– Можешь называть меня Райна, боярин. А пришла я сюда, чтобы послужить тебе своим мечом – вряд ли ты ждешь от меня иных услуг.

Лучшего предлога, чтобы попасть в крепость и узнать, не там ли Гверн, я придумать не смогла. Хотя вполне могла ожидать от правителя столь отсталого государства что-нибудь вроде: «баба с мечом – это обезьяна с прялкой».

Ответ, однако, был совсем иным.

– Многие чужестранцы с недавних пор приходят в наш древний край, и разное оружие несут они с собой – и то, что в железе, и то, что в волшбе. Я же, с тех пор как правлю здесь, отвергаю чужеземные влияния и возрождаю обычаи, введенные нашим прославленным воеводой Дрэкулой. Ибо он установил в Сильватрансе столь строгие порядки, что золотая чаша могла лежать у фонтана на городской площади, и никто не смел украсть ее.

– А невинная девушка с мешком золота могла пересечь страну?

Бобоану нахмурился.

– Нет, до такого даже Дрэкула не додумался. Но слушай меня, домна Райна! Ни один из тех, кто приходил сюда, не смог воспротивиться искушению. Все пытались украсть чашу. Мы их, конечно, тут же отлавливали...

Еще бы. Даже если горожане побоятся остановить мимоидущего недобра молодца, то из крепости площадь прекрасно просматривается. Оттого воины и выехали оттуда, как только я направилась к водоему.

– ...и чаша по-прежнему лежит у воды. Без всякой охраны.

– Это днем. А ночью вы ее забираете или все же стражу выставляете?

Спутники боярина расхохотались, хотя в словах моих, кажется, не содержалось ничего смешного. И было в этом смехе нечто показное, вымученное.

Нераду Бобоану не засмеялся и не улыбнулся. Он произнес:

– Вот ты, домна Райна, и проверь, какова здесь стража по ночам. Если завтра утром ты принесешь эту чашу в мою крепость, тогда и поговорим. А теперь – прощай!

Он повернул коня и с места сорвался в галоп. Свита устремилась за ним, обдав меня очередной порцией пыли.

И поесть не предложили. Все-таки что в Шерамуре, что в Поволчье обычаи на сей счет получше. А проверка – демон Псякрев с ней, дело житейское. Нигде не берут на работу посторонних людей без проверки – если речь действительно идет о работе, а не о том, чтоб порадеть нужному человечку. Посмотрю, какой они выставят на ночь наряд и разберусь с ними.

Только отчего они смеялись при упоминании о страже?

Что ж, пора озаботиться пропитанием в ожидании ночи и заодно побеседовать с местными жителями. Если, разумеется, я смогу их понять. Из всех языков, что мне пришлось выучить, образовалась в памяти такая мешанина... но, возможно, из нее удастся выловить нечто полезное.

Корчма нашлась на одной из прилегающих к площади улиц. Обед не слишком меня порадовал (правда, на данный момент меня ничто не радовало). Составляла его отвратительного вида каша под названием мамалыга (я вообще не люблю кашу) и невинноубиенное истощенное существо, выдаваемое за цыпленка, обильно приправленное красным перцем. Вина я заказывать не стала – достаточно выпито вчера, а нынче ночью мне предстояло не спать и голову сохранять ясной. Поэтому я снова прогулялась на площадь, к пресловутой чаше. При этом заметила, что людей на площади, да и на улицах тоже, явно поубавилось. Хоть Торговище и без того не выглядело городом густонаселенным.

Может, я неправильно поступила? Может, надо было сразу прорываться в крепость? Ведь на самом-то деле я вовсе не собиралась поступать на службу к Бобоану, и чаша эта мне на фиг не нужна. Но нет – сразу не получилось бы, в крепости приметили меня, как только я появилась в городе. Что ж, подождем до темноты, а там – по обстоятельствам.

Я вернулась в корчму и окликнула хозяина. Еще раньше я установила, что на нынешнем имперском он не говорит, притом что это есть язык международного общения. Скорее, его речь напоминала сильно искаженный диалект перворимского. С пятого на десятое мы друг друга понимали.

– А что, отец, – спросила я, – колдуны в вашем городе есть?

– Колдуны? – он недоуменно сдвинул брови.

Ишак-Мамэ! Я же сама объясняла Гверну, что в каждой стране чародеи могут называться по-разному. И вообще, бывала я в краях, где «колдунами» пироги именуются.

– Ну, маги... волхвы... темпестарии... стриги...

Последнее слово нашло несомненный отклик.

– Стригои, – прошептал он.

– Хорошо, пусть будут стригои. Так они здесь водятся?

– Не здесь. Не сейчас. – И он поспешно удрал на кухню.

Что сие значит? В Торговище не водятся? Или раньше водились, но вымерли? Или говорить об этом здесь и сейчас нельзя? Я лично склонялась именно к такому объяснению.

Терпеть не могу платить за информацию наличными, но, кажется, по-иному не получится.

Извлекши из кошелька серебряный семиамур, я покатала его между пальцами. Еще в порту Моне я разменяла часть золота серебром. Вид золота людей нервирует и внушает превратные мысли.

Приманка сработала. Исчезнувший корчмарь вылез из кухни.

– Знаешь, я не наела у тебя и на четверть этой монеты. Но если ты ответишь на вопрос, который я тебе задавала, то я не потребую сдачи.

Корчмарь уставился на монету. Во взгляде его боролись страх и жадность. И, как заведено от века, жадность победила. Он приблизился к столу.

– Ну? – подбодрила я его. – Стриги. Или... как это? Стригои и стригойки.

Он кивнул.

– Вражиторы, лоайницы, шоломонары, проколичи...

– Эк, богатые у вас по этой части края.

– Богатые, – подтвердили он и потянулся за монетой. Но я прикрыла ее ладонью.

– И где у вас тут это богатство можно найти?

– Не тут. В проходе Горго у Купатских гор... на реках Надуй и Авжеж... Они приходили сюда. Но теперь не приходят.

Он умолк и выдержал паузу, настолько длительную, что стало ясно – корчмарь не скажет ни слова, пока не получит монету. Прежде чем убрать руку, я спросила:

– А кто приходит?

– Другие. Йелес... – Он цапнул монету со стола и отступил к кухонной двери.

– Это в городе. А крепость здесь при чем?

– Ничего не ведаю про крепость. – На всякий случай он шагнул за порог и, уже из-под защиты кухни сказал: – Домна! Как будешь уходить – кошелек-то оставь.

– Это с какой стати?

– Когда йелес тебя заберут, они и деньги заберут. Они всех и все забирают, так уж лучше тебя, чем нас. Тебе деньги уже без надобности, а у меня семья.

– А харя не треснет? – я машинально ответила по-поволчански, но не сомневаюсь, что он меня понял.

Кухня хранила молчание. Что ж, мы в расчете. Одно можно понять – магов-колдунов в городской черте искать не следует. Есть вероятность, что они сами меня найдут.

Тем временем стало темнеть. Надо было взглянуть, не сделал ли Бобоану новый ход. Не зря же корчмарь поспешил заткнуться при упоминании о крепости.

Но едва я ступила за порог, как дверь корчмы с грохотом захлопнулась за моей спиной. Слышно было, как корчмарь торопливо загоняет в пазы задвижки, скрипит ключом в замке и придвигает к двери столы.

Чудак человек! Он что думал – если б я подзабыла что-нибудь в его заведении, так непременно стала бы ломиться в дверь? Надо бы – высадила ставню в окне, да и соломенную крышу пробить не так трудно. Только я ничего там не забыла, и возвращаться незачем. Кошелек ему оставь, как же!

Глянув окрест, я заметила, что улицы Торговища совершенно пусты. Оно, конечно, не так чтоб удивительно. Это вам не Гран-Ботфорте, где в больших городах по ночам жизнь бурлит ключом. Даже в империи, не говоря о Поволчье, с наступлением темноты люди разбредаются по домам. Но, как правило, те, кому не спится, собираются в кабаках, тавернах и бирхалле. А тут в корчме я была единственной посетительницей. Даже у Лапсердаки вечером толпился народ, хотя заведение было не из лучших. Здесь же – никого. И в домах не видно ни огонька. Ставни заперты, двери тоже. В Торговище не только никто не решался с приходом ночи высовываться на улицу. Не меньше того здесь опасались кого-то впустить в дом. Вряд ли бы они так вели себя по отношению к страже, приходящей из крепости. Так боятся ночных грабителей и разбойников. И корчмарь что-то подобное лопотал. Только если сюда по ночам наведываются грабители, то почему золотая чаша лежит на площади? Значит ли это, что боярин Бобоану в сговоре с грабителями? Или... грабителям нужно вовсе не золото?

Ишак-Мамэ! Эта тишина и пустота на улицах ночного города почему-то напомнила мне Чужанский посад в Волкодавле. Коренные жители столицы Поволчья опасались туда соваться из-за того, что среди обитателей Чужанского посада попадались не совсем люди. Или совсем не люди, в чем я имела несчастье убедиться во время погони за кикиморой. А здесь... здесь живут обычные люди, ну, может, несколько беднее и жаднее, чем в других краях, но это же не преступление. И все же, допустим...

Я сбросила безрукавку, благо давно согрелась, достала футляр с арбалетными болтами. И кошелек. Разумеется, не для того, чтоб откупаться. Еще бы мне не помешали кой-какие инструменты – молоток там, клещи, – но ясно было, что стучаться в любой дом с просьбой о сем – бессмысленно. Что ж, сойдет и обычный булыжник. И вот еще что: в Волкодавле в качестве средства от нечисти применяли обычные метлы. В последний свой визит я убедилась, в сколь нежданных местах эти метлы можно увидеть. А если косы на крышах здешних домов – не просто предметы домашнего обихода? Окна – на запоре, двери – на замке, а коса охраняет дымоход.

Надо поспешить. Вечер на исходе, наступает ночь, и я должна быть готова, когда в Торговище придут те, кто забирает все и всех, кто не успел укрыться за стенами домов.

Должна признаться – я не сразу их увидела. Равно как и они меня. Хотя успела к тому времени раза три обойти площадь. Какой бы ни был это захудалый город, охватить его единым взглядом, да еще в темноте, было невозможно. Поэтому какое-то время я шлялась по площади и улицам, не видя ничего, кроме темных, наглухо закупоренных домов. Не забывала оглядываться на дорогу, ведущую к крепости, но та оставалась пустынна.

Откуда же появится неведомый враг, если не из крепости? С гор? С неба? Из-под земли?

Я посмотрела на землю, точнее, на слой пыли, в которой четко отпечатались следы всех, кто сегодня здесь прошел. Человеческих ступней в постолах и сапогах, конских, коровьих и козьих копыт, куриных лап...

А вот с куриными следами было что-то не так. Точнее, с петушиными, судя по наличию шпор. Только ни петух, ни курица не могли оставить следы таких размеров. Это какие же окорочка у подобных птичек?

Шутки в сторону. Где-то что-то я об этом читала. Умные люди советовали тем, кто хочет увидеть следы демонов, посыпать полы в своем доме золой – поутру узрят следы, и будут оные следы подобны птичьим... А здесь мы не в доме, и даже зола не понадобилась.

Оторвавши взгляд от чудовищных следов, я увидела, что улицу, выходящую на площадь, преградили три силуэта. Ночь не скажу чтоб была сильно лунная, не из тех, в кои является на стогнах Мове-сюр-Орер святая Инстанция, но разглядеть их было можно. Одна фигура, без сомнений, и оставила здесь птичьи следы. Но это была не птица. Назвать ее человеком тоже было затруднительно. Более всего она напоминала плод трудов вконец спятившего таксидермиста. Это был кролик ростом выше обычного мужчины, белый с розовыми ушами, но при этом передние лапы ему заменяли перепончатые, словно у нетопыря, крылья, а на задних были птичьи когти и шпоры. Баньши? Но у баньши голова кроличья, а тело человеческое, а это – не разбери что. И вообще, откуда в здешних краях баньши?

Второе существо напоминало то ли ящерицу-переростка, то ли очень мелкого дракона. Однако у всех известных мне драконов были лапы с когтями. У этого тоже были – но лишь передние. А на задних имелись копыта. И потом, ни один уважающий себя дракон на задних лапах не ходит! Еще у него были рога, короткие, как у молодого быка.

Третий имел фигуру вполне человекоподобную, но правильностью черт напоминал сородичей Финалгона. Только цвет лица у него был как у хорошо полежавшего в земле покойника. А Высокие эльфы, насколько мне известно, этим не отличаются. Да и эльфья мелочь, если на то пошло. Ходили слухи о существовании каких-то Темных эльфов, но Финалгон всегда утверждал, что таковые существуют только в сочинениях невежественных человеков.

Похоже, прибывшие меня только что заметили.

– Жертва! – радостно возопил кроликоптиц. Глаза его сверкнули красным.

– Очень приятно, – пробормотала я. – А меня здесь называют Райна.

Он не слушал меня и продолжал вопить, хлопая крыльями:

– Они выставили жертву! Sacrifice humaine!

И это было кстати, ибо у меня было время прицелиться.

Ходя дозором, я снова завесила арбалет безрукавкой, а сейчас пришла пора ему снова явиться на свет. Точнее, на тьму.

Я стараюсь не начинать драку без подготовительной пристрелки. Есть у меня такая привычка. И, подозревая, что нынче ночью придется сражаться не с людьми, я постаралась по возможности подготовится. В частности, соорудила для некоторых стрел серебряные наконечники. Из тех монет, что имелись у меня в кошельке, – на удачу, при Сомелье семиамуры чеканили из полновесного серебра. А некоторые еще говорят, что я жадная!

Три вопля раздались вслед трем выстрелам. Но нужный эффект серебро оказало только на птицекролика. Хрипя, он упал – при свете месяца блеснули шпоры, похоже, оправленные в металл. Он бился в пыли, но крылья его не были приспособлены для того, чтоб вырвать стрелу.

Остальным удалось это сделать. Стало быть, я столкнулась с тем видом нечисти, на которую серебро не производит впечатления. Та же проблема, что в Поволчье. Там водятся персонажи, нечувствительные ни к серебру, ни к холодному железу.

– Сдавайся! – прошипел быкоящер, перекрывая предсмертные проклятья кролика-оборотня. – Сдавайся – и заслужишь милость нашего господина!

– От мертвого эльфа уши! – отвечала я.

Это невинное замечание почему-то вызвало особую ярость третьего из нападавших. Он завыл таким страшным голосом, что у меня захолонуло сердце. Но это не помешало мне выхватить меч, ибо дальнейшие намерения моих оппонентов не вызывали сомнений. Причем меч держал в руках только эльф-зомби, или кем он еще там был. Рогатый ящер просто протянул лапы. И тут меня ожидал неприятный сюрприз. Когти на его лапах выскочили из пазов, словно у кота, но были они, клянусь, куда как подлиннее кошачьих. Вместо одного клинка на меня нацелился десяток.

Последующая схватка показала, что не все так страшно, как могло показаться. То есть это было именно страшно и должно было производить соответственное впечатление. Не зря же здесь все так боялись. Но у меня душа грубая и зачерствелая, и при всем при том я в первую очередь высматривала, есть ли у противников слабости и в чем они заключаются.

И они таки были.

Десять клинков – это много. Даже слишком много. Если сразу человека не проткнешь, потом маневрировать довольно трудно. Это выяснилось сразу после того, как мне удалось пробиться с улицы на площадь и пространства для маневра стало более чем достаточно. Второй же деятель (уж не знаю, в каком состоянии были его уши), сколь ни устрашал своим видом, двигался несколько медленнее, чем живой противник. Проблема была в другом – мне удалось нанести ему несколько ран, от которых живой противник если не перестал бы быть живым, то вырубился бы обязательно. Этот же продолжал свой медленный танец... то бишь бой.

А у его рогатого товарища лезвие скользило по чешуйчатой шкуре. Совсем неуязвимым он не был, арбалетная стрела ранила его и причинила боль, но этого недостаточно. А вот проверить на крепость его коготки не мешало бы...

Сделав обманный финт, я чуть отступила, чтоб рогато-копытный простер когти веером, и рубанула по ним со всей силы. Такого радикального маникюра мне еще не приходилось видеть! Да и кому другому – вряд ли. Природа или ее временный заместитель создали когти ящеробыка для протыкания беззащитных жертв, а вовсе не для того, чтоб по ним рубили мечом. Я не то чтоб срезала когти под корень, но укоротила их до вполне приемлемой длины.

Рогатый чешуйчатый зашипел сызнова, и в звуке этом было больше ярости, чем боли. Из чего я заключила, что радоваться рановато и, кроме когтей, есть у него кое-что в запасе. И постаралась отскочить подальше.

Вовремя заключила. Даже если в процессе создания этого существа использовался крайне мелкий дракон, одна драконья особенность за ним все же сохранилась. Он выдыхал пламя. Не так далеко и обильно, как нормальные драконы, вероятно, ему мешали органы речи (нормальные драконы, если кто не в курсе, словами не говорят, а общаются мысленно). Но достаточно для того, чтоб сжечь стоящего рядом человека. Будь я на прежнем месте, пламя бы охватило меня целиком, а так оно только лизнуло пресловутую овчинную безрукавку, столь верно послужившую мне за минувшие сутки. Я успела выскочить из нее, при этом заметив, что зомби-эльф шарахнулся от огнедышащего товарища. Очевидно, тварюга по каким-то причинам боялась огня.

«Что дальше?» – этим размышлениям я предавалась не стоя столбом, а припустив во все лопатки. Пока он огнедышит, мечом я до него не дотянусь. Впрочем, опыт учит, что огневой запас у драконов ограничен. Главное, держаться от него на должной дистанции, пока он не выдохнется. Весь вопрос, насколько он ограничен? И смогу ли я выдержать такую дистанцию?

Мы сделали изрядный круг по площади, неумолимо приближаясь к фонтану.

Фонтан! Вода! Вот чем надо с огнем бороться! Если только преследователь не остановится, а по инерции подбежит достаточно быстро.

Так и вышло. Не иначе этот дракон не мог общаться мыслями, потому что общаться было нечем.

Вскочив в водоем, я первым делом сунулась под струю – эта была мера предосторожности на случай, если язык огня все же меня зацепит. А потом загнала меч в водопровод. Ох, как кстати был бы сейчас насос мэтра Кобелье! Но чего не было, того не было. Зато перенаправленная струя ударила в морду ящера. Удалось сбить не только пламя, но и самого быкоящера с ног. Колени у него подогнулись, и он шлепнулся рядом с водоемом. Демон Псякрев, удар был силен, но не настолько же! Или дело не в этом? Что там мне объясняли про противоборство стихий? И не только объясняли – показывали на деле и на теле. Ну так вдарим еще раз стихией воды по стихии огня!

Закрепляя успех, я кинулась к коленопреклоненному быкоящеру, одной рукой ухватила его за рог, на другой рог, чтоб оставить руку свободной, пришлось наступить. Рога я ему обламывать не собиралась, замысел был другой. Я подхватила лежавшую на бортике золотую чашу, уже порядком подзабытую, зачерпнула воду из саркофага и стала вливать в оскаленную пасть.

Рогатый хрипел, дергался, но я недрогнувшей рукой заливала ему в нутро чашу за чашей, пока он не затих. Видимо, навсегда.

Зато последний из троицы уродов, уяснив, что огонь ему больше не грозит, успел подгрести и замахнуться мечом. Я, уклоняясь, споткнулась о рог покойника и плюхнулась в воду. Клинок вместо моей ноги ударил по камню, раскрошив его. Эти камни и без того нуждались, чтоб их укрепили, а тут еще невесть откуда взявшийся живой труп принялся превращать их в щебенку.

Но у меня были сейчас более насущные заботы, чем состояние водоема в Торговище. Эльф-зомби двигался, конечно, медленнее обычного эльфа, но и я порядком утомилась. И вдобавок он не давал мне дотянуться до меча, все еще торчавшего в водопроводе, ровно затычка какая. Впрочем, учитывая недавний опыт, от меча в общении с этим субъектом толку мало. Он боялся огня, но огня-то я сейчас развести и не могла. Огниво было в поясном кошеле, а он промок, как и все, что было на мне. Но сумку с вещами я заранее припрятала позади водоема.

И еще кое-что.

Я выскочила из фонтана, едва уйдя от нового удара меча. Покатилась по земле. Но на сей раз это была уловка – чтоб подобраться к приставленной за углом водоема косе, которую я вытащила из одного дымохода.

Даже здешние жители, какими бы деревенщинами они ни выглядели, кое-что смыслят в симпатической магии. Коса – оружие смерти, и только она может защитить от тех, кто воплощает смерть-в-жизни. Вот почему здешние дома утыканы косами. Надеюсь, обыватели не обеднеют от того, что я позаимствовала одну.

Как раз когда эльф-зомби почти нагнал меня, я вскочила на ноги и ухватилась за древко косы. Или оно у нее не «древко» называется? Многим я в жизни занималась, но вот косить не приходилось. Разве что опыт обращения с другим оружием поможет.

Он размахнулся, чтобы нанести удар сверху, а я развернулась и рубанула косой сбоку, аккурат под левую руку. Вряд ли это был правильный удар, потому что сердце его не билось, но грудную клетку я ему крепко порушила, и он невольно опустил руки, не в силах блокировать следующий удар. А как раз следующий удар и был правильный – им я снесла ему голову, сделав неживое окончательно мертвым.

Вот и спорь потом с народными суевериями.

Но отдышаться мне не дали.

– Самодива? – спросил женский голос.

Я резко развернулась. Посреди площади стояла женщина. При такой комплекции, как у нее, мне следовало бы услышать, как она подошла. Но я не услышала – слишком занята была боем. Загорелое лицо ее было столь же морщинистым, как у бабушки трактирщика, но более ничем она Ламью не напоминала. Дряхлой ее никак нельзя было назвать. Мало того, что у нее все зубы имелись в наличии, она была высокой и плотной, даже толстой. Но самое оригинальное – это ее одежда. Она была закутана в меховую шубу до пят и с капюшоном, так что открытым оставалось только лицо. Несколько излишние предосторожности от простуды при нынешней погоде.

Я крепко вцепилась в косу, однако женщина не выглядела враждебной. Тогда я вспомнила, что мне задали вопрос, и ответила:

– Нет.

– А похожа.

Мне показалось, что она разочарована, и я сказала:

– Сожалею, тетушка, но мне неизвестно, что значит это слова. Я только нынче утром прилетела, – видимо, от усталости я сообщила правду.

– Прилетела? – она искренне удивилась. – Тогда русалия?

– Ну, какая из меня русалка, хоть я и вылезла из воды...

– Ты и верно не понимаешь. Русалии – повелительницы ветров, что летают на его крыльях. Но ты совсем на них не похожа, однако говоришь, что прилетела. Как тебе это удалось?

– Ты будешь долго смеяться – на овце. Сама я летать не умею и не люблю.

Она не засмеялась, а удивилась еще больше.

– Не умеешь? Так ты что же – человеческая женщина?

– В общем-то, да. Отнюдь не стригойка, или как это у вас называется.

– И все же ты на диво грамотно расправилась с йелес.

– Достигается упражнением.

– Вот как, – задумчиво произнесла она. – Возможно, именно ты можешь нам помочь.

– Сожалею, но у меня другие планы. На рассвете я намерена отнести эту золотую плошку в крепость боярина Бобоану.

– Боярин Нераду, – задумчиво проговорила женщина, – правильно понимает, что противостоять захватчикам мы можем, лишь опираясь на древние обычаи. Беда в том, что он возрождает не те обычаи. А враги наши не преминули этим воспользоваться. А ты... если ты прилетела так, как сказала, значит, тебе помогли древние силы по ту сторону гор. Просто так они этого не сделают. Значит, ты – наша союзница.

Мне не хотелось вдаваться в тонкости и объяснять ситуацию с Бабой-Ягой, шантажом и пирожками для бабушки трактирщика.

– Тетушка, ценю твой патриотический порыв. Если твои враги являются и моими врагами – сделаю все, чтоб их разнести. Но в первую очередь я должна разыскать своего мужа. У меня есть основания полагать, что его захватил в плен один из тех чужеземных колдунов, что нашли приют в Сильватрансе. Если что-нибудь знаешь о нем – скажи!

– А муж твой кто? Вражитор, шоломонар?

– Нет, он никакими колдовскими силами не владеет. Он странствующий рыцарь.

– О таком ничего не ведаю. Может, ты и впрямь разузнаешь о нем в крепости Бобоану. Но сдается мне, дорога еще приведет тебя к Авестите. Это мое имя, запомни его.

– А меня здесь называют Райна.

– Хорошее имя. Царское. Теперь забери свой меч из воды, негоже ему там торчать.

– И то. Много есть легенд о мече, поднявшемся из глубоких вод, но никто еще не сложил таких о мече в водопроводе...

Я последовала ее совету и выдернула меч, вернув фонтан в естественное состояние. Когда же обернулась, женщины в шубе простыл и след. Удивительно быстро она умудрялась передвигаться при таком телосложении.

И вот еще странно – я так и не поняла, на каком языке мы с ней говорили.

На рассвете я уже молотила рукоятью меча в ворота крепости. За минувшее время мне удалось высушить одежду и даже вздремнуть несколько часов, но под утро я была на ногах. А вот в крепости все дрыхли, включая часовых. Охранная служба была здесь поставлена безобразно, это я как специалист говорю.

Наружу из бойницы высунулась непроспавшаяся рожа и сипло сообщила, что нищим бродягам здесь не подают, а если нищие бродяги сами не убираются подобру-поздорову, на них здесь спускают собак.

Я не стала сердиться. Во-первых, человек не успел как следует продрать глаза, а во-вторых, мой вид мог ввести в заблуждение и вполне выспавшегося. Одежда, и без того не новая и залатанная, при ночных приключениях выиграла в чистоте, но была еще более мятой, чем обычно. И вдобавок я прихватила порядком обгоревшую безрукавку бабы Ламьи. Нехорошо бросать верно послужившую тебе вещь только потому, что на ней образовались дыры и залысины. Потому я кротко сказала:

– Ладно, добрый человек. Боярин велел мне с утра пораньше принести ему эту плошку, но, если ты меня не пустишь, я заберу ее себе.

И вытащила чашу из-под безрукавки. В лучах рассветного солнца она выглядела очень эффектно, и я надеялась, что со стены не видно, что на поверхности чаши, после того как я тыкала ее ящеру в зубы, появились вмятины. Золото – довольно мягкий металл.

Рожа икнула, отвалилась от бойницы, и через непродолжительное время я оказалась во дворе крепости.

Да, прямо скажем, не Тур-де-Форс и даже не Динас-Атас. Но ничего, осаду выдержать можно. И народу сбежалось во двор, как будто они собрались отражать неприятеля. Даже сам верховный боярин не удержался, вышел вместе со слугами, конюхами, латниками и всеми, кто здесь водился, запахивая на ходу кафтан поверх ночной рубашки. Крепко спал боярин нынешней ночью, совсем не беспокоился о моей судьбе. Ничего иного я и не ожидала.

Нераду Бобоану откашлялся и спросил:

– Ты говоришь, что принесла чашу?

– Вот.

Он вытаращился на посудину так, что мне стало несколько не по себе. Сейчас заявит, что вчера, мол, изволил шутить, а меня надобно казнить за то, что не понимаю шуток и взяла себе ценную вещь. Или – что чаша поддельная и была у меня припасена с самого начала... В общем, все, что обычно говорят начальники, дабы не исполнять обещаний.

Он, однако, выдал другое.

– Стало быть, йелес сегодня ночью не приходили?

– Если ты про тех уродов, что с вечера шлялись по Торговищу, то, надеюсь, добрые горожане там приберут. Потому что я не подряжалась вывозить трупы.

Обитатели крепости загомонили, бабы завизжали (бабы здесь были – стряпухи и прачки), а боярин продолжал гнуть свою линию.

– Не может этого быть. Чтоб нищая побродяжка победила там, где потерпели поражение могучие герои?

– Нет, мне это нравится! Чашу я принесла, а главное – результат. Насчет всего прочего – пошли своих людей в город проверить, раз они всю ночь так славно дрыхли.

Но Бобоану меня не слушал.

– И потом, святой Гугуцэ, перед тем как моройки совершили над ним поцеану, предсказал, что победить чудовищ сможет лишь тот, кто приедет в нашу страну не на коне, не на осле, и не в повозке, и не по земле, и не по воде...

Ядрена Вошь! Мало того, что я половины слов не поняла, так здесь имелось очередное идиотское пророчество.

– Послушай, воевода (я знала, что он не воевода, но немного лести никогда не помешает), я не знаю ваших обычаев, и, может быть, в твоих глазах я всего лишь нищая бродяжка. Но у меня есть меч (о другом оружии я скромно умолчала), и те, кто по ночам запугивал твой город, убедились, что я неплохо с ним управляюсь. Вчера, когда я предложила свои услуги, ты сказал, что дашь ответ утром. Утро настало. Что скажешь ты теперь?

Слава богам, мне удалось благополучно довести до финала эту пафосную речь и ни разу не выругаться.

– У нас не принято, чтобы женщины так поступали, – сказал он с сомнением. – Колдовство – другое дело, ведьм у нас всегда было полно, в прежние времена, говорят, каждая торговка на базаре была ведьмой, но меч – оружие мужчин.

Ох, сколько раз приходилось мне слышать эти слова! И в принципе я была с ними согласна. Но мне неохота было объяснять, что я не раз пыталась заняться чем-нибудь мирным, однако никак не получалось – по жизненным показаниям.

– Но я-то не местная.

Это очень хороший ответ и многое объясняет. Сейчас он тоже оказал свое действие.

– Что ж, домна... как ты назвалась? Райна? Посмотрим, на что ты способна. – Он внезапно рассмеялся. – Вот славно будет – имперцы против имперцев, а жители Сильватрансы – в стороне!

Свита зашлась смехом, как вчера. Я предпочла промолчать.

– Будай, – приказал боярин одному из своих присных, – проводи домну Райну в светлицу покойного отца Быкалавра. Пусть оставит там свои вещи, а после присоединяется к нам в трапезной, ибо, коли пришлось так рано подняться, не станем попусту терять времени. Пусть подают на стол. Чует мое сердце, будут у нас сегодня еще гости.

Затем он развернулся и направился обратно в свои покои.

– Эй, боярин! – окликнула я его. – А с чашей что делать?

– Да! – подхватил кто-то их придворных. – Прикажешь положить чашу обратно?

– Нет. Это мы всегда успеем сделать. Возьмите чашу и снесите в трапезную.

Я без сожаления рассталась с проклятой плошкой и двинулась за длинноусым угрюмым мужчиной в долгополом кафтане.

Покуда я занималась в этой Сильватрансе полной ерундой. Но теперь я, возможно, приближусь к цели.

Крепость была как крепость, я таких десятки повидала за годы странствий. Даже где-то со следами былой роскоши. К сожалению, следы эти было очень трудно заметить, так как все, что можно было отломать, оторвать и утащить, давно вывезли в Бухано-Трескав.

– В этой светлице, домна, наш священник жил, – пояснил Будай. – Служитель святой Априорицы. Только когда повадились йелес Торговище грабить, да людей уводить, а никто из славных юнаков с ними сладить не мог, отец Быкалавр пошел их добрым словом увещевать. Ну, а они добрых слов не любят, не увели его, как других, а на месте порешили. Кто знает, может и повезло ему...

– А вот скажи мне, добрый человек, – прервала я это оптимистичное утверждение. – Те уроды, которых я порешила, – они ведь разные. Но вы называете их одним словом. Что значит «йелес»?

– Да как сказать, – он понизил голос. – Йелес... это данзель. Те, кого не называют. Лучше о них не говорить, еще лучше о них не знать.

Мы поднялись по каменной винтовой лестнице с высокими ступенями. Дверь была не заперта. Или покойный Быкалавр был человеком аскетических привычек, или отсюда уже все утащили. Замок все же на двери имелся, и я затребовала у Будая ключ. Ключ он отдал, но никуда от двери не ушел, напомнив, что ему велено проводить меня в трапезную. Да я и не собиралась его задерживать. Нарядов у меня при себе не было. Все переодевание состояло в том, что я сбросила на скамью, заодно служившую постелью, пресловутую безрукавку. Сидеть за обеденным столом с арбалетом было бы неудобно, и таскать эту овчину в качестве маскировочной одежды необязательно.

Трапезная чем-то напоминала обеденный зал орденского замка Динас-Атас, разве что здесь посветлее и на стол подавали служанки – в замке Атасном, приравненном к мужскому монастырю, женской прислуги не было. Сквозняки шевелили на стенах всякие стяги-флаги, бойцы поднимали заздравные чаши – как раз, когда я вошла, пили за процветание Сильватрансы. Престарелый певец, играя на каком-то жутком инструменте, именуемом здесь, как и в Великом Суржике, лирой (понятия не имею, что у него общего с лирой, известной в Перворимской империи), прежалостно выводил:

Ах, лучше гор есть только горы,

И реки, полные вина.

Все отдаю за ласки-взоры,

Не верь разлукам, старина!

Меня, супротив ожидания, усадили не в конец стола, а рядом с боярином. Удивительно, но ржать и издеваться никто не стал. Вряд ли нравы здесь были мягче, чем в орденском замке. Вероятно, кто-то уже успел сгонять в город, проверить показания и сообщил, что нервировать меня не стоит.

Кормили здесь тоже получше, чем в Динас-Атасе, и уж безусловно лучше, чем во вчерашней городской корчме.

Кому-то могло показаться, что в еду кладут слишком много перца и в особенности чеснока, но я это люблю.

Боярин Бобоану ел-пил из серебряной посуды, у меня и, насколько я могла разглядеть, у всех прочих, посуда была оловянная. Золотая чаша, принесенная из Торговища, стояла на столе, но к ней никто не притрагивался. Впрочем, всяк и каждый прикладывался к другим посудинам.

Служанка с кувшином подошла к боярину и наполнила его кубок густым красным вином. Следующей на очереди была я. И тут меня торкнуло. Баба-Яга крикнула мне на прощание: «Кровь людская не водица!» Я, признаться, приняла это за пьяный бред, но, выходит, воздухолетчица была достаточно трезва. Я перед этим просила ее о каком-нибудь талисмане, позволяющем определить, не подмешали ли кровь в питье. Она в просьбе отказала, но дала полезный совет. Кровь красна, и многие вина – тоже, поэтому в них кровь можно добавить незаметно.

Я отодвинула кубок и прикрыла его ладонью. Это не ускользнуло от внимания Бобоану.

– Ты пренебрегаешь нашим гостеприимством, домна Райна? – сурово вопросил он. – Или тебе не нравятся наши вина?

– Отчего же, воевода? Я верю, что вина, изготовляемые в Сильватрансе, ничем не уступят тем, коими славятся виноградники вдоль реки Сноу, и даже превосходней их. – Тут я ничуть не кривила душой. В империи производят приторно-сладкие вина, достаточно популярные, но я люблю их не больше, чем бухано-трескавскую кислятину. – Но, отправляясь в странствия, я дала обет святому Екселю, что не буду пить ничего крепче воды, пока не достигну своей цели.

– Странный обет... Эй, принеси воды! – приказал Бобоану служанке. – Да не для умывания, дура, а для питья!.. Да, весьма странный. Какова же твоя цель, домна?

– Возможно, ты, милостивый воевода, мне это прояснишь, – я приняла из рук служанки кружку с водой и с удовольствием запила перченое мясо. – Как я понимаю, ты не слишком благоволишь чужестранцам?

– Верно. И никто не осудит меня за это. Слишком долго страдала Сильватранса под чужеземным игом. Теперь мы возрождаемся под знаменем нашего великого воеводы Дрэкулы. Увы, находятся и такие, что готовы использовать в своих целях и нашу борьбу, и это святое для каждого жителя Сильватрансы имя.

– К этому я и веду. Не было ли среди злокозненных чужестранцев некоего монаха – в империи его называли брать Удо, и он... прости, я плохо знаю ваш язык, но он – то, что здесь именуется «стригой». – Поскольку Бобоану угрюмо молчал, я продолжала. – И не являлся ли в Сильватрансу рыцарь по имени Гверн? Он – враг того монаха, и потому мог стать твоим союзником.

Бобоану усмехнулся.

– Много чужеземных рыцарей и простых воинов – имен и не упомнишь – посещали Торговище, но никто из них не прошел испытания чашей. Одних мы казнили, другие попали в лапы йелес и их хозяев. И уже месяца два в Торговище никто не приходил. – Он словно бы очнулся. – А почему ты об этом спрашиваешь? Здесь я хозяин, и я задаю вопросы! А если кто-то не согласен, значит, это шпион. Может быть, ты, женщина, подослана нашими врагами?

Ага, вот я уже «женщина», а не «домна». Но меня такое обращение, равно как обвинение в шпионаже, нисколько не обидело. Никогда я не выдавала себя за мужчину, да и шпионить мне тоже приходилось, причем совсем недавно.

– Если б я была подослана, боярин, зачем бы мне понадобилось убивать тех уродов, что наводили страх на твой город?

– Может, каши враги решили пожертвовать кем-то из своих слуг, чтоб шпионка могла проникнуть в крепость. Мы ведь даже не знаем, ты ли убила йелес или это сделал кто-то другой.

А вот это было уже обидно.

– Если бы ты, милостивый боярин, и твои доблестные воины не сидели запершись в крепости, а добрые обыватели – в своих домах, вы бы это увидели собственными глазами. Кроме того, ты постоянно говоришь о «наших врагах». Кто они, эти враги, если они в состоянии наслать на столицу подобных монстров?

Бобоану заскрипел зубами, но прежде чем он успел что-либо сказать, в зал вбежал один их стражников и сообщил.

– Милостивый боярин! У ворот крепости – господин фон Ужоснах!

– Я этого ждал, – пробормотал Бобоану, – но чтоб так скоро... Проси! – Нехорошо осклабившись, он обернулся ко мне. – А это своими глазами увидишь ты. Я же устрою вам очную ставку. И не думай, что тебе удастся меня обмануть!

Я пожала плечами. Увидеть предполагаемого противника – всегда полезно. Хотя я еще не разобралась, кто здесь противник, а кто союзник. Кроме того, оставался еще один вопрос, который я не успела задать Бобоану. Но это подождет...

Здоровенный детинушка, очевидно, исполнявший обязанности герольда – не знаю, как эта должность по-здешнему называлась, – выкрикнул:

– Благородный ландграф Вульф-Фрик фон Ужоснах со свитою!

Вошедший не был братом Удо, и даже не похож. Не было монаха и среди его свиты – ее составляли три мордоворота, похоже, из местных, только получше одетых. Сам ландграф оказался человеком средних лет, со склонностью к полноте, исключительно румяный, в отделанном соболями кафтане имперского стиля и берете со страусиным пером. Берет он не снял, вряд ли из одной лишь гордости – подобные люди обычно рано лысеют.

Слуг направили к нижнему концу стола, ландграфа же усадили по правую руку от боярина, аккурат напротив меня. Взгляд его голубых глаз безразлично скользнул по мне, потом обратился в сторону Бобоану.

– Приветствую тебя, домнуле Ужоснах, – заговорил боярин. – Что привело тебя к нам в столь ранний час?

– На самом деле час не такой уж ранний, – голос у Вульфа-Фрика был хрипловатый. – Хотя в иных замках завтрак незаметно переходит в ужин... – Он добродушно хохотнул. – Однако события нынешней ночи вынудили меня прибыть незамедлительно.

– Ты уже знаешь?

– Тебе ведь известно, сиятельный Нераду, что мы не испытываем сложностей ни с оповещением, ни с перемещением.

Значит, все-таки колдун? Судя по брату Удо, они должны быть бледны из-за постоянной кровопотери. Этот же был как-то слишком полнокровен. Может, я сделала неправильные выводы?

– И я прибыл спросить, – продолжал Вульф-Фрик, причем добродушие из его голоса незаметно исчезло, – по какому праву ты нарушил наш договор?

Договор? Очень интересно.

– Договор не был нарушен, – процедил Нераду Бобоану.

– Вот как? – фон Ужоснах почесал затылок, потом щеку. – А что же тогда случилось с бедными созданиями доктора Бланко? Наш добрый доктор был чрезвычайно огорчен.

– Позволю себе напомнить наше соглашение, друг мой. Мы договорились, что эти существа не будут нападать на моих людей. Горожан я предупредил, чтоб с наступлением ночи они сидели по домам. До тех, кто смел ослушаться моего приказа, а также до приблудных чужестранцев мне не было дела. Так?

– Так. Я, разумеется, знал, что ты, боярин, ищешь случая обойти договор, отправляя навстречу нашим посланцам пришлых рыцарей и ландскнехтов. Однако, поскольку доктору Бланко все время нужен материал для опытов, я не возражал. Но...

– Но ты не подозревал, что ваши твари настолько слабы, что в наших краях даже женщина может справиться с ними! – торжествующе воскликнул Бобоану.

Некоторое время фон Ужоснах молчал, почесываясь. Потом без выражения произнес:

– Ах вот оно что. – И снова посмотрел на меня, на сей раз более внимательно. – Фройляйн, как я вижу, не местная.

– Между прочим, фрау...

– И давно ли в Сильватрансе?

– Домна Райна прибыла в Торговище вчера, – высказался вперед меня Бобоану.

– Занятно, – фон Ужоснах продолжал обращаться ко мне, а не к боярину. – Я не встречал женщин, которые зарабатывают на жизнь мечом, хотя слыхал о некоторых... особенно об одной. Как вы сказали, вас зовут?

– Райна. И сказала это не я, а благородный боярин.

– Какая досада. Ту, о которой я слышал, звали Этелинда.

Действительно, досада. Как Этелинда я была засвечена в империи, причем в связи с разными историями. Знать бы, о какой из них он проведал... Но спросить об этом я не могла.

– Разве я похожа на даму, которая может зваться Этелиндой?

Бобоану надоело сидеть и слушать, и он вмешался.

– Надеюсь, сударь мой, недоразумение разрешилось и вы не откажетесь отведать моего угощения.

Я вперилась в лицо ландграфа. Мне не приходилось видеть, чтоб брат Удо ел-пил, как нормальные люди, и поэтому ответ Ужоснаха был мне чрезвычайно интересен.

– Отчего же нет, – протянул он.

Я услышала, как вздохнули гости за столом. Видно, в Сильватрансе пренебрежение угощением оскорбляло хозяина и могло служить поводом к вражде, а то и кровопролитию... тьфу ты, опять я про кровь.

Слуги поспешили к ландграфу, заполнили его блюдо жарким, а кубок вином.

Он поднял кубок и произнес здравицу в честь хозяина, известного своим гостеприимством. Все, сидевшие за столом, с готовностью поддержали тост. Я тоже выпила воды. После чего пир продолжался. Учитывая, что за стол сели вскоре после рассвета, завтрак и впрямь грозил перейти в ужин. Но визит высокого гостя это как бы оправдывал.

За чавканьем и хлюпаньем далеко не все расслышали дальнейшие слова ландграфа.

– А что до игрушек доброго доктора, так он всегда может наделать себе новых. – Отставив кубок, он вновь обратился ко мне: – Итак, вы предложили свой меч боярину Бобоану. Почему, извольте спросить?

– Господин Бобоану – здешний правитель. Разве не естественно для чужеземцев поступать на службу главе государства?

– То, что естественно, – не всегда разумно... Да что ж это такое... Пихай, ко мне! – внезапно воскликнул он, и едва я успела озадачиться, как слуга подскочил к Ужоснаху и подал ему костяную палочку, увенчанную искусно вырезанной пятерней. Я такую чесалку прежде видела у придворных дам, коих одолевали блохи. Фон Ужоснах яростно поскреб спину и продолжал. – Уверены ли вы, фрау, что сделали правильный выбор?

– В нашей жизни ни в чем нельзя быть уверенным, даже в том, что завтра взойдет солнце. Но в данном случае все зависит от боярина Бобоану.

– Учтите, фрау, чужестранцев в этой стране не любят.

– А где их любят?

Он оставил мой вопрос без ответа, и хорошо сделал – вопрос был риторический, и единственно верный ответ на него был: «Там, где их умеют правильно готовить».

– Поэтому мы предпочитаем держаться вместе. В замке Потка, что на реке Авжеж. И с удовольствием бы увидел вас там.

Я собралась спросить, кто такие «мы», но Бобоану снова вмешался.

– Нечего сказать, гость! Не успел прийти, как переманивает людей у меня со службы! Хорошо ли это?

– Каждый по своему понимает, что есть «хорошо», – туманно возразил Ужоснах.

– Тогда будем хорошо есть, – Бобоану сделал знак продолжать пиршество, слуги притащили новую перемену блюд, а лирник завопил новую песню, явно народного происхождения.

Вышел ежик

Из тумана,

Вынул ножик

Из кармана,

Сел на борзого коня,

И наехал на меня.

Бобоану и ландграф, придвинувшись друг к другу, продолжали говорить, но настолько тихо, что из-за воплей лирника я не могла разобрать ни слова.

Только я ему не дался

И совсем не испугался.

Не поддался на обман,

Мигом убежал в туман,

Где деревья высоки

У верховия реки.

Кони брода обыскались

И в тумане потерялись,

А в тумане том ежи

Точат острые ножи...

Фон Ужоснах встал и направился к выходу. Слуги последовали за ним. Пение лирника оборвалось попискиванием. Бобоану остался сидеть на месте. Пирующие как-то попришипились, в зале воцарилось неловкое молчание. Терпеть не могу подобных ситуаций. Спрашивать, чем разрешился конфликт из-за убиенных чудовищ, было неловко, тем более что убивала их я. Однако был другой вопрос, который меня также интересовал:

– Кстати, светлый боярин, что означает «Авестита»?

Нераду Бобоану чуть не поперхнулся. Кажется, стремясь избежать одной бестактности, я вляпалась в другую.

– Где ты услышала это имя?

– Так... – совершенно незачем ему знать подробности ночных происшествий. – В городе что-то болтали.

Бобоану помолчал, потом произнес с видимым усилием:

– Чужакам трудно понять, кто она такая и что она такое. Сильватранса издавна славилась обилием злых ведьм, волколаков и оборотней...

Об этом я и без него догадалась.

– Авестита – глава их всех. Мало кто ее видел, а кто видел, тот уже не расскажет. Но злоба ее и могущество столь велики, что Край, которому поклоняется ландграф фон Ужоснах, рядом с ней покажется ягненком.

– Ужоснах поклоняется Краю? – от удивления я забыла о своеобразной пожилой даме, встреченной на площади в Торговище. – Что тебе об этом известно?

Очевидно, Бобоану неправильно понял мой вопрос и обиделся.

– Мы в Сильватрансе не такие уж темные и необразованные, как некоторые думают. Мы знаем о Крае, боге смерти, хотя он – не самое главное божество, почитаемое в империи. Мне даже известно, что ландграф поклоняется не тому Краю, а какому-то другому.

– Краю Света?

– Да, вроде бы он так называется.

Да, задачка. Вульф-Фрик фон Ужоснах – все-таки из еретиков Края Света. Почему же он выглядит румяным и полнокровным человеком? Не вполне здоровым, правда, – вон, чесоткой страдает, ну и что с того?

Так или иначе, я со своим полетом, кажется, промахнулась и попала не в ту крепость. Но не все так плохо. Заявившись в твердыню Бобоану, я получила хоть какую-то информацию.

Я, верно, слишком задумалась, и это дало Нераду Бобоану повод съязвить.

– Что, домна, Ужоснах переманил тебя на свою сторону?

– Я этого не говорила, воевода.

– То-то же. Пока ты здесь и пользуешься моим гостеприимством, будешь выполнять мои приказы. Будай, покажи домне Райне крепость.

– Особенно темницы, – пробормотала я.

Бобоану вздрогнул. Похоже, я попала в точку.

– Ты совсем никому не доверяешь, домна?

– Прости, милостивый боярин. Образ жизни у меня такой. Ты ведь тоже, отправляя меня сторожить чашу, не сказал, какие милые существа посещают по ночам Торговище.

По рядам пирующих прошел ропот.

Это я удачно напомнила – про судьбу монстров. А оружие у меня в застолье не отобрали. Нет, далеко еще Сильватрансе до цивилизованных стран!

– Не там ты ждешь коварства, домна Райна, где оно таится, – поспешно заявил Бобоану. Возможно, слишком поспешно. – Будай, не води домну Райну в темницы, пусть поймет, что я ей доверяю. Да и нечего там смотреть, пустые они.

– А темницы и впрямь пустые? – полюбопытствовала я у Будая, когда мы выбрались из-за стола.

– Верно, домна. Мы дармоедов не держим, мы злодеев, ежели они к нам попадают, сразу казним – по завету предков.

– А если злодеи попадают не к вам?

– А это уж не нашего ума дело, – отрезал Будай, и мы продолжили познавательную экскурсию.

Обошли стены крепости и все ее башни, так что я могла ознакомиться с оборонительными возможностями твердыни правителя. Кроме того, мне показали оружейные мастерские, где с меня попытались снять мерку для доспехов. С трудом удалось мне убедить сопровождающего, что доспехов я не ношу, предпочитаю сражаться налегке. Показали мне и боевые трофеи правителей, некоторые – изрядно древние, оставшиеся от прежней династии воевод, и в силу своей ветхости не тронутые реквизиционной командой из Бухано-Трескава, некоторые – совсем новые. Размер и конфигурация иных доспехов и оружия убеждали, что в Сильватрансу забредали порой весьма странные личности, коих с большой натяжкой можно было счесть людьми. Хотя после ночного рандеву на площади в Торговище удивляться было нечему.

Пока длился демонстрационный показ, снова стемнело. Ишак-Мамэ, целый день потрачен впустую! Хорошо хоть, от меня не потребовали возвращаться в пиршественный зал. Будай проводил меня до светлицы и поспешно свалил.

Я первым делом проверила, не трогали ли мои вещи. То, что они были в порядке, ничуть не убедило меня в том, что от двери есть лишь один ключ.

Затем в эту дверь осторожно постучали. Я было решила, что Бобоану наконец созрел дать мне серьезное поручение, чтоб я свершила нечто, почитаемое невозможным, и заодно свернула шею. Но это оказалась служанка, которую я видела в зале, и опять с кувшином, только с другим. При общении с боярином у меня лингвистических проблем не было, но бедная женщина говорила лишь на родном языке – правда, очень много и быстро. Я разобрала, что хозяин приказал, поскольку мне нельзя пить вино, принести парного молока.

Я молока терпеть не могу и в рот его не беру с тех пор, как меня отняли от материнской груди. Первым моим побуждением было вернуть кувшин. Но я сегодня уже достаточно обидела боярина Бобоану: не погибла там, где сложили головы многие воины, не выпила вина, не отвергла напрочь предложение ландграфа, бросила бестактное замечание про темницы. Если я еще и от молока откажусь, это будет прямое оскорбление. Поэтому я забрала у женщины кувшин, поставила его на подоконник и выпроводила служанку восвояси. После чего заперла дверь и улеглась спать.

Ничего хорошего из этого не воспоследовало, как из любого благого намерения. Хотя в предшествующие двое суток спать мне приходилось урывками, глаза сомкнуть никак не получалось Я склонна была винить в этом неудобную постель. Я на сей счет не избалована, ночевала и на сырой земле, и на камнях, но ложе покойного священника – это было что-то. Очевидно, духовный наставник крепости был из породы аскетов – из тех, кто подкладывает гвозди под свой тюфяк, а при молитве под колени – горох... или наоборот, гвозди при молитве и горох под тюфяк. Правда, на этой лавке и вовсе тюфяка не было. Да и узкая она была – не повернешься. Кончилось тем, что я стащила с лавки незаменимую безрукавку, расстелила ее на полу и улеглась. Так было гораздо удобнее. Но сон все равно не шел. Может, не нужно было отказываться от осмотра темниц... Мало ли что мне тут наговорили. Не стоит все принимать на веру. Нынче я достаточно побродила по крепости и сумею отыскать вход в подвал, а там – как-нибудь...

Сон не шел, зато, кажется, ко мне пришел кто-то другой. Скрип ключа в замке почти не был слышен – несомненно, замок хорошо смазали. Дверь тихонько приоткрылась.

Это было уже интересно. Поскольку человек, являющийся среди ночи без приглашения, обычно с добрыми намерениями не приходит, я затаилась, ожидая дальнейшего развития событий. В темноте не было видно, кто это, но и он меня на полу видеть не мог.

Несколько мгновений человек стоял неподвижно. Затем мелькнуло лезвие, и отнюдь не меча. Ночной пришелец взмахнул топориком на длинной рукояти, каковые носили местные жители. Топор пролетел надо мной и ударил аккурат по тому месту, где должна была находиться голова, если б я оставалась на прежнем месте. Лавка с хрустом треснула – с тем же успехом хрустнул бы мой череп. Только тогда человек рискнул пересечь комнату, предварительно вытащив из-за пояса нож. При этом он вполне мог споткнуться об меня, но я не позволила этому свершиться. Покуда он двигался к постели, я пнула его туда, куда с пола пинать удобней всего. Одного было жаль – сапоги на ночь я все же сняла. Ну ничего, у меня и пяткой этот удар неплохо получается.

Он взвыл, согнулся пополам и выронил нож. После чего диспозиция поменялась самым кардинальным образом. Довершая начатое, я сбила его с ног, и, покуда он не отошел от болевого шока, связала его же поясом. При этом мне удалось разглядеть посетителя. Увы, это был не боярин Бобоану, а Будай, мой давешний проводник.

– Но ты же должна спать! – простонал он.

Тут до меня дошло. Молоко! В воде не всякое сонное зелье разведешь, а молоко – оно непрозрачное.

– Нехорошо у вас в крепости с гостями поступают. Мало того, что подставы устраивают, так еще зельями травят, убийц подсылают. Некрасиво.

Будай то ли всхлипнул, то ли всхрюкнул.

– Бояре говорили господину, что ты беспременно перебежишь к Ужоснаху. И что нельзя этого допустить, потому что слишком много ты видела в крепости и можешь рассказать об этом нашим врагам.

Замечательная логика! Сначала отправить меня осматривать крепость, а потом опасаться, что я расскажу об увиденном. Я решительно отказывалась понимать жителей Сильватрансы.

– Враги? Но Ужоснах – союзник Нераду Бобоану, разве нет?

– Иные союзники похуже противников будут, – ответил Будай, являя начатки здравого смысла, который я и не чаяла здесь встретить.

– Ага, и потому вы решили меня убить. Тебя-то почему послали?

Ответ не блистал оригинальностью.

– Благородные витязи не марают рук убийством пошлой бабы, к тому же чужестранки. А я человек подневольный.

– То есть они все перетрухнули, потому что у них кишка тонка была справиться с теми уродами на площади. И на всякий случай решили меня притравить. Что ж сонного подсыпали, яду пожалели?

– Времена сейчас трудные, яду не достать. А маковый отвар завсегда имеется...

– Так у вас тут и маком балуются? Что ж, это зелье в любом захолустье производится. Неудивительно, что часовые у вас дрыхли так крепко. Стало быть, решили усыпить и прирезать для верности. Тем более что ни кольчуги, ни доспехов я не ношу – ты сам это проверял, когда в оружейную водил...

– Смилуйся, добрая домна! Я только выполнял приказ! Не убивай! У меня семья!..

– А вот посмотрим. – Я приставила ему к горлу нож. – Отвечай как перед священником... нет, лучше как перед верховным богом! Был ли за последний месяц... нет, уж больше, сорок дней... так был ли здесь чужеземный рыцарь по имени Гверн, и если был, то что вы с ним сделали? Говори, падла, правду, иначе никакие стригои с шоломонарами тебе не помогут!

– Клянусь, домна, уж два месяца никаких чужеземных рыцарей и витязей не было. Последний был из империи, Тейфель звали его, он чашу спер, так мы его по обычаю предков – на кол...

– Ладно. – Я встала и взяла кувшин. – Маковый отвар, говоришь? – Вернувшись, я крепко зацепила пальцами нос Будая. Он невольно открыл рот, и я, свободной рукой подтянув кувшин, стала вливать в рот пленника молоко. Пару раз пришлось прерываться, чтоб он не захлебнулся. Ведь теперь я преследовала другие цели, чем когда поила змеебыка водой из фонтана.

Когда Будай захрапел, я оставила его в покое. Просьбу я выполнила, не стала его убивать. А что там с ним сделает Бобоану за проваленное задание – отрубит голову или, в соответствии с национальными традициями, посадит на кол – не моя печаль.

Нужно было решить, каким образом покинуть негостеприимную крепость. На то, чтоб выбраться тем же путем, каким пришла, ушло бы слишком много времени. Светлица моя располагалась в угловой башне, сейчас удачнейшим образом находившейся в тени. Так что и более расторопный часовой, чем водившиеся здесь, с трудом проследил бы спуск по стене. Окно было зарешечено, но железо, пошедшее на прутья, изначально было низкого качества, да еще порядком проржавело. Позаимствованным у Будая топориком я перерубила один прут – этого было достаточно. Оставалось собрать вещи, извлечь из полевого набора веревку, закрепить на оставшемся пруте и сказать светлице «прощай». Ответного «прости» я бы все равно не дождалась.

Конечно, я видела, что веревка далеко не достигает земли, но стены в крепости были древние, камни в них неровные, и был шанс зацепиться за что-нибудь при спуске.

Оказалось даже удачнее, чем я предполагала. Пара мощных валунов так выступала из стены, что образовался практически карниз. Или вроде того. Встав на нем, я прикинула, как продвигаться дальше. Рва под стеной не имелось. Зато почти насупротив моего карниза высилось какое-то основательное дерево (вяз?). Поскольку петлю я не поленилась сделать скользящую, арбалет же зарядила заранее, на то, чтоб сдернуть веревку, привязать ее к болту и отправить этот болт в ствол дерева, ушло немного времени. Еще меньше – на то, чтоб перемахнуть со стены на дерево, хотя ощущения при этом были не из приятных, слишком смахивало на полет.

Покинув Торговище и его цитадель, следовало определить направление пути. Казалось бы, все ясно: Бобоану не хотел, чтоб я шла к Ужоснаху, следовательно, к нему и следует направить стопы. Тем паче что ландграф сообщил, где его искать – у реки Авжеж, верно?

Но еще прежде меня предупреждали, что не нужно ходить к Бобоану, а я не послушала. Авестита, да. Судя по тому, как о ней отзывался боярин, нелюбовь у них взаимная. Есть впечатление, что Бобоану не любит ее даже больше, чем ландграфа. Нет, «не любит» – определение неточное. Боится, вот.

Что же делать? Какое направление выбрать? Какая дорога выведет меня к Гверну?

За подобными размышлениями я сматывала веревку и убирала ее обратно в сумку. При этом рука наткнулась на другой моток. Вернее, клубок. Подарок Бабы-Яги, который я неизвестно зачем таскала с собой. Что-то воздухолетчица говорила о технических характеристиках этой штуковины...

Как бы скептически я ни относилась к разработкам Бабы-Яги, надобно признать – яблочко на тарелочке оказало мне услугу, и вовремя! Продержалось недолго, так мне и не нужен клубок постоянного действия. Но как именно он действует? Единственная известная мне история с участием клубка ниток была лишена всякой магии. Мне рассказали ее в имперском архиве Вестенбурга. Это и сейчас внушительное здание, а раньше, говорят, оно было гораздо больше. Поскольку бывали случаи, что архивные служители, ушедшие к дальним стеллажам, терялись, не возвращались назад, и лишь потом между полок находили их скелеты, было принято решение выдавать у входа клубок, и отправляться за книгой или рукописью по путеводной нити. Клубок был доверен старшему архивариусу, который выдавал его только доверенным лицам строго под расписку. Дальше начались всяческие интриги, борьба за обладание клубком, обманы, подставы... подробностей не помню, но дело кончилось плохо – дошло до смертоубийств и умопомешательств, вплоть до вооруженных столкновений, в архиве то ли рухнула крыша, то ли случился пожар, часть материалов погибла, здание пришлось капитально ремонтировать, архив же в результате перешел на каталожную систему.

Но в этой истории клубок, сколь бы ни был он важен, никакими волшебными свойствами не обладал. А тут, демон Псякрев его знает... может, он от заклинания работает? Типа: «Ты веди меня, клубок, через запад на восток, через горы и леса, облака и небеса»? А Баба-Яга, подвыпивши, забыла мне об этом сообщить.

Но нет. Когда воздухолетчица вручала мне клубок перед нашими отбытием из Волкодавля, она была совершенно трезва. Значит, надо просто правильно сформулировать задачу.

Я положила клубок на землю и произнесла:

– Дано – есть ландграф фон Ужоснах и Авестита. К кому из них я должна идти, чтобы найти Гверна?

Глупее я никогда в жизни себя не чувствовала. Какого ответа можно ждать от неодушевленного мотка шерсти?

Он не ответил. То есть – словами не ответил. Он покатился, причем против всяких законов природы – вверх по склону горы. Да с такой скоростью, что мне пришлось припустить за ним бегом. Хорошо, что за предыдущий день, если не брать в расчет последней пары часов, я порядком отдохнула и могла бежать вверх, не сбивая дыхания.

Однако по прошествии изрядного времени я поняла, что не отказалась бы от какого-нибудь транспорта. Даже от летучей овцы бабушки Ламьи. Увы, та овца уже находилась за кордоном, в убежище близ Дикополиса – если ее не расклевал на обратном пути какой-нибудь горный орел. Клубок петлял между камней, там, где не было никаких троп, и с трудом можно было протиснуться. Вдобавок в темноте я почти не видела его.

– Эй! – почти без надежды воззвала я к шерстяному навигационному прибору. – Мы так не договаривались! Что, если я тебя потеряю? Как мне тебя искать в этих каменных дебрях?

Клубок остановился и несколько мгновений был неподвижен. Затем снова покатился, и я было решила, что мой призыв пропал втуне. Но, приглядевшись, увидела, что на земле оставалась нить. Клубок разматывался! Я подхватила конец нити, на всякий случай намотала его себе на палец, и последовала туда, куда эта нить вела.

Так продвижение стало вернее, угроза сбиться с пути миновала. Но этот прием и замедлил продвижение, поскольку клубок теперь полностью разматывался, и пару раз мне приходилось останавливаться и сматывать его вновь. В горах ночью продвигаться бегом было невозможно. Однако я опасалась, что при перемотке магическая энергия из клубка может разрядиться.

Поднялся ветер, и это не улучшило моего настроения. Обвал в горах – не самое приятное, что можно представить. Клубок вывел меня на небольшую площадку и снова остановился, как будто хотел передохнуть. Или нуждался в дополнительной перемотке? Я подняла его и стала сматывать. Поскольку в такие минуты не нужно было следить за нитью и тропинкой, я подняла взгляд и с некоторым удивлением увидела на площадке дерево. Обычно на такой высоте деревья не растут, к тому же тут не земля, а камень кругом. Ан вот выросло, и листья шелестят на ветру. Вполне уместно было бы прочитать мораль по поводу того, что при надлежащем упорстве и на камнях растут деревья, цветы пробиваются сквозь мостовую, а форель разбивает лед, но, не будучи любительницей морализаторства, я предпочла приглядеться.

Дерево не было живым. Возможно, оно давным-давно засохло, а может быть, его принесли сюда срубленным и укрепили между камней. Ветер шевелил на ветках вовсе не листья. Там были привязаны разные тряпицы. В темноте я не могла различить их цвет, но заметно было, что они порядком обветшали и истрепались под ветром и дождем, а первоначально, видимо, это были платки и ленты. Что еще удивительнее, кроме тряпочек там висели какие-то куколки в виде человеческих фигурок. Это мне напомнило имперский обычай украшать деревья к Зимнепразднику детскими игрушками. Но впервые, глядя на петли, охватывающие кукольные шеи, я почувствовала, что в этом обычае есть нечто зловещее.

Пялясь на странное дерево, я уловила запах дыма и скорее догадалась, чем увидела, что дерево выставлено перед входом в пещеру.

Клубок остановился не ради передышки. Он привел меня куда нужно.

Я убрала клубок в карман и с оружием наизготовку шагнула в темный провал, откуда несло дымом.

После блужданий в подгорных лабиринтах за монастырем Невидимых Миру Слез меня, в общем, трудно удивить пещерами, да и до визита в Балалаи я кое-что повидала. Теперь большинство магов и волшебниц выбирают более удобные жилища. Но некоторые традиционалисты, не принимающие новейших веяний в магии, по-прежнему живут в пещерах, в том числе – мой приятель Абрамелин.

Двигалась я очень осторожно. Маги не любят, когда их тревожат, и обычно ставят при входе какие-нибудь ловушки или другие пакостные сюрпризы. Даже у Абрамелина, добрейшей души человека, сидит при входе огнедышащий дракон. Про механическую пасть, которая чуть было не смолотила нас с Гверном в Балалаях, я предпочитала не вспоминать.

Поначалу я не увидела ничего. То есть не то чтоб совсем ничего. Вокруг был сумрак, но не полная тьма. И в этом сумраке видно было, как пляшут тени на стене пещеры. Больше ничего не было. Ибо та пещера, в которую я попала снаружи, оказалась лишь чем-то вроде прихожей – тесной и с нависающими сводами. Жилая пещера должна быть дальше, если погадать по теням – по левую сторону от входа.

Так оно и оказалось. Слева обнаружился проход, а за ним – другая пещера, гораздо более просторная. Посреди нее был устроен открытый очаг, в котором пылал огонь. Ничего живого в пещере не наблюдалось, но я не сомневалась, что здесь кто-то есть. Наверняка боковой ход здесь не один.

Озираясь по сторонам, я снова вспомнила Абрамелииа. У него пещера была благоустроенная – с обстановкой, мебелью, камином, но, в сущности, это было настоящее жилище старого холостяка, замусоренное и захламленное – по крайней мере пока я не пристроила к Абрамелину домоправительницу. Повсюду валялись свитки, книги, атанары, палантиры и все такое прочее.

Эта пещера являла собою полную противоположность жилищу Абрамелина. Здесь было относительно чисто – настолько чисто, насколько это возможно в пещере. Пол был выметен, у стен лежали шкуры, и эти шкуры составляли здесь единственный предмет обстановки, если, конечно, не считать камней, обозначавших границы очага. Кстати, об очаге – где-то тут наверняка должна быть вытяжка. Иначе дыму в пещере было бы не в пример больше. А так – даже глаза не ело. Вот копоть на стены садилась – все в разводах. Хотя... нет. Не только копоть там была. На стенах были рисунки – человеки, звери, а то и вовсе не понять, человеки или звери. На первый взгляд – словно детские каракули, и в то же время впечатляли они посильнее творений иных современных художников. Хотя, возможно, этот эффект достигался освещением.

– О чем задумалась, чужеземка? – раздался голос, слышанный мною на площади в Торговище.

– Вот думаю, каково сюда дрова доставлять... Высоко же.

– Тебя очень трудно смутить, верно?

Авестита вышла из тени, где скрывалась, ближе к очагу. И при свете пламени я увидела то, что не разглядела на городской площади. Она вовсе не была одета в шубу. Ее тело с ног до головы было покрыто шерстью, плотной и густой, как у медведя. Человеческими в ней были только лицо и кисти рук. Но почему-то я чувствовала, что женщина-медведица коренным образом отличается от созданий, вышедших из лаборатории неведомого мне доктора Бланко.

– Хорошо, что ты осознала свою ошибку и пришла ко мне. Я ведь предупреждала тебя, что не стоит ходить к Нераду Бобоану.

– Ну, он, предположим, о тебе тоже не лучшим образом отзывался.

– Знаю. Не спрашиваю также, как ты нашла меня, хотя пещера на горе Кустурице нынче ведома немногим. Аура Древних Сил плотным облаком окружает тебя, хотя сама ты к этим силам не причастна...

– Ты о чем? А... Извини. Безрукавка и вправду попахивает – ветхая она, да и обгорела вдобавок, выветриться не успело...

Она шумно вздохнула.

– Вижу, ты не понимаешь, и тебе придется многое объяснить. Опусти свой самострел – кстати, против меня он бессилен, – садись, и поговорим.

Я последовала ее совету и опустилась на шкуру у стены, не спрашивая, с кого эту шкуру содрали.

– Что ж, в разъяснениях вреда не будет, за ними я и пришла.

– Для начала – о боярине Бобоану. Я не могу полностью осуждать его – он предан своей стране и желает ей могущества. Но чтоб достичь его, он встал на неверный путь. А все оттого, что забыл о Древних Силах, когда-то правивших этой землей!

– Напротив, он все время твердит о верности древним исконным традициям.

– Ну, какая ж это древность – пара-другая столетий, блох из шкуры не успеешь вычесать! Я говорю о силах, господствовавших здесь, когда мир был юн...

Я ужаснулась.

– Ты что, собираешься мне диспозицию от сотворения мира рассказывать?

– Боюсь, что без этого не обойтись, – жестко сказала она. – Ты тоже принадлежишь к новому беспамятному миру и ничего не знаешь. Но забыть о древних обычаях – не самое худшее. Хуже всего – украсть частицы древней мудрости, а потом исказить их.

– Ты о тех уродцах, с которыми я схлестнулась на площади... как это их называли – «йелес»?

Она скривилась.

– Вот еще один пример искажения. Когда-то здешние жители так боялись могущества тех, кто бродил по этим тропам и летал над здешними горами, что не смели произносить их имен, а называли их просто «йелес» – «они». А теперь их славу и прозвание присвоили создания чужаков, гнусные и нелепые. Нераду Бобоану решил, что найдет великого героя, способного справиться с ними. Большая ошибка, впрочем не первая из тех, что он допустил...

– Да, выдумка с чашей была дурацкая. Хотя в случае со мной она сработала.

– Да, потому что ты не геройской породы.

– Слава богам, хоть кто-то это понял! А то я уже устала доказывать всем, кто напрягает меня на подвиги, что ничего героического во мне нет.

– Потому что люди забыли исконное значение слова «герой», и Нераду Бобоану – не исключение.

– А в чем оно заключается?

– Ты видела дерево у входа в пещеру?

– Да, с тряпочками и куколками.

– Когда-то на ветвях священных деревьев висели тела тех, чья плоть и кровь были посвящены Силам, которые вы именуете богами. И уж поверь мне, для этого выбирали не самых слабых и безобразных. Именно их, избранных в жертву, чтоб сделать землю плодородной, называли героями. Потом вместо людей стали приносить в жертву их изображения. Этих, как ты выразилась, куколок. Но Древние Силы были согласны и на это. Важно, чтоб сохранялся принцип. Но теперь не приносят даже символических жертв, а героями называют тех, кто убивает других, а не отдает собственные жизни.

При всей моей врожденной неприязни к героизму речь Авеститы не показалась мне приятной. Не исключено, что отзыв Бобоану о ней содержал определенную долю правды.

– Ты все время говоришь от имени Древних Сил – значит ли, что ты имеешь к ним доступ?

Похоже, я тоже задала дурацкий вопрос.

Авестита усмехнулась.

– Некогда такие, как я, служили стихиям, управляющим круговоротом жизни, и называли нас богинями и жрицами. Теперь нас именуют злыми духами и ведьмами.

– То есть ведьмы на самом деле – носители древнего знания?

– Разумеется, не все. Нас мало, да и тех нет... Рожденные в прежние времена исчезли или утратили прежнюю мощь. Матери Леса, Гор и Ночи превратились в шамкающих старух, которыми пугают глупых детей – на большее они не способны. А молодые получают знания в искаженном виде. Почти все, что ныне именуется колдовством и магией, и есть следствие подобного искажения.

Стоило лезть на гору, подумала я, чтоб выслушать монолог на тему «раньше все было лучше». Пора было сворачивать беседу в нужное русло.

– И ландграф фон Ужоснах с его еретиками Края – такие извращенцы... то есть искаженцы?

– Мне неведомо, как они себя называют за пределами Сильватрансы. Но я знаю, что те, с кем вступил в союз Бобоану, нахватались крупиц древних знаний, но этого им показалось мало. И они решили усилить свою мощь, похищая ее у других либо став на запретные пути. Вот кого Нераду Бобоану, не сознавая опасности, призвал на нашу землю!

– Да все он сознает, по-моему. Только он считает, что худшая опасность – это ты.

– Нас считают злом, но, поверь мне, такие, как мы, – по ту сторону добра и зла. А вот они – зло. Ты видела, что они творят. И это еще не самое худшее. Среди них есть такие, что почернели от творимых преступлений...

– Ну, это не довод. На Прожаренном континенте все жители черные, а они там не дурнее прочих.

Однако Авестита пропустила мое замечание мимо ушей.

– И, очевидно, ты не случайно появилась здесь. Неважно, какие ты преследуешь цели. Мне открыто, что одна из служительниц Древних Сил помогла тебе. Наверняка были и другие. Они знали: к чему бы ты ни стремилась, ты все равно послужишь Древним Силам!

Открыто. Тоже мне, бином Мерлина, – я сама сказала ей про летучую овцу, а о прочем нетрудно было догадаться. Однако мне совсем не понравилось ее заявление. И все же, как говорят в Поволчье, какая-та истина из сермяги в ее словах имелась. Если раньше я больше сталкивалась с магами и колдунами мужеска пола, то в последнее время косяком пошли женщины. Крошка Сорти, Баба-Яга, Ламья... все они мне помогали. Правда, я не заметила, чтоб кто-то из них сделал это бескорыстно. Каждая имела какую-то свою выгоду – хоть спасение жизни, хоть стратегическую информацию, хоть миску пирожков.

– Госпожа Авестита, сдается мне, ты чего-то не понимаешь. Вынуждена повторить то, что я уже говорила. Я прибыла в Сильватрансу, чтоб освободить своего мужа и отомстить своему врагу. Больше ничего от меня ждать не следует – я женщина конкретная.

– Это ты не понимаешь. Разве я отговариваю тебя от твоих намерений? Но, что бы ты ни сделала, в конечном счете это будет мне на пользу. Таково свойство Сил, коим служу я и те жрицы древнего культа, что помогали тебе.

Я не стала с ней спорить. Притом что прекрасно сознавала, что крошка Сорти всего лишь старалась сберечь свою шкуру, а прогрессистка Баба-Яга, услышав про древние культы, могла бы пришибить костяной ногой.

– Если твой муж захвачен одним из тех колдунов, – продолжала Авестита, – то искать его надобно в их гнездилище – замке Потка на реке Авжеж.

– Слыхала я про этот замок. Меня Ужоснах даже успел туда пригласить.

– И ты еще сомневаешься в своем предназначении?

– Послушай, если ты все про них знаешь, почему ты сама не нанесешь визит в этот Потный, или как его там, и не разберешься с ними?

– Потому что им тоже известно обо мне. И я просто не могу проникнуть туда. У них есть способ распознать всякого, наделенного чародейской силой.

– Знаю. Магическая сигнализация. У нас в МГБ была такая – пользительная штука...

– А ты подобной силой не обладаешь. Значит, сможешь войти без труда. Особенно по приглашению.

Замысел ее был прозрачен как вода. Мы с еретиками Края будем трепать друг друга, а она – сидеть на своей горе и любоваться развитием событий. Другая бы на моем месте возмутилась и начала орать: «Меня используют!» Но я большую часть сознательной жизни работала по контрактам, и мне на такие вещи обижаться было грех. Оставалось понять, в чем моя выгода.

– Ты думаешь, какая польза тебе от того, что ты пришла ко мне, если могла сразу направиться в замок Злой Судьбы?

– Злой Судьбы?

– Да, так переводится его название.

– Какой же идиот назовет так свой замок?

– Один его прежний владелец... вероятно, ты о нем слышала. Он выстроил свой замок вдали от столицы. Дорога туда длинна, и на ней поджидают неведомые опасности. Оно тебе надо?

– Хочешь сказать, что можешь этот путь сократить?

– Именно так.

Я не стала уточнять, как она собирается это сделать. После полета на овце особо привередничать не стоило. Летать так летать, как бы ни было это противно. Правда, для перемещения в пространстве есть и другие способы...

– Говоришь, замок Потка далеко от Торговища? И все же ландграф Ужоснах был в крепости Бобоану полдня спустя после того, как я поломала его игрушки. – Когда брат Удо исчез, я предположила, что колдун выстроил временный портал переноса, подобно тому, как это сделал недоброй памяти Анофелес. Но, если им удалось выстроить постоянные врата, дело обстоит гораздо хуже. Маг, обладающий достаточной квалификацией, через одни такие врата может дотянуться до всех существующих. Не зря Баба-Яга меня предупреждала, чтоб я ими не пользовалась.

– Да, у наших врагов есть большие возможности, внушающие страх жителям Сильватрансы. Но они есть и у меня.

– Охотно в это верю, – вежливо отвечала я, глядя на женщину-медведицу. – Я даже не прошу использовать их мне в помощь. Достаточно будет, если не станешь вредить.

Она улыбнулась. Кажется, мои слова ей польстили. Ибо звучали так, словно я склоняюсь перед ее могуществом. Ничего, ради того, чтоб добиться своего, я еще и не то скажу (кстати, до сих пор непонятно, на каком языке).

– Об этом не беспокойся, – услышала я. – А теперь отдохни. Ты проделала долгий путь. До утра осталось недолго, но время еще есть. Приляг и поспи, а я буду беречь твой сон.

Должно быть, в ее голосе была какая-то чародейная власть, потому что бессонница, томившая меня с вечера, сменилась сонливостью. Слышала я о чем-то в подобном роде. Хочется верить: если Авестите нужно, чтоб я скорей попала в замок, она не станет усыплять меня на пару столетий. Тем более что на красавиц, спавших зачарованным сном, я ничуть не похожа.

– Так и быть, госпожа Авестита. Если, ты говоришь, что надо спать, возражать, полагаю бесполезно. – Я улеглась на расстеленных шкурах, положив под голову сумку, а под руку – арбалет. – Вздремну, пожалуй. А ты не забудь разбудить меня, когда взойдет солнце.

– Будь уверена – ты проснешься вовремя.

Солнце меня и разбудило. Столь яркое, что никак не могло попасть под своды пещеры. И ветер, гулявший над моей головой, не был пещерным сквозняком. И щеку мою щекотала трава, а не меховая подстилка.

Как только я это осознала, то мгновенно открыла глаза и подняла голову.

Так и есть. Никаких признаков пещеры. Я лежала на земле, вернее, на лугу. Где-то поблизости журчала вода. Солнце стояло высоко, и посему искать Авеститу не имело смысла – я уже поняла, что при дневном свете она не появляется. Тем не менее все мои вещи были при мне, и оружие, и деньги. Удостоверившись в этом, я села, и взгляд мой тут же уперся в замок, близ которого расстилался луг. Дракона мать! Я никогда не бывала в этих местах, но замок когда-то уже видела. Конечно, я за свою жизнь немало повидала замков, могла перепутать, но... нет. Определенно видела. Только тогда его освещала луна, а не солнце.

Точно. Этот замок обрисовался на другой стороне портала, сотворенного братом Удо в Доме-у-Реки.

Вот оно, значит, как. Все сходится.

Авестита не накормила меня ночью ничем, кроме туманных разглагольствований. Но она доставила меня непосредственно к вражьему логову – не знаю уж, по воздуху, через врата или на собственных закорках, но спасибо и на этом. И если это тот самый замок, то злую судьбу я его обитателям обеспечу.

Замок был старый. Что бы там ни говорили про новодельные традиции – он был самым старым из всех, что мне удавалось увидеть за последние годы, не исключая крепости Торговища и замка Каданс. Но видно было, что не так давно его изрядно подновили и укрепили, так что штурмовать его в одиночку не имело смысла. Но зачем штурмовать, если я могу просто войти внутрь?

Все складывалось не так плохо. Может, я и потеряла в – крепости Бобоану лишние сутки, но зато обзавелась официальным приглашением.

Правда, есть проблема – если брат Удо в замке, он может меня узнать. Однако такие напыщенные типы, как он, обычно считают ниже своего достоинства обращать внимание на женщин. Будь он шерамурцем по рождению, еще стоило бы опасаться, но он же из империи. Да и кого видел епископский викарий в Мове-сюр-Орер? Расфуфыренную (кроме последнего случая) княгиню Поволчанскую, а не пропыленную странницу в обгорелой безрукавке. Итак, вперед.

На башнях я видела часовых, не сомневаюсь, что по мере приближения к воротам и они увидели меня. Но ворота отпирать никто не спешил. Оно и понятно, я бы перед подобной личностью тоже ворота не распахнула. По пути я пересекла каменный мост над рекой, бурливой и достаточно широкой, хотя с великими судоходными реками, такими как Волк, Надуй или Орер, этот Авжеж сравниться не мог. Зато мог послужить естественной водной преградой. Имелся еще и подвесной мост, который в настоящий момент был поднят.

Орать у меня не было желания, я предпочла заложить пальцы в рот и свиснуть. Этому меня тоже научили в охране.

– Кто здесь? – крикнул часовой с воротной башни. У него был имперский акцент, и ответила я по-имперски.

– Передай – прибыла домна Райна по приглашению хозяина замка.

Некоторое время в башне царило молчание, затем мост со скрипом опустился. Сработало!

Ворота приоткрылись, и я прошла внутрь, будучи настороже как никогда в жизни. Или как всегда...

Внутри этого замка Путного, или как его там, можно было ожидать любой ловушки – от магической до механической, а я уж повидала ловушек в своей практике. Могли и не выделываться, а просто сбросить сверху крепкую сеть – в моем походном наборе имелся нож специально для таких случаев. Резал даже металл. Если кто-то начнет с порога на меня колдовать – пристрелю на месте. Если выпустят дракона – это хуже, но попробуем как-нибудь договориться. С нормальными драконами это обычно удавалось. Но, судя по ночному явлению на площади, вряд ли здесь можно встретить нормального дракона.

Однако никаких драконов во дворе замка не наблюдалось. Если там ждала засада, то засела она очень хорошо – я не могла ее заметить. Стражники, правда, во дворе имелись, но все они были заняты обычными делами. И все это были люди, не уроды монструозные. Единственное, что в них было примечательного, – на местных не смахивали. Типичные наемники, скорее всего из империи, ибо та – кладезь и поставщик наемников для всех стран Ойойкумены.

А двор был как двор, с хозяйственными пристройками, большими и отнюдь не древнего вида, что подтверждало предположение, будто здесь недавно провели капитальный ремонт.

Человек, приближавшийся ко мне по двору, явно не относился к военному сословию. Он был горбат с двух сторон, хром, и шея у него была словно вывернута набок. Он был в черном, а в руках держал жезл, навершие которого украшала какая-то жуткая рожа.

– Мадам, – обратился он ко мне, – меня зовут Трибунале, и я провожу вас к хозяину замка.

На сей раз я отвечала по-шерамурски.

– Следую за тобой, любезный. Ты кто будешь – шут хозяйский?

Он вздохнул.

– Теперь, можно сказать, и шут. Но большею частью исполняю обязанности дворецкого. А кем был раньше – лучше не говорить... Рад слышать, мадам, что вы изъясняетесь на благозвучном языке Шерамура, родины любви.

«И красоты», – чуть не добавила я, но вовремя прикусила язык. В присутствии инвалида это было бы бестактно.

Однако ж сколько дворецких попадается мне в последнее время! Раньше кругом были принцессы, теперь – кругом дворецкие. Сорти дю Баль, Кор де Балет... теперь вот этот. Притом что дворецкие есть неотъемлемая часть каждого порядочного дворянского дома. Впрочем, один из перечисленных был по совместительству убийцей и шпионом, другой – служил прикрытием для жены колдуньи... какие сюрпризы преподнесет горбун?

Мы поднялись по парадному крыльцу главной башни, и оказались на мраморной лестнице, устланной коврами из Аль-Кадавра, Топчи-Майдана, Этрофа и других восточных городов. Да уж, на ремонт здесь денег явно не жалели. Что-то мне это напоминало... Дом-у-Реки? Но даже там средь бела дня не горели факелы.

– Зачем огонь, Трибунале? Утро на дворе.

– А как же стиль, мадам? Никак нельзя не придерживаться стиля.

Спорить с таким утверждением было бесполезно.

– Все должно быть готично...

Однако развить свою мысль Трибунале не успел. На вершине лестницы, на широкой площадке воздвиглась еще одна фигура в черном. Но, в отличие от дворецкого, без признаков горбатости. Напротив, человек наверху был строен и костюм носил элегантный, с искрой, при плаще с высоким воротником, накрахмаленным жабо, поверх которого красовалась лента с неизвестным мне орденом. У него было длинное аристократичное лицо с вислым носом и маленьким подбородком.

– Рад приветствовать вас, сударыня, в моем замке, – провозгласил он.

– Вашего? – тупо переспросила я. – А как же фон Ужоснах?

– Господин фон Ужоснах живет здесь и пользуется большим авторитетом. Но он – гость. А владелец замка – я, граф Дрэкула. Надеюсь, имя вам знакомо?

– Это уж конечно. Только, как я слышала, воевода Дрэкула давно умер. И вроде бы он никогда не был графом.

– Я все разъясню в застольной беседе. Вы не откажетесь позавтракать со мной?

Я помедлила с ответом. Кажется, за пару суток я имела шанс откушать со всей правящей верхушкой Сильватрансы.

– Благодарю, граф. Но учтите – вина я не пью. Обет такой. Ужоснаху об этом известно.

– Отлично. Трибунале, распорядись.

Может, это и была ловушка, которой я опасалась? С другой стороны, от меня не потребовали сдать оружие... В подобных размышлениях я последовала за настоящим – или мнимым – хозяином замка.

Зал, куда привел меня Дрэкула (он назвал его «Малым обеденным», хорошо хоть не Малым каминным), в корне отличался от того, где я трапезничала накануне. Он был скорее выдержан в западном стиле. Высокие открытые окна украшали витражи, через которые почти совсем не проникал солнечный свет, из-за этого дальняя сторона помещения терялась во мраке. Стены были обшиты дубовыми панелями и увешаны портретами. Держу пари, мэтр Кобелье раскритиковал бы их за отсталую манеру, но, по-моему, фамильные портреты и принято рисовать так, чтоб персонажи выглядели как можно более угловатыми, деревянными, с выражением лица, напоминающим о проглоченном фунте лимонов.

– Это мои благородные предки, – сообщил Дрэкула, заметив, что я рассматриваю портреты. – Когда мы познакомимся поближе, я расскажу вам о них подробнее. Пока же присядьте к столу.

К столу были придвинуты глубокие кресла, каждому из которых позавидовал бы епископ Кавардак. Я разместилась в одном из них, хозяин – напротив.

– Итак, вас, насколько я понимаю, пригласил в замок Потка Вульф-Фрик фон Ужоснах? – По крайней мере, он не безнадежный идиот и решил выспросить все, что можно. – Справиться у него лично я не могу – он вчера вынужден был отбыть в Торговище.

– Я в курсе. Именно в Торговище, в крепости Бобоану, мы и встретились. Откровенно говоря, я думала, что ландграф уже вернулся.

– Вероятно, что-то задержало его. У него есть некоторые деловые интересы за пределами замка Потка и Торговища. Но позвольте узнать – если вы встретились у Бобоану, каким образом вам удалось уже сегодня утром оказаться здесь?

– А это мой маленький женский секрет, – если бы у меня был веер, я бы стукнула графа по пальцам и глупо захихикала. Обычно данную фразу сопровождают эти действия. Но веера не имелось, кинжал его заменить не мог, и полностью выдержать стиль не удалось. – Я же не спрашиваю, каким образом преодолевает большие расстояния господин Ужоснах.

– Разумеется. – Дрэкула сделал многозначительное лицо.

Я перешла в наступление.

– У вас часто бывают гости, граф?

– К сожалению, нет. В последние месяцы мы здесь никого не видим, кроме деловых партнеров Ужоснаха и... – он осекся. – В общем, никого.

Ишак-Мамэ! С налету узнать ничего не удалось. Впрочем, брат Удо вполне может сойти за делового партнера. Тогда Гверн, увы, должен считаться пленником.

– Что ж, времена сейчас беспокойные... – начала я, желая свести разговор к боевым действиям и захвату пленных, но Дрэкула не дал мне продолжить.

– Увы, в Сильватрансе всегда такие времена. Наш род узнал об этом лучше других.

Возникший в зале Трибунале стал расставлять по столу блюда и супницы, покрытые крышками. Я приоткрыла одну из крышек и обнаружила под ней цветные брикеты непонятного происхождения. Ни на рыбу, ни на мясо, ни на хлеб продукты не были похожи. Я вернула крышку на место. Вдохновленный собственной речью, Дрэкула не обращал на это внимания.

– Моему прославленному предку, великому воеводе, удалось было навести порядок в этой стране. Он избрал радикальный метод борьбы с преступностью...

– Да, золотая чаша у фонтана и все такое.

– Ах, чаша – это мелочь. Женщин, дурно чинивших одежду своих мужей, он сажал на кол за то, что они неряхи, а заодно и мужей – за то, что распустили жен. Тем, кто не успевал снять перед ним шапку, он прибивал шапку к голове гвоздями. Представьте, какое идеальное государство он создал бы, пробудь у власти чуть дольше! Но это сейчас в Сильватрансе все тоскуют о золотых временах воеводы Дрэкулы и чтут его, как великого героя, а тогда... Лицемеры! Они любить умеют только мертвых! Собственные солдаты отрубили ему голову, а скорбящей семье сказали, что так и было! Мой предок принадлежал к этой семье... к младшей ветви (заминка, которую сделал повествователь, позволила предположить, что предок был незаконным сыном). Опасаясь за свою жизнь, он вынужден был бежать далеко за пределы Сильватрансы.

– В империю? Все всегда бегут в империю.

– Отнюдь! Он не мог доверять тогдашнему императору, не поддержавшему воеводу в его борьбе. Нет, он отплыл в Заморскую Олигархию. Тамошние аборигены слабо разбираются в наших титулах, и посему они стали называть его графом. Так с тех пор и повелось. Наш род долго жил в этой гостеприимной стране. Меня же интерес к наукам подвиг на путешествие в столицы новейших знаний, такие, как Монстердам Многоканальный и Парлева. Там, во время своих ученых штудий, я свел знакомство с фон Ужоснахом и другими замечательными деятелями на ниве сокровенных знаний. К тому же я узнал, что Сильватранса вновь обрела независимость, а великого Дрэкулу там почитают как национального героя и рады будут вернуть его наследство. Занявшись реституцией, я с новыми друзьями отправился сюда и восстановил родовой замок.

– Какая захватывающая история, – вежливо сказала я. Хотя интересно было другое – какой процент правды в этой истории содержится.

– О, да вы ничего не едите! – спохватился Дрэкула.

Он был прав. Злость из-за того, что я не могу отыскать Гверна, совсем отбила у меня аппетит.

– Ты курила?! – раздался каркающий голос из мрака. Спрашивали по-шерамурски, с акцентом, который я затруднялась определить.

– Нет, не курила, – честно ответила я.

Из кресла на противоположном конце стола высунулся старец странной внешности. Авестита не ошиблось – этот обитатель замка был черным, но не ошиблась и я – черным он был не по инфернальным причинам, а в силу происхождения с Прожаренного континента. У него была жиденькая седая бороденка, волосы заплетены во множество длинных косичек, как у красавиц из восточных гаремов, – только гаремные красавицы не вплетают в косы мелких косточек. Ожерелье из подобных косточек, птичьих черепов, лягушачьих лапок, звериных когтей и зубов украшало его шею. Облачен он был в линялую хламиду, некогда бывшую ярко-красной.

Он протянул мне трубку.

– Вот, миз, угощайся от чистого сердца. Такой травы, как у старого Лапуту, нигде не найдешь. А ты, Дрэки, свой shit лопай сам.

– Позвольте мне представить вам, сударыня, еще одного из моих гостей – Лапуту Мамбуру, – потомственного хунгана и бокора высшего посвящения, – ледяным голосом произнес Дрэкула. – Я познакомился с ним в Заморской Олигархии, и, хотя сферы наших интересов весьма различны, пригласил его сюда.

– Хунгана?

– С тех пор как мои предки не по своей воле покинули чудесную нашу родину, далекую Какумею, и были увезены за море, мы, служители Великого Барона Пятницы, просвещали бледнозадых, как умели. Первым хунганом, научившим тупых тамошних жителей ловить кайф и отрываться по полной, был легендарный Харе Мамбуру. За ним последовали незабвенный Румба Мамбуру и Самба Мамбуру. Всех нас посещали лоа...

– Духи, – подсказал Дрэкула. – Они приходят к избранным.

– Но такого прихода, как я, не достигал никто!

Я в этом сомневалась. Насмотрелась я на любителей тирьяка, банджа и анаши на Ближнедальнем Востоке, в Даун-Тауне разрешено употреблять все, что не содержит вредной химии, а мак и конопля ее не содержат, на окраинах принципата Ля Мой в ходу зелье из кактусов, так что ничего оригинального старикан не достиг.

– Спасибо, дедушка, не употребляю. Да и рановато – с утра обкуриваться.

– Рано, поздно – все едино. Только так достигается истина, небожители сходят на землю, а мертвые поднимаются из земли.

– Вы можете мне не верить, мадам, но его познания и впрямь весьма велики. – После этих слов Дрэкула весьма непоследовательно бросил в адрес Лапуту: – Опять с ужина задрых за столом, старая сволочь! Голубь вторую смену сидит!

– Да лучше за столом дрыхнуть, чем жрать то, что ты творишь! Миз, ты его не слушай. Этот большой белый парень из-за моря сбежал, потому что денег совсем не стало. Он и у лягушатников держался сперва только потому, что белому шаману своего слугу продал для опытов.

– Неправда, я добровольно вызвался! – возразил Трибунале.

Я слушала с большим интересом. Старик выдавал некоторое количество полезной информации, с помощью которой можно было отредактировать рассказ Дрэкулы. Однако откуда же у Дрэкулы взялись деньги на реставрацию замка, и не малые? Живут здесь на широкую ногу, факелы совсем не экономят...

Кроме того, важен был еще один момент. Кое-что слышала я про этих бокоров – служителей Барона Пятницы. Кроме наведения порчи, изготовления разных зелий и прочей травки для народа, они славились еще умением поднимать мертвых.

– Дедушка Лапуту, а зомби ты делать умеешь?

Мамбуру не ответил – он уже снова спал в кресле. За него разверз уста новый персонаж, появившийся в зале. Он был ненамного моложе хунгана, но выглядел полной его противоположностью. Бледный, с квадратным подбородком, пронзительными серыми глазами под кустистыми бровями, он был облачен в некое подобие университетской мантии, но та была не черной, а белой.

– У мадам здоровое научное любопытство, что весьма несвойственно вашему полу.

– Я просто чрезвычайно невежественна, оттого и спрашиваю.

– Мадам Райна прибыла по приглашению нашего друга фон Ужоснаха. – С этим типом Дрэкула разговаривал совсем иным тоном, чем с Мамбуру. – А это – высокоученый доктор Бланко.

Лучше не показывать, что я уже слышала это имя.

– Вы тоже из Заморской Олигархии, доктор?

– Никогда не бывал, – отрезал он, усаживаясь за стол. – Я начинал свою научную карьеру в Монстердаме. Моим учителем был профессор Франкендфунт – полагаю, вам знакомо это имя?

– Нет, но чего ждать от женщины?

По-моему, ему понравился мой ответ. И, кстати, я не кривила душой. Я в университетах не обучалась и мало что смыслила в трудах кабинетных ученых.

– Гений, великий ученый, намного опередивший свое время. К сожалению, его уже нет с нами. Но я развил, расширил и углубил его идеи... Трибунале, подавайте на стол. И блюда не должны быть из лаборатории графа. Я ведь в любом случае распознаю.

Я мысленно поздравила себя с тем, что не прикоснулась к угощению.

Дворецкий послушно уковылял из зала.

– Но почему вы покинули Монстердам, доктор?

– Там нет того размаха, который необходим для моих исследований. Поэтому я перебрался в Парлеву.

– Там мы и познакомились с доктором Бланко, – вставил граф Дрэкула.

Но доктор проигнорировал его слова.

– Нынешний король Шерамура покровительствует наукам, а премьер-министр Сомелье укрепляет армию. – Я насторожилась. Неужто Сомелье и его команда все же здесь замешаны? – У меня были все основания надеяться, что они поддержат мои фундаментальные исследования. Случись так, король Мезанфан имел бы возможность заполучить в свое распоряжение самую непобедимую армию в Ойойкумене.

– И что же?

– Нет предела людской подлости и зависти! Гнусный выскочка, имперский перебежчик Халигали, у которого и диплома университетского нет, обошел меня со своим проектом создания големов из нержавеющей стали, и Мезанфан отказался финансировать мои исследования!

Хорошо, что я, как говорят в Поволчье, прикинулась валяной обувью (понятия не имею, что это выражение означает, но звучит хорошо). Если бы Бланко узнал, что мы с доктором Халигали знакомы и в приятельских отношениях, вряд ли это послужило бы мне в замке Потка удачной рекомендацией.

– И потому вы решили принять приглашение графа и перебраться в Сильватрансу?

– Графа? – Он посмотрел на меня так, словно не понимал о ком речь. – Ах, да! Короче, здесь я продолжаю независимые исследования. Правда, периодически возникают проблемы из-за нехватки материала. В Шерамуре с этим было бы проще. Импорт, экспорт, казни постоянные... С другой стороны, у Сильватрансы есть свои преимущества. Эта страна всегда была крайне запущена в магическом отношении. Благодаря чему здесь сохранилось и то, что в развитых странах давно уничтожено. Исследования и преобразование местных традиций также предоставляют богатые возможности для настоящего ученого... Однако я увлекся. Вы хоть поняли, о чем я говорил?

– Нет, по правде сказать, – смиренно созналась я.

Лапуту Мамбуру перестал храпеть и поднял голову.

– Смерть-в-Жизни и Жизнь-в-Смерти. Мертвая Жизнь и Живая Смерть, – прохрипел он и принялся копаться в кисете – несомненно, ощутил насущную потребность в травке.

– Простите, господа, мое невежество, но закатные страны, сдается мне, имеют давние традиции по этой части. Вампиры... призраки...

– Вчерашний день некрософии, – отрезал доктор Бланко. – Вы еще вспомните пресловутую Армию Теней, которую беспрестанно поминает этот выскочка Халигали!

Мне было что вспомнить об Армии Теней. Поскольку именно я отправила ее туда, откуда она явилась, а доктор Халигали, по мере сил, в этом споспешествовал. И это были не самые приятные воспоминания в моей жизни. Поэтому я предпочла промолчать.

– И традиционный вампиризм себя изжил, – подхватил граф Дрэкула. – Новые формы, нужны новые формы!

– Вы о доктрине Края Света? – осторожно осведомилась я.

– Среди нас есть такие, кто ответил бы «да», но у нашего хозяина есть собственное мнение на сей счет, – в голосе Бланко слышался яд.

– Вы станете отрицать, что моя лаборатория работает плодотворнее, чем ваша?

– Плодотворнее? В каком-то смысле это верное слово. У вас-то, Дрэкула, недостатка в сырье нет!

Я была озадачена. Вместо гнездилища сектантов в замке Злой Судьбы функционировал какой-то научный центр. И не могу сказать, что это меня обрадовало. Мне уже приходилось общаться с колдуном, пытавшимся поставить магию на научную основу, и этот Дубдуб доставил массу неприятностей множеству людей. А ведь он был один, Ядрена Вошь, теперь же приходится общаться с целой компанией.

– Что задумалась, миз? – окликнул меня Мамбуру.

– Так... ландграф Ужоснах, приглашая меня, ничего не рассказал о том, какие исследования здесь проводятся.

– Нам он о вас тоже ничего не рассказывал, – резко произнес доктор Бланко. – В чем заключаются ваши умения, молодая дама? Вы сами заявили, что ничего не смыслите в науке. И вы не похожи на других особ женского пола, посещающих этот замок.

– Вот уж в чем не сомневаюсь, – проворчала я.

– И я не слышал, чтоб сегодня сработала магическая сигнализация. А она настроена на людей, обладающих чародейскими способностями.

– Я и не говорила, что обладаю ими.

– Так зачем же вас прислал сюда Ужоснах?

– Не в качестве материала для вашей лаборатории доктор. Как видите, кое в чем ландграф был со мной достаточно откровенен.

Не так уж он был откровенен, но нужно же и свою голову иметь!

– Вы, господа, – я говорю о присутствующих, о других не знаю – сами заявили, что работаете в области Жизни-в-Смерти и Смерти-в-Жизни. Но ведь не всегда эксперименты заканчиваются так, как бы вам хотелось, верно? Так вот, я – специалист по ликвидации отходов вашей деятельности.

– Ликвидации отходов? Это в каком смысле? – заинтересовался граф Дрэкула.

– Вечно ты, Дрэки, о своем... – захихикал Мамбуру.

– В прямом. Как я понимаю, вы придаете мертвому свойства живого, а живому – мертвого. А я, в случае необходимости, восстанавливаю статус-кво...

Мамбуру продолжал хихикать – должно быть, решил, что я сказала что-то крайне непристойное. А может, просто травка оказывала свое действие.

Зато доктор Бланко пристально взглянул на меня.

– Значит, это вы уничтожили опытные образцы, работавшие в городе?

Настал момент истины. Или хотя бы ее щепотки.

– Да, я.

Бланко гулко расхохотался, но не тупым бессмысленным смехом курильщика дури, а вполне радостным.

– Великолепно! Замечательно!

Признаюсь, эта реакция была не той, которую я ожидала.

– Ландграф фон Ужоснах уверял меня, что вы огорчитесь.

– Я уважаю ландграфа, но Вульф-Фрик – не человек науки. Истинно исследовательский дух ему чужд. Я все гадал, какие у моих созданий недостатки. А эти жалкие недоумки, которых подсылал местный правитель, не давали возможности это выявить. Вы мне все расскажете, дорогая леди?

– Ну... – у меня не было никакого желания выдавать свои маленькие секреты.

Но доктора уже захватила новая мысль.

– Кроме того, эта здешняя охрана – такие идиоты, что местные, что наемники! Мои воспитанники не могут вечно сидеть под замком, я должен время от времени выпускать их погулять. И каждый раз с кем-то из придурков-часовых случается истерика, а то и что похуже. А воспитанники мои – существа с тонкой нервной организацией. Если их потревожить, они начинают вести себя несколько неадекватно.

– Да уж, – Дрэкула раздвинул губы в улыбке, продемонстрировав белые зубы – говорят, только в Заморской Олигархии умеют делать такие. – В прошлый раз пришлось заново отстраивать восточную башню и вдвое увеличить охрану.

– Какой прок от количества охраны, если качество никуда не годится? – возразил Бланко.

– Да и зомби всякие попадаются, – с неожиданной трезвостью сообщил Мамбуру. – Такие бывают бойкие – никак обратно не уложишь.

– Но зачем поднимать мертвых, если все равно укладывать их в могилу? – съязвил Дрэкула.

– Уж вам-то, мой молодой друг, беспокоиться не о чем, – ответ Бланко был еще язвительнее, – разве что коллектор рванет...

– Не вижу смысла в этом разговоре, – насупился граф.

– Я тоже не вижу. – Бланко отодвинул тарелку и встал из-за стола, – К чему откладывать? Пройдемте в виварий, сударыня и убедимся, не напрасно ли Ужоснах призвал вас в замок.

– Ничего иного я и не хочу, – я последовала его примеру.

Так оно и было. Я должна была проверить самые худшие свои подозрения, возникшие после вчерашнего разговора с Ужоснахом, и в которых я до нынешнего момента боялась себе признаться. Этот ублюдок изготовляет своих тварей из разных существ, в том числе из людей. Если Гверн попал ему в лапы... Мне еще никогда никого не приходилось пытать до смерти, но все когда-нибудь происходит в первый раз.

Дрэкула и Мамбуру не пошли с нами, а оружие было при мне. Впрочем, в виварии тоже могла быть ловушка. Вряд ли там одни ночные твари. А если есть летучие...

– Меня впечатлили ваши создания, доктор. Мне довольно много приходилось путешествовать, но нигде я не видывала ничего подобного.

Доктор самодовольно усмехнулся.

– Да, такого не увидишь нигде. Подумать только, даже необразованная женщина в силах это понять, а короли – нет! О, если бы не завистники в Парлеве!

– Ужоснах упоминал, что вы испытываете трудности с исходным материалом, и оттого посылаете в Торговище за пленными.

– В каком-то смысле он прав. Но людей можно добыть везде. – Мы покинули главную башню и вошли в длинный крытый переход. Я думала о том, как бы удержаться и не пришибить доктора немедленно. Право же, очень хотелось. Но пока нельзя. Вечно приходится отказывать себе в маленьких радостях. – Именно с людей и начинал мой учитель, доктор Франкендфунт. Да еще с мертвых. Он, конечно, пошел дальше бокоров и традиционных вампиров, соединяя части тел различных людей. Но всего лишь людей! А это далеко не предел! И удобнее работать, пока в телах наличествует жизненная сила!

Он разглагольствовал, пока мы продвигались по стене к укрепленной башне. Видно было, что кладка в стенах новая. Должно быть, это та самая восточная, о которой упоминал Дрэкула.

– Многое я понял уже здесь. Местные стригои применяют любопытные методики. Они называют это «поцеана». Термин, конечно, варварский. На самом деле это соединение магии с хирургией... впрочем, вы вряд ли что поймете. Но объединение поцеаны с методом доктора Франкендфунта приводит к изумительным результатам!

Ясно. Покрал и у тех, и у других, и выдаст за собственное великое открытие.

– Но главное – не стоит замыкаться в пределах одной лишь человеческой расы! Нужно компилировать материал из разных рас! Живых и мертвых! Разумных и неразумных! К сожалению, здесь трудно добыть что-либо, кроме людей и традиционных вампиров...

– А как насчет призраков?

– Призраки! – Он презрительно фыркнул. – Какой прок от того, что не имеет тела?

Одной проблемой меньше. Но все же, если он доэкспериментировался с чем-нибудь летучим...

– А драконов вы применяете, доктор? Там, в Торговище, вроде был один... но какой-то не такой.

– Вот именно! Я, может, и принял приглашение Дрэкулы оттого, что наслышался, будто в Купатских горах и Полканах до сих пор гнездятся настоящие дикие летучие драконы – балавры. Но это оказались антинаучные бредни. Никаких балавров не обнаружилось. Единственное, что удалось добыть с помощью старых связей Мамбуру, – варана с острова Серванта. Усилив его некоторыми качествами минотавра, я постарался довести объект до кондиции подлинного дракона. Но, судя по тому, что вы живы, а он нет, это не вполне удалось. Но ничего. Мамбуру по своим каналам заказал партию крокодилов, а Популеску через шоломонаров обещал продолжить поиски балавров.

Вот еще какой-то незнакомый персонаж упомянут. Впрочем, и без того ясно, что к столу появились не все обитатели замка. Хорошо хоть, что крокодилы не летают. По крайней мере те, которых мне приходилось видеть.

– А вот мы и пришли! – провозгласил доктор.

Мы стояли перед железной дверью, охраняемой двумя типами, происхождение коих угадывалось с первого взгляда, даже если бы они не были облачены в традиционную одежду имперских ландскнехтов – в полоску, клетку, горошек. С разрезами, буфами, подвязками и бантами на самых интимных местах. Все это изначально было столь ярких цветов, что ело глаза, но под воздействием солнца, ветра, дождя, пыли, пота и грязи приобрело более приемлемые оттенки. Те же самые явления природы обработали и физиономии охранников, их бороды и закрученные усы.

– Опять надрались, – сердито бросил Бланко.

Действительно, от стражников разило перегаром, при том что оба держались совершенно прямо. Имперская выучка, знаете ли.

– Никак нет, герр доктор, – рапортовал старший из стражников. Его грязно рыжая борода была расчесана надвое и заплетена в две короткие косицы. – Не уже, а еще.

– И вот так всегда, – просветил меня Бланко. – А местными их заменить нельзя, эти хотя бы не сбегают... Эй, вы! Эта дама, возможно, будет новой моей ассистенткой... если выживет, конечно.

– Так что же, пропускать ее сюда? – осведомился второй стражник. У него белобрысая борода была попроще, в форме лопаты.

– Без меня – ни в коем случае. А во двор – можно.

– Даже когда... эти... на прогулке?

– Особенно когда воспитанники на прогулке, – отрезал доктор и, не обращая внимания на вытаращенные глаза охранников, извлек из кармана белой мантии связку ключей.

– А охранными заклинаниями вы не пользуетесь? – спросила я, пока он открывал запоры – по-моему, их было не меньше десятка.

– Традиционные не годятся, а новые... я работаю над этим... – Он отпер дверь, приоткрывавшуюся с чудовищным скрипом, и мы вошли.

Внутри было темно, но, как выяснилось, у самой двери на крюке висел фонарь, который Бланко и зажег. Перед нами высветилась лестница.

– Наверху – моя лаборатория, – объяснил доктор, – туда я не пускаю никого. Наш путь лежит в виварий. Вы посмотрите на моих воспитанников, а я посмотрю на вашу реакцию. Заодно и покормим их.

– А что они едят?

– Все! – гордо заявил доктор, и, подумав, добавил: – И всех.

Воняло. Очень сильно. Но меньше, чем я ожидала.

– У нас тут, благодаря любезному Дрэкуле, хорошая канализация, – пояснил доктор. – Ему тоже нужен исходный материал для исследований.

Он отпер еще одну дверь, поднял фонарь. И я увидела множество глаз, смотревших на меня из-за решеток.

– Да ведь это тюрьма, доктор!

– Ни в коем случае, – оскорбленно откликнулся Бланко. – Это виварий. Воспитанники имеют право на прогулки, мы отправляем их с поручениями, они получают полноценное питание. А в вольерах они находятся ради собственного блага. Чтоб не причинили вреда друг другу.

– Хозяин свежака привел, – пробасил кто-то из мрака.

– Молчать, скальпелевы дети! Опять на стол захотели? Сейчас всех покормим... Мадам, подержите-ка фонарь, – он вытащил из угла жестяные ведра. – Ну-ка, что здесь у нас? Брикеты от щедрот доброго Дрэкулы... Отходы с кухни...

– Не хотим брикеты! – завопили из вольеров. – Мяса хотим!

– Мя-са! Мя-са!

– И кровушки... – тоненько пропищал кто-то.

– Ишь, разбаловались! А ну, повторить первое правило: лопай, что дают!

– Лопай, что дают, – подхватили нестройные голоса, – это закон. Мы уже не люди!

– Дальше! А не то еды не получите!

– Делай, что велят. Это закон. Мы уже не люди!

– Своего мнения не иметь. Это закон. Мы уже не люди!

– Никого не жалеть, никого не щадить. Это закон. Мы уже не люди!

– Достаточно! Будем кормиться. Для тех, кто хорошо себя вел, здесь есть рубленая собачина. А кто вякнет – заставлю весь канон от начала до конца повторять.

Из-под решетчатых дверей вольеров выдвинулись лотки, и доктор начал раскладывать по ним еду, иногда поясняя мне, непросвещенной, что я вижу. А видела я существ, которые с трудом поддавались описанию. Ночь в Торговище ко многому меня подготовила, но не к вервольфу со щупальцами, например. Или к котолаку с жабрами и ластами. («Это будет морской кот», – прокомментировал доктор.) Над людьми он изощрялся особо, благо их было проще всего достать, приставляя им части тел зверей, усаживая иглами, словно ежей, наращивая конечности. По причинам личного свойства я пристально вглядывалась в лица и морды, подавляя желание нарубить на лоток еще кое-что кроме собачины.

– Как я погляжу, у вас тут только мужские особи?

– Естественно. Я же готовлю идеальных солдат. Впрочем, на самом деле они бесполы. Ничто не должно отвлекать их от исполнения приказов.

Нет, я его точно порублю в куски. На такое зверство по отношению к живым существам даже я не способна.

– И все это совершили вы в одиночестве?

– Да. Это я свершил своим искусством. Правда, раньше у меня был ассистент, но он проявил излишнее самомнение... да вон он, с ослиной головой! А рядом – обратите внимание, нечто новое – модель «разведчик-диверсант», иначе говоря, хоббит-упырь. Вы не представляете, какие были сложности с исходным материалом! Опять же, всякие профаны лезут со своими советами и указаниями, хоть на необитаемый остров удаляйся... Ах да, о чем бишь я?

– Я спрашивала, работаете ли вы один.

– По преимуществу. Хотя в лаборатории мне иногда ассистирует Трибунале.

– Этот горбун? Он тоже один из ваших воспитанников?

– До некоторой степени. Я проводил над ним опыты, не всегда удачные. Но он доволен. Да вы и сами вскоре узнаете... Что ж, пока достаточно. Кажется, воспитанники сыты, отходы отсюда откачиваются по трубам. Идемте. Вы хорошо показали себя, не хлопнулись в обморок, как другие. Впрочем, этого следовало ожидать...

И мы покинули виварий. Гверна здесь не было, поэтому доктор ушел живым. Пока живым. Хотя, при наличии в замке мастера по изготовлению зомби, убивать доктора потребно будет с особой тщательностью. Но мне стоило больших трудов сохранить выдержку во время кормежки, когда Бланко произнес: «А это поркентавр, он же свинкс служебно-розыскной, пробный экземпляр». Тварь, характеризованная подобным образом, имела кабанье туловище и человеческую голову. И голова эта, несмотря на искусственно наращенные клыки, принадлежала брату Удо.

Визит в виварий произвел на меня большее впечатление, чем мне бы хотелось. И остаток дня, посвященный устройству на новом месте, я проходила совсем смурная. Мне выделили комнатенку, немногим отличавшуюся от той, в которой я провела неполный день в гостях у Бобоану. Окно, правда, не было зарешечено, зато выходило на реку Авжеж. Стекая с горы, здесь она имела течение бурное, и соваться в эту воду, не зная броду, было бы неразумно. Прыгать сверху, видя торчащие из воды скалы – тоже.

Зато в комнате имелся камин. Собственно, по старым обычаям, только поэтому конура эта и могла именоваться комнатой, изначально это слово звучало как «камината». И была почти настоящая кровать. Точнее, козлы с сенником. Только особо разлеживаться там вряд ли предстояло. Тем более что я еще не прошла основного испытания – и что это в Сильватрансе все взялись меня испытывать? Я давно вышла из того возраста, когда сдают экзамены.

К вечеру меня снова кликнули в малую трапезную, и я пошла, хотя после кормежки в виварии мне даже думать о еде было противно. Но манкировать приглашением было нельзя, поскольку Ужоснах мог обладать необходимой мне полнотой сведений, касавшихся замка Злой Судьбы.

Увы, ландграф все еще где-то задерживался. За столом, помимо знакомых лиц, присутствовала еще пара персонажей, представленных мне как господа Популеску и Мутяну.

– Наши союзники из местных, – аттестовал их граф Дрэкула.

– Тоже перебежали от Бобоану?

– Отнюдь, отнюдь. Бобоану их бы на арбалетный выстрел к себе не подпустил, да они и сами не подошли бы. Они – проколичи. Традиционный вампиризм, конечно, признак отсталости, с этим и фон Ужоснах согласится, но мы не должны пренебрегать поддержкой местных деятелей.

– И много их тут?

– Кого?

– Деятелей. Местных, пришлых...

– Достаточно. Но не все постоянно обитают в замке, некоторые бывают лишь наездами. Сейчас вы видите сливки общества, creme de creme, так сказать.

От упоминания о еде меня снова замутило. Хорошо хоть традиционные вампиры меня в качестве блюда не рассматривали. Потягивали что-то из кружек. Может, они, как вампиры-пансионеры в храме Края, пьют консервированную кровь? Здесь это, по идее, должно практиковаться.

– Граф, а в чем, собственно, доктрина Края Света отличается от традиционного учения Края Неминуемого?

– Никогда не интересовался. Спросите у ландграфа, он один из иерархов.

– Я думала, здесь все последователи этого учения.

– Отнюдь, отнюдь. Фон Ужоснах – человек широко мыслящий.

– А кстати, я не вижу здесь ни одной женщины. У вас чисто мужское сообщество?

Я задала этот вопрос, вспомнив некоторые рассуждения Авеститы. Но в ответ получила очередное «отнюдь». Выходит, женщина-медведица была вовсе не всеведуща.

– Дамы не живут в замке Потка, потому что у них обычно более высокие запросы, чем у вас. Но они нас посещают. И это весьма знатные дамы, вы удивитесь, узнав, насколько знатные. – Я пожала плечами. Кого-кого, а меня знатностью прошибить трудно. – Но вряд ли вы увидите их за ужином. Они прибывают... позже. И обычно не встречаются друг с другом.

И отвернулся. Чего-то он не договаривал. Хотя мне было не до их отношений с дамами. Брат Удо, вернее, то, что от него осталось, – вот кто занимал мои мысли. Я прибыла сюда с намерением его убить, но, похоже, сделав так, я окажу ему большое благодеяние.

– Герр доктор, – обратилась я к Бланко, – когда вы собираетесь выпустить на прогулку своих подопечных?

Но негодяя в белых одеждах тоже трудно было пронять.

– Может быть, сегодня. А может, завтра. Или через месяц. Вы всегда должны быть наготове, иначе какое это будет испытание?

– В таком случае, пойду к себе, отдохну, чтоб не проспать в случае тревоги. Я помню, доктор, как вы распорядились, чтоб стража во дворе меня пропускала, но все же... Граф, вы не сообщите мне пароль на эту ночь?

Дрэкула оторвался от блюда, из которого хлебал что-то непонятное.

– Пароль? Ах да. «Сангина».

– А отзыв – «охра»?

– Признаться, не понял.

– Извините, это была не лучшая шутка. – Я встала и вышла.

Популеску и Мутяну (я так и не запомнила, кто из них кто) проводили меня одинаковыми взглядами. Ладно, если с нетрадиционными вампирами у меня и возникают трудности, с традиционными я знаю как управляться.

При всем отвращении к созданиям доктора Бланко я ждала встречи с ними. Помнят ли они что-либо из своего прошлого? Если да, я выжму из этого поркентавра то, что ему известно о Гверне. Если нет – придется дожидаться Ужоснаха. Говорят, что он иерарх Края Света, стало быть, непосредственное начальство бывшего брата... хотя совсем не похож на духовное лицо. Впрочем, откуда мне знать, какие у них в секте иерархи?

Однако вернувшись в отведенную мне комнату, я как-то сразу ощутила, что сутки не пила и не ела. Может, не стоило так привередничать за столом? Но Авестита, у которой вроде не было резона меня травить, не потрудилась предложить мне хоть корку хлеба. А все остальные гостеприимны в Сильватрансе внушали подозрение.

Что ж, буду добывать пропитание сама. С питьем все просто. Со стены я углядела, что во дворе есть колодец. А еду я себе настреляю. Ночь настала, птицы кружат над замком... Стрелять с карниза – несподручно, можно свалиться в бурную реку Авжеж. Так что пришлось покинуть обиталище и вновь выбираться на стену. Находилась я в замке официально, а что до времяпрепровождения, может, у меня каприз такой – охотиться по ночам!

Но никто ко мне с вопросами не привязывался. Должно быть, у здешних обитателей были и более странные привычки.

Через полчаса охота принесла мне жирного перепела и весьма крупных размеров сову – я таких еще не видала в Сильватрансе – но много ли я могла увидеть за столь короткий срок? Вроде, поваренные книги сов, в отличие от перепелов, в себя не включают. Ничего, приходилось мне слышать, что одна шерамурская королева в поисках острых кулинарных ощущений ела ворон и ежей. Я до такого даже в странствиях по степям и пустошам не доходила.

Очаг, как было упомянуто, у меня в комнате имелся, а соль и чеснок для приправы я всегда с собой таскаю. Поэтому я быстро ощипала, разделала и зажарила подстреленных птичек. Точнее, ощипала перепела, а с совы просто стянула кожу вместе с перьями, иначе ощипывать бы ее пришлось всю ночь. Пока лазила в сумку за приправами, вновь обнаружила клубок Бабы-Яги. Совсем памяти не стало, мне же казалось, что я положила его в карман. Любопытно, эта штука одноразовая, или заряда в ней еще хватит? Ну, потом разберемся. Прежде надо подкрепиться.

Жаркого оказалось даже больше, чем нужно для подкрепления. Так что половину совы я оставила на завтра, а сама решила перейти к следующей части мероприятия.

Перья и прочие отходы я в камине не сожгла. Случилась бы вонища, может, меньшая, чем в виварии, но я такое в собственной комнате разводить не собиралась. Поэтому естественные отходы я решила вынести во двор, на помойку, заодно попить, руки помыть, ну и познакомиться поближе с тварями доктора Бланко, если он решит их выпустить.

Вообще-то я могла бы выкинуть мусор непосредственно в окно. Бурный Авжеж бы все унес. Но воспитание противилось... опять же все равно вниз спускаться, а если пристанет кто с вопросом, что это я ночью во дворе болтаюсь, и не возле вивария, скажу – мусор выношу.

Воды я из колодца напилась, и заодно флягу наполнила, поскольку каждый раз, как пить захочется, к колодцу не побежишь. Умылась как следует, следы разделки и жарки с рук и одежды уничтожила. Двор обошла, мусор выкинула. Подозревала, что докторовы твари, раз они всеядные, как раз на помойке и объявятся. Однако ж их не было. Должно быть, доктор решил подержать меня в напряжении. Да и помойка была какая-то бедная для такого большого замка – все объедки сразу в виварий уносят, что ли?

Но я не спешила возвращаться обратно в башню. Ночь только началась, и многое могло воспоследовать. Луна, полуприкрытая облаком, ползла над высокими башнями и зубчатыми стенами, зрелище удивительным образом напоминало то, что я увидела в приоткрывшихся вратах в Доме-у-Реки. Что, в общем, не могло улучшить моего настроения.

По всем показаниям Гверн должен быть здесь. Но я никак не могу обнаружить его следов. Где же он?

Нет, нужно взять себя в руки и не раскисать. Что в этом случае люди делают? Пьют обычно. Но воды я уже выпила, а иные напитки в этой местности мне заказаны. Еще что? Песни поют. С моим-то голосом и слухом? Что ж, я не на жизнь пеньем зарабатывать собираюсь. Да и вертится в памяти всего одна песня.

Это было, друзья, в Шерамуре.

Там служил мушкетер молодой.

Целый день он стоял в карауле,

По ночам на дуэли ходил...

Проорав первый куплет, я ожидала, что начнется общая паника и сбежится стража со всего замка. Ничуть не бывало.

Должно быть, при прогулках докторовых питомцев здесь слыхали вопли и пострашнее. Раз так, будем продолжать. Я перешла к последующим куплетам, стараясь не слишком вслушиваться в звук собственного голоса, но, когда примолкла, мне показалось, будто моему, с позволения сказать, пению, отвечает голос другой.

Мушкетер был красив сам собою,

И миледи сгубил мушкетер...

Дракона мать, этот голос был мне знаком! И это был вовсе не тот голос, который я надеялась здесь услышать. Но вот чей же он...

Я вскинула голову, ибо пение исходило сверху. Но за глас свыше это никак не могло сойти. Голос был глухой, усталый, пожалуй даже старческий. Когда я слышала его в прошлый раз, он звучал совсем по-другому: твердо, разумно, уверенно. И, разумеется, он не пел...

Луна вынырнула из-за облака, и в ее мертвенном свете я увидела лицо человека, приникшего к решетке в окне башни.

Отец Батискаф!

Прежние подозрения вновь зашевелились в моей душе. Баба-Яга обвиняла его в пособничестве колдунам в Сильватрансе. И вот – он здесь, хотя утверждал, что направлялся в Токай-Гуляш.

Но – решетки? Он в заточении?

Что ж, в этом замке с соратниками поступали хуже, чем с врагами. Достаточно вспомнить бывшего викария. А ведь именно отец Батискаф втравил нас в эту историю. Он целенаправленно искал меня в Поволчье, хотя мог бы найти агентов и поближе к Шерамуру.

Зачем же он сейчас постарался привлечь мое внимание? Неужели он до сих пор полагает, что я работаю на него?

Я должна все узнать.

Но прежде чем я успела извлечь моток веревки, чтобы с помощью арбалетной стрелы сократить себе путь до окна, во дворе появился дозор. Какой демон принес их именно в это миг? Нет бы им пройти, пока я мусор выносила.

Они приблизились, печатая шаг, и рявкнули:

– Пароль!

– Сангина, – с отвращением ответила я. – У меня разрешение ходить по замку.

– Да знаем мы, фрау, – отозвались два уже знакомых мне стражника – Рыжий и Белый. – Доктор говорил.

– Ну так вы знаете, зачем я здесь. А вы почему не на стенах?

– Обеспечиваем безопасность гостей.

– Каких гостей? Ворота не открывались.

Они переглянулись, хмыкнули.

– Не все те гости, что через ворота входят, – сказал Белый.

– Не все те ворота, что из камня и железа, – добавил Рыжий.

– Понятно, – пробормотала я. Ситуация усложнялась. – И что, гости шибко требуют охраны?

– А это как посмотреть.

– Но посмотреть-то можно?

Они заржали. Не просто заржали, а со значением. Не так, как придворные боярина Бобоану.

– Отчего ж нет! Может, и останешься довольна... а ежели нет – мы тебя предупредили.

Я снова взглянула вверх. Отца Батискафа у решетки уже не было. Я все-таки попыталась бочком продвинуться к входу в предполагаемое узилище.

– Э, нет, сударыня! Не туда! – и они снова гнусно загыкали. – В главную, в главную башню гости у нас жалуют!

В принципе, если б я пожелала непременно прорваться к отцу Батискафу, охранников можно было бы и перебить. Но это сильно осложнило бы мое дальнейшее пребывание в замке Злой Судьбы. Потому, хорошенько запомнив окно, я наметила посещение узника на будущую ночь – и желательно без свидетелей. Ну а сейчас посмотрим, что там, в главной башне. И кто там. Несмотря на гогот и подначки.

– Шутить изволите? Ну-ну.

У входа в башню тоже была стража, но пароль открыл мне двери беспрепятственно. Причем на сей раз никто не смеялся. Наоборот, мне показалось, что рожи у стражников были нервные.

Таким образом, я снова оказалась на том же месте, где была утром. Однако ночью, должно признаться, донжон в Потке производил более сильное впечатление. Днем лестница, освещенная факелами, представала капризом претенциозного провинциала, ночью же блики пламени на мраморе были вполне уместны. И портреты предков графа на стенах казались не старомодными поделками забытых ремесленников, а преисполнялись какой-то странной жизни. Глаза на портретах следили за мной, пока я поднималась по лестнице, губы кривились усмешками либо неодобрительно вытягивались в струнку. А один совершенно явственно моргнул. Ишак-Мамэ! Я не пила вина и дурью тоже не баловалась. Игра теней? Или – что гораздо вероятней – в глазах портрета проверчены дырки, через которые за мной следят клевреты – кого? Это необходимо выяснить.

– Либе фрау, – сурово произнес портрет, – почему вы так подозрительно на меня уставились? Неужели вы из тех, кто уничтожает произведения искусства из религиозных соображений?

На сей раз моргнула я. Они здесь что, дурь добавляют непосредственно в колодезную воду? Или голубь бешеный попался?

– Я к вам обращаюсь! – продолжал портрет. Изображал он пожилого мужчину в черной одежде с золотой цепью на груди и в берете, украшенном беличьими хвостами.

– Нет, сударь, – осторожно ответила я. – По правде сказать, искусство меня мало интересует.

– Но вы не похожи на других женщин, посещающих этот замок.

Сговорились они тут, что ли? Ну, не похожа и непохожа...

– Значит, они посещают его с другими целями.

Он презрительно фыркнул.

– Других целей у женщин не бывает.

Вот тоже еще, знаток женской породы выискался. Небось видел женщин только на картинках... то есть с картины.

– Позвольте узнать, с кем имею честь?

– Я – Тифус фон Грипп, прозванный Глютеусом, – гордо ответствовал он.

– Вы – один из предков графа Дрэкулы?

– Ваше невежество просто поразительно! – следующую фразу я могла бы ему просуфлировать. – Впрочем, чего ждать от женщины? Рожденный в знатнейшем имперском роду, я стал величайшим алхимиков своего времени. Я открыл тайну вечной жизни! Мне удалось переселить свой дух в этот портрет, благодаря чему я буду жить в веках – нужно только не забывать подновлять краски...

– Можно подумать, ты один такой! – перебил его другой портрет – упитанный господин в парчовой накидке. – Да ты просто повторил опыт адъюнкт-профессора Гуголя!

– Зато я открыл закон обратного превращения материи! Граф узнал его от меня. А ты, де Воляй, только и умеешь, что болтать о некромантии с этим черномазым.

– Тоже мне, открытие! Круговорот еды в природе! А старина Мамбуру, хоть рожей не бледнее сапога, трупаков умеет поднимать лучше всякого профессора!

– Ну вот, опять они за свое, – промолвила, не обращая внимания на брань портретов, дама с набеленным лицом, маслянисто-блестящими черными волосами и в бархатном платье с предельно допустимым декольте. – Пойдемте, милочка, отсюда, они-то как раз так сделать не могут. – С этими словами она выскользнула из рамы и плавно опустилась на ступеньки.

– Вы тоже деятельница науки или великая чародейка? – спросила я по возможности вежливо. Никогда не приходилось мне беседовать с ожившими портретами, и каких ждать от них гадостей, я не представляла.

– Я-то? – Она усмехнулась карминовыми губами. – Я единственная, кто имеет полное право висеть на стенах этого замка. Ибо прапрадед нынешнего владельца замка был рожден мною от воеводы Дрэкулы. Имя мне – домна Фистула, и я не утруждала себя бесплодными поисками вечной жизни, как эти ученые дураки. Достаточно заключить договор с кем надо, и он заключит тебя в картину. Собственно говоря, поместить душу в картину может любой мазила, если он достаточно искусен в своем ремесле. Но лишь при наличии договора можно выходить из полотна и передвигаться...

– А это, случаем, не магические врата, домна Фистула?

– Что вы, милочка, порядочный призрак такой пакостью не пользуется.

– Мне показалось, что нынешние обитатели замка призраков не очень-то ценят.

– Вот-вот... – она надулась. – Это все гадкий докторишка... и другие. Им нужны, чтоб обрести силу и бессмертие, кровь и прочие гадкие отходы мерзейшей плоти. Или вы тоже полагаете, что призраки в сверхъестественной иерархии стоят на низшей ступени?

– Напротив, домна Фистула, я верю, что призраки очень на многое способны.

Еще бы мне в это не верить! На моих глазах армия призраков едва не погубила империю, а возможно, и всю Ойойкумену. Правда, те призраки вырвались с Того-еще-Света, а эта дама всего лишь вышла из рамок.

– Они тут все помешаны на крови, – продолжала домна Фистула. – Кровь... терпеть не могу крови с тех пор как Дрэкула меня зарезал. Правда, мой потомок этого пристрастия не разделяет, но, увы, его вкусы еще более экстравагантны. А вот мы и пришли!

Мы остановились этажом выше известного мне Малого зала. Домна Фистула зависла над полом.

– А позвольте поинтересоваться, куда мы пришли?

Она настолько удивилась, что на какой-то миг стала скорее прозрачной, чем призрачной.

– Как? Разве вы явились сюда не за тем же, что и все остальные женщины? Хотя там, кажется, занято... – Она вновь взмыла над полом и поплыла по направлению к двери, из-под которой выбивался слабый свет. Должно быть, в комнате горели свечи.

Она тоже не уточнила, зачем женщины сюда являются, и мне оставалось только гадать. Бедный Генрих, вампир-инвалид, жаловался мне, что женщины его преследуют, надеясь от укуса заразиться вечной молодостью. И граф Дрэкула что-то плел о высокородных дамах, которые являются в замок исключительно по ночам. Не связано ли это со всеобщим помешательством на вечной жизни, силе и тому подобном? Тем более что парочка традиционных вампиров в замке имеется.

Дверь слегка отворилась, и домна Фистула то ли растаяла в воздухе, то ли взмыла под потолок.

Поначалу мне показалось, будто передо мной воздвиглась статуя работы одного из перворимских мастеров. Я таких мраморных богов и героев немало повидала в своих странствиях, в Тур-де-Форсе в том числе. И это явление меня ничуть не удивило. Если тут портреты разговаривают и даже скандалят, то почему бы статуям не двигаться?

И выглядел он в точности как статуя – слишком безупречного сложения для живого человека, что позволяла оценить набедренная повязка, составляющая всю его одежду (в Сильватрансе климат довольно теплый, но не настолько, чтоб люди здесь расхаживали голяком). Да и с лица он был вылитый Перегной, любовник перворимского императора Сутрапиана, с древности почитавшийся как эталон мужской красоты. Известно, что Сутрапиан восполнял недостачи в госбюджете, поставив на поток торговлю статуями Перегноя, каковой скончал живот свой совсем молодым, задохнувшись паром в термах с похмелья. Поэтому изображения этого красавца в свое время намозолили мне глаза в самых разных странах.

– А вот и ты, моя прелесть, – сказал псевдо-Перегной безупречно поставленным баритоном. – Истомилась небось с самого утра?

Я прищурилась. Нет, это был не статуй, а голый мужик с полотенцем на чреслах. Смазлив, правда, до чрезвычайности.

– Ты о чем?

– Как о чем? Чего хочет женщина? Чтоб ее любили. И ради любви вы все приходите сюда, и ни одна не уходит обиженной. Спальня, правда, занята, но ничего, на подоконнике много места. Иди ко мне, я тебя обрадую!

– Тоже мне, радость нечаянная. Не слишком ли много на себя берешь?

– Для меня никогда не бывает слишком много, не бойся этого. Ничего не бойся, время страхов и сомнений прошло. Ты долго шла ко мне сквозь испытания и муки, но наконец обрела, что искала.

На кого другого это, может, и подействовало бы. Но он не учел одного. Я терпеть не могу чересчур красивых мужчин. Они меня раздражают. Я вовсе не являюсь сторонницей распространенной теории, будто мужчине достаточно быть чуть покрасивей монстра, но, согласитесь, безупречных красавчиков лучше оставить в качестве моделей для скульпторов и тех, кто малюет вывески торговцам душистыми водами.

– На кой мне тебя, гунявого, – процедила я, – у меня свой муж хорош.

Он нахмурился, на гладком челе прорезалась складка.

– Так ты... как это называется... мономанька... нет... одногалка? А! Однолюбка! – складка на челе разгладилась. – Ничего, это мы исправим. Сейчас ты познаешь наслаждение, которое превыше всех корон мира... – Он потянулся к полотенцу.

Нет, как вам это понравится? Я снова разозлилась на Гверна. Он вечно ревновал меня без всякой на то причины. А теперь, когда меня и в самом деле соблазняют и у него есть прекрасный повод защитить мою честь, его неизвестно где носит. Но ничего, справлюсь и сама. Я вооружена, а у этого типа все оружие – то, что под полотенцем. На него он и рассчитывает. И напрасно.

– Эй, ты как предпочитаешь, чтоб тебе самое дорогое ножом отчекрыжили или сапогом раздавили?

Его лицо дернулось.

– Ах, ты из тех, кто получает удовольствие, причиняя боль? Так бы сразу и сказала, domina!

Ну вот, то домна, то домина... А он, похоже, по-хорошему не понимает. Что ж, придется поучить его обращению с дамами. Пожалуй, не стоит применять оружие. Обойдемся сапогами. Для начала – то, что пообещала. Потом сломать челюсть и, может, пару ребер. И хватит. Я не кровожадна.

Но прежде чем я успела приступить, из-за двери послышалось:

– Дорогой, где ты? Твоя незабвенная скучает!

И в коридоре показалась молодая особа, вполне недурная собою, в белокурых локонах и прозрачной кружевной рубашечке, не скрывавшей ее прелестей. Прелестей было в изобилии. Она сделала несколько шагов на цыпочках – холодно ей, верно, было босиком, и вытаращилась на меня.

– Псякрев! – воскликнула она с акцентом, который распознавался безошибочно. – Это что за чучело?

Поскольку меня в жизни и не так обзывали, я кротко промолчала. Тем более что дама продолжала визжать.

– Мерзавец! Ни одной юбкой не брезгуешь! Даже той, которая в штанах!

– Что поделать, дорогая, – промурлыкал ее голый собеседник. – Я инкуб, я обязан любить всех женщин...

– Инкуб! Кобель ты, а не инкуб!

– ...а все женщины обязаны любить меня.

– Поправка, – вмешалась я. – Лично я никому ничего не обязана.

– Не ссорьтесь, девочки, Клопинеля на всех хватит!..

В своей практике я лишь однажды сталкивалась с демонами обольщения. Но они были другой ориентации, так что тогда особых проблем не возникало. А этот в силу своей природы не понимал, что женщина может ему отказать.

– Я королевского рода, мне ни с кем делиться не пристало, – гордо заявила красотка.

Ядрена Вошь, и тут принцесса. Сколько ж нас развелось, однако! Хотя нет... Не принцесса. Королевна.

– Не Йадвигу ли Гонорийскую я вижу перед собой?

Она победительно вскинула голову.

– То есть так. Пади ниц, холопка!

– А губу вам заодно не закатать, ясновельможная панна?

Она с визгом бросилась на меня, пытаясь применить бабский бойцовский прием номер один – вцепиться в волосы. Но со мной это проделать очень трудно, поскольку стригусь я коротко. Поэтому перейти ко второму бабскому приему – расцарапыванию ногтями лица – она не успела. Драться королевна Йадвига не умела совсем, и я без труда ее скрутила. Но держать ее долго не собиралась. Еще покусает, чего доброго.

– Слушай, ты, как тебя... Клопомор...

– Я Клопинель, – оскорбился инкуб, – это благородное шерамурское имя.

– Один демон. Забери свою подружку, можете продолжить ваши игры, а я пойду себе.

– Ты что же, к нам не присоединишься?

– А пошел ты... – я силой толкнула панну в его объятия.

– Я туда не пойду, – снова обиделся он, – я не из этих...

– Между прочим, первые петухи пропели, – раздался голос из-под потолка. Оказывается, домна Фистула принадлежала к любителям подглядывать.

Панна Йадвига, успевшая повиснуть на шее у Клопинеля, ойкнула.

– Что это?

– Ничего особенного, просто привидение, – успокоила я ее.

Однако мои слова возымели прямо противоположное действие. Панна отчаянно съежилась и попыталась прикрыться руками. Странная, право, особа. Спать с демоном не боится, живых людей не стесняется, а безобидный, в сущности, призрак ее смущает.

Домна Фистула спикировала вниз.

– Какая прелесть! – восхитился инкуб. – Вас здесь аж трое! Может получиться замечательная комбинация... Хотя... вы не шутили насчет первых петухов?

– Увы. Еще немного – и наступит утро.

– В таком случае, прелести мои, вынужден с вами попрощаться, – инкуб направился к двери.

– Негодяй! Я знаю, что сегодня у тебя была баронесса фон Хрюндель, эта белесая имперская корова! И леди Фигли, эта тощая островная дылда! Ты уходишь к ним, а меня выставляешь!

– Клянусь тебе, единственная любовь моя, я не буду сегодня встречаться с этими дамами. И ни с какими другими. Ты же знаешь, что с рассветом я должен исчезнуть. Иначе у меня будут большие проблемы. – И у тебя, кстати, тоже.

Последняя фраза донеслась уже из-за двери.

– Платье верни, хам! – воскликнула панна.

В коридор вылетела охапка дамской амуниции, после чего дверь захлопнулась. Королевна осталась стоять, переминаясь с ноги на ногу и почему-то глядя на меня.

– Что ж ты не одеваешься?

– А я не умею! – заявила она. – Меня всегда одевают и раздевают.

– А в спальне у Клопа твоего?

– Он это и делал... – она сдавленно хихикнула. – А сегодня одеть не успел... Ну не могу же я уйти в таком виде!

– Ох, горе мое! – Я тоже выросла в королевском дворце, но одевать себя позволяла лет до трех, а после справлялась сама. Раздевать, конечно, бывало... позволяла... но позже. Значительно позже. А вот одевать, кроме себя, мне доселе никого не доводилось.

Помянув всех известных в Ойойкумене демонов, я принялась помогать ей напяливать бебехи и обувь. На удачу, пребывание в Шерамуре помогло мне освоить некоторые особенности ношения современных дамских нарядов. Подозреваю, что в Шерамуре новое платье королевны сочли бы столь же устаревшим, как одеяния бояр из Торговища. Но мне сейчас было не до тонкостей. Хоть задом наперед, хоть наизнанку, лишь бы побыстрей. Только чулки не выворачивать, вдруг эта особа – стихийная магичка, еще бури в коридоре мне и не хватало.

Но Йадвига никаких лишних телодвижений не делала.

Едва процесс одевания был завершен, она приказала:

– А теперь пойдем со мной.

– Это еще зачем? Я к тебе в свиту поступать не собираюсь.

– А я бы тебя, хамку, и не взяла, – гордо отвечала она. – Только откуда я узнаю, что, когда я уйду, ты не шмыгнешь за эту дверь?

И она кивнула в сторону, куда удалился ее хахаль.

Хотела я высказать в краткой и доступной форме то, что думаю о ней, ее возлюбленном инкубе и прославленной гонорийской гордости, но меня остановило даже не то обстоятельство, что королевна не была способна понять некоторых выражений. Стражники говорили о гостях, прибывающих не через обычные врата. Стало быть, она попала сюда через врата перехода. Неплохо бы узнать, где у них тут портал.

Я огляделась. Домны Фистулы нигде не было видно. Очевидно, близость утра заставила прелестницу былых времен вернуться в раму. А прелестнице времен нынешних пора возвращаться откуда явилась.

– Ладно, провожу я тебя...

Йадвига вполне уверенно двинулась к лестнице. Может, привидений она и боялась, но дорогу определенно знала. Натоптанная была дорожка.

– А вот говорят, что ты замуж за Ивана-царевича собираешься, – сказала я. – Или брешут люди?

Вполне можно было ожидать, что она заявит «не твое это дело». Я бы так и поступила. Но принцесса принцессе рознь.

– То есть правда, – отвечала королевна. – Мой портрет уже послали сыну царя Ивана... – далее последовала пауза, сопровождаемая победительной улыбкой, означающей: «и все другие претендентки могут пойти и утопиться».

– Как же ты, помолвленная невеста, по ночам по инкубам шастаешь?

– А любовь? А страсть? Впрочем, где тебе, холопке, понять высокие чувства... Я буду царицей на Поволчье и буду любить моего Клопинеля, бо ему верна сердцем и душой!

– А Иван?

– Ивану так и надо. Он дурак. Ему не привыкать рога носить, без них у него корона не удержится.

– Да, и в самом деле, высокие чувства, высокие... – мы ступили на лестницу и двинулись наверх, туда, где в башнях обычно располагается сторожевой пост. – И где же ты, ясновельможная, познакомилась со своим возлюбленным?

– На балу. – Она взглянула на меня с презрительным изумлением. Действительно, где еще благородная дама может повстречать предмет своих чувств? – Тогда я впервые надевала алмазный венец – подарок родителя. Да и без венца в тот вечер кто не взглянул на меня, тот и влюбился. Вот, например, Козлевич молодой, что после ушел в странствующие рыцари... Но я не о нем. Там мне представили неописуемо прекрасного Клопинеля. Мы танцевали, а потом встретились у фонтана, под черемухой... это было божественно... а потом он рассказал мне, как можно попасть сюда прямо из родительского сада...

– А где бал-то был? В королевском замке, в Крякове? – Если здешняя публика имеет прямой доступ к правящему семейству Гонории, я должна это знать. Хотя мне никогда не приходилось слышать, чтоб короля Блудислава интересовало что-либо, кроме хмельного меда и доброго боя на карабелях.

– Нет. У князя Вепшепепшема. Он устраивал прием в честь моего дня рождения. О, князь умеет жить! Сотня слуг, скакавшая перед моей каретой, была одета в золотую парчу, а дорога была устлана рытым бархатом. Пруды в саду были заполнены шерамурским вином, а когда стемнело, князь повелел, дабы осветить парк, поджечь две окрестные деревни. А какое общество! – Губы ее прихотливо изогнулись. – Впрочем, общество могло быть и получше. Эта мерзавка баронесса Хрюндель тоже была там. И даже хуже. Князь Вепшепепшем допустил в свой замок гадкого торговца!

– Купца?

– Нет... не помню, как это называется. Магнаты всегда в долгах, вот он и заявился. Еще на слово «вампир» похоже...

– Банкир?

– То так. Как звать – не помню и не желаю знать.

Ей совершенно не обязательно было помнить фамилию банкира. Это не имело ровно никакого значения. Я и без того знала, что финансовые операции в Гонории осуществляет тамошний филиал Магического банка Голдмана.

Мы поднялись на верхний ярус, миновали следующую порцию стражников, опять же обыкновенных, а не призрачных и не вышедших из магических лабораторий, и оказались под каменной аркой, возле которой кемарил некто с опухшей физиономией, неопрятной бородой и в потрепанной мантии.

– Поспешайте, барышня, – сварливо обратился он к Йадвиге, – а то уж рассветет скоро. Я уж собрался жаворонка вам под окно подсылать...

– Делай свое дело, хам! – оборвала его королевна.

У меня насчет его дееспособности были некоторые сомнения, ибо от мага – а врата перехода может открыть только маг – ощутимо несло перегаром. Он подошел к вратам, держась на ногах не слишком твердо, глянул на меня, спросил по-поволчански:

– Ты, што ль, тоже перемещаться будешь? Насчет тебя указаниев не было...

– Не буду, – успокоила я его. – Панну только провожу – и пойду себе.

Тогда он принялся читать заклинания перехода, одновременно проделывая пассы руками, ногами и корпусом, и совершил это, ни разу не сбившись. Странно сие. В Поволчье никто этим искусством не владеет, поскольку оно там ни к чему. Откуда же этот умелец взялся?

Затем он посторонился.

– Проше, панна.

Йадвига Блудиславна не снизошла до ответов и прощаний. Она подхватила свои пышные юбки и шагнула в портал. И не стало ее в портале. Лишь цветные вихри клубились между створ. Я много раз видела, как оно происходит, хотя понятия не имела, как оно происходит.

– Опаныси! – воскликнул бородатый волхв.

Вихри загустели, и в тени ворот обрисовались три человеческие фигуры. Одна из них, вышагнув, оказалась прямо передо мной.

– Этелинда, она же Тесса, она же Конни, она же Присси, – констатировал фон Ужоснах. – Фрау Райна, я искренне рад, что вы здесь и встречаете меня.

Слуги ландграфа, веденные мною в крепости Бобоану, покинули врата, и портал закрылся.

– Вы удивлены?

И что им всем так хочется, чтоб я удивилась?

– Признаться, не слишком. Вы, ландграф, бросали при прошлой встрече красноречивые намеки. А уж после того, как мне стало известно, что вы имеете доступ к файлам МГБ...

– Откуда? – оставив любезный тон, ландграф непритворно разгневался. – Кто проболтался? Подколодный, ты?

– Вот уж нет, – волхв вытащил из складок мантии флягу и приложился к ней. – Тут же бабы по ночам шныряют, кто-нибудь из них и натрепал.

– Но как они могли проболтаться о том, чего не знали? Впрочем, это доказывает, сударыня, что я не ошибся, пригласив вас сюда. – Ландграф привычно почесался. – Идемте.

– А я? – обиженно заныл волхв. – Двое суток ведь на смене.

– Хорошо, ступай. Я распоряжусь, чтоб Мамбуру тебя заменил.

Как ландграф его называл? Подколодный? Мне показалось, что я уже где-то слышала это имя. Только не могла вспомнить, где. В Поволчье? В Великом Суржике? В Гонории?

– Да ничего не умеет ваш Мамбуру, кроме как мертвяков гонять да травку курить! – продолжал свариться волхв. – Обдолбается, а вы потом жалуетесь, что переход сбоит.

– Тогда нечего плакаться, герр Голубчик, что у тебя смена по двое суток. К тому же самогон твой ничем не лучше травы почтенного Мамбуру.

– Я Голубь! Голубь, а не голубчик! – вскинулся волхв.

Тут память моя прояснилась. Про Голубя Подколодного я слышала, когда мы с Гверном вернулись с Ближнедальнего Востока и зависли в Волкодавле.

Тогда посетители «Белки и свистка» наперебой повествовали о событиях смуты, прошлых и нынешних. Этот Голубь изначально был жрецом храма Ядреной Матери, соратником верховного волхва отца Гениталия. Но затем, после того как рейтинг Траханеота Рыдальца вырос несказанно, объявился в Новом Кипеже среди раскольников. Но с ними Подколодный не ужился и, как рассказывали мне в Волкодавле, утек в Великий Суржик, поступив советником к тамошнему гетьману. Поскольку с тех пор в Великом Суржике произошел очередной государственный переворот (или два?), мятежный маг вполне мог переместиться еще куда-нибудь.

Сейчас, бухтя что-то себе под нос, он от нас отстал.

– Каким образом вы успели попасть в Потку раньше меня? – сухо спросил ландграф.

– Маленький женский секрет... – Я не стала мучаться, изобретая оригинальное объяснение.

– Надеюсь, вы поделитесь им со мной?

– Со временем – возможно.

– Это было бы небесполезно. К сожалению, герр Подколодный прав – система иногда дает сбои. Поэтому я и задержался. Но я не терял этого времени зря... Как вас устроили?

– Благодарю, мне не на что жаловаться.

– Вот как? – он взглянул на меня с некоторым подозрением. – Обычно дамы благородного происхождения именно жалуются. Они и на перинах спят как на булыжниках.

– Допускаю, что и так. Я еще не спала и не испробовала, каково оно в вашем замке.

– Ах да. Доктор наверняка пожелал познакомить вас со своими питомцами. И как оно?

– На сей раз все живы, ландграф.

– В таком случае вы свободны. Пока.

– Я ничуть не устала, и если вы желаете продолжить допрос...

– Однако я должен с дороги переодеться, принять ванну, выпить чашечку кавы... Утром я жду вас для приватной беседы. За вами придут.

И он удалился, ожесточенно скребя спину и бока. Вот для чего ему ванна понадобилась... И почему, при таком количестве магов в замке, он никак не вылечит свою чесотку?

Телохранители последовали за ним, и ничего не оставалось, кроме как вернуться в отведенную мне комнату. Купание ландграфа растянулось надолго, и я успела за это время вздремнуть.

Предварительно я обыскала постель – не подсунули ли чего под тюфяк. В этой Сильватрансе всего можно ждать! И я не ошиблась. Под тюфяком обнаружился полотняный мешочек. На всякий случай я не стала развязывать его, а вспорола кинжалом, не прикасаясь руками.

Содержимое подарка составляли: высушенная жаба и такая же ящерица, человеческий мизинец, крылья летучей мыши, сердце и печень, судя по размерам, принадлежавшие птицам, причем разным, вырванный глаз, несомненно кошачий, и все это было присыпано красным порошком – не то перцем, не то шафраном. Знала я, что у обитателей здешнего замка вкусы своеобразные, но чтоб такие... Я подцепила мешочек острием кинжала и выбросила эту пакость в окно. Нехорошо, конечно, реку засорять, но было у меня подозрение, что воды Авжежа и не такое уносили.

Перетряхнув все, что можно было перетряхивать, больше ничего постороннего я в комнате не обнаружила. Перекусила, достав спрятанное в камине жаркое, запила водой и подремала вполглаза.

Когда в дверь постучали, я тут же вскочила. (Ядрена Вошь! Которую ночь сплю не раздеваясь... да и не ночь это вовсе... а ванна по утрам и вечерам только снится... однако ж чесоткой не страдаю. Пока.) Но за мной явился не сам ландграф, а один из его телохранителей. Воляй, кажется. Или нет, Воляй – это был портрет. Гуляй? Во всяком случае, вопреки утверждениям доктора Бланко, этот тип никак не принадлежал к имперским наемникам.

– Дука ждет, – провозгласил он.

– Кто?

– Господин.

– Ну так пойдем, – подкрепившись, я нашла в себе силы встретиться хоть с дукой, хоть с мукой, хоть с шевалье Глюком.

Супротив ожидания, фон Ужоснах дожидался меня не в малой трапезной, где вчера мне пришлось встретиться с соратниками ландграфа. Меня привели в кабинет, выдержанный в черно-красных тонах. Первое, что я увидела, – огромный портрет на противоположной стене. И весьма сомнительно, чтоб по ночам он болтал и вылезал из рамы, поскольку оригинал находился тут же. На картине Вульф-Фрик фон Ужоснах представал гораздо внушительнее, чем в жизни. Но после того, как я повидала свой портрет работы маэстро Кобелье, уже поняла метод работы современных художников-монументалистов. Других портретов, статуй, гобеленов и вообще произведений искусства в кабинете не имелось. На отельной подставке красовался титанических размеров хрустальный шар – мне такие еще не попадались. Вдоль стен были расставлены стеллажи, где располагались сосуды разных степеней достоинства. Один из таких сосудов стоял на столе перед Ужоснахом, и ландграф наливал себе оттуда в чашку какой-то напиток.

На утреннюю каву это не было похоже.

– Кровушку попиваете, ландграф?

– Вас это смущает? – Не дожидаясь моего ответа, он задал следующий вопрос. – Вы знакомы с доктриной нашего учения?

– Только в самых общих чертах. И, признаюсь, многого не понимаю. Мне говорили, что у последователей Края Света кровь пьют неофиты. Адепты же кровь отдают. Как брат Удо.

– Ах, брат Удо, брат Удо... То, что он не распознал вас – одна из причин постигшего его наказания. Ему следовало заниматься вами, а не размениваться на всякие мелочи.

– Итак, вы уже давно знали обо мне, – сказала я с хорошо темперированным безразличием.

– Да. Но вначале развею ваше недоумение. Верно, адепт отдает свою кровь неофитам, приобретая контроль над их волей. Но иерарх, стоящий на качественно иной ступени, может пить кровь как адептов, так и неофитов, подпитываясь их жизненной силой. В отличие от традиционных вампиров, для этого совсем не обязательно умирать и можно не пренебрегать обычными едой и питьем. Очень удобно, вы не находите?

– Вы совершенно правы.

– А теперь – о вас. Когда я вступил в орден Края, мой наставник любил рассказывать поучительные истории о своей спутнице, указавшей ему дорогу к храму. К сожалению, этот наставник не мог научить меня ничему полезному. Традиционный вампир, да еще и вегетарианец...

Так я и думала, что без Бедного Генриха здесь не обошлось.

– Но сами истории были весьма занимательны. Впоследствии я, как и другие прогрессивно мыслящие люди и нелюди, отошел от ортодоксальной веры в Края, ибо мне открылся Край Света. Но, подбирая кандидатуры для будущих контактов, я продолжал наводить о вас справки.

– Надеюсь, не для того, чтоб меня обратить? Пофигизм, который я искренне исповедую с юных лет, запрещает мне вмешиваться в дела других учений, но и следовать этим другим учениями не велит.

– Нисколько. Я работаю здесь с людьми и нелюдьми, верящими в других богов или вообще ни во что не верящими.

– Вот как? А я думала, вы собираете здесь своих единоверцев.

– Единомышленников – да. Единоверцев – нет. Я собрал здесь умелых магов, протестующих против косности мышления, борцов с пошлой ограниченностью, выбравших свободу творчества, не ограниченную ничем, кроме моей воли.

– Ну, с творческими методами доктора Бланко и бокора Мамбуру я уже ознакомилась. А другие?

– Вот, например, Подколодный. Выходец из Поволчья, едва ли не самой отсталой страны в Ойойкумене. Естественно, он устремился в более продвинутые государства. Великий Суржик вряд ли может по этой части отвечать строгим запросам. Поэтому Подколодный перебрался в Гонорию, где стал придворным астрологом магната Вепшепепшема. Последний гороскоп, составленный им, был таков, что Вепшепепшем до сих пор разыскивает своего звездочета с собаками.

– А вам-то он зачем сдался, этот пьяница и склочник?

– Верно, таков он и есть, но при этом он еще предсказатель и пророк. Какая же серьезная организация без своего пророка? Правда, что именно он прорицает, понять довольно трудно, ибо предсказания он делает исключительно по-поволчански, а никто из нас не владеет этим языком в полной мере. Можно лишь догадываться, что Подколодный вычислил, будучи астрологом, появление кометы, ибо в его монологах часто встречаются слова «звезда» и «уши». А всякому известно, что комета предвещает глобальные перемены. Вдобавок не кто иной, как Подколодный придумал, как воздействовать с помощью нашего супершара, – Ужоснах кивнул на хрустальную громадину, – на каналы порталов перехода. До того мы применяли это магическое устройство только при подслушивании и заглушке, но оказалось, что мы недооценили собственные возможности. Впрочем, это к делу не относится.

– Ясно. А граф Дрэкула? Я понимаю, в Сильватрансе он вам нужен как наследник славного имени. Но он-то с кем боролся, кроме кредиторов?

– О, тут особая статья. Мы с ним сходимся в том, что являемся противниками традиционного вампиризма. Но есть некие фундаментальные истины, которые невозможно опровергнуть – как то, что в крови заключена квинтэссенция жизненных сил. Однако граф, отвергая традиционный вампиризм, дошел до утверждения, что жизненную энергию можно получить из других выделений человеческого тела. В идеале, по его теории, все, что выделяется, возвращается назад, снова выделяется и снова возвращается, и так достигается бесконечный круговорот, о котором так много твердили философы.

Хотя из намеков обитателей замка я догадывалась об этом, меня все же замутило.

– Но кто согласится возвращать... хм... этот продукт?

– Граф осознавал это с самого начала. Поэтому все свои знания и таланты – а они весьма велики – употребил для создания установки, перегоняющей человеческие отходы в нечто пригодное для приема внутрь... устраняя особенности вкуса и запаха. Он уверен, что со временем продукт, как вы выражаетесь, найдет множество не только потребителей, но и поклонников.

Ядрена Вошь! Я проявила похвальную предусмотрительность, решив не есть в этом замке ничего, кроме того, что сама убью и приготовлю.

– Однако традиционные вампиры в вашем кругу тоже есть, – сказала я, решив поскорее покончить с тошнотворной темой. – Эти... Популеску и Мутяну.

– Проколичи – не совсем вампиры в общепринятом смысле... и, в любом случае, мы должны поддерживать оппозицию в среде здешних существ. Мы находимся во враждебном окружении, и на Бобоану рассчитывать нечего. Ему не удержать власти. Он – не харизматический лидер.

– Угу. – Повидала я этих харизматических лидеров и нахожу, что они находятся в одном ряду со стихийными бедствиями. Но развивать эту мысль перед Ужоснахом не было необходимости, к тому же он мог счесть это за достоинство. – В общем и целом я поняла. Но я вам зачем понадобилась? Ни научными, ни магическими талантами я не обладаю.

– К тому и веду. У нас здесь центр всемирной оппозиции. А вы, как явствует из собранных мною сведений, никогда и ни с кем не могли ужиться. Вы – прирожденная разрушительница, одинокая волчица и темная лошадь. («Хорошо хоть кобылой не назвал...») До сих пор мы использовали женщин лишь как агентов влияния. Но я и не предлагаю вам влиться в наш коллектив. Я знаю, что вы всегда работаете в одиночку. Но мы могли бы с толком употребить ваше умение ломать, крушить и разваливать чужие планы, вваливаясь в последний момент, как в случае с бывшим нашем резидентом в Моветоне.

– Иными словами, вы предлагаете мне контракт?

– Можно выразиться и так. Разумеется, когда я буду убежден, что не ошибся в своих предположениях...

– У вас есть способы проверить. Брат Удо... бывший брат Удо... был магом. Вы тоже, наверное, маг.

– Я больше, чем маг. – Он самодовольно усмехнулся.

– Это как?

– Иерарх контролирует и адептов и неофитов. Все адепты являются магами, а неофиты – на пути к обретению истинной силы. Иерарх же, помимо той силы, которой он достиг, подпитывается силой своей паствы. Адепт управляет одной, двумя... самое большее – четырьмя стихиями. – Он сделал драматическую паузу.

– А вы? – нужно было подыграть.

– А мне подвластны все стихии. Все таланты и дарования. Согласитесь, это гораздо лучше, чем просто питаться кровью, как это делают традиционные вампиры. Есть, правда, небольшой побочный эффект... Принятие внутрь крови разных людей, обладающих различными свойствами, почему-то вызывает кожный зуд.

– Представляю себе... – я вспомнила слезоточивость святого Траханеота, которую он называл «аллергией на жизнь». Хотя при чем здесь это? Рыдалец если и пил кровушку жрецов и Иванов, то лишь фигурально.

– Но это, согласитесь, малая плата за обретенную мощь. – Уверена, что мой ответ не был ему нужен. Я и не стала отвечать. – Так что вы, фрау Райна... или Тесса... или... неважно... угадали. У меня есть множество способов испытать вас. На этом вводную беседу можно считать законченной. Вероятно, скоро нам понадобятся ваши специфические дарования. Очень, очень скоро.

Ничего-то этот архимаг в моих дарованиях не понял. Я всегда была сторонницей законности и порядка. И если при защите их что-то и разрушала, то не разрушения ради.

Но и я кое-чего не понимала. Почему фон Ужоснах заявил, что я всегда работаю в одиночку? Предположим, до недавнего времени так оно и было – и до МГБ, и после, и даже во время службы в охране, когда меня отправляли с частными контрактами. Но вот отец Батискаф уже знал о Гверне и предусмотрел для него место в своих планах. А Ужоснах, выходит, нет... Не предусмотрел или не знал? Если подумать, то в файлах МГБ и не могло быть данных о Гверне. Тогда каким образом квадратист о нем узнал? Решительно, я должна как можно скорее встретиться с узником Потки.

А что до планов Ужоснаха, то он может вставить себе эти планы вместо клизмы (хотя Дрэкула, вероятно, приветствовал бы подобное предложение).

В дверь постучали, и в кабинете появился доктор Бланко. Моему присутствию он нимало не удивился, пробурчал только: «А, и вы здесь...» – и обратился к Ужоснаху.

– Мейн герр, у меня возникли проблемы. Падеж материала.

– Ну, уж тут я ни при чем! – заявила я.

– А вас никто и не обвиняет. Пока. Я всю ночь провел в лаборатории, и питомцев из вивария не выпускал. А утром – внезапный летальный исход у троих самых свежих.

– А мне что до этого? – раздраженно спросил ландграф.

– Мне в качестве консультанта необходим Мамбуру. А вы распорядились отправить его на дежурство у портала. Прошу заменить его.

– И кого изволите порекомендовать на замену? Чтобы активировать портал, необходим маг-специалист. Дрэкула не обладает нужными знаниями, Подколодный отдежурил двое суток и теперь беспробудно пьян.

– Можно подумать, он на вахте был трезв...

– Что же вы, мне самому прикажете податься в привратники?

– А эти... как их... Популеску и Мутяну?

– Они еще не вернулись.

– Ну так пусть портал побудет без привратника! Все равно в нем нет срочной необходимости. А если что, разбудить Подколодного. Вылить на него ведро воды, и дело с концом. Эти поволчане... они только такое обращение и понимают.

– Хорошо, – недовольно произнес Ужоснах. – Если возникнет необходимость, протрезвлять Подколодного будете сами.

– В этом не сомневайтесь. Где не подействует вода – подействует скальпель. Где не подействует скальпель – подействует огонь.

– У вас все? Тогда можете идти.

– А мне сопровождать доктора или где? – вмешалась я.

Бланко поспешил высказаться до того, как Ужоснах открыл рот.

– Нет! Это зрелище не посторонних.

– Опасаетесь за мои нервы?

– Опасаюсь за свои открытия, – отпарировал он. – Мои методики – дело сугубо секретное.

– Он прав, фрау Райна. Мы еще не настолько хорошо знакомы, чтоб допускать вас к секретным разработкам.

– Не стану спорить. Однако вон и доктор вчера обещал мне испытание устроить, а ничего не было. Всегда вот так – наобещаете женщине с три короба, а после в кусты... если вы здесь главный де факто, извольте дать мне задание. Сами знаете, скучающая женщина может таких дел натворить...

Я, конечно, нарывалась на грубость, а может, и на что худшее. Он мог послать меня далеко от замка и вообще Сильватрансы. А я не намеревалась уходить, пока не выясню, что произошло с Гверном.

Ужоснах задумчиво почесывался.

– Согласен, фрау Райна. Безделье развращает. Но магических способностей у вас нет. И поставить вас к вратам я не могу. Не на кухню же вас отправлять работать!

Будь это кухня какого-нибудь другого замка, я бы согласилась. Но после того, что я только что выслушала...

– Насколько я понимаю, обитателей Потки довольно трудно отравить, однако лучше не рисковать. А вот, – меня внезапно осенило, – как организована оборона замка против нападения с воздуха?

– Но на замок не совершалось нападений с воздуха.

– Господин ландграф, среди здешних стригоев и... как их там... приколистов...

– Проколичей.

– Неважно. Среди них есть летающие?

– Разумеется, есть.

– А вы уверены, что все они на вашей стороне?

По лицу Ужоснаха я прочитала, что попала в болевую точку. И даже многоточие. Он даже перестал чесаться.

– Похоже, я был прав, обратившись к вам, – процедил он. – И как вы представляете свои дальнейшие действия?

– Я должна прогуляться по башням и произвести регонсцинтровку. Неплохо бы также ознакомиться с общей планировкой замка. Затем я составлю докладную записку, в которой изложу вам свои соображения. А вы внесете свои коррективы.

Ну кто сказал, что я не умею разговаривать с начальством? Главное – не дать понять, что рулите вы.

– Что ж, выполняйте.

– Но в замке есть секретные лаборатории, в которых нельзя допускать посторонних, – продолжал вредничать доктор Бланко.

– В вашем замке есть места, в которые я сама бы ни за что не хотела попасть. Например, в коллектор графа Дрэкулы. Надеюсь, у кого-нибудь есть план реконструкции замка, где обозначены помещения, куда не следует заходить?

– Думаю, у Дрэкулы есть нечто подобное, – сказал Ужоснах. – Идите к нему – полагаю, он уже в трапезной, сошлитесь на меня и затребуйте планы. После чего приступайте к своим обязанностям. А вы чего ждете, доктор?

И мы покинули кабинет Ужоснаха, провожаемые суровыми взглядами двух ландграфов – живого и на портрете. Ужоснахи могли сверкать очами сколь угодно. Доктор был доволен, что получил в свое распоряжение Мамбуру, а я – что нашла предлог лазать по башням.

Тут мы разошлись в разные стороны, и я проследовала в уже знакомый зал.

Ужоснах угадал. Дрэкула был там. И его кошмарный дворецкий – тоже. Граф вновь попытался отпотчевать меня продуктами из своей лаборатории, но, если я отказалась от них вчера, еще не зная, из чего они приготовлены, то сейчас – и подавно.

– И что это вы, домна, не едите совсем? – подозрительно спросил он. – Уж не принадлежите ли вы к секте голодарей, которые ради здоровья готовы умертвить себя?

– Знать не знаю про такую секту. Но не время предаваться чревоугодию, когда вашему родовому гнезду грозит опасность!

И я поведала ему про гипотетическую угрозу с воздуха, признаюсь, несколько сгустив краски. Но этого, оказывается, и не нужно было делать.

– Да, мы опасаемся нападения со стороны наиболее отсталой части стригоев и некуратов, которые, в силу узости своего мышления, считают нас оккупантами. Проколичи не зря отправились вчера, чтобы привести тех вражиторов, что поддерживают нас. – Поскольку я не видела, чтоб замок кто-то покидал, оставалось предполагать, что Мутяну и Популеску отправились через магический портал. – Но я не предполагал, что у наших врагов хватит смекалки устроить воздушный налет.

– Никогда не стоит недооценивать противника.

– Да, да... чертежи с планами хранятся у Трибунале. Сейчас он их принесет.

– Я лучше сама с ним схожу. – Дворецкий так хромал, что жалко было лишний раз гонять инвалида. – Чертежи секретных лабораторий показывать не надо, мне они без надобности.

– Ты слышал, Трибунале? Исполняй.

– И последний вопрос, граф – как у вас в Потке обстоят дела с темницами? Я к тому, что в случае серьезной опасности там можно было бы оборудовать убежище.

– Увы... это невозможно. Именно на нижнем ярусе, где были темницы, я расположил свою лабораторию. Там же находится Большой коллектор, – с застенчивой гордостью сообщил он. – Ну, и зомбихранилище там же...

– А узники как же?

– В силу специфики исследований доктора Бланко узники у нас не задерживаются. А тех, кого доктор не пускает в обработку, держат в башне.

– Ясно. Пошли, Трибунале.

Дворецкий, приволакивая ногу, двинулся вперед. На лестнице нам встретились Бланко, серьезный и деловитый, и Мамбуру, жизнерадостный и обдолбанный.

– Это тебе, наверное, соли кто-то в кормушку насыпал, – толковал он.

– А ты разве в порошок соль не добавляешь?

– Разрази меня Пятница! Нужно сперва положить в горшок жабу и морскую змею и держать там, пока они не умрут от ярости, Затем добавить туда толченых многоножек и тарантулов, смешанных с семенами ча-ча, листьями брессилет, трамбладор, десмембре и машаша...

– Этих я в своей практике не встречал.

– Они здесь не растут, но сойдет и крапива. Еще нужно добавить иглы кактусов, кожу белой древесной лягушки, стертой в порошок с четырьмя видами рыб-собак. И для полного эффекта – толченый человеческий череп.

– Эй, дедуля, это ничего, что ты во всеуслышанье рецепты разглашаешь? – окликнула я бокора.

– Так я ж пропорции, пропорции не назвал! – со смехом ответил он. – А от них все и зависит. Короче, добавляешь это в бататы с огурцами и кормишь клиента. Только соли ни крупицы! Они тогда все вспоминают и сразу в могилу укладываются.

К этому моменту некроманты достаточно удалились по лестнице, и следующего вопроса Бланко я не слыхала. Мы тем временем оказались в уже знакомом по ночным похождениям коридоре. Только портреты не говорили, призраки не витали, и гульливые красавицы не шастали.

– Вот, сейчас, – пробормотал Трибунале и направился к двери.

Я хорошо помнила эту дверь. Именно из-за нее ночью появлялись вольная гоноринская панна с инкубом Клопинелем.

– Позволь, ты ничего не перепутал? Мы же шли в твой апартамент.

– Мадам, – укоризненно произнес Трибунале. – В этом замке я ничего не могу перепутать. Я отвечаю за то, чтоб здесь был порядок. И свою комнату с чужой не перепутаю ни при каких обстоятельствах.

Он отцепил от пояса увесистую связку ключей и стал отпирать дверь.

Я отодвинулась в сторону. Встречаться с Клопинелем у меня не было ровно никакого желания. Для моих планов он бесполезен.

– Что же вы, мадам?

– Не хочу беспокоить вашего соседа.

Горбун вынырнул из-за двери.

– Какого соседа? Я живу один... совсем один.

– Точно?

– Уверяю вас, мадам.

Спорить было бессмысленно. Я проследовала за дворецким, готовясь влепить навязчивому демону, если он проявится, по чувствительным местам.

Однако Клопинеля в комнате не было. И все же многое свидетельствовало о том, что он здесь живет. В комнате стоял густой запах каких-то восточных благовоний. В отличие от масел, которыми пользовалась недоброй памяти маркиза де Каданс, здесь пользовались куреньями. Запах этот пропитал балдахин огромной кровати со смятыми простынями из черного шелка. Вместо столбиков, поддерживавших полог, расположились статуи, скопированные с иллюстраций к поэме Либертино «От 1 до 69». Картины и гравюры аналогичного содержания украшали стены. Все это напоминало изображения знаменитого Боди-Билдинга в Заморской Олигархии. Тем удивительнее было увиденное мною в глубине комнаты. А именно – конторка, обитая обшарпанной клеенкой, и фанерный шкаф со множеством ящиков, наподобие тех, где хранились документы в имперском архиве. К шкафу Трибунале и направился и принялся открывать ящики один за другим.

– Да где ж оно? Ведь тут же было!

Пока он рылся в бумагах и пергаментах, я оглядывалась с подозрением. Несомненно, в комнате обитало два жильца, и «деловая» половина принадлежала Трибунале. Но где же он ночует? На кровати могла поместиться целая рота, но вряд ли красотки Клопинеля стали бы терпеть в своей постели горбуна. Разве что те, которые знают толк в извращениях.

Может, Трибунале проводит ночи где-то в другом месте? А инкуб, который, по идее, должен днем отсыпаться от трудов неправедных, прячется где-то в темном подвале, между коллектором и зомбихранилищем? Короче, не мое это дело. Мое – совсем другое.

– А, вот, нашел! – дворецкий протянул мне пачку чертежей.

Я не специалист в строительных науках, но жизнь научила несколько разбираться в фортификации. Похоже, это было то, что надо.

– Отлично, Трибунале! Кстати, кто производил реконструкцию замка? Ведь не сам же граф?

– Граф Дрэкула вносил руководящие указания. Но вообще-то перестройкой занимался я.

– Вот как? Дворецкий? – я вспомнила, что при первой встрече Трибунале намекнул, что раньше занимал какую-то иную должность. – Или у тебя есть опыт строительства?

– Да, мадам. Я был архитектором в Парлеве.

– К сожалению, никогда не приходилось бывать в этом городе.

– Непременно побывайте! Мне довелось там строить дворец Фон-Трепло, отделение банка Голдмана, здание Опера-Гиньоль...

– Однако... Почему же архитектор высокого класса прозябает в этой забытой богами стране, не на самой престижной должности?

– Согласно обычаям Шерамура, дворецким у принца крови, к коим приравнен граф Дрэкула, может служить только титулованный дворянин. Так что граф оказал мне честь, пригласив на эту должность.

Ох уж мне эти вечные сословные предрассудки шерамурцев!

– Положим, Дрэкула – принц не крови, а...

– Умоляю вас, мадам, не продолжайте! Я сам выбрал свою судьбу. – Он гордо склонил голову, насколько позволяли горбы.

– Ладно. – Я забрала чертежи и покинула жилище инкуба и дворецкого. У меня были более насущные заботы.

Вернувшись к себе, я поначалу обыскала комнату и удостоверилась, что на сей раз неприятных сюрпризов не подложено. Подкрепилась остатками жаркого (непременно надо в ближайшие сутки еще кого-нибудь подстрелить). И принялась изучать чертежи. Естественно, интересовало меня одно – как с наименьшими затратами сил и времени попасть в узилище отца Батискафа. Было у меня подозрение, что только квадратист способен прояснить ситуацию. Поскольку замок недавно перестроили, надеяться на то, что решетки окажутся такими же трухлявыми, как в крепости Бобоану, не следовало. И пилить их пришлось бы слишком долго и слишком шумно. На чертеже нужной мне башни, ярусом выше узилища и с противоположной стороны, я обнаружила симпатичное окошечко. То ли для вентиляции, то ли – в свете оборонительной теории – для вывода труб с зажигательными смесями типа «чай Вылезария» либо обычной горячей смолы.

Оставалось проверить, не зарешечено ли, с большого ума, и это окошко и мой ли это размерчик. Но прежде нужно было достаточно примелькаться в глазах охраны, дабы никто в решающий момент не стал поднимать тревогу. Пусть попривыкнут, что я лазаю по стенам и крышам.

И верно – пару раз ко мне обращались с вопросом: «А что это вы здесь делаете?» – но довольствовались объяснениями насчет возможного налета с воздуха. Я убедилась, что стражники, в отличие от доктора Бланко, в горных драконов верят, хотя никто их не видел.

– Местные их прячут, – заявили мне Белый и Рыжий, вновь несущие стражу у восточной башни. – Местные, они знаете какие сволочи, гнедиге фрау? И неизвестно, кто хуже, – те, кто на вражьей стороне, или кто на нашей.

– А кто у нас враг? – полюбопытствовала я. – Наверное, боярин Бобоану?

– Этому тоже веры нет... а только все они хором несут про какую-то Авеститу, хозяйку всей горной нечисти.

– Ну, вам-то к нечисти не привыкать.

– Да уж, то, что у нас творится, похуже всякой нечисти будет. Ночью, хорошо, что не в нашу смену это было, один из уродов доктора взбесился...

– Который?

– Из новых... – Рыжий доверительно понизил голос. – Человекосвин. Он, говорят, прежде сильным колдуном был, да в немилость попал, и кишка у него тонка оказалась против здешних. Забил двух соседей по вольеру, а остальные его сами порвали.

– А дальше что?

– А дальше, – сообщил Белый, – приперся шаман черномазый, посмотрел, плюнул, сказал, что он с такими огрызками не работает, и ушел.

– И куда огрызки дели? На корм прочим «воспитанникам»?

– Доктор так и хотел. Но черномазый сказал – нельзя, еще отравятся. И снесли это графу в подвал...

И стражники, как обычно, дружно заржали.

Итак, поговорить с братом Удо, даже в таком облике, никак не удастся. Не оттого ли он взбесился, что увидел меня и вспомнил, кем был? И никакой соли не понадобилось.

Лапуту Мамбуру я тоже увидела – уже после полудня, когда пробиралась по крыше того перехода, где накануне мы шли с доктором Бланко. Старый мерзавец не вернулся на пост у портала. Он отдыхал в тени. Сидел, привалившись к стене. И не один, что характерно. Рядом примостился экс-волхв Подколодный. Один дымил трубкой, другой бережно баюкал бутылку.

– Этот Вепшепепшем, сволочь гонорийская, – повествовал беженец из Поволчья, – одна только слава, что магнат. Распорядился в погреб меня не пускать, понимаешь ты, морда твоя хунганская? Типа там меды у него столетние, их баклагами не пьют... Канал пророчеств перекрыл! И всякие-разные набежали, в уши начали ему вливать – мол, планеты у меня не в тех домах сидят, натальными картами я не пользуюсь... Астролухи! Я без всяких этих... анальных карт все, что надо, предскажу, когда у меня в мозгах просветление! Мне тогда сам Траханеот Рыдалец не брат! Бот слушай! – заорал он по-поволчански.

С неба падает комета

Прямо к милому в штаны.

Это верная примета

Приближения войны!

– Душевный приход, le Pigeon.

– Какой я пижон! Я честный волхв! Все меня в этом замке обижают, один граф, добрый человек, уделил деталей, чтоб перегонный аппарат построить. А дальше я сам, без медов ваших поганых гонорийских обойдусь! Мы, поволчане, знаешь какие? У нас главное – руки золотые, и воображение немерянное. Нам горсточку запчастей дай да пару досок – мы такое соберем, что Заморской Олигархии и во сне не приснится! Оружие совершенной мощности... корабли, чтоб к звездам летать... или вон установку, чтоб всем магическим порталам пути-дороги перебить...

– Так почему, если вы такие умные, вы такие бедные?

– А вот как раз поэтому! От большого ума! И еще потому, что каждый раз, как начинаешь, скажем, приспособление для сбивания вражеских драконов собирать или вот корабль воздушный, все равно получается перегонный аппарат. Да тут еще и выпить по-человечески не с кем! Не с имперцами же! Каждый раз норовят бражку спереть, а душевно поговорить не желают! Бабы шастают каждую ночь, все беды от них. Но те хоть ночью, а теперь и днем какая-то зараза объявилась, вот говорят мне звезды, шепчут прямо, большие от нее будут неприятности!

– Насчет нее не беспокойся. Я ей такое гри-гри подложил, это высший класс! – Мамбуру поцеловал кончики пальцев. – Если проймет, умрет в три дня.

– А если не проймет?

– Тогда станет Мамбой. Самой главной, по-вашему.

– Как ты – Мамбуру?

– Как я, только главнее. Но только до сих пор всех пронимала. Это сильная порча, не чета потугам бледнозадых. И вообще, белой мамбы в природе не бывает, бывает только черная!

Разговор получился весьма познавательный, но после этих слов Мамбуру снова впал в ступор, и лишь Подколодный продолжал бормотать что-то под нос, поминая карты, в которые он не играет, грядущие беды и пресловутую звезду.

А я устремилась на поиски заветного окна. Хорошо хоть, что я не оставила в комнате ничего из своих вещей. Кто знает, что еще взбредет в обкуренную голову бокора? Способен ли он заколдовать сумку, чтоб задушила меня ремнем, или нож, чтоб меня прирезал? Я не склонна была проверять.

Сумку я утащила не из осторожности, а потому что там находился весь походный полевой набор. Пока что мне не нужны были веревка и крюк, каковыми я пользуюсь крайне редко. Но, действуя по обстоятельствам, – почему бы и нет?

Исследования показали, что искомое окно не было зарешечено и протиснуться в него было можно. Кроме того, данная стена выходила не на реку, а на ров. Но выгодно ли это мне, я еще не решила.

Возвращаться к себе я не стала, стрельба по птицам также было отложена. Остаток времени до вечера я провела в изучении крыши. Пения из темницы не доносилось, зато слышно было, как хором воют наемники.

Он взмахнул своим мечом,

Сделал морду кирпичом,

И прикинулся, как будто

Все на свете нипочем.

Перемолвясь с толмачом,

Он проведал, что почем,

Заорал: «Пошли все на фиг!

Я здесь вовсе ни при чем!»

Когда стемнело, я спустилась по стене и пролезла в окошко. Предположение насчет горючих материалов оказалось близко к истине. В помещении, куда я попала, стояли закупоренные жестяные бочки, судя по запаху и по потекам на жести – со смолой. Похоже, они здесь действительно готовы к нападению. Но – откуда? Назрел вооруженный конфликт с Бобоану? Или всерьез относятся к Авестите?

Дверь была заперта изнутри, но я открыла ее стилетом-отмычкой. Этот этаж не был охраняем – бочки со смолой не представляли особой ценности, замка на двери оказалось достаточно. Но когда я спустилась по узкой и крутой лестнице, цепляя обгорелой безрукавкой свежую побелку, выяснилось, что этажом ниже по коридору ходит часовой.

Хорошо, что он был не в доспехах. А то при падении было бы слишком много шума. Бердыш, вывалившийся из его руки, я успела подхватить.

Направляясь в Потку, я намеревалась всех поубивать. Но это ж был наемник – не совсем свой брат контрактнику, но все ж таки нечто вроде родственника. Поэтому я капитально оглушила его, связала портупеей, заткнула рот портянкой, забрала оружие. Ключей у него не было, наверняка они хранились у начальника стражи. Однако оставлять стражника валяться на всеобщем обозрении было нельзя. Оглянувшись, я заметила, что одна из дверей в коридоре приоткрыта. Проверила. Это была пустующая камера. Местное руководство не лгало – замок Потка не перегружал себя узниками. Я втащила стражника в камеру и закрыла дверь поплотнее. Затем снова извлекла отмычку и отперла другую дверь. За ней должен был обитать интересующий меня узник.

Он поднялся мне навстречу и произнес без всякого удивления:

– Я давно вас ждал, дитя мое.

Заждалась меня эта Злая Судьба! Всем личным составом!

Я развернула бердыш и приперла им дверь.

– Отец Батискаф! Я не двинусь отсюда, пока вы не ответите на мои вопросы. Ночь только началась, и время у нас есть. Где Гверн? Во что вы нас втянули? Что связывает квадратистов и Сомелье с еретиками Края? И причем здесь, дракона мать, Магический банк Голдмана?

– Гверн? Но разве он не с вами?

– Мы не в Нездесе, святой отец, чтоб отвечать вопросом на вопрос. Будь он со мной, демона с два бы я сюда явилась!

– Увы, в последний раз я видел вашего супруга именно в Нездесе – в тот вечер, когда мы расстались. Что же до прочего... Боюсь, рассказ займет много времени.

– А вы не бойтесь. Излагайте самое существенное.

Он тяжко вздохнул.

– Хорошо. Я многого не открыл вам... но, уверяю, не по злобе, а потому, что надеялся справиться сам. Монсеньор Сомелье давно уже обратил внимание на то, что еретики Края собирают вокруг себя недовольных из магических и научных кругов. Мне было поручено расследовать дело Трибунале, бывшего архитектора, таинственно исчезнувшего из Парлевы вместе с группой подозрительных иностранцев. Поступали сведения, что он был замечен в Токай-Гуляше и Гонории...

– Не отвлекайтесь. Я видела Трибунале.

– Да, но в какой ипостаси?

– В каком смысле?

– Так вы еще не поняли? Я считал вас более проницательной. Хотя... я занимался этим делом много месяцев, и то мне понадобились изрядные усилия, чтобы вникнуть в суть. Итак, сей Трибунале сделал в Парлеве недурную карьеру, был в милости у его величества Мезанфана, получал выгодные заказы. Но ничто из этого не могло отменить его природного уродства, а Парлева – город, где более всего в Ойойкумене ценится красота и изящество. Придворные смеялись над ним, дамы отказывали ему во внимании. Как показало следствие, возводя свои строения, обиженный богами архитектор оснащал их множеством тайных ходов, известных лишь ему одному. Благодаря им, он мог раздобывать сведения, компрометирующие его врагов, и следить за ничего не подозревающими красавицами в самые интимные моменты. Но этого женолюбивому зодчему было мало. Он сблизился с кружком диссидентствующих магов при университете Парлевы, изменил своему королю, перейдя на службу к графу Дрэкуле, и отдал свое тело на волю хирурга-изувера Бланко...

– Не тратьте лишних слов. Доктор сам об этом рассказал.

– Так вы уже знаете, что Бланко превратил Трибунале в инкуба?

Я присвистнула. Квадратист прав. Я – тупица.

– Так Трибунале и Клопинель – одно и то же лицо?

– Лицо, тело и все прочее. Желание Трибунале стать красавцем и обладать прекрасными женщинами затмило его чувство долга перед королем и обществом. Хуже всего, что преступная операция была совершена над ним не только в научных интересах. Сектантам – а именно они стояли за спиной Бланко – нужно было орудие, дабы распространять свое влияние.

– Ясно. Инкуб соблазняет дамочек из высшей аристократии, а те берут к ногтю своих мужей и родственников.

– Вы грубо, но четко сформулировали то, что я выяснил во время расследования в Токай-Гуляше и Гонории.

– Все понятно с Трибунале. Не отвлекайтесь.

– Оценив опасность, исходящую от еретиков Края, Старший Брат велел мне вновь отправиться в Сильватрансу, где я побывал незадолго до того. Но одновременно нужно было бороться и с внутренними врагами – заговорщиками в Моветоне, поэтому перед броском на восток закатных стран я заехал в Волкодавль, чтобы завербовать вас.

– Меня сдал Голдман?

– Вы угадали. Магический банк Голдмана – деловой партнер Сомелье в Шерамуре. Вынужден заметить, что бывший ваш шеф – человек жадный и в то же время трусоватый. Стоило немного припугнуть его – а нет банкира, который не замешан в чем-либо подозрительном – и в то же время поманить налоговыми льготами, и он передал нам ваше досье.

– А как обо мне узнал фон Ужоснах?

– А он о вас знал? – отец Батискаф покачал головой. – Как неприятно... Подозреваю, что здесь замешан все тот же Трибунале. Насколько я помню, он строил шерамурское отделение банка Голдмана и благодаря своим тайным ходам мог выкрасть какие-либо документы либо их копии.

– Похоже на то. Господин Голдман – все же не полный идиот, чтобы связываться со здешней компанией. Итак, с этим мы разобрались. Но как вас угораздило попасть сюда?

Непроницаемое лицо монаха помрачнело.

– Как вам уже известно, после нашего расставания в процессе следствия я нашел подтверждение худшим своим предположениям.

– Да, гонорийская королевна стала агентом этой кодлы.

– В Токай-Гуляш они тоже успели запустить свои грязные щупальца. Я отправил сообщение премьеру Сомелье и в ответ получил от него тот самый приказ отправляться в Сильватрансу. Но, увы, здесь меня опознали и схватили до того, как я успел вступить в контакт с кем-либо из связных.

– Как сообщение передавали? Через хрустальный шар?

– Да.

– Тогда понятно... – увы, и здесь Баба-Яга оказалась фатальным образом права.

– Они схватили меня, но не убили. Даже не пытали... то есть физически. Я видел омерзительных чудовищ, коих рождает больной разум пособников еретического архиерарха. Зная об их способности подчинять чужую волю путем подмешивания крови в пищу и питье, я соблюдал строгие посты и прибегал к духовным упражнениям, пребывая в глубокой медитации над символом нашего ордена. – Он указал на стену, где по побелке углем был нарисован черный квадрат. – Ужоснаху не удалось меня сломить, и я вправе ждать смерти – или участи, что гораздо страшнее Того-еще-Света. Однако, вероятно, я ему нужен как заложник...

– На случай вторжения?

– Что вам об этом известно?

– Ничего. Но нетрудно догадаться, что Ужоснах и присные его опасаются нападения. Вот какого – военного или магического – мне еще не удалось установить.

– Не имея связи с внешним миром, я и сам не вполне представляю грядущую ситуацию. Могу лишь предполагать, что Старший Брат направит сюда десант... а большего я не могу вам сказать.

– А мне и не надо. Поскольку вы не ответили на главный мой вопрос. Где Гверн?

– Но что с ним случилось?

– Его утащил из Моветона брат Удо. Тамошний резидент еретиков, если вам это имя ничего не говорит.

– Теперь говорит, увы. Примерно месяц назад, вскоре после того, как я сюда попал, мне устроили с ним очную ставку. Тогда я и узнал, что он работал в Моветоне и вынужден был срочно скрыться. Но, как я понял, появился он здесь один. Что я заметил определенно – фон Ужоснах был в ярости, и не из-за меня.

У меня пропала всякая охота слушать дальше. Стало быть, все мои розыски никуда не привели, «сильватранский след» оказался ложным. Надо срочно сваливать и начинать расследование сызнова.

При этом нет никаких доказательств, что отец Батискаф мне не соврал. Хотя – к чему бы? А вот оставлять его так не следует. Если бросить его в темнице, он может повысить свой статус узника, направив все здешнюю свору по моим следам. Убивать его – тоже ровно никакой пользы...

Я вытащила бердыш из двери.

– Как вы думаете, сумеете вы, отец Батискаф, спуститься по стене?

– Устав нашего ордена этого не запрещает, – смиренно ответил квадратист.

Выглянув в коридор, я убедилась, что он пуст. Если покинуть башню через то же окошко, в которое я сюда проникла, можно попрощаться с Поткой. Ров как-нибудь форсируем. А проблему с чуждыми магическими элементами жители Сильватрансы пусть решают сами. Отец Батискаф что-то брякал насчет своих связных... стало быть, у Шерамура есть здесь, как я и раньше предполагала, своя разведывательная сеть. Так пусть квадратист меня на эту сеть и выведет. Может, узнаю что-нибудь полезное.

Мы двинулись по коридору к лестнице. К чести квадратиста, он передвигался тихо и не задавал лишних вопросов. С пониманием, однако, человек.

Увы, мы преодолели только полпути к лестнице, когда в глубине коридора послышались шум и топот.

– Бежим! – бросила я квадратисту.

– Вот они! – раздался пронзительный женский визг. Голос был мне знаком. Но он, ей-право, не принадлежал ни одной из здравствующих ныне женщин.

По коридору, ворвавшись с нижнего яруса, неслись Ужоснах с телохранителями и Дрэкула. Замыкали шествие Мамбуру и Подколодный. А над головами у них витал призрак домны Фистулы.

Сама виновата. Меньше надо было болтать. И еще меньше – слушать болтовню других.

– Что вы стоите?! – верещал призрак. – Зря, что ли, я вас привела?

Ну и сволочь была эта домна Фистула. Никакой женской солидарности. Правда, я в оную никогда и не верила.

Одна из боковых дверей (несомненно, за ней располагалась караульня) распахнулась, и в коридор высыпали кемарившие до того стражники. Образовалась небольшая толчея. Так даже лучше – они не смогут стрелять.

– Взять их! – коротко приказал Ужоснах.

Наш великий маг решил не тратить волшебных сил, а обойтись силой оружия. Что ж, я – за. Обеими руками. Вместе с бердышом.

Первыми в атаку пошли как раз стражники, вооруженные точно такими же дурами на длинных древках. Но их не учили, что бердышом можно не только рубить, но и работать как шестом и с двух рук. Спасибо Финалгону – кое-что из этого умения преподал он, а остальное я изучила на Ближнедальнем Востоке. Поэтому всю шайку я поначалу оттеснила, а потом принялась обрабатывать поодиночке, в порядке очереди, ибо, спотыкаясь и падая, они не могли меня окружить. Один, мерзавец, все-таки изловчился и перерубил древко. Пришлось сломать ему челюсть образовавшейся дубинкой.

Квадратист все еще обретался у меня за спиной.

Я швырнула ему загодя заготовленную для отступления веревку.

– Выбирайтесь через окно!

– А вы?

Удивительно глупые вопросы задают порой умные люди. Да и некогда было мне на них отвечать.

В бой пошли телохранители Ужоснаха. О местных жителях в качестве бойцов доселе я слышала только пренебрежительные отзывы. Но этих, видно, отбирали и обучали тщательно – если б я не успела взяться за меч, пришлось бы побеспокоиться. Фехтовальщики эти, Гуляй, Пуляй и как их там – Будулай? – были не то, чтоб очень изощренные, но весьма напористые.

– А вы что разлеглись? – напустился Ужоснах на уцелевших стражников. Это было несправедливое замечание – не все они лежали, кто-то даже выволок в коридор прежде оглушенного мною, а теперь очухавшегося часового. – На лестницу, за монахом!

– Не стоит беспокоиться, – вмешался Дрэкула. – Сейчас поднимут тревогу, и его возьмут у стен замка... А вот и она!

Несомненно, он имел в виду тревогу. Ибо в самом деле ударил колокол. Причем бил очень активно. Нервно, я бы сказала.

– Набат на сторожевой башне! – воскликнул Дрэкула. – Это нападение!

– Всем сохранять спокойствие! – объявил фон Ужоснах. – Я этого ждал.

Неужто обещанный отцом Батискафом десант? Это было бы забавно.

Почти что из-под лестницы выскочил запыхавшийся стражник, а именно Белый (там у них еще одна дверь? Как интересно... видимо, в этом и заключается творческая манера Трибунале).

– Герр ландграф! Ахтунг! К нам приближаются два отряда. С востока – конница султана Учкудука, а с гор спускаются какие-то... железные... в общем, нечеловеки.

А вот такого совпадения быть не могло. И не было. Наверняка Учкудук и Старший Брат Сомелье действовали в союзе, о чем отец Батискаф умолчал. «Ох уж мне эти спецслужбы, думала я», – отражая очередной удар. Отвлекаться, конечно, было не полезно, но уж больно увлекательно разворачивались события.

Прислушиваясь к сообщению гонца и ставя блоки, я пропустила явление в коридоре еще одной фигуры. Это был Трибунале, то бишь уже Клопинель – в рабочем костюме из полотенца. Он, видимо, поднялся той же лестницей, что и черные маги.

– В чем дело? – капризно вопросил он. – Почему никто не приходит? Десятки дам ожидают своей очереди, томящиеся нежно, а врата не открываются!

– Уйди, Клопуля, не до тебя теперь! – разумно возразил Подколодный.

Но для инкуба это был не довод.

– Я не могу находиться в простое! Я так устроен! Мне нужна женщина, или я все здесь разнесу! О! – он заметил витавший над компанией призрак. – Вот вы, мадам, не хотите? Обещаю незабываемые ощущения.

Домна Фистула испустила сдавленный стон, близкий к рыданию.

– Хотеть-то я хочу, а как? Нечем же!

– Но попробовать-то можно! – он хмыкнул. – С привидением – это будет даже пикантно.

– А почему бы и нет? – Домна Фистула захихикала. – Эх, где наша не пропадала!

И она полетела за инкубом, можно сказать, на крыльях любви – если б у нее были крылья.

– Совершенно не дают работать! – рявкнул фон Ужоснах. – Прекратить трезвон и панику! Мамбуру, поднимай своих зомби! Поведешь их против големов. Доктор, ваших воспитанников направьте на всадников султана. Дрэкула, навести порядок в гарнизоне! Передайте людям, что скоро с гор подойдут наши союзники – я послал за ними Популеску и Мутяну – и ударят нашим врагам в спину.

– Но я не отправлял их через портал! – прохрипел Подколодный.

– Им не нужен портал, проклятый пьяница! Они – проколичи, вампиры-оборотни. Вот они и обернулись, один – перепелом, другой – совой. И улетели!

Мне поплохело. В ночь, когда исчезли Популеску и Мутяну, я подстрелила как раз перепела и сову. Говорят же умные люди, что птицы – не то, чем они кажутся. А я их съела, да еще после того, как нас друг другу представили!

Демон Псякрев! Сухари надо было сушить, прежде чем сюда отправляться.

Ну, что съедено, то съедено. Или кто... Некогда предаваться сожалению. Тем более что ни один источник не сообщает, что оборотничеством или вампиризмом можно было заразиться через поедание, да еще после термической обработки. Пожалуй, самое время в общей заварухе унести ноги. Тем более что про меня, кажется, забыли, а дверь, ведущая на стену, оставалась открытой.

Но напрасно я обольщалась.

– Выполнять! А я буду руководить уничтожением внутреннего врага! – услышала я голос Ужоснаха, уже выбежав под открытое небо.

Колокол перестал звонить, стражники толпились во дворе. Одно из двух – нужно вылезти за зубцы и спуститься по стене. Веревку, правда, я отдала квадратисту, но у меня кинжалы есть. Либо спуститься во двор, смешаться со стражниками, которых сейчас выведут в поле, и свалить при первой же возможности.

Ни того ни другого мне сделать не дали. Стражники неслись по стене с двух сторон. Бердыш был бы сейчас как нельзя более кстати, но к чему жалеть о том, чего нет? Я едва успела положить нескольких, когда заметила, что новоприбывшая команда занимает позицию для стрельбы. Ах, мерзавцы! Я еще не успела выстрелить, а они – уже. Правда, у них тут были луки, а не арбалеты, но стрела из большого лука тоже обладает изрядной убойной силой. Пришлось поторопиться, чтоб укрыться между зубцами, прежде, чем они выстрелили. Моя несчастная сумка зацепилась за каменное ребро и понесла чувствительный урон. С полдюжины стрел вонзилось в нее и продырявило. Разная мелочь высыпалась сквозь дыры, да еще клубок выпал и покатился по стене.

Терпеть такое оскорбление имуществу – недопустимо, и, благо арбалет остался при мне, я собралась ответить выстрелом на выстрелы. Бросив меч в ножны, я прицелилась.

Но не выстрелила.

Ночь, как и прошлая, была облачная, однако небо было не вовсе затянуто, и в свете луны я увидела, как клубок остановился – что естественно. И начал увеличиваться в размерах – что совсем не естественно. Он рос, и рос, и рос... Сколько времени я его с собой таскала, а подобных фокусов за ним не замечала.

За ним?

Вместо того чтобы выстрелить, я засунула свободную руку в карман и извлекла... клубок. Невооруженным взглядом были видны налипшие на шерстинки мелкие камешки и песок. Это был тот самый клубок, с которым я поднималась на склон горы Кустурицы. Тот, что дала мне Баба-Яга.

А этот тогда откуда взялся?

Клубок продолжал увеличиваться. Дракона мать, ни одни дрожжи в мире не способны произвести такого действия! Да и не клубок уже это был – шерсть в нем стояла торчком, плотная такая, густая, коричневая...

Я догадалась обо всем за мгновение до того, как в этом комке шерсти обрисовались руки и ноги (или лапы) и голова и мощный рык сотряс окрестность.

Авестита! Она не могла проникнуть в замок – у входа был индикатор магических существ. А вот на магические предметы, надо понимать, такого определителя не существовало. Вот она и превратила себя в неодушевленный предмет. Но ей нужно было, чтоб кто-нибудь пронес ее в Потку. Вот почему она так настаивала, чтоб я отправилась в замок Злой Судьбы. Когда я спала, она пролезла ко мне в сумку, и там дожидалась подходящего момента.

И дождалась.

Лучники еще успели дать второй залп. Может, в какой другой крепости стражники при подобных обстоятельствах сразу бы разбежались, но эти нагляделись всяческих страшностей и ужасностей, пронять их было трудно. Но стрелы не причинили женщине-медведице никакого вреда, отскочив от ее шкуры не хуже, чем от драконьей чешуи. И было у меня подозрение, что эта шестка попрочнее чешуи. Не зря она меня предупреждала, что стрелять в нее бесполезно.

– Мать зла! Откуда она взялась? – запричитал Подколодный.

– Говорил же я, бабам доверять нельзя... где угодно что угодно спрячут. – На сей раз спорить с Ужоснахом не хотелось. – Эй, вы, ленивые обезьяны! Ату животное! Уничтожить немедля!

Получившие приказ стражники бросились на Авеститу с мечами и бердышами, но успеха достигли не больше, чем при стрельбе. Она расшвыривала их голыми лапами. Не знаю, как ей удалось заменить получеловеческие ладони звериными. Должно быть, конечности у нее были сменные – вероятно, подобные явления и породили в Поволчье легенду о копытных медведях. Стражники, роняя оружие, летели вниз со стены.

Как-то я почувствовала себя лишней. Пора удаляться, здесь, похоже, и без меня разберутся.

Я взглянула через плечо, и картина, которую я увидела под стенами Потки, мне не слишком понравилась. По спущенному мосту шествовал отряд зомби. Ядрена Вошь, я и не подозревала, что их успели заготовить так много! Не иначе подняли все кладбища в округе.

Ходячие мертвецы были в саванах, в истлевших национальных костюмах жителей Сильватрансы, халатах и шальварах султанских воинов и лохмотьях пестрой одежды ландскнехтов. В некоторых торчали обломки мечей, копий и осиновых кольев. Двигались они медленно, но целеустремленно. На плечах у здоровенного зомбака в обрывках ржавой кольчуги, шагавшего во главе отряда, восседал Мамбуру.

Краем глаза я увидела также черную фигуру на берегу Авжежа. Отец Батискаф искал брода. Ну, пусть ищет.

Авестита недолго буйствовала на стене. Вскоре у нее не осталось противников. Если кто-то из стражников и был жив, то не рисковал к ней приблизиться. И тогда произошло нечто весьма примечательное. Со страшным рыком Авестита прыгнула со стены, но вовсе не вниз. Она преодолела расстояние до главной башни Потки, высившейся посреди двора.

А ведь медведи, насколько мне известно, не летают. И даже не отличаются особой прыгучестью. Но то обычные медведи, не связанные с Древними Силами. Укрепившись на карнизе верхнего яруса, она ударила лапами по стене, и стена треснула. А ведь именно там располагались магические врата! Теперь мне стал ясен замысел Авеститы. Она хотела перекрыть колдунам путь к отступлению.

Но Ужоснаха, как оказалось, напугать было не просто. Не зря он был архиерарх, или как это у них называлось.

– Сейчас, сейчас, – бормотал он, глядя вниз. Не за стены Потки, где зомби двигались навстречу шерамурскому десанту, а во двор.

Поскольку обо мне опять все забыли, я рискнула высунуться из-под прикрытия и посмотреть, что там происходит.

Увидела и услышала одновременно.

Доктор Бланко подзадержался в сравнении с Мамбуру. Наверное, потому, что зомби бессловесны и покорны своему хунгану, как трупы, питомцы же доктора, как я имела возможность заметить, отличались характером беспокойным. Все же доктору удалось их построить и выгнать из помещения. Всех.

Если б я по-прежнему числилась у Бланко в ассистентах, мне пришлось бы сопровождать эту свору. Хоть какая-та польза есть оттого, что меня раскрыли.

Потому что питомцы нервничали. Очень нервничали. Доктору пришлось вооружиться бичом и скальпелем, чтоб несколько их унять. Судя по доносившемуся до меня вытью, орудия сдерживания не раз пускались в ход. Особо нервных доктор держал на сворках.

– Слушай мою команду! – прокричал Ужоснах. – Взять зверя! Трави медведицу! Фас!

– Но вы же велели – на султанскую конницу! – сердито ответил Бланко.

– Я передумал! Спустите их с поводков!

Доктор с проклятьями выпустил сварки, и тварюги, рыча, бросились к башне.

Авестита, пока шли разборки в руководстве, не теряла времени зря. Под ее ударами стена верхней части донжона раскололась.

Возможно, твари доктора и могли бы что-то сделать. Да, летучих среди них не было, но имелись ползучие. А те, кто неспособен был вскарабкаться по стенам, могли прорваться в башню изнутри, взбежав по лестнице. Но для этого им нужны были либо внятные приказы, либо умение соображать. Ни того ни другого им не предоставили.

Авестита, рыча, продолжала крушить башню. Выломанные обломки стены падали вниз, на головы воспитанников Бланко, за ними последовали дубовые балки и обломки мраморных перил.

Твари, визжа, скуля и сыпля ругательствами (те, кто умел говорить), отступив, заметались по двору, кто на двух, кто на четырех ногах, кто – шлепая ластами, кто – цокая копытами. Хорошо, что доктор Бланко не успел сотворить крокодила с крыльями.

Эх, была не была! Я вылезла из укрытия, перескочила через валявшегося посреди прохода стражника – кажется, это был Рыжий, но в темноте я могла и перепутать, и вскочила на парапет, нависавший над двором. Свистнула в два пальца. Давно замечала, что всякое зверье на свист обращает внимание. Оно оказалось верным и для зверья неестественного происхождения.

– Не слышать приказов, слушать себя! – заорала я. – Это закон. Вы уже не люди!

Никогда в жизни не участвовала в митингах-накачках. Но видела, как это делается, и цель у этих мероприятий была одна – пробудить в человеке зверя. А тут уж и до меня постарались. И сработало, дракона мать! Доктор Бланко вбивал в них закон бичом, огнем и скальпелем, слово это служило сигналом, и башки стаи немедленно повернулись в мою сторону.

– Вам причинили боль. За боль нужно мстить. Это закон!

– Мы уже не люди! – подхватили они.

– Рвать, кусать, бить!

– Это закон! Мы уже не люди!

Правило воздействия митинга на толпу продолжало работать. Но, Ядрена Вошь, как ни безобразно это выглядело, человеческого облика, в отличие от прочих ораторов на митингах, стаю лишила не я.

– Немедленно!

Вся свора ринулась на доктора Бланко. Он что-то кричал, угрожая скальпелем и столом, но крики его потонули в рычании и ругательствах. Метод бича и скальпеля на сей раз не помог. Его сбили с ног, и он скрылся под грудой кожистых, щетинистых и чешуйчатых тел. Хоббит-упырь скакал по головам более крупных собратьев, скаля мелкие белые клыки.

Я соскочила с парапета, не столько заслышав, сколько учуяв приближение Подколодного. Схватила волхва за шкирку и встряхнула, на случай если он припрятал какое-нибудь оружие. Но он только трясся, приговаривая:

– Ну, ты... как это черномазый говорил... мамба...

Донжон рушился вместе с его магическими порталами и лабораториями, подозрительными пиршественными залами и скандальными портретами. Что произошло с призраком домны Фистулы и любвеобильным архитектором-дворецким, а также, сохранил ли он свой облик инкуба после гибели доктора Бланко, мне неведомо. Возможно, они все еще пытались решить свои личные проблемы среди грохота камней, падающих перекрытий и языков пламени. Да, пламени, ибо факелы, которые повыбило из креплений, подпалили башню получше целой башни поджигателей.

Не знаю, как Авестита могла уцелеть в этом празднестве разрушительных сил, но она уцелела. Я увидела ее среди обломков башни и беснующихся тварей. На сей раз передвигалась она на четырех лапах, притом на диво споро. Рыча, надвигалась она на свору уродов, и никто из них не рисковал вступить в бой. Может, они были и тупые, но то, что Авестита в одиночку, голыми лапами разнесла целую башню – это должно было произвести сильное впечатление.

– Пришла пора и мне вмешаться, – услышала я голос Ужоснаха. Он стоял под лестницей, ведущей во двор, простирая перед собой палку-чесалку, точно скипетр.

Странно, право, что он до сих пор этого не сделал. И долгонько же он раскачивался! Все, чему я была свидетельницей в Потке, творили его подручные – на свой извращенный лад выдающиеся маги и некроманты. Ужоснах должен был превосходить их могуществом. Но пока что никак этого не проявил.

– Силы, коими я обладаю, слишком грозны, чтоб расходовать их по ничтожному поводу, – провещал он, словно бы отвечая моим мыслям. – Применение их может вызвать невиданные перемены и неслыханные мятежи. Но, видно, так тому и быть. – Он воздел скипетр-чесалку. – О Край Света, в котором все начала и все концы! К тебе взываю! Я принял в себя кровь самых одаренных твоих служителей, пробуди же эту кровь, которая была доселе недвижна и глуха, в моих жилах! Силы потайные! Силы великие! Стихия пламени и стихия воды! Стихия воздуха и стихия земли! Стихия дерева и стихия металла! Стихия плоти и стихия эфира! Явите себя во всей полноте!

– Ой, что сейчас будет... – прошептал Подколодный.

Тут я была солидарна с волхвом. Брат Удо обладал властью над гораздо меньшим количеством стихий, чем ландграф, но сумел учинить такое, что не приведи Ядрена Мать. Если же все перечисленные стихии явят себя во всей полноте, случится натуральный Армагеддец в отдельно взятом замке. И Сильватрансу придется изъять из анналов Ойойкумены.

Вместе со мной. Что ж, говорила, будто у принцессы век должен быть не долог, – отвечай за базар...

Однако ничего не произошло. Ужоснах как стоял, так и остался стоять. Ни гроза не разразилась, ни земля не разверзлась, ни пламя с небес не прянуло. Даже дождь из серы не пошел. На полнокровном – во всех смыслах – лице ландграфа выразилась озадаченность.

Кажется, до меня стало доходить. Мир наш существует, потому что стихии в нем уравновешивают друг друга. А катаклизмы происходят, когда какая-нибудь одна стихия берет верх. Ужоснах, стремясь нахлебаться из источников всех стихий, волей-неволей создал патовую ситуацию.

Однако он не склонен был с этим мириться.

– Неужто все растворилось? Ну так что же! Стихии никуда не исчезли, они едины со мной – в теле моем, в мясе, в костях, в крови... Глухая кровь, приказываю тебе – пробудись! Пробудись! Пробудись! Да будет Край!

Зрелище, которое воспоследовало за этим призывом, могло поспорить со зрелищем разрушения башни. Мне показалось, что под кожей ландграфа проснулся целый клубок змей, и все они стремятся вырваться наружу. Да нет же! Тело его в одних местах надувалось, плоть выпирала, будто ее накачивали словно пузырь, в других – сминалась и проваливалась в полость. И все это перекатывалось, натягивалось, опадало в считанные мгновения. Глаза его лезли из орбит, покрываясь кровяной сеткой, кожа бугрилась.

Тут до меня дошло окончательно.

Брат Удо имел власть над стихиями, направив свои силы вовне. А фон Ужоснах только брал эти силы... принимал внутрь с передозировкой... если он действительно сумел пробудить их... а магический дар у него есть, на одних интригах он бы не приподнялся...

Я отшвырнула Голубя и успела спрятаться за парапетом. Чудовищно булькнуло, ухнуло, бабахнуло – и ошметки плоти полетели во все стороны.

Ужоснах не лгал. Он действительно владели мощными и грозными силами. И эти силы разорвали его изнутри.

На этот взрыв ответил другой. Донжон развалился окончательно. Лестница, над которой еще недавно стоял Ужоснах, а теперь залитая многосоставной кровью, рухнула.

– Трубы! Трубы! – донесся из соседней башни пронзительный вопль.

Я узнала графа Дрэкулу и предположила, что ему таки явился Край Света и он услышал мистические трубы, предвещающие Армагеддец. Но оказалось, граф имел в виду совсем другие трубы.

– Трубопровод забит! Коллектор! Мой коллектор...

Если он о том, о чем я думаю, то все предшествующее было еще цветочками. Неудобренными.

Воплям и визгам внутри замка и во дворе из-за стен ответило залихватское:

– Ай-ай-ай! Чего хочешь, забирай!

Это никак не могли быть зомби. Да и големы, как известно, немые. Разве что Халигали внес какую-то модификацию.

Я переместилась к бойнице. Так и есть. Султанская конница, не встретив сопротивления, подошла к самому замку. Всадники в кольчугах и чалмах, намотанных на островерхие шлемы, картинно гарцевали вокруг Потки, вызывая наемников на бой. Для имперских ландскнехтов это были привычные противники, и в другое время те, кто уцелел в гарнизоне Потки, ответили бы на призыв. Но сейчас им было не до схваток на саблях и копьях.

Во дворе замка шла свалка. Все дрались со всеми. Авестита, рыча, разбрасывала подвернувшихся под лапу, вмиг одичавшие создания покойного Бланко терзали стражников и друг друга, стражники отбивались, не забывая при этом обшаривать убитых. Багровое пламя пожара освещало эту картину.

– Пала, пала звезда с ушами! – вопил Голубь Подколодный. – И речет: «Отзынь!» – и травит источники вод и прочих напитков. И напрасно ищете вы убежища, напрасно вопрошаете, зачем она травит и почему она гонит. Поздно метаться! Нет убежища, сплошное убоище!

Пожалуй, заваруха получилась и впрямь покруче, чем в Доме-у-Реки. Но, в отличие от событий в Мове-сюр-Орер, к этому безобразию я не имела отношения. Ну разве что самую малость.

Ничуть не удивлюсь, если сюда сейчас подтягивается дружина боярина Бобоану. Должны были они как-то отслеживать события в Потке или нет? Разумеется, часовые там любят поспать, но появление султанской конницы на территории Сильватрансы даже такой сонный гарнизон способен заметить.

Союзники Ужоснаха из недовольной нечисти вроде явиться не должны, поскольку гонцов я съела, но кто их разберет? В горах засели колдуны, оборотни и прочие вражиторы всех мастей. Возможно, одни направятся на помощь Авестите, другие – с точностью до наоборот.

Черная тень закрыла луну, пронзила облака. А это еще что такое? Неужто обещанный горный дракон, которого так и не дождался доктор Бланко? Как его тут называют – балор, балавр?

Я решительно отказывалась в это верить. Нет, конечно, в здешних горах драконы вполне даже могут водиться. Но в моем повествовании в решающий момент дракон появлялся уже дважды. А такого наглого самоповтора природа не допустит. Или это уже традиция?

Нет, это никак не мог быть дракон. Крыльев нет, очертания не те. Я вообще не могла определить его, пока летающий объект не сделал нескольких кругов над гибнущим замком.

Я не видела последнего ступенчатого аппарата Бабы-Яги, в Дикополисе она не допустила меня к своему тайному ступодрому. Но нечто подсказывало мне, что это он и есть. Правда, обычно воздухолетчица напирала на то, что «ступа не снесет двоих». Но сейчас к обтекаемому снаряду, кружившему над замком, было прицеплено нечто вроде кузова. И как раз по причине увеличения объема летающая колесница приземлиться не могла. В Потке при нынешних обстоятельствах не находилось для нее посадочной площадки.

Сверху что-то кричали, однако шум во дворе и под стенами мешал расслышать, что именно. Я могла лишь разобрать, что кричат в два голоса, и один из них – мужской.

Это определенно был голос Гверна.

– Эй! Ко мне! Я здесь! – Я замахала руками, стараясь привлечь внимание воздухоплавателей. Кажется, это удалось. Летательный аппарат завис над стеной, и Гверн перегнулся через борт кузова, словно стараясь меня подхватить. Но я не могла до него допрыгнуть, а Баба-Яга не могла посадить здесь ступу. Тут бы в самый раз была веревка, а я ее отдала. Вот еще урок. Веревку всегда нужно носить с собой.

– ...бок! – кричала Баба-Яга, удерживая ступу.

Поначалу я не могла понять, какой такой бок она имеет в виду. Сесть боком, лезть боком? Она б еще посоветовала плыть боком!

А потом до меня дошло.

Я вытащила из кармана пресловутый клубок. Интересно, сможет ли он сыграть роль веревки? Нитка – она нитка и есть, пусть даже волшебная. Да и не доброшу я ее до ступы.

Или нужно не бросать, а...

– Цель – ступа! – скомандовала я, предварительно, на всякий случай, намотав кончик нити на руку.

И клубок сам собою взмыл в воздух. Снизу мне не было видно, кто поймал его, Баба-Яга или Гверн, но меня рвануло вверх с такой силой, что пришлось перехватить нитку, дабы руку не выбило из плечевого сустава.

Не знаю, каким образом нить выдержала мой вес, да еще вместе с сумкой и оружием. Но меня вытянули со стены, точно рыбу на леске. Гверн перетащил меня через борт кузова, а Баба-Яга ножом рассекла нитку, высвободив мою руку.

– Новая экспериментальная модель – ступа с коляской! – самодовольно объявила она.

– Ходу! – прохрипела я.

– Без тебя понимаю!

– Ничего ты не понимаешь. Сейчас здесь так рванет...

– Тогда держись!

Баба-Яга заложила вираж и полетела прочь от замка, причем против ветра. Меня бы сбило с ног, но Гверн подхватил меня и помог опуститься на дно коляски.

– На минуту оставить нельзя! – завел он свою вечную песню. – Ушел на час – и гибнут города, на месяц – вся страна взлетит на воздух...

– Ты где был? – перебила я его.

– Ну, не пиво же пил... – в голосе его послышалась обида. Он, видите ли, прилетел меня спасать, а я первым делом кинулась давать указания воздухолетчице.

Ну и что? Это я должна была, по идее, его спасать, но я ж не обижаюсь, что он обошелся без меня.

И вообще. Каким образом эти двое, недолюбливавшие друг друга, оказались здесь вместе? Да еще меньше недели спустя после того, как Баба-Яга уверяла, что понятия не имеет о местонахождении Гверна?

– Как ты меня разыскал?

– Встретил Бабу-Ягу по пути в Поволчье. Она рассказала мне, что ты направилась в Сильватрансу. И я убедил ее взять меня с собой.

– Ихнее высочество сказал – надо искать, где наибольшие безобразия творятся. Наверняка ты там, – сообщила воздухолетчица из ступы.

Еще страннее. Обычно Гверн на свой титул не напирает.

Однако ж покойный архиерарх оказался прав. Что он там говорил насчет моих талантов способствовать разрушению? Впрочем, они в Потке сами виноваты. А я только слегка помогла.

Отдышавшись, я поднялась на нога. Эта штуковина была устроена не в пример надежнее, чем бутафорская колесница ветров, в которой я путешествовала над парком в Тур-де-Форсе, и я могла перебороть свое отвращение к полетам.

– Ты как, не ранена? – спохватился Гверн.

– Я в порядке. Но если еще раз услышу слово «готично», за себя не ручаюсь.

Мы находились над рекой, а там развертывалось очередное сражение. Големы форсировали Авжеж. Они, как известно, были нержавеющие, воды не боялись, равно как и грязи. Но тяжелые – и первые штурмующие сразу пошли ко дну. Зато оставшиеся промаршировали по их головам, как по мосту. На другом берегу их поджидали зомби. Убить их было невозможно, но, не будь при них живого командира, скорее всего, железные болваны разбросали бы ходячих мертвецов и прошли бы дальше. Однако, следуя приказам Мамбуру, зомби скопом наваливались на одиночных големов и сталкивали их в воду.

Судя по брани, доносившейся из арьергарда големов, – она особенно отчетливо слышалась в несвойственной обычным боям тишине – там тоже имелся живой сопровождающий. И, судя по лексике, это никак не был отец Батискаф. Шевалье Камамбер – вот кто это был. Просто какая-то ночь встреч.

Я потянулась к сумке, пошарила в ней. Хвала богам, заветный мешочек не выпал. Но этого было явно недостаточно.

– У тебя соль есть? – обратилась я к Гверну.

– Может, тебя все-таки контузило? – встревожился он.

– Не беспокойся, соль давай!

Как человек, привычный к походной жизни, Гверн обычно таскал с собой соль в тряпочке, и этот небольшой запасец я у него реквизировала. Затем обратилась к Бабе-Яге:

– Спуститься можешь?

– А оно мне надо? – хмуро отозвалась воздухолетчица.

– Ненамного! Я ж тебя не садиться прошу!

Пока ступа снижалась, я прикинула направление ветра, и высыпала соль из мешочка и узелка. Собственно говоря, мне это тоже совсем не было надо. Но я считаю, что покойникам лучше пребывать в покое.

Уверенности в том, что простое домашнее средство подействует, у меня не было. И напрасно. Зомби, присыпанные солью, прекратили нападки на големов. Несколько мгновений они стояли неподвижно. А затем разом повернулись и побрели прочь – очевидно, в поисках ближайшего кладбища. Мамбуру, сверзшийся с плеч вожака, швырял в них цветными порошками, извлеченными из карманцев его красного одеяния, изрыгал экзотические ругательства, поминая рыбью холеру и птичий грипп, но без какого-либо эффекта.

Камамбер на противоположном берегу бранился в ответ, уязвленный тем, что враг ему изменяет, и нарушаются шевальерские правила ведения войны. Отец Батискаф увещевал его, напоминая, что затопленных големов надо доставать из воды. Их голоса перекрыл еще один звук – не взрыв, но хлюп.

– Жми на полную скорость! – завопила я.

Похоже, Дрэкуле не удалось починить трубопровод, и мне очень не хотелось, что в воздухе нас настигло содержимое коллектора.

Баба-Яга не заставила себя уговаривать. Резко рванула – я, уже зная ее манеру, сумела-таки уцепиться за борт и не шлепнуться на дно кузова – и, набрав высоту, понеслась по направлению к горам.

Никто из нас не обернулся, и я понятия не имею, уцелел ли кто в замке Злой Судьбы. Разве что Подколодный, поволчанин-золотые-руки, успел переделать свой перегонный аппарат в летательный.

– Горючего все равно не хватит! – кричала Баба-Яга сквозь свист ветра. – До Дикополиса доброшу, а там – сами как знаете!

– Ладно! – куда бы она ни направлялась из Дикополиса, у меня больше не было причин просить ее о помощи. Зато я могла с ней за оказанную помощь расплатиться. – Когда остановимся, напомни, чтоб я рассказала тебе про королевну Йадвигу... а может, и про других невест царевича.

Она ничего не ответила, но, бесспорно, зарубку в памяти сделала. Информация, которую она от меня получит, возместит трату времени, сил и горючего.

Горные вершины неуклонно приближались к нам навстречу. Теперь мне предстояло перелететь их в обратном направлении. Но, хотя скорость передвижения была теперь значительно выше, чем при полете на овце, ясно было, что перелет займет несколько часов. Выстаивать это время на ногах не было никакого смысла. Тем более что в коляске имелась скамейка.

Я села, привалясь к спинке кузова, Гверн устроился рядом. Лететь так было гораздо удобнее, чем на ковре-самолете, на драконе и, уж конечно, на овце. Определенно будущее – за этим видом транспорта.

Но меня сейчас заботило нечто иное, чем технико-магические достижения Бабы-Яги.

– Так скажи мне, дорогой супруг, каким образом ты умудрился не попасть в замок Злой Судьбы? И где ты пропадал все это время?

– Вообще-то это долгая история... – Он явно был смущен. – Но все получилось из-за тебя.

Ага, опять я во всем виновата!

Какую такую пакость собрался сообщить мне родной муж? Но уж лучше выслушать это теперь, не откладывая.

Однако Гверн, что удивительно, не был настроен ругаться и рисовать черными красками мой моральный облик.

– Когда брат Удо уволок меня с собой, мы оказались в некоем коконе меж временем и пространством. И прежде чем он протащил сей кокон на ту сторону врат, я взял его за горло. И приставил к горлу меч. А какой он ни есть маг...

– Какой ни был, – машинально поправила я.

Гверн одобрительно кивнул.

– Какой он ни был маг, этот довод на него подействовал. Я приказал ему немедля доставить меня к жене. А он не понял, о ком речь! Ты не представляешь – он не шибко обращал на тебя внимание!

– Отчего же, вполне себе представляю.

– А я как-то был не в себе, и сгоряча назвал ему твое настоящее имя. И королевство.

Это было совершенно ни к чему. Я не верю, что знание имени дает власть над носителем имени. Но если ты – свергнутая наследница престола и тебя считают умершей, светить это имя совершенно ни к чему. Поэтому я много лет никому не называла своего настоящего имени. Только для Гверна сделала исключение. Тем более что он был примерно в таком же положении, но его настоящее имя с самого начала было мне известно.

– ...вот он меня в твое родное королевство и выбросил. Аккурат вблизи королевского замка, на берегу пруда...

Я присвистнула. В этом пруду с лилиями, по официальной версии, мною же и сфабрикованной, я утопилась.

– ...в самый разгар сражения.

– Еще того не легче. Кто вторгся?

– Да никто. Там как раз шла гражданская война. Народ восстал, но у крестьян не было ни вождя, ни боевого опыта...

– Надеюсь, ты удачно скрылся от этого восстания.

Гверн тяжело вздохнул.

– Нет. Я его возглавил. В конце концов, это семейное дело...

Еще бы не семейное! Даже дважды семейное – сместивший меня узурпатор был женат на родной сестре Гверна и вместе с ней захватил королевство его родителей.

– Ну и как? Убил ты шурина?

– Нет, – произнес он с искренним сожалением. – Видишь ли, сестрица моя, дура набитая, отравила своего муженька и решила править сама. Но ничего путного у нее не получилось. Собственно, против нее народ и восстал.

– Ну, а ты?

– Я людям объяснил, что ты жива и скрываешься, а я – твой муж. И они меня поддержали.

– Знаешь, на твоем месте так поступил бы любой здравомыслящий самозванец.

– Я это тоже понял. И подумал – уж лучше это буду я...

– Предположим. И что дальше?

– Сестрица, которая до этого доказывала, что никаких братьев у нее нет и вообще она круглая сирота, как только ее взяли в плен, сразу меня признала. Слезами заливалась, маму с папой поминала, трудное детство, неизжитые комплексы... Я все же ее не казнил, а отправил в монастырь сестер Бедной Жизни Особо Строгого Устава. Потом послал гонцов за родителями и вернул им трон. На это определенное время ушло, ты уж извини, что я задержался...

– Сдается мне, что в историю ты войдешь под прозвищем Реставратор.

Он пропустил это замечание мимо ушей.

– Тебя я попытался разыскать прежним путем – через Абрамелина. Но старик не знал, где ты находишься. Он сам был обеспокоен – говорил, что в магическом поле в последнее время происходят какие-то необъяснимые всплески... Тогда я предположил, что ты можешь вернуться в Поволчье, и направился туда. По пути, в Гонории, как я уже упоминал, встретил Бабу-Ягу...

Это что же, расставшись со мной в Дикополисе, Баба-Яга направила ступу свою в Гонорию? Там поволчанским резидентом сидит, если память мне не изменяет, бывший есаул Ласкавый. Не на встречу ли с ним направилась воздухолетчица? Что ж, это мы выясним во время остановки в Дикополисе. И если Ласкавый прохлопал левые заходы королевны Йадвиги, он либо разведчик никуда негодный, либо заделался двойным агентом. Но об этом пусть у регента голова болит.

– Она вначале не хотела мне помогать, – продолжал Гверн. – Пришлось ей рассказать, что тут дело государственной важности. И она согласилась.

– Погоди-погоди! Какое еще дело государственной важности? – Мне стало не по себе. Вдруг все обретало объяснение. И то, что Баба-Яга предоставила нам транспорт, и то, что она именовала Гверна давно вроде бы утраченным титулом... – Ты что же, и меня решил на престол возвращать?

– Это не я решил. Это твои подданные так решили.

– А пошли они...

Ока прервал меня.

– Мы уже с тобой об этом говорили. Ты обижена на них за то, что тебя не поддержали, что тебе предпочли другого. Это детская ревность.

– Кто бы говорил!

– Они достаточно наказаны за свою ошибку, нахлебавшись дурного правления. Теперь тебя ждут.

Меня охватила ужасная тоска. Хотя я должка была бы радоваться. Мой рыцарь складывает королевство к моим ногам. Боги, какая пошлость! Вот если бы я сама его завоевала... Только я ни за что бы не стала этого делать. Война – специальность Гверна, у меня были другие занятия. И что я скажу народу моему, явившись перед его, народа, мутные очи? «Вот стою я перед вами, непростая баба, жизнью об стенку битая...» А потом мне покажут пустую казну, бюджет с дефицитом, закрома, поля, сады – совершенно запущенные... Нет, лучше на остров Флеш-Рояль, корабли грабить! Или, как обычно, в Поволчье. Кстати, у Бабы-Яги хранится наш с Гверном экземпляр контракта с Сомелье. А расчет по нему мы еще не получили. Поскольку освобождение отца Батискафа из застенков Потки и содействие шерамурскому десанту вполне может зачитываться как продолжение работы на Старшего Брата, надо будет обратиться в Шерамур и потребовать сумму полностью. Эти деньги могут послужить основой для восстановления бюджета... Боги, о чем я думаю!

– Я не могу... я не готова...

– Понимаю. Это большая ответственность.

– Только не надо говорить со мной по прописям из учебника для слабоумных детей! Я давно уже не дитя малое. И не юная девица. И привыкла жить так, как хочу. На что ты мне предлагаешь поменять свободу?

– Если ты не дитя, почему же говоришь и ведешь себя по-детски? Позволь спросить – где она у тебя была, эта свобода? В банке? В телохранителях? Или когда ты наставляла сопляков в академии? Сколько я тебя знаю, ты моталась по свету в поисках заработка. И служила по контракту. Вот и считай, что ты заключила очередной контракт. С государством.

Я молчала. Было холодно. Ступа с коляской неслась над горами, в ледяном воздухе вершин. Ветер пробирал до костей, ко он же унес облака, застилавшие небо. На черном своде небес дрожали и перемигивались звезды.

– Я понимаю, – тихо сказал Гверн, – расставаться с прежней жизнью трудно. Но ты ведь никогда не искала приключений. Они сами находили тебя. И еще ты говорила – век принцессы должен быть недолгим. Это правда.

Хватит быть принцессой.

Пора становиться королевой.

ПРИЛОЖЕНИЕ

Если кто-то окончательно запутался по всяческой колдовской терминологии разных времен и народов, то разобраться в ней поможет небольшой словарь.

АВЕСТИТА – королева злых духов, дьяволица.

БАЛАВР, БАЛОР – дракон.

БОКОР – колдун, владеющий умением поднимать мертвецов из могил.

ВЕНЕФИК – изготовитель зелий.

ВРАЖИТОР – чародей.

ГЕОМАНТ – гадатель по земле.

ГРИ-ГРИ – фетиш, используемый для наведения чар.

ДАНЗЕЛЬ – то же, что и йелес.

ЙЕЛЕС – «они», обобщенное название злых духов.

ЛОА – духи, вселяющиеся в людей во время радений.

ЛОАЙНИЦА – ведьма. К лоа не имеет никакого отношения.

МАТЕМАТИК – прорицатель. Кроме шуток.

МОРОЙ, МОРОЙКА – колдун, ведьма.

НЕКУРАТ – злой дух.

ПОЦЕАНА – колдовское уродование.

ПРОКОЛИЧ – вампир-оборотень.

РУСАЛИЯ – повелительница ветров.

САМОДИВА – дух смерти.

СОРТИЛЕГ, СОРТИАРИЙ – заклинатель.

СТРИГОЙ – колдун.

ТЕМПЕСТАРИЙ – вызывающий бурую.

ХУНГАН – то же, что и бокор.

ШОЛОМОНАР – колдун.

Ни один из этих терминов не является плодом авторского воображения. Однако готовить гри-гри и «порошок зомби» по рецептам, приведенным в книге, не советую – некоторые компоненты сознательно исключены.

Content

Наталья Резанова
У принцессы век недолог

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ, ГЛАМУРНАЯ ГОД СИВОЙ КОБЫЛЫ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ, ГОТИЧНАЯ ОБСТОЯТЕЛЬСТВА НЕОДОЛИМОЙ СИЛЫ

ПРИЛОЖЕНИЕ