Вернор Виндж

Ложная тревога

(рассказы)

Беги, книжный червь![1]

В пятидесятые я был ребенком, маленьким мальчиком, который умел говорить и писать лучше, чем думать, но обладал живым воображением и читал все, что мог, – все, что писали люди, которые были умнее меня. Я хотел знать будущее науки и, прежде всего, хотел знать о той революции, которая должна была вот-вот произойти в науке.

Научная фантастика представлялась мне окном в это будущее. Я хотел, чтобы межзвездные империи (ну, на худой конец, межпланетные) стали реальностью. Я жаждал суперкомпьютеров, искусственного интеллекта и фактического бессмертия. Все это казалось возможным. Если разобраться, наши технические достижения, в конечном счете, основаны на интеллекте. Если бы мы могли использовать технологии, которые усиливают (или создают) разум…

Первая история, которую я написал (а потом продал) выражала мой взгляд на эту идею. Вместо Искусственного Разума (ИР) я использовал Расширение Интеллекта (РА). Идея, казалось, лежала на поверхности. В конце концов (так я думал), что есть память, как не способность восстанавливать информацию? Почему бы не переписать память человека на жесткий диск?

Возможно, мне очень повезло, что на тот момент я слабо представлял, как работает компьютер. Не исключено, что у меня бы очень сильно поубавилосьпылу. Я бы держался подальше от научной фантастики… И уж всяко не осмелился бы рассуждать о перфокартах и циклических процессах.

Шел 1962 год. Я заканчивал высшую школу и хотел написать о первом человеке, который соединил свой разум с компьютером. Я даже полагал, что стану первым человеком, который такое напишет. В этом я, конечно, ошибался – но действительно, в те времена мало кто брался за эту тему. Я корпел над рассказом, стараясь, чтобы это соответствовало моим тогдашними представлениями о том, как пишут научную фантастику. На заднем плане я поместил всевозможные приметы времени – чтобы было интересно, даже если сюжет будет местами провисать. Дешевые термоядерные двигатели (которые работают при комнатной температуре!), свалки огромных машин и кратковременные периоды спада… На самом деле, это было продолжение рассказа Рэнделла Гаррета[2]«Чтоб мне провалиться, если это не вы», который я просто обожал. Экономический спад был позади, а от инопланетян меня тошнило.

И, конечно, должны были быть эксперименты на обезьянах – прежде чем усилителем интеллекта сможет воспользоваться главный герой.

Испытывая некоторые сомнения, я дал почитать рассказ своей маленькой сестренке (тогда ей было 10 лет). Представьте мое разочарование, когда она сообщила: «Скука страшная – кроме того места, где про шимпанзе». Какой удар… Однако в этом был свой резон. История с шимпанзе была действительно законченным фрагментом. После того, как это сделало меня знаменитым, я смог написать действительно значительную вещь – там, где героем был человек. Но в пятидесятые я был ребенком, мальчиком, который говорил и писал куда лучше, чем думал, но обладал хорошим воображением и читал все, что мог, – все, что писали люди, которые были умнее его. Я хотел знать будущее науки и, прежде всего, хотел знать о той научной революции, которая должна была вот-вот произойти.

Джону Вуду Кэмпбеллу[3]тоже понравилось «то место, где про шимпанзе». Но, в отличие от моей сестры, он с удовольствием прочитал продолжение истории Рэнделла Гаррета. И купил ее для «Аналога».

Итак… На дворе 1984 год (каким мы его себе представляли в шестидесятые), и наш герой столкнулся с очень серьезными проблемами.

* * *

Они знают, что он это сделал. Норман Симмонс[4] съежился от страха, его мозолистые черные пальцы так крепко стиснули «Тарзана, приемыша обезьян», что несколько страниц оказались порваны. Увидев, что натворил, Норман захлопнул книгу и бережно положил ее на стол. Потом, дрожа крупной дрожью, он попытался сжаться в клубок – маленький-маленький, чтобы никто не смог обнаружить. Мало-помалу он расслаблялся, тяжело дыша. Кимболл Киннингсон[5] никогда не отступил бы перед лицом опасности. Должен быть какой-то выход отсюда. Он знает несколько маршрутов, которыми можно выбраться на поверхность. Если никто его не видел…

Они начнут на него охоту. Они схватят его, и он умрет.

Внезапно он пожалел, что покинул сборные алюминиевые стены своей комнаты и школы, выкрашенные в зеленый цвет – но что поделать? Норман расстелил на полу простыню, которую снял со своей постели. Потом положил на простыню пять или шесть своих самых любимых книжек, метнулся через всю комнату к бельевому шкафу, вытащил оттуда красно-оранжевые бермуды и кинул их поверх книг и замер. Следом за бермудами полетело одеяло, потом портативная пишущая машинка, блокнот и ручка. Теперь он был готов к любым неожиданностям.

Норман туго связал края простыни и подтащил свой импровизированный саквояж к двери, открыл ее на волосок и выглянул наружу. Коридор был пуст. Норман открыл дверь шире и шагнул на грубый каменный пол туннеля, вырубленного в скале. Выволок свой завернутый в простыню груз из дверного проема. Сумка соскользнула с десятидюймового алюминиевого порожка – пол комнаты был выше уровня каменного пола коридора, – и пишущая машинка глухо брякнула. Норман опасливо огляделся. Свет в Маленькой Школе уже погасили: была суббота, и рабочий день у преподавателей закончился. Лаборатория тоже закрыта – нежданная удача, потому что обычно в такое время важный доктор Дунбан еще сидит там.

Норман осторожно обошел ближайший грузовик. Грузотранспортер «Форд», модель D-49, армейский транспорт Марк Х1Хе. Договор на разработку D-49-fl-086-1979. Первая поставка – январь 1982… ТОЛЬКО ДЛЯ СЛУЖЕБНОГО ПОЛЬЗОВАНИЯ. Несанкционированное использование материалов, предназначенных ДЛЯ СЛУЖЕБНОГО ПОЛЬЗОВАНИЯ, карается тюремным заключением сроком от десяти лет и/или штрафом на сумму от 10 тысяч долларов… Руководство по эксплуатации, глава 1… статья… Марк Х1Хе – среднескоростной транспорт, предназначенный для перевозки грузов весом до 50 тонн в ограниченном пространстве, таком, как штреки, шахты и складские помещения. Модификация «е» указывает, что роторно-поршневой двигатель Ванкеля, который первоначально устанавливался на моделях XIX, заменен термоядерной силовой установкой – генератором Бендера мощностью 500 лошадиных сил. В связи с тем, что устройство Бендера использует в качестве топлива пары воды, которые находятся в воздухе, оно является значительным усовершенствованием по сравнению с устройствами, использующими другие источники. Эта экономия, в сочетании с перфолентным программируемым автопилотом, делает Х1Хе одним из…

Норман помотал головой, пытаясь оборвать нескончаемый поток бесполезной информации, которая хлынула в его сознание. По опыту он знал, что всегда сможет вытащить сведения, которые необходимы для решения проблемы. Однако зачастую она оказывалась слишком запутанной.

Проход, куда он смотрел, был между флуоресцентными тубами 345 и 346 – считая от его комнаты. Он находился на левой стороне туннеля. Норман побежал, толкая сумку перед собой. Это было весьма неудобно, и вскоре ему пришлось перейти на шаг. Он сосредоточился на том, чтобы считать светящиеся трубы, которые свисали с потолка туннеля. Трубы заливали стены жестким белым светом, но между ними оставались легкие тени. Стены коридора густо покрывали бесчисленные завитушки, отчего они выглядели почти как древесина или мрамор, но были гораздо темнее и серовато-зеленого цвета. Норман шел, и легкие потоки свежего воздуха, истекающего из далеких генераторов, шевелили волосы у него на спине.

* * *

Наконец Норман повернулся лицом к левой стене прохода и остановился. 343… 344… 345. Те же завитки пиробола и полевого шпата, что и в остальных секциях туннеля. Сделав еще шаг, Норман остановился перед темной кнопкой, расположенной между двух лампочек. Он осторожно отмерил пять ладоней от точки, где стена уходила в пол. В этой точке он сложил ладони чашечкой и крикнул в стену:

– Почему домохозяйка подает «датскую болезнь»[6] к чаю?

– Не знаю, – отозвалась стена. – Я тут просто работаю.

Норман покопался в памяти и выловил еще один кусочек информации – один из миллиардов.

– Хорошо, разоблачи ее прежде, чем это сделает ее муж.

Ответа не последовало. Вместо этого громоздкая каменная секция бесшумно отделилась от остального массива, открыв проход в другой туннель – он шел под прямым углом к тому, в котором стоял Норман.

Он метнулся туда, потом вдруг остановился и оглянулся. Огромная дверь уже почти закрылась.

Двигаясь по новому туннелю, Норман не забывал аккуратно считать лампы. Добравшись до сорок восьмой, он снова выбрал место на стене и прокричал новую команду. Новый туннель, как и три следующих, уходил наискось и вперед. Наконец он достиг входа в шестой туннель. Здесь был выход на поверхность. Норман помедлил. Он одновременно ощущал облегчение и страх. Облегчение – потому, что больше не придется вспоминать никаких секретных кодов. Страх – оттого, что он не знал, что или кто может ждать его там, по другую сторону двери. Может быть, они притаились там, чтобы его схватить?

Норман набрал полные легкие воздуха и громко произнес:

– Осталось всего три миллиона четыреста пятьдесят шесть тысяч шестьсот двадцать восемь дней, чтобы закупиться к Рождеству.

– И что? – ответил глухой голос.

Норман знал: АНБ (Агентство Национальной Безопасности), организация анализа и моделирования криптограмм (кодов). Рапорт Номер 3 6390.201. Сверхсекретно (незаконное использование материалов с грифом «Сверхсекретно» карается смертью). «Математический анализ голосовых и электронных кодов», Мелвин М. Россетер, научно-исследовательская корпорация RAND, договор 748 970-1975. Параграф 1: рассмотрим L, матрицу размерности т на п (прямоугольная таблица из (п х т) элементов), образованных продуктом Вревика… Норман истошно завопил. Второпях он вызвал у себя не то воспоминание. Лавина информации, перекрестные ссылки, пояснительные заметки – все это ошеломляло почти так же, как в то время, когда он по тупости решил заняться физикой плазмы.

Сделав над собой усилие, он приглушил воспоминания. Но теперь отступать было поздно. Он должен как-то исхитриться и очень быстро вспомнить код.

Наконец-то.

«… И опасайтесь слякоти. Делайте покупки двести шестьдесят третьего декабря».

* * *

Огромная секция потолка опустилась на пол туннеля. Теперь Норман мог увидеть небо. Но оно было серым! Вовсе не голубым, как прошлый раз! Норман не предполагал, что пасмурный день может выглядеть так мрачно. Холодный, сырой туман проник в туннель. Норман вздрогнул, но вскарабкался по наклонной плоскости, которую образовала опустившаяся секция. Массивная дверь тут же закрылась за ним.

Воздух казался неподвижным, но влажным и промозглым. Норман огляделся. Он стоял на вершине большого каменного утеса. Почти всю местность покрывали заросли – карликовые деревца и чахлый кустарник, но то тут, то там виднелись огромные участки коренных скальных пород, ободранные ледником до зеленоватой гладкости. Каждая поверхность блестела, покрытая тонкой пленкой воды. Норман чихнул. В последний раз тут было так хорошо, так тепло… Он приподнялся на цыпочки, чтобы взглянуть на то, что находилось у подножья утеса, и увидел туман. Это было очень похоже на одно описание из «Приключений пары и тройки». Туман затопил низины, точно призрачное море, так что утесы стали напоминать скальные фьорды. Деревья, кусты и валуны как будто затаились в нем, полные загадочной угрозы.

Эта таинственность придала Норману сил. Он был отважным искателем приключений, который отправился открывать новые земли.

И еще он был зверем, на которого идет охота.

Норман нашел узенькую тропку, которую помнил очень хорошо, и пересек утес. Мокрая трава щекотала ноги, и волосы уже промокли насквозь. Его книги и пишущая машинка, должно быть, серьезно пострадали, когда он волок свой узел по выбоинам и кочкам.

Он шел к обрыву. Трава расступилась, показался выход скальной породы, который возвышался где-то на пятьдесят футов. Год за годом ветер и снег делали свою работу. От поверхности скалы откололся огромный кусок. Теперь этот валун лежал на полпути между вершиной и подножием, словно лавина небрежно швырнула его сюда вместе с мелкой галькой… если не принимать в расчет, что этот камушек весил много тонн. Туман проползал во все щели, просачивался меж валунов – казалось, склоны скалы покрыты липкой ватой.

Норман добрался до края обрыва и посмотрел вниз. Пятью футами ниже располагался карниз, около десяти дюймов шириной. Уступ вел вниз по склону. В самом его конце до основания скалы оставалось всего семь футов. Норман шагнул вперед, ухватился за край скалы одной рукой, а другой схватил узел, который лежал на земле рядом с ним. Он не представлял, насколько скользкими становятся камни в сырую погоду. Рука соскользнула, и он упал на уступ. Узел с книгами перевалился через край, но Норман удержал его. Печатная машинка ударилась о край скалы и издала громкий металлический лязг.

Он призвал всю свою сообразительность и некоторое время полз по уступу на четвереньках. Потом все-таки встал в полный рост; здесь можно было идти, но очень осторожно, чтобы не поскользнуться. Однако под конец, зазевавшись, наступил на крупный валун, который торчал прямо на пути. Миг – и узел с грохотом упал на камни. Норман поднял его и вскоре уже был у подножья.

Ближайшие предметы выступили из тумана. Здесь было еще более промозгло, чем наверху. Казалось, туман хочет забраться ему в ноздри, в рот и вытеснить изнутри все тепло. Норман постоял, потом направился туда, где в последний раз видел ангар с аэропланами – если он правильно запомнил. Теперь мокрая трава доходила до щиколоток.

Еще через сотню ярдов Норман заметил, что слева что-то темнеет. Он повернул и вскоре увидел, что это такое. Понемногу очертания легкого самолета становились все более четкими. Вскоре он мог узнать «Пайпер-Каб».[8]Четырехместный, одномоторный летательный аппарат, максимальная грузоподъемность 1200 фунтов, минимальный разбег для взлета с полным грузом 90 ярдов; максимальная скорость 250 миль в час. Крылья и фюзеляж тускло блестели. Норман подбежал к «Пайперу», вскарабкался по стойке шасси, подтянулся и влез в кабину. Свой узел он пристроил на кресле второго пилота, а потом крепко захлопнул дверцу. Ключ торчал в замке зажигания: кто-то проявил потрясающую беспечность.

Норман внимательно разглядывал панель управления маленького самолета. Страх как-то сам собой отступил, и нужные снова потекли в мозг. Автопилот находится справа, за переборкой, но он туповат, и особого разнообразия от него ждать не стоит. Можно им воспользоваться, но только если хочешь просто долететь из одной точки в другую.

Он потянулся и почувствовал, как ступни коснулись ребристой поверхности педалей. Если лечь спиной на сиденье, то можно будет одновременно достать штурвал. Конечно, тогда наблюдать за происходящим снаружи будет затруднительно, но там особо не на что смотреть.

Он должен как можно скорее пересечь границу. И этот самолет – возможно, единственное средство, которое есть у него в распоряжении.

Он повернул ключ и услышал, как топливные насосы и турбины начали вращаться. Норман покосился на приборную доску. Что теперь надо делать? Он ткнул пальцем в кнопку с надписью ЗАЖИГАНИЕ и был вознагражден громким «ф-ф-ф… паффф!» – это воспламенилось топливо в двигателе под крылом. Теперь открыть дроссельную заслонку. «Пайпер-Каб» покатился по площадке, набирая скорость, потом подпрыгнул и полетел над торфяником.

… на максимальном газе, держать штурвал прямо… пока скорость не станет выше критической (35 миль в час для «Пайпер-Каб» 1980 года)… плавно потяните штурвал на себя, будьте осторожны, следите, чтобы скорость оставалась выше… (35 – миль в час)…

Он вытянул шею, пытаясь увидеть, что происходит снаружи. Движение стало ровным. «Пайпер» в воздухе! И все бы ничего, вот только этот туман впереди… На мгновенье дымка стала реже, позволив увидеть тридцатифутовую Защитную стену, до которой оставалось каких-то пятьдесят ярдов. Надо срочно набирать высоту!

… Ни при каких обстоятельствах не прибегайте к увеличению угла атаки (набору высоты), если скорость самолета недостаточно высока…

Редко инструкции могут заменить опыт, и сейчас Норману предстоял более трудный путь – учиться на собственных ошибках. Он полностью выжал газ и с силой потянул на себя штурвал. Маленький самолет резко задрал нос, его крошечный движок взвизгнул. Скорость упала, а вместе с ней и подъемная сила крыльев. На миг «Пайпер» завис в воздухе… и пошел вниз. Реактивный двигатель жалобно взвыл, самолет клюнул носом и врезался в землю.

* * *

Представьте себе тарелку спагетти – никакого соуса, никаких тефтелей. А теперь – целую комнату спагетти. Этот ночной кошмар, похожий на клубок червей, даст вам некоторое представление об устройстве Первой Зоны Безопасности, обычно именуемой «Лабиринтом». Если продолжать в том же духе, каждая макаронина – это туннель, уходящий в толщу скальных пород. Лабиринт заполняет пространство объемом в четыре кубических мили под городами Ишпеминг и Негони, штат Мичиган, что расположены на Верхнем Полуострове. Без мощи управляемого термоядерного синтеза подобное сооружение создать было бы невозможно. Каждый туннель соединяется с несколькими другими с помощью потайных переходов, которые открывались с помощью голосовых и электронных кодов. Воистину, ни один объект во всей Солнечной системе не был защищен от проникновения шпионов так хорошо, как Первая Зона Безопасности. Комбинат «Саванна»[9], ЦРУ, советское КГБ и целая система «мозговых фабрик» могли бы действовать здесь одновременно и даже не догадываться о существовании друг друга. Фактически, в Лабиринте велась работа над тридцать одним секретным проектом – и работу всех лабораторий, отделов и военных баз координировал один единственный компьютер. Вот в чем заключался весь секрет.

– … Потому что он получил высшую оценку по всем предметам, – закончил доктор Уильям Данбар.

Генерал-лейтенант Элвин Педерсон, командующий Первой Зоной Безопасности, посмотрел поверх панели компьютера. На его лице было написано крайнее раздражение. Кроме них двоих, в камере, содержащей банк памяти Центрального Архива Правительства США – обычно его называли «Центральным Архивом» или просто «Архивом» – никого не было. Позади консоли возвышались стеллажи из стеклотекстолита. Их шеренги и ряды заполняли почти все помещение.

У основания каждого стеллажа были установлены когерентные излучатели – крошечные лазерные эмиттеры. Проникая сквозь волокна, свет преломлялся, делая заметными мельчайшие включения. По мощности этот компьютер в десятки тысяч раз превосходил самые лучшие криогенные модели. В Центральном Архиве находилась вся информация – а не только особо секретная, – которой располагали Соединенные Штаты: например, библиотеки Конгресса, которая занимала десять процентов объема памяти Архива. Тот факт, что кабинет Педерсона чаще находился здесь, чем в Штаб-квартире командования ПВО континентальной части США (Штаб-квартира тоже находилась в Лабиринте, только в другой его части), указывал, какую важную роль играет сейчас Архив. Педерсон нахмурился. Делать ему нечего, кроме как выслушивать издерганных гениев, которым приспичило почесать языком! Правда, обычно Данбар обращался к нему только тогда, когда надо было сообщить что-то важное.

– Лучше начните все сначала, доктор. Математик занервничал.

– Смотрите. Норманн никогда не проявлял интереса к школьным занятиям. Мы можем дать шимпу высокий интеллект, подключив его мозг к компьютеру. Но в плане эмоций он останется на уровне девятилетнего подростка. Норман понятлив, любопытен… и в то же время ленив. Он предпочитает читать научную фантастику, а не изучать историю. Его работы выполнены кое-как… были выполнены кое-как. Исключение – последние шесть недель. Шесть недель, в течение которых он, по сути, вообще не занимался. И в то же время демонстрировал владение полным объемом материала по учебному курсу. Знаете, на что это похоже? Как будто у него эйдетическая память на вещи, которые с ним никогда не происходили. Как будто он…

Данбар сменил тему.

– Генерал, вы знаете, сколько проблем у нас было, когда мы координировали работу компьютера и мозга обезьяны. С одной стороны, у вас африканский шимпанзе, с Другой – последняя модель оптического компьютера, который теоретически даже мощнее, чем компьютер Архива. Мы хотим, чтобы компьютер и мозг взаимодействовали так же, как взаимодействуют полушария человеческого мозга. Это означает следующее: компьютер необходимо программировать так, чтобы он работал как мозг шимпанзе. Кроме того, мы должны проводить коррекцию временных промежутков, потому что физически шимп и компьютер находятся в разных местах. В общем, вы понимаете: технически это все очень и очень непросто. В сравнении с этим программа экономического планирования кажется примитивной, как детская игрушка «Лиса и гуси», которую подгружают в «Мудрого Советчика»…

Заметив нетерпение собеседника, доктор решил не углубляться в подробности.

– В любом случае, вы помните, что нам необходимо пользоваться компьютером Архива – хотя бы для того, чтобы программировать наш компьютер. А это значит, что эти две машины оказываются связаны… – ученый внезапно подошел к сути разговора. – Если в силу несчастного случая или механического сбоя связь между Норманом и Архивом так и не прервется, шимп получит доступ ко всем архивам Соединенных Штатов.

Что бы ни занимало Педерсона, теперь это отступило на второй план.

– Если так, то у нас назревают чертовски серьезные проблемы. Но это очень и очень многое объясняет. Смотрите, – он сунул Данбару клочок бумаги, – ну вот, что-то наподобие. Архив сообщает, к каким файлам было обращение в течение последних двадцати четырех часов. На самом деле это просто трюк. Чтобы посетители увидели, какая это эффективная и полезная штука – Архив. На самом деле к нему одновременно обращается чертова уйма разных служб и… Так вот, до сих пор объем считываемой информации составлял около десяти в десятой степени бит в день. Но за последние шесть недель он подскочил до десяти в двенадцатой степени, а потом до десяти в четырнадцатой. Источник запроса мы вычислить не можем. Большинство техников считает, что это какая-то техническая неполадка. В общей сложности скачано десять в пятнадцатой степени бит – скачано непонятно кем. И это, доктор, почти весь объем информации, который содержится в Архиве. Похоже, наша обезьянка загрузила себе в голову все, что известно Соединенным Штатам.

* * *

Педерсон повернулся к диалоговой панели и ввел два вопроса. Бобина с магнитной лентой быстро прокрутилась, потом замерла. Генерал ткнул в нее пальцем.

– Здесь координаты вашей лаборатории. Я послал пару ребят, чтобы поймать вашего человекоподобного приятеля. И еще несколько человек ищут его компьютер, где бы он ни находился.

Он выжидающе посмотрел на ленту… и вдруг заметил, что на экране, выступающем над поверхностью консоли, вспыхнули слова:

«Запрашиваемые координаты в Архиве не значатся».

Педерсон бросился к консоли и снова ввел запрос, на этот раз более аккуратно. Но сообщение на экране появилось снова:

«Запрашиваемые координаты в Архиве не значатся».

Доктор склонился над консолью.

– Все верно, – хрипло произнес он, впервые поддавшись своим страхам. – Возможно, Норман подумал, что ему крепко достанется, если мы обнаружим, что он пользовался Архивом.

– Так мы и сделаем, – отрезал Педерсон.

– Но за то время, пока Норман пользуется Архивом, он мог повредить информацию. Вряд ли мы сможем добраться до туннеля, где установлен компьютер. Поэтому мы До сих пор даже предположить не могли, что он может стереть свои координаты.

Теперь, когда угроза стала очевидной, доктор Данбар выглядел абсолютно спокойным. Неумолимо и безжалостно он продолжал:

– И если Норман напуган и опасается, что его обнаружат, он постарается сделать так, чтобы Архив уведомил его, когда мы попытаемся обнаружить местоположение его компьютера. Моя лаборатория находится в паре сотен футов ниже поверхности – и, уверен, он знает, как оттуда выбраться.

Генерал мрачно кивнул.

– Похоже, шимп опережает нас на шаг, – он повернул ручку, включая внутреннюю связь, и проговорил в микрофон: – Смит, пошли пару человек в лабораторию Данбара… Да, сейчас дам координаты.

Он нажал на кнопку, бобина завертелась, разматывая ленту и отправляя послание на другой конец цепи.

– Прикажите им захватить подопытного шимпа и доставить его в Центральный архив. Только не обижайте его. И будьте осторожны – вы знаете, какой он сообразительный, – генерал отключил микрофон и повернулся к Данбару.

– Если он все еще здесь, он наш. Но если он уже выбрался наружу, я не представляю, как его остановить. Это место слишком… децентрализовано, – он подумал еще секунду, снова включил связь и начал инструктаж.

– Я свяжусь с базой ВВС «Сойер» и вызову воздушно-десантную пехоту. Больше, чем они, мы ничего не сможем делать – только наблюдать.

Прошло несколько минут. Потом тщательно замаскированный и уравновешенный кусок скалы в центре их поля зрения опустился. И взгляду генерала предстала черная фигура в оранжевых бермудах, которая выбиралась из-под земли, волоча за собой огромный белый сверток. Шимп завопил, потом двинулся прочь и исчез за гребнем утеса.

Охваченный разочарованием, Педерсон с такой силой стиснул подлокотники кресла, что суставы пальцев побелели. Хотя Первая Зона Безопасности находилась под Ишпемингом, его главные выходы находились в пятидесяти милях от базы ВВС «Сойер». Здесь же было лишь три небольших, расположенных далеко друг от друга лаза, одним из которых и воспользовался Норман. К счастью для шимпа, его «квартира» находилась неподалеку. Территория, на которой находились эти выходы, принадлежала Горно-обогатительной Службе – правительственной конторе, которой был поручен поиск более эффективных методов разработки низкосортных рудных месторождений. В сложившейся экономической ситуации это было толком никому не нужно: проблема состояла скорее в том, чтобы избавиться от уже добытой руды, нежели в том, чтобы обеспечивать рост добычи. Эта фальшивка была создана одной-единственной целью – скрыть от противника местоположение Первой Зоны Безопасности… и в то же время усложняла контроль за поверхностью.

Спикерфон на панели пронзительно взвизгнул.

– Похоже на запуск реактивного двигателя, – недоуменно произнес Данбар.

– Возможно, это он и есть, – отозвался Педерсон. – У горняков там небольшая контора – на всякий случай, – и самолетик, «Пайпер-Каб»… Может, наш шимп записался в летучие обезьяны?

– Сомневаюсь… Но если прижмет… думаю, он может попытаться.

Голос Смита прервал рассуждения доктора.

– Генерал, местные РЛС обнаружения засекли самолет, следующий на высоте пятидесяти футов. В настоящее время идет прямым курсом на периметр… – жужжание стало громче. Пилот сбрасывает скорость! И одновременно набирает высоту… восемьдесят футов, сто… Скорость потеряна!

Еще секунду жужжащий вой доносился из динамиков… и вдруг смолк.

* * *

Пишущая машинка с огромной скоростью вылетела через ветровое стекло. Норман Симмонс обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как «Галактический патруль», хлопая на ветру, точно уши спаниеля, исчезает внизу, в темной воде. Он сделал дикий рывок, промахнулся, острые края разбитого стекла больно оцарапали руки. Все, что ему удалось спасти, – это второй том «Основания»[10] и плед, который наполовину выскользнул наружу, но каким-то образом зацепился стекло. Нижний край пледа свободно свисал, не доставая пары дюймов до поверхности воды. Книги, без которых он просто не мог… на самом деле – простая сентиментальность. С тех пор, как он освоил Уловку, в книгах как таковых не было нужды. Но плед, несомненно, пригодится в холодную погоду. Поэтому Норман осторожно втащил его в кабину.

Потом он пинком открыл дверцу, высунулся наружу и осмотрелся. Нос «Пайпер-Каба» зарылся в дно мелкого пруда. Двигатель заглох, и самым громким звуком, который слышал Норман, было его собственное дыхание. Он втянул туман. Как далеко суша – в смысле, сухая земля? В нескольких ярдах над гладью воды торчали стебли каких-то болотных растений. За ними не было ничего, кроме тумана. Легкие потоки воздуха разгоняли хмарь. Туда! В следующий миг на расстоянии около тридцати ярдов он заметил темные деревья и кустарник.

Тридцать ярдов. По мерзкой, холодной воде. Губы Нормана скривились в гримасе отвращения, едва он шагнул в маслянистую жидкость. Возможно, здесь следовало бы передвигаться по воздуху, как это делал Тарзан. Некоторое время он опасливо оглядывался по сторонам в поисках плакучих ветвей или лиан. Безуспешно. Придется идти, погрузившись в воду. При мысли об этом Норман едва не завопил от отчаяния. Призрак смерти от удушья при утоплении возник в мозгу. Он представлял тварей с острыми зубами и бешеным аппетитом, которые, возможно, притаились в обманчиво спокойной воде. Пираньи, которые обдирают мясо до костей… Нет, эти рыбки живут в тропиках. Но тут может водиться что-нибудь столь же опасное. Если бы можно было хотя бы надеяться, что вода чистая, а глубина не больше, чем по щиколотку.

Дэл молча плыл мимо залитых лунным светом пальм и тускло поблескивающего песка, до которого оставалось лишь пять ярдов. Каких-то пять ярдов, ликовал он, пять ярдов до того места, где он будет свободен, где он будет среди своих. Враги никогда не смогут обнаружить то, что лишь кажется атоллом… Он не заметил легкого завихрения, не заметил, как из воды появилось кожистое щупальце. Он мог лишь отчаянно бороться, когда оно обвилось вокруг его ног. Вскоре вопли вскоре сменились бульканьем пузырей, почти заглушённых мягким шумом прибоя, и беспомощное тело исчезло в глубине, за невидимым частоколом острых зубов…

На секунду самообладание изменило Норману, и он оказался во власти воображения.

Когда он сидел в своей уютной комнате, гибель Дэла была всего лишь гибелью книжного злодея, вызывающая приятный холодок по коже. Но здесь ощущения были почти невыносимыми. Норман с опаской сунул одну ногу в воду и тут же отдернул. Потом повторил попытку. На этот раз он поставил сначала одну ногу, потом другую. Никто не тронул его, и он осторожно вошел в холодную воду. Водоросли нежно касались его ляжек. Медленно, важно ступая, Норман продолжал идти вперед, пока вода не коснулась шеи. По мере того, как он погружался в пруд, масса водорослей становилась все более плотной и теперь удерживала его вес – даже когда ноги не касались дна. Обнаружив опору, Норман почувствовал себя увереннее и направился к берегу, одной рукой пытаясь удерживать на весу плед, а другой подгребая. Он таращился по сторонам – вдруг где-то покажется щупальце или плавник? Но в пруду не было ничего, кроме водорослей.

Он уже мог довольно ясно различить деревья на берегу, а водоросли под ногами исчезли, уступив место твердому дну. Еще несколько ярдов – и Норман вздохнул с облегчением и выбрался из воды. Ноги и руки страшно чесались: оказывается, в воде обитало множество пиявок. Они были, к счастью, совсем крошечными, но пришлось задержаться, чтобы содрать кровососов со своей кожи.

Норман яростно чихнул, обследовал плед и, хотя ткань напиталась влагой, закутался в него. Только более-менее придя в себя, он понял, что слева, откуда-то из-за деревьев, доносится прерывистый гул. Такой звук издает транспортный вагон в туннеле или автомобиль, который он видел в фильме.

Продираясь сквозь кусты, Норман пошел на звук и спустя некоторое время вышел к четырехполосному асфальтированному хайвею. Каждую минуту – иногда часто, иногда реже – из тумана показывалась машина, проносилась мимо и снова исчезала.

СВЕРХСЕКРЕТНО. Несанкционированное использование сверхсекретных материалов карается смертью. Ему надо попасть в Канаду – или его убьют, в этом можно не сомневаться. Он знает миллионы, миллиарды вещей, которые носят пометку «СВЕРХСЕКРЕТНО». По большей части в них невозможно разобраться. Остальные – обычно что-то скучное. Очень малый процент составляют интересные вещи, вроде историй о приключениях. И еще есть ужасные, леденящие кровь непридуманные истории. Но все они помечены «СВЕРХСЕКРЕТНО». И, само собой, никто не давал ему санкций на то, чтобы это узнать. Если бы только знать заранее, к чему приведет желание Запомнить Все! Казалось, это так легко, так полезно… но подарок оказался смертельно опасным, и возвратить его уже невозможно.

Теперь, после того, как самолет разбился, надо найти какой-то другой способ попасть в Канаду. Может быть, одна из этих машин доставит его куда-нибудь, где повезет больше.

В силу ряда причин, эта идея не вызывала никаких тревожных воспоминаний. Вообще-то, говорящие шимпанзе в США встречаются нечасто, но Норман пребывал по этому поводу в блаженном неведении. Поэтому он спустился к хайвею, встал на обочине и, следуя традициям автостопщиков, описанным в книге «Двое на дороге», поднял большой палец.

* * *

Три минуты спустя Норману пришлось поплотнее закутаться в плед: от холода у него начали стучать зубы. Тут вдалеке послышался шум приближающегося грузовика, и Норман пристально посмотрел туда, откуда доносился звук. Еще через пятнадцать минут шеститонный грузовоз вынырнул из тумана и с грохотом помчался прямо на него. Норман бешено запрыгал на обочине, размахивая руками и вереща. Плед делал его похожим на маленького америнда[11], который исполняет неистовую ритуальную пляску, призывая дождь. Огромный грузовик мчался со скоростью около тридцати пяти миль в час. Когда между ними оставалось сорок с небольшим ярдов, водитель ударил по тормозам, и неповоротливый «роллагон»[12] съехал на обочину.

Не помня себя от счастья, Норман подбежал к кабине. Он не обратил внимания на то, какими неухоженными выглядят краны для погрузки руды, торчащие над правым бортом, на то, что кабина облезла и покрыта щербинами, и на то, что ванкелевский роторный двигатель хрипит и посвистывает, точно страдает одышкой – все признаки того, что машина скоро развалится и непонятно, как она ездит последние четыре года.

Он остановился напротив двери и встретил взгляд пары налитых кровью глаз, которые бесстыдно разглядывали его из зарослей трехдневной щетины.

– Ты к… это еще что такое?

Водитель пребывал точно в таком же состоянии, как и его машина.

Меня зовут Норман… Джонс.

Норман решил придумать себе псевдоним. И прикинуться глупым, потому что большинство шимпов туго соображают и толком не умеют говорить – потому что им, в отличие от него самого, не делали никаких специальных операций. Правда, в ходе одной из них Норман получил искусственный блок, который не давал ему, несмотря на память и сообразительность, осознать собственную уникальность.

– Я хочу попасть, – он покопался в памяти, – в Маркетт[13].

Водитель прищурился и наклонил голову сначала в одну сторону, потом в другую, словно хотел получше рассмотреть Нормана.

– Слушай, но ты же мартышка.

– Нет, – Норман гордо выпрямился, забыв о своем решении. – Я шимпанзе.

– Говорящая мартышка, – буркнул водитель, обращаясь в первую очередь к самому себе. – Ты можешь стоить ку… Как ты сказал – Маркетт? Лады, залезай. Этот гроб как раз туда едет.

Норман вскарабкался по лесенке и оказался в теплых недрах кабины.

– О, премного благодарен.

Водитель рудовоза начал разгонять свою машину. Хайвей был прорублен среди зеленоватых скал, но то и дело поворачивал и поднимался на склоны холмов.

Водителя потянуло на откровенность.

– Ты, наверно, ждешь не дождешься, когда путешествие закончится. Так вот, не жди. Это моя последняя ходка, имей в виду. Пошли они все – рудовозы и наше гребаное правительство со своей программой общественных работ. Я знаю пару выходов на черный рынок термояда – сечешь? Открою свою собственную линию. И никому даже не догадается, откуда я беру горючку, – он свернул, чтобы уйти от естественной границы зеленых скал, которые торчали из тумана, и наконец-то решил, что пора включить противотуманные фары. Его ум снова устремился в направлении перспективы будущих успехов, но по другой дороге. – Слышь, Мартышка, любишь поболтать? Ты можешь принести мне кучу бабок. Вот представь: «Джим Трэли и его говорящая мартышка». Круто звучит, а?

Поначалу Норман решил, что слушает пьяного. Манеры у него были почти такие же, как у оруженосца главного злодея из «Нравов морга». У Нормана не было ни малейшего желания работать «говорящей мартышкой» у кого-то вроде Трэли – он только что вспомнил одно описание из «Списков Общественной Безопасности». Там подобное описание соответствовало типу людей «неуравновешенных, малообеспеченных, в состоянии разочарования склонных к насилию».

Грузовик двигался все медленнее: Водитель потянулся через сиденье и схватил Нормана за пурпурные помочи, которые поддерживали его оранжевые шорты. Взрослый шимпанзе ростом не уступает человеку, но водитель весил около трехсот футов, и Норман испуганно засопел.

– Ночуешь здесь, понял? – рявкнул Трэли ему в лицо, и шимпанзе едва не задохнулся от запаха перегара. Водитель переместил свою пятерню на загривок Нормана, и грузовик снова набрал прежнюю скорость.

* * *

– … Упал в мелкий водоем прямо за периметром, сэр, – молодой армейский капитан поднес к камере книгу. – Этот экземпляр Азимова – все, что осталось в кабине, но мы выловили еще несколько книг и пишущую машинку. Там глубина всего пять футов, сэр.

– А куда делся шим… пилот? – спросил Педерсон.

– Пилот, сэр? – капитан знал, кого ищут на самом деле, но генералу надо было подыграть. – У нас есть человек, служит в войсках особого назначения, профессиональный следопыт, сэр. Он говорит, что пилот покинул кабину и выбрался на берег. Оттуда пилот пошел через кусты к старой дороге Ишпенинг-Маркетт. Он почти уверен, что… м-м-м… пилот отправится в Маркетт автостопом.

Капитан и представить себе не мог, как удивился лейтенант войск особого назначения, когда увидел следы пилота.

– … Возможно, он покинул территорию около получаса назад, сэр.

– Очень хорошо, капитан. Установите оцепление вокруг самолета. Если услышите шум, скажите, что горняки вызвали вас для охраны самолета, который потерпел крушение. Выгребите из кабины все, что можете, возвращайтесь в Сойер и пошлите это сюда, в Архив.

– Слушаюсь, сэр.

Петерсон отключил связь и начал отправку детального инструктажа референту своего начальника – в дополнение к основному циркуляру. Наконец он снова повернулся к Данбару.

– Недолго вашему шимпу осталось нас опережать. Я собираюсь бросить на его поиски все силы Верхнего Полуострова и особый упор сделать на Маркетт. Если я получу разрешение на проведение кое-каких маневров – считайте, что нам крупно повезло. Скорее всего, нам понадобится масса времени только на то, чтобы выбить разрешение на полеты над городом.

– И теперь у нас очень мало времени, чтобы обсуждать, каким образом поймать этого Нормана Симмонса. Даже меньше, чем на то, чтобы передать ему инициативу и судорожно реагировать.

– Прежде всего, вы может прервать связь между Архивом и компьютером Нормана, – быстро произнес Данбар.

Педерсон хмыкнул.

– Недурно. Это входило в указания, которые я дал Смиту. Если я правильно понял, два компьютера соединены простым медным кабелем. Это часть главной кабельной сети, которая проведена под обшивкой во всей системе туннелей. Вся операция сводится к тому, чтобы перекусить кабель в том месте, где он входит в помещение Архива.

Генерал на секунду смолк.

– Сейчас наша задача – поймать шимпа или выяснить, где его компьютер… а лучше – и то, и другое. Пока мы сидим тут, в подземелье, с обезьяной мы ничего сделать не можем. Но вот что касается компьютера… Норман Симмонс постоянно с ним связывается. Мы можем проследить эти эманации?

Данбар моргнул.

– Вам лучше знать, генерал. Войска связи пользуются результатами наших экспериментов, чтобы попытаться выработать – цитирую – «принципиально новое представление о коммуникации». Точка, конец цитаты. Они полностью оплатили оборудование для связи – даже те штуки, которые вживили Норману. И штуки эти устроены так, что никто толком не понимает, как они работают. Что бы это ни было, оно проходит почти сквозь все, скорость у него меньше световой, и оно позволяет передавать несколько миллиардов бит в секунду. Возможно, это даже экстрасенсорика… если то, что я читал о телепатии, – правда.

Генерал тупо посмотрел на него.

– Я признаю «новую концепцию», о которой вы говорите. Я никогда не имел дела с нейтри… этой технологией, которую вы изучаете в своем проекте. Но чтоб вы знали: у нас есть только один способ проходить сквозь твердую породу, как сквозь вакуум. К сожалению, с теми устройствами, которые сейчас есть в нашем распоряжении, нет способа осуществлять подобную передачу в определенном направлении. Думаю, будь у нас достаточно времени, мы могли бы попробовать его засечь. Но это на самый худой конец.

Теперь роль глупого советчика перешла к Данбару.

– Может быть, если обыскать все туннели, мы сможем найти…

Педерсон скривился.

– Билл, ты тут уже скоро три года. Неужели ты до сих пор не понял, какая это сложная штука – Лабиринт? Тысячи туннелей, переплетенных между собой в объеме нескольких кубических миль. Это просто непосильная задача искать что-то вслепую. К тому же чертежи существуют только в одном экземпляре, – он провел большим пальцем по фиберглассовой стойке. – Даже для того, чтобы просто обойти Лабиринт, нам придется выписать распоряжение, чтобы прислали транспорт. Если бы мы не поселили шимпа так близко к поверхности, у нас была бы возможность перехватить его на полпути. Мистеру Норману пришлось бы изрядно побродить по Лабиринту, даже если он знает, какие проходы ведут наружу.

– Примерно дважды в день я езжу в Штаб-квартиру ПВО, – продолжал он. – Это занимает около часа, а впечатлений, как от полета на «тарзанке». Были когда-нибудь на карнавале, доктор? Так вот, до Штаб-квартиры где-то сотня ярдов от того места, где мы сидим. А может быть, и две мили – в любом направлении. Если разобраться, я даже толком не знаю, где именно мы сейчас находимся… Но зато, – он позволил себе лукаво улыбнуться, – ни russkie[14], ни ракетчики этого тоже не знают. Прошу прощения, доктор, но поиски могут занять не один год. Может быть, тогда мы чисто случайно найдем этот компьютер.

И Данбар понял, что Педерсон прав. Это была генеральная политика Первой Зоны Безопасности – рассеять экспериментальные базы и всевозможные установки по всему Лабиринту. Что уж говорить о компьютере Нормана. Благодаря собственным источникам эта штука может работать автономно.

Ученый помнил этот странный предмет, который покоился в пустом туннеле, подобно гигантской драгоценности… Где? Это где-то в совершенно другой стороне относительно местонахождения Архива. Компьютер Нормана действительно напоминал ограненный драгоценный камень, хотя такая форма была продиктована скорее функциональной необходимостью, нежели стремлением к красоте. Данбар помнил многоцветные блики, которые плясали на поверхностях этих граней. Глубже можно было заметить неопределенные проблески, изысканные переливы преломленного света – там, где прожилки и пузырьки микрокомпонентов, впаянных в стекло, соединялись в таинственные мерцающие структуры, которые словно предвещали что-то радостное незрелому разуму, которым тогда обладал Норман Симмонс.

Вот каким был объект, который они должны найти.

* * *

Данбар вырвал себя из грез. Сейчас у него другая задача.

– В самом деле, генерал. Я не понимаю, почему ситуация представляется вам такой безнадежной. Норман не собирается продавать наши секреты красным. Он столь же лоялен, как любой человеческий ребенок. Он даже более надежен, чем большинство взрослых, потому что не может с такой легкостью обосновать для себя идею неблагонадежности. К тому же вы знаете: в конце концов мы все равно собирались дать ему доступ к большим массивам данных. Цель проекта как такового – оценить, можно ли искусственно наделить человека энциклопедической эрудицией. Он увидел, для чего нужна информация, насколько легче просто черпать знания, нежели учиться. И сам сделал так, чтобы эксперимент перешел в следующую фазу. И не надо его за это наказывать, не надо унижать его, причинять ему боль. Никто не виноват, что ситуация так сложилась.

Петерсон в ответ только фыркнул.

– Конечно, никто не виноват. Но в том то вся и соль! Когда некого винить, это означает, что ситуация полностью вышла из-под контроля. Что до меня, весь этот проект вышел из-под контроля людей, и контролировал его кто-то другой. Что у нас есть? Подопытное животное, шимпанзе, которое перехватило инициативу у правительства Соединенных Штатов. Только не смейтесь, или я буду вынужден… – угрожающий жест. – Ваш шимпанзе не просто научился пользоваться информацией. Он стал умнее, чем раньше. И на что будет похож человек, который окажется на его месте?

Сделав усилие, Педерсон заставил себя успокоиться.

– Ладно, не берите в голову. Это очень важно – найти Нормана. Потому что он, кажется, единственный, кто… м-м-м… кто знает, где находится его собственный мозг. Так что давайте займемся делом. Чего мы можем от него ожидать? Насколько ему легко коррелировать воспоминания?

Данбар задумался.

– Полагаю, самой точной будет аналогия с процессом, который происходит в нормальном сознании: это эйдетическая память[15]. Огромный объем эйдетической памяти. Как я себе это представляю: сначала к любой информации, которую он запрашивал, примешивалась масса шумовой. Все, что он видел, порождало лавину связанных воспоминаний. Наверно, когда его подсознание в этом попрактиковалось, он научился вспоминать только то, что непосредственно относится к проблеме. Скажем, он увидел машину, решил узнать, какого она года, и спросил. Подсознание Норманна перерывает собственную копию Архива – с очень большой скоростью – и через десятую долю секунды он «вспомнит» и получит ответ на свой вопрос. Однако если по какой-то причине Норман внезапно обнаружит, что перед ним дифференциальное уравнение, он окажется в весьма затруднительном положении. Потому что он не понимает, что за информацию ему предоставили. И ему придется перелопатить массу дополнительной информации, которую каждый ребенок получает в высшей школе, на уроках математики. Но он сможет сделать это куда быстрее, чем любой ребенок, – благодаря легкости, с которой может выдергивать нужные цитаты из самых разных текстов. Я представляю, с какой легкостью он считает: для того, чтобы изучить алгебру, ему хватит пары часов.

– Иными словами, чем дольше он сохраняет доступ к информации, тем опаснее становится.

– Хм-м… да. Однако и у нас есть свои козыри. Во-первых, снаружи, скорее всего, холодно и сыро – Норман к такому не привык. Через несколько часов он будет совсем никакой. Во-вторых, если он заберется достаточно далеко от Первой Зоны Безопасности, он утратит способность связно Мыслить. Правда, сам Норман этого не знает – разве что специально начнет копать в этом направлении. Но если он окажется дальше, чем в пятнадцати милях от базы, он превратится в слабоумного. Сознание Нормана поддерживается хрупким балансом между работой его собственного органического мозга и неизвестно где спрятанного компьютера. Координация этой совместной работы – процесс настолько же деликатный, как в нервных путях человеческого мозга. В секунду по каналу связи между ними проходит больше миллиарда бит информации. Если Норман окажется дальше некоторой точки, разрыв во времени окажется слишком велик, чтобы эта координация стала возможна. Все равно как радиосвязь с космическим кораблем: на определенном расстоянии становится трудно или вообще невозможно поддерживать осмысленный диалог. Как только Норман удалится на некоторое расстояние, он уже не сможет мыслить связно…

Данбар осекся: казалось, он был потрясен мыслью, которая только что посетила его.

– Подождите. Я вижу еще одну причину, по которой ситуация оказывается весьма щекотливой. А если Норман попадет в руки иностранным шпионам? Это будет величайший успех шпионажа в истории человечества.

По губам Педерсона скользнула мимолетная улыбка.

– О, у вас начинают открываться глаза. Да, кое-какие данные, если они попадут в руки не тем людям, позволят уничтожить все, что есть на Земле. Ну, некоторые, возможно – только Соединенные Штаты. К счастью, я почти уверен: поскольку красные снова переживают период разрухи, им пришлось если не свернуть свою деятельность за океаном, то свести ее почти к нулю. Насколько я помню, в Мичигане всего один их агент – ну, может быть, двое. Возблагодарим же Бога за эту маленькую милость.

* * *

Борис Кученко почесал затылок. Вид у него был жалкий. Еще несколько минут назад он радостно предвкушал, как получит свое еженедельное пособие по безработице и проведет первую половину дня, выдергивая статьи из «Дайджеста Вооруженных сил НАТО», чтобы послать их в Москву. А сейчас этот плешивый болван расхаживает тут как царь и вот-вот все испортит. Кученко повернулся к своему противнику и попытался сделать хорошую мину при плохой игре.

– Простите, товарищ, но у меня приказ. Как дипломатический представитель Советского Союза на Верхнем полуос…

Тот презрительно фыркнул.

– Скажете тоже – «дипломатический представитель»! Вам это и в голову не приходило, Кученко, но вы – нуль без палочки, тупая марионетка! Советские разведслужбы вбили вам в голову, что СССР развернула мощную шпионскую деятельность. Да будь у меня пара хороших агентов в Маркетте, я не стал бы связываться с такими идиотами, как вы.

Иван Слив был шпионом от бога – если так можно сказать о русском шпионе. За неприметной внешностью человека средних лет скрывался блестящий ум. Слив говорил на пяти языках и превосходно разбирался в технике, географии и истории – настоящей истории, а не американских заказных сказочках. Он мог с блеском поддержать разговор на светском рауте за коктейлем и с тем же успехом совершить политическое убийство. Слив был единственным, кто действительно занимался шпионажем на крайне важном в военном отношении Верхнем полуострове. Он и еще несколько талантливых агентов сосредоточили свои усилия на том, чтобы собрать информацию о базе Сойер и непонятном объекте под названием «Первая Зона Безопасности».

Создание Бендером термоядерного двигателя привело к экономической депрессии мирового масштаба, и бюрократическая система России достойно встретила этот вызов, продемонстрировав ударопрочность, которой не позавидовал бы и размоченный сухарик. Советская экономика развалилась, причем ситуация оказалась куда более плачевной, чем в большинстве крупных стран. В то время как Соединенные Штаты почти оправились от упадка, вызванного неограниченным доступом к источнику энергии, контрреволюционные армии подошли к Москве с запада… и с востока тоже. Лишь пять из десяти баз межконтинентальных баллистических ракет осталось в руках Партии. Однако в одном «товарищи» проявили сообразительность. Если вы не можете одолеть врага грубой силой, вы можете победить его хитростью. Во-первых, спутники-шпионы стали действовать куда активнее; во-вторых в пещерах под Уралом начал разрабатываться некий секретный проект. Об этом проекте Слив старался не думать вообще – он был одним из немногих посвященных, и это знание должно было оставаться при нем. Слив пристально посмотрел на Кученко.

– Слушай, ты, жирный болван. Объясняю тебе последний раз, и по возможности односложно. Я только что получил новость с Сойера. Проект, с которым штатники так носились, накрылся. Подопытная свинка – или над кем там они ставили эксперименты – сбежала из подземного лабиринта, и теперь ее ловит добрая половина всех солдат на Полуострове. Они думают, что она в Маркетте.

Кученко побледнел.

– Исследование биологического оружия? Товарищ, это могло быть… – при одной мысли о такой возможности толстяку становилось дурно. Слив выругался.

– Нет, нет, нет! Военным приказано поймать животное, а не уничтожить. Мы – просто сотрудники посольства, которые случайно оказались в Маркетте, и у нас есть шанс пройти сквозь кордоны – а город оцепят, можете не сомневаться. Мы минуем их и… – он смолк и напряженно прислушался к жужжанию, которое становилось все громче на протяжении последних минут. Потом быстро пересек комнатушку и распахнул окно. Рама угрожающе скрипнула. Холодный воздух, казалось, не ворвался, а медленно втек в комнату. Под окном плескалось озеро, волны шлепали о сваи огромного механизированного пирса, в котором волей случая разместилась их штаб-квартира. Слив ткнул пальцем в небо.

– Видишь? – рявкнул он. Кученко выглядел совсем жалко. – Штатники подняли авиацию. Самолеты, наверно, уже пять минут крутятся над городом. Пора в дорогу, приятель!

– На самом деле, – начал он, – я не уверен, что это правильно, товарищ. Мы…

* * *

Туман рассеялся, осталась только мелкая морось. Джим Трэли вел свой рудовоз через Маркетт в направлении береговой линии. Водитель был пьян в хлам, но его рука по-прежнему крепко сжимала загривок Нормана. Рудовоз свернул на другую улицу, и Норман впервые в жизни увидел Верхнее Озеро. Каким оно было серым и холодным! Казалось, что за волнорезами его поверхность соединяется с угрюмым небом. Рудовоз снова завернул. Теперь они ехали параллельно берегу, вдоль ряда погрузочных пирсов. Несмотря на широкие, как у катка, колеса, машина то и дело подскакивала на выбоинах: состояние дорожного покрытия не соответствовало никаким стандартам. Дождевая вода скапливалась в этих ямах, и машину время от времени обдавало брызгами. Трэли, очевидно, хорошо представлял, куда надо ехать. Вскоре он сбросил скорость и припарковал рудовоз возле тротуара.

Затем он распахнул дверцу и вылез наружу, таща за собой Нормана. Каким-то чудом шимпанзе удержал равновесие и не приземлился на собственную макушку. Трэли совсем развезло, и он бормотал без умолку:

– Пс… следний раз вожу это ведро… Пусть сами возят свое хозяйство… Скатертью д… дорожка… – он пнул колесо. – Только пог… дите, прихвачу несколько «бендеров»… И вы у меня п… пляшете.

Он подтолкнул Нормана и направился через улицу.

На берегу было почти безлюдно. Трэли направлялся к единственному в округе заведению, которое по какой-то причине работало. Заведение называлось «таверной», но на деле было баром и выглядело плачевно. «Алюминиевые» наличники на двери давно покрылись ржавчиной, а ячейка памяти проектора страдала приступами амнезии, в результате чего надпись, которая высвечивалась в воздухе над входом, выглядела следующим образом:

ТАвер на «П яная СосИска»

Трэли ввалился в бар и втащил за собой Нормана. Не исключено, что в былые времена внутреннее помещение было ярко освещено, однако сейчас работали только два или три светильника, и те в дальнем углу. Трэли подтолкнул шимпа вперед: ему не терпелось продемонстрировать всем свою «говорящую мартышку». Однако, демонстрировать было некому. Никто не сидел за столиками, хотя на некоторых красовались мокрые кольца, которые оставляют кружки пива. В глубине помещения бармен вел оживленную дискуссию с четырьмя или пятью посетителями.

– А где все? – Трэли был удивлен.

В этот момент бармен заметил его.

– О, Джимми! Только что по телеку показывали президента Лэнгли[16]. Знаешь, что он сказал? Правительство решило, что теперь каждому разрешено купить столько «бендеров», сколько душа пожелает. Можешь прямо сейчас пойти и купить. Двадцать пять баксов. Как только наши услышали, сразу задали вопрос: а чего ради они, собственно, просиживают штаны в баре, когда можно получить работу, а то и завести собственное дело. Так что у меня в кассе пусто. Но я не переживаю. Я знаю, где можно купить несколько старых вертушек. Воткну на каждую по «бендеру» и буду катать туристов. «Увидеть Полуостров с Доном Залевски», – и бармен подмигнул.

У Трэли отвисла челюсть. Он даже забыл о Нормане.

– Ты серьезно? Значит, никаких «черных рынков»? Можно будет покупать «ядерные коробки» где угодно?

Один из посетителей, коротышка с большим крючковатым носом и лысиной, похожей на тонзуру, повернулся к Трэли.

– Зачем нужен черный рынок, если вы можете купить вещь всего за двадцать пять долларов? Вы только посмотрите, как Трэли разочарован. Теперь можешь сделать то, чем всегда похвалялся: иди и откопай несколько «ядерных чемоданчиков». И сделай на этом деньги.

И коротышка снова принял прежнее положение.

– Мы теперь все по гроб жизни обязаны президенту, – продолжал он, – за его отношение к физике и экономике. Потому что «бендеровский ящик» мог уничтожить нашу нацию. Вместо этого мы пережили небольшой спад – а что теперь? С тех пор, как изобрели эту штуку, прошло три года, у нас тишь да гладь, и каждый может купить столько агрегатов, сколько душе угодно.

Его перебили.

– У тебя явно не все дома, приятель. Правительство закрыло большинство шахт, а нефтяные компании получили рынок по производству пластиков. Мы тут должны добывать руду тоннами, чтобы не умереть от голода. А с этими «экономическими мерами» этим все и закончится. Если правительство позволит нам покупать столько «бендеров», сколько мы захотим, тут же начнется свободная конкуренция, и все будут рвать друг другу глотки.

Судя по насмешливым репликам других, это было мнение меньшинства. Какой-то еврейчик оставил свой стакан с пивом на стойку и повернулся к оппоненту.

– А ты знаешь, что происходит там, где никто не вмешивается?

Он не стал дожидаться ответа.

– Каждый пойдет и купит себе термоящик. И не все конторы, что есть в Штатах, обанкротятся, потому что тем, кто покупает термоящики и электромоторы, надо-таки покупать и другие товары, а не только еду. Вот вы говорите – «упадок». Вы говорите «мы будем жить как в джунглях». Нет, будет подъем, только очень плавный, – похоже, он цитировал какую-то статью. – Сейчас мы встали на ноги. Нам нужно топливо. Эти бадейки для руды на берегу могут летать и по воздуху, и в космосе, и мы можем добывать соль из воды, и…

– О, ты просто повторяешь за Лэнгли, вот и все.

– Возможно, но это правильные слова, – еврейчик понял, что у него есть еще один аргумент. – И теперь нам не нужны никакие общественные работы.

– Да, да, никаких общественных работ, – вставил Трэли. Он чувствовал разочарование. – Они вообще были никому не нужны, кроме самого Лэнгли с его завиральными идеями. Мой старик говорил то же самое про Рузвельта.

Так бывает всегда: недовольных несть числа, но все заканчивается разговорами.

* * *

Норману было что возразить. Разговор настолько увлек его, что он забыл, в каком угрожающем положении находится. Еще в Первой Безопасной он получил кое-какие знания по экономике, в рамках курса обучения – и, само собой, помнил многое из того, чему его не учили. Он решил внести свой вклад в беседу, тем более что Трэли как раз выпустил его холку. Шимпанзе легко освободился и прыгнул на стойку.

– Знаете, этот человек, – он ткнул пальцем в еврейчика, – абсолютно прав. Использование администрацией автоматических стабилизаторов[17] и дискреционных мер[18] приведут к тотальной катастро…

– А это что такое, Джимми? – бармен, который до сих пор просто с заинтересованным видом слушал разговор, нарушил молчание.

– Это как раз то, о чем я хотел вам сказать, парни. Я подобрал эту мартышку недалеко от Ишпенинга. Он как попугай, только лучше. Вы его только послушайте. Думаю, он стоит охрененных бабок.

– Тогда можешь открывать свое дело, Джимми.

Трэли передернул плечами.

– Ну, так о чем и речь.

– Он не как попугай, – заметил еврейчик. – Эта обе-зьяна-таки говорит по-настоящему. Он разумный, как мы с вами.

Пожалуй, придется кому-то довериться.

– Да, я разумный, разумный! И мне нужно в Канаду. Иначе…

Дверь таверны «Пьяная сосиска» натужно скрипнула, и молодой человек в коричневой робе, приоткрыв ее, заглянул внутрь.

– Эй, Эд, ребята! Там над заливом вертушки так и носятся, и вояк повсюду тьма-тьмущая. Непохоже на обычные учения, – он выпалил это так, словно только что пробежал несколько кварталов.

– Слышал? – подхватил Еврейчик. Слова молодого человека вызвали у него самый живой интерес. Даже бармен, казалось, собрался покинуть свое место. Норман вздрогнул. Это за ним. Они уже совсем близко. Он спрыгнул со стойки и бросился к полуоткрытой двери, прямо на колени к вновь прибывшему. Тот уже успел заметить шимпа и непроизвольным движением сгреб его в охапку. Однако Норман выскользнул из его объятий и припустил вниз по улице. Удирая, он слышал, как Трэли спорит с молодым человеком о том, кто позволил «говорящей мартышке» сбежать.

Свой плед он бросил, когда прыгнул на стойку. Теперь ледяная морось заставила его пожалеть об этой потере. Скоро Норман снова промерз до костей. Вода текла по плечам и ляжкам – она скапливалась среди разломанных и вывороченных тротуарных панелей, по которым он бежал. Все магазины и лавочки на улице были закрыты, окна и двери заколочены. Некоторые владельцы, вероятно, покинули их, будучи с столь подавленном состоянии, что даже не потрудились убрать тенты. Норман остановился под одним из них, чтобы отдышаться и обсохнуть.

Норман огляделся, ожидая увидеть воздушных десантников, но в небе не было ни самолетов, ни парашютистов – по крайней мере, в поле его зрения. Потом осмотрел тент, под которым стоял. За несколько лет зеленая пластиковая попеременно подвергалась разрушительному воздействию солнца и дождя. Это был дешевый– пластик: местами он прохудился, и через огромные дыры виднелось серое небо. Тут Нормана осенило. Он вышел из-под тента, разбежался, подпрыгнул и уцепился за проржавевший каркас. Тент провис еще сильнее, но выдержал. Норман подтянулся, ненадолго задержался на пластиковой поверхности, а потом влез на подоконник квартиры, которая находилась на втором этаже.

Он огляделся, но увидел только старую кровать и платяной шкаф с одинокой вешалкой. Тогда Норман ухватился за карниз над окном и подтянулся. Почти как Тарзан (обычно Норман был склонен ассоциировать себя именно с Тарзаном, а не с кем-нибудь из человекоподобных прихлебателей «короля джунглей»). Он поймал карниз пальцами ног, выпрямился и смог достать край плоской крыши. Еще несколько рывков – и он лежал на ровном слое битума и гравия, который часто используют в качестве кровельного материала. Там, где битум выкрошился, кто-то побрызгал пластитом, но времени прошло слишком много, и «строительный чудо-материал» тоже пришел в негодность.

На крыше обзор был явно недостаточным. Однако в пятидесяти футах, на крыше другого здания, Норман обнаружил черную конструкцию, похожую на гигантского паука – радиовышку. Вышка хорошо сохранилась; вероятно, на ней размещался правительственный навигационный радиомаяк. Яростно чихнув несколько раз, Норман осторожно пополз через крышу в направлении вышки. Здания разделял проулок в два фута шириной, и преодолеть это препятствие не составило труда.

Норман достиг основания башни. Ее черные пластмассовые секции поблескивали в унылом свете дня, словно мерцали намазанные ваксой. Подобно многим подобным сооружениям восьмидесятых годов, она была изготовлена в соответствии с распоряжением Управления Нефтехимическим Производством, то есть из материалов, изготовленных из отходов нефтяной и угольной промышленности. Это Норман хорошо помнил. В любом случае, хитросплетения этой конструкции обеспечат неплохую маскировку. Норман устроился среди балок и стал смотреть на Маркетт.

* * *

Их были сотни! Далеко внизу по улицам двигались крошечные фигурки в зеленой форме войск общего назначения, осматривая каждое здание. Выше, в небе, висели транспортно-десантные вертолеты и «воздушные танки». Еще несколько «танков», двигаясь по трудноописуемой замкнутой кривой, явно осматривали город и залив. Норман опознал боевой порядок: один из стандартных, «обнаружить и окружить противника». Он посмотрел в небо над собой, уже догадываясь, что там увидит. Каждые несколько секунд из серой пустоты появлялась очередная копия Бака Роджерса[19]. Преодолев пять тысяч футов в свободном падении, всего в двух-трех сотнях футов над городом, десантники запускали свои портативные реактивные двигатели. Уже около двадцати «роджерсов» пересекали небо по различным траекториям.

Шимпанзе склонил голову набок, пытаясь получше разглядеть ближайшего десантника. Казалось, воздух под ногами солдата и у него за спиной дрожит, размывая изображение. Лишь это да чуть слышное завывание – вот и все признаки того, что из теплоэлемента, который подпитывался силовой установкой Бендера, спрятанной в ранце десантника, вырывается струя раскаленного воздуха. Плечи «роджерса» казались перекошенными. При более внимательном рассмотрении Норман понял причину: разведывательная камера «Дженерал Электрик» с разрешением пятьдесят тысяч, которая словно прицепилась к плечу и предплечью солдата. Восьмидюймовая линза, похожая на зияющий черный зрачок, сверкнула, когда десантник – повернулся в сторону беглеца.

Норман похолодел. Он знал, что каждая картинка, полученная этой гиперчувствительной камерой, поступает на авиабазу Сойер, где компьютеры и целая команда фотодешифровщиков будут анализировать ее. При определенных условиях достаточно четкого отпечатка ноги – или просто его глаза блеснут в лабиринте пластиковых балок. Реакция последует немедленно. Нет… если точно, то с некоторым запозданием.

«Роджерс» отвернулся, и Норман вздохнул с облегчением. Однако это место недолго будет оставаться безопасным. Рано или поздно – скорее первое – они смогут выследить его. И затем… Он с ужасом восстановил в памяти несколько бит страшной информации, которая скрылась в огромной куче всего, что он знал. Наказания за использование запрещенных сведений. Не бывать этому! Норман перебирал в памяти способы, которыми пользовались вымышленные и реальные герои, чтобы ускользнуть от преследователей.

Прежде всего: необходимо признать, что без помощи со стороны не обойтись – иначе ему не выбраться за пределы страны. Потом он вспомнил, что Эрик Сэтенсен всегда был двойным агентом и получал выгоду от сотрудничества с обеими сторонами – вплоть до самой развязки. Или взять Скользкого Джима ДиГриза[20]… Да, даже в самой хитрой ловушке, оснащенной по последнему слову техники, можно найти лазейку. Какая организация может поставить себе целью пересечь Озеро Верхнее, чтобы доставить кого-то в Канаду? Конечно, Красные!

Норман перестал теребить свои пропитавшиеся водой подтяжки и задумался. В некоторых историях это был стандартный ход. Долгое время делать вид, что играешь на стороне злодеев – чтобы вылезти из неприятностей, а потом разоблачить их. Повернувшись, он пристально разглядывал огромный механизированный пирс, который далеко вдавался в залив. На его нижнем ярусе располагалось несколько низкопробных квартирок – ив одной из них обитал единственный на Верхнем Полуострове советский агент! Норман постарался побольше вспомнить о Борисе Кученко. Что же это за правительство, если оно использует для шпионажа таких тупиц? Он мучительно напрягал память, но так и не обнаружил других упоминаний о шпионской деятельности на Полуострове.

Множество крошечных деталей выстраивались в идею. В точности как в некоторых рассказах, где герой берет мысли буквально из воздуха. По какой-то причине Норман знал, что положение Советов было не столь плачевно, как могло показаться. Старк, Боровский и Иванов были умными ребятами – намного умнее некоего Бампкинова, которого они сменили, человека совершенно непригодного для этой должности. Если бы в то время у власти находился тот же Старк, Советский Союз, возможно, пережил бы последствия изобретения Бендера или, в крайнем случае, потерял бы несколько периферийных республик. Теперь же партийные боссы контролируют лишь окрестности Москвы и несколько «укрепленных» баз на Урале. Как бы то ни было, Норман чувствовал: если бы советское правительство бросило все силы, все умственные и физические ресурсы на борьбу с контрреволюцией, положение Красных было бы куда лучше. Боровский и, в особенности, Иванов могли похвастаться выдающимися победами в закулисной борьбе. И от всего этого сильно попахивало шпионажем.

Если Кученко окажется еще хуже, чем о нем можно подумать, это все равно выход. Если удастся обмануть Красных, прикинуться дурачком или предателем, они могут обеспечить ему безопасное убежище в Канаде. Конечно, их заинтересует и он сам, и то, что ему известно. Эти знания – ключ к успеху и величайшая опасность одновременно. Они никогда не должны узнать, что ему известно. А позже, уже в Канаде… не исключено, что он сможет разоблачить русских шпионов и заслужить прощение.

* * *

Ближайший из «роджерсов» смотрел прямо на вышку, в которой спрятался Норман. Шимпанзе выбрался наружу и поспешил к краю крыши, уцепился за козырек и повис. Теперь он находился вне зоны видимости десантника. Спустившись на землю, он пересек пустую улицу. Потом побежал вдоль основания огромного пирса. Дальше улица словно уходила в его недра. Здесь царил полумрак, но, по крайней мере, не было дождя. Вдоль внутренней стены тянулась лестница со ступенями из металлической сетки. Взобравшись по ней, шимпанзе оказался в узком коридоре, куда выходили двери дешевых квартирок. Раньше, когда на пирсе располагались склады, это пространство вообще не использовалось. Норман замер, а потом повернул дверную ручку.

– Проходите быстрее!

Ручка двери выскользнула из пальцев Нормана: тот, кто находился внутри, рывком распахнул дверь. Норман буквально влетел в комнату.

– Какого черта… – человек хлопнул дверью у него за спиной. Шимп огляделся. Первый, кого он увидел, был Борис Кученко, который, похоже, разминал руки, да так и застыл. Второй обошел вокруг– Нормана: шимпанзе узнал некоего Иена Слоэна, гражданского служащего с авиабазы «Сойер», который числился под номером 36 902u. Значит догадка была верна! Красные развернули куда более активную деятельность, чем подозревало правительство.

– Доброе утро, господа… – Норман постарался напустить на себя таинственность. – Или лучше сказать «товарищи»?

Старший из двоих, Слоэн, крепко схватил шимпа за предплечье. На его лице одновременно появилось выражение удивления, торжества и – как ни странно – ужаса. Пожалуй, не стоит выходить из роли двойного агента.

– Я хотел бы предложить свои услуги… м-м-м товарищи. Возможно, вы не вполне понимаете, кто я такой… – Норман с надеждой и некоторым любопытством огляделся по сторонам. Слоэн – единственное имя которое ему известно. Но вряд ли это имя настоящее.

Слоэн пристально следил за ним, но его рука по-прежнему сжимала предплечье беглеца. Убедившись, что ответа скорее всего, не последует, Норман продолжал, уже не столь уверенно:

– Я… Я знаю, кто вы такие. Помогите мне выбраться из этой страны, и вы никогда об этом не пожалеете У вас должен быть какой-то способ это сделать. Или какое-нибудь тайное убежище…

Случайно он поймал взгляд Бориса Кученко. Шпион разглядывал пятно на потолке, которое доходило до стыка со стеной. Несомненно, это тайный лаз – если можно так назвать кое-как замаскированную дыру, прорубленную в потолочном перекрытии. Настоящий шпион сделал бы то же самое, но аккуратнее.

Наконец Слоэн заговорил.

– Думаю, мы можем организовать ваше спасение А в том, что мы об этом не пожалеем, я уверен.

Его тон заставил Нормана осознать всю наивность своих планов. Эти агенты получат всю информацию, выведают все его тайны или уничтожат его. И третьего не дано Он оказался меж двух огней, и жар этого огня был реальностью, в котором таял фантастический мир. Он, Норман Симмонс, влип.

Пф-Ф-Ф…

Слабое шипение – и одновременно что-то вроде булавочного укола в ляжку. Занавески на окне всколыхнулись. На миг в воздухе повис легкий зеленоватый туман, затем исчез. Норман почесал ногу свободной рукой и вытащил из шерсти черный шарик. И понял, что группа фотодешифровщиков на базе «Сойер» напала на его след. Они узнали, где он находился, и теперь начали действовать. Только что в комнату попало по меньшей мере два патрона PAX[21]. И теперь отсюда никому не уйти. Маленький черный предмет был капсулой, содержащей знаменитый газ нервно-психического действия.

Во время Питсбургских Хлебных Бунтов восемьдесят первого года вопящая толпа, которая сметала на своем пути полицейские кордоны, стала послушной и спокойно подчинилась словесным приказам благодаря несколькими граммам PAX, распыленного в районах беспорядков. Конечно, это было далеко не идеальное средство: приблизительно у половины процента населения наблюдались нежелательные побочные эффекты наподобие псевдоэпилептических припадков и поражения нервной системы; еще полпроцента вообще ничего не почувствовали. Однако подавляющее большинство немедленно утрачивало способность сопротивляться внушению. Норман почувствовал, что хватка Слоэн ослабла, и сбросил его руку.

– Поднимите меня и помогите пролезть в этот люк, – сказал он, обращаясь одновременно к обоим.

– Есть, сэр.

Мужчины послушно сцепили руки замком и подняли шимпа к потолку. Внезапно Норман понял, что происходит что-то странное.

Почему газ на меня не действует?

Потому что я здесь не полностью!

Он едва удержался от истерического смешка. Газ действует только на ту его часть, которая существует физически. Конечно, это очень важная часть, однако благодаря той, другой он все еще сохранял способность действовать по собственной инициативе.

Едва Норман открыл люк, снизу донесся звон бьющегося стекла. Это десантники в полном боевом вооружении ввалились в комнату. Сделав судорожный рывок, шимпанзе вылетел наружу, в темноту. В комнате кто-то почти похоронным тоном рявкнул «Руки вверх!», а потом послышался когда-то полный ярости голос Слоэна:

– Все в порядке, офицер. Уже идем.

* * *

Норман собрался с силами и побежал. Слабый свет окон, расположенных где-то наверху, освещал ему путь. Теперь, когда его глаза привыкли к полумраку, он мог разглядеть огромные упаковочные клети вокруг и выше. Норман взглянул вниз, и у него перехватило дыхание: там тоже были клети, стоящие одна на другой. Он словно висел в воздухе. Потом Норман понял, в чем дело. Освещение было тусклым, и из-за этого толстая проволочная решетка, из которой были сделаны пол и потолок на этом этаже, казались невидимыми. Где-то в глубине здания находился пульт управления. Достаточно было нажать кнопку, и ролики, спрятанные в этой решетке, приходили в движение, благодаря чему самые тяжелые контейнеры можно было перемещать по всему пирсу, словно игрушечную коробку. Когда пирс действовал, через него ежедневно проходил миллион тонн грузов. Товары подвозили на грузовиках, некоторое время они хранились на складе, а затем – вот так, с помощью роликов – отправлялись в трюмы супергрузовиков. Предполагалось, что этот единственный пирс позволит дать толчок к развитию сталелитейной промышленности в Маркетте и таким образом слить добычу руды и производство в единый комплекс. Возможно, после Восстановления эти ожидания оправдаются. Пока же здание оставалось мертвым и темным.

Норман обогнул несколько клетей, потом побежал вниз по какому-то пандусу. Позади он слышал пехотинцев: сбросив свое летное снаряжение, они карабкались через люк.

Теперь они никогда не поверят в его честность – после того, как его застали в компании коммунистов. Ситуация выглядела мрачно – он похвалил себя за то, что даже в минуту опасности способен на каламбур. Но еще оставался призрачный шанс сбежать, спастись от ужасного наказания, которое – он в этом не сомневался – было неотвратимо. У него осталась капсула с PAX. Очевидно, удар о живое тело оказался недостаточно сильным, поэтому она не раскололась. Возможно, не у всех солдат есть носовые фильтры, защищающие от воздействия газа. Значит, он сможет угнать вертолет. Это была дикая идея, но время осторожности прошло.

Пирс казался бесконечным, но Норман продолжал бежать. Он должен убраться отсюда… Однако его начала одолевать какая-то болезненная слабость. Возможно, газ все-таки немного действовал. Он побежал быстрее, но страх все нарастал. Его сознание словно распадалось, рассыпалось… Может быть, это – тоже результат действие PAX? Он мысленно нащупывал объяснение происходящему, но что-то мешало вспоминать самые очевидные вещи, и одновременно наплывали какие-то посторонние воспоминания, полностью затопляя сознание – с большей силой, чем когда-либо за последние несколько недель. Он должен понять, что ему угрожает, но каким-то образом… Я не здесь не полностью! Вот и ответ! Но он уже не понимал, что это означает. Он больше не мог взвешивать и строить планы. Осталась лишь цель – бежать от того, что его преследует. Тусклое серое марево, которое колыхалось далеко впереди, кажется, обещало что-то вроде безопасности. Только бы Добежать… Рассудок покидал его, а на место рассудка вползал хаос.

Быстрее!

Осталось 3 456 628 дней, чтобы закупитъся к Рождеству…

40. 9234° северной широты, 121. 3018° западной долготы: Полузаглубленного типа склад ракет типа «Изида», совокупная мощность 102 мегатонны… 59. 00 160° северной широты, 87. 4763 ° западной долготы: Группа трех пусковых установок для баллистических ракет подводного запуска класса «Бега»; совокупная мощность 35 мегатонн… глубина 105. 4 фатомов…

Общевойсковой код идентификации «свой-чужой»:

1. 398 547… 436 344… 51…

Эй, выпустите меня!..

Владыка джунглей выпрямился, нож:, готовый…

… происхождение этого скального образования оставалось загадкой, пока плутонистическая[22]теория Бендеровских…

… Оборонный пояс гавани Веллингтона в Новой Зеландии состоит из: трех противолодочных кольца обнаружения на расстоянии 10,98 миль от…

… совокупная мощность бытовых силовых установок на термоядерном топливе, находящихся на складе радиоэлектронной фабрики Бойсе, штат Айдахо, составляет 242 925 миллионов лошадиных сил; инвентарный список прилагается…

Холодный серый свет бил в глаза. И я должен бежать, или…

… «умереть с колом, вонзенным в сердце», – засмеялся профессор.

… ОСТАНОВИТЕСЬ – и упадете; ДВИГАЙТЕСЬ – или умрете; избегайте красивого вида на море… бежать бежать бежать абежать илибежать Зежать5ежать2тежа4еа1а00б30 6 891 350 10112131010001010110000101010100001 111 101 0101…

Шимпанзе застыл, сидя на корточках, и с безумным видом смотрел на мягкий серый свет, льющийся в окно.

* * *

Маленькое черное личико казалось маской, утонувшей в накрахмаленной белой подушке, глазки-бусинки бездумно глядели в потолок. Над койкой висели сверкающие инструменты СоС – Соматоподдерживающей Системы. СоС могла часами поддерживать жизнь в теле, сколь бы ужасные повреждения оно не получило; исключение составляли лишь ткани мозга. В настоящее время СоС вела борьбу за жизнь лежащего на койке пациента – борьбу с пневмонией, туберкулезом и полиомиелитом.

Уильям Данбар чихнул. Медицинская служба Лабиринта использовала новейшие методы лечения, но процедура дезинфекции в буквальном смысле сохранила аромат прежних лет. Бактерицидные препараты действовали очень тонко… но благодаря своему запаху могли использоваться для уничтожения живой силы противника. Так было и в шестидесятые, и в семидесятые. Данбар обернулся к Педерсону; кроме них, в комнате не было ни одного человека… ни одного человека.

– Если верить врачам, он выкарабкается, – Данбар махнул рукой в сторону лежащего без сознания шимпанзе. – И судя по его реакции на вопросы, которые вы задавали, пока он находился под действием «сыворотки правды», его «усиленная индивидуальность» не слишком пострадала.

– Конечно, – ответил Педерсон, – но мы не поймем, насколько правдиво он отвечал, пока я не получу координаты его компьютера. Только тогда мы сможем его проверить, – он повертел листок бумаги, на котором были нацарапаны несколько цифр, продиктованных Норманом. – Судя по тому, что нам известно… Не исключено, что он невосприимчив к «сыворотке правды». Ведь PAX на него не подействовал.

– Нет, генерал. Думаю, что он сказал правду. В конце концов, он был так растерян…

– Теперь, когда мы знаем местонахождение его компьютера, нам ничего не стоит стереть из него опасную информацию. Когда мы опробуем это изобретение на человеке, придется быть стократ осторожнее с информацией, которую мы будем ему подгружать.

В течение долгих мгновений Педерсон удивленно взирал на ученого.

– Полагаю, вы в курсе, что я всегда выступал против вашего проекта.

– М-м-м, конечно, – Данбар явно такого не ожидал. – Правда, до сих пор не могу понять, почему.

– Мне никогда не удавалось убедить начальство в том, что ваши затеи таят в себе большую угрозу, – Педерсон продолжал, словно не услышав слов доктора. – Думаю, теперь мне это удастся. И я намерен сделать все, что в моей власти, чтобы вы никогда не опробовали свои методы на человеке – равно как и на любом другом существе.

У Данбара отвисла челюсть.

– Но почему? Это изобретение необходимо! В настоящее время мы накопили столько знаний в самых различных областях, что человек просто не в состоянии стать настоящим специалистом более чем по двум или трем направлениям. Если отказаться от этого открытия, большинство знаний человечества осядет на электронных складах, ожидая понимания и проверки – но этого никогда не произойдет. Симбиоз человека и компьютера позволит совершить скачок в развитии, причем не только сознания. Интеллектуальные возможности человека могут быть…

Педерсон выругался.

– Вы с Бернером – два сапога пара, Данбар. Вы оба смотрите на последствия от внедрения ваших изобретений сквозь шоры и видите Утопию. Но ваше изобретение не в пример опаснее. Вы только осознайте, что ваш шимпанзе натворил меньше чем за шесть часов. Сбежал с самого защищенного пункта в Америке. Ускользнул от целой толпы вооруженных военных. Раскрыл существование шпионской сети, о которой мы понятия не имели. Мы поймали только по счастливой случайности… или, если хотите, называйте это несчастным случаем. Будь у него достаточно времени, чтобы об этом подумать, он догадался бы и о критической дистанции. И нашел бы способ провести нас – причем этот способ наверняка бы сработал. И это при том, что вы ставили опыт на животном. По мере того, как его связь с банком данных укреплялась, он сам становился все умнее. Повторяю: можете считать, что мы поймали его случайно. И смогли удержать его только потому, что действовали быстро, а сам он находился под воздействием газа. И после этого вы хотите поставить подобный эксперимент на человеке?! Скажите мне, доктор, неужели вы готовы претендовать на божественность, а? Тогда, если ошибетесь в выборе, ваше изобретение будет дьявольским, а не божественным. Это будет дьявол, с которым нам будет не сладить – разве что нам поможет какая-нибудь счастливая случайность, – и которого мы в принципе не сможем перехитрить, какими бы умными мы ни были. Малейшая ненадежность со стороны человека, которого вы выбираете – и род человеческий погибнет. Или… будет приручен.

Педерсон расслабился, его голос зазвучал спокойнее.

– Есть одна старая мудрая пословица, доктор: самое страшное оружие – это человек. Если исходить из этого, вы – единственный, который добился прогресса в вооружении за последние сто тысяч лет! – он натянуто улыбнулся. – Возможно, вам это покажется странным, но я против гонки вооружений. И надеюсь, вы не дадите толчок новому ее витку.

Уильям Данбар побледнел. У него на глазах его мечта показывала свою другую сторону, оборачиваясь кошмаром. Педерсон заметил, как ученый меняется в лице, и с легким удовлетворением кивнул.

Эта немая сцена была прервана гудением интеркома. Педерсон нажал кнопку.

– Слушаю, – сказал он, узнав в человеке на экране своего адъютанта Смита.

– Мы только закончили с теми двумя «товарищами», которых мы подбирали на пирсе, сэр, – адъютант, похоже, немного нервничал. – Первый – Борис Кученко, тот самый увалень, за которым мы наблюдали все это время. Второй – Иван Слив. Последние девять месяцев он работал на базе Сойер под именем Иена Слоэна. До сих пор он был вне подозрений. Как бы то ни было, мы устроили им глубокое зондирование, а потом стерли воспоминания обо всем, что случилось сегодня. Теперь мы можем освободить их: они у нас под колпаком.

– Прекрасно, – отозвался Педерсон.

– Они бы таких дел наделали, эти шпионы… – Смит сглотнул. – Но я связался с вами не только из-за этого.

– Да?

– Я могу говорить? Вы один?

– Выкладывай, Смит.

– Этот Слив – действительно важная птица, сэр. Некоторые из его воспоминаний заблокированы, и я уверен: русские думают, что мы никогда не догадаемся, как их вскрыть. И еще… он знает о проекте, который Советы разрабатывают в системе искусственных пещер на Урале. Они взяли собаку и подключили ее… подключили ее к компьютеру. Слив слышал, как эта собака разговаривает – в точности как шимп Данбара. Очевидно это тот самый проект, в который они вкладывают все средства, даже в ущерб другим. Фактически, одна из главных задач Слива состояла в том, чтобы не допустить реализации подобного проекта у нас. Когда все возможные баги будут устранены, Старк или кто-нибудь еще из их вождей опробует это на себе и…

Педерсон отключил экран. Он не мог это слушать. Краем глаза он заметил, что Данбар побледнел еще сильнее. Он чувствовал себя опустошенным. Нечто подобное происходило четыре года назад, когда он впервые услышал о термоядерной силовой установке Бендера. Каждый раз вес происходит по одному и тому же сценарию. Открытие, анализ опасности, попытка утаить его – и, наконец, сокрушительное осознание того, что изобретение утаить невозможно и что нынешний случай не будет исключением. Открытие следует за открытием, и каждое приносит большие перемены. Изобретение Бендера, в конечном счете, вызвало роспуск центральной власти, исчезновению городов… Но изобретение Данбара – вот настоящее открытие.

Где-то на Урале обитает действительно очень умный сукин сын…

Таким образом, придется выбирать между бедствием безусловным, которым станет появление русского диктатора со сверхчеловеческими способностями, и бедствием вероятным, сопряженным с возможностью обойти врага.

Он знал, каким должно быть решение: как человек практичный, он должен приспособиться к изменениям, которые не в состоянии контролировать, должен спланировать самую безопасную обработку неизбежного.

… И очень скоро мир изменится. К лучшему или к худшему – неизвестно, но он станет совершенно неузнаваемым.

Конечно, я так и не написал «главную» историю – о человеке с расширенным сознанием. Правда, попытка была. Письмо Джона Кампбелла, в котором он сообщал мне об отказе напечатать эту вещь, началось словами: «Увы, вы не можете написать об этом. Равно как и о чем-либо еще». Отсюда мораль: держите своих суперменов за кулисами. Или выводите их на сцену, пока они еще маленькие (Вильма Ширас, «Дети атома»). Или когда никто не знает, что они супермены (рассказ самого Кампбелла «Идеалисты»). Есть еще один вариант, о нем Джон никогда мне не говорил. Это супермен, впавший в старческий маразм. В телесериале «Кварк» есть такой эпизод – получилось очень забавно.

«Книжный червь» преподал мне очень важный урок. Я попытался прямо рассказывать о тонкостях технологии – и понял, что этот путь ведет к пропасти. С подобной проблемой автор сталкивается всякий раз, когда должен писать о чем-то таком, о чем нет сведений ни у него, ни у всего остального человечества. Когда это случается, человеческая история достигает своего рода точки сингулярности. Здесь экстраполяция прекращается, приходится применять совершенно новые модели – и мир, который вы описываете, оказывается за пределами вашего понимания. В том или ином виде Технологическая Сингулярность часто посещает фантастов: яркий тому пример – Марк Твен, предсказавший появление телевидения, но такое не каждому дано. Лучшее, что мы, писатели, можем сделать – это приблизиться к истинной Сингулярности и балансировать на краю, держась за него пальцами ног, как во время катания на доске. Подробнее об этом – в моей статье «Технологическая сингулярность», http://www.rohan.sdsu.edu/faculty/vinge/misc/singularity.html. В этом эссе 1993 года я пытаюсь проследить историю этой идеи в двадцатом столетии. К тому времени я понял нечто большее: в шестидесятые меня направляли идеи других – например, Ликлайдера, Эшби и Гуда. Идеи, которые тогда буквально носились в воздухе.[24]

Очевидно, имеется в виду Стивен Джей Гуд, известный биолог, создатель теории «точного равновесия». С точки зрения этой теории неожиданное появление нового вида вызывается быстрым видообразованием в новой среде. За этими событиями следуют быстрые изменения в биологических организмах до тех пор, пока не достигается новое равновесие. Эта точка зрения заменила ранее распространенное мнение о непрерывности процесса эволюции.

Соучастник[25]

Внимание: некоторые части вступления можно пропустить, чтобы не испортить себе удовольствие от чтения рассказа.

Фредерик Пол опубликовал «Соучастника» в 1967 году, в апрельском номере «If». Это был мой третий рассказ, который я попытался напечатать. Вольфганг Ешке[26] включил этот рассказ (переведенный на немецкий язык) в свой сборник «Science Fiction Story-Reader» № 16. Плюс пара упоминаний в каких-то брошюрах – вот и все. Таким образом, «Соучастник» оказался одним из редко публикуемых рассказов.

Качество текста соответствует моему среднему уровню времен шестидесятых. Внутренний мир героя представлен более интригующим, чем в моих ранних историях. Вот в чем проблема. На нынешнем уровне «Соучастник» – самая отталкивающая комбинация досадных оплошностей и редких озарений, какую только можно придумать. Поэтому я не раз исключал этот рассказ из списков для переиздания.

Даррелл Швайцер[27] с восхитительной теплотой и великодушием написал обо всем хорошем, что я сделал в «Соучастнике» («The New York Review of Science Fiction», апрель 1996 г, стр. 14–15). Такое в НФ случается часто: хорошие отзывы обычно оказываются пророческими. «Соучастник» увидел свет в январе 1993 года, хотя сама история появилась в середине 1966 года. Даже будь я умнее, чем думал, я должен был учитывать действие Закона Мура. Дело в том, что в 1965 году Гордон Мур обнаружил любопытную закономерность: тактовая частота микропроцессоров удваивается каждые полтора-два года. Фактически, этот процесс наблюдается вплоть до нынешних дней. В любом случае, создается впечатление, словно я довольно точно предсказал эру суперкомпьютеров 1993 года. Вся суть в том, что всего за несколько лет мощность компьютеров на потребительском рынке значительно возросла. А еще… а еще, черт возьми, я совершенно упустил из виду последствия появления в этом мире домашних компьютеров.

Главная идея, которая вдохновила меня на написание этой истории – это компьютерное приложение, которое становится чрезвычайно значимым. Я всегда был влюблен в диснеевскую «Фантазию»[28]. В 1963 году, когда я только-только закончил высшую школу, во время своего первого визита в Диснейленд, я задумался над тем, сколько компьютеров нужно, чтобы заставить двигаться рисованных персонажей, согласовывая их действия – так я думал – в крупномасштабной драматической постановке, как это делают с живыми артистами. По большому счету, к этому все и идет, хотя самые значительные наши проекты до сих пор осуществляют силами огромных команд блестящих актеров. Идея компьютерной анимации, возможно, была просто озарением, хотя сейчас я знаю, что люди вроде Айвена Сазерленда[29] уже тогда напряженно работали над тем, чтобы осуществить эту идею. Да, прошли годы, прежде чем компьютеры стали достаточно мощными, чтобы качественно передать движение. Но я оказался прав!

Вот пример, говорящий о некотором недостатке прозорливости (по сравнению с другими недостатками это действительно мелочи!). Люди говорили о возможностях анимации за годы до того, как появились первые анимационные фильмы, еще совсем короткие. Прежде, чем стали возможны компьютерные анимационные фильмы уровня «Фантазии», компьютерная анимация должна была стать индустрией. И, как в моей истории, она принесла с собой много неожиданностей. Внезапно оказалось, что компьютеры стали достаточно мощными, чтобы создавать анимационные образы для полнометражных фильмов. Сталкиваться с такого рода проблемами в научной фантастике приходится довольно часто, и избежать их нелегко. В редких случаях, благодаря особым ухищрениям автору удается выйти за рамки настоящего, создав при этом убедительную картину. Но в таком случае все, что происходит в рассказе, воспринимается как само собой разумеющееся.

Есть ряд неудачных моментов, по поводу которых я не слишком переживаю: например, летающие автомобили и впечатляющие успехи в освоении космоса в «моем» 1993 году. Такого рода «ошибки прогнозов» в научной фантастике – обычное дело. Что касается аэромобилей, то их можно считать просто шуткой.

Тогда что по-настоящему неудачно в «Соучастнике»? Главное – это отсутствие персональных компьютеров. Их появление неизбежно следует из предположения, которое я сделал правильно. Что еще? Вопиющий сексизм. «ТВ-картриджи», которые приходится вручную заталкивать в записывающее устройство. А еще… р-р-р! Список можно продолжать, но мне уже неловко. В общем, напишите рассказ и посмотрите, что из этого выйдет.

Словом, «Соучастник» – это мое больное место. Сегодня тысяча девятьсот шестьдесят шестой кажется мне странным и чуждым. Я смотрю на себя со стороны и удивляюсь. И очень рад, что у этого рассказа снова появился шанс выйти в свет.

P. S. Я провел небольшое исследование по истории компьютерной анимации. По этим адресам можно ознакомиться с его результатами (на конец июня 2001 г.).

Один из моих служащих – вор. Черт побери. Я склонен верить таким вещам, это моя прямая обязанность.

Арнольд Су восторженно фыркнул и положил сводку мне на стол.

– Компьютерное время дорого, мистер Ройс, – изрек он с важным видом – словно лично открыл эту истину. – И за последний год кто-то на нашем 4D5 присвоил себе больше семидесяти часов.

Я возвел очи горе… вернее, посмотрел на фрески, которые покрывали три стены моего офиса.

Голограмма казалась объемной и создавала ощущение, что мы расположились среди высоких хвойных деревьев где-нибудь в Канаде, в Скалистых горах. Глядя на них, ни за что не догадаешься, что офис находится глубоко под зданием «Ройс Инкорпорейтед» в Большом Сан-Диего.

– Храни меня боже от вашей расторопности, Арнольд. Семьдесят часов на 4D5 компьютере стоят четыре миллиона долларов. С вашими данными нужно служить в контрразведке[30]. Вам потребовался всего год, чтобы установить, что кто-то ворует у нас из-под носа.

Моя несправедливая критика задела Су.

– Большинство компьютеров, особенно самые мощные, вроде нашего 4D5, можно программировать с удаленных терминалов, из кабинетов отдельных исследователей, к которым компания особенно благоволит. Данные о таких случаях автоматически фиксируются и попадают в отчет.

– Тогда это должен быть кто-то, занимающий высокий пост в компании. Кто-то очень толковый. Шеф, на самом деле он запрограммировал компьютер так, чтобы тот покрывал его. 4D5 дублирует весь комплект книг, чтобы избежать хищений в обход еженедельных проверок.

Конечно, случаи кражи с помощью компьютера случались и раньше – обычно воровали – деньги. Вот одна из причин, почему все дипломированные финансисты вполне могут работать по совместительству техниками-программистами. Однако, чтобы замести следы, надо быть настоящим профи. Очевидно, с одним из таких мы и столкнулись.

– Тогда как ты обнаружил вора, Арни?

Арнольд расплылся в ухмылке. Именно этого вопроса он и ожидал.

– Вы недооцениваете меня, босс. Я уже долго кое за чем слежу. Мой отдел получил разрешение от CDC. Каждый год мы проводим проверку их компьютерного комплекса с помощью нашего, и наоборот. Таким образом все сводится к битве компьютеров, и мы можем раскрыть жульничество подобного рода. Но этот проходимец начал свою деятельность после проверки девяносто второго года, так что до вчерашнего дня мы ничего не могли обнаружить.

Я взял папку с отчетом Арнольда.

– И кто у нас на подозрении?

Четыре миллиона долларов, подумал я. Только бы добраться до этого махинатора. Неудивительно, что производительность компании за последний год так упала.

– Все так туманно, – заметил Су. – За исключением того, что это кто-то из начальства, пользующийся особыми привилегиями в доступе к компьютеру. Теперь, если вы позволите установить «жучков» в офисах и душевых…

– Знаешь, Арни, – тихо сказал я, – иногда мне кажется, что в штабе герра Гиммлера ты был бы как у себя дома.

Арни густо покраснел.

– Простите, босс, я не имел в виду…

– Ничего, ничего.

Су славный парень, дипломированный специалист одной из лучших в стране школ управления бизнесом. Правда, он больной до разнюхивания всяких секретов, но иначе он не был бы настоящим секыорити.

– Мы даже не можем установить, какого рода компьютерная проблема возникает в течение этих семидесяти часов, – смягчившись, продолжал Арни. – То, что вор проделал с компьютером… Это просто уму непостижимо.

Я посмотрел на долину, поросшую хвойным лесом. Уверен, меня кто-то подставил. Я работал двенадцать лет, чтобы сделать имя «Ройс» синонимом слова «компьютер», а «Ройс Технолоджи Инкорпорейтед» – достойным конкурентом ЮМ и CDC. В то время я собрал под крышей корпорации много славных ребят. Они – костяк «Ройс», больше, чем я со своим дипломом об окончании высшей школы. И один из них оказался паршивой овцой. Кто?

Был только один человек, кто был в состоянии найти ответ на этот вопрос. Я встал и направился к двери.

– Нам стоит повидать Ховарда.

– Прентиса? – Су прихватил свой рапорт и устремился следом за мной. – Вы же не думаете, что это его рук дело!

– Конечно, я так не думаю, – ответил я, запирая дверь своего офиса.

Когда мы оказались вне зоны досягаемости ушей моих секретарш и их звукозаписывающих устройств, я решил продолжить свою мысль.

– С кем бы мы не столкнулись, он знает компьютеры снаружи и изнутри. Если пользоваться старыми приемами, мы его не поймаем. Нам придется подойти к вопросу с чисто человеческой точки зрения. Ховард Прентис развлекается с этим дольше, чем мы оба вместе взятые. Он знает человеческую натуру и знает больше способов поймать этого засранца за шиворот, чем мы можем себе представить. Он даст фору любому следователю… – я заметил, как на лице Арни появилось оскорбленное выражение, и поспешил добавить: – в таких уникальных случаев, как этот.

Нужно только пять минут, чтобы добраться на аэромобиле из Чула Виста до побережья, где находились лаборатории ройсовского исследовательского центра. Я предпочитаю общаться с людьми лично, а не по телефону – из таких встреч больше выносишь. На этот раз дело не выгорело: лаборатория была заперта, Прентис куда-то ушел. Я уже собрался вернуться на парковку, но Су меня остановил.

– Одну минутку, босс.

Он достал плоскую металлическую пластинку и сунул в замок.

– Ключ от всех дверей, – объяснил он тоном заговорщика. – Теперь можем подождать его внутри.

Я был слишком удивлен, чтобы отчитать его за вторжение в частную собственность, да еще и в столь позднее время. Наверно, Арни никогда не повзрослеет.

Как только мы вошли, в комнате вспыхнул свет. У одной из стен разместились печатающие устройства и телеэкраны. Я также узнал устройства для видеозаписи с высоким разрешением и для считывания рисунков. Вдоль рабочих стендов аккуратными рядами висели картины Прентиса. Сотни картин, выполненных на холсте маслом. Иногда я задавался вопросом: кто он – художник или ученый? Хотя меня не слишком интересовало, как он распоряжается своим временем, закончив работу над очередным проектом. Су уже обследовал полотна – кажется, они его очаровали.

Прентис не мог отлучиться надолго. Он руководитель отдела, и в его подчинении находятся тридцать компьютерных лабораторий.

В настоящее время его отдел трудится над разработкой оптических и коммуникационных систем для исследовательского зонда, который НАСА собрались запустить к Альфе Центавра. В следующем году.

Я сел в кресло перед компьютером и постарался успокоиться. Потом в глаза мне бросилась голограмма на рабочем столе. Это был цветной портрет Ховарда и Мойры, сделанный на их бриллиантовой свадьбе. Должно быть, Мойре больше девяноста лет. Только одна женщина из миллиарда способна пройти такой путь и все равно выглядеть потрясающе. Но Мойре, высокой и стройной, это каким-то образом удавалось. Она держала Ховарда за плечо, точно ей пятнадцать, и она только что открыла, для чего нужны мальчики. Какая женщина… и какой мужчина. Ховарду перевалило за девяносто пять. Вы знаете, что он работал с самим Томасом Эдисоном. Факт. Это человек-история. Во время Великой депрессии 1929 года он возглавил одну из нефтяных компаний. Депрессия, очевидно, послужила причиной тому, что промышленность Ховарду опротивела. Следующие сорок лет – обычно этот возраст называют «солидным» – он провел в Гринвич-виллидж[31], став битником, усталым, разочарованным во всем, кроме музыки. В семидесятые Ховард снова изменил род деятельности. Он – что бы вы думали? – поступил в колледж. Когда вы достаточно стары, можно вспомнить краткое содержание своей жизни… и снова дать обет первокурсника. Что он и сделал. Ховард занялся не больше и не меньше, как математикой. Он был рядом со мной с тех пор, как мне исполнилось пятнадцать.

Один из лучших моих людей. Я нетерпеливо забарабанил пальцами по подлокотнику кресла. Ховард, где тебя черти носят?!

– Босс, это грандиозно!!!

О чем это Арии? Я встал, чтобы посмотреть. Несколько холстов были сложены друг на друга, и Су указывал на те, что лежали в самом низу. Он сходил с ума по живописи и кино. У него были записи всех фильмов, созданные начиная с 1980 года, и огромная коллекция живописи всех времен.

У Арни были причины восхищаться картинами Ховарда. Прентис – превосходный живописец, возможно, даже великий. У него есть много обычных абстракционистских полотен, но на самом деле Ховард, сколько я его знаю, всегда был неореалистом. Взять хотя бы холсты, которые висят в его лаборатории. Они столь же просты и непретенциозны, сколь мастерски исполнены. Пейзажи, портреты, интерьеры… Но нигде в реальном мире вы не увидите этих мест. Лица на портретах лишены выражения и напоминают снимки в уголовном деле: фас, три четверти, профиль. Не все, изображенные на этих портретах, – люди. Все полотна строго одного размера. Год за годом я расспрашивал о них Ховарда, но он всегда отвечал в той манере, с помощью которой художники показывают, что вас разделяет пропасть. Думаю, он не хотел позволить нам увидеть то, что видел сам.

Арнольд окликнул меня, чтобы показать три пейзажа, которые только что обнаружил.

Он расположил их в ряд, и получилась панорама – обычно их составляют из фотоснимков. Это было едва ли не самое потрясающее, что я видел у Прентиса.

Пока я разглядывал картины, свет в комнате стал чуть более тусклым. На картинах была ночь. Серп луны освещал глубокую долину, а может быть, это было горное ущелье. Наш наблюдательный пункт находился где-то на середине склона. Поблизости виднелись чахлые кусты и вулканический шлак. Ниже, почти на дне долины возвышался замок или крепость, величественное черное строение, лунный свет очерчивал его контуры. Огромное, мощное – но что-то указывало на то, что оно пришло в запустение и разрушалось. Это был лишь остов, который медленно разлагался, превращался в прах. Замок окружали поля пурпурных цветов, их лепестки тускло мерцали в лучах луны. Может быть, люминесцентная краска? Но цветы не были красивы: даже на таком расстоянии они казались пористыми, словно состояли из гнили, из которой росли.

Я снова перевел взгляд на окружающий пейзаж. Это было самое жуткое из всего, что я видел у Прентиса. И при этом в нем было что-то знакомое. У меня даже возникло ощущение, что я уже видел это, причем среди работ того же Ховарда – хотя обычно его пейзажи вызывали скорее не страх, а благоговейный трепет. Картина не производила бы столь сильного впечатления, будь она написана на одном холсте.

Затем в дальнем конце стеллажа я заметил устройство для считывания рисунков. Мы используем такие устройства для того, чтобы загружать изображения напрямую в логические схемы компьютера. Это весьма дорогостоящая процедура: она означает, что множество вычислительных схем компьютера будут задействованы всерьез и надолго. Обычно проще загружать информацию о рисунке с кассеты, но иногда мы хотим, чтобы компьютер мог работать с картинкой напрямую и обращаться к ней непрерывно – скажем, для того, чтобы внести изменения в перспективу. Вот тогда и приходится пользоваться считывающими устройствами.

Ужасная догадка начала складываться у меня в сознании. Я взял одну из картин и положил на гладкую стеклянную панель на крышке устройства. Размеры совпадали идеально. Так вот почему все холсты словно вырезаны по шаблону!

Забыв про Су, я потянулся и вытащил с одной из полок под скамьей тяжелый ноутбук. Я должен докопаться до истины. Теперь этот человек на подозрении, и я должен найти какое-то разумное объяснение его поступкам.

Ноутбук служит для изучения рабочих движений. Мы используем такие, когда надо программировать на компьютере схему изменения пространственного вращения, например, во всевозможных сложных механизмах. Компьютер должен знать местонахождение каждого винтика в любой момент, чтобы предсказать технические характеристики и обнаружить неисправности. Надпись на экране гласила: «Том XIX – техника изображения рук». Я пробежал глазами текст. Тысячи грубых набросков, показывающих человека в разных позах. Рядом с каждым наброском цифры, которые указывают, какое движение следует за этим. Том XIX?! Ничего себе! Значит, Прентису пришлось завести отдельный электронный блокнот для выражения лица… по одному для каждого класса движений! Его проект – в чем бы он ни заключался – был просто грандиозным. Такое Ховард должен был планировать не один год. Судя по тому, что я только что обнаружил, семидесяти часов на 4D5 будет маловато… Да, все верно. Прентис и есть та самая крыса, что крадет у своих. Но зачем? Что он делает с украденным компьютерным временем?

За дверью послышались шаги.

Арнольд посмотрел на картину, которая так очаровала его, и тепло произнес:

– О, Ховард!

– Приветствую, – Прентис положил портфель на стеллаж и снял жакет, потом обернулся, посмотрел на меня.

– Вообще-то, это мой рабочий кабинет, – мягко заметил он.

Я не поддался. В таком состоянии уже не до любезностей.

– Прентис, тебе придется кое-что объяснить, – я жестом указал на картины и считывающее устройство. – Кто-то ворует компьютерное время, и я думаю, что это ты.

Прентис бросил взгляд на Су.

– Решили наконец-то устроить перекрестную проверку – верно, Арнольд? Ладно. Я знаю, что больше года не протяну. И знаю, за что бьюсь.

Судя по виду Арни, для него это оказалось полной неожиданностью. Целый год Прентису удавалось скрывать подлог, а сейчас он спокойно во всем признался.

– Ну да, – я фыркнул. – Что такое четыре миллиона Долларов для «Ройс Инкорпорейтед»?

– Как думаешь, что это такое? – он не стал дожидаться ответа. – Я получил это буквально только что.

Прентис полез в свой портфель и вытащил ТВ-картридж.

– Нас с Мойрой всегда приводил в ужас тот факт, что в некоторых видах искусства художнику-одиночке делать нечего. Взять ту же киноиндустрию. Большинство фильмов обходятся в миллионы долларов, для съемок задействуют сотни людей – актеров, режиссеров, операторов…

За разговором он прогонял пленку через многочисленные головки считывающего устройства. Наверно, вы думаете, что он хочет показать нам что-то из домашнего видео. Вот язва! Но я не стал его останавливать. В конце концов, он меня заинтриговал. Ради чего ему было губить свою карьеру?

– Как бы то ни было, – продолжал Прентис, – вернемся в 1957 год. Тогда я понял, каким образом человек может в одиночку создавать фильмы. С тех пор для нас с Мойрой это стало главной целью в жизни. Поначалу мы и представить себе не могли, какая эта адская работа и какими мощными должны стать компьютеры, чтобы помочь нам сделать то, чего мы хотим. Но я получил диплом, и мы ухватились за эту возможность, – он заправил ленту в приемный картридж и щелчком загнал его на место. – С помощью 4D5 мы смогли экранизировать один из величайших романов двадцатого века.

– Вы использовали 4D5, чтобы снять мультик!

Арнольд, похоже, не верил своим ушам. Он уже забыл о преступлении, из-за которого мы сюда пришли.

Впервые за все это время Прентис выказал раздражение.

– Да, представьте себе, мультик! Можете заодно назвать «Мону Лизу» мазней… Сделайте одолжение, Арнольд, выключите свет.

Лампы погасли. Прентис включил проектор. Телеэкран на стене ожил.

У меня перехватило дух.

Ночь. Пейзаж с пурпурными цветами.

Но сейчас он выглядел иначе. Это было окно в другой мир. Когда я разглядывал картину, мне стало не по себе, но сейчас меня охватил ужас.

Три хрупких фигурки спускались по склону в долину. Внезапно я понял, почему пейзаж показался мне знакомым.

Прентис снял мультфильм по «Властелину Колец».

Если вы учились в английской высшей школе… Если не учились, я беру вас на работу – мое эго требует, чтобы в моей конторе хоть у одного человека образование было ниже, чем у меня. Так вот, если вы учились в английской высшей школе, то наверняка читали Толкиена. Сейчас мы смотрели сцену, где Фродо, Сэм и Горлум, проникнув в Минас Моргул, поднимаются по лестнице Кирит Унгола. Именно Минас Моргулом был тот замок в долине. У Прентиса это выглядело куда более реалистично и куда более жутко, чем я мог себе представить.

Потом до меня дошло, что Прентис что-то говорит.

– Мы с Мойрой работали тридцать лет. Рисовали эскизы, прорабатывали движения, сценарий, записывали звуковую дорожку… Но без 4D5 мы не смогли бы свести все это воедино. Мы бы так и остались с кучей рисунков, набросков и всего прочего.

Трое на склоне остановились, чтобы отдохнуть. «Камера» наехала, и теперь было слышно, как они спорят – вполголоса, но яростно. Теперь я знал, почему лица на портретах Прентиса кажутся невыразительными. В 4D5 они оживали и начинали двигаться.

Нет, это никакой не мультик. Фигуры были прекрасно прорисованы, и у каждого был свой голос. Я видел бесконечное смирение Фродо, ужас Сэма. Видел, как в глазах Горлума вспыхивают зеленые огоньки: он боролся со своим вторым «я».

Да, это был синтез живописи и результата изучения движений человеческого тела – плод гения Ховарда и 4D5-анализа. Продолжая двигаться – ровно, без толчков, – «камера» отползла назад, чтобы показать древнюю каменную лестницу, которая вела куда-то в горы. Трое встали и продолжили свой долгий путь к логову Шелоб.

Щелк! Пленка кончилась. Прентис включил свет. Пару секунд я хлопал глазами, пытаясь вернуться к реальности.

– Это только пятиминутный эпизод, – проговорил Прентис. – Общая продолжительность фильма – больше четырех часов.

Су опомнился первым.

– Господи, Ховард… Это потрясающе. Это самое великое достижение техники и искусства за последние полвека…

– Ну, наверно, – согласился Прентис. – Теперь любой писатель или художник сможет создать такую постановку.

– Уверен, – саркастически заметил я. – Каждый, кто пожелает выложить четыре миллиона доллара за компьютерное время.

Прентис обернулся ко мне.

– На самом деле нет, Боб. Компьютерное время дорого только из-за нехватки компьютеров класса 4D5. Ну, есть еще ряд проблем, которые иначе как с 4D5 не решишь. Учитывая темпы технического прогресса… подозреваю, что еще каких-то пять лет – и ты сможешь купить компьютер не хуже 4D5 за каких-нибудь десять тысяч долларов. Любой, кто очень хочет стать аниматором, сможет на такое раскошелиться.

– А ты ждать не захотел.

Он улыбнулся.

– Совершенно верно. Я ждал тридцать лет. А ты говоришь: «еще пять». Я не знаю, буду ли к тому времени хоть на что-нибудь способен.

– Замечательно. Насколько я понимаю, ты хочешь, чтобы я дал тебе шанс. Когда я с тобой разделаюсь, тебе будет не из чего выбирать для…

– Секунду, босс, – Арни прервал меня. Вне себя от злости, я обернулся.

– Су, ты что, не понимаешь? – мой голос стал выше на пол-октавы. – Прентис украл четыре миллиона долларов! Мои четыре миллиона!

– Так я и говорю о ваших деньгах, босс. Вы когда-нибудь видели «Фантазию»? Или «Волшебство»?

– Диснеевские полнометражки? Конечно.

– Догадываетесь, сколько они стоят?

– Шутки в сторону, Арни. Я же знаю, ты в этом эксперт. Так сколько?

– «Фантазия» появилась в 1940 году. И обошлась Диснею в два с лишним миллиона долларов. Когда тридцать пять лет спустя он занялся «Волшебством», расходы подскочили аж до двадцати миллионов. И это при том, что «Волшебство» – вещь на порядок более слабая. В наши дни для того, чтобы снять картину на хорошем уровне – не важно, анимационную или с живыми актерами – нужно потратить больше десяти миллионов долларов. Ховард открыл способ делать фильмы за гро-ши.

– И почему вы не обратились ко мне? – спросил я у Прентиса.

Ховард мрачно посмотрел на меня. У него свои представления о честности.

– Боб, положа руку на сердце, – вы уверены, что ответили бы «да»? Я художник. Возможно, я толковый исследователь, но это на втором месте. Мы с Мойрой сделали это, хотя знали, что мистер Ройс в ближайшее время спустит на нас всех собак.

– Босс, – снова вмешался Арни, – это совершенно неважно, собирался Ховард помогать вам или нет. Как бы то ни было, на нас свалилась удача.

Когда Арнольд говорит таким тоном… Четыре миллиона Долларов – не так уж страшно. Можно считать, я купил за них бесподобный фильм, о котором скоро заговорят все. Если помочь Ховарду с организацией процесса – до сих пор ему помогала только супруга, – можно будет неплохо сэкономить. В конце концов, пройдет еще лет восемь, если не больше, прежде чем мы сможем сделать компьютеры 4D5-класса такими маленькими, чтобы выйти с ними на потребительский рынок. Пока этого не произойдет, создание фильмов будет оставаться прерогативой крупных фирм.

Все эти годы Ховард будет оттачивать свое мастерство, так что конкурентам за нами не угнаться. Образно выражаясь, мы заложили фундамент новой индустрии.

Су прервал мои размышления.

– Ну что?

– Отлично, – я решил сдерживать чувства. – Полагаю, нам стоит заняться кинобизнесом.

Я и представить себе не мог, насколько был прав… До тех пор, пока мы не получили первого «Оскара».

Ученик торговца[32]

Многие годы я был очарован рассказом Фредерика Брауна «Письмо в Феникс». Что если один человек пережил свою цивилизацию, а потом еще раз и еще? Главный герой Брауна почти бессмертен. Того же мог бы добиться и обычный человек, используя нечто вроде фрагментарной анимации. Что могло двигать таким путешественником, кроме сумасшедшего любопытства? Возможно, я мог бы взять торговца, который продает товары не в разных местах, а в разных эпохах. Но мой торговец способен двигаться только в одном направлении… и проблема оценки «потребительского спроса» в следующей точке для него действительно огромна.

В конце 1960-х я и так и сяк крутил эту идею, часть рассказа уже была написана, но я никак не мог дотянуть его до конца. Я отложил рассказ в сторону. И оказалось, что это самое удачное решение, которое я мог принять.

С 1972 по 1979 год я был женат на Джоан Д. Виндж. Конечно, мы все время обсуждали самые разнообразные проекты; разрабатывать что-либо с таким хорошим писателем – большое удовольствие. И все же, несмотря на наши постоянные споры о сюжетах, только однажды разговор коснулся этого рассказа: я показал Джоан отрывок из моего «вне временного торговца» и поделился с ней идеями возможного финала. Мы все обсудили и решили, что для того, чтобы соединить разрозненные части, рассказу необходима «канва». (Думаю, это один из немногочисленных разов, когда она или я пользовались этим приемом) Джоан написала канву и последнюю часть «Ученика торговца», затем переписала мой черновик. Результат вы видите ниже. Имейте в виду, что до определенного места писал я (с последующей правкой Джоан), а затем Джоан. Вы можете определить, кто что писал?

Властелин Файфа лорд Бакри I сидел, лениво развалясь на троне и смотрел, как два его младших сына в шутку сражаются в пустом зале для аудиенций. Кинжалы были деревянными, но соперничество самым настоящим, и мальчик помладше явно проигрывал. Лорд Бакри начал теребить тяжелую золотую серьгу. Стройный темноволосый Ганабан был его тайным любимцем. Мальчик унаследовал от отца и внешность, и склад ума.

Повелитель Равнинных Земель был высоким мужчиной, его некогда каштановые взъерошенные волосы уже начали седеть на висках. Голубые глаза на худощавом лисьем лице все еще взирали на мир с приводящей в замешательство резкостью, хотя многолетний опыт и научил его прятать свои мысли. Более двадцати лет прошло с тех пор, как он выиграл в битве за власть над своими землями. Не будь он умен и осторожен, он бы не удержал в руках опасное место правителя. Сейчас, когда Ганабан крикнул: «Трэйс, посмотри, что там!», в его глазах вспыхнуло столь не свойственное ему выражение одобрения. Стоило брату отвлечься, отвернувшись, как Ганабан хорошенько ударил его в грудь.

– Я тебя сделал, – радостно закричал Ганабан. Трэйс скривился от досады.

Их отец тихонько засмеялся, но выражение лица мгновенно изменилось, когда он услышал шум снаружи залы. Тяжелые прозрачные двери в дальнем конце комнаты с треском распахнулись. Гонец с Равнинных Земель прорвался сквозь стражу, пересек огромный с высокими потолками зал, в котором эхом отдавались все звуки, и склонился в низком поклоне. Его ружье с грохотом свалилось на пол.

– Ваша светлость.

Лорд Бакри щелкнул пальцами, и его сгорающие от любопытства сыновья молча покинули комнату.

– Поднимись, – сказал он нетерпеливо. – Что, в конце концов, это значит?

– Ваша светлость, – гонец поднял запылившееся лицо, мысленно вздрогнув, услышав тягучее произношение лорда – уроженца Нагорных Земель. – Ходят слухи, что морские королевства собрали новую армию. Сейчас они переходят через прибрежные горы, и…

– Невозможно. И полугода не прошло, как мы разбили их на голову.

– Они набрали множество людей на побережье, ваша светлость. – Даже поза всадника выражала извинения. – И Джейли Акульи зубы заключил на этот раз договор с Южными Землями.

Лорд Бакри фыркнул.

– Сколько помню, они всю жизнь были заклятыми врагами. – Он нахмурился, теребя серьгу. – Единственное, что их объединяет – это я. Проклятие.

Он рассеяно выслушал отчет наездника, затем резко поднялся, запоздало решив отпустить гонца. Пока плавно закрывались тяжелые двери зала, он уже шел широкими шагами к лифту мимо колонны с баллистическим транспортировщиком, ведущим к выходу, которым не пользовались более тридцати лет. Мягкие подошвы обуви с Нагорных Земель неслышно скользили по холодному полированному полу.

С башни замка он оглядел необъятную ширь своих владений, богатых, совершенно плоских пахотных земель, расположенных в тянущейся на многие километры долине. Именно эти земли жаждали получить Юг и Запад. Сейчас поля были темными из-за вспаханной земли, готовой для весенних посевов. Нет времени собирать армию. Он был уверен, что его враги прекрасно об этом осведомлены. День стоял исключительно ясный, и на восточном рубеже открывающейся перед ним панорамы, он мог различить пурпурную стену седых гор: – Нагорные Земли, в которых он родился и в которых заключалось сейчас нечто даже более для него важное.

Сухой ветер ворошил его волосы, в то время как он сквозь тридцатилетие смотрел назад в прошлое. Загорелые руки обхватили зеленоватую черноту древних цельных перил. «Будь ты проклят, мистер Джаггед! – бросил он ветру. – Где твое волшебство, когда я в нем нуждаюсь?»

* * *

Торговец пришел к Границам Темного леса с востока в тот день, когда Виму Бакри исполнилось семнадцать лет. Лето только начиналось, и Вим все еще видел, как искрятся солнечные лучи, падая на снег, который покрывал поросший соснами холм, возвышающийся над Границами. Пласты снега на тех холмах, что повыше, таяли в последнюю очередь, заливая овраги, которые большую часть года стояли сухими, превращая Маленько-большую Речушку в холодный шумный поток, изливающийся на землю внизу лачуг на северной стороне дороги. Еще неделю назад Восточный Перевал покрывали более тридцати футов снега.

Что-то вроде молчаливого оцепенения охватило горожан, в то время как они смотрели на торговца, волочившего повозку по восточной дороге в направлении Границ. Фургон был примерно десять футов в высоту и пятнадцать в длину с резными ярко раскрашенными деревянными стенками, которые уходили от колес вверх, резко наклоняясь, и венчались остроконечной крышей. Глаза Вима широко распахнулись от удивления, когда он увидел эти колеса – – длинные и тонкие, словно ива, но тем не менее более пяти футов в ширину. Под весом повозки они на полфута, а то и больше, уходили в дорожную грязь, но разрезали ее без сопротивления и не оставляли колеи.

Несмотря на это, торговец сгибался почти вдвое, волоча свой груз. Мужчина был низкорослым и грузным, а его кожа намного темнее той, что когда-либо доводилось видеть Виму. Заостренная черная бородка задиралась под определенным углом, когда он, пошатываясь, брел по колее по лодыжки в грязи. Над икрами светилась чернотой и чистотой кожа гетр с вытесненным на ней узором. Несколько вялых псов осторожно увивались вокруг, пока он с трудом тащился по середине дороги. Он не обращал на них внимания, так же как не обращал внимания на глазеющих горожан.

Вим резко передвинул пустую кружку назад к Оунзу Рампстеру, который сидел ближе всех к двери таверны. «Еще», – сказал он. Оунз выругался, встал со ступенек и исчез в таверне.

Вим ни на секунду не отрывал взгляда от торговца. Когда смуглый человек достиг того места, где дорога в центре города расширялась, он затащил повозку прямо в грязную трясину, где некогда стоял дом Вдовы Хенли, пока его не разрушила Маленько-большая Речушка. Теперь к незнакомцу было приковано всеобщее внимание. Даже городской кузнец оставил меха и стоял в дверном проеме, выпучив на торговца глаза.

Пока торговец ногой опускал тормозное приспособление позади раскрашенного фургона и закреплял его в грязи, спина его была повернута к горожанам. Затем он возвратился к передней части повозки и повернул несколько колесиков внутри деревянной обшивки. Узкая подвесная дощечка, выкрашенная в голубой цвет, отделилась сверху от фронтона и стремительно завибрировала. Из фургона раздалась резкая, металлическая, свистящая мелодия. Этот звук опустошил таверну и привел на улицу оставшихся жителей Границ. Оунз Рампстер чуть не свалился с деревянных ступеней, торопясь разглядеть источник музыки. Он тяжело опустился, протянув Виму наполненную вновь кружку. Вим даже не заметил.

Когда торговец повернулся к толпе, жуткая музыка прекратилась, и речушка громко шумела в тишине. А потом маленький человек прогремел неожиданно низким голосом: «Меня зовут Джейгит Кэтчетурианц, и я торгую коваными изделиями. Иглы, тесла, клинки – нужны они вам?». Он потянул за щеколду на стенке фургона и из нее выскочила панель, открыв взорам ряды сияющих игл и лезвий для ножей, настолько острых, что Вим мог видеть только сверкание в тех местах, куда падал солнечный свет. «Подходите-ка, люди добрые, сюда. Посмотрите, потрогайте. Скажите, что вы можете за них дать?». Приглашение не пришлось повторять дважды – он был окружен в мгновенье ока. Поскольку горожане сомкнулись сплошной стеной, он взобрался наверх на несколько ступенек, которые находились сбоку фургона, чтобы его можно было различить сквозь толпу.

Парни Вима вскочили на ноги; но он сидел неподвижно, на заостренном лице застыло решительное выражение. «На место», – сказал он, довольно громко. – У вас глаза почти выскочили из орбит. Они сдерут с нас шкуры значительно быстрее, если мы что-нибудь предпримем здесь. Слишком много народа. На место!» Он пнул с боку голень ближайшего из них, Батекара Хенли; все сели. «Пьяница, дай-ка мне одно из ваших кольц, то большое».

Младший брат Оунза Рампстера впился в него взглядом, затем вытащил из грязного шерстяного манжета кулак с драгоценностью и протянул Виму. «Как получается, Вим, что ты внезапно становишься таким храбрым?» Он с раздражением опустил кольцо в его руку. Вим отвернулся, не удостоив парня ответом, и передал массивный кусок золота пухлой, симпатичной подружке Батекара.

«Ну, Эмми, просто иди к тому фургону и позаботься о том, чтобы купить нам несколько клинков. Не слишком длинных, скажем, таких, – он вытянул пальцы. – И выясни, как они крепятся на стойке».

«Конечно, Вим». Она поднялась со ступеней и засеменила по грязной дороге к толпе, окружившей фургон торговца. Вим поморщился, раздумывая о том, что красное вязаное платье, которое купил ей Батекар, возможно чересчур маленькое.

Разглагольствования торговца продолжались, почти заглушая шум Маленько-большой Речушки. «Просто опробуйте свои клинки на моих, друзья. Давайте. Смотрите, вы не оставили на них ни царапины, видите? Ну и сколько они стоят, друзья? Я беру золото, серебро. Или ремесленные изделия. И мне нужна лошадь – свою я потерял, спускаясь по тем чертовым тропам». Он махнул рукой на Восточный Перевал. Ряды горожан сомкнулись еще плотнее, поскольку каждый из них пытался изыскать возможность испытать сверкающий металл и предложить цену, которая бы устроила торговца. Эмми мастерски лавировала в толпе; через несколько секунд Вим уже видел ее красное платье в первых рядах. Она восторженно поглаживала товары, соревнуясь с остальными за внимание незнакомца.

Ганабан Крой поменял положение своего массивного тела на жесткой деревянной ступеньке. «Три золотые свиньи говорят, что пришелец – с нижнего запада. Он просто пришел с востока, чтобы между нами появились пересуды. Никто не делает такие ножи к востоку от перевала».

Вим едва заметно кивнул. «Возможно». Он наблюдал за торговцем и теребил пальцами толстую золотую серьгу, наполовину спрятанную за взлохмаченными каштановыми волосами.

Через дорогу от него продавца с четырех сторон забрасывали предложениями о сделках. Многие горожане хотели продать меха или арбалеты, но Джейгита Кэтчетурианца они не интересовали. Это значительно сузило круг его потенциальных покупателей. Даже когда он яростно спорил со стоящими внизу, его быстрые темные глаза стреляли вверх и вниз по улице, не обойдя вниманием и компанию у таверны, на миг они остановились на Виме, как будто пронзив его.

Торговец снял со стойки несколько лезвий и передал их вниз, очевидно получив в оплату металл. Эмми досталось по крайней мере два. Затем, добиваясь тишины, он поднял руки. «Люди, я действительно сожалею, что свалился вам как снег на голову, и вы все не были готовы к моему приходу. Давайте разойдемся сейчас и повторим попытку завтра, когда вы сможете принести то, что имеете для торговли. Я, возможно, буду брать некоторые меха. И приводите также лошадей, если хотите. Так как мне одна нужна позарез, я отдам два, возможно, три тесла за хорошую лошадь или мула. Хорошо?»

Не тут-то было. Несколько разочарованных горожан попробовали сорвать товары со стойки. Вим заметил, что у них ничего не вышло. Торговец потянул за шнур в передней части повозки и стойка развернулась внутрь, вместо нее снова появилась резная деревянная обшивка. Когда толпа поредела, Виму стало видно Эмми, которая сжимала в руках два ножа и кусочек ситцевой ткани. Она все еще о чем-то горячо говорила с торговцем.

Торговец снял с талии серебристую цепь, пропустил через колеса телеги, а затем обмотал вокруг ближайшего дерева. После этого последовал за Эмми назад через дорогу.

Оунз Рампстер фыркнул. «Уверен, это просто детская забава. Спорю, что мы без труда ее разломаем».

«Возможно». Вим снова кивнул, не слушая. Его глаза стали синими от гнева, когда Эмми подвела торговца прямо к ступеням таверны. «О, Батекар, только взгляни, какие чудесные иглы продал мне мистер Кэтчетур». Пьяница вскочил на ноги. «Ты! Тупая маленькая, маленькая… мы сказали тебе купить ножи. Ножи! А ты спустила мое кольцо, чтобы купить иглы!». – Он вырвал ткань из рук Эмми и принялся рвать ее на кусочки.

«Эй! – Эмми начала колотить его в бессильной ярости, хватаясь за свою добычу. – Батекар, пусть он остановится!» Батекар и Оунз опустили Пьяницу на место, вернув ей иглы и ткань. Эмми надула губы. «Страшный мужлан».

Вим нахмурился и выпил, не выпуская торговца из виду. Смуглый чужеземец стоял, разглядывая всех по очереди. Руки свободно болтались по бокам, а на губах играла едва заметная улыбка, спокойные черные глаза не пропускали ни одной детали. Такие глаза совсем не подходили к упитанной физиономии торговца. Вим неловко заерзал, терзаясь какой-то неуверенностью. Но он стряхнул с себя это чувство. Непонятно, какие у них тут шансы, чтобы начинать состязание, исход которого не очевиден. Он встал и протянул руку. «Меня зовут Вим Бакри, мистер Кэтчетур. Прошу простить за поведение Пьяницы, он все время навеселе, это уж точно».

Торговцу пришлось слегка приподняться, чтобы пожать ему руку. «Люди обычно зовут меня просто Джейгит. Рад познакомиться. Мисс Эмми сказала мне, что ты и твои друзья иногда нанимаетесь охранять людей вроде меня».

За его спиной Батекар стоял, открыв рот. Эмми самодовольно улыбалась. Время от времени она доказывала, что не столь глупа, как кажется.

Вим благоразумно кивнул. «Случается. И дело стоит того, чтобы иметь нас на службе». В этих горах множество воров, но большинство из них попятится, завидев шесть добрых лучников». Он взглянул на Пьяницу. «Пять добрых лучников».

«Вот и хорошо». Маленький толстый человек ласково улыбнулся, и мгновение Вим недоумевал, чем это лицо могло его так насторожить. «Хотелось бы предложить вам работку».

* * *

Вот так они начали спускаться с высоких гор. Было самое начало лета, но в Нагорных Землях оно больше напоминает шумную весну. Под сверкающим голубым небом всюду по земле распространяется зелень, оттесняя мрачные холмики тающего снега и покрывая выходящие на поверхность пласты гранита. Полноводные ручьи подпрыгивали и, журча, бежали вниз по горным долинам, проносясь сквозь водопады и пороги, которые вдребезги разбивали воду, превращая ее в пену и раскидывая блестящим покрывалом едва ли ни в дюйм глубиной над горными породами. Рваные вершины, окаймленные шкурами ледников, оставались все дальше и дальше, и все же день не становился теплее. Ледяная вода кругом не давала воздуху прогреться.

Торговец и шесть его «защитников» шли извилистым тропами сквозь глухой болотистый сосновый лес, прерываемый альпийскими лугами, на которых цвели яркие, подобные звездам, цветы, а невысокая трава на пригорках заставляла лодыжки болеть от усталости. Они проходили мимо болот, где даже в такой холод роились тучи комаров, и высокие мокасины Вима пронзительно скрипели на мягкой сырой земле.

Но ближе к вечеру отряд дошел до Тропы в Ведьминской Низине, и путь для лошади, тащившей фургон торговца, стал легче. Где-то впереди отряда Оунз Рампстер занимал лидирующее место, вдалеке по бокам шли толстый Ганабан, Батекар и Коротышка, в то время как Пьяница Рампстер, сейчас почти трезвый, прикрывал тыл. В Нагорных Землях даже грабители, особенно грабители, путешествуют с предосторожностями.

Большую часть дня Вим провел в молчании, слушая журчание воды, ветер, щебечущих среди сосен птиц – прислушиваясь к звукам людского вероломства. Но, похоже, вокруг никого не было. Он видел только одного земледельца в четырех милях от Границ Темного леса, и с тех пор ни души.

Вчера торговец расспрашивал его об этих землях и о том, сколько людей живет вблизи Границ, чем они зарабатывают на жизнь. Он, казалось, расстроился, услышав, что в окрестностях обитают в основном лишь бедные, живущие далеко друг от друга земледельцы да охотники. Сказал, его товары из разряда тех, что скорее заинтересуют богатых горожан. Вим тут же заявил, что он один из тех немногих людей с Нагорных Земель, которые когда-либо бывали в Великой Долине и доходили до огромного города Файф, и что они будут более чем рады сопроводить его до Равнинных Земель – за вознаграждение. Если за толикой жадности скроются их истинные намерения, то тем лучше. А предоплата торговца, выданная странными усеянными драгоценными камнями серебряными шариками, только предала больше искренности заинтересованности в его планах на будущее.

Вим бросил взгляд на торговца, идущего сбоку от него рядом с пятнистой лошадью, запряженной в повозку. Вблизи он казался даже более примечательным, чем на расстоянии. Его прямые черные волосы были подстрижены невероятно аккуратно у основания шеи, Вим задумался, надевал ли он на голову миску, чтобы стричь вокруг. И от него странно пахло, не то чтобы неприятно, но скорее старой хвоей, чем человеком. Серебряная нитка, которой была прошита рубашка из мягкой кожи, была тоньше, чем Виму доводилось видеть. Будет совсем не плохо получить такую рубаху, Вим рассеяно потянул рукой за петли бус и гладкий металл, которые висели поверх его собственной льняной рубашки.

Они уже прошли около полумили, когда Вим решил поведать: «Это называют Ведьминской Низиной. Есть поверье, что раньше у людей было волшебство, и они могли летать по воздуху на хитрых приспособлениях. Один из них утратил волшебство недалеко отсюда. Еще двадцать лет назад можно было найти место, где лежат кости и кусочки стали, как я слышал, целиком покрытые ржавчиной. Некоторые говорят, что эта тропа через низину также не обычная».

Джейгит не ответил, брел, опустив вниз голову, заостренная черная борода загибалась на груди. Впервые с того времени, как началось путешествие, его, казалось, не интересовал ландшафт. Наконец он произнес: «Сколько, ты считаешь, прошло времени, с тех пор как летающее приспособление рухнуло здесь?».

Вим пожал плечами. «Мой дед слышал историю от своего собственного деда»

«Хм. И это все… волшебство, о котором, как ты слышал, рассказывают?»

Вим решил не говорить торговцу о том, что он знал о городе Файф. Это, наверное, напугает маленького человека так, что он повернет обратно, и это станет причиной преждевременного противоборства. «Ну, у нас есть в горах ведьмы, вроде двоюродной сестры Вдовы Хенли, но большинство из них ненастоящие, по крайней мере те, которых я видел. Только внешний вид и несчастья, которые, как говорит народ, идут в наказание за грехи, – ухмылка скривила его лицо – ну, а о волшебстве я ничего не знаю. А чего вы ожидали?»

Джейгит покачал головой. «Нечто большее, чем ничтожные неудавшиеся ведьмы, можешь не сомневаться. Чем больше смотрю на страну, тем больше убеждаюсь, это не то место, откуда я отправлялся в путь».

Следующую милю они шли в молчании. Тропу пронзал гранитный гребень. Вим мельком увидел Ганабана слева, высоко наверху, параллельно фургону. Его лицо было красным от напряжения. Он быстро махнул им, показывая, что все в порядке. Вим также посигналил ему и вернулся к размышлениям о необычном маленьком человеке, который шагает сбоку от него. Почему-то он продолжал вспоминать вчерашний день, Ганабан пожаловался: «Вим, не нравится мне этот коротышка. Говорю же, что надо его бросить». Снова пришло ощущение надвигающейся беды и огромная, как никогда, злость на самого себя. Он резко бросил: «Трусишь, Ган? То, что парень странный, вовсе не значит, что у него дурной глаз». И знал, что не убедил ни его, ни себя.

Может быть, почувствовав направление его молчания или, может быть, по другим причинам, торговец начал говорить снова. На этот раз не о том, куда он направлялся, но, скорее о себе самом и о том, откуда он пришел, о месте под названием Шарн, земле, на которой творились такие чудеса, что если бы Вим услышал рассказ от кого-нибудь другого, он бы рассмеялся.

Потому что Шарн – это земли где правили настоящие маги, где летающие приспособления были бы примечательны только своей заурядностью. Шарн – огромные земли и одновременно город, город, где нет улиц, это один блестящий, живой кристалл, который снопами света бросает вызов небесам. И люди из страны Шарн благодаря своей магической силе сделались похожими на богов. Они носили одежду из тончайшего шелка, летали в небо на молниях, пока гремел гром, переговаривались друг с другом через мили. Они спускались под воду теплых пограничных морей, погода повиновалась им, и они оставались молодыми столь долго, сколь жили. Волшебство превратило их в грозных воителей и могущественных завоевателей, так как они могли убить чуть ли не одной мыслью и кивком головы. И если их раздражала гора, они в одно мгновение могли ее разрушить. Вим подумал о Нагорных Землях и содрогнулся, потрогав костяную рукоять ножа, пристегнутого ремнем к ноге.

Джейгит пришел в Шарн из страны, которая располагала еще дальше на восток и была значительно примитивнее. Он остался и овладел тем волшебством, которое было ему под силу. Товары, которые он привез в Шарн, пользовались успехом и за них платили немалую цену. За время, проведенное в волшебных землях, он овладел некоторыми не очень мощными шарнскими заклинаниями. Потом он ушел, чтобы найти место сбыта для этого приобретения, в земли, где знали волшебство, но не так глубоко, как в Шарне.

Когда торговец закончил рассказ, Вим увидел, что солнце почти докатилось до горных хребтов к востоку от них. Несколько минут он шел, искоса глядя на закат, пытаясь обнаружить следы потерянных земель Шарн.

Тропа изогнулась под углом в девяносто градусов, направляясь вниз через небольшую долину. Наполовину спрятанный в сгущающемся полумраке, который сейчас расползался по земле, шаткий деревянный мост пересекал реку. По ту сторону моста в неожиданном свете солнца сосны карабкались на затемненные склоны гор. Вдоль гряды холмов, расположенных чуть дальше, чем в миле, десять или двенадцать громадных, одиноких деревьев ловили, возвышаясь над лесом, свет.

«Мистер Джейгит, вы – лучший лгун, которого я встречал в своей жизни». Вим упорно гнал от себя страх, чувствуя, как торговец спокойно смотрит ему в лицо, в то время как сам он показывает рукой за долину. «Мы думаем устроиться на ночь как раз за той грядой. В месте, которое называется Дедова роща. Возможно, вы никогда не видели таких больших деревьев, даже в Шарне!»

Торговец вглядывался в умирающий закат. «Возможно, – сказал он, – в любом случае я, конечно же, хочу посмотреть на такие большие деревья».

Они шли вниз от солнечного света к поднимающейся темноте. Вим мельком увидел высокую фетровую шляпу Оунза, когда он вынырнул из тени на другой стороне долины, но никого из остальных ребят заметить не удалось. Вим и торговец были вынуждены оставить Тропу в Ведьминской Низине. Для лошади с повозкой передвижение затруднилось, но несмотря на это, они достигли края Дедовой Рощи менее, чем за полчаса, минуя одно из высоченных деревьев, затем второе и третье. Низкие жердеобразные сосны стали тонкими, а потом и вовсе исчезли. Впереди были только дедовы деревья, их шероховатые полосатые стволы казались красно-коричневыми и золотыми в умирающем свете солнца. Легкий ветерок, который с ними вместе пересек долину, рев реки позади, все звуки растворились в кафедральной тишине, остался лишь прохладный неподвижный воздух и золотые деревья. Вим остановился и откинул голову назад, чтобы поймать даже мимолетное колыхание самых низких ветвей, унизанных колкой золотисто-зеленой хвоей. Это была их земля, и он знал не один рассказ, в котором говорилось, как деревья охраняют ее, не пуская опасные существа, сохраняя воздух прохладным, а почву ароматной и слегка влажной на протяжении всего лета.

«Сюда», – слева раздался приглушенный голос Ганабана. Они обошли вокруг двадцатифутового ствола и обнаружили Ганабана и Батекара, разжигающих небольшой костер при помощи лучин, которые они подобрали в роще. Вим знал, что кора дедовых деревьев очень плохо горит. Трепещущее пламя осветило огромную темную впадину за их спинами: ствол древнего дерева разрушился, образовав пещеру, в которой могли найти ночное убежище путешественники.

К тому времени, как они поели и поменяли дозорных, солнце село. Вим потушил костер, и единственным источником света стал серп месяца, катящийся вслед за солнцем на запад.

Вим заметил с возрастающим раздражением, что торговец и не пошевелился, чтобы пойти спать. А неподвижно сидел, скрестив ноги, в тени своего фургона. Он надел темное пальто от холода, и был практически невидим. Однако Вим думал, что он смотрит вверх на небо. Молчание тянулось все то время, пока Вим не решил, что ему надо прикинуться спящим до того, как уснет торговец. Наконец, Джейгит встал и подошел к задней части фургона. Он открыт крошечную заслонку и переместил два предмета.

«Что это?», – спросил Вим, испытывая одновременно и любопытство, и подозрение.

«Просто немного безобидного волшебства». Он поставил одно устройство вниз на землю, по виду оно напоминало брусок с ручкой на одном конце. Вим подошел к торговцу, пока тот устанавливал второй предмет на уровне глаз. Второе устройство выглядело куда как сложнее. Оно мерцало, почти искрилось в тусклом свете луны, и Вим подумал, что видит зеркала со странными линиями по бокам. Крошечный пузырек плавал вдоль боков в трубке. Торговец взирал через устройство на разбросанные по небу бледные звезды, заметные среди ветвей. Наконец, он поставил устройство назад в фургон, и подобрал брусок. Вим осторожно смотрел на торговца, в то время как остальные удалились в направлении дерева-пещеры, брусок уж слишком напоминал оружие.

Джейгит нажал что-то у ручки бруска, и в роще раздался жуткий вой. Он вскоре растаял в тишине, но Вим был уверен, что теперь передняя часть бруска вращается. Джейгит поместил его напротив серебрящейся в лунном свете коры дерева-пещеры, и верхний конец начал без напряжения пробираться внутрь массивного ствола.

Голос Вим слегка дрожал. «Это… это кое-что из вашего шарнского волшебства?»

Торговец мягко засмеялся, заканчивая свой эксперимент. «Едва ли. Шарнское колдовство гораздо изощреннее, намного проще выглядит. А это лишь простые чары, чтобы прочитать Знаки».

«А-а». Вим явно колебался, испытывая страх, смешанный с любопытством. В стволе дерева-пещеры появилась глубокая аккуратная дырка. То, что парень странный, Ган, вовсе не значит, что у него дурной глаз… Вим инстинктивно скрестил пальцы. Потому как дело явно шло к тому, что торговец, по-видимому, вовсе не был самым большим в мире лжецом, а это значило… «Может, я лучше проверю, как там устроились ребята».

Когда торговец не ответил, Вим развернулся и быстро пошел прочь. По крайне мере, он надеялся, что выглядит это именно так, самому ему казалось, что он бежал. Он прошел мимо Оунза, наполовину скрытого гигантским пнем. Вим ничего не сказал, но показал жестом, чтобы тот продолжал наблюдать за торговцем и фургоном. Остальные стояли в ожидании у среднего размера дедова дерева, примерно в сотне ярдов от дерева-пещеры, в месте, о котором они условились в последний вечер на Границах Темного леса. Вим в молчании двигался по упругой земле, огибая остатки того, что некогда, похоже, являлось одним из огромнейших деревьев в роще – четырехсотфутовая громадина, которую поразила болезнь, и через годы она рухнула. Большущий диск разрушенной корневой системы взмыл в воздух больше, чем на тридцать шагов. Вим по сравнению с ним казался очень маленьким, когда он, тяжело спрыгнув вниз, встал рядом, сбоку от Ганабана.

Батекар Хенли зашептал. «Я оставил Оунза и Пьяницу охранять».

Вим кивнул головой. «Вряд ли это имеет значение. Мы не тронем этого торговца».

«Что?!», – восклицание Батекара прозвучало громко от удивления. Он лишь слегка понизил голос, когда стал продолжать. «Одного парня? Ты испугался одного парня?»

Вим угрожающим жестом призвал к молчанию. «Вы слышали меня. Ганабан был прав, этот Джейгит чертовски опасен. Он колдун, у него дурной глаз. И у него там нечто вроде ножа, который может без труда проникнуть в дедово дерево! И его манера говорить, это самое незначительное…»

Его прервали приглушенные ругательства остальных. Только Ганабан Крой молчал.

«Ты сошел с ума, Вим, – произнесла громоздкая тень Коротышки. – Мы прошли сегодня пятнадцать миль. И ты заявляешь, что все зря. Эдак нам проще заняться земледелием, чтобы заработать себе на жизнь».

«Мы все-таки кое-что получим, но, похоже, на какое-то время должны стать честными. Я думаю, проводить его вниз, скажем, до того места, где начинаются лиственные леса, а затем довольно вежливо попросить дать половину того, что он обещал нам на Границах».

«Я уверен, как сам сатана, что не попрусь провожать никого на такое расстояние вниз в Долину». Батекар нахмурился.

«Ну тогда можешь просто развернуться и пойти назад. Пока здесь управляю я, Батекар, не забывай. Мы уже и так кое-что получили с этого дела. Серебряные шарики, которые он дал нам в качестве предоплаты».

Раздался свистящий звук. Глухой шлепок. Ганабан, обессилев, упал ничком на освещенную лунным светом землю по другую сторону от тени дерева. Из его горла торчала стрела арбалета.

Пока Вим и Батекар взбирались в поисках укрытия на гниющие вывороченные корни дерева, Коротышка встал на ноги и прорычал: «Все чертов торговец!». Это стоило ему жизни. Три стрелы пронзили его на месте, и он осел на Ганабана.

Вим слышал, что те, кто на них напали, приближаются. Из того, что он мог видеть, все они были вооружены арбалетами, у его парней не было ни единого шанса при таком перевесе сил. Он еще глубже зарылся в когтистые корни, почувствовав, как нитка бус хрустнула и рассыпалась где-то над рукой. Позади Батекар отстегивал свой собственный арбалет и вставлял стрелу.

Вим взглянул за его плечо и на мгновение, которое длится удар сердца, увидел золотисто-белое сияние в раскрашенном луной пейзаже с резко затемненным голубым блеском. Ослепленный и озадаченный, он встряхнул головой. Однако изумление вскоре вытеснили неожиданные крики. Он молился и отчаянно ругался одновременно.

Но их противники уже подошли к поваленному дереву. Вим слышал, как они протискиваются сквозь корни, и отклонялся назад все дальше, за пределы досягаемости их ножей. Совсем близко раздался еще один вскрик, и чей-то голос заметил: «Эй, Руф, я достал ублюдка, который пристрелил Рокера прошлой осенью».

Другой голос ответил: «Теперь их пять, – все, за исключением торговца и Вима Бакри».

Обливаясь потом, Вим затаил дыхание. Он узнал второй голос – Эксл Борк, старший из братьев Борк. Последние два года банда Вима стала оспаривать у рода Борков их семейное дело – воровство, и вплоть до сегодняшней ночи находчивость Вима спасала их от мести Борков. Но сегодня ночью – как же он так оплошал сегодня ночью? Будь проклят торговец!

Он услышал, как снова обшаривают корни, теперь уже ближе. Затем чьи-то пальцы внезапно поймали его за волосы. Он дернулся, но другая пара рук присоединилась к первой и схватила его за волосы, а потом и за воротник кожаной куртки. Вима грубо выволокли из запутанного клубка корней. Он взмыл на ноги, но получил удар в живот до того, как смог убежать. Он повалился обратно на землю, хватая ртом воздух, и почувствовал, как выдергивают из ножен кинжал. Три темных фигуры маячили над ним. Тот человек, что был ближе всех к Виму, поставил тяжелую ногу ему на грудь и сказал: «Ну, Вим Бакри, лежи спокойненько, мальчик. Сегодня удачная ночь, даже если мы не поймаем торговца. Ты просто слегка свихнулся от жадности, мальчик. Мои двоюродные братья убили всех твоих бандитов до одного». Раздавшийся хохот, как стрела, пронзил Вима. «Всего пятнадцать минут и мы сделали то, чего не могли сделать последние два года».

«Лу, ты отведешь Вима в дерево-пещеру. Сейчас найдем торговца и устроим небольшое веселье с этими двумя».

Вима поставили на землю, потом сбили ударом ноги, и он растянулся поверх тел Ганабана и Коротышки. С трудом вскочив на ноги, он побежал. Но лишь для того, чтобы его повалил и избил другой из братьев Борк. К тому моменту, как он достиг дерева-пещеры его правая рука безвольно болталась, а один глаз ничего не видел из-за теплой липкой крови.

Борки попытались вновь разжечь костер. Трое из них стояли вокруг Вима в колеблющемся свете, он слышал, как остальные рыщут среди деревьев. Он мрачно размышлял над тем, почему они не могут найти на открытой местности фургон, когда они достали всех его парней.

Один из младших братьев, которому едва ли исполнилось больше пятнадцати, нерешительно забавлялся тем, что размахивал тлеющими прутиками вокруг лица Вима. Вим попытался его шлепнуть, промахнулся. Но, наконец, один из Борков, выбил горящую палку из рук мальчишки. Вим вспомнил, что право первым наказывать тех, кто провинился перед бандой, было закреплено за Экслом Борком. Оглушенный болью и отчаянием, он, извиваясь, отодвинулся от огня и прислонился к сухому упругому стволу дерева-пещеры. Одним глазам он видел, как возвращаются с пустыми руками другие Борки. Всего он насчитал шесть, но из-за слабого, едва брезжущего света не мог рассмотреть их лиц. Единственный, кого он распознал бы наверняка, был Эксл Борк, но его коренастого силуэта пока не было видно. Двое из клана Борков прошли мимо него в черноту, где находилось самое сердце дерева-пещеры, он слышал, как они опускаются на карачки, чтобы обогнуть поворот в самом конце прохода. Торговец мог бы там спрятаться, но его фургон перегородил бы вход в пещеру. Вим снова недоуменно подумал, почему Борки не могут найти фургон, и снова пожалел о том, что встретил его на пути.

Двое парней вылезли из дерева-пещеры как раз тогда, когда в мерцающий круг света от костра, прихрамывая. шагнул Экс. Коренастому бандиту было по меньшей мере лет сорок. За эти сорок лет он проиграл положенную ему часть битв и ходил слегка согнувшись. Вим знал, что за свисающей вниз шляпой скрывается череп, испещренный шрамами, среди них была даже одна вмятина. Старший Борк подошел поближе к костру, небрежно отправляя труху и несгораемую кору в угасающее пламя. «Ну, хорошо… и куда же вы, сукины дети, гори вы все в аду, смотрели? Вы стояли в двух шагах от этого дерева, вы проткнули всех ублюдков из шайки Бакри, за исключением Вима. Почему же вы не нашли торговца?»

«Он ушел, Экс, ушел». Мальчишке, который играл с Вимом, показалось, что он сделал открытие. Но Эксла это не впечатлило, ударом слева он отбросил мальчишку к дереву.

Один из силуэтов запинаясь заговорил. «Только не говори, что я лжец, когда я тебе расскажу, Эксл… но я ведь смотрел прямо на дерево-пещеру, когда вы пошли за остальными. Я видел торговца так же ясно, как сейчас вижу тебя. Он стоял рядом с фургоном и лошадью. Затем неожиданно случилась эта голубая вспышка, говорю тебе. Экс, она была яркой, и минуту я ничего не видел, а когда зрение ко мне вернулось, этого чужака и дух простыл».

«Гм». Старший Борк воспринял рассказ без видимого гнева. Он почесал левую подмышку и стал перемещаться вокруг затухающего костра туда, где лежал Вим. «Значит, ушел? Просто взял и испарился. Похоже, он желанная добыча…» Эксл неожиданно подскочил и схватил Вима за воротник, после чего поволок к костру. Остановившись в кольце света, подтянул Вима прямо к лицу. Широкие свисающие поля шляпы превратили его лицо в черную дыру, которая была куда страшнее настоящего лица.

Заметив ужас Вима, он скрипуче захохотал, и не стал поворачиваться к костру. «Давненько, Вим, я хотел преподать тебе урок. Но сейчас я могу совместить дело и удовольствие. Мы просто будем сжигать тебя по дюйму за раз, пока ты не скажешь нам, куда так спешно исчез твой дружок».

* * *

Вим едва не подавился комком, который подступил к горлу. Эксл Борк стал дюйм за дюймом подвигать его здоровую руку к огню. Больше всего хотелось прокричать правду о том, что торговец никогда не посвящал его в свое волшебство. Но он знал, что правду, как и мольбы о пощаде, никто не будет слушать. Единственный выход – врать. Врать лучше, чем он врал за всю свою прошлую жизнь. Рассказы, поведанные торговцем за день, всплыли у него в голове и приняли форму слов. «Продолжай, Экс. Веселись. Я знаю, я почти мертв. Но и вы тоже…» Плечи и шею по-прежнему сжимала мертвая хватка, но узловатая рука перестала тащить его в костер. Он почувствовал, как кисть обжигает невыносимо горячий воздух над углями. В отчаянии он заставил боль, как совсем недавно страх, отступить и решил не обращать на нее внимания. «Почему, думаешь, я и мои ребята за день и пальцем не тронули этого торговца? Дожидались, пока угодим в вашу засаду?» Его смех звучал слегка истерически. «На самом деле, мы испугались до мозга костей. Чужеземец – колдун, он слишком опасен, чтобы его преследовать. Он может проникнуть прямо тебе в голову, задурманить ум, заставить видеть то, чего в действительности и близко нет. Он может убить, просто взглянув на тебя. Да… – на него нашло настоящее вдохновение. – Да ведь возможно, он даже убил одного из твоих распрекрасных братцев и стоит сейчас здесь, претворяясь Борком, и ты никогда не узнаешь, пока он не поразит тебя…»

Эксл выругался и распластал по горячей золе руку Вима. Даже ожидая этого, Вим ничего не смог с собой поделать. Он закричал громко и пронзительно. Мгновение – длинное, как никогда, и Эксл вытащил его руку из пекла. Движение расшевелило угли. Костер погас, выбросив напоследок над углями несколько злых красных языков пламени. Соперничать со светом луны остались лишь тусклые красные точки. Молчание длилось довольно долго. Вим прикусил язык, чтобы сдержать стон. Тишину прерывали лишь легкий ветерок, который шелестел листьями в кронах дедовых деревьев на высоте в несколько сотен футов, да храпение лошади где-то поблизости.

«Эй, у нас ведь нет лошадей», – сказал один из братьев с тревогой в голосе.

Семь человеческих фигур замерли в огромной распростертой тени дерева-пещеры. На них лежали тусклые серебряные полосы света уходящей луны. Борки стояли неподвижно, смотря друг на друга. И тогда Вим понял то, что они сами должно быть уже заметили. Братьев Борк восемь. Каким-то образом торговец уничтожил одного из Борков во время нападения, да так тихо и быстро, что никто не заметил потери.

Вим вздрогнул, неожиданно вспомнив вспышку сверхъестественного бело-голубого света и заверения, которые он сделал о торговце. Если одного Борка можно так легко убить, то почему не двоих? А тогда…

«Он здесь, претворяется одним из вас!», – закричал Вим, его голос треснул.

И он почти почувствовал их ужас, который расползался во все стороны, передавался, непрерывно возрастая, от одного к другому, пока один из самых маленьких силуэтов не сломался и не выбежал на лунный свет.

Он не пробежал и двадцати футов, как его пригвоздила к земле пущенная в спину арбалетная стрела. Несмотря на то, что беглец свалился в мягкую золотистую грязь, заговорил другой арбалет и другой брат рухнул мертвым на ноги Вима.

«Это Клайн, ты… колдун». Вновь несколько луков были готовы выстелить.

«А сейчас подождите», – заорал Эксл. Теперь осталось только пять Борков. На земле распростерлись два неподвижных тела. «Торговец поймал нас в свои колдовские сети. Мы не должны потерять голову и вычислить, кем из нас он прикидывается».

«Но, Экс, он ведь не просто маскируется, мы бы не увидели, кто он… он, он может заставить нас поверить, что он любой!»

Придавленный трупом Вим видел в ночи только пять теней. Лица были укрыты от света, а преувеличенно огромная одежда стерла какие-либо различия.

Он прикусил губу, чтобы не издать ни малейшего стона. Совсем не время напоминать оставшимся Боркам о Виме Бакри. Но адская боль ползла от кисти по всей руке, и вскоре он почувствовал ужасное головокружение. Все расплылось и поплыло перед глазами, голова безвольно повисла…

Он снова открыл глаза и увидел, что на поляне стоят только три человека. Еще двое умерли. Их тела до сих пор подрагивали на земле.

Голос Эксла стал пронзительным от ярости. «Ты, чудовище! Ты околдовал нас, чтобы мы поубивали друг друга». «Нет, Экс, я должен был застрелить его. Клянусь, это был торговец. Переверни его. Он пристрелил Яна, после того как ты приказал нам остановиться».

«Колдун, – воскликнул третий голос. – Все они мертвы». Два арбалета натянулись и выстрелили одновременно. Два человека упали замертво.

Эксл довольно долго стоял в молчании. Один среди мертвых тел. Луна, наконец, села. И оставшиеся редкие звезды едва светили сквозь колыхающиеся ветви дедова дерева высоко над головой. Вим был неподвижен, как сама смерть.

Он слышал запах крови, пота и паленого мяса. И приближающихся шагов. Ослабев от страха, он взглянул вверх на темную коренастую фигура Эксла Борка.

«Все еще здесь? Хорошо». Обутая в черный сапог нога откатила мертвое тело с ног Вима. «Ну, мальчик, тебе лучше разрешить мне взглянуть на твою руку». Голос принадлежал Джейгиту Кэтчетурианцу.

«Уф! – Вима бросило в дрожь. – Уф. Мистер Джаггед… это ведь… вы?».

В ладони торговца, пришедшего из страны Шарн, появился свет.

Вим потерял сознание.

* * *

Раннее утро пронзило Дедову Рощу пыльными снопами света. Вим Баркли сидел, прислонившись к стволу, у входа в дерево-пещеру. Маленькими глотками он неуклюже прихлебывал что-то горячее и горькое из кружки, зажатой в забинтованной руке. Вторая рука была заткнута за пояс, чтобы уберечь вывихнутое правое плечо. Он в молчании наблюдал, как торговец чистит пеструю кобылу. И в десятый раз осматривал залитую солнечным светом рощу, где ни одно напоминание о событиях минувшей ночи не омрачало тихого дневного спокойствия. Воспоминания о пережитом ужасе, как плохой сон, казались сейчас нереальными, и он раздумывал, не было ли это очередным колдовством, вроде напитка, который успокаивал боль во всем теле. Он взглянул вниз на штаны, где темнели засохшие пятна крови. Я позабочусь об останках, сказал торговец. Так и произошло, все хорошо – все Борки. И все мальчики. Секунду он с тоской думал о драгоценностях, которые ушли в землю вместе с ними, скрывая за этим более глубокое чувство потери.

Торговец вернулся к костру, завалил огонь грязью. До этого ему не составило ни малейшего труда развести огонь. Вим выпрямил ноги. В темных глазах на угрюмом лице застыл вопрос.

«Мистер Джаггед, – теперь не было и тени насмешки в том, как он его называл. – Чего вы от меня хотите?».

Джейгит смахнул пыль со своей кожаной рубашки. «Я подумал, что если ты в силах, то, может, ты не захочешь прервать наше соглашение».

Вим поднял забинтованную руку. «С меня мало пользы. Одна не действует».

«Но я не знаю дороги вниз через Долину, которую знаешь ты».

Вим недоверчиво рассмеялся. «Я считаю, вы можете слетать к луне на метле. И сто пудов, что вы не нуждаетесь в защите! Зачем вы вообще нас наняли, мистер Джаггед?» Горе неожиданно успокоило его, мысли в голове прояснились. «Вы ведь все знали, не так ли? Что мы намерены делать. Вы взяли нас с собой, чтобы наблюдать за нами и, возможно, нас пугать. Ну, сейчас-то вам совсем не обязательно за мной наблюдать. Я… мы уже поменяли наше решение до того, как случилось все это с Борками. Мы порешили спуститься с вами вниз, как и сказали. Все по честному».

«Знаю, – торговец кивнул. – Ты когда-нибудь слышал старую поговорку, Вим, одна голова хорошо, а две лучше? Никогда ничего не знаешь наверняка. Ты вполне можешь мне пригодиться».

Вим уныло пожал плечами, недоумевая, где торговец слышал эту «старую поговорку». «Что ж, за сегодняшнее утро лучших предложений мне не поступало».

* * *

Они оставили Дедову Рощу и продолжали спускаться к Великой Долине. Все раннее утро их продолжал окружать сосновый лес, но по мере приближения полудня, Вим заметил, что вечнозеленые уступают место дубам и кленам, а воздух потерял прохладу и значительную часть влажности. К концу дня он увидел золотисто-зеленые просветы просторов, это и была Долина. Вим указал на них торговцу. Джейгит кивнул с видимым удовольствием и вновь принялся беззаботно мурлыкать что-то себе под нос, как подозревал Вим, скрывая за этим свои дьявольские мысли. Он вновь смерил взглядом круглого коренастого торговца, последнего человека на свете, которого заподозришь в колдовстве. Может, поэтому оно выглядело так убедительно… «Мистер Джаггит? Как вы это делаете? Я имею в виду колдовство с Борками».

Джейгит улыбнулся и покачал головой. «Настоящий волшебник никогда не говорит, как. Что, еще куда ни шло, но как – никогда. Нужно наблюдать и самому понять, как. Вот как становятся по-настоящему хорошими волшебниками».

Вим вздохнул, изменил положение руки под ремнем. «Думаю, тогда я не хочу этого знать».

Торговец захихикал. «Довольно честно».

Оставшуюся часть дня Вим наблюдал за каждым его движением. После ужина торговец опять отправился в темноте к своему вагону. Вим, растянувшийся без сил у костра, видел слабый свет волшебной палочки колдуна, но на этот раз даже не попытался разузнать подробности, только для предосторожности скрестил пальцы. Ему и без этого было, что обдумать, во время отдыха. Он уставился на пламя, нестерпимо болела рука.

«Так ты считаешь, завтра мы после часа пути окажемся в Долине. Говоришь, потом надо идти на северо-запад, пока не придем в Файф?»

Вим вскочил, услышав голос торговца. «А… да, я так считаю. Нужно двигаться на север, и любая дорога доведет туда. Они все идут в Файф».

«Все дороги ведут в Файф?» – торговец неожиданно рассмеялся, садясь на корточки перед огнем.

Вим задумался, что в этом такого уж смешного. «Любой покажет вам путь отсюда, мистер Джаггет. Думаю, наутро, я поверну назад. Я… мы никогда не ходили так далеко. Мы, горный народ, не особо любим спускаться вниз, в Равнинные Земли».

«Гм, мне жаль это слышать, Вим. – Джейгит бросил еще одну ветку в костер. – Но все же, я полагаю, некогда ты был в Файфе?»

«Ну, да. Я был… почти. – Он озадаченно поднял глаза. – Три-четыре года назад, когда я был совсем мальчишкой, с папой и еще кое-какими людьми. Понимаете, мой дед был кузнецом на Границах Темного леса, и он изготовил ружье…» Вим и не заметил, как начал рассказывать торговцу то, что все и так знали, и то, что он никому не рассказывал. Как его дед изобрел черный порох, как жители гор решили свергнуть властителей Файфа и захватить богатые долины себе. И как из города, чтобы отразить нападение, выступили всадники с ружьями и колдовскими чарами. Как золотистые поля были истерзаны и превратились в красные, как умер отец, когда ружье выстрелило ему в лицо. Как окровавленный мальчик с крепко стиснутыми губами вернувшись один к Границам Темного леса, вселил в души жителей страх перед Богом и властителями Файфа… Он сел, болезненно дергая за золотую серьгу. «И я слышал о том, что они используют там внизу черную магию, мы такой и не видывали, чтобы околдовывать все Равнинные Земли. Может, вам тоже стоит еще раз обдумать, надо ли вам спускаться вниз, мистер Джаггед».

«Благодарю за предупреждение, Вим, – Джейгит кивнул. – Но, скажу тебе, я торговец по профессии и по призванию. Если я не могу продать свои товары, жизнь теряет всякий смысл, а я не могу продать товары в этих горах».

«Вы не боитесь, что они попытаются остановить вас?»

Торговец улыбнулся. «Ну, я еще такого не говорил. Уверен, их колдовство мне неизвестно, оно пришло не из Шарна… Кто знает, может статься, они мои лучшие покупатели. Господа любят бросать деньги на ветер». Во взгляде, обращенном на Вима, промелькнуло что-то вроде уважения. «Но, как я уже говорил, две головы лучше одной. Я ужасно сожалею, что ты хочешь быть один. Может случиться так, что утром мы рассчитаемся…»

Утром торговец запряг лошадь и отправился вниз по направлению к Великой Долине. И, сам не понимая почему, Вим Баркли пошел с ним.

* * *

В самом начале дня они вышли из гостеприимного укрытия последнего дубового леса, следуя через открывшиеся их взору качающиеся холмы диких трав, пока не наткнулись на изрезанную колеями дорогу, которая вела на север. Вим сорвал с себя куртку и освободил рубашку. Его бледная кожа жителя Нагорных Земель постепенно краснела под восходящим солнцем Долины. Смуглый торговец посмеивался над ним, и Вим с раздражением подумал, что тот наслаждается жарой. К полудню они дошли до тянущейся в бесконечность зеленой ребристой каймы возделываемых земель, последняя кочка – и они оказались на мощеной дороге.

Перед тем, как продолжить путь, Джейгит опустился на колени и проткнул упругую поверхность покрытия. Вим смутно помнил это мягкое покрытие, казавшееся странной роскошью выходцам с Нагорных Земель. Полотно дороги стелилось вплоть до самого города. В этот раз Вим заметил, что время местами испортило покрытие, но оно было аккуратно залатано гладко обтесанным камнем.

Торговец почти не говорил с ним, только мурлыкал себе под нос, вероятно погруженный в поиски признаков равнинной магии. Настоящий волшебник наблюдает… Вим заставил себя изучить наполовину знакомый ландшафт. Насколько хватало глаз, долину, словно огромное, живое лоскутное одеяло в зеленых и золотых тонах, которое накинули на богатую темную землю, покрывали колосящиеся поля и пастбища. Вдалеке виднелся бледный туман. Вим заинтересовало, колдовская ли это выходка или только дневная жара. Он увидел упитанных, небрежно одетых земледельцев за работой в придорожных полях. Загорелые спокойные лица взирали на их процессию с покорным равнодушием, какое, как он предполагал, должно быть у рабочих мулов. Вим нахмурился.

«Я бы сказал, довольно любопытное отсутствие любопытства, вы согласны?» Торговец взглянул на него. «Из них выйдут плохие покупатели».

«Только посмотрите на них! – зло взорвался Вим. – Они смогли сделать все это? Они ни чуть не лучшие земледельцы, чем мы в Нагорных Землях. В горах от работы стираешь до костей руки и ничего не получаешь, только камни. А посмотрите-ка на них, они жирные! Как так, мистер Джаггед?»

«А как ты думаешь, Вим?»

«Я… – он замолк. Хороший волшебник сам понимает, как… – Ну, у них земли лучше».

«Правда».

«И… не обошлось без магии».

«Она и сейчас есть?»

«Вы видели – их гладко выстланные потоки, вот эта дорога. Она ненастоящая. И… все они выглядят, как будто и сами заколдованы, я так и слышал. Может статься, только властители в Файфе владеют магией. Мы на них идем смотреть?» Он скрестил пальцы.

«Возможно, и так. Похоже, они будут моими единственными покупателями, если ничего не изменится». Лицо торговца абсолютно ничего не выражало. «Перестань скрещивать пальцы, Вим, единственное, что может тебя спасти – это уважение образованных людей».

Вим распрямил пальцы. Прошло несколько минут, прежде чем он понял, что торговец теперь говорит, как обитатели Равнинных Земель так же хорошо, как до этого говорил на наречии Нагорья.

К вечеру они добрались до колодца в одной из земледельческих деревень, которая, словно ось в огромном колесе, раскинулась в центре полей. Торговец окунул в ведро чашку, а потом Вим сделал огромный глоток прямо из ведра. Рот наполнился горьким вкусом металла, и он испуганно выплюнул воду, оглянувшись на торговца. Джейгит водил рукой над чашкой, точнее, бросал что-то в нее. И, насколько Вим мог видеть, вода начала пениться и неожиданно превратилась в ярко-красную. Черные брови торговца с интересом поползли вверх, и он медленно вылил воду на землю. Вим побледнел и тщательно вытер рот рукавом. «Вкус, как у яда».

Джейгит покачал головой. «То, что ты чувствуешь, не яд. Я бы сказал, крестьяне чем-то загрязнили колодец. Но вода испорчена». Он осмотрел деревенских жителей невнятно бормочущих что-то рядом с его фургоном.

«Бараны». Лицо Вима скривилось от отвращения.

Торговец пожал плечами. «Но они все здоровые, богатые и благоразумные… ну, здоровые и благоразумные, в любом случае… здоровые?..» Он пошел назад, чтобы предложить свои товары. Покупателей было немного. Когда Вим вернулся к фургону, глотая затхлую воду, принесенную с гор, он услышал, как маленький человек снова бормочет что-то себе под нос, как будто произносит заклинание: «Файф… Файф… Дистон-Файф, говорят они… Пятый город в районе?… Не может быть».

Он нахмурился, пытаясь сосредоточиться. «Но тогда опять, а почему бы и нет?..»

Торговец держал свои мысли при себе весь остаток дня. Он был непривычно угрюм и время от времени извергал проклятия на каком-то непонятном языке. В тот вечер, когда они расположились на ночлег и в уставшей голове Вима против его воли стали вновь всплывать мысли о потере единственных в жизни друзей, он захотел узнать, также ли одинок смуглый молчаливый незнакомец, сидящий по другую сторону костра. «Мистер Джаггит, вы когда-нибудь чувствовали, как будто возвращаетесь домой?»

«Домой? – Джейгит поднял взгляд. – Иногда. Возможно, сегодня вечером. Но я пришел из такого далека, что, думаю, это невозможно. Когда я вернулся, все уже исчезло». Неожиданно сквозь пламя его лицо показалось Виму очень старым. «То, что делало его домом, исчезло до того, как я ушел… Но, может, я найду свой дом снова, где-нибудь еще, пока иду».

«А-а…» – Вим кивнул, понимая одновременно и больше и меньше, чем он сам осознавал. Он завернулся в одеяло, ставшее вдруг уютным, и уснул крепким сном.

* * *

Незначительные чудеса продолжали преследовать Вима во время их путешествия, как и вопрос «почему», до тех пор, пока постепенно стараниями Джейгита его суеверный страх не превратился в дерзкое любопытство, которое временами заставляло торговца хмурить брови, хоть он ничего и не говорил по этому поводу.

До тех пор, пока на третье утро, Вим не заявил. «Это все обманки. Надо просто понимать, что за ними стоит. Как с ведьмами в горах. Все имеет объяснение. Думаю, не существует никакого волшебства!»

Джейгит уперся в него спокойным взглядом, в котором, казалось, мерцали отблески ночи, проведенной в Дедовой Роще. «Думаешь, нет, а?»

Вим беспокойно опустил глаза вниз.

«Волшебство есть, Вим, это уж точно. Оно нас здесь окружает со всех сторон. Только теперь ты смотришь на него глазами волшебника. Так как есть объяснение всему, что происходит, ты можешь не знать, что это волшебство, но все-таки оно существует. А знание не делает вещи менее волшебными, странными или ужасными, просто с ними становится легче иметь дело. Стоит иметь это в виду, где бы ты ни оказался… Также имей в виду, что незначительное знание – опасная вещь».

Отчитанный волшебником Вим, кивнул и почувствовал, как краснеют уши. «То же можно сказать и о незначительном невежестве…» – пробормотал торговец.

Третий день пути открыл им вид на город Файф, хотя он и походил скорее на неясное пятно, парящее над горизонтом. Вим взглянул назад поверх бесконечно зеленого моря на горы, но они спрятались за золотистым туманом равнины. Пока он следовал вперед по знакомой и вместе с тем чужой дороге, снова всматриваясь вперед в направлении города, он убедился, что страх, который пришел в Великую Долину вместе с ним, уменьшился вместо того, чтобы возрасти. Пестрая, запряженная в повозку лошадь громко фыркала в душном пыльном молчании, и он понял, что именно торговец с вагоном полным волшебных вещей, подарил ему это мужество.

Он улыбнулся, сгибая обожженную руку. Джейгит ни разу не извинился за то, что сделал, но Вим не был настолько ханжой, чтобы действительно ожидать этого, учитывая обстоятельства. Торговец вылечил его раны зельями, так что синяки начали исчезать, а ожоги зажили почти на глазах. Это было почти…

Мысли Вима прервались, так как он споткнулся о неровную поверхность дороги. Город, значительно приблизившийся, бесстрастно лежал среди полей в удлинившихся после полудня тенях жаркого дня. Интересно, в каком поле его отец… он снова резко изменил ход своих мыслей, направив их на настоящее. Он заметил, что у города нет стен или других видимых признаков защиты. Почему? Может, им нечего бояться. Он почувствовал, как тело сковывает прежний ужас. Однако по мере приближения цели от некогда мрачного настроения торговца не осталось и следа, как будто он обрел решимость. А если торговец столь уверен, то и Вим должен быть таким. Он взглянул на город глазами волшебника, и ему пришло в голову, что властители Файфа вряд ли когда-нибудь бросали столь диковинный вызов.

Они вошли в город, и хотя торговец выглядел почти что разочарованным, Вим что есть мочи старался не глазеть по сторонам, что у него довольно плохо получалось. Массивные каменные и деревянные здания заполнили собой мощеную булыжниками улицу, возвышаясь на два, а то и на три этажа, заслоняя тем самым вид на поля. По краю улицы выстроились в линию витрины магазинов. Окна из увеличительного стекла и облупленные крашеные вывески объявляли о предлагаемом товаре. Этажами выше, как он предполагал, жили люди. Обветренные камни бордюров были стерты до дыр ногами бессчетных пешеходов. И одна мысль о том, что так много людей – пять тысяч, по подсчетам торговца, могут жить на такой маленькой территории, заставила его содрогнуться.

Они шли мимо невзрачно одетых, упитанных горожан и крестьян, заканчивающих дневную торговлю в прохладе уходящего дня. Вим уловил обрывки временами весьма горячих сделок, но заметил, что город проявил не больше интереса к причудливой процессии, состоящей из него и торговца, чем сельский люд, с которым они имели дело во время путешествия. По крайней мере, уж дети-то должны бежать за разноцветным фургоном. В него закралось смутное беспокойство, когда он понял, что едва ли видел, здесь или в округе детей, а те, которые им встретились, держались только рядом с родителями. По всему видно, дела у торговца не будут идти здесь лучше, чем в Нагорных Землях. Как свиньи в загоне… Он оглядел улицу в одну и другую сторону. «Где все свиньи?»

«Что?» – торговец посмотрел на него.

«Чисто. Все эти люди, которые тут живут. И ни следа мусора. Как так может быть. По крайней мере, держат же они свиней для еды? Но я ни одной не вижу. Так же как и карапузов».

«Да-а-а», – торговец пожал плечами, улыбаясь. «Хороший вопрос. Возможно, нам следует задать его хозяевам города».

Вим покачал головой. Пока что он вынужден был признать, что город, несмотря на все странности, не обнаружил признаков чар более могущественных, чем те, что он видел в полях. Быть может, властители Файфа не такие уж грозные, как гласит молва. Их воины не волшебные, а просто лучше вооружены.

Улица сделала резкий поворот, цепляющиеся впереди друг за дружку здания выходили на открытую площадь, заполненную крытыми прилавками городского рынка. И за ним… Вим остановился, уставившись. За ним, он знал, стоял дом властителей Файфа. В два раза больше, чем любое здание, которое он видел. В зелено-черных стенах с пилястрами отражалась, как в огромном злобном зеркале, площадь. Здание обладало прочностью сооружения, которое выросло прямо из земли. Создавало впечатление незыблемости, которое заставляло весь остальной город казаться эфемерным. Сейчас, он знал, он смотрит на здание в поисках волшебства, которое может противостоять торговцу и стране Шарн.

На губах Джейгита, который стоял рядом с ним, заиграла искренняя и смутная улыбка. «Прошу прощения, мадам, – торговец остановил проходящую мимо женщину с девочкой, – но мы чужеземцы. Как называется то здание?»

«Да ведь это Правительственный Дом». Женщина лишь слегка удивилась. Вим любовался ее лодыжками, обтянутыми чулками.

«Вот как. И что там делают?»

Она рассеяно отодвинула маленькую девочку подальше от фургона. «Там сидят правители. Люди носят туда прошения и все такое. Они правят, я думаю. Лизи, отойди от этого грязного животного».

«Спасибо, мадам. А могу ли я показать вам…»

«Не сегодня. Пойдем, дочка, мы опоздаем».

Торговец поклонился, испытывая нечто вроде недовольства, когда она продолжила свой путь. Вим вздохнул, а торговец покачал головой. «Я начинаю думать, что вряд ли этот рынок пригоден для чудес из Шарна. Я, должно быть, перехитрил сам себя. Получается, что мой единственный шанс – нанести визит властителям Файфа. У меня, вероятно, найдется пара вещей, чтобы заинтересовать их». Его глаза сузились, когда он, оценивая ситуацию, взглянул через площадь.

В ответ на неодобрительное сопение Вима, Джейгит оглянулся и указал на удлинившиеся тени. «Но сейчас в любом случае слишком поздно начинать торговлю. Что ты скажешь на то, что мы просто посмотрим…» Он неожиданно замолчал.

Вим обернулся. К ним приближалась группа из полудюжины солдат с суровыми лицами. У предводителя на шляпе с жесткими полями красовался крест, который был знаком Виму. Они снимали с плеч ружья. Вопрос застрял у Вима в горле, когда они спокойно оцепили фургон, отрезав его от торговца. Полицейский адресовался к торговцу с некоторым презрением. «Правители…».

Вим схватился за ствол ближайшего ружья, отбросил его хозяина на соседнего солдата, потом вырвал ружье и опустил его на голову третьего глазеющего на все это охранника.

«Вим!» Он нахмурился, заслышав звук голоса торговца и обернулся. «Брось ружье». Торговец стоял, не сопротивляясь, рядом с фургоном. А три оставшихся ствола уперлись в Вима. Лицо его исказила злость от предательства, он бросил ружье.

«Свяжите парня с гор… Правители требуют и тебя на пару слов, как я и говорил, торговец. Ты пойдешь с нами». Глава полицейских невозмутимо стоял в отдалении, пока его подчиненные поднимались на ноги. Вим поморщился, когда ему грубо стягивали спереди руки. Однако в покрытых синяками лицах охранников не было мстительности. Его подтолкнули вперед, чтобы он шел с торговцем. И Вим горько пробормотал: «Ну почему же вы не применили свое колдовство!».

Джейгит покачал головой. «Было бы плохо для дела. В конце концов, властители Файфа пришли ко мне».

Вим назло перекрестил пальцы, когда они поднимались по зелено-черным ступеням Правительственного Дома.

В совершенно невыразительной, лишенной окон комнате, где их оставили дожидаться, часы тянулись бесконечно долго.

И Вима вскоре перестала удивлять ровная поверхность стен и отсутствие дыма от ламп. Торговец вертел в руках какие-то мелкие предметы, которые остались у него в карманах, а Вим, вопреки своему желанию, уже начал дремать, когда, наконец, вернулись охранники, чтобы отвести их на столь надолго отложенную аудиенцию с правителями Файфа.

Охрана привела их к одному единственному человеку, который улыбаясь, поднялся над простором рыжевато-коричневого стола, когда они вошли в комнату с зелеными стенами. «Ну, наконец-то». Ему было к шестидесяти и одет он был, как простой горожанин, ростом примерно с Вима, но тяжелее, с седеющими волосами. Вим отметил, что в улыбающемся лице не было и следа тупости их захватчиков. «Я Шарль Айдрикс, представитель Мирового Правительства. Приношу свои извинения за то, что заставил вас ждать, но я находился вне города. Мы следили за вашим продвижением с некоторым интересом».

Вима страшно интересовало, за кого, черт побери, принимает себя этот никчемный господинишко, объявляя Равнинные Земли целым миром. Он взглянул на невыразительную, освещенную лампами комнату. На губернаторском столе он заметил лишь один признак богатства правителя – необычный шар из добытого в этих землях металла, в основном синий, но с коричневыми и зелеными вставками, установленный на золотой подставке. Еще больше Вима интересовало, где другие правители Файфа. Айдрикс был один, даже без охранников… Вим неожиданно вспомнил, что кем бы ни был этот человек, он волшебник, в не меньшей, чем торговец, степени.

Джейгит вежливо поклонился. «Джейгит Кэтчетурианц, к вашим услугам. Торговец по профессии, и льстец по интересам. Это мой ученик…»

«Вим Бакри». Оценивающий взгляд правителя неожиданно переместился на Вима. «Да, мы помним тебя, Вим. Признаться я удивлен видеть тебя здесь снова. Но доволен. Мы хотели захватить вас всех». Выражение крайней заинтересованности промелькнуло на лице Айдрикса.

Вим с тоской взглянул на закрытую дверь.

«Пожалуйста, садитесь». Правитель вернулся к своему столу. «К нам не часто приходят столь… Интригующие посетители…»

Джейгит спокойно сел, а Вим почти упал на соседний стул, колени внезапно ослабели. Когда он провалился на мягкую поверхность, он почувствовал, что на него давит сверху какая-то не имеющая источника сила, он рванулся вперед, как испуганный жеребенок, но был лишь еще сильнее пригвожден к сиденью. Он тяжело задышал и почувствовал, как давление ослабевает, по мере того, как сам он перестает сопротивляться, потерпев поражение.

Джейгит посмотрел на него сочувственно, а затем вновь взглянул на правителя. Вим видел, что пальцы торговца довольно сильно дергаются на ручке стула. «Вы, конечно, не расцениваете нас как угрозу». В его голосе звучала легкая насмешка.

«Мы знаем о силах, которые вы использовали в Дедовой Роще».

«Да неужели! Я на это и рассчитывал». Джейгит встретил пристальный взгляд и выдержал его. «Тогда я очевидно, наконец, имею дело с несколько технологически искушенным человеком. У меня есть несколько предметов на продажу, которые могли бы заинтересовать вас…»

«Можете быть уверены, мы не оставим их без внимания. Но давайте будем честными друг с другом, договорились? Вы такой же торговец, как я. Нам не знакомы ваши приемы. И если бы вы действительно пришли с востока, да откуда бы ни пришли, я бы об этом знал. Наши каналы коммуникаций бесперебойны. Вы просто появились из ниоткуда в Высокогорном Заповеднике. Действительно из ниоткуда на этой земле, не так ли?»

Джейгит ничего не сказал, продолжая выжидать. Вим неподвижно уставился на зеленое покрытие стен, пытаясь забыть о том, что является свидетелем переговоров двух колдунов.

Айдрикс нетерпеливо заерзал. «Из ниоткуда на этой земле. И не из наших колоний на луне, значит, не с планеты этой системы. Остаются Потерянные Колонии – вы пришли из одного из имперских колониальных миров, из другой звездной системы. И если вы ожидали, что нас это удивит, вы ошибаетесь».

Джейгит пожал плечами. «Честно говоря, я этого не ожидал. Но я также не ожидал и всего остального. Все обернулось совсем не так, как я ожидал…».

Вим, поборов себя, слушал в молчаливом удивлении. Над его миром существуют другие, которые не более чем искры в черных просторах ночи? Значит, там находилась страна Шарн со всеми своими чудесами? Над небом, где, как говорят люди, провидение?

«… Очевидно», – говорил правитель, «что вы самая настоящая сокрушительная угроза Мировому Правительству. Потому что это мировое правительство, и оно поддерживает порядок и спокойствие на протяжении тысячелетий. Наша система космической безопасности смотрит за тем, чтобы пришельцы не могли потревожить мир. Так, по крайней мере, было до недавнего времени. Вы – первый, кто проник сквозь нашу систему, а мы даже не знаем, как вы это сделали. А именно это мы и должны знать, Джейгит, не столько, кого вы представляете, или где, или даже почему, сколько, как. Мы ничему не позволим разрушить наш порядок». Айдрикс наклонился через стол вперед, руки в защитном жесте сомкнулись над подставкой со странным металлическим шаром. От его любезности не осталось и следа. И Вим почувствовал, как тают его надежды, он осознал, что каким-то образом правитель знает все секреты торговца. Джейгит не был непробиваемым, и в этот раз он позволил поймать себя в ловушку.

Но Джейгит, казалось, вовсе не падал духом. «Если вы так дорожите вашим спокойствием, тогда, я бы сказал, его давно пора кому-нибудь побеспокоить».

«Это ожидалось». Айдрикс сел на место, выражение лица переменилось и стало презрительным. «Но вы будете не единственным. Мы десять тысяч лет улучшали нашу систему, и никто не преуспел в том, чтобы сломать ее. Мы, по крайней мере, положили конец бесконечным тысячелетиям разрушительных потерь на этой земле…»

Десять тысяч лет?.. По мере того, как он говорил, Вим ощупью пробирался к осознанию второй истины, которая рвалась из самых основ его понимая.

На протяжении бессчетных тысячелетий история человечества тянет вглубь чудо за чудом, сквозь гигантские круги, заполненные кругами поменьше. Цивилизация достигла высот, где каждая мечта стала реальностью, а человечество пустило ветвь к звездам. Но лишь для того, чтобы свалиться из-за своей же глупости в пропасть поражения тогда, когда люди забывают о человечности, и действительность становится кошмаром. Затем, постепенно, круг вновь изменяется, и в свое время человечество достигнет новых вершин, на которых парадоксальным образом оно не сможет удержаться. Люди в разгар своих творений, по-видимому, никогда не были способны противостоять желанию разрушения, и всегда находили способы разрушить все до основания.

Вплоть до конца последней великой циклической империи, когда группа людей среди правящей верхушки увидела, что грядет новое падение и начала действовать, чтобы предотвратить его. Они заставили мир принять новый порядок, не имеющую модели стабильность низкого уровня и оставили все в таком состоянии. «… И благодаря нам такое мироустройство, без раздоров и страданий, существует уже десять тысяч лет неизменно. В буквальном смысле слова – неизменно. Я один из отцов-основателей Мирового Правительства».

* * *

Вим с недоверием взглянул на улыбающееся, ничем не примечательное лицо и столкнулся с глазами фанатического, невероятного возраста.

«Вы хорошо сохранились», – сказал Джейгит.

Правитель разразился искренним смехом. «Это не настоящее мое тело. Используя нашу компьютерную сеть, мы можем перемещать наши воспоминания неповрежденными в тело „наследника“ – кого-то из обычных жителей, молодого и полного сил. До тех пор пока индивидуальность человека совместима, она поглощается в более мощное целое.

И человек становится нашей воскрешенной частью. Вот почему я внимательно наблюдал за Вимом, у него есть черты, которые должны сделать из него прекрасного правителя». На лице правителя вновь показалась чересчур заинтересованная улыбка.

Связанные руки Вима сжались в кулаки. Невидимое давление опрокинуло его назад на место, его лицо исказилось.

Айдрикс, веселясь, наблюдал за ним. «Тяга к прогрессу и личная агрессивность – ключевые факторы, которые ведут к неуправляемому обществу. Так как, для того чтобы поддерживать порядок, мы вынуждены подавлять эти факторы у населения, нам приходится держать несколько неконтролируемых групп и не вмешиваться в их жизнь, например, людей с гор, жителей Нагорных Земель. И у нас всегда есть надежный источник различных типов личностей, в которых мы нуждаемся».

Но эта система, так же как и все вокруг вас, детально разработана. Компьютерная сеть снабжает нас нашими последовательностями, технологией, коммуникациями, и – источниками власти, в которых мы нуждаемся, чтобы поддерживать порядок. В замен мы обеспечиваем непрерывность работы компьютера, потому что храним знания, необходимые для его работы. Не существует причин, по которым система не может действовать вечно».

Вим взглянул на лицо торговца в поисках подтверждения, но в нем была лишь мрачность, которая заставила Вима отвернуться вновь, когда Джейгит произнес: «И вы думаете, это подвиг, который я должен оценить? То, что вы манипулируете судьбой каждого живого существа в течение десяти тысяч лет на свое усмотрение, и то, что вы собираетесь делать это бесконечно?».

«Но ведь все ради их же блага, разве вы не видите? Мы ничего не просим взамен, никакой пользы для себя, никакой другой награды, кроме, как знать, что человечество никогда не сможет вновь прийти к варварству, что цикл разрушительных растрат, взлетов и падений, наконец-то, остановлен на земле. Люди в безопасности, их мир прочен, они знают, что такая же жизнь будет и грядущих поколений. Может ли ваш собственный мир предложить так много?»

Вим видел, как Джейгит заставил себя успокоиться, на губах торговца вновь заиграла улыбка. «Но ведь факт остается фактом – цикл взлетов и падений – это естественный порядок вещей. Жизнь и смерть, если хотите так его называть. Он дает человечеству шанс достичь новых высот, и полное забвение старому порядку. Застой – это кома, нет спусков, но нет и высот, нет выбора. Почему-то мне кажется, что Шарн предпочел бы полное уничтожение тому…»

«Шарн? Что ты знаешь о древней империи?» – правитель наклонился вперед, утратив обходительность.

«Шарн?..» – в голове у Вима все перемешалось.

«Они знали все о Шарне, откуда я пришел. Кристаллический город с гнилью в сердце. Игры Троих. Они даже видели пути, которые приведут к этому, но и им и в голову не приходило, что это столь успешно осуществится.»

«Да-а-а, становится все интереснее и интереснее». Голос правителя стал стальным. «Учитывая то, что никто со стороны не мог знать о последних годах империи. Но я подозреваю в таком случае, у нас появляется все больше и больше вопросов. Думаю, пора получить и некоторые ответы».

Вим затих на стуле, представляя себе зрелища пыток. Но правитель только вышел из-за стола и, миновав Вима, со взглядом, в котором читалась жажда знания, водрузил сияющий обруч из филигранного металла на голову Джейгита.

«Вас может удивить то, что вы получите», – выражение лица Джейгита оставалось спокойным, но Виму показалось, что напряжение сковало его голос.

Правитель вернулся на свое место. «Ну, я так не думаю, я просто подсоединил вас к нашей компьютерной сети».

Внезапно лицо Джейгита стало суровым от удивления, затем снова расплылось в полуулыбке, но Айдрикс заметил перемену. «Когда она проникнет в мозг, у вас будут значительные сложности с тем, чтобы что-то скрыть. Быстро и всегда эффективно. Хотя, к сожалению, я не могу вам обещать, что вы не останетесь идиотом».

Улыбка торговца растаяла. «Как гуманно – сказал он спокойно. Он встретил вопросительный взгляд Вима. – Ну, Вим, ты помнишь, что я тебе показывал? И скрещивание пальцев не помогло, не так ли?»

Вим потряс головой. «Что бы вы ни говорили, мистер Джаггит…», – он подозревал, что у него никогда не будет возможности что-либо вспомнить.

Неожиданно торговец тяжело вздохнул, и его глаза закрылись, тело безвольно обвисло на стуле. «Мистер, Джаггит…» Но ответа не было. В одиночестве, Вим немо вопрошал, какого рода страшные чары содержатся в металлической короне, и будет ли больно, когда компьютер – что бы это ни было – проглотит его собственную душу.

«Вы следите? Все районы? Прямое соединение, да». Казалось, правитель говорит со своим столом. Он поколебался, как будто слушая, затем уставился в пространство.

Вим обречено повис на стуле, было уже не страшно. Он не замечал, и его не замечали два заколдованных человека. Молчание затянулось в зеленой комнате. На мгновение свет вспыхнул и потускнел.

Глаза Вима широко распахнулись, когда он почувствовал, что невидимое давление, которое прижимало его к стулу, слегка ослабло, затем вернулось вместе с освещением. Правитель не понятно почему нахмурился, все еще глядя в пространство. Вим тщетно попытался освободить связанные руки. Как бы ни работало колдовство в этой комнате, оно только что перестало работать, если оно перестанет вновь, он будет готов… Он взглянул на Джейгита. Он улыбнулся?..

«Район номер восемнадцать на связи. Айдрикс, что это?»

Вим вздрогнул. Живая, лишенная туловища голова рыжеволосого юнца только что появилась в неожиданно ярком пятне, расплывшемся на стене. Правитель, щурясь, повернулся к призраку.

«Полученная нами информация искажена. Сведения не могут быть достоверными, получается, что он… – Призрачное лицо закачалось, а голос поглотил звук, похожий на мчащийся поток воды, – … что происходит с передачей? Он соединен напрямую? Мы ничего теперь не получаем…»

Еще два лица, – одно старика, с кожей даже более смуглой, чем у торговца и другое женщины средних лет, – появилось на стене, выражая протест. И тогда Вим понял, что видит других властителей Файфа, а точнее мира, здесь, и все же не здесь. Они перенеслись сюда с помощью волшебства с дальних концов земли. Рыжеволосый призрак впился глазами в Вима, который отпрянул от злых молодых и одновременно старых глаз, затем взглянул на Джейгита. Хмурый взгляд неподвижно застыл, затем стал озадаченным, его сменило выражение недоверия. «Нет, это невозможно!»

«Что это?» – Айдрикс выглядел обеспокоенным.

«Я знаю этого человека»

Черноволосая женщина повернулась, как будто могла его видеть. «Что ты имеешь в виду, ты…»

«Я тоже знаю! – Появилось еще одно смуглое лицо. – Из Шарна, из империи. Но… после десяти тысяч лет, как он может оставаться тем же самым… Айдрикс! Вспомни продавца примитивными товарами, он был знаменитым, он тратил… – голос стал неясным, – нужно выкинуть его из коммуникационной системы! Он знает коммуникационно-установочные коды, он может…» Лицо призрака полностью дематериализовалось.

Айдрикс дико взглянул на неподвижного торговца, обратно на оставшихся правителей.

Вим видел, что появились новые лица, и еще одно лицо медленно погасло. Тот же самый человек…

«Останови его, Айдрикс!». Голос женщины повысился. «Он уничтожит нас. Он изменяет коммуникационно-установочные коды, разрушая связь!».

«Я не могу его выключить!».

«Он сейчас в моем соединении, я теряю кон…», – рыжеголовый призрак исчез.

«Останови его, Айдрикс, или мы сожжем Файф!».

«Джейгит, берегись! – Вим принялся бороться со своими невидимыми узами, когда увидел, что правитель с мрачной решительностью потянулся за разноцветным металлическим шаром на столе. Он знал, что Айдрикс собирается размозжить им голову торговца, и беспомощное тело на стуле не может его остановить. – Мистер Джейгит, очнитесь!» В отчаянии Вим выставил ногу, когда Айдрикс проходил мимо, правитель споткнулся. Еще одно лицо исчезло со стены, и свет погас. Вим соскользнул со стула, он стал свободным и неловко пытался нащупать нож, которого у него больше не было.

Под неуверенными взглядами привидений на стене, Айдрикс на ощупь пробирался к Джейгиту.

Вим вцепился в ногу Айдрикса, как раз тогда, когда включился свет, и поймал лодыжку. С проклятиями, правитель обернулся назад, чтобы пнуть его, но Вим был уже на ногах, отпрыгнув от удара тяжелым изваянием.

«Айдрикс, останови торговца!»

Внезапно разозлившись, Вим тяжело выдохнул: «Будь ты проклят, на этот раз ничего у вас не выйдет!» Стоило правителю отвернуться, как он набросился на него со спины, заставив покачнуться, и перекинул связанные руки через шею Айдрикса. Айдрикс изо всех сил сопротивлялся, пытаясь освободиться. Когда он начал пятиться назад, чтобы ударить противника о стол, то выронил шар. От удара Вим застонал, позвоночник болезненно терся о край стола, он потерял равновесие. Но во время падения, успел выбросить вперед колено. Раздался резкий хруст, правитель приземлился и замер рядом с ним. Вим поднялся на колени. Древние глаза смотрели на него с упреком и страхом. «Нет, о, нет». Глаза остекленели.

Спустя неделю после своего семнадцатилетия, Вим Бакри убил десятитысячелетнего человека. И, сам того не ведая, помог разрушить империю. В комнате было тихо, головы оставшихся властителей исчезли со стены. Вим медленно поднялся на ноги. Рот исказило в усмешке отвращения. Никакое волшебство в мире уже не поможет этому колдуну. Он отправился к тому месту, где все еще в трансе сидел Джейгит, поднял руку, чтобы стянуть с головы металлический обруч и разрушить чары. Он поколебался, неожиданно потеряв уверенность в своих действиях. Если чары разрушатся, то пробудит ли это торговца или убьет его? Надо уходить отсюда, но Джейгит, как он понимает, каким-то образом уничтожает колдовство правителей, и, останови он его сейчас… Он опустил руки и стоял, сомневаясь и выжидая. И выжидая.

Вновь нерешительно поднял руки к металлической короне и резко отдернул, когда Джейгит неожиданно ему улыбнулся. Темные глаза открылись, и торговец посмотрел вперед, затем стал спокойно снимать с головы металлический обруч. «Я рад, что ты медлил. Ты даже не знаешь, насколько рад!» Вим усмехнулся теперь уже по-настоящему, с облегчением.

Джейгит встал на подкашивающиеся ноги, бросил взгляд на тело Айдрикса и покачал головой. Лицо выглядело изможденным. «Говорил же, что твоя помощь может потребоваться, говорил?» Вим флегматично стоял, пока торговец, который был стар, как сам Шарн, высвобождал из пут его кровоточащие запястья. «Я бы сказал, мы закончили свое дело. Ты готов выбираться отсюда? У нас мало времени».

В ответ Вим направился к двери, открыл ее и столкнулся лицом к лицу с незваным охранником, стоящим в коридоре. Кулак подпирал отвисшую от изумления челюсть. Колени охранника подогнулись, и он без сознания упал на пол. Вим уже подобрал ружье, когда рядом появился Джейгит, жестом приглашая его продолжить путь по тусклому коридору. «Где все?»

«Будем надеяться, дома, в кроватях. Сейчас четыре тридцать утра. Тревога не должна подняться».

Вим счастливо засмеялся – «Это в тысячу раз проще, чем удрать от Борков!»

«Мы все еще здесь, возможно, мы уже опоздали. Те лица на стене пытались бросить частицу солнца на Файф. Думаю, я остановил их, но не знаю наверняка. Если мне это полностью не удалось, то лучше нам быть отсюда подальше». Он повел Вима в обратный путь вниз по широкой лестнице, в пустой зал, где собирались в течение дня просители. Вим пошел было по гулкому полу к выходу, но Джейгит, позвал его обратно, всматриваясь во что-то на стене, они спустились вниз на еще один пролет, ведомые волшебным светом торговца. У подножья лестницы проход перекрывала наглухо закрытая дверь. Джейгит выглядел раздосадованным, затем внезапно луч его света засветился голубым, он полоснул им по металлической дощечке на двери. Дверь плавно раскрылась, и он прошел внутрь.

Вим последовал за ним в тесное, светящееся мягким светом небольшое помещение, почти целиком занятое тремя туго набитыми сидениями вокруг необычного стола. Вим отметил, что мебель вероятнее всего прикручена к полу и неожиданно почувствовал приступ клаустрофобии.

«Садись, Вим. Благодари Бога, что я не ошибся, рассчитывая, что эта башня – баллистический выход. Пристегни ремни, потому что нам предстоит им воспользоваться». Он начал нажимать подсвеченные кнопки напротив себя, на столе.

Вим возился с ремнями безопасности, боясь предположить, что имел в виду торговец, когда тяжелая внутренняя дверь захлопнулась, отрезав их от остального мира. Почему было просто не убежать из здания? Как такое может быть… Что-то вдавило его в подушки сиденья, словно мягкая настойчивая рука. Сначала он решил, что это еще одна ловушка, но по мере продолжения давления, он понял, что это что-то новое. А затем, подняв глаза и миновав взглядом лицо Джейгита, он увидел, что вместо ровных стен их окружает ночное звездное небо. Он наклонился вперед, под ногами раскинулся город Файф, становящийся все меньше и меньше с каждым ударом сердца, исчезающий во всепоглощающей тьме. Он видел то, что видят орлы… он летел. Он вновь откинулся на сиденье, пытаясь ощутить надежную твердость невидимого пола, но неожиданно обнаружил, что ноги, больше его не касаются. Не было и давления, которое отбрасывало его назад, не было вообще ничего. Тело, ставшее легче, чем птица, свободно двигалось за ремнями безопасности. Из груди вырвался тихий вздох недоверия к происходящему чуду, когда он стал вглядываться в неожиданно появившиеся звезды.

И увидел, что за темной линией горизонта разливается, с каждой секундой все больше и больше, яркий блеск, замазывая звезды нежными красками рассвета. Пылающее лицо солнца прорвалось сквозь край мира, заставляя Вима щуриться, и стало подниматься с невиданной скоростью и сверхъестественным сиянием в небо, покрытое упорным ночным сумраком. Наконец, солнечный шар показался целиком, и продолжил наступление на кромешную тьму небес. Теперь Вим видел тонкую полоску голубого неба, тянущуюся вдоль оставшегося позади горизонта, который посередине все еще полыхал ярко-желтыми красками рассвета. Сверху над этой полоской солнце облачилось в остроконечную корону самой яркой звезды, а снизу на краю горизонта он мог разглядеть мир, входящий в новый день. Горизонт не был совершенно плоским, но по сторонам плавно загибался книзу… Под ногами все еще царила полнейшая тьма, которая поглотила Файф. Он вздохнул.

«Вот это зрелище». Джейгит сидел позади светящегося стола, слегка паря над сидением, на лице играла уставшая улыбка.

«Вы тоже это видите?» – хрипло спросил Вим.

Торговец кивнул. «В первый раз я себя чувствовал также. Полагаю, как и все. Каждый раз, когда цивилизация дорастает до освоения небесных просторов, в награду она получает такой вид».

Вим промолчал, не в состоянии подобрать слова. Вид на горизонт едва заметно изменился, и насколько он видел, вместе с этим произошли и дальнейшие перемены. Солнце стало медленно, но верно двигаться обратно по своей траектории, снова заходя за ту точку, которая дала ему рождение. Или, как он неожиданно понял, это они сами снова начали скользить вниз с вершин славы в темноту земного мира. Вим ждал, пока солнце исчезнет с черного чуждого неба, оказавшись там, где оно уже вставало до этого повторного погружения в ночь, и горизонт вновь заслонял зрелище. Он упал на сиденье, как будто поддавшись невидимому зову мира, и снова появились звезды. Тяжелый крен, словно взрыв, потряс кабину, а затем все движение прекратилось.

Когда дверь отъехала в сторону, и холодный пронизывающий воздух заполнил крошечное помещение, он сидел не шевелясь, не понимая, что происходит. За дверным проемом вновь была темнота, но он знал, что за ней скрывается уже не зал правительственного здания.

Джейгит устало возился с ремнями безопасности. «Домой в тот же день…»

Вим не стал ждать, ведомый инстинктом, он высвободился и шагнул к дверному проему. И резко остановился, когда обнаружил, что они находятся не на уровне земли. Ноги нащупали лестницу, и когда он сошел с последней ступени, то услышал и почувствовал, как, с тихим шелестом, хрустит под ногами галька. Единственными, кроме этого, звуками были вздохи ледяного ветра и плеск воды. Когда глаза привыкли к темноте, они сообщили ему о том, что уже знали остальные пять чувств – он был дома. Не на Границах Темного леса, но где-то в его родных красивых суровой красотой Нагорных Землях. Призрачные клыки вершин поднимались с двух сторон, закрывая звезды, но они сверкали на гладкой поверхности водного зеркала, слегка дрожа, как дрожал он сам от холодного ветра, весь липкий от пота под тонкой тканью рубашки. Он стоял на валуне горной тропы, где-то над линией деревьев. А на востоке разрез между двумя вершинами окрасился розовато-серым цветом возвращающегося дня.

За спиной он услышал движение и оглянулся. Торговец медленно спускался по лестнице на землю. Снаружи кабина волшебника по форме напоминала усеченную ружейную пулю. Джейгит взял с собой позаимствованное у охранника ружье, и теперь стоял, опираясь на него, как на трость. «Ну что ж, навыки пилотирования пока меня не подвели». Он потер глаза и выпрямился.

Вим вспомнил подобное замечание, сделанное страшно давно о полете на метле к луне, и снова взглянул на восход, который на этот раз привычно и мирно разгорался на посветлевшем небе. «Мы прилетели сюда. Разве не так, мистер Джейгит, – его зубы стучали, – как птицы. Только… мы ле-летели очень высоко над землей». Он прервался, испуганный своим собственным откровением. Какое-то время его старая жизнь, полная суеверного ужаса кричала о том, что он не имеет права знать о тех вещах, которые он видел, или верить в них. Слова вырывались в дерзком неповиновении. «Да, именно – очень высоко над землей. И… это все правда. Я слышал, что мир круглый, как камень. Должно быть правда, что есть другие миры, как вы сказали в зеленой комнате, и люди там такие же, как здесь. Я увидел, солнце такая же звезда, как и другие звезды, только больше…» Он нахмурился. «Оно… ближе? Я…»

Джейгит вовсю улыбался, его зубы сияли в бороде белизной. «Волшебник, первый класс».

Вим вновь взглянул вверх, на небо. «Если оно не превосходит все остальные… – сказал он. Затем, переключившись на более насущные дела, промолвил: – А что насчет призраков? Они будут нас преследовать?»

Джейгит покачал головой. «Нет. Я думаю, что положил конец этим призракам весьма и весьма надолго. Я изменил кодовые слова в их коммуникационной системе. Большую ее часть сейчас совершенно невозможно использовать. Их компьютерная сеть разломана, а система их космической защиты, должно быть, навеки вышла из строя, судя по тому, что они не разрушили Файф. Я бы сказал, что Мировому Правительству пришел конец. Они еще не знают об этом и, возможно, не уйдут еще пару сотен лет, но в конце концов они сдадутся. Их громадный механизм поддержания «покоя» наконец-то дал сбои в работе… Полагаю, они больше не смогут контролировать ситуацию в этих краях и использовать свое колдовство».

Вим подумал, а потом с надеждой спросил: «Вы ведь собираетесь туда вернуться, мистер Джейгит? Примените свое волшебство к жителям Плоских Земель? Мы могли бы…»

Но торговец покачал головой. «Нет, боюсь, это совсем меня не интересует, Вим. В действительности я хотел лишь сломать закрытую систему, которую те колдуны установили в этом мире. И я уже это сделал».

«Тогда… вы хотите сказать, что в действительности делали все это, рисковали нашими жизнями, за так? Как вы сказали, просто потому, что не правильно использовать волшебство на тех людях, которые не могут ему противится? Вы сделали это для нас… и ничего не хотели взамен? Вы должно быть сумасшедший».

Джейгит рассмеялся. «Я бы так не считал. Я уже говорил тебе до этого. Все чего я хочу – это получать новые впечатления и продавать мои изделия. А Мировое Правительство препятствовало моим делам».

Вим встретился с пристальным взглядом торговца и в неуверенности отвел глаза. «Куда вы собираетесь отправиться теперь? Он почти ожидал, что ответ будет «обратно за облака».

«Обратно спать». Джейгит оставил баллистический транспортировщик и начал карабкаться по каменистому склону, идущему вверх от озера. Он жестом пригласил Вима следовать за ним. Вим шел следом, тяжело дыша из-за тонкого горного воздуха, до тех пор, пока они не достигли большущей впадины из валунов перед отвесной гранитной стеной. Только когда он оказался прямо перед ней, он понял, что они пришли к входу в пещеру, спрятанную в горах. Он заметил, что отверстие поразительно симметрично, а сквозь тьму, казалось, мерцает радуга, напоминающая туман. Он непонимающе уставился на нее, потирая замерзшие руки.

«Вот отсюда я и пришел, Вим. Не с востока, как ты считал, или из космоса, как думали правители». Торговец кивнул на темный вход. «Видишь, Мировое Правительство полностью ошибалось относительно меня. Они заключили, что я мог прийти только из места, которое не находится в их власти. Но на самом деле, все это время я был на земле. Эта пещера была моим домом на протяжении пятидесяти семи тысяч лет. Внутри нее что-то вроде волшебства, которое погружает меня в «очаровывающий» сон на пять-десять тысячелетий за раз. А тем временем мир меняется. Когда он меняется достаточно, я снова просыпаюсь и выхожу на него посмотреть. Этим я и занимался в Шарне десять тысяч лет назад. Я привез товары из более ранней, примитивной эпохи, они стали популярными, и я превратился во что-то вроде знаменитости. Так я получил доступ к новым товарам для торговли – шарнскому волшебству, чтобы пустить его в ход где-нибудь еще, когда вещи вновь поменяются.

Мировое Правительство этому препятствовало, они нарушили естественные циклы истории, от которых я завишу, а это в свою очередь нарушило ритмы моего бодрствования. Поддержание покоя они превратили в целую науку так, что все могло остаться неизменным пятьдесят или сто тысяч лет. Десять или пятнадцать тысяч, и я мог бы вновь прийти сюда и переждать, но пятьдесят тысяч – слишком долго. Я должен был вновь привести вещи в движение, иначе остался бы не у дел».

Воображение Вима споткнулось о бесконечно длинную череду веков, которая отделяла его от торговца, которая отделяла торговца от всего, что когда-либо было частью человека или когда-нибудь могло бы ею быть. Какая нужна вера и какой характер, чтобы переживать это одному? И какие потери и награды привели его к этому? Должно быть что-то, что делает все это стоящим…

«Было сделано больше вещей, Вим, чем потомки Шарна когда-либо мечтали. Я удивляюсь каждой новой вершине, которую беру… Сейчас я тебя покину. Ты оказался лучшим провожатым, чем я ожидал. Благодарю тебя за это. Я бы сказал, что до Границ Темного леса два или три дня пути на северо-запад отсюда».

Вим колебался, испытывая одновременно и страх и непреодолимое желание. «Могу я пойти с вами…»

Джейгит покачал головой. «Там комната только для одного. Но ты уже повидал намного больше чудес, чем другие люди. И я думаю, ты также и научился многим вещам. Я бы сказал, тебе представится неоднократная возможность применить их здесь. Ты помог изменить мир, Вим – как ты собираешься это повторить?»

Вим молча стоял в нерешительности. Джейгит поднял ружье и перекинул ему. Вим поймал ружье, на его лице медленно стала появляться улыбка, предвкушающая огромные возможности.

«До свидания, Вим».

«До свидания, мистер Джейгит». Вим смотрел, как торговец уходил в пещеру.

Добравшись до входа, Джейгит заколебался и оглянулся назад. «И еще, Вим, в этой пещере больше чудес, чем ты когда-нибудь мечтал. Я не задерживаюсь надолго, потому что я легкая добыча. И не вздумай прельститься грабежом моего убежища». На мгновение радуга вырвала из темноты его силуэт.

Вим медлил у входа до тех пор, пока, наконец, холод не заставил его отправиться обратно по серому каменистому склону. Он снова остановился у зеркальной глади озера, оглядываясь назад, за пулеобразный транспортировщик волшебника, покоящийся на откосе. Восходящее солнце омывало окрестности золотым светом, но теперь почему-то Вим совсем не был уверен в том, где находится пещера.

Он вздохнул, перекинул ружье через плечо, и начал долгий путь домой.

* * *

Лорд Бакри вздохнул, когда воспоминания отступили, и вместе с ними ушло и грызущее желание вновь отыскать пещеру торговца, желание, которое не оставляло его на протяжении тридцати лет. Там находится решение всех проблем, с которыми он когда-либо сталкивался, но он никогда не пытался преступить через предупреждение Джейгита. И не столько из-за риска, риска одновременно смертельно опасного и обоснованного, сколько из-за понимания того, что его собственная жизнь со всеми достижениями эфемерна, меньше чем ничто в сравнении с жизнью, которая измеряется половиной истории человечества. Внутри пещеры торговца находится невозможное, вот почему он никогда не попытается проникнуть туда.

Вместо этого он вернулся к возможному и сделал его действительностью, зависящей от него и от необычайно ясного видения вещей, которое оставил ему торговец. Он решал все проблемы один просто потому, что должен был так поступать, и теперь ему просто предстоит в одиночестве решить еще и эту.

Он взглянул вниз, и в его душе неожиданно встрепенулась гордость за ту власть, которую он имел над горожанами на площади, над городом Файф, ныне окруженном прочной стеной… Так значит, Запад и Юг объединились по одной единственной причине. Она ненадежно балансирует на одной чаше весов с огромным количеством старых обид. И если что-то нарушит баланс – например, пара удачно пущенных сплетен, то они снова будут готовы перегрызть друг другу горло. Возможно, ему даже не понадобится собирать армию. Они разберутся без него. А потом…

Лорд Бакри начал улыбаться. Ему всегда ужасно хотелось повидать море.

* * *

Признаюсь, я не знаю истинных побуждений Джейгита. Я могу представить себе героя, его слова и поступки, но что касается побуждений… Объяснения Джейгита по поводу того, почему он разрушил существующую цивилизацию, без сомнения благоразумны: Мировое Правительство препятствовало Джейгиту, какие бы у него ни были причины для путешествия по оси времени. Быть может, он был простым торговцем, желающим получать новые впечатления, но я думаю, у него были и другие намерения. Возможно, его занимал вопрос, почему никогда не встречаются Сингулярности, и искал цивилизацию, которая, в конце концов, вырвалась бы из колеса фортуны. Возможно, все предыдущие цивилизации уже закончились в Сингулярности. А Джейгит остался убедиться, что это может произойти вновь. Перечитывая рассказ, я чувствую себя почти так же, как Вим в конце, трепещущим… и слегка побаивающимся узнать правду.

Вы нашли место, где перестал писать я, и вступила Джоан? Последнее, над чем работал я – спасение от банды Эксла Борка. Я писал мою часть рассказа все лето, по странице в день (для меня странный, но забавный, способ писать). После эпизода со спасением у меня – имелись лишь общие соображения, и работа прервалась; конец рассказа стал плодом удачного и интересного сотрудничества.

Неуправляемые[33]

По крайней мере, в четырех рассказах этого сборника действие разворачивается после катастрофической войны. Два из них – это рассказы-предупреждения. Но стремление предупредить человечество об опасности – отнюдь не единственный повод писать подобные истории.

Война такого масштаба приводит к тому, что наступление Технологической Сингулярности отодвигается, и мир останется понятным и привычным для нас, обычных людей. Множество писателей пробовали свои силы в создании «мира после мира», где можно в различных пропорциях смешивать высокие технологии и обычаи средневековья.

Предсказать последствия мировой войны – задача непростая. Не исключено, что она будет означать конец человеческой расы. Далее если этого не произойдет, война и послевоенные годы могут оказаться еще ужасней, чем нам обещают. Но не исключено, что человечество выживет. Война отбросит его далеко назад, во тьму. Но годы пройдут, выжившие состарятся, дети их детей станут взрослыми… и будут вспоминать страшные годы как далекую бурю. Возможно, за упадком последуют счастливые времена. Война станет концом нашего – но не их – мира. Большая часть нашего наследия находится в миллионах библиотек, и это наследие представляется куда более здоровым, чем само человечество. И я не принимаю аргумента, что технологический уровень не будет восстановлен, потому что наша цивилизация исчерпала все ранее доступные ресурсы. Это касается только нефти; цивилизациям, возникшим после катастроф, легче найти ресурсы, чем прежде. Руины городов, которых не коснулось заражение, – это, по сути, настоящие сокровищницы.

Возможны и иные сценарии: послевоенное общество сможет поднять уровень образования и ясными глазами взглянуть на собственное прошлое. Именно в таких декорациях будет разворачиваться сюжет следующего рассказа. Полагаю, удача в конце концов отвернется от нынешней цивилизации, результатом чего будут и войны, и скверные времена – куда более скверные, чем я могу описать (или хочу представить). Но, в конце концов, откроются новые возможности для процветания и прогресса. И в особенности мне хотелось бы найти ответы на два вопроса, которые возникают в этом рассказе. Каким будет система правления в такую эпоху? Что новая цивилизация будет делать с ядерным оружием и возможно ли такое, что все, что достигнуто, будет утрачено вновь? Название рассказа – это мой ответ на первый вопрос. На второй ответ будет сходным.

«Рэкет-группа Эла» действовала в Манхэттене, штат Канзас. Вопреки своему названию, эта была настоящая полицейская служба, хотя и маленькая, и занималась она охраной правопорядка – или, скорее, его поддержания. Их клиентура составляла двадцать тысяч человек, живущих в радиусе ста километров от главного офиса. Очевидно, у этого Эла с чувством юмора все в порядке[34]. Даже его имя напоминает о гангстерах… «даже» – потому что его помощники экипируются в точности как уличные бандиты начала двадцатого века. Уил Брайерсон считал, что это дань ностальгии. Кстати, как и название компании, в которой служил Уил. Все, что навевает воспоминания о старых временах и старых традициях, сулит те или иные выгоды.

«Ну и что с того, – думал Брайерсон, сажая свой флайер на площадку возле штаб-квартиры Эла. – „Полиция Штата Мичиган“[35]… звучит куда более благородно».

Он откинул кокпит и вышел в мрачное молчание утра. Близился рассвет, но небо оставалось темным, а воздух – сырым. Вдоль горизонта строем двигались грозовые тучи, среди них то и дело вспыхивали молнии, но не доносилось даже слабого раската грома. Потом Уил заметил торнадо-убийцу – одинокий силуэт, похожий на орлиный, мелькающий далеко в небе. Погода не предвещала ничего доброго – как и предупреждали в Ист-Лансингской[36] штаб-квартире Эла четыре часа назад.

В этот миг из полумрака высочил некто долговязый и тощий.

– Рад вас видеть! Меня зовут Элвин Свенсен. Я здесь хозяин, – Свенсен с воодушевлением пожал Уилу руку. Он был одет в мешковатые брюки и пиджак на толстой подкладке, которыми не побрезговал бы и сам Фрэнк Нити[37]. – А я-то боялся, что вы будете ждать, пока не пройдет фронт…

Шеф местной полиции подтолкнул коллегу, приглашая его войти в здание. Вокруг не было ни души. Местность казалась совершенно пустынной, и наличие деревенского домика, где размещалось полицейское отделение, ничего не меняло, особенно ранним утром буднего дня. И зачем тогда горячку пороть?

Внутри, за консолью внутренней связи, сидел клерк (а может быть, и полицейский), одетый в точности, как Эл. Свенсен посмотрел на него и ухмыльнулся.

– Это из «Полиции Штата Мичиган», все в порядке. Они на самом деле пришли, Джим. Они На Самом Деле пришли! Просто проходите в холл, лейтенант. Мой кабинет в задней комнате. На самом деле, мы тут ненадолго… Но пока можем спокойно поговорить.

Уил кивнул, хотя эти слова скорее озадачили его, чем внесли ясность. В дальнем конце холла, из приоткрытой Двери, выбивался свет. На матовом стекле красовалась надпись, сделанная по трафарету: «Большой Эл». От преклонных лет ковра и деревянного пола, который прогибался под Уиллом с его девяноста килограммами живого веса, исходил слабый запах плесени. Брайерсон чуть заметно усмехнулся. Возможно, Эл не такой уж псих. Гангстерская тема вполне оправдывала эту неряшливость. Некоторые клиенты даже сочтут, что полицейской организации, которая поддерживает в своем здании подобный порядок, доверять можно.

Большой Эл направил Брайерсона к двери и жестом предложил гостю пухлое кресло. Высокий, угловатый, он больше походил на школьного учителя, чем на полицейского… или гангстера. Его светлые, с рыжиной, волосы казались растрепанными, хотя он то и дело приглаживал их, и от этого казалось, что шеф полиции то ли недавно встал с постели, то ли забыл причесаться. Прибавьте к этому нервные, суетливые движения… Уил подумал, что последнее все-таки ближе к истине. Свенсен, похоже, дошел до точки, и появление Уила было для него чем-то вроде отсрочки смертного приговора… ну, или, по крайней мере, позволяло сделать передышку. Он посмотрел на табличку с именем на груди Уила, и его ухмылка стала еще шире.

– У. У. Брайерсон. Я наслышан о вас. Я знаю, «Полиция Штата Мичиган» не даст нам пропасть. И пришлет лучших из лучших.

Уил улыбнулся в ответ, надеясь, что не выдал смущения. Отчасти своей славой он был обязан очковтирательству сослуживцев и уже начинал ее ненавидеть.

– хм-м-м… Спасибо, Большой Эл. Мы считаем это своим долгом – помогать небольшим полицейским бригадам защищать тех, кто не имеет права носить оружие. Но вы хотели мне что-то рассказать. Почему такая секретность?

Эл махнул рукой.

– Боюсь слишком длинных языков. Я не могу допустить, чтобы враг узнал о том, что вы получили наше приглашение – пока вы не выйдете на сцену и не начнете действовать.

Странно. Не «ублюдкам», не «проходимцам», не «мерзавцам»… «врагам».

– Но даже если крупную банду спугнуть…

– Слушайте, я не говорю о кучке раздолбаев. Я говорю о Республике Нью-Мексико. О нападении. На Соединенные Штаты, – он плюхнулся в свое кресло и продолжал немного спокойнее – почти так, словно эта информация была тяжкой ношей, от которой он только что избавился. – Не ожидали?

Брайерсон молча кивнул.

– Я тоже. Вернее, это было неожиданностью месяц назад. У Республики всегда хватало внутренних проблем. Но даже когда они захватили все земли к югу от Арканзас-Ривер[38], у них не было ни одного поселения на сотни километров отсюда. Даже сейчас, думаю, это сущий авантюризм: мы можем сосредоточить силы и раздавить их… – он посмотрел на часы. – Как скоро – не имеет значения. Нам необходимо скоординировать усилия. Сколько штурм-патрулей вы привели?

Выражение лица у Брайерсона было достаточно красноречивым.

– Как? Только один? Проклятье. Ладно. Полагаю, это моя ошибка. Вся эта секретность… но…

Уил прочистил горло.

– Здесь только я, Большой Эл. Я – единственный, кого прислал Мичиган.

Его собеседник, казалось, вот-вот упадет в обморок. Облегчение сменилось отчаянием, затем на его лице появилось слабая тень ярости.

– Ч-ч-чтоб в-вам п-провалиться, Брайерсон… Я рискую потерять все, что здесь создал. И люди, которые мне доверяют, тоже лишатся всего, что у них есть. Но клянусь, я подам в суд на «Полицию Штата Мичиган». За забывчивость. Пятнадцать лет я платил вам премиальные и никогда ничего не требовал. А сейчас, когда меня прижало так, что дальше некуда, мне присылают одну-единственную ослиную жопу с одной-единственной десятимиллиметровой пукалкой!

Брайерсон встал и выпрямился во весь свой почти двухметровый рост. Теперь он возвышался над Свенсеном, как башня, а его медвежья лапа легла Элу на плечо.

– «Полиция Штата Мичиган» действительно не даст вам пропасть, мистер Свенсен, – он говорил спокойно, но твердо. – Вы платите нам за защиту от насилия – защиту как таковую, а не в каждом конкретном случае – и мы намерены ее вам предоставить. Мичиган никогда не нарушает условия соглашения.

С последними словами его пятерня крепче сжала плечо Элвина Свенсена. Взгляды полицейских встретились. Затем Большой Эл слабо кивнул, и Уил сел.

– Вы правы. Извините меня. Я плачу за результат, а не за то, каким образом он получен. Но я знаю, с чем мы столкнулись. И, черт возьми, напуган до смерти.

– И вот еще одна причина, по которой я здесь, Эл. Чтобы выяснить, с чем мы столкнулись, прежде чем бросаться на это, паля из пушек и выпрыгивая из собственных штанов. Ваши предположения?

Эл откинулся на спинку стула, и она мягко скрипнула. Он смотрел в окно, в темное молчание утра, и на миг показалось, что он успокоился. Однако такого просто не могло случиться. Похоже, что-то его не на шутку тревожило.

– Все началось три года назад. Тогда это выглядело довольно невинно и почти законно…

Хотя Республика Нью-Мексико захватила земли от Колорадо на западе до Миссисипи на востоке и Арканзаса на севере, большинство ее поселений находились между побережьем Залива[39] и Рио-Гранде. Больше века Оклахома и Северный Техас оставались незаселенными. «Граница» между Арканзас-Ривер не вызывала интереса у Республики, где хватало проблем с Водяной Войной в Колорадо. Еще меньше нью-мексиканцев интересовали фермерские хозяйства на северной границе неуправляемых земель – или «неправительственных», кому как больше нравится[40]. В течение последних десяти лет поток иммигрантов из Республики на север, где условия были более благоприятными, неуклонно возрастал. Лишь некоторые из южан остались на территории Манхэттена: места, где можно было найти работу, находились гораздо севернее.

Но вот уже три года как сюда потянулись зажиточные нью-мексиканцы, и они были готовы платить за пахотные земли любую цену.

– Теперь ясно: это были подставные лица, через которых действовало правительство Республики. Они платили больше, чем могли бы получить со своих поместий. И приобретать землю они начали сразу после выборов их последнего президента. Ты знаешь – Хастигс как-его-там… В любом случае, для многих из нас это было славное времечко. Если какой-то нью-мексиканский толстосум захотел обзавестись уединенной фазендой в неупра… неправительственных землях, это его личное дело. В любом случае: даже если все нью-мексиканцы дружно скинутся, они не смогут купить и десятой части Канзаса.

Поначалу приезжие старательно изображали добрососедские отношения. Некоторые даже заключили контракт с «Рэкет-группой Эла» и «Правосудием Среднего Запада»[41]. Но шли месяцы, и становилось очевидно, что новые соседи – не фермеры и не праздные богатеи. Как заметили местные жители, эти люди скорее напоминали производителей работ, которым дали подряд. Из южных городов – Галвестона[42], Корпус-Кристи[43] и даже из Альбукерке[44], столицы Нью-Мексико – бесконечным потоком ползли грузовики с бедно одетыми мужчинами и женщинами. Эти оборванцы селились в бараках, которые возводили на своих землях новые владельцы. Что до самих владельцев, то, глядя на них, никто бы не сказал, что они когда-либо часами работали в поле.

«Фермеров» становилось все больше и больше, что немало удивляло местных жителей. Хотя пока было неясно, ради чего затевается столь масштабная операция, у репортеров «Гранд-журнал» начался зуд любопытства. Может быть, нанимать батраков выгоднее, чем арендовать всякую технику? Тем временем работники начали наниматься к местным фермерам.

– Эти люди работали как проклятые, причем за бесценок. Каждую ночь наниматели свозили их на грузовиках в бараки, и наши фермеры общались с ними не больше, чем с машинами. В общем и целом, мексиканцы сбили цену на пять процентов или что-то около того.

Уил начинал понимать, к чему он клонит. Кто-то в Республике, похоже, хорошо разбирается в законах Среднего Запада.

– Гм-м-м… ну, знаешь, Эл, будь я на месте этих батраков, я бы не стал гнуть спину в поле. Я бы двинулся на север, где с работой получше. Можно хотя бы наняться в ученики и к дворецкому и получать больше, чем иной новобранец. Богатым всегда нужны слуги, и в наши дни платят за это баснословные деньги.

Большой Эл кивнул.

– Да, у нас тоже есть богатые. Когда они услышали, что эти ребята готовы на них работать, у них слюнки потекли. Тут-то все и началось.

Поначалу нью-мексиканские батраки даже толком не поняли, что на них есть спрос.

Они полагали, что должны работать, где и когда прикажут. Но поначалу немногим, очень немногим предложили работу.

– Они по-настоящему испугались, эти первые. Они снова и снова просили гарантий, что по окончании рабочего дня смогут возвращаться к своим семьям. Наверно, они решили, что их хотят похитить, а не обеспечить работой. Потом… это был как взрыв. Они не могли дождаться, когда смогут покинуть свои бараки. Они хотели взять с собой своих родных…

– И тогда ваши новые соседи оцепили лагеря?

– Ты быстро схватываешь, дружище. Они не позволили родственникам батраков покидать лагеря. И, как мы теперь знаем, конфисковали у них деньги.

– А у них не было чего-нибудь вроде долгосрочного контракта?

– Нет, черт подери. Возможно, с точки зрения «правосудия Инкорпорейтед» и такое законно, но рабство по договору на Средним Западе не принято. Так что никаких контрактов не было и в помине. Сейчас я вижу, что это было нарочно подстроено. В общем, вчера наступила развязка. Из Топеки прилетел парень из Красного Креста, привез письмо от «Правосудия Среднего Запада». Он должен был пройтись по поселениям и объяснить этим бедолагам, что закон на их стороне. Я взял пару своих ребят и отправился за ним. Нас не пустили, а парнишку из Красного Креста, когда он попытался настоять на своем, просто вышвырнули пинками. Их главарь – некий Стронг – сунул мне какую-то бумагу, в которой написано, что начиная с настоящего момента у них своя полиция и свое правосудие. Затем нас выпроводили за пределы частного владения – под дулами винтовок.

– В общем, решили поиграть в броненосца. Это не проблема. Но рабочие до сих пор считаются вашими клиентами?

– Не просто считаются. Пока не началась эта свистопляска, многие из них заключили контракт с нами и Средним Западом. Обычно такое списывают на форс-мажор, но сейчас я влип.

Уил кивнул.

– Верно. И твой единственный выбор – пустить огонь на огонь. А в качестве встречного огня выступит моя команда.

Большой Эл наклонился, страх уступил место возмущению.

– Конечно. Но это еще не все, лейтенант. Эти работяги – вернее сказать, рабы – были только частью ловушки, которую нам расставили. Правда, в большинстве своем они храбрые, честные ребята. Они знают, что произошло, и радуются по этому поводу ничуть не больше моего. Прошлой ночью, после того как мы получили пинка под зад, трое из них сбежали. Они прошли пятнадцать километров до Манхэттена, чтобы увидеть меня и попросить НЕ вмешиваться. НЕ выполнять условия контракта. Они объяснили, почему. На протяжении сотни километров, которые они проехали на своем грузовике, им ни разу не дали полюбоваться местами, по которым их везли. Но уши им никто не затыкал. И один из них умудрился проковырять дырку в тенте. Он видел броневики и боевые самолеты в камуфляжной раскраске к югу от Арканзаса. Чертовы нью-мексиканцы просто взяли и спрятали часть своего техасского гарнизона в десяти минутах лету от Манхэттена. И готовы выступать.

Возможно, так оно и есть. «Водяные войны» с Ацтланом угасли несколько лет назад. Возможно, у нью-мексиканцев сохранились запасы вооружения – скорее всего, так оно и есть, учитывая, что им приходится удерживать города на побережье залива. Уил встал и подошел к окну. Рассвет уже окрасил небо под далекими низкими облаками. Земля, которая простиралась вокруг полицейского участка, казалась изумрудной. Внезапно Уил почувствовал, что оказался в весьма затруднительном положении. Смерть, которая может придти с этого неба, не слишком станет утруждать себя предупреждениями. У.У. Брайерсон не был студентом исторического факультета, но обожал старое кино и видел несколько фильмов о войне. Предполагается, что агрессора интересует создание определенного мнения в обществе – или мировом сообществе. Должна быть провокация, предлог для массового насилия, которое выдается за меры самообороны. Нью-мексиканцы действуют умно: они создали ситуацию, к которой У.У. Брайерсону – или тому, кто окажется на его месте – ничего не останется, кроме как применять силу, атаковать их поселения.

– Так… Если мы воздержимся от принудительных мер – как думаете, насколько удастся отсрочить вторжение?

Извращать таким образом условия контракта – значит, не уважать самого себя.

Но прецедент есть прецедент. В особо неприятных случаях и время может стать оружием.

– Ну, может, на секунду их это задержит. Тем или иным способом они до нас доберутся. Если мы вообще ничего не будем делать, они используют в качестве повода мою вчерашнюю «вылазку». На мой взгляд, тут поможет только одно: если «Полиция Штата Мичиган» положит все, что у нее есть, когда эти ублюдки к нам полезут. Изобразим массированное сопротивление. Возможно, этого окажется достаточно, чтобы их отогнать.

Брайерсон отвернулся, чтобы посмотреть на Большого Эла. Понятно, почему у парня зуб на зуб не попадает от страха. Должно быть, в эту ночь ему пришлось крепко держать себя в руках. Но теперь У.У. Брайерсон прибыл и обо всем позаботится.

– Ладно, Большой Эл. С твоего разрешения, я принимаю командование.

– Ты решился, лейтенант!

Эл вскочил, точно все пружины в его кресле разом распрямились, и от этого толчка на лице образовалась широкая трещина. Уил уже направлялся к двери.

– Первое, что надо сделать – это убраться из этой халупы. Много тут у вас народу?

– Кроме меня – только двое.

– Собери их и выведи во двор. И если есть какое-нибудь оружие – его тоже прихватите.

* * *

Уил как раз выгружал из флаера рацию, когда трое полицейских вышли из штаб-квартиры Эла и остановились на пороге. Лейтенант помахал рукой, приветствуя их.

– Если мексиканцы настроены серьезно, то первым делом они будут добиваться превосходства в воздухе. Что у нас с наземным транспортом?

– Пара автомобилей. С дюжину мотоциклов. Джим, загляни в гараж.

Полицейский, больше похожий на уличного хулигана, помчался выполнять приказание. Уил с любопытством разглядывал того, кто остался с Элом. Этому индивиду было не больше четырнадцати. Он (или она?) сгибался (или сгибалась?) под весом пяти коробок. Некоторые из них были снабжены импровизированными лямками, другие, казалось, вообще было невозможно удержать на весу. Скорее всего, радиооборудование… Существо широко улыбалось.

– Кики ван Стин, лейтенант, – сообщил Эл. – Она фанатик военных игр – сейчас от этого может быть прок.

– Привет, Кики.

– Бу'м знакомы, лейтенант.

Она приподняла один из своих ящиков – что-то вроде чемодана – чтобы изобразить салют. Если там оборудование, хорошо же его встряхнуло.

– Теперь мы должны решить, куда идти и каким образом туда добираться. Думаю, мотоциклы – лучший вариант, Эл. Они достаточно невелики, чтобы…

Кики перебила его.

– Нафиг. Честно, лейтенант, их кокнуть почти так же просто, как телегу. И мы никуда далеко не пойдем. Я глянула пару минут назад, нет там никаких самолетов. У нас есть минут пять, это точно.

Уил посмотрел на Элла, и тот кивнул.

– Идет. Тогда машины.

Ухмылка девчонки стала еще шире, и она заковыляла в сторону гаража – на удивление резво, учитывая количество и вид навьюченных на нее коробок.

– Она в самом деле славный ребенок, лейтенант, – сообщил Большой Эл. – Хотя слегка не от мира сего. Почти все, что я ей плачу, она тратит на всякие штуки для военных игр. Шесть месяцев назад она заговорила о том, что на юге творится что-то странное. Но никто не стал ее слушать, и она заткнулась. Слава богу, она до сих пор здесь. Всю ночь она следила за тем, что происходит на юге. Так что, как только они пойдут в атаку, мы сразу узнаем.

– У вас есть что-нибудь вроде убежища, Эл?

– А как же. Фермы на юго-запад отсюда все изрыты туннелями и пещерами. Это старый комплекс Форт-Райли. Сейчас большей частью этих туннелей владеют мои друзья. Туда я прошлой ночью послал почти всех своих людей. Их не так много… но, в конце концов, без боя мы не сдадимся.

Вокруг уже вились какие-то насекомые, на одном из деревьев к западу от штаб-квартиры ворковал голубь. Солнечные лучи достигли верхушек облаков. Воздух все еще оставался холодным и влажным. Торнадо идет. И кому от этого хорошо!

Тишину нарушило сухое покашливание поршневого двигателя. Секунду спустя из гаража на подъездную дорожку выкатилось нечто немыслимо древнее. Уил узнал удлиненные обводы черного «линкольна», который появился на свет не позже пятидесятого года двадцатого века. Брайерсон и Большой Эл забросили на заднее сидение оружие и оборудование для связи и забрались следом.

«Ностальгия может далеко завести», – подумал Уил. Должно быть, восстановленный «линкольн» обошелся Элу в ту же сумму, что и вся его деятельность в совокупности. Автомобиль мягко катился по дороге, которая проходила мимо территории полицейского участка, и Уил понял, что это не настоящий «линкольн», а самодельная и довольно дешевая копия. Да, Большой Эл деньги на ветер не бросает.

Здание штаб-квартиры становилось все меньше, пока не исчезло на фоне обычной для Канзаса местности.

– Кики… Можешь выйти на линию прямой видимости с вышкой на участке?

Девочка кивнула.

– Отлично. Я хочу связаться с Ист-Лансингом. Чтобы это выглядело так, словно я никуда не отлучался.

– Конечно.

Она повозилась со сферической антенной и сунула Уилу микрофон. Лейтенант быстро надиктовал код назначения. Первым делом нужно было связаться с дежурным по штабу, а затем – с полковником Поттсом и кое с кем из командования.

Когда все было сделано, Большой Эл с ужасом уставился на него.

– Сотня самолетов-штурмовиков! Четыре тысячи пехотинцев! Бог ты мой… Я не представляю, как вы будете отбиваться от такой оравы.

Уил не стал спешить с ответом. Он передал микрофон Кики.

– Установи такой канал, чтобы слышали все. И кричи на всю Северную Америку, что здесь творится смертоубийство… – после этой тирады он смущенно посмотрел на Большого Эла. – Нам не справиться, Эл. Все, что есть у «Полиции Штата Мичиган», – это двадцать вертолетов-штурмовиков и с десяток самолетов. Самолеты почти все на Юконе. Можно, конечно, установить пушки на наши поисково-спасательные суда – их, пожалуй, сотня наберется. Но на это уйдет не одна неделя.

Эл побледнел, но ужас, которому он дал волю раньше, уже прошел.

– Значит, остается блефовать? Лейтенант кивнул.

– Но мы дадим все, что есть у Мичигана, и так быстро, как это только можно. Если нью-мексиканские запасы не слишком велики… возможно, этого хватит, чтобы их отогнать.

Большой Эл вздрогнул – но, может быть, это только показалось – и равнодушно посмотрел через плечо лейтенанта на дорогу впереди. На переднем сидении Кики расписывала душераздирающие подробности вражеских передвижений и кричала, что нападение неизбежно. Время от времени она упоминала позывные и звания, так что вряд ли кто-нибудь усомнился, что эти призывы и предупреждения исходят от самой что ни на есть настоящей полицейской службы.

Ветер задувал в открытые окна, принося с собой будоражащий запах росной травы, которая казалась темно-зеленой. Вдалеке сверкал серебряный купол хранилища свежих продуктов, недавно возведенный на ферме. «Линкольн» миновал маленькую церквушку Методистов – она белела на фоне клумб и ухоженных газончиков, точно была сделана из сахара. Позади, в пасторском садике, уже кто-то трудился.

Дорога оказалась достаточно хорошей, чтобы ее не смогли разбить огромные колеса сельскохозяйственных машин. Однако «линкольн» не мог двигаться быстрее пятидесяти километров в час. Довольно часто какой-нибудь фургон или трактор, который ехал на полевые работы, заставлял их выбирать другой путь. Водители приветливо махали Элу, Обычное утро среди ферм в неуправляемых землях. И скоро все это изменится. Должно быть, сети новостей уже подхватили вопль Кики. И направили своих пытливых служащих с голокамерами, которые поведут прямой репортаж о любом противнике на свое усмотрение. Некоторые из этих передач увидят и в Республике. Возможно, этого окажется достаточно, чтобы настроить нью-мексиканцев против их собственного правительства. Было бы желательно…

Но вероятнее всего, воздух вокруг вдруг наполнится визжащим металлом. И конец мирной жизни.

Большой Эл издал короткий смешок. Лейтенант вопросительно посмотрел на него, и полицейский фыркнул.

– Я просто подумал… Вся работа полицейского – это что-то вроде кредитного банка. Только вместо золота Мичиган возвращает нам обещания. Нападения – это как наплыв требований в «банк насилия» с требованием возврата депозитов. У тебя достаточно средств, чтобы удовлетворить нормальный спрос на ссуды. А вот когда все наваливаются скопом…

… Тогда тебе придется сворачивать лавочку и умирать – или продавать себя в рабство…

Сознание Уила отказывалось принимать такую аналогию.

– Может быть, Эл. Но подобно огромному количеству банков, мы заключаем друг с другом соглашения. Готов держать пари: «Портленд Секъюрити» и мормоны одолжат нам по паре-тройке самолетов. В любом случае, эти земли никогда не принадлежали Республике. Вы имеете дело с теми, кто не имеет права носить оружия, но вокруг вас множество людей, вооруженных до зубов.

– Не спорю. Мой главный конкурент – «Правосудие Инкорпорейтед». Они поощряют людей, которые вкладываются в легкое огнестрельное оружие и безопасность жилища. Конечно, если мексиканцы полезут к ним, то получат пинка под зад. Но к тому времени мы будем убиты… или обанкротимся… а вместе с нами – тысячи ни в чем неповинных людей.

– Эй, лейтенант, – водитель оглянулся и посмотрел на них. – А почему бы Мичиганской полиции не заплатить какой-нибудь крупной конторе и не дать мексиканцам сдачи? Накрыть пару их важных точек…

Уил помотал головой.

– Правительство Нью-Мексико об этом позаботилось. Наверняка эти самые важные точки оборудованы глушилками Уачендона[45].

Внезапно Кики прервала свой монолог и завизжала:

– Бандиты! Бандиты!

Она указывала на дисплей, укрепленный на подголовнике перед носом у Эла. Формат был привычный, но из-за ямок, на которых «линкольн» то и дело подбрасывало, читать изображение становилось трудно. Картинка строилась на основе радиолокатора бокового обзора, сигналов с орбитального спутника и массы других данных. Зеленые пятна обозначали растительность, а пастельные – плотный облачный покров. Понять, что изображает это абстрактное полотно, было непросто, пока Уил не нашел Манхэттен и Канзас-Ривер. Кики увеличила изображение. Три красных точки заметно выросли: до сих пор они напоминали мерцающие пылинки, которые случайно прилипли в нижней части дисплея. Сейчас они продолжали расти, сияние набирало силу.

– Они только что вышли из облаков, – объяснила Кики. Возле каждой из точек появились движущиеся цифры и буквы – должно быть, скорость и высота.

– Они прошли выше твоего канала? Кики радостно осклабилась.

– А как же! Но это ненадолго… – она потянулась и ткнула пальцем в одну из точек. – У нас есть две минуты, а потом дом дядюшки Эла сделает большой бубум. Я не хочу подставляться, поэтому подключать главный спутниковый канал не буду. А все остальное еще опаснее. До некоторой степени, подумал Уил.

– Мать моя женщина! Мне не верится, просто не верится. Два года «Разжигатели розни» – ну, это мой клуб, вы знаете, – следил за Водяными Войнами. У нас было железо, проги, криптограммы – все, чтобы не отставать от жизни. Мы даже прогнозы строили и заключали пари с другим клубами. Но это же не участие, верно? А сейчас у нас самая взаправдашняя война!

И она смолкла с выражением неподдельного ужаса. Интересно: может быть, она психопатка? А вовсе не юная наивная девочка… Эта мысль мелькнула у Уила в голове и исчезла.

– Ты можешь навести камеры на участок? – этот вопрос был обращен равно к Кики и Элу. – Мы сможем показать, как по-настоящему происходило нападение.

Девочка кивнула.

– Я все равно зацепила два канала. Камера смотрит на мачту, которая на юго-западе. Представляю, как они там прибьются, когда такое увидят!

– Хорошо. Действуй.

Девчонка скорчила рожу.

– Лады. Правда, не думаю, что вам это понравится, – она соскользнула обратно на переднее сиденье. Заглянув ей через плечо, Уил увидел, что она держит на коленях немереных размеров плоский дисплей. На нем была абстракция наподобие прежней, но на этот раз снабженная массой подписей. В этом было что-то до боли знакомое. Через миг Уил понял, что видел нечто подобное в своих любимых фильмах: старые как мир сокращения, обозначающие военные единицы и звания. «Разжигатели Розни», должно быть, разжились программами для транслирования многоканальных данных, поступающих со спутников, на вот такие дисплеи. Проклятье, не исключено, что они могут даже прослушивать переговоры военных! Что там девчонка говорила по поводу общественного мнения? Кажется, в этом клубе учат по-настоящему играть в войну. Да, возможно, что у этих ребят не все дома, но они могут оказаться чертовски полезны.

Кики что-то пробормотала в микрофон, и картинка на экране дисплея, который Эл держал в руках, разделилась пополам. Слева появилась карта, которая показывала передвижения противника; справа было голубое небо, сельский пейзаж и парковка перед полицейским участком. Уил увидел и собственный штурмовичок, сияющий в лучах утреннего солнца: камера находилась всего в нескольких метрах.

– Пятнадцать секунд. Если посмотреть на юг, вы их увидите.

Машина свернула на боковую дорогу, и Джим указал пальцем куда-то в окно.

– Уже вижу!

Уил тоже видел. Три черных жука, летящих быстро и пока бесшумно – расстояние было слишком велико. Они проплыли в западном направлении и скрылись за деревьями. Однако с точки зрения камеры на радиомачте они никуда не плыли. Для камеры они зависли в небе над парковкой, неотвратимые, как смерть. Потом под каждым образовалось пухлое облачко дыма, какие-то крошечные черные предметы вывалились из них и теперь падали на землю. Вертолеты, казалось, были так близко, что Уил мог разглядеть каждый изгиб обшивки, увидеть, как солнце играет на лобовых стеклах.

Потом был взрыв.

Странно: камера сильно дернулась и лишь после этого начала медленно опускаться. Перед объективом замелькали осколки и языки пламени. Наконец роторный отсек флаера взорвался, и дисплей стал серым. Уил осознал, что никто не управлял камерой: просто высокая мачта надломилась, а потом ее повалило.

Прошло несколько секунд, послышался грохот, похожий на раскат грома, а затем – истошный визг бомбардировщиков, набиравших высоту.

– Все, сворачиваем репортаж, – сообщила Кики. – Пока не доберемся до подземки, я сижу тихо.

Джим прибавил скорость. Он не смотрел на дисплей, однако звуков взрыва было достаточно, чтобы понять: теперь надо гнать что есть духу. Дорога и прежде была неважной, но сейчас стала напоминать стиральную доску. Уил вцепился в спинку переднего сидения. Если противник поймет, что между ними и голосами в эфире есть какая-то связь…

– Долго еще, Эл?

– Ближайший вход – примерно в четырех километрах, но это по прямой. Нам придется сделать хороший крюк, чтобы объехать ферму Шварца, – он махнул рукой, указывая на изгородь из колючей проволоки справа от дороги. К северу от нее, насколько хватало глаз, тянулись хлебные поля. Вдалеке из зелени что-то торчало. Комбайн?

– Значит, у нас есть пятнадцать ми…

– Десять! – решительно отозвался Джим, и скачка начала напоминать родео.

– … чтобы объехать ферму.

Машина въехала на вершину небольшого холма. Не более чем в трехстах метрах Уил увидел еще одну дорогу, которая уходила прямо на север.

– Но мы могли проехать там.

– У нас не было ни малейшего шанса. Это земли Шварца, – Большой Эл оглянулся и поглядел на своего коллегу. – И это не потому, что я такой законопослушный гражданин. Просто не хочу лезть по доброй воле в пекло. Джейк Шварц вот уже три года назад залез в свою раковину. Видите эту штуку в поле? – он попытался указать пальцем, но машину слишком трясло.

– Комбайн?

– Никакой это не комбайн. Эта штука бронированная. Думаю, боевой робот. Если присмотритесь повнимательнее, то увидите ствол, который направлен прямо на нас.

Уил повиновался. Действительно: то, что он принял за трубу, из которой вылетает мякина, больше походило на высокоскоростную пусковую установку типа катапульты.

Машина проехала Т-образную развилку. Уил бросил взгляд на ворота, украшенные предупреждающей надписью в окружении каких-то таинственных символов, в которых можно было узнать человеческие черепа. Ферма к западу от дороги казалась заброшенной. В небольшой рощице на вершине соседнего холма, скорее всего, скрывались постройки.

– Это же разорение. Даже если он блефует…

– Да ничего он не блефует. Бедняга Джейк. Он всегда был упрям как бык и считал, что только он один прав. Заключил договор с «Правосудием Инкорпорейтед» – и то твердил, что они, на его вкус, слишком добренькие. Как-то ночью один из его отпрысков, еще больший тупица, чем сам Джейк, напился до поросячьего визга и прикончил какого-то идиота. К несчастью для Джейка и его сынишки, убитый был моим клиентом. Потому что, например, в соглашении между «Правосудием Инкорпорейтед» и «Правосудием Среднего Запада» пункта об исправительных работах нет. Денежная компенсация – это само собой, но сыночку Джейка все равно придется провести немало времени за решеткой. Тогда Джейк поклялся, что больше никому не доверит защиту собственных прав. Денег у него куры не клюют, и теперь он чуть ли не каждый цент тратит на оружие, ловушки и детекторы. Только подумаю, как они там живут – дурно становится. Ходят слухи, что они откопали какой-то ядовитый порошок в развалинах Хэнфорда, на тот случай, если кто-нибудь все-таки сумеет к ним просочиться.

Раковины, броненосцы… Это уже не знаешь как назвать.

Последние несколько минут Кики словно не замечала их: все ее внимание было сосредоточено на дисплее, который по-прежнему лежал на ее коленях. Одев крошечную гарнитуру с наушниками, девочка почти без умолку бубнила что-то в микрофон.

– Упс… – неожиданно произнесла она. – Ничего у нас не выйдет, Большой Эл.

И она начала распихивать свое оборудование и дисплеи по коробкам.

– Я их засекла. Сейчас несколько вертушек идут нам на перехват. Им это как раз плюнуть. У нас две минуты. Ну от силы три.

Джим сбросил скорость и оглянулся через плечо.

– А если выкинуть вас здесь и ехать дальше? Думаю, сколько-то километров я проеду, прежде чем они меня тормознут.

Брайерсон никогда не замечал, чтобы полицейский терял присутствие духа вместе с пистолетом.

– Классная идея! Пока, ребята!

Кики распахнула дверцу и выкатилась наружу, в глубокую и – будем надеяться – мягкую поросль на обочине дороги.

– Кики! – завопил Большой Эл, оборачиваясь назад. Машина уже успела проехать некоторое расстояние. Они лишь увидели, как коробки с рациями, компьютерами и прочей электроникой дико скачут среди кустарника. Мелькнула светлая куртка: Кики продиралась со всем своим скарбом сквозь заросли.

Потом из-за вершин деревьев, мимо которых только что проезжал «линкольн», раздалось мерное «хуп-хуп-хуп». Не прошло и двух минут… Уил подался вперед.

– Нет, Джим. Гони что есть мочи. И помни: нас всегда было только трое.

Водитель кивнул, машина выехала на середину дороги, и стрелка спидометра скользнула к отметке «80». Ненадолго все звуки потонули в реве и грохоте двигателя. Еще тридцать секунд – и над деревьями появились три вертолета.

Интересно, разделим ли мы судьбу полицейского участка?

Миг – и под брюхом одного из вертолетов сверкнуло белое пламя. Дорога впереди взорвалась, пыль и обломки брызнули фонтаном. Джим ударил по тормозам, машину развернуло, и она, чудом не опрокинувшись, запрыгала среди воронок, оставленных снарядами. Двигатель заглох. Теперь рокот винтов стал таким громким, что его биение ощущалось почти физически. Самый большой из вертолетов уже опускался, взметая пыль и порождая сотни крошечных смерчиков. Два других по-прежнему кружили в высоте, их автоматические орудия держали «линкольн» на прицеле.

Люк пассажирского отсека скользнул в сторону, и два типа в бронежилетах выскочили наружу. Один качнул в сторону полицейских дулом своего полуавтомата, призывая их покинуть машину. Брайерсон, а затем и остальные, поспешно перешли дорогу, в это время другой солдат выкидывал из салона «линкольна» все, что там находилось. Уил наблюдал эту сцену, чувствуя, как мелкая пыль облепляет потное лицо и язык. Не зря древние в знак скорби посыпали голову пеплом…

В этот миг из его кобуры вытащили пистолет.

– Все на борт, джентльмены, – человек говорил с акцентом Нижнего Запада, чеканя каждое слово.

Уил как раз оборачивался, когда это произошло.

Вспышка, потом со стороны одного из вертолетов, которые оставались в воздухе, донеслось глухое «бум-м-м!». Его хвостовой винт разлетелся веером обломков. Машина завертелась вокруг своей оси и рухнула на дорогу в том месте, где они еще недавно проезжали. Из топливных магистралей вырвалось бледное пламя, послышались хлопки. Уил мог видеть, как экипаж пытается покинуть горящую машину.

– Я сказал «на борт»!

Автоматчик вспомнил о существовании пленников. Дуло оружия указывало, куда обращено его внимание. Похоже, парень – ветеран Водяных Войн; бандиты, которые сейчас именовались «правительством» Нью-Мексики и Ацтлана, называли их «битвой народов». Получив задание, этот тип не станет отвлекаться. Ну подумаешь, несчастный случай.

«Военнопленных» впихнули в недра вертолета; в первый момент могло показаться, что там совсем темно. Уил увидел солдата, который все еще стоял снаружи: он оглянулся на обломки вертолета и что-то заговорил в шлемный микрофон, сопровождая слова выразительными жестами. Потом он тоже забрался внутрь и задвинул люк. Вертолет оторвался от земли, повисел на небольшой высоте, а потом стал набирать скорость. Они летели на восток от места крушения, и у пленников не было ни малейшей возможности взглянуть в маленькое окошко.

Так значит, несчастный случай!

Или кто-то достаточно хорошо вооружен, чтобы сбить бронированный вертолет в центре Канзаса?

Потом Уил вспомнил. Прежде, чем лишиться хвостового винта, вертушка свернула на север и пролетела как раз над территорией, которая считается землями Броненосца Шварца. Он посмотрел на Большого Эла; тот чуть заметно кивнул. Это была ничтожная потеря… но спасибо тебе, Господи, за то, что ты создал броненосцев. Теперь дело за конторами вроде «Полиции Штата Мичиган»: пусть враг знает, что все только начинается. И что на каждом квадратном километре неправительственных – вернее неуправляемых – земель его ждет нечто подобное.

* * *

Сто восемьдесят километров за шесть часов. Потери республиканцев: один мотоцикл (столкновение с грузовиком) и один вертолет (вероятно, результат механической неисправности). Эдвард Стронг, особый советник Президента, чувствовал, как на губах сама собой появляется довольная улыбка, стоит лишь взглянуть на большой информационный экран, где отмечалось продвижение армии республиканцев. Даже во время парада в День Свободы, в центре Альбукерке было больше жертв. Его собственный анализ ситуации, сделанный лично для Президента – равно как и другой, более подробный и не столь впечатляющий, предназначенный для Объединенного комитета начальников штабов – показывал, что расширение владений Республики до Миссисипи посредством присоединения штата Канзас не будет сопряжено с какими бы то ни было трудностями. Совсем другое дело – ацтланские фанатики: каждый отвоеванный у них метр был полит кровью. После этого испытываешь странное чувство, когда думаешь о таком наступлении. Сотни километров в день…

Стронг прошелся по узкому коридору кунга, в котором размещался командный пункт, мимо аналитиков и клерков. Постоял мгновение у задней двери, чувствуя, как потоки охлажденного кондиционерами воздуха овевают лицо. Сверху кунг был завешен камуфляжной сеткой, но сквозь нее было все прекрасно видно. Изумрудные листья отбрасывали причудливые тени, и те играли в пятнашки на бледно-лимонной поверхности известняковых глыб. Кунг установили в поросшей лесом лощине, у ручья, на землях, которые разведслужба Республики приобрела некоторое время назад. Чуть к северу находятся бараки, а в них – люди, которых та же разведслужба привезла сюда, якобы для работы на фермах. Благодаря этим бедолагам у республиканцев есть законное право находиться на неуправляемых землях. То-то они удивятся, когда поймут, какую роль играли. А потом обнаружат, через какие-то несколько месяцев, что им больше не грозит нищета, что у них есть собственные фермы – на земле, которая, возможно, окажется более гостеприимной, чем пустыни Юго-Запада.

В шестнадцати километров к северу находится Манхэттен. Это – задача-минимум, но войскам Республики все-таки следует соблюдать осторожность. Это очень важное, хотя и маленькое испытание, которое позволит ему внести в свой анализ определенные коррективы. В этом городе и его окрестностях обитают Жестянщики. Они выпускают точнейшие электронные приборы и не уступающее им оружие. Это внушает уважение и одновременно – беспокойство. Откровенно говоря, Стронг считал их единственной силой, способной помешать вторжению, план которого он предложил Президенту три года назад.

Три года строить планы, вымаливать ресурсы у различных ведомств – и поселять в умах мысль о том, что все это вот-вот окупится. Воистину, канзасская операция будет самой легкой частью этого дела.

О результатах продвижения к Манхэттену надо сообщить генералу Крику, командующему бронетанковой дивизией, которая сейчас движется по Старой Семидесятой[46]. После полудня танки Крика должны достичь окрестностей Топики[47]. Старые американские хайвеи позволяют проводить танковые операции, которых еще не знала военная история. Если взятие Манхэттена пройдет по плану, к ночи Крик займет Топику и двинет остальную часть своих войск к Миссисипи.

Стронг снова обернулся и бросил взгляд в глубину кунга, на панель, где таймер на табло обстановки отсчитывал время до очередного сеанса связи. Через двадцать минут ему надлежит позвонить Президенту и доложить о продвижении к Манхэттену. Пока же в расписании Стронга зияла брешь. Возможно, это время, когда следует принять последние меры предосторожности. Советник повернулся к женоподобному полковнику, который отвечал за войсковую связь.

– Билл, эти местные, которых вы взяли – ну, эти… мафиози… Думаю, с ними стоит поговорить, прежде чем позвонит Главный.

– Прямо здесь?

– Да, если можно.

– Есть.

В голосе офицера сквозила легкая тень недовольства. Похоже, Билл Альварес не сможет спокойно смотреть, как агенты противника входят в штабной кунг. Но какого черта? Ни оружия, ни аппаратуры у них при себе нет… к тому же вряд ли им удастся сообщить о том, что они здесь увидели. А ему самому нельзя отлучаться, потому что Старик может позвонить раньше времени.

Минуту спустя в помещение, где обычно проводились совещания, втащили троих. Кисти и лодыжки пленников были скованы. Все трое отчаянно моргали, ослепленные полумраком, царящим в кунге, и у Стронга была возможность их разглядеть. Люди как люди, разве что одеты совершенно немыслимым образом. Здоровенный негр носил что-то вроде униформы: большой значок, наручная кобура и нечто вроде сапог для верховой езды. Стронг узнал эмблему, которая украшала нашивку у него на рукаве. Так называемая «Полиция Штата Мичиган». Одна из самых влиятельных гангстерских группировок на неправительственных землях… или, лучше сказать, «неуправляемых»? Разведка сообщала, что у них есть кое-какое современное оружие – во всяком случае, достаточно современное, чтобы «клиенты» не жаловались.

– Присаживайтесь, джентльмены.

Звякнули наручники. Всем троим удалось принять приглашение. Пленники сидели с мрачным видом, а позади возвышался вооруженный охранник. Стронг пробежал глазами сводку, полученную из разведуправления.

– Мист… м-м-м… лейтенант Брайерсон, возможно, вам будет небезынтересно узнать, почему войска и вертолеты, о которых вы спрашивали у своего начальства этим утром, так и не материализовались. Наша разведка сочла, что вы просто блефуете, и до сих пор придерживается этого мнения.

Северянин только пожал плечами, но его белый приятель в нелепой полосатой рубашке – в отчете он именовался Элвином Свенсеном – подался вперед и зашипел:

– Может так, а может, и иначе, ослиная жопа! Но это не имеет значения. Вы собираетесь перебить массу народу… но в конце концов вам ничего не останется, кроме как удирать, поджав хвост, обратно на юг!

Возможно, у предков Стронга, помимо хвоста, были подвижные ушные раковины. Сейчас про него можно было смело сказать «навострил уши», хотя внешне это почти никак не выражалось.

– Почитайте как-нибудь учебник истории, – продолжал полосатый. – Вы замахнулись на свободных людей, а не кучку атцланских рабов. Каждый отдельно взятый фермер, каждая отдельно взятая семья – против вас. И это образованные люди, а многие вооружены не только знаниями. Дайте только срок. Возможно, вы уничтожите многое из того, что для нас ценно. Но каждый день, который вы здесь находитесь, вы будете истекать кровью. А когда потеряете столько крови, что станет невмоготу, вы уползете домой.

Стронг окинул взглядом карту на стенде и позволил себе рассмеяться.

– Вы несчастный глупец. Какие «свободные люди»? Что вы видите, кроме своего видео, кроме пропаганды? Вот уже больше восьми лет этими землями никто не управляет. Вы сколотили свои банды, увешались оружием и начали делить территорию. Большинство даже не может позволить своим так называемым клиентам носить оружие. Не удивлюсь, если большинство ваших жертв с распростертыми объятьями примет правительство, которое позволит участвовать в выборах. Где все решает число бюллетеней. А не число стволов в арсенале «Полиции Штата Мичиган». Нет, мистер Свенсен. Маленьким людям, живущим в неправительственных землях, плевать на ваш statusquo. А если местным бандам не терпится устроить нам guerrilla…[48]. Флаг вам в руки. У нас в таких делах опыта несколько больше. Вы не знаете, что значит жить – просто жить – на территории вроде старой доброй Нью-Мексики. Во время Войны Пузырей мы сражались за каждый литр воды. А противник был настроен так решительно, так жаждал крови, что вы и представить не можете[49]. Но мы выжили, победили и создали демократическое правительство. И до сих пор остаемся свободными людьми.

– Это точно. Свободными – как те бедные простаки, которых вы держите взаперти где-то неподалеку, – Свенсен махнул рукой примерно в том направлении, где находились бараки рабочих.

Стронг перегнулся через низкий стол и посмотрел на Свенсена так, словно хотел пригвоздить его взглядом к стулу.

– Я вырос среди таких «простаков», мистер. В Нью-Мексике каждый, кто беден, имеет возможность улучшить свое положение. Земли, за которые вы так бьетесь, фактически пустуют. Вы не представляете, как их возделывать; у вас нет правительства, которое может организовать постройку плотин и оросительных систем. Вы даже не представляете, что такое правительственная сельскохозяйственная политика и какая от нее польза отдельным гражданам. Уверен, эти рабочие даже не смогут толком объяснить, с чего их сюда понесло. Но когда все закончится, их назовут героями. И они получат такие наделы, о которых сейчас даже мечтать не смеют.

Свенсен отпрянул, словно его попытались ударить, но явно не собирался сдаваться.

«И чего ради я распинаюсь?» – подумал Стронг. – «Как можно убедить волка, что с овцами можно обращаться по-доброму?»

В этот миг на дисплее вспыхнул сигнал.

– Мы готовимся принять послание Президента, мистер Стронг, – объявил один из клерков.

Советник выругался сквозь зубы. Сегодня Старик решил не откладывать дело в долгий ящик. А эти трое… Вообще-то, их привели сюда для того, чтобы получить от них нужные сведения, а не разговаривать о политике.

Над креслом во главе стола словно повисла перламутровая дымка. Она быстро сгустилась и приняла облик четвертого Президента Республики.

Для своего биологического возраста – около пятидесяти – Хастингс Мартинес выглядел превосходно. Достаточно зрелый, чтобы внушать уважение, достаточно молодой, чтобы действовать решительно… По мнению Стронга, Мартинес был не лучшим из всех президентов Республики, которых ему доводилось видеть, однако советнику полагается быть почтительным и лояльным. В самом институте президентства есть что-то вызывающее почтение. Что-то такое, что делает человека, именующегося Президентом, Человеком с Большой Буквы.

– Мистер Президент, – почтительно произнес Стронг.

– Привет, Эд, – изображение Мартинеса кивнуло. Проекция выглядела такой материальной, что можно было подумать, будто Президент действительно находится в помещении. Почему? Этого Советник не знал. Возможно, потому, что в кунге темно. А может быть, из-за того, что трансляция ведется из поместья Президента в Альве, что всего в трех сотнях километров отсюда. Стронг небрежным жестом указал на пленников.

– Трое местных, сэр. Я надеялся, что…

Мартинес немного подался вперед.

– Неплохо! Кажется, кое с кем мы уже встречались… – он повернулся к чернокожему офицеру. – У «Полиции Штата Мичиган» неплохая реклама. Наши разведчики показывали мне ваши брошюры. Насколько я понимаю, вы защищаете своих клиентов от других банд.

Брайерсон кивнул, на его губах появилась кривая улыбка. Теперь Стронг узнал его и мысленно дал себе пинка. Ну почему до него не дошло раньше?! Если эти рекламные проспекты – не фальшивка, им удалось захватить одного из главарей Мичиганской Полиции.

– Там вас представляют настоящим суперменом. Неужели вы в самом деле полагаете, что ваши люди остановят современную, хорошо обученную армию?

– Рано или поздно, мистер Мартинес. Рано или поздно так и будет.

Президент улыбнулся, но Стронг не мог бы поручиться, что этот ответ не задел его, а просто позабавил.

– Наши бронеколонны будут в Манхэттене точно по расписанию, сэр. Как вы знаете, мы считаем эту операцию чем-то вроде… воскресной прогулки на пляж. Манхэттен почти не уступает по размерам Топике, но там электронная промышленность – правда, на кустарном уровне. Из поселений, которые находятся в неправительственных землях, он больше всех напоминает город.

Стронг сделал знак охраннику, чтобы тот вывел пленников, но Президент, подняв руку, остановил его.

– Пусть остаются, Эд. И пусть господин офицер «Полиции Штата Мичиган» увидит все собственными глазами. Возможно, этим людям закон не писан… но они отнюдь не сумасшедшие. Чем раньше они поймут, что превосходство на нашей стороне – и что мы можем правильно этим воспользоваться, – тем раньше они поймут, что ситуацию можно только принять как есть.

– Слушаюсь, сэр.

Стронг сигнализировал аналитикам, и дисплей на панели ожил. Одновременно стол превратился в трехмерную голографическую карту центрального Канзаса. Северянин посмотрел на нее… и Стронг с трудом подавил улыбку. Ясно, что эти люди даже не догадывались об истинном размахе операции. Месяц за месяцем Республика стягивала силы вдоль берега Арканзас-Ривер. Такое скрыть нелегко; эти трое знали об этом. Но до тех пор, пока вся военная машина не пришла в движение, невозможно было догадаться о ее истинных размерах. Стронг не занимался самообманом. Во всей Республике не найдется гения, которому удастся перехитрить электронику северян. Этот план так бы и остался на бумаге, если бы не кое-какое оборудование – которое поступало, в том числе и от самих северян.

Сейчас компьютеры сортируют поступающие радиосигналы. Звуки, сопровождающие радиообмен, создают постоянный шумовой фон. Он уже неоднократно разговаривал об этом с техниками. Президент не должен упустить из виду ни один аспект операции. Советник ткнул пальцем в карту.

– К северу от Старой Семидесятой находится бронетанковая группа полковника Альвареса. Она должна войти в Манхэттен с востока. Остальные войска подтянутся через несколько минут и подойдут к городу вот по этой дороге…

В том месте, куда он указывал, на карте появилось несколько серебряных точек. Еще одно созвездие, более яркое, повисло в нескольких сантиметрах над поверхностью стола – это были вертолеты и самолеты, которые обеспечивали прикрытие. Они грациозно двигались взад и вперед и, возможно, старались держаться как можно ближе к земле.

Голос, который раздавался на фоне гула турбин, сообщил, что на восточном фронте войска не встретили никакого сопротивления.

– На самом деле, мы вообще никого не встретили. Возможно, люди сидят по домам, а может быть, вообще залезли в «пузыри» прежде, чем мы подошли на расстояние выстрела. Мы стараемся обходить стороной дома, сельскохозяйственные постройки и двигаемся по дорогам и открытой местности.

Стронг вывел на экран изображение, которое транслировалось с запада. На табло обстановки появилась картинка, которая явно транслировалась с борта вертолета. Дюжина танков ползла по дороге, вздымая тучи пыли. Должно быть, камера была снабжена микрофоном: на миг шумы радиообмена утонули в грохоте и металлическом лязге. Эти танки были гордостью Нью-Мексики. В отличие от авиации, они до самого последнего винтика были изготовлены и собраны в Республике. С полезными ископаемыми в бывшем штате всегда было туго, но, подобно Японии (в двадцатом веке) и Великобритании (несколько раньше), мексиканцы делали ставку на промышленность и изобретения. В один прекрасный день Республика сможет похвастаться своей электроникой. Однако сегодня лучшие образцы оборудования для разведки и связи поступали от Жестянщиков, многие из которых жили именно в неправительственных – или неуправляемых – землях. Это и было то самое слабое место, которое давно обнаружил Стронг – и не только он один. Вот почему следовало приобретать приборы по всему миру, изготовленные в разных местах, на разных фабриках и заводах, а в некоторых особо ответственных ситуациях полагаться на второсортные железяки. Можете ли вы с уверенностью сказать, что в устройстве, которое вы приобрели, нет «жучков»? Что оно не взорвется в самый неожиданный момент? Прецеденты уже были. Исход Войны Пузырей во многом решили именно Жестянщики, которые удостоили своим вниманием разведывательные системы Мирных Властей.

Тем временем Стронг узнал участок дороги, по которому двигалась колонна. В нескольких сотнях метров от головного танка чернела беспорядочная куча искореженного металла, которая когда-то была вертолетом.

Потом головной танк окутало облаком дыма и послышался слабый треск далекого взрыва.

– Нас обстреляли, – голос Билла Альвареса тоже доносился словно издалека. – Легкий реактивный бомбомет.

Танк снова пришел в движение, но по широкой дуге, направляясь прямо в кювет. На том, что следовал за ним, все орудия и антенны смотрели на север.

– Противнику очень повезло, либо снаряд был самонаводящийся. Мы уже отследили его по радару. Должно быть, стреляли со стороны одной из ферм, мимо которых мы проезжали. Там есть что-то вроде входа в туннели старого Форта Рэйли… Подождите… кажется, мы перехватили радиопереговоры…

Голос Альвареса сменился сухим хрустом высоких частот. Потом послышался другой голос – женский, но это, пожалуй, все, что о нем можно было сказать.

– Генерал ван Стин – группе… – неразборчиво. – Можете продолжать огонь, когда будете готовы… – снова треск, скрежет и неразборчивая многоголосица.

Стронг увидел, что у Свенсена отвисла челюсть – то ли от неожиданности, от ли то ужаса.

– Генерал ван Стин?!

– Ответные сигналы приходят с нескольких точек, расположенных к северу, – голос полковника Альвареса снова донесся из динамиков. – Пусковой комплекс, подбивший первый танк, выпустил еще два снаряда.

Прежде чем он закончил фразу, из-под гусениц двух других танков повалил черный дым. Ни один из них нельзя было считать «уничтоженным», но двигаться они уже не могли.

– Господин Президент, мистер Стронг… Все снаряды были выпущены примерно с одной позиции. Маловероятно, что это крупнокалиберная установка – разве что у них очень толковые расчеты… Готов спорить, этот так называемый «генерал ван Стин» – еще один из местных гангстеров, который решил поиграть в героя. Через минуту мы это выясним.

Две «звездочки» отделились от «созвездия», висящего над голограммой, и стремительно поплыли над миниатюрным канзасским пейзажем. Президент кивнул, однако на этот раз кивок был адресован другому собеседнику, невидимому.

– Генерал Крик?

– Согласен, сэр, – казалось, генерал говорит гораздо громче, чем Альварес, и его голос звучит чище. Тем не менее он находился в пятидесяти километрах к востоку от кунга, во главе танковой колонны, которая двигалась к Топике. – Но разве вы не видели бронированный тягач, который стоит посреди пшеничного поля, Билл?

– Конечно, видел, – отозвался Альварес. – Выглядит так, будто стоит здесь уже не один месяц. Кажется, от него вообще один корпус остался. Мы его тоже уничтожим.

Стронг заметил, что северянин напрягся. Что же до Свенсена, то тот выглядел так, словно изо всех сил пытался не закричать. Они что-то знают… но вот что?

Самолеты-штурмовики, двухмоторные, разрисованные серыми и зелеными пятнами, снова появились на главном экране – скорее всего, невидимые для пусковой установки противника. Объектив камеры находился в двадцати метрах от ближайшего, может быть, в тридцати. Головной самолет плавно повернул на восток и выпустил несколько ракет по неподвижному силуэту, который почти затерялся среди холмов и колосьев. Спустя секунду цель была уничтожена, исчезнув в роскошном огненно-грязевом гейзере.

А спустя еще секунду, прямо посреди мирного поля, земля разверзлась, и адское пламя вырвалось наружу. Вспыхнули бледные лучи невидимых прожекторов, и оба штурмовика, превратившись в огромные шаровые молнии, рухнули вниз. Автоматическая система наведения развернула танковые орудия в сторону источника разрушения, ракетные и лазерные установки обрушили шквал огня на крошечный пятачок к северу от дороги. Потом четыре танка взорвались, остальные охватило пламя. Крошечные фигурки выкатывались из горящих машин и разбегались кто куда.

К северу от фермы что-то взорвалось. Наверно, та самая установка, которая первой открыла огонь, подумал Стронг. Кто-то догадался выстрелить в том – направлении!

Потом камеру как будто пнули ногой, а потом закружили. Вертолет падал в огненный водоворот, бушующий на дороге. Изображение пропало. Представление, которое Стронг так тщательно планировал, было сорвано и стремительно оборачивалось полным хаосом. Альварес орал не своим голосом, требуя подкрепления. Однако подкрепление пришлось бы перебрасывать со Старой Семидесятой, чуть ли не из-под Манхэттена. Слышно было, как Крик приказывает какому-то крылу направляться туда, где так неожиданно развернулось сражение.

Лишь много позже Стронг поймет, что означали фразы, которыми обменивались в это время северяне.

– Кики, как ты могла!

Свенсен склонился над голокартой и в отчаянии качал головой… может быть, чувствовал, что опозорен? Брайерсон разглядывал дисплеи, его лицо казалось непроницаемым.

– Она действовала в рамках закона, Эл.

– Не сомневаюсь. Но это безнравственно! Бедняга Джейк Шварц… Бедняга Джейк…

На экране снова появилось изображение. В первый момент могло показаться, что заработала прежняя камера. Однако картинка стала более зернистой и слегка расплывалась. Скорее всего, камера находилась на борту одного из самолетов, которые подтянули с юга. Голокарта дернулась: изменения, которые пришлось внести, были довольно существенны. Местные действовали жестко и весьма успешно. В радиусе пяти километров не было никого, кто мог бы придти на помощь попавшей под огонь колонне. Войска, засевшие на территории фермы, отгоняли ракетами всех, кто пытался подойти с юга, и танки, которые направлялись к Старой Семидесятой, оказались в ловушке.

– Крик на линии, мистер Президент, – генерал сохранил бодрость в голосе, как и полагается профессионалу. Потом будет обмен упреками с разведслужбой… но это потом. – Местоположение врага установлено, но он невероятно хорошо окопался. Если это изолированная огневая точка, мы можем попытаться обойти ее, но ни Альваресу, ни мне нечем прикрыть фланги. Думаю, мы слегка потреплем их, а потом просто проедемся по ним.

Стронг мысленно кивнул. В любом случае, это опорный пункт противника, который им придется уничтожить – просто потому, что его обнаружили. Еще одно «созвездие» плыло над голокартой в направлении вражеских укреплений. Одни звездочки двигались по баллистической дуге, другие плыли над самой землей – очевидно, чтобы не оказаться под прямым обстрелом неприятельской артиллерии. Сияние, исходящее от голокарты, освещало лица северян, стоящих по другую сторону стола. Свенсен казался еще бледнее, чем обычно, лицо Брайерсона было мрачным и неподвижным. В комнате едва ощутимо пахло потом – этот запах почему-то пробивался сквозь более сильные запахи металла и свежего пластика.

Проклятье.

Для этих троих засада, похоже, тоже оказалась неожиданностью, но Стронг был уверен: они понимали, что она устроена здесь неспроста. Знали, что произойдет дальше и почему. Будь у него время и кое-какие препараты, которыми пользуются спецслужбы, он смог бы получить ответы на эти вопросы. Склонившись над столом, он обратился к чернокожему офицеру.

– Итак… Вы не блефовали. Но сколько бы у вас не было таких отрядов, вы сможете разве что замедлить наше продвижение. Множество людей с обеих сторон погибнут.

Свенсен хотел что-то ответить, но посмотрел на Брайерсона и смолк. Офицер «Полиции Штата Мичиган», казалось, раздумывал над тем, что именно сказать – или как не сказать лишнего и, наконец, пожал плечами.

– Я и не собирался вас обманывать. Только «Полиция Штата Мичиган» не имеет к этой атаке никакого отношения.

– Какая-то другая банда?

– Нет. Просто вам посчастливилось наткнуться на фермера, который защищает свою собственность.

Находясь на военной службе, Эд Стронг успел поучаствовать в боях на берегах реки Колорадо. Он не понаслышке знал, как трактовать разведданные и управлять тактическими группами. Но еще он знал, что значит лежать, припав к земле, когда частью реальности становятся пули, снаряды и осколки. Он знал, каково держать оборону в ситуации наподобие той, которую они сейчас наблюдали.

– Мистер Брайерсон, вы хотите сказать, что один человек в состоянии купить оружие наподобие того, которое мы сейчас видели, и спрятать его так хорошо, что мы до сих пор даже представить себе не можем, что еще для нас припасли? Вы хотите сказать, что у этого человека достаточно средств, чтобы купить МГД-генератор[50] для этих лазеров?

– Уверен. Возможно, его семья надрывалась несколько лет, копила каждый цент, чтобы осуществить эту затею. Но, мало-помалу, они построили эту систему. Однако… – он вздохнул. – Скоро ракеты у них закончатся, генераторы сдохнут. Так что остыньте.

Казалось, на цель обрушился настоящий ливень ракет и снарядов, начиненных высоковзрывчатыми веществами. Вспышки и разноцветные пятна замелькали на экране; теперь картинка напоминала скорее абстрактное полотно, чем пейзаж. Никто не смог бы уцелеть в таком аду – ни люди, ни техника. Потом бомбардировщики, которые до сих пор держались в стороне, сбросили свой смертоносный груз. Пока вражеская оборона не будет сломлена, все прочее можно считать пустой тратой времени.

Через пару минут осколки, наполнившие воздух, исчезли в еще более мощном взрыве. Вспыхнул напалм, и все окутало желтым сиянием невероятной красоты. Вражеские лазеры продолжали бить, но теперь от них было мало толку. И даже после того, как умерли лазеры, на голокарте можно было видеть, как отдельные снаряды пытаются поразить бомбардировщики. Однако вскоре это тоже прекратилось.

Мексиканцы продолжали обстрел. Тьма и свет смешались над полем. Динамики молчали, однако из-за стен кунга время от времени доносился звук наподобие далеких глухих ударов. В конце концов, бой шел в каких-то семи километрах отсюда. Немного странно: почему противник до сих пор не попытался выбить их отсюда? Возможно, этот Брайерсон был куда более важной персоной и знал куда больше, чем представлялось Стронгу.

Время шло. Все – и Президент, и «гангстеры» – следили за тем, как заканчивается обстрел и ветер срывает дымную вуаль, открывая взгляду картину разрушения, какую способна создать лишь современная война. К северу и западу горели поля. Танки, наконец-то, получившие возможность пройти по спорной территории, должны были подойти с минуты на минуту.

Впрочем, картина не выглядела однообразной. Нью-мексиканцы сосредоточили огонь на тех местах, где находились лазерные и ракетные установки. Там сама земля была превращена в мелкую пыль. Сначала снаряды с неконтактными взрывателями, потом бомбы, которыми обычно разрушают взлетно-посадочные площадки, потом напалм… Самолеты-разведчики носились над самой землей, их мультисканеры искали малейшие признаки вражеского вооружения, которое могло уцелеть. Когда подойдут танки и бронетранспортеры, солдаты еще раз прочешут местность.

Наконец, Стронг решил, что можно вернуться к нелепому заключению, высказанному Брайерсоном.

– Как вы видели, это просто небольшое совпадение – что именно тот фермер, который тратил все свои деньги на оружие, оказался у нас на пути.

– Совпадение и небольшое вмешательство со стороны генерала ван Стин.

Президент Мартинес оторвал взгляд от дисплеев. Его голос звучал ровно, однако Стронг знал, что это признак внутреннего напряжения.

– Мистер… м-м-м… Брайерсон… А вот теперь скажите: сколько у вас таких мини-крепостей?

Лейтенант сел. Его слова можно было счесть насмешкой, но в тоне не было даже намека на сарказм.

– Понятия не имею, мистер Мартинес. До тех пор, пока они не создают проблем нашим клиентам, они не интересуют и «Полицию Штата Мичиган». Не все так хорошо устроились, как Шварц, но вы не беспокойтесь. Большинство из них вас не тронет, пока вы не сунетесь в их владения.

– Вы хотите сказать, что если мы обнаружим их и обойдем стороной, они не попытаются препятствовать нашим планам?

– Совершенно верно.

На главном экране появились танки. Они проходили в нескольких сотнях метров от горящего поля. Камера повернулась, и Стронг увидел, что Крик не поскупился. По крайней мере сто танков – почти вся резервная группа – наступала по пятикилометровому фронту. За ними следовали бронетранспортеры с пехотой, и их было явно больше сотни. Эскадрилья, осуществляющая прикрытие с воздуха, выглядела весьма внушительно. Ясно было, что любое орудие противника, которое посмеет открыть огонь, будет немедленно уничтожено. Камера вернулась в прежнее положение, словно хотела полюбоваться разрушениями, пока колонна не миновала этот отрезок пути. Стронг сомневался, что здесь осталось хоть что-то живое. Пейзаж напоминал поверхность луны – и, по всей видимости, был столь же непригоден для жизни.

Президента, казалось, это совершенно не интересует. Он смотрел только на северянина.

– То есть мы можем избежать столкновения с этими бандитами, если обнаружим, что они окопались где-то неподалеку… Вы всерьез меня озадачили, мистер Брайерсон. Вы рассуждаете о сильных и слабых сторонах своего народа, но эти рассуждения звучат слегка неправдоподобно. И у меня возникает чувство, что вам, по большому счету, неважно, поверим мы вам или нет. Для вас гораздо важнее то, что вы сами в это верите.

– Вы весьма проницательны. Я и в самом деле пытался вас надуть. Откровенно говоря, один раз я уже пытался это сделать. Глядя на все это, – Брайерсон поднял свои скованные руки и сделал жест в сторону пульта управления; на его губах появилась лукавая улыбка, – я думаю вот о чем. Допустим, нам удалось напугать вас до такой степени, что вы убежите. Но только один раз. Потом вы поймете, что мы сделали, и вернетесь. Через год, через десять лет… И получите все то же самое, только на этот раз уже без обмана. Думаю, мистер Мартинес, это самый лучший урок, который вы могли получить. Поймите, с чем вы столкнулись. Люди вроде Шварца – это только начало. Даже если вам удастся стереть их с лица земли – а заодно и все службы вроде нашей Полиции, – вы получите партизанскую войну. Причем в таких масштабах, какие вам и не снились. И тем самым настроите против себя свой собственный народ. Насколько я знаю, у вас в армию призывают?

Лицо Президента окаменело. Стронг понял, что северянин зашел слишком далеко.

– Разумеется. Как любой свободный народ – или, по крайней мере, как любой народ, который решил оставаться свободным. Если вы хотите сказать, что ваши орудия – или ваши агитаторы – смогут заставить наших людей дезертировать… Мой личный опыт подсказывает, что все будет с точностью до наоборот, – и Президент отвернулся, словно потерял к Брайерсону всякий интерес.

– Подкрепление прибыло, сэр.

Как только танки начали занимать позицию на дымящихся склонах холмов, из бронетранспортеров высыпала пехота. Крошечные фигурки двигались быстро, устанавливая невидимые устройства в открытые раны земли. Время от времени Стронг слышал хлопки. Неполадки в двигателе? Или неразорвавшиеся снаряды?

Тактическая эскадрилья носилась в небе, пусковые установки и орудия готовы в любой момент поддержать огнем наземные войска. На заднем плане без умолку журчал голос техника, который докладывал обстановку.

– Обнаружено три укрепленных точки, – тарахтение чего-то малокалиберного. – Две уничтожены, одна захвачена. Ультразвуковые зонды показывают наличие множества туннелей. Электрическая активность…

Люди на картинке обернулись, как по команде, словно заметили что-то невидимое камере.

В остальном картинка не изменилась. Однако радары уже заметили вторжение, и голокарта отразила данные комплексного анализа ситуации. От поверхности карты оторвалось светлое пятнышко, медленно, но верно начало набирать высоту. Пятьсот метров, шестьсот… Оно двигалось все медленнее и медленнее. Самолеты развернулись, пошли на перехват и…

Пурпурная вспышка, ослепительная, но беззвучная… Стронгу показалось, что взрыв произошел прямо у него в голове. Голокарта и дисплеи мигнули и погасли, но только на миг. Изображение Президента тоже восстановилось, но теперь оно не издавало ни звука, и было ясно, что связь не восстановится.

По всему кунгу метались клерки и аналитики. Момент замешательства прошел, и они работали как одержимые, пытаясь вернуть к жизни свое оборудование. По помещению пополз едкий дымок. На смену демонстрации, внушающей уверенность и ощущение безопасности, пришла реальность. Жестокая и неотвратимая, как смерть.

– Ядерный взрыв с высокой интенсивностью излучения, – голос, который произнес это, звучал ровно, словно принадлежал механизму.

«Высокая интенсивность излучения»… Радиационная бомба. Стронг вскочил, его переполняли гнев и ужас. Если не считать бомб, по ошибке оказавшихся в «пузырях», в Северной Америке вот уже сто лет не произошло ни одного ядерного взрыва. Даже в самые тяжелые годы Водяных Войн ни Ацтлан, ни Нью-Мексика не позволяли себе применять ядерное оружие, считая это самоубийством. И вот здесь, на плодородных землях, без предупреждения, без каких-либо достаточно веских причин…

– Вы – животные, – выплюнул он, не глядя на северян. Свенсен метнулся вперед.

– Да пошли вы! Шварц – не мой клиент!

И тут кунг накрыло ударной волной.

Стронг рухнул прямо на карту, его лицо вспыхнуло, превратившись в часть пейзажа. Мгновенье спустя он снова был на ногах. Охранника, который стоял позади пленников, отбросило к дальней стене; сейчас он на четвереньках проползал сквозь безмолвное изображение Президента Мартинеса, чтобы подобрать пистолет-станнер[51], вылетевший у него из рук.

В момент взрыва Брайерсон сидел неподвижно, пряча руки под столешницей. Внезапно его тело распрямилось, как пружина, он перелетел через стол, и через миг его по-прежнему скованные руки уже держали рукоятку станнера. Сверкнуло дуло, и Стронг почувствовал, как немеет лицо. С ужасом он наблюдал, как Брайерсон разворачивается на пятках и начинает палить, распыляя газ по проходу. Когда кунг тряхнуло, мало кто смог удержатся на ногах. Некоторые только-только начинали подниматься и стояли на четвереньках. Большинство даже не поняли, что произошло, когда осознали, что уже не в состоянии встать. Какой-то парень в дальнем конце коридора схватился за голову.

Лишь один человек, кроме Брайерсона, был готов действовать.

Билл Альварес выскочил из-за прямоугольного корпуса вычислительной машины с пятимиллиметровым пистолетом в руках. В тот же миг раздался выстрел.

Затем Особый советник Президента почувствовал, как онемение проникает в череп, наполняет мозг… и мир стал серым.

* * *

Уил окинул взглядом темный коридор, который тянулся через весь кунг. Никакого движения – лишь двое ворочались и постанывали. Офицер, который бросился на него с пистолетом, растянулся на полу, безвольно раскинув руки, его оружие лежало рядом, на расстоянии нескольких сантиметров. Над головой Уила синел кусочек неба – судя по размеру дыры в стенке кунга, парень был настроен решительно. Окажись он чуть-чуть проворнее, и…

Уил протянул станнер Большому Элу.

– Помоги Джиму встать, и пусть он заберет у того парня пистолет. Если кто-нибудь начнет рыпаться, ты знаешь, что делать.

Эл кивнул, однако в его взгляде все еще можно было заметить отголоски пережитого потрясения. За последние несколько часов его мир успел перевернуться несколько раз. Сколько его клиентов – людей, которые платили ему за защиту – убиты? Эл пытался не думать об этом; в конце концов, эти люди, хотя и не напрямую, заплатили и «Полиции Штата Мичиган». Щиколотки у него были по-прежнему скованы, однако он каким-то образом умудрился переступить через неподвижно лежащего охранника и приземлиться в ближайшее рабочее кресло, предназначенное для техников. Несмотря на то, что Нью-Мексика считалась иностранным государством, пульт управления выглядел до боли знакомо. А чего удивительного? Нью-мексиканцы активно пользовались электроникой, изготовленной Жестянщиками – правда, не особенно ей доверяли. Изначально эти приборы должны были работать гораздо лучше, однако все подозрительные детали были заменены аналогичными, уже мексиканского производства. Что ж, за паранойю тоже приходится платить.

Брайерсон подцепил гарнитуру с микрофоном для голосового управления, послал какой-то простой запрос и некоторое время изучал реакцию приборов.

– Слушай, Эл, трансляция прервалась точно в момент взрыва! – он быстро ввел еще одну команду. Изображение Мартинеса исчезло – это означало, что канал заблокирован, и возобновление передачи невозможно. Потом запросил обстановку.

Кондиционер вышел из строя, однако автономные источники питания смогут некоторое время поддерживать работу техники. Аналитические приборы, установленные в кунге, показали, что мощность взрыва составила три килотонны в тротиловом эквиваленте, семьдесят процентов приходится на излучение. Брайерсону показалось, что его желудок сделал сальто-мортале. Он знал, что такое ядерный взрыв – возможно, знал даже лучше, чем нью-мексиканцы. Хранение ядерного оружия считалось незаконным. «Сезон охоты на броненосцев» открывался всякий раз, как только выяснялось, что один из них пополнил такой игрушкой свой арсенал. Тем не менее той же «Полиции Штата Мичиган» частенько приходилось разбирать случаи, в которых фигурировало ядерное оружие. Любой, кто оказался в радиусе двух километров от места взрыва, уже мертв. В ходе своей «частной войны» Шварц успел уничтожить значительную часть сил вторжения.

Люди, которых взрыв застал в кунге, тоже схватили приличную дозу, однако их жизни ничего не угрожает – конечно, при условии, что они своевременно получат медицинскую помощь. Тем, кто находился снаружи, неподалеку от штаба, пришлось хуже. Сколько времени пройдет, прежде чем остальные части обратят внимание на подозрительное молчание главнокомандующего? Если бы он только мог позвонить…

Однако на этот раз миссис Фортуна решила объявить У.У. Брайерсону персональную вендетту. В переднюю дверь кунга громко постучали. Уил сделал знак Джиму и Элу, призывая их сохранять тишину, осторожно выбрался из кресла и заковылял к старомодному глазку, вмонтированному в дверь. На некотором расстоянии он заметил медицинский фургон и людей с носилками; те, кто лежал на этих носилках, получили сильные ожоги и выглядели очень скверно. Непосредственно перед дверью стояло пятеро военных – стояли достаточно близко, чтобы можно было видеть, что кожа у всех пятерых покрыта волдырями, а форма превратилась в обгорелые лохмотья. Однако их оружие явно могло использоваться по назначению, а жилистый сержант-срочник, который только что стучал в дверь, был полон энергии и настроен весьма решительно.

– Эй, внутри! Открывайте!

Шевели мозгами, Уил. Как звали этого типа в штатском? Ведь наверняка большая шишка…

– Прошу прощения! – заорал он, изо всех сил пытаясь говорить с мексиканским акцентом. – Мистер Стронг настаивает на сохранении герметичности во избежание заражения!

Боже, только бы они не заметили пулевые отверстия в стенке… Сержант отошел от двери, его губы шевельнулись – судя по всему, он крепко выругался. Брайерсон почти читал его мысли. Из людей, можно сказать, сделали картошку-фри, а тут какой-то штабист думает о том, как бы ни запачкать свои белые перчатки.

Срочник снова шагнул к кунгу и крикнул:

– Есть пострадавшие?

– Если не считать того, что мы все схватили дозу – все в порядке. Несколько разбитых носов и выбитых зубов, – отозвался Уил. – Главная батарея накрылась, так что связь мы держать не можем.

– Ясно, сэр. Ваш узел выпал из сети. Мы наладили связь с «Оклахома Лидер компани» и мобильным штабом дивизии. «Оклахома» хочет говорить с мистером Стронгом. Штаб дивизии хочет говорить с полковником Альваресом. Долго еще вы не сможете выйти?

«Долго, спрашиваете? Столько, сколько будет нужно».

– Подождите пятнадцать минут, – крикнул он после секунды размышлений.

– Слушаюсь, сэр. Мы вернемся, – с этим двусмысленным обещанием сержант и его сопровождающие удалились.

Брайерсон запрыгал обратно к пульту управления.

– Не спускайте глаз с наших спящих красавцев, Эл. Если мне повезет, нам этих пятнадцати минут хватит за глаза.

– На что? Чтобы связаться с Мичиганом?

– Я придумал кое-что получше. И собирался сделать это еще сегодня утром, – Уил пробежал список в главном меню. Так, спутниковая связь… Нью-мексиканские военные, по-видимому, люди весьма осторожные и подозрительные, но определенные шансы все-таки есть. Ага, вот оно! Брайерсон произвел фазирование со геостационарным спутником, который Хайнаньская[52] коммуна повесила над Бразилией. Если воспользоваться «узким лучом», можно не опасаться, что мексиканцы его засекут. Он ввел номер кредитной карты, потом код…

На дисплее появилась надпись, сообщающая, что сигнал достиг острова Уидби[53]. Прошла секунда, потом другая… Снаружи послышался рокот: над кунгом пролетела вертушка. Еще раненных привезли? Будь ты проклят, Робер… Если ты не дома.

Помещение для совещаний затянула голубая дымка, потом превратилось в веранду, залитую солнечным светом, с видом на поросшую лесом бухту. Со стороны воды слабо доносился смех и плеск волн. Старый Роберто Ричардсон использовал только полномасштабную голотрансляцию и никогда не соглашался на меньшее. Однако сцена была блеклой, почти призрачной. Возможности внутренних источников питания кунга не соответствовали претензиям грузного мужчины, на вид лет тридцати, который только поднимался по ступеням. Мистер Ричардсон удивленно смотрел на них.

– Уил? Ты?

Если бы не спертый воздух и легкая расплывчатость изображения, Уил мог бы поверить, что каким-то образом перенесся через полконтинента. Ричардсон жил в своем поместье, которое целиком занимало остров Уидби. По тихоокеанскому времени только что наступило утро, и через лужайки, границы которых исчезали за ухоженными деревцами, протянулись длинные тени. Не впервые, глядя на этот волшебный пейзаж, Уил вспоминал работы Максфилда Пэрриша[54]. Роберто Ричардсон был одним из самых богатых людей в мире: он выпускал ряд продуктов, без которых люди просто не могли выжить. И ему хватало денег на то, чтобы сделать реальностью любую фантазию на свое усмотрение.

Брайерсон повернул камеру так, чтобы видеть стол.

– Dios…[55]Это в самом деле ты, Уил! А я уже решил, что ты убит или попал в плен.

– Как видишь, ни то, ни другое. Значит, ты следишь за этими склоками?

– Forcierto. Их освещает большинство служб новостей. Могу поспорить: они тратят на эту войну больше денег, чем ваша благословенная Мичиганская Полиция. Кстати, ядерная бомба не из вашего арсенала? Уилли, мальчик мой, это было потрясающе. Вы уничтожили пятую часть их бронетехники!

– Это не наша бомба, Робер.

– Ах… Ну, тоже хорошо. «Правосудие Среднего Запада» за такие штуки разрывает контракт.

Время было дорого, но Уил не удержался и задал еще один вопрос:

– А что «Полиция Штата Мичиган»?

Ричардсон вздохнул.

– Как я и предполагал. Наконец-то подняли в воздух несколько вертушек. Теперь они летают над головой у Дэйва Крика и жужжат. «Спрингфилдский киборг-клуб» вдруг заинтересовался линиями поставок нью-мексиканской армии. Результат – несколько аварий. Убить киборга не так-то просто, да еще «Норкросс Секьюрити» поддержали ребят транспортом и оружием. Нью-мексиканцы выделили каждому батальону Уачендоновскую глушилку, так что пузырями сейчас никто не пользуется. Воюем по старинке, как в двадцатом веке.

– В общем, масса внимания со стороны общественности – думаю, даже в Республике. К сожалению, общественным мнением орудия не зарядишь.

– Ты же знаешь, Уил, вам стоило купить у меня еще что-нибудь. А так… Сэкономили несколько миллионов – на воздушных торпедах, на штурмовиках, на танках. И что из этого получилось. Если бы…

– Господи Иисусе, да это же Роббер Ричардсон!!!

Большой Эл с возрастающим изумлением таращился на голокартинку. Ричардсон прищурился.

– Так плохо видно, Уил… Тебя что, уже сослали в ад на вечные муки? Откуда ты говоришь?.. Да, мистер Невидимка, это Роберто Ричардсон.

Большой Эл вышел на «веранду». Если бы она была настоящей, он оказался бы в двух метрах от Ричардсона; подойти ближе не позволял стол.

– Из-за таких засранцев, как вы, все и началось! Вы продавали нью-мексиканцам все, что они не могли произвести сами: самолеты с роскошными характеристиками, военную электронику…

Эл сделал неопределенное движение руками, указывая куда-то в недра кунга. То, что он говорил, было весьма недалеко от истины. Уил заметил, что на некоторых приборах действительно красуется логотип фирмы Ричардсона. «ВВС США инкорпорейтед – Поставки пассивной аппаратуры ночного видения, более – двадцати лет на рынке оружия». Вот за эту технику нью-мексиканцы могли не беспокоиться.

В начале своего пути Роберто был мелким ацтланским аристократом. Но во время Войны Пузырей он оказался в нужном месте и в нужное время, поэтому в конце концов в его ведении оказался весь огромный комплекс складов военного снаряжения, наследие Мирных Властей. Все, что оставалось Роберто Ричардсону – это не упустить свой шанс. После этого он переселился в неуправляемые земли и открыл собственное производство оборудования. А тяжелая промышленность, которая его усилиями появилась в Беллвью[57], достигла уровня двадцатого века… или нынешней Нью-Мексики.

Ричардсон привстал со своего кресла и стукнул кулаком по воздуху.

– Смотрите сюда. Мне хватает оскорблений, которые я выслушиваю от собственной племянницы и внуков… чтобы выслушивать их еще и от первого встречного, – он встал, положил свои дисплей в кресло и направился к лестнице, которая вела вниз к реке, прячущейся где-то в тени.

– Подожди, Робер! – крикнул Брайерсон; он несколько раз махнул рукой, призывая Большого Эла отступить в дальний угол. – Я позвонил тебе не за тем, чтобы ты выслушивал оскорбления. Ты очень удивишься, если я скажу, зачем именно… Слушай, я сейчас все объясню…

К тому моменту, как он закончил, торговец оружием снова вернулся в свое кресло. Потом засмеялся.

– Могу догадаться. Ты залез прямо в львиное логово, верно? – его смех внезапно оборвался. – И попался. Верно. И никаких «в последний миг Брайерсона осенило»? Извини, Уил, но я такой, какой есть. Если я смогу что-нибудь сделать, я сделаю. Я не забываю тех, кому должен… или обязан.

Это были как раз те слова, которые Уил надеялся услышать.

– Ты ничего не сможешь для меня сделать, Робер. Когда мы оказались в этом кунге, мы позволили себе небольшой блеф, но скоро нас раскусят. А вот кое-кому другому благотворительная помощь пришлась бы очень кстати.

Лицо Ричардсона осталось непроницаемым.

– Смотри, могу поспорить, что у тебя есть несколько самолетов и бронетранспортеров, которые проходят последние испытания на плато Беллвью. Еще, насколько я знаю, у тебя есть склады боеприпасов. Если собрать вместе «Полицию Штата Мичиган», «Правосудие Инкорпорейтед» и еще пару-тройку полицейских служб, народу наберется как раз достаточно, чтобы укомплектовать эту технику экипажами. В конце концов, этого будет достаточно, чтобы нью-мексиканцы дважды подумали, прежде чем…

Ричардсон покачал головой.

– Я человек нежадный, Уил. Если бы я сдавал технику напрокат, вашей «Мичиганской Полиции» было бы достаточно попросить. Но, видишь ли, вас немного перехитрили. Нью-мексиканцы – и люди, которые, как я сейчас думаю, за ними стоят, – заплатили мне авансом за всю технику, которая будет выпущена в течение ближайших четырех месяцев. Понимаешь, о чем я говорю? Одно дело – помогать людям, которые мне симпатичны, и другое – нарушать условия контракта. Особенно учитывая, что мы всегда делали ставку на надежность.

Уил кивнул. Идея оказалась не такой уж блестящей.

– Возможно, все обернется к лучшему, Уил, – умиротворенно продолжал Ричардсон. – Я знаю, твой дружок-горлопан мне не поверит – просто потому, что это я говорю, – но мне кажется, что Среднему Западу не стоит ввязываться в эту драку. Мы оба знаем: из этого завоевательного похода ничего не выйдет – и в ближайшее время это станет очевидно. Вопрос заключается только в том, сколько жизней положат обе стороны и сколько всего при этом будет разрушено. И еще – сколько зла затаят люди. Эти мексиканцы заслужили, чтобы на них скинули бомбу… да и не только этого… Но все это может закончиться священной войной, наподобие той, что так долго бушевала на берегах Колорадо. С другой стороны, если вы позволите им прийти и поселиться на этих землях, посадить там какое-нибудь «правительство»… что ж, лет через десять они сами собой превратятся в счастливых анархистов.

Уил невольно улыбнулся. Если разобраться, Ричардсон говорил о себе. Уил знал: этот старый самодур первоначально был атцланским агентом, который должен был подготовить вторжение на Северо-Запад.

– Ладно, Робер. Я об этом подумаю. Спасибо за беседу.

Казалось, Ричардсон действительно разговаривает с призраком Уила, стоящим на его веранде. Во всяком случае, его темные глаза смотрели прямо в глаза лейтенанта.

– Береги себя, Уилли.

Холодный северный пейзаж подернулся рябью и на миг стал похож на сон о рае, а потом исчез. Вокруг снова была жестокая реальность – с ее темным пластиком, мигающими дисплеями и оглушенными нью-мексиканцами, которые лежали на полу.

Ну, что теперь, лейтенант!

Позвонить Роберу – вот единственная идея, которую можно было осуществить. Еще можно связаться с «Полицией Штата Мичиган», но он не сможет сообщить им ничего полезного. Уил облокотился на пульт управления и закрыл потное лицо руками. Почему бы не последовать совету Робера? Позволить им прийти, и пусть силы, которые вершат историю, сами обо всем позаботятся.

Нет.

Для начала, нет никаких «сил, которые вершат историю», кроме тех, что существуют в представлении и воображении отдельных личностей. Правительство – это просто учреждение, созданное людьми тысячу лет назад. И нет никакой причины надеяться на то, что нью-мексиканцы откажутся от этой идеи – разве что принудить их к этому силой. Либо они должны сами убедиться в ее несостоятельности.

Но была и другая причина, более личная. Ричардсон рассуждает так, словно нью-мексиканское вторжение – это нечто особенное, стоящее выше таких вещей, как «коммерция», «законы», «контракты». Но он ошибается. За исключением своей силы и уверенности в собственной правоте, нью-мексиканцы ничем не отличаются от какой-нибудь банды, которая решила пощипать клиентов «Полиции Штата Мичиган». И если он умоет руки, если умоет руки «Полиция Штата Мичиган», это будет означать нарушение контракта. Подобно Роберу, «Полиция Штата Мичиган» может сказать, что надежность – это ее конек.

Значит, рано вылезать из седла и складывать оружие. Вот только вопрос: что они с Элом могут сделать прямо сейчас?

Уил повернулся, чтобы взглянуть на монитор камеры внешнего наблюдения, вмонтированный в люк. Обычный недостаток подобных устройств: картинка не поступает в компьютерную сеть кунга, а поэтому, чтобы посмотреть на монитор, приходилось подойти к двери.

Впрочем, смотреть было не на что. Штаб дивизии был уничтожен, а сам кунг стоял на дне небольшой расщелины. Наиболее сильное впечатление производила дымящаяся листва и желтый известняк. Потом послышался вой реактивной турбины. Боже милостивый… К кунгу направлялось три машины. Потом Уил увидел сержанта-срочника, с которым разговаривал несколько минут назад. Если что-то делать, то прямо сейчас.

Он оглядел окрестности кунга. Стронг – высокопоставленный правительственный чиновник. И что с того?.. Уил попытался вспомнить. В Атцлане, который фактически оставался феодальным государством, такой человек считался бы очень важной персоной. Собственно, правительство занимается только тем, что обеспечивает безопасность нескольких вождей. Однако Нью-Мексика – совсем другое дело. Ее правители выбираются путем голосования, а законы преемственности выглядят куда более разумно, так что люди вроде Стронга особенной ценности не представляют. На самом деле, в этом-то и заключается смысл. Такое государство – нечто вроде огромной корпорации, в которой граждане выступают в качестве акционеров. Конечно, это не совсем точная аналогия: ни одна корпорация не станет силой принуждать акционеров поддерживать ее существование. Но тем не менее. Если угрожать кому-то из управляющих этой огромной организации, это произведет куда больший эффект, чем, скажем, оскорбление в адрес совета директоров «Мичиганской Полиции». В конце концов, в непра… неуправляемых землях существует добрый десяток полицейских служб, куда более сильных, и многие из них заключают субконтракты с более мелкими фирмами…

Значит, вопрос заключается в том, как дотянуться до кого-нибудь вроде Президента Мартинеса или генерала Крика. Уил нажал кнопку вывел на экран изображение, которое поступало с камеры на борту самолета или вертолета, пролетающего южнее поля сражения. Юго-восточнее фермы Шварца растянулась цепочка облаков, похожая на товарный состав. Воздух как будто подернуло дымкой. С севера над горизонтом громоздились грозовые тучи. Как все знакомо… Ах, да. Предупреждение Метеослужбы Топики… Угроза торнадо…

Брайерсон поморщился. Он знал об этом еще с утра. И что-то сидящее в самом дальнем углу его сознания твердило с безумной надеждой: торнадо сам выбирает себе жертву. Конечно, это чушь. Современные ученые придумали, как уничтожать торнадо. Правда, еще не научились управлять ими…

Современные ученые придумали, как уничтожать торнадо.

Уил сглотнул. Вот что надо было сделать – если бы было время. Один звонок в штаб-квартиру. И все.

Снаружи донеслись крики, в дверь начали стучать. Хуже того: Уил услышал, как что-то царапает металл, и кунг слегка качнулся. Значит, кто-то пытается пролезть через пол… На шаги по крыше Уил просто не обращал внимания: он пытался поймать спутниковый канал и связаться с «Полицией Штата Мичиган». Вот уже появилась знакомая эмблема, черная с золотом…

И тут дисплей погас.

Лейтенант предпринял еще одну тщетную попытку ввести код, потом снова посмотрел на экран внешней камеры. Прямо перед кунгом стоял майор, его лицо казалось высеченным из камня. Уил потянулся и включил громкую связь.

– Мы только что отладили звук, майор. Что происходит?

Это остановило мексиканца, который уже приоткрыл рот, чтобы произнести заготовленную фразу. Офицер попятился и заговорил куда более спокойно, чем собирался.

– Я только что сказал, что выпадения радиоактивных осадков не отмечалось.

Один из его подчиненных шумно блевал в кустах. Возможно, радиоактивных осадков действительно не было, однако, если никто из них не получит медицинскую помощь в самое ближайшее время – а не после радиоактивного дождичка в четверг, – то это отразится не только на боеспособности солдат.

– … Поэтому нет никакой необходимости герметизироваться.

– Майор, мы почти готовы выйти на связь. Но я не хочу рисковать.

– С кем я говорю?

– Эд Стронг, Особый советник Президента, – Уил произнес эти слова с тем вызывающим высокомерием, которое сделало бы честь настоящему Стронгу.

– Ясно, сэр. Могу я поговорить с полковником Альваресом?

– С Альваресом?

Этого человека майор наверняка узнает по голосу.

– Простите, но он ударился головой об угол ящика с оборудованием и не в состоянии встать.

Офицер обернулся и бросил на знакомого Уилу сержанта косой взгляд. Тот слегка покачал головой: «Вижу». Похоже, он действительно видел. Губы майора сжались, превратившись в тонкую линию. Он что-то сказал сержанту, а потом направился к машине.

Уил вернулся к своим дисплеям. Сейчас все решают секунды. Майор явно заподозрил неладное. А без спутниковой связи у Брайерсона не было ни малейшего шанса дотянуться до Ист-Лансинга – даже если использовать канал широкого вещания. Оставался только один способ. Одна ниточка, которая, как он знал, никогда не проходила через неприятельские узлы связи. Он может связаться с Метеослужбой Топики. Они поймут, о чем он говорит. Даже если они откажутся помочь, то передадут сообщение в штаб-квартиру. Он вошел в локальную директорию. Прошло несколько секунд, потом в узком прямоугольнике появилась черно-белая картинка. Смазливый юноша за столом, судя по размерам – секретарским. Юноша ослепительно улыбнулся и произнес:

– Метеорологическая Служба Топики, отдел по работе с клиентами. Могу ли я чем-то помочь?

– Надеюсь. Моя фамилия Брайерсон, «Полиция Штата Мичиган».

Уил чувствовал, что начинает глотать слова – в течение последних часов уже несколько раз проговаривал про себя эту маленькую речь. Идея была проста, но вся соль заключалась в некоторых деталях. Заканчивая, он заметил, что майор снова идет к кунгу. Один из его подчиненных нес переговорное устройство.

Сотрудник службы по работе с клиентами деликатно нахмурился.

– Вы один из наших клиентов, сэр?

– Нет, черт подери. Вы смотрите новости? По Старой Семидесятой автостраде, в направлении Топики, двигаются четыреста танков. Вас возьмут со всеми потрохами, парень. И прикроют вашу лавочку.

Молодой человек пожал плечами. Судя по всему, он никогда не интересовался новостями.

– Бандиты собираются напасть на Топику? Топика – это город, сэр. Большой город, а не сельская община. В любом случае… Это неподходящий способ для использования торнадо-убийц. Возможно…

– Послушайте, – перебил Уил. Его голос звучал умиротворенно, почти испуганно. – В конце концов, просто передайте это сообщение «Полиции Штата Мичиган». Идет?

Юноша снова дружелюбно и ослепительно улыбнулся, показывая, что готов продолжать разговор.

– Безусловно, сэр.

И Уил понял, что пропал. Он разговаривал с идиотом, с низкопробной копией человека – что, впрочем, одно и то же. Метеослужба Топики ничем не отличается от других компаний: она хороша только в своем деле. Да, вот повезло…

Голоса снаружи звучали негромко, но внятно.

– … кем бы они ни были, они воспользовались однополостным каналом местной телефонной сети, сэр, – это срочник обращался к майору. Тот кивнул и подошел к кунгу.

Вот и все. Больше нет времени на размышления. Уил наугад ткнул пальцем в адресный лист. «Специалист по работе с клиентами» исчез, и на экране появилось мигающее кольцо.

– Хорошо, мистер Стронг! – снова заговорил майор – так громко, что его было слышно даже сквозь стенки кунга. На голове у него появилась гарнитура. – Президент на линии. Он хочет поговорить с вами. Прямо сейчас.

И его мексиканская рожа расплылась в мрачной улыбке.

Уил провел пальцами по панели. Из внешних динамиков донесся ужасающий скрежет, потом наступила тишина, и лейтенант услышал, как срочник говорит:

– Они все еще на линии, майор.

В этот момент кольцо на дисплее исчезло. Последний шанс. Даже если это автоответчик… Экран осветился, и Уил обнаружил, что оказался нос к носу с пятилетней девчушкой.

– Резиденция Трасков, – она выглядела так, словно появление рослого мрачного полицейского ее немного напугало. Однако она не заикалась и вообще вела себя как человек, которого специально научили отвечать на вопросы незнакомых людей. Ее серьезные карие глазки заставили Брайерсона вспомнить собственную сестренку. Глаза ребенка, который немного знает и немного понимает, но в меру своего разумения хотя бы пытается делать все правильно.

Это потребовало немыслимых усилий – немного расслабить лицо и улыбнуться девочке.

– Привет. Вы знаете, как записать то, что я сейчас скажу, мисс?

Девчушка кивнула.

– Тогда запиши, а потом покажи родителям. Ладно?

– Хорошо.

Девочка исчезла за пределами экрана, потом где-то в углу квартиры зазвенел регистратор, и Уил начал говорить. Быстро.

Из динамиков послышался голос майора: «Вскрывайте, сержант». Потом торопливый топот – и что-то со всей силы врезалось в люк.

– Уил! – Большой Эл схватил его за плечо. – Сворачивайся. Отойди от люка. Они стреляют из дробовиков!

Однако сейчас останавливаться было нельзя. Брайерсон оттолкнул Свенсена и махнул рукой в сторону мексиканцев. Это означало: «ложись и сделай вид, что ты один из них».

Звук взрыва напоминал жесткий треск. Стенка кунга раскололась. Однако связь не прервалась, и Уил продолжал говорить. Потом дверь рухнула – скорее всего, ее просто выбили, – и внутрь хлынул дневной свет.

– Отойдите от телефона!

Девочка по-прежнему смотрела на Уила. Только ее глаза расширились. Это было последнее, что видел У.У. Брайерсон.

* * *

Он видел сны.

Некоторые он действительно просто видел. В других он был слеп, в них присутствовали только запахи и звуки, причем вперемешку. В некоторых оставалась только боль, она становилась сильнее и сильнее, как пламя, раздуваемое ветром, пока все вокруг не становилось болью, которая скручивала кости и иглами вонзалась в каждую клеточку его истерзанной плоти. Потом боль уходила, и он снова видел. И тогда были цветы, целые цветочные джунгли. Цветы, которые почти касались глаз, и аромат скрипичной музыки.

Снег. Мягкий, чистый – насколько хватает глаз. Деревья, сверкающие инеем, на фоне безоблачного голубого неба. Уил поднял руку, чтобы протереть глаза, и с легким удивлением обнаружил, что рука слушается. Что она может коснуться его лица, когда он сам того хочет.

– Уил, Уил! Ты в самом деле очнулся!

Что-то темное и теплое приблизилось сбоку. Крошечные ручки обвили его шею.

– Мы знали, что ты вернешься. Но так долго…

И его пятилетняя сестренка спрятала личико у него на груди.

Он опустил руку, чтобы погладить ее по голове, когда откуда-то сзади появился человек в медицинском халате.

– Подожди минутку, солнышко. Он только раскрыл глаза. Это не совсем означает, что он очнулся. Такое уже случалось… – Уил ухмыльнулся, и глаза техника тоже раскрылись – чуть шире.

– Л-лейтенант Брайерсон?! Вы меня узнали?

Уил кивнул, и техник поднял голову – вероятно, чтобы посмотреть на дисплей диагностической аппаратуры.

– Действительно! – он улыбнулся. – Подождите минутку, я позову главного. Только ничего не трогайте.

Человек поспешно выбежал из палаты. Последние слова он пробормотал себе под нос, обращаясь скорее к себе, чем к кому бы то ни было: «А я уже начал удивляться: никаких отклонений… Не положено».

Бет Брайерсон посмотрела на брата.

– С тобой теперь точно все в порядке, Уилли?

Уил пошевелил пальцами ног… и почувствовал, как они шевелятся. Да, похоже, с ним действительно все в порядке… Он кивнул. Бет отступила на шаг.

– Пойду, скажу папе и маме.

Уил снова улыбнулся.

– Жду вас здесь.

Когда она убежала, Уил оглядел палату. Здесь разворачивалось действие некоторых из его ночных кошмаров. Но это была самая обычная больничная палата. Разве что немного перегруженная электроникой. И еще он обнаружил, что не остался в одиночестве. Элвин Свенсен, одетый все также вызывающе, сидел в тени возле окна. Поймав взгляд Уила, он вскочил и пересек палату, чтобы пожать лейтенанту руку. Уил усмехнулся.

– Моих родителей нет, чтобы поприветствовать меня, а Большой Эл – тут как тут.

– Тебе чертовски не повезло. Если бы ты соизволил оглядеться по сторонам, когда тебя пытались откачать первый раз, то увидел бы все свое семейство, а заодно и половину штата «Мичиганской Полиции». И все тебя ждали. Ты был настоящим героем.

– Был?!

– Ох, конечно, ты и есть настоящий герой, Уил. Но за это время столько воды утекло… – Большой Эл криво улыбнулся.

Брайерсон поглядел в окно. Ясный зимний день. И пейзаж знакомый. Он снова в Мичигане, скорее всего – в медицинском центре Оксмоса. Но Бет вроде бы не очень выросла…

– Где-то месяцев за шесть, насколько я понимаю.

Большой Эл кивнул.

– И, как ты понимаешь, я тоже не сидел здесь, ожидая, пока на твоей физиономии появятся признаки жизни. Мне просто посчастливилось побывать сегодня в Ист-Лансинге. Моя «Рэкет-группа» возбудила страховой иск против твоей конторы. Основную часть «Мичиганская Полиция» выплатила почти сразу, но остались кое-какие мелочи – вроде дырок от пуль в стенах домов. Они до сих пор тянут кота за хвост. Да в любом случае, надо было заглянуть сюда и узнать, как ты поживаешь.

– Гм-м… А как поживает нью-мексиканский флаг над Манхэттеном?

– Что? Какой флаг? Да перестань ты! – затем Эл как будто вспомнил, с кем разговаривает. – Слушай, через несколько минут сюда ввалится толпа здешних медиков, все начнут пожимать друг другу руки и говорить о том, какие чудеса творит нынешняя медицина. А больше всех будет радоваться твое семейство. И вот уже после всего этого прибудет ваш полковник Поттс. И расскажет тебе во всех подробностях, что тут произошло. Ты уверен, что готов выслушать Трехминутную версию истории Войны на Равнинах от Элвина Свенсена?

Уил кивнул.

– Отлично, – Большой Эл придвинул свой стул поближе к койке. – Так вот: мексиканцев вышибли с неуправля… извини, неправительственных земель меньше чем через три дня после того, как они сцапали нас с тобой и Джима Тернера. С точки зрения властей Республики операция на Великих Равнинах завершилась победой, учитывая ограниченное, хотя и решительное, применение войск. «Банды бродячих гангстеров», орудующие в неупра… неправительственных землях и доставляющие немало беспокойства нью-мексиканским поселенцам, понесли заслуженное наказание. Один из их главарей, некий У.У. Брайерсон, убит.

– Так получается, я покойник?

– Настолько, насколько им это нужно, – на миг Большой Эл смутился. – Не знаю, стоит ли говорить человеку в твоем состоянии, что когда-то он находился в еще более худшем состоянии… но у тебя на затылке взорвался пятимиллиметровый снаряд. Нью-мексы не тронули ни меня, ни Джима – насколько я понимаю, по чистой случайности. Но представь себя на их месте. Они вышибают дверь и видят тебя, развлекающегося с их штабной аппаратурой. Они и так обалдели от злости – думаю, никому даже в голову не пришло хвататься за станнер.

Пять миллиметров… Уил знал, что это такое. Он должен был отправиться прямиком на тот свет. Если эта штука взорвалась у основания черепа, ему снесло бы кусок левого или правого полушария. А если возле лица… Он недоверчиво ощупал собственный нос. Эл заметил это движение.

– Не волнуйся. Ты все такой же красавец. Но тогда ты действительно выглядел как покойник. Даже с точки зрения медиков. Они закатали тебя в стазис, после чего отправили вместе с нами в Оклахому. Около месяца мы провели там – все трое. Потом нас вроде как репатриировали. С твоим лицом в Окемосе проблем не возникло – думаю, с этим бы даже сами мексиканцы справились. Проблема была в другом. Ты лишился куска своих мозгов, – Большой Эл похлопал себя по затылку. – Вот его было никак заново не вырастить. Поэтому пришлось заменить ее электроникой, а потом написать программу, чтобы все это нормально работало и не ругалось с тем, что осталось у тебя в черепушке.

Уил пережил несколько секунд леденящего ужаса. Словно он внезапно обернулся назад и узрел нечто чудовищное… Значит, он действительно был мертв. Получается, все его видения – просто результат отладки этой чертовой программы?

Должно быть, он сильно изменился в лице. Эл был поражен.

– Честно говоря Уил, не такой уж он был большой, этот кусок… Ну, конечно, достаточно большой, чтобы одурачить этих мексиканских олухов…

Момент ужаса прошел, и Брайерсон был уже готов рассмеяться. Если сомневаться в существовании собственной личности, как вообще можно быть в чем-то уверенным?

– Ладно. Таким образом, нью-мексиканское вторжение завершилось весьма успешно. А теперь объясни, из-за чего они на самом деле ушли. Просто из-за Шварца и его бомбы?

– Думаю, не без этого.

Но даже после ядерного взрыва потери мексиканцев трудно было назвать тяжелыми. Погибли только те, кто находился на земле или в танках в радиусе трех-четырех километров от эпицентра – от силы две с половиной тысячи человек. Уилу эта цифра показалась огромной. Но по меркам тех же Водяных Войн… В целом, нью-мексиканцы могли с полным правом утверждать, что отделались «малой кровью».

Однако сам прецедент…

Тот факт, что даже простые фермеры имеют в своем арсенале ядерное оружие, поверг правительство Нью-Мексики в трепет. Считалось, что самой большой проблемой, с которой они могут столкнуться на Среднем Западе – это школьники, которые приносят в класс пистолеты и ружья. Возможно, мексиканцы не догадывались: узнай соседи Шварца о том, что он хранит в своих «подвалах», и они линчевали бы его… стоило бы ему сделать хоть шаг за пределы своих владений.

– … Но, думаю, не меньшую роль сыграл твой телефонный звонок.

– Насчет «истребителей торнадо»?

– Вот-вот. Одно дело – наступить на гремучую змею, а другое дело – внезапно понять, что они у тебя под ногами кишмя кишат. Готов спорить: метеослужба раздала торнадо-убийц сотням фермеров – от Окемоса до Грили.

Уил вспомнил, как увидел торнадо-убийцу в тот летний день. Обычная крылатая ракета. Их траекторию корректируют из метеоцентра; метеорологи платят фермерам за то, что те держат «истребителей» у себя. Когда начинается буря, координирующий процессор в штаб-квартире метеоцентра снимает показания датчиков и отдает команду ракетам, базирующимся в определенном районе страны. Обычно они находятся в воздухе несколько минут, но случается, что летают часами. Как только датчики обнаруживают торнадо, «истребитель» устремляется на вершину воронки, создает пузырь пятидесяти метров в диаметре и тем самым дестабилизирует ее.

Возьмите за основу время пребывания в воздухе, произведите элементарные изменения в программе управления полетом, и вы получите оружие, способное пролететь сотни километров и способное доставить тонну груза точно по адресу.

– Даже без ядерной начинки они способны нагнать страху. Особенно если использовать их так, как ты предложил.

Уил фыркнул. В самом деле, имей он дело с бандой грабителей, он предложил бы действовать именно так. Просто банда оказалась чуть побольше, чем обычно…

– Помнишь Трасков – семейство, до которого ты дозвонился в самом конце? Братец Билла Траска сдает Метеослужбе Топики помещение под три «истребителя». И одного они использовали согласно твоей инструкции. Благодаря службам новостей, весь мир знает, где найти Президента Мартинеса. Так вот, Траски закинули «истребителя» прямо на крышу особняка в Оклахоме, где El Presidente обитал вместе со своим штабом. Мы даже получили картинку со спутника. Представь себе: важные господа выскакивают на улицу и разбегаются, словно муравьи из горящего муравейника! – даже спустя несколько месяцев Большой Эл не мог вспоминать об этом без смеха. – Тем более что и пожара никакого не было. Но Билл Траск сказал мне, что написал на корпусе ракеты: «Эй, Хастингс, следующая будет настоящей!». Готов поспорить: их шишки до сих пор не могут вылезти из бункера и думают, включать глушилки или выключать. Однако ультиматум они получили. Через двенадцать часов их войска вернулись на юг и рассказывали на каждом углу, как они проучили бандитов и защитили своих сограждан.

Уил тоже рассмеялся… и комната у него перед глазами расцвела разноцветными огнями. Это не причиняло боли, но обескуражило настолько, что он умолк.

– Отлично. Так что нам не пришлось обращаться к этим болванам из «Метеослужбы Топики».

– Не пришлось. Правда, они заставили меня взять Трасков под арест – якобы за воровство. Но потом вытащили голову из песка, одумались и отвели все обвинения. И начали утверждать, что изначально идея принадлежала им. Теперь они бросились переделывать «истребителей» и продают своим клиентам права на использование их в случае чрезвычайных ситуаций.

Где-то вдалеке – теперь он вспомнил, какие длинные коридоры в медицинском центре Окемоса – послышались голоса. Ни одного знакомого… Проклятье. Медики придут к нему раньше, чем его родные. Большой Эл тоже это услышал. Он выглянул за дверь, потом снова повернулся к Уилу.

– Ну что ж, лейтенант, за сим я удаляюсь. В любом случае, сокращенную версию ты слышал, – и он снова пересек комнату, чтобы забрать свой электронный блокнот. Уил проследил за его взглядом.

– Значит, все счастливы. Кроме…

Кроме тех бедных нью-мексиканцев, которые увидели свет более яркий, чем солнце над Канзасом. Кроме…

– … Кроме Кики и Шварца. Жаль, что они не узнают, как все обернулось.

Большой Эл остановился на полпути к двери. На его лице играли лучи солнца.

– Кики и Джейк? Она слишком умна, чтобы умереть, а он – слишком скользкий тип. Старина Джейк стал самым популярным «броненосцем» Среднего Запада. Никому из нас и в голову такое не могло придти, да и ему самому тоже. Он, кажется, даже получает от этого удовольствие. Они с Кики зарыли топор войны. Сейчас даже поговаривают о том, чтобы открыть «клуб броненосцев». Знаешь, как они говорят? Если один «броненосец» смог остановить целую армию, то целая стая и подавно. Сам понимаешь. Сделать мир безопасным для неуправляемых…

С тем он и ушел. Примерно секунду Уил размышлял о том, сколько проблем будет у «Полиции Штата Мичиган» с «генералом ван Стин» и Шварцем. А потом в палату ввалилась толпа ликующих медиков.

* * *

Насколько я серьезен, когда рассуждаю в «Неуправляемых» об анархо-капитализме? Это нечто такое, что кажется мне вполне реальным. Если разобраться, это та самая конечная точка, к которой приходят многие течения, возникшие в последние пятьсот лет. Не думаю, что подобная система сможет существовать без высокой степени понимания отдельных личностей (в основе осознания которого лежит готовность долгое время проявлять интерес к собственному «я»). Если вы хотите познакомиться с детальным анализом этой идеи, настоятельно рекомендую «Машинерию свободы» Дэвида Фридмана. Если же вас интересует эта версия моей «истории будущего», прочтите «Мирную Войну» (то, что происходило перед событиями, описанными в «Неуправляемых») и «Брошенные в реальном времени» (продолжение).

Что касается ядерного оружия… Точка зрения, которой я придерживаюсь в «Неуправляемых», может показаться спорной (и, надеюсь, устаревшей). В двадцатом веке мы живем под страхом перенаселения и возлагаем надежды на ядерную монополию. Проблема состоит в другом. Возможно, таким образом можно будет предотвратить всемирную ядерную войну. Но если она начнется, воюющие стороны будут использовать тысячи различных видов оружия. Боже нас сохрани от такой катастрофы. Большинство послевоенных сценариев строятся на том, что ядерное оружие все-таки используется, но в ограниченном количестве – в первую очередь потому, что крупные силовые блоки применяли его против мелких соседей, которых терпеть не могли. Такой мир, скорее всего, будет довольно опасным (особенно для задир), но более спокойным, чем наш мир – прочтите роман «Мутант» Генри Каттнера. Из всей научной фантастики, написанной до Хиросимы, эта история кажется мне наименее запоминающейся – и наиболее пророческой. В конечном счете, конечно, даже отдельные личности могут обладать исключительной способностью к разрушению. Вот еще одно объяснение, почему расе, которая хочет жить спокойно, одной планеты мало.

Дальний прицел[58]

Может ли война как таковая уничтожить человеческую расу или хотя бы надолго остановить наше плавное движение в направлении Сингулярности? Вряд ли. Однако Вселенная весьма сурова; мы знаем немало примеров массового вымирания видов. Если война с применением высоких технологий совпадет с глобальной природной катастрофой, мы рискуем разделить судьбу динозавров.

Но остаются некоторые виды природных катаклизмов, которые могут уничтожить не только жизнь на планете, но и саму планету. К счастью, самые страшные катастрофы – вроде взрыва сверхновых – никогда не произойдут в системах вроде Солнечной. Но как насчет таких событий, как вспышки на поверхности обычно спокойных звезд? Никто не гарантировал нам безопасность со стороны Солнца. И что мы будем делать, если в течение ближайших пятнадцать лет обнаружим, что оно намерено вступить в длительный период повышенной активности и выжечь поверхности собственных планет? Сможем ли мы, имея в запасе десять лет, создать на одной из внешних планет Солнечной системы колонию, которая сама будет поддерживать свое существование? Если нет – сможем ли найти подобные земле планеты где-нибудь еще? В настоящее время мы не в состоянии отправить даже самый маленький исследовательский зонд к ближайшим звездам. Так что спастись не удастся никому. И что бы мы ни предприняли, это будет сделано с дальним прицелом…

* * *

Они назвали ее Узе[59], и она была, наверно, самым долгоживущим из всех земных созданий – и, возможно, последним. Мудрая черепаха может прожить триста лет, остистая сосна – шесть тысяч. Срок жизни Узе, предусмотренный ее создателями, должен был превысить сто веков. И хотя ее мозг состоял из железа и германия, легированного мышьяком, а сердце – из крошечного сгустка водородной плазмы, Узе – с самого момента своего появления – была жителем Земли. Она могла чувствовать, сомневаться, а также – это она обнаружила по прошествии множества темных столетий, предшествовавших ее концу, – забывать.

Самое раннее воспоминание Узе представляло собой отрывок продолжительностью менее пятнадцати секунд. Кто-то – возможно, по неосторожности – привел ее в сознание, когда она сидела на крышке своей ракеты-носителя S-5N. Была ночь, но время запуска неотвратимо приближалось, и ракета-носитель, белая с серебром, стояла в лучах дюжины прожекторов. Зоркий глаз Узе быстро обследовав линию горизонта – яркий свет, бьющий снизу, не мешал ей. То, что тянулось вдаль, было строем из тридцати стартовых площадок. Некоторые были оснащены собственными ракетами-носителями, но ни одна не освещалась так ярко, как та, на которой стояла Узе. В трех тысячах метров к западу сияло множество прожекторов, среди которых время от времени вспыхивали искры сварочных автоматов. На востоке о пляж острова Меррит[60] разбивались фосфоресцирующие шеренги прибоя.

На этом отрывок заканчивался: во время запуска Узе была без сознания. Но эта сцена так и осталась ее самым ярким и самым непостижимым воспоминанием.

Потом Узе проснулась. Она уже находилась на низкой околоземной орбите. Ее единственный глаз был подключен к стапятидесятисантиметровому зеркальному телескопу. Теперь она могла различать звезды, расположенные на расстоянии менее одной десятой секунды друг от друга, а взглянув вниз – пересчитать гусей, стая которых летела в двух сотнях километров.

Больше года Узе оставалась на орбите. Она не бездельничала: это время ее создатели выделили для испытаний. Крошечная пилотируемая станция двигалась по орбите следом, и с нее по радиоканалу поступал бесконечный поток инструкций и заданий.

Большинство задач касалось баллистики. Сближения по гиперболической траектории, эллипсы перехода и тому подобное. Но часто случалось так, что Узе приходилось использовать собственный телескоп и спектрометр, чтобы определить необходимые параметры. Типичное задание: определить орбиты Венеры и Меркурия; вычислить минимальное количество энергии, необходимое для того, чтобы достичь обеих планет. Или: определить орбиту Марса; произвести анализ состава его атмосферы; составить план входа в атмосферу по гиперболе, учитывая все ограничения. Во многих задачах использовались данные, для получения которых надо было вести наблюдение за Землей. Определить давление и состав атмосферы; выполнить мультиспектральный анализ растительности. Обычно на решение задачи, связанной с органическим анализом, должно было уходить не более тридцати секунд. Они напоминали игру, в которой правила менялись еще до финала. Случалось, струйные рули системы ориентации переставали подчиняться командам. Начинали отказывать органы чувств или жизненно важные участки мозга.

Одним из первых навыков, освоенным Узе, стало умение пользоваться тем, что дополняло ее личные воспоминания: программируемой памятью, «библиотекой» процедур и фактов. Как и большинство библиотек, программируемая память была не столь легкодоступна, как собственные воспоминания Узе, но информация в ней была намного более полной и точной. Можно было извлечь программу, необходимую для решения практически любой баллистической или химико-аналитической задачи, использовать ее несколько секунд или часов как неотъемлемую часть собственного сознания, а потом снова возвратить обратно в библиотеку. Вся тонкость состояла в том, чтобы выбрать нужную программу, основываясь на неполных данных, а затем изменить ее, чтобы использовать в случае неполадок в энергосистеме и отказа оборудования в различном их сочетании. Поначалу получалось плохо, но в конце концов Узе начала добиваться результатов более высоких, чем предполагали ее проектные характеристики. На этом ее обучение закончилось и в первый раз – но не в последний – Узе оказалась предоставленной самой себе.

Возможно, ей стоило задаться вопросом: какова окончательная цель всего этого? Но ей хотелось увидеть мир. Увидеть так много, как только возможно. Основную часть светового дня она занималась тем, что глядела вниз, пытаясь усмотреть хоть какую-то закономерность в беспорядочном расположении синих, зеленых и белых пятен. Она могла с легкость следовать за грузовыми ракетами, когда те взлетали с острова Меррит и Байконура и шли на сближение с ней. В самом конце больше сотни ракет плавали вокруг. По мере того как шли недели, приплюснутые белые цилиндры соединялись друг с другом, превращаясь в ажурную конструкцию.

Теперь двенадцатиметровое тело Узе затерялось в паутине цилиндров и балок, которая раскинулась на двести метров позади нее. Программируемая память сообщала, что общая масса этой конструкции составляет двадцать две тысячи пятьсот шестьдесят три тонны девятьсот один килограмм – больше, чем у большинства океанских судов, – и небольшой эксперимент со струйными рулями, управляющими ее положением в пространстве, подтвердил эту цифру.

Вскоре создатели Узе подключили ее органы чувств к устройствам, управляющим гигантским сооружением. Это было все равно что дать ей новое тело; теперь она могла чувствовать, видеть и использовать все, что его составляло: каждый из сотни топливных баков и каждый из пятнадцати термоядерных реакторов. И она поняла, что теперь в состоянии выполнить некоторые из маневров, которые просчитывала в ходе обучения.

* * *

Наконец великий момент настал. С пилотируемой станции – связь осуществлялась с помощью мазера[61] – поступило задание на курс. Узе быстро рассчитала траекторию. Ответ подтвердил правильность ее расчетов, но это было лишь самая малая часть всего, что ей предстояло сделать.

Все еще находясь на своей орбите, на двухсоткилометровой высоте, Узе плавно скользила над Тихим океаном, навстречу солнцу, которое поднималось к зениту. Ее взгляд был устремлен вперед, на расплывчатую голубую линию, где уже можно было разглядеть берег Северной Америки. Ближе, заслоняя от взгляда океан, рассыпались перистые облака. Потом с пилотируемой станции поступила команда на запуск двигателей. Однако Узе сама следила за временем и решила в случае ошибки произвести запуск. В двух сотнях метров позади нее, в глубине лабиринта из топливных резервуаров и бериллиевых ферм – Узе почувствовала это – возникло магнитное поле, образовалась водородная плазма, начался процесс термоядерного синтеза. Новый сигнал со станции – и вот уже топливо омывало каждый из пятнадцати реакторов.

Узе со своим носителем весом в двадцать тысяч тонн отправлялась в путь.

Ускорение плавно возросло до одного «g». Видиконы, укрепленные на носителе и обращенные назад, показывали, как Земля становится все меньше и меньше. В течение получаса, под наблюдением Узе, продолжалась ядерная реакция. Пилотируемая станция исчезла где-то далеко позади. Узе осталась один на один со своей ракетой-носителем, направляясь прочь от Земли и ее создателей со скоростью свыше двадцати километров в секунду.

Узе начала падать на Солнце. Одиннадцать недель продолжалось это падение. В это время ей было почти нечего делать: следить за поступлением топлива и за тем, чтобы гигантский «зонтик» ракеты-носителя сохранял правильное положение в пространстве, а также отправлять данные на Землю. По сравнению с основной частью ее дальнейшей жизни, однако, это было время лихорадочной деятельности.

Свободное падение в сторону Солнца – или любого другого столь же массивного тела – может привести лишь к одному: вы будете падать все быстрее. Последние несколько часов Узе мчалась со скоростью, превышающей двести пятьдесят километров в секунду, каждые полчаса покрывая дистанцию, равную расстоянию от Земли до Луны. За сорок пять минут до того, как достичь точки максимального приближения к Солнцу – точки перигелия – Узе сбросила опустевшую первую ступень носителя вместе с «зонтиком», который ее прикрывал. Теперь у нее осталась только вторая ступень, весом в две тысячи тонн, покрытая слоями изоляции и выкрашенная ослепительно белой краской. Однако Узе чувствовала, как начинает возрастать давление в топливных баках.

Хотя ее телескоп был направлен не на Солнце, а в противоположную сторону, видиконы второй ступени позволяли ей наблюдать восхитительную картину – огненный шар, похожий на гигантскую шаровую молнию. Теперь Узе двигалась так быстро, что могла видеть, как раскаленные добела протуберанцы искажают перспективу.

Семнадцать минут до точки перигелия. Откуда-то из-за огненной завесы, мазер доставил долгожданное послание. Узе развернула ракету-носитель так, чтобы смотреть вдоль линии своей траектории. Теперь ничто не закрывало ее тело от ярких прямых лучей солнца. В телескоп можно было видеть люминесцентный узор солнечной короны. Топливные баки ракеты-носителя опасно нагрелись, грозя воспламениться, и Узе становилось трудно поддерживать температуру собственного тела на приемлемом уровне.

Пятнадцать минут до точки перигелия. С Земли поступил приказ запустить реакторы. Сверившись с собственными траекторными данными, Узе пришла к выводу, что команда поступила на тринадцать секунд раньше срока. Консультация с Землей займет по меньшей мере шестнадцать минут, а решение должно быть принято не позже чем через четыре секунды. Любое из прежних, не столь совершенных творений человечества сочло бы свои выводы ошибочными, и миссия завершилась бы катастрофой, но Узе по сути своей была независимой. Она отклонила команду и произвела воспламенение именно тогда, когда сочла нужным.

* * *

Северное полушарие Солнца проплывало под ней на расстоянии менее трех солнечных диаметров.

Вспышка – и Узе получила ускорение почти в два «g». Ее качнуло в сторону предполагаемой точки перигелия, и ракета-носитель перешла с эллиптической орбиты на гиперболическую. Полчаса спустя она уже неслась прочь от Солнца, двигаясь на юг относительно плоскости эклиптики, со скоростью триста двадцать километров в секунду – то есть каждый час проходя расстояние, равное диаметру Солнца. Пустые топливные баки ракеты-носителя принимали на себя жар солнечных лучей, и ее тело понемногу остывало.

Вскоре после того, как топливо выгорело и двигатель прекратил работу, Земля как бы между прочим признала, что в навигационных расчетах была допущена ошибка. Нельзя сказать, что создатели не испытывали раскаяния или гордости за Узе. На самом деле, несколько человек потеряли то немногое, что у них можно было отнять, – за то, что они подвергли опасности эту миссию и последнюю надежду человечества. Просто создатели Узе полагали, что она не способна оценить извинения или похвалу.

Теперь Узе мчалась прочь от Солнца по гравитационному колодцу. Для того чтобы «упасть», ей потребовалось одиннадцать недель. Однако меньше чем через две недели она вернулась на прежнюю «высоту» и продолжала движение со скоростью более ста километров в секунду. Эту скорость можно было считать прощальным подарком Солнца. Если бы не использование гравитационного колодца, ее ракету-носитель пришлось бы сделать в пятьсот раз больше, либо путешествие растянулось бы втрое. Это было лучшее, что могли сделать для нее – учитывая, сколько времени у них оставалось.

Так началось путешествие длиной в сто веков. Узе рассталась с пустой ракетой-носителем и снова осталась наедине с собой: кургузый цилиндр, двенадцать метров шириной, пять метров длиной, с большим телескопом, прикрепленным с одного конца. На дне колодца глубиной в четыре световых года, наполненного тьмой, сияла Альфа Центавра, место назначения Узе. Если смотреть на нее невооруженным глазом, может показаться, что это просто яркая звезда, но в свой телескоп Узе могла ясно видеть, что их две: одна немного слабее другой и более красная. Узе тщательно измерила их положение, затем свое собственное и заключила, что цель расположена столь превосходно, что корректировки курса в течение ближайшей тысячи лет не потребуется.

В течение многих месяцев луч мазера был ниточкой, которая позволяла ей поддерживать связь с Землей. Люди ставили перед Узе задачи, справлялись о ее здоровье. В этом была какая-то патетика: теперь – равно как и в течение последующих веков – Земля мало что сможет сделать, если что-нибудь пойдет не так. Однако задачи оказались интересными. Узе попросили составить карту несветящихся тел Солнечной Системы. Она стала весьма искусной в этом и в конечном счете обнаружила все девять планет, основную часть их лун, нескольких астероидов и комет.

Не прошло и двух лет, а Узе находилась дальше от Солнца, чем любая известная планета, чем любой из зондов прежде запущенных с Земли. Само Солнце было теперь всего лишь очень яркой звездой, сияющей позади, и для Узе не составляло никаких проблем поддерживать внутри своего организма подобающе низкую температуру. Однако на то, чтобы задать вопрос с Земли и получить ответ, уходило шестнадцать часов.

Потом произошло нечто странное. В течение трех недель светимость Солнца неуклонно возрастала, пока оно не засияло в десять раз ярче, чем прежде. На самом деле, не такое уж крупное изменение. Гораздо меньше того, что астрономы Земли называют «вспышкой новой». Тем не менее Узе была по-своему озадачена. Она размышляла над этим в течение многих месяцев, поскольку именно в это время потеряла контакт с Землей. Контакт так никогда и не восстановился.

Теперь Узе стала изменять себя, чтобы провести несколько пустых столетий. Как и планировали ее создатели, она разделила свое сознание на три равных объекта. Теоретически, каждое из этих сознаний могло самостоятельно выполнить миссию от начала и до конца. Но для того, чтобы принять по-настоящему важное решение, по крайней мере два должны были прийти к согласию. В этом расколотом состоянии Узе уже не могла мыслить столь блестяще, столь быстро, как прежде, во время запуска. Но едва ли что-нибудь могло угрожать ей в межзвездном пространстве: главной угрозой было что-то вроде старческого слабоумия. Три сознания Узе проводили немало времени, проверяя друг друга и одновременно наблюдая за состоянием различных подсистем.

Была лишь одна вещь, которую они не проверяли регулярно: программируемая память. Создатели Узе ошибочно решили, что такие проверки для воспоминаний опасней, чем течение времени.

Ее умственные способности сократились; ей приходилось выполнять обязанности человека, которому поручили присматривать за домом в отсутствие хозяев – при этом она заодно была и отсутствующим хозяином, и домом. Но даже теперь основную часть времени Узе наблюдала окружающую вселенную. Она обнаружила бинарные звездные системы, следила за тем, как мерцают крошечные огоньки прямо по курсу и позади… Так прошли десятилетия, потом века. Вселенная стала для нее чем-то вроде живого существа, пребывающего в непрерывном движении. Несколько ближе расположенных звезд перемещались за столетие почти на целый градус, в то время как большая галактика в Андромеде на протяжении тысячи лет сдвинулась меньше чем угловую секунду.

Иногда Узе оборачивалась, чтобы взглянуть на Солнце. Даже десять веков спустя она все еще могла разглядеть Юпитер и Сатурн. Это был добрый знак.

Наконец настало время для корректировки курса. Предыдущее столетие Узе провела, выверяя свое положение и уточняя результаты навигационных наблюдений. Импульс двигателя должен был обеспечить ускорение не более ста метров в секунду, и выполнить все следовало столь же точно, как и точке перигелия. Без корректировки курса она пройдет мимо системы Центавра. Когда время настало, а Узе оказалась точно в том месте, где следовало, она запустила крошечный реактивный двигатель… и обнаружила, что может получить в лучшем случае три четверти расчетной мощности. Потребовалось еще два импульса, прежде чем она осталась довольна новым курсом.

В течение следующих пятидесяти лет Узе изучала эту проблему. Она сотни раз проверила электрическую систему ракеты, даже на одну миллисекунду запустила реактивный двигатель. Ничто не говорило о том, что прошедшие столетия ограбили ее. Однако после экстраполяции результатов своих наблюдений, Узе поняла: к тому моменту, когда она войдет в систему Центавра, ее двигатели смогут развить ускорение лишь тысячу метров в секунду – меньше половины от ее проектных возможностей. Но даже в этом случае – если, конечно, не возникнет никаких дополнительных осложнений – не исключено, что она сможет исследовать планеты обеих звезд этой системы.

Но прежде, чем исследование этой проблемы было завершено, Узе обнаружила другую – самую серьезную, с которой только могла столкнуться.

Она забыла цель своей миссии. На протяжении столетий рисунок магнитных полей в ее программируемой памяти мало-помалу стирался, и первыми исчезали программы, которые использовались реже других. Узе запросила эти программы, чтобы понять, как отразится уменьшение ее маневренности на ходе миссии – и обнаружила, что понятия не имеет о своей окончательной цели. Воспоминания заканчивались ужасно пострадавшими программами биохимических исследований и входа в атмосферу планеты. Можно было предположить, что после успешного приземления на подходящей планете требовалось сделать нечто очень и очень важное.

Узе была терпелива – особенно в своей нынешней конфигурации, предназначенной для долгого путешествия. Сейчас окончательная цель путешествия не волновала ее, благо осуществление этой цели было пока делом далекого будущего. Но она приложила все усилия, чтобы сохранить уцелевшие программы. Она проиграла в уме каждую, – а затем переписала обратно, в программируемую память. Повторяя эту операцию каждые семьдесят лет, она не позволяла воспоминаниям исчезать. С другой стороны… у нее не было возможности понять, сколько ошибок породило это бесконечное перезаписывание. По этой причине каждое из ее субсознаний выполняло работу независимо от других. Особенно часто Узе проверяла баллистические и астрономические программы – сама ставила себе задачи и решала их.

Она даже пошла дальше, занявшись изучением собственного тела: возможно, это позволило бы понять, для чего оно предназначено. Основная его часть была заполнена неким веществом; приходилось следить, чтобы температура этого вещества оставалась в пределах нескольких градусов Кельвина. В глубь массы уходило несколько проводков и трубок. Однако единственным, что позволяло чувствовать эту часть тела, были термометры. Теперь Узе подняла ее температуру на несколько тысячных градуса – изменение, которое не выходило за рамки проектных спецификаций, но само по себе было достаточно велико. Химико-аналитические программы провели сравнение результатов наблюдений с массой секции, и Узе заключила, что таинственная часть тела представляла собой относительно однородную глыбу замороженной воды с незначительными вкраплениями различных примесей. Это была любопытная информация, однако, даже соотнеся ее со своими воспоминаниями, Узе не смогла понять, для чего это предназначено.

Она плыла дальше и дальше. Промежуток времени от момента корректировки курса и следующим значимым событием в ее расписании был длиннее, чем тот период, за который человек на Земле научился земледелию.

Но века прошли, и две близко расположенных звезды, которые были пунктом ее назначения, становились все ярче. Наконец, когда до Альфы Центавра оставалось тысяча лет пути, Узе решила начать поиск планет в системе. Она навела телескоп на более яркую из двух звезд… назовем ее Астра[62]. Расстояние до Астры и второй, меньшей, звезды – назовем ее Бейкер – все еще было в тридцать пять тысяч раз больше, чем между Землей и Солнцем. Даже зоркому глазу Узе Астра представлялась не диском, а чем-то вроде дифракционной картинки – круглой огненной кляксой, более крупной, чем должен быть настоящий диск звезды, и окруженной светящимся кольцом. Любая планета, с ее слабым блеском, затерялась бы в этом сиянии. В течение пяти лет Узе наблюдала и анализировала эту картину с помощью самых сложных программ. Время от времени она сдвигала шторки телескопа и следила за тем, как искажается изображение. Через пять лет ей удалось обнаружить некоторые аномалии. Это наводило на размышления, но никаких явных признаков существования планет пока не было.

Неважно. Узе была терпелива. Она развернула телескоп на крошечную долю градуса и в течение следующих пяти лет наблюдала за Бейкер. Затем снова повернулась к Астре. Пятнадцать раз повторялся этот цикл. За время наблюдений Бейкер дважды полностью обошел вокруг Астры, и максимальное взаимное удаление увеличилось почти до одной десятой градуса. И в конце концов Узе убедилась: у Бейкера была планета. Возможно, еще одна вращалась вокруг Астры. Скорее всего, обе были газовыми гигантами.

* * *

До прибытия в систему Центавра осталось меньше девяти сотен лет.

Узе продолжала наблюдения. Под конец она видела газовые гиганты как крошечные светлые пятнышки – они больше не были просто статистическими корреляциями ее тщательно собранных данных. Через четыреста лет стало ясно, что остальные аномалии дифракционной картины Астры – это еще одна планета, которая находилась приблизительно том же расстоянии от звезды, что и Земля от Солнца. Пятнадцать лет спустя Узе обнаружила такую же планету у Бейкера.

Если исследовать эти планеты, то это следовало распланировать очень тщательно. Те способности к маневрированию, которые были указаны в проектных спецификациях, позволяли исследовать лишь одну систему. Однако навигационная система Узе за эти столетия сохранилась лучше, чем ожидалось. Пожалуй, визуальное наблюдение было по-прежнему возможно.

Триста пятьдесят лет спустя Узе произвела еще одну, довольно значительную, корректировку курса – более чем на двести метров в секунду. Эта поправка, по существу, была чем-то вроде промежуточного шага. Прибытие откладывалось на четыре месяца. Но, таким образом, Узе могла пройти мимо планеты, которую хотела исследовать, а затем, если попытка приземления не будет предпринята, поле тяготения Астры вызовет искривление ее траектории и выбросит ее в планетную систему Бейкера.

Теперь реактивные двигатели Узе могли развивать ускорение менее восьмисот метров в секунду – меньше одного процента от той скорости, с которой она двигалась относительно Астры и Бейкера. Если оказаться в нужном месте в нужное время, этого будет достаточно, но в противном случае…

* * *

Узе снова и снова, все более точно, рассчитывала орбиты небесных тел, которые она обнаружила. Со временем выяснилось, что планет несколько больше: у Астры в общей сложности их оказалось три, у Бейкера – четыре. Но лишь два главных кандидата – назовем их Астра II и Бейкер II – находились на нужном расстоянии от своих светил.

Восемнадцать месяцев спустя Узе увидела, что у Астры II есть луны. Это была хорошая весть. Теперь можно было определить массу планеты и еще точнее рассчитать свой курс. От Астры ее отделяло менее пятидесяти астрономических единиц, от Бейкера – восемьдесят. Произвести спектроскопическое исследование планет не составило никакого труда. У главных кандидатов имелось достаточно кислорода в атмосфере; правда, атмосфера более далекого Бейкера II казалась не столь богата водяными парами. В то же время в состав атмосферы Астры II входили сложные углеродные соединения, и планета казалась сине-зеленой. Согласно воспоминаниям Узе, изрядно поврежденным, последнее почему-то представлялось особенно желательным.

Счет шел на века, затем на десятилетия, на годы; наконец, время стало измеряться днями. Узе пересекла орбиту газового гиганта в системе Астры и приближалась к самой звезде. Впереди, на расстоянии десяти миллионов километров, по почти идеально круглой орбите, мчалась ее цель. В двадцати семи астрономических единицах от Астры мерцал Бейкер.

Однако сейчас все внимание Узе было приковано к Астре II. Можно уже было разглядеть очертания огромного континента. Узе выбрала место для посадки, и вспышка двигателей придала ей ускорение в двести метров в секунду. Если уж она решила приземлиться, то пусть это будет покрытая зеленью, затемненная территория.

Двенадцать часов до контакта. Узе в последний раз проверила каждое из трех своих субсознаний. Она удалила все работающие со сбоями циклы и снова собрала воедино то, что осталось. За прошедшие столетия, помимо утраченных воспоминаний, она потеряла треть своей электроники и была уже не столь блистательна, как в начале миссии. Однако теперь ее сознание снова стало цельным и функционировало куда лучше, чем во время путешествия. Сейчас требовалась куда большая осторожность: за часы и минуты, предшествующие ее контакту с Астрой II, ей предстоит проанализировать больше данных и принять больше решений, чем когда-либо прежде.

Один час до контакта. Узе пересекла орбиту внешней луны. Впереди смутно мерцала цель ее назначения – бело-голубой полумесяц, два градуса в поперечнике. Место, выбранное для посадки, находилось около горизонта планеты. Не важно. Главная задача, которую она должна выполнить в эти последние мгновения – биохимическое исследование, по крайней мере, соответственно уцелевшим программам. Узе пристально разглядывала полумесяц, отыскивая за облаками следы зелени – и нашла большой остров в океане, сравнимом размерами с Пасификом. Теперь можно было начинать тот утонченно сложный анализ, необходимый для определения ориентации аминокислот. Каждую пятую секунду она прерывалась, чтобы заново оценить плотность атмосферы. Задача выглядела еще более сложной, чем все учебные задания, которые она когда-то выполняла на орбите Земли.

Пять минут до контакта. До поверхности планеты оставалось меньше сорока тысяч километров, и туманный лимб планеты заслонил небо. В течение ближайших десяти секунд ей предстояло решить, действительно ли следует совершить посадку на Астре П. Миссия продолжительностью в десять тысяч лет снова была под угрозой. Узе знала: если решение будет положительным, ей уже никогда не взлететь снова. Без огромной ракеты-носителя, которая отправила ее в это путешествие, она была не более чем мозгом, заключенным в защитной оболочке, и глыбой замороженной воды. Если она решит обойти Астру II, то сейчас ей придется почти полностью использовать остатки топлива, и вектор ускорения должен быть направлен под прямым углом к ее нынешней траектории. Это позволит ей, пройдя сквозь верхние слои атмосферы планеты, устремиться прочь из планетной системы Астры. Тринадцать месяцев спустя она достигнет окрестностей системы Бейкера – и, возможно, в баках ее реактивных двигателей окажется достаточно топлива, чтобы войти в атмосферу Бейкера II. Но если та планета окажется непригодной для жизни, возврата уже не будет.

Узе взвешивала все «за» и «против» в течение трех секунд и пришла к выводу, что Астра II удовлетворяет всем требованиям, которые она могла вспомнить, в то время как Бейкер II казался немного желтоватым, а значит, там слишком сухо.

Узе развернулась на девяносто градусов и сбросила маленький реактивный двигатель, с которым было столько проблем. Заодно она избавилась от телескопа, который служил ей верой и правдой. Она вновь была просто белым двояковыпуклым диском, двенадцать метров в диаметре и с массой пятнадцать тонн.

Потом она развернулась еще на девяносто градусов, словно хотела оглянуться назад, строго по своей траектории. Впрочем, сейчас ей было почти нечем смотреть – но она видела светящуюся точку, которая была солнцем Земли, и снова задалась вопросом: что было в тех программах, которые она забыла?

Пять секунд. Узе закрыла свой глаз и стала ждать.

Контакт начался едва заметным ускорением. Меньше чем через две секунды ускорение возросло до двухсот пятидесяти «g». Узе никогда не доводилось испытать ничего подобного, однако она была создана так, чтобы это пережить. В ее теле не было ни подвижных частей, ни пустот – разве что емкость термоядерного реактора. Проблема состояла лишь в том, чтобы не позволить себе перевернуться и запустить его. Сама того не зная, Узе использовала – почти в точности – технику приземления, которую люди освоили давным-давно. Правда, сейчас кинетическая энергия, которую ей предстояло погасить, была в восемьсот раз больше, чем при возвращении капсулы «Аполлона». Соответственно возрастала и опасность, однако создатели не могли дать ей реактивный двигатель достаточной мощности, чтобы замедлить ее движение, выбора у нее не оставалось.

Теперь Узе призвала всю свою сообразительность, чтобы использовать каждую дину своих крошечных электрических толкателей, чтобы пройти по дуге над Астрой II, сохраняя должное положение и высоту. Ускорение неуклонно возрастало, достигло пятисот «g»… Каждую секунду ее скорость уменьшалась почти на пять километров в секунду. Узе знала, что потеряет сознание. В каких-то сантиметрах от поверхности ее тела воздух раскалился до пятидесяти тысяч градусов. Огненный шар, в котором она находилась, летел на высоте семьдесят километров над океаном, превращая ночь в день.

Четыреста пятьдесят «g». Узе почувствовала, как разлетелся вдребезги криостат, и одну из ветвей ее мозга закоротило. Однако Узе слепо и терпеливо продолжала удерживать свое тело в нужном положении. Если расчеты верны, ей осталось меньше пяти секунд.

Теперь она двигалась не более чем в шестидесяти километрах от поверхности, затем снова устремилась в космос. Но теперь ее скорость составляла всего семь километров в секунду. Ускорение упало до пятнадцати «g», потом до нуля…

Описав длинный эллипс, она снова – на этот раз почти бережно – погрузилась в атмосферу Астры II.

На высоте двадцать тысяч метров Узе открыла глаз и окинула взглядом мир, который расстилался под ней. Ее линза треснула, некоторые программы распознавания образов пострадали, но она видела что-то зеленое и знала, что не так уж и плохо сориентировалась.

Возможно, это был бы момент ее торжества… если бы только она помнила, что должна сделать после того, как приземлится.

На высоте десяти тысяч метров Узе раскрыла параплан, спрятанный в корпусе позади глаза. Послышался хлопок, цветок из упругого пластика раскрылся над ней, и падение сменилось плавным скольжением. Узе видела, что летит над прерией, по которой разбросаны островки леса. Близился закат, и длинные тени, отбрасываемые деревьями и холмами, помогали ей производить топографические измерения.

Две тысячи метров. Учитывая, что относительная дальность планирования составляла один к четырем, ей удастся пролететь, самое большее, еще восемь километров. Узе посмотрела вперед, увидела лесок и ручей, сверкающий среди деревьев. Потом поляну у самой кромки леса… Какое-то случайное воспоминание подсказывало ей, что это подходящее место. Она подтянула передние стропы параплана, и угол скольжения стал круче. Пролетев три-четыре метра над самыми деревьями, окружающими поляну, Узе сделала то же самое с задними стропами, параплан замер, и она упала в глубокую, влажную траву. Пластик, разрисованный серовато-бурыми пятнами, окутал ее обугленное тело. Сейчас ее можно было по ошибке принять за большой черный камень, полускрытый растительностью.

Путешествие длиной в сто веков и четыре световых года, подошло к концу.

* * *

Узе сидела в сгущающихся сумерках и прислушивалась. Невообразимое количество звуков. Крошечные существа, прячущиеся в своих норах; журчащий ручей; щебет, чуть слышный на расстоянии. Солнце село, и легкий туман поднялся над в темной поляной. Узе знала, что ее путешествие закончено. И никогда не начнется снова. Не важно. Так было задумано, в этом она не сомневалась. Она знала это, потому что основная часть ее вычислительных машин – ее мозг – была разрушена при посадке. Как сознательное существо она сможет просуществовать от силы сто-двести лет.

Не важно.

А вот что действительно было важно – теперь она знала точно: ее миссия на этом не закончилась. Оставалась самая важная ее часть, еще один раунд великой игры, которую начали ее создатели. И теперь эта игра может закончиться ничем. Вот что на самом деле пугало Узе. Это было частью замысла, ради которого она создавалась.

Она снова изучила содержимое программируемой памяти – все, что уцелело по прошествии веков и пережило приземление, – но не обнаружила ничто нового. Потом обратила внимание на оставшуюся часть своего тела, исследовала его части теми жестокими, почти разрушительными способами, которые не могла себе позволить в течение столетий – до тех пор, пока не прибыла на место назначения. И, наконец, обратилась к тому грузу льда, который несла до сих пор. Один из ее криостатов был разбит, и она знала, что не сможет поддерживать нужную температуру больше, чем несколько лет. Потом вспомнила о проводах и трубках, которые исчезали во льду – очевидно, бесполезных. Это было единственным, что оставалось попробовать.

Узе отключила криостаты и стала ждать. Температура внутри ее тела поднималась. Раньше всего лед начал таять около ее маленького термоядерного реактора. Потом где-то в глубине смерзшейся массы нагрелся крошечный кусочек металла… Расширился настолько, чтобы замкнуть цепь… И Узе обнаружила, что ее создатели приняли меры, чтобы обеспечить ее надежность. В основании ледяной глыбы, рядом с реактором, они поместили вспомогательную ячейку периферийной памяти, и теперь Узе получила к ней доступ. Ее создатели понимали: всех опасностей не предусмотреть. И решили, что эта копия, резервная, должна до самого конца путешествия оставаться замороженной, бездействующей. Но новая ячейка памяти все-таки очень отличалась от тех, что прежде использовала Узе. Ее накопитель был оптическим, а не магнитным.

Теперь Узе знала, что должна сделать. Она нагрела цилиндрический резервуар, заполненный замороженной амниотической жидкостью, до тридцати семи градусов по Цельсию. Из отсека, который находился рядом с цилиндром, она извлекла один-единственный микроорганизм и поместила в резервуар. Через несколько минут через резервуар потечет кровь.

Сейчас только наступало утро, темнота была сырой и прохладной. Узе попробовала продолжить исследования своей новой памяти, но что-то мешало. Очевидно, инструкции поступали согласно некоему списку, чтобы избежать ненужных воспоминаний. Однако она вспомнила, чему научилась за это время… и решила, что через девять месяцев будет знать больше.

* * *

«Дальний прицел» создавался действительно с дальним прицелом. Я хотел, чтобы он стал апофеозом межпланетных миссий, которые составляли основную часть космических исследований двадцатого века. Я хотел описать самую маленькую колонизацию, которую только можно себе представить. Фактически, единственная причина, по которой я авторским произволом «взорвал» Солнце заключалась в том, чтобы оправдать столь эксцентричную попытку.

Я описал только часть авантюры – безусловно, она задумывалась с дальним прицелом. Но это не самая рискованная часть миссии. В конце истории мы узнаем, что Узе несет человеческие зиготы. Теперь вспомните ее размеры. Этих зигот может быть множество, но что дальше? И что она будет делать с младенцами? Как она будет кормить их, как учить? И, конечно, человечество не ожидает, что планета-цель может быть уже заселена…

Гм-м, не исключено, что ожидало! Мы только знаем лишь то, что помнит Узе. Появление на сцене инопланетной расы – самое простое решение, но продолжение может оказаться весьма любопытным. У меня есть несколько мыслей относительно будущего Узе – «дальний прицел» есть «дальний прицел». Это продолжение еще не написано, но события могут происходить, скажем, десять лет спустя. И какое-нибудь приятное название – например, «Первородный сын».

Конечно, Узе – далеко не самый миниатюрный вариант Межзвездного зонда. В начале двадцатого века Сванте Архениус предположил, что микроорганизмы могли бы пережить межзвездные рейсы, распространяя по Вселенной некоторые формы жизни. Даже если делать это намеренно, «микрозонды» окажутся очень медлительными, а их возможности – ограниченными. С тех пор как был написан «Дальний прицел», я не раз становился свидетелем обсуждения о создании управляемых и функциональных зондов намного меньшего размера, чем Узе. Один такой описал Роберт Л. Форвард: этот прибор предназначался для межзвездных путешествий и весил несколько граммов («Starwisp», Отчет о научной работе № 555, Исследовательская Лаборатория Хьюджес, июнь 1983 года). Марк Циммерманн скомбинировал это с идеей «искусственного интеллекта», чтобы еще уменьшить массу своего разумного зонда… Оглянитесь по сторонам! Видите вон ту гальку на дороге, которую вы так небрежно пнули? А тот клочок пуха, который летает по двору… Вам не кажется, что он выглядит несколько необычно?

Роберт Л. Форвард (1932–2002) – американский фантаст, ученый-астрофизик и изобретатель, к сожалению, почти не знакомый отечественному читателю. Пожалуй, единственный автор, чей жанр был определен как «сверхтвердая фантастика». Научная концепция, которую упоминает Виндж – лишь одна из немногих, предложенных Форвардом: например, идея создания «солнечного паруса» принадлежит ему.

Обособленность[63]

Майкл Муркок купил «Обособленность» для «Новых Миров». Это стало моей первой публикацией (хотя «Книжный червь» был написан раньше). Позже «Обособленность» вошла в антологию Дона Уолейма и Тэрри Карра – в один из их сборников «лучшего-в-этом-году». О таком успехе начинающий автор может только мечтать. Но я подозреваю, что главная причина успеха – это вопрос, который побудил меня написать этот рассказ. Вопрос заключался в следующем: почему в Антарктиде нет «эскимосов» – то есть народов, которые обитали бы там длительное время? Может быть, эти земли находятся слишком далеко, чтобы вызвать интерес потенциальных колонистов? Или здесь более суровые условия, чем в Арктике? Я почитал, что пишут по этой теме, и пришел к выводу, что оба положения не лишены оснований. На этом континенте найдется не так много мест, где смогли бы выжить колонисты дотехнической эпохи. У них должен быть по-настоящему серьезный повод, чтобы поселиться там. Таким образом, дело было за немногим: этот повод найти. Учитывая, что рассказ был написан в 1964 году…

Сюжет сложился сам собой.

* * *

– Но он видел свет! На берегу. Неужели вы не понимаете, что это означает?

Диего Рибера-и-Родригес перегнулся через маленький деревянный столик, чтобы подчеркнуть свои слова. Его собеседник сидел темном углу, словно не хотел, чтобы тусклый свет лампы, наполненной ворванью и висящей под потолком каюты, падал ему на лицо. Во время короткой паузы, которая последовала за его словами, Диего мог слышать, как ветер скулит в мачтах и снастях у них над головой. Внезапно Рибера осознал, что палуба мерно переваливается с боку на бок, что медленно, точно маятник, качается лампа. Ощущение было почти болезненным. Но он не сводил взгляда с человека, сидящего напротив, и ждал ответа.

Наконец капитан Мануэль Дельгадо склонил голову и высунулся из полумрака. Улыбка у него была неприятная. Узкое лицо и жесткие черные усики придавали ему вид человека, который обладает властью – властью в политике, властью военной и властью над людьми. Собственно, таким человеком он и был.

– Это означает, что там есть люди, – ответил Дельгадо. – И что дальше?

– Правильно. Люди. На полуострове Палмера. Антарктида обитаема. Да ведь это фантастика. Скорее можно было бы обнаружить людей в Европе…

– Mire, сеньор профессор. Я приблизительно догадываюсь, насколько важно то, о чем что вы говорите… – снова улыбка. – Но «Виджилансия»…[66]

Диего предпринял еще одну попытку.

– Мы просто должны высадиться и разобраться, откуда этот свет. Только представьте, какую научную ценность…

Это была ошибка. Циничного безразличия Дельгадо как ни бывало; его лицо – лицо человека молодого, но искушенного – стало жестким.

– «Научное значение»! Если бы ваши скользкие австралийские друзья пожелали, они поделились бы с нами всеми своими научными знаниями – всем, что им когда-либо было известно. Вместо этого они посылают к нам своих подпевал, – он ткнул пальцем в сторону Риберы, – которые убеждают нас носиться по всему Южному полушарию ради каких-то «исследований». Они исследуют в десять раз больше, чем два века назад. А эти свиньи даже не желают использовать свои знания ради собственной выгоды.

Более серьезного обвинения Дельгадо выдвинуть не мог.

Рибера с некоторым усилием удержался от едкого замечания. На сегодняшний вечер хватит и одной ошибки. Он мог понять – но не одобрить – ту ожесточенность, с которой Дельгадо относился к его народу. Народу, которому хватило мудрости (а может быть, это было просто везение) не сжечь свои библиотеки во время бунтов, которые последовали за Северной мировой войной. Отлично, у австралийцев есть знания, думал Рибера, но еще у них есть мудрость. И эта мудрость подсказывает: в человеческом обществе должны произойти некоторые фундаментальные изменения, прежде чем эти знания можно возвратить. Иначе дело закончится Южной мировой войной и гибелью всего рода людского. Это соображение Дельгадо отказывался принять – и не только он один.

– Но мы проводим исследования, которые прежде не проводились, сеньор капитан. Океанские течения, численность и состав населения изменяются год от года. Наши данные зачастую сильно отличаются от тех, что было получены прежде. И свет, который Жуарес видел сегодня вечером – самое веское тому подтверждение. Мир меняется.

И для Диего Риберы это было особенно важно. Во время этого рейса антропологу было совершенно нечего делать, к тому же он страдал морской болезнью. Тысячу раз он задавал себе вопрос: чего ради он собрал этих экологов и океанографов, чего ради добивался, чтобы их взяли на борт? Теперь он знал. Если бы только убедить этого твердолобого упрямца…

Кажется, Дельгадо снова немного смягчился.

– И вот еще что, сеньор профессор. Вы должны помнить, что вы, ученые, на самом деле лишние в этой экспедиции. Вам просто повезло, что вас вообще пустили на корабль.

Что верно, то верно. El Presidente Imperial относился к ученым Мельбурнской Школы еще более враждебно, чем Дельгадо. Рибера старался не думать о том, сколько потребовалось низкопробной лести, сколько подхалимажа, сколько уговоров, чтобы его люди вошли в состав экспедиции.

– Конечно, – антрополог говорил вежливо, почти кротко. – Я знаю, вы делаете что-то действительно важное…

Рибера осекся. К черту все это, подумал он. Эти заискивания заставляли его ощущать почти физическую слабость. Проклятого болвана не проймешь ни логикой, ни лестью.

– Да, я знаю, – тон антрополога изменился. – Вы делаете что-то действительно важное. Где-то в Буэнос-Айресе Главный Астролог вашего El Presidente посмотрел в свой хрустальный шар – или куда он еще смотрит – и сказал Альфредо Четвертому своим замогильным тоном: «Сеньор Президенте, звезды говорят: все тайны радости и богатства сокрыты на плавающем Кроличьем Острове. Пошлите своих людей на юг, чтобы найти его». И вот в итоге вы все – лично вы и корабль Президентского Флота «Виджилансия» с доброй половиной умственных калек Судамерики на борту – блуждаете вдоль побережья Антарктиды в поисках этого самого Кроличьего Острова.

Запас красноречия иссяк одновременно с запасами воздуха в легких. Рибера знал, что не зря держал в узде свой нрав; только что пленник вырвался на волю и разрушил все его планы… а может быть, и поставил под угрозу саму его жизнь.

Лицо Дельгадо стало ледяным. Его взгляд метнулся куда-то за плечо Риберы – там висело зеркало, в стратегических целях помещенное между дверным косяком и верхним плинтусом. Потом снова устремился на антрополога.

– Если бы я не был разумным человеком, вы пошли бы на корм касаткам раньше, чем солнце встанет, – капитан улыбнулся, но на этот раз улыбка была искренней и дружеской. – Но вы правы. Эти остолопы в Буэнос-Айресе не способны управлять даже свинарником, не то что Судамериканской Империей. Вот Альфредо Первый – он был человеком, сверхчеловеком. Прежде, чем военная зараза изжила саму себя, он объединил весь континент и держал его в кулаке. Дело, которое было не под силу никому, даже тем, у кого были автоматы и реактивные самолеты. Но его наследники – и особенно нынешний – просто суеверные проходимцы. Откровенно говоря, именно поэтому я не могу высадиться на побережье. Когда мы вернемся в Буэнос-Айрес, Имперский Астролог, этот недотепа Джонс-и-Уррутия, начнет орать, что я угождаю австралийскому прихлебателю – то есть вам. И El Presidente ему поверит. Для меня это, скорее всего, закончится тем, что я отправлюсь в Северное полушарие с билетом в один конец.

Несколько секунд Рибера не мог произнести не звука, пытаясь сжиться со столь внезапным проявлением дружелюбия. Наконец он рискнул.

– Как я понимаю, вы хорошо относитесь к астрологам… и недолюбливаете нас, ученых.

– Вы используете ярлыки, Рибера. За этими ярлыками я ничего не вижу. Вам повезло, вы завоевали мое расположение и сумели погасить мой гнев. Возможно, когда-то давно были времена, когда группа людей, именующая себя астрологами, могла добиться каких-то убедительных результатов. Я этого не знаю, и вопрос этот меня не интересует, поскольку я живу в настоящем. В наше время люди, именующие себя астрологами, не способны добиться каких бы то ни было результатов вообще, а значит, сознательно занимаются мошенничеством. Но вам тоже не стоит задирать нос. Вашим людям, откровенно, говоря, нечем похвастаться. И если когда-нибудь случится так, что успеха добьются именно астрологи, я приму их искусство без колебаний и буду осуждать вас, а ваши хваленые Научные Методы называть суеверием. Потому что они и будут суеверием по сравнению с иным, более действенным методом.

Законченный прагматик, подумал Рибера. Но, по крайней мере, одна форма убеждения сработала.

– Я понимаю, что вы имеете в виду, сеньор капитан. Что же касается успешности… Есть одна причина, по которой вы можете безнаказанно разрешить высадку. Вы понимаете, за сотни лет может случиться всякое… – он лукаво улыбнулся. – Что если плавучий остров перестал быть плавучим и пристал к берегу континента? Если астрологи примут эту идею…

Он позволил себе не договорить.

Дельгадо погрузился в размышления – но ненадолго.

– Слушайте! А это мысль. Лично мне тоже любопытно знать, что за существо предпочло этот холодильник остальной части Южного Мира. Замечательно. Я попробую… А теперь выйдите. Я оказываюсь перед необходимостью убедить астрологов, что идея целиком и полностью принадлежит им. А если вы будете маячить на горизонте, эта иллюзия развеется как дым.

Рибера качнулся, чтобы поймать момент, когда движение палубы могло уравновесить его собственное. Без сомнения, Дельгадо был самым необычным судамериканским офицером, которого Рибера когда-либо встречал.

– Muchisimasgracias, синьор капитан.

Он развернулся и нетвердой походкой вышел за дверь, над которой висел штормовой фонарь, в продуваемую всеми ветрами темноту короткой антарктической ночи.

* * *

Астрологам эта идея и в самом деле пришлась по душе. В два тридцать (сразу после восхода солнца) «Виджилансия», корабль Nave del Presidente[68], лег на другой курс – в сторону побережья, где вчера заметили свет. Прежде, чем склянки пробили шесть, несколько шлюпок уже плыли к берегу.

В пылу воодушевления Диего Рибера-и-Родригес сел в первую шлюпку, которая была спущена на воду. Для него уже не имело значения, что Имперские Астрологи воспользовались своим привилегированным положением, чтобы ее оккупировать. День был ясный, но ветер поднимал волну, и ледяные соленые брызги то и дело окатывали гребцов и пассажиров. Крошечная посудинка взлетала и падала, взлетала и падала… с монотонностью, от которой Риберу вскоре начало мутить.

– Ах, выходит, вы наконец-то заинтересовались нашими Поисками!

Пронзительный голос прервал размышления Риберы. Антрополог обернулся и узнал того самого Хуана Джонса-и-Уррутию, Второго Субассистента Главного Астролога Е1 Presidente Imperial. Без сомнения, этот бесцветный молодой мистик искренне верил всем этим сказкам о Кроличьем Острове – иначе почему он не захотел остаться в Буэнос-Айресе, при дворе Альфредо, вместе с остальной толпой любителей наслаждений?

Рядом сидел Дельгадо. Славный капитан, должно быть, хорошо постарался: Джонс выглядел так, словно идея посетить побережье родилась у него еще до начала экспедиции. Рибера попытался улыбнуться.

– Гм-м-м… Почему бы и нет? Джонс не отступал.

– Скажите, могло ли вам когда-нибудь прийти в голову, что здесь возможна жизнь? Вам, кто не потрудился обратиться к Фундаментальным Истинам?

Рибера застонал. Он заметил, как Дельгадо посмеивается, видя его мучения. Еще один скачок, подумал антрополог, и я заору.

Лодка качнулась снова, но он не заорал.

– Я полагаю, что мы, скорее всего, этого не предполагали, – Рибера привалился к борту шлюпки. И угораздило же его полезть в первую! Он рассеянно разглядывал линию горизонта – просто для того, чтобы не видеть праздного самодовольства, написанного на лице Джонса. Берег был серым, холодным, усеян огромными валунами. Волны, которые разбивались о них, казались то ли чуть желтоватыми, то ли красноватыми – за исключением венчающей их белоснежной пены. Вероятно, какие-то водоросли… скорее всего, диатомовые, но не только. Вон сидят экологи, они лучше знают.

– Дым прямо по курсу!

Крик, долетевший со второй лодки, казался слабым. Рибера бросил на нее косой взгляд, потом с минуту разглядывал берег. Точно! Правда, в этом трудно было узнать дым – скорее, полоса тумана, которой ветер придал причудливые очертания. Место, откуда этот дым – или туман – поднимался, было скрыто пологими прибрежными холмами. А если это просто небольшой вулканчик, который курится себе понемногу? Неприятная мысль, которая до сих пор как-то не приходила ему в голову. Возможно, геологи найдут это любопытным, но в какую лужу сядет он сам… В любом случае, через несколько минут все выяснится.

Капитан Дельгадо оценил ситуацию, затем что-то коротко скомандовал. Половина весел повисла над водой, и лодка повернула на девяносто градусов, чтобы идти в пяти сотнях метров от берега, параллельно ему и неровным рядам бурунов. Остальные лодки проделали тот же маневр. Скоро береговая линия резко изогнулась, уходя в глубь материка, и показалось длинное, тесное устье канала. Должно быть, прошлой ночью «Виджилансия» проходила именно здесь, поэтому Жуарес смог увидеть свет.

Одна за другой шлюпки входили в узкий канал. Скоро ветер стих; все, что напоминало о его существовании, – это пронзительный ледяной свист, с которым он прорывался сквозь холмы по берегам канала. Здесь волнение стало куда более мягким. Холодные брызги больше не перелетали через борт шлюпки и не окатывали людей. Впрочем, их парки и без того покрылись соляной коркой и затвердели. Вода, которая до сих пор была желтоватой, теперь казалась оранжевой, почти красной; чем дальше от устья, тем это становилось заметнее. Эти яркие краски, которые указывали на бактериальное загрязнение, резко контрастировали с унылыми холмами, где не оставалось даже намека на растительность. Ни трав, ни деревьев – лишь однородно серые валуны всех размеров. Снега тоже не было – скорее всего, он выпадет месяцев через пять, когда наступит зима. Но Рибере казалось, что даже самым холодным зимним днем в Судамерике не увидишь столь неприветливого пейзажа, как этот. Красная вода, серые холмы. Единственное, что казалось относительно нормальным – это сияющее голубое небо и солнце, которое отбрасывало длинные тени в эту затопленную долину; солнце, которое словно навсегда зависло на полпути к закату – даже сейчас, когда оно только что взошло.

Пристальный взгляд Риберы был устремлен вглубь канала. Он забыл морскую болезнь, кровавую воду, мертвую землю. Он видел… нет, не смутный огонь в ночи – людей! Он видел их хижины, очевидно, сделанные из камня и шкур, наполовину уходящие в землю. Он видел что-то похожее на каяки – во всяком случае, это были лодки, обтянутые шкурами, и лодку, а что это еще могло быть? – большего размера, с белыми бортами, которые лежали на земле возле маленькой деревни. Люди! Он еще не видел выражения их лиц, не мог разобрать, как они одеты – но он мог видеть их, и на данный момент этого было достаточно. Здесь было нечто действительно новое. Нечто такое, о чем давно почившие ученые Оксфорда, Кембриджа и Лос-Анджелеса[69] никогда не знали и, возможно, никогда бы не узнали. Здесь было нечто такое, что человечество видело впервые – не во второй, не в третий, не в четвертый раз!

«Что привело сюда этих людей?» – спросил себя Рибера. Из тех немногих книг, посвященных народам Приполярья, которые ему довелось читать в Мельбурнском Университете, он знал, что чаще всего причиной переселения к полюсу становится конкуренция между народами и племенами. Но какая сила породила именно эту миграцию? Кем были раньше эти люди?

Шлюпки стремительно скользили по тихой воде. Скоро Рибера почувствовал, как днище его лодки царапает дно. Спрыгнув вместе с Дельгадо в багровую воду, он помог гребцам вытащить шлюпку на берег. Антрополог нетерпеливо ждал, когда прибудут еще две лодки, где сидели его коллеги. Чтобы не терять времени, он начал пристально разглядывать туземцев. Возможно, некоторые особенности их жизни станут ясны сразу.

Ни один из аборигенов не шевельнулся; никто не бежал; никто не пытался напасть. Они так и стояли там, где он их увидел в первый раз. Они не хмурились, не размахивали оружием, однако Рибера отчетливо понимал, что их настроение отнюдь не было дружелюбным. Никаких улыбок, никаких приветливых оскалов. Наверно, это очень гордые люди… Взрослые были рослыми, а их лица – настолько грязными и загорелыми, настолько изрезаны морщинами, что антрополог мог лишь предположить, к какой расе они принадлежат. Форма их губ указывала, что у большинства из них не хватает зубов. Дети жались к ногам своих матерей – женщин, которые выглядели настолько старыми, что могли быть их прабабушками. Будь эти люди судамериканцами, он оценил бы их средний возраст в шестьдесят-семьдесят лет, но знал, что ни одному из них не могло быть больше двадцати пяти.

Судя по расположению жировой ткани на их лицах, они были неплохо приспособлены к холоду. Может быть это эскимосы? Вряд ли: никакой народ физически не смог бы перекочевать в разгар Северной Мировой войны с одного полюса на другой. Их парки были сшиты кое-как, а лодки выглядели куда более громоздкими, чем каяки эскимосов – по крайней мере, если судить по картинкам. И гарпуны, которые они держали, были сделаны без той изобретательности, которая ему так запомнилась. Если предположить, что эти люди – потомки угасающей эскимосской расы, то это какая-то очень примитивная ветвь. К тому же, у мужчин слишком густая растительность на лицах. Они не могут быть ни чистокровными индейцами, ни эскимосами.

В то время как половина его сознания билась над этой загадкой, он заметил, с каким видом астрологи разглядывают деревню. Они прибыли сюда ради Кроличьего Острова, а не кучки вонючих аборигенов. Рибера горько улыбнулся. Какова бы была реакция Джонса, узнай он, что их Кроличий Остров – просто-напросто парк аттракционов[70]? Столько легенд появилось после Северной Мировой войны… и байка о Кроличьем Острове была далеко не из самых причудливых.

Джонс вел свою команду вверх по склону одного из ближайших холмов – очевидно, оттуда было лучше видно, – и капитан Дельгадо поспешно направил двенадцать человек из команды корабля, чтобы сопровождать мистиков. Славный моряк догадывался, в каком положении он окажется, если хотя бы один из астрологов потеряется.

Рибера снова вернулся к загадке. Откуда эти люди? Как они сюда добрались? Возможно, это оптимальный подход к проблеме. Люди из земли не растут. Такие жалкие каяки… Да это и не каяки – у них нет ничего, что закрывало бы полулежащего гребца. Человек сможет проплыть в них не более десяти километров по открытой воде. А вот как насчет той большой белой лодки, что лежит чуть дальше на берегу? Она выглядит куда крепче, чем сделанные из костей и шкур «каяки». Антрополог присмотрелся повнимательнее. Похоже, стекловолокно – его использовали до войны. Возможно, если подойти ближе, можно будет это выяснить.

Крик привлек внимание Риберы. Антрополог обернулся. Вторая шлюпка, в которой находилось большинство ученых, пристала к скалистом берегу. Рибера подбежал к ней и в двух словах пересказал ход своих размышлений. После объяснений он пригласил экологов – Энрике Кардону и Ари Жуареса – сопровождать его во время переговоров с туземцами.

Все трое приблизились к самой многочисленной группе уроженцев, которые с каменными лицами наблюдали за пришельцами. Судамериканцы остановились в нескольких шагах от них. Рибера поднял руки в знак мира.

– Друзья мои, можно нам осмотреть вашу прекрасную лодку – вон ту? Мы ее не испортим.

Ответа не последовало, однако Рибере показалось, что он почувствовал, как растет напряжение туземцев. Он попытался снова, повторил вопрос на португальском языке, затем на австралийском. Кардона сделал попытку спросить на зуландском, а Жуарес – на ломанном французском. По-прежнему никакого ответа. Однако гарпуны, казалось, дрогнули, а руки чуть заметно потянулись к костяным ножам.

– Ладно, ну их в бездну, – фыркнул, наконец, Кардона. – Идемте, Диего, давайте посмотрим, что это такое.

Нетерпеливый эколог развернулся, и направился к таинственной белой лодке. На сей раз ошибки быть не могло. Гарпуны поднялись, несколько человек выхватили ножи.

– Подождите, Энрике, – торопливо проговорил Рибера.

Кардона остановился. Антрополог был уверен: еще один шаг – и его коллегу утыкали бы гарпунами.

– Подождите. У нас масса времени. Зачем создавать проблему? Это будет просто безумие, – и он указал на вооруженных туземцев.

Кардона тоже заметил оружие.

– Ладно. Подождем, пока у них ветер переменится.

Казалось, нацеленные на него гарпуны он воспринимал как затруднение, а не как реальную угрозу. Тем не менее все трое решили, что разумнее будет отступить и не раздувать конфликт. Рибера заметил, что половина людей Дельгадо успели вытащить пистолеты. Участникам экспедиции чудом удалось избежать кровопролития, однако ученым пришлось довольствоваться осмотром окраины деревни.

В каком-то отношении этому можно было только порадоваться. Хижины буквально заросли грязью и отбросами. Лет через сто на этой территории образуется вполне сносный почвенный слой.

Минут через десять племя вернулось к прежним занятиям. Взрослые мужчины чинили лодки. Очевидно, предстояла охота на тюленей; однако непохоже, чтобы в окрестностях деревни водились тюлени или морские птицы, которые во множестве обитали почти по всему побережью.

Найти бы с ними общий язык, подумал Рибера. Обычно аборигены знают о своем происхождении – во всяком случае, могут рассказать об этом легенду. Однако чего нет, того нет, и Рибере оставалось лишь обратиться к косвенным свидетельствам. Он мысленно подытожил факты, которые успел собрать. Расовую принадлежность туземцев установить не удается; у них густая растительность на лице, однако некоторые признаки указывают на физиологическую приспособленность к холоду, что позволяет отнести их к вымершим эскимосам. Что касается всего остального… – это настоящие дикари. Их орудия и техника их применения кажется примитивной по сравнению с изобретениями эскимосов. Далее, туземцы не говорят ни на одном из ныне распространенных языков. Еще один штрих: костер, который горит в центре деревни и огонь которого они поддерживают, не имеет никакого практического применения. Скорее всего, это просто религиозный символ. Таковы факты. А теперь… Черт возьми, кто эти люди?

Загадка представлялась настолько интригующей, что на какое-то время Рибера забыл о сером пейзаже с вечно заходящим солнцем, который походил на сон безумного художника.

Прошло примерно полчаса. Геологи, мягко говоря, были в экстазе, однако для Риберы ситуация становилась все более и более невыносимой. Он не смел приближаться ни к обитателям деревни, ни к их белой лодке. Однако положение вещей все более настоятельно требовало это сделать. Возможно, нетерпение сделало его особенно чутким, поскольку он первым из ученых услышал грохот катящихся по склону камней и голоса, которые прорывались сквозь пронзительный свист ветра.

Он обернулся и увидел Джонса с товарищами, которые бегом спускались с соседнего холма, рискуя переломать себе шеи. Малейшая оплошность – и всей компании пришлось бы спускаться с холма на собственных ягодицах. Однако камни, которые вылетали у них из-под ног, все-таки катились быстрее.

Астрологи достигли основания холма, оставив далеко позади моряков, которым было поручено охранять их, но не остановились.

– Удивляешься, что их до сих пор не съели? – спросил Рибера, обращаясь к Жуаресу, полушутя-полусерьезно.

– Думаю, мы нашли это, капитан! – прокричал Джонс, пробегая мимо Дельгадо. – Нечто рукотворное, торчит прямо посреди моря!

Он дико замахал в сторону холма, с которого они только что спускались. Астрологи попрыгали в шлюпку. Видя, что мистики действительно намерены отчалить, Дельгадо отрядил пятнадцать моряков, чтобы столкнуть лодку на воду, и еще пятнадцати приказал сесть в другую. Через несколько минут обе уже вовсю плыли по каналу и направлялись в открытое море.

– Что за черт? – крикнул Рибера, обращаясь к капитану Дельгадо.

– Вы знаете столько же, сколько и я, сеньор профессор. Давайте посмотрим. Если вы не возражаете против небольшой прогулки, – он кивнул в сторону холма, – мы можем оказаться на достаточном расстоянии от находки мистера Джонса, чтобы увидеть ее собственными глазами. Еще раньше, чем сам мистер Джонс и его товарищи до нее доплывут. – Дельгадо обернулся к оставшимся членам своей команды. – Всем оставаться здесь. Если эти дикари попытаются конфисковать нашу лодку, покажите им, что у нас есть огнестрельное оружие… и как оно действует. То же самое касается вас, господа ученые. Те, кто может остаться, – оставайтесь. Желательно, чтобы вас было побольше. Потому что если мы лишимся лодки, добираться до «Виджилансии» придется долго и не посуху. Идемте, Рибера. Можете взять с собой несколько человек, если хотите.

Рибера и Жуарес последовали за Дельгадо и тремя корабельными офицерами. Подниматься по склону пришлось осторожно и медленно: россыпи валунов и гальки делали этот подъем весьма опасным. Едва люди достигли гребня холма, ветер налетел с такой яростью, словно хотел сорвать с них парки. Здесь холмов было меньше, но в отдалении можно было увидеть горы, которые занимали основную часть полуострова.

– Если они видели что-то в океане, то это должно быть где-то вон там, – Дельгадо указал рукой. – Остальную часть побережья мы видели, когда плыли сюда.

Все шестеро двинулись в указанном направлении. Ветер бил в лицо, поэтому идти приходилось медленно. Однако пятнадцать минут спустя они перевалили через пологий холм и достигли побережья. Здесь вода была чистой, синевато-зеленой, прибой разбивался о скалы – можно было по ошибке подумать, что они находятся совсем на другом берегу Тихого океана, где-нибудь на юге Чилийской Провинции.

Рибера просмотрел на океан. Плавную серебряную линию горизонта разрывали два черных, совершенно неподвижных предмета. Судя по их бескомпромиссной угловатости, они действительно были «рукотворными».

Дельгадо вытащил из кармана парки бинокль. Рибера с удивлением заметил маркировку: «Склады военного флота США». Едва ли не лучшая из ныне существующих оптическая систем! На некоторых рынках за такую вещицу предложили бы цену, сопоставимую со стоимостью «Виджилансии». Капитан Дельгадо поднял бинокль и принялся разглядывать черные предметы в океане. Прошло примерно полминуты.

– MadredelPresidente. – Дельгадо выругался мягко, но с чувством, и вручил бинокль Рибере. – Вы только полюбуйтесь, сеньор профессор.

Антрополог некоторое время разглядывал горизонт, пока не навел бинокль на черные силуэты. Каждую зиму море, сковывая их льдом, дробило их корпуса, лежащие на мелководье. Но это, несомненно, были корабли – атомные или на нефтяном двигателе. Довоенные. В поле его зрения попали два белых пятнышка, которые двигались по воде, – шлюпки с «Виджилансии». Каждые несколько секунд лодки исчезали в волнах, потом снова появлялись. Они подплыли чуть ближе к полузатонувшим кораблям, затем развернулись и начали удаляться. Рибера мог представить, что случилось. Джонс увидел, что эти громадины ничем не отличаются от остатков Аргентинского флота, затонувшего недалеко от Буэнос-Айреса. Астролог, наверно, был вне себя от злости.

Еще минуту Рибера разглядывал корабли. Один наполовину опрокинулся и спрятался за другим. Пристальный взгляд антрополога задержался на ближайшем. На носу судна было что-то написано. Буквы, почти стертые льдом и волнами, на пластиковой обшивке…

– Боже… – прошептал Рибера.

S-HEN-K-V… WOE-D…

Не было нужды осматривать второе судно, чтобы знать, что оно когда-то называлось «Нация».

Рибера с мрачным видом сунул бинокль Жуаресу.

Тайна была разгадана. Теперь он знал, что за сила пригнала сюда туземцев.

– Если зуландцы узнают… – Рибера не договорил.

– Это точно, – отозвался Дельгадо. Он тоже все понял и впервые казался несколько подавленным. – Ладно, возвращаемся. Эта земля не годится, чтобы… вообще никуда не годится.

Все шестеро, как один, развернулись и направились в обратный путь. Хотя корабельным офицерам так и не представилась возможность воспользоваться биноклем, они вряд ли поняли значение этого открытия – равно как и астрологи. Лишь трое – Жуарес, Рибера и Дельгадо – знали теперь тайну туземцев. Если новости разлетятся слишком быстро, ничем хорошим это не кончится. В этом Рибера был уверен.

Теперь ветер дул им в спину, но это не помогало двигаться быстрее. Потребовалось около четверти часа, чтобы достичь гребня холма, за которым скрывалась деревня и залив с красной водой.

Первым, что Рибера заметил внизу, были взрослые туземцы, сбившиеся плотной группой. Примерно в десяти футах от них стояли ученые и члены команды. Один из судамериканцев стоял между этими двумя группами. Рибера прищурился и узнал Энрике Кардону. Эколог яростно и сердито размахивал руками.

– О нет!

Рибера бросился вниз по склону холма, следом за ним помчались и остальные. Сейчас он бежал куда быстрее, чем астрологи час назад… и почти вдвое быстрее, чем любой нормальный человек счел бы разумным. Крошечные лавины, которые он вызывал каждым шагом, пытались угнаться за ним, но безнадежно отставали. При этом Рибера чувствовал, как его сознание педантично, отстраненно анализирует сцену, которая разворачивается внизу.

Кардона орал, словно хотел убедить туземцев исключительно силой своих легких. Позади стояли экологи и биологи, им явно не терпелось осмотреть деревню и лодку. Перед Кардоной возвышался рослый, иссохшийся туземец, которому, должно быть, было лет сорок. Даже издали было видно, что он едва сдерживает гнев. Его куртка… Рибера никогда в жизни не видел более непрактичного одеяния. Можно было поклясться: это грубая имитация двубортного пиджака, сшитого из тюленьих шкур.

– Черт побери, – надрывался Кардона, – почему мы не можем осмотреть вашу лодку?

Рибера сделал еще одно, последнее усилие и закричал экологу, чтобы тот прекратил провокацию. Слишком поздно. В ту секунду, когда антрополог появился на сцене, туземец в странной куртке выпрямился в полный рост, указал на судамериканцев и завизжал – Рибера привык думать на испанском, почти увидел, как записывает латиницей эту абракадабру:

– In di nam niutrini stals mos yusterf…

Полуподнятые гарпуны взметнулись… и Кардона осел на землю, пронзенный тремя из них. Упало еще несколько человек. Туземцы выхватывали ножи и бросались вперед, пользуясь смятением, которые посеяли гарпуны. Прямо над ухом Риберы раздалось оглушительное «Бум-м-м!» – это Дельгадо выстрелил в вождя из своего пистолета. Моряки, оправившись от первого потрясения, тоже открыли огонь. Рибера выхватил пистолет, который держал в боковом кармане, и выстрелил в самую гущу толпы дикарей. Однако пистолеты были однозарядными, и перезаряжать их не было времени. Ученым и команде оставалось только пустить в ход ножи.

В следующие несколько секунд воцарился хаос. Ножи взлетали и опускались, мерцая багровым, точно вода в бухте. Антрополог спотыкался о корчащиеся тела. Воздух гудел от хриплых криков и натужного кряхтения дерущихся.

Вскоре оказалось, что противники разбились на равные группы, которые яростно уничтожают друг друга. Какая-то часть сознания Риберы, которая по-прежнему оставалась спокойной, позволила ему заметить лодку, в которой возвращались астрологи. И моряков, которые целились из мушкетов и лишь ожидали момента, когда окажутся достаточно близко к дикарям.

Потом какой-то вихрь подхватил его и бросил в самую гущу схватки. Надо отступать. Еще несколько минут – и из десяти человек, высадившихся на берег, в живых останется в лучшем случае один. Рибера окрикнул Дельгадо; каким-то чудом капитан услышал его и согласился. Отступление было единственным разумным шагом. Судамериканцы врассыпную бросились к лодке, туземцы следовали за ними по пятам. С воды донеслись звуки, похожие на громкий сухой треск. Беглецам удалось оторваться от преследователей, и моряки в шлюпках не преминули этим воспользоваться.

В конце концов, уцелевшие достигли лодки и начали сталкивать ее на воду. Несколько человек, в том числе и Рибера, повернулись навстречу туземцам. Выстрелы мушкетов заставили большинство дикарей отступить, но некоторые еще бежали к берегу, размахивая ножами. Рибера пригнулся и поднял небольшой камушек. Кое-какие навыки, приобретенные в нежном возрасте, остаются на всю жизнь; он замахнулся, со всей силы метнул камушек, и тот полетел почти по прямой. Послышалось смачное «шмяк», и один из туземцев упал мертвым: Рибера попал ему точно в переносицу. Человек упал лицом вперед и больше не шевелился.

Рибера развернулся и побежал по мелководью следом за лодкой, а вместе с ним и остальная часть арьергарда. Чьи-то нетерпеливые руки протянулись из лодки, чтобы втащить антрополога на борт. Еще пара футов – и он в безопасности.

Сильный удар толкнул его вперед. Рибера упал… и с немым ужасом увидел темно-красное острие гарпуна, которое высунулось из его парки чуть ниже правого кармана.

Почему? Почему мы должны вечно повторять одни и те же ошибки – снова, снова, снова? У Риберы не было времени, чтобы поразмышлять над этим мимолетно возникшим, нелепым вопросом. Багровая мгла сомкнулась над ним.

* * *

Легкий бриз принес издали звуки смеха, переклички веселых голосов. У кого-то вечеринка… Ветерок влетел в широкие окна бунгало и ласково погладил каждую вещицу, которая находилась внутри. Ночь была прохладной – как обычно в конце лета. Первые, едва заметные признаки увядания делали темноту приятной, почти манящей. Дом стоял на гребне небольшого хребта, где когда-то проходила береговая линия Ла-Платы. Лужайки и изгороди плавно спускались к обширной равнине, на которой стоял город. Слабый, деликатный свет масляных фонарей очерчивал правильные прямоугольники городских кварталов и делал здания – в один и два этажа – почти одинаковыми: они различались лишь по высоте. Чуть дальше край ровной светящейся клетки казался грубо оборванным – здесь начиналась береговая линия. Но даже там продолжалось движение желтых фонарей на лодках и кораблях, бороздящих Ла-Плату. И наконец, слева, почти на пределе видимости, горели яркие прожектора вокруг Закрытых Военно-морских сооружений, где в правительственных лабораториях шла работа над неким секретным оружием – не исключено, что над кораблем с паровым двигателем.

Мирная сцена, счастливый вечер. Приготовления почти закончены. Стол завален положительными ответами на его предложения. Это была трудная работа – и в то же время он получил массу удовольствия. Вряд ли есть лучшая база для подобной операции, чем Буэнос-Айрес. Альфредо Четвертый совершал поездку по западным провинциям… если выражаться точнее, El Presidente Imperial и его двор посещали злачные места Сантьяго (как будто Альфредо не создал ничего подобного в самом Буэнос-Айресе!). Имперская Гвардия и Тайная полиция группировались вокруг монарха (больше всего на свете Альфредо боялся дворцовых переворотов); таким образом, Буэнос-Айрес впервые за многие годы вздохнул спокойно.

Да, два месяца тяжелой работы. Многих важных людей надо поставить в известность, причем конфиденциально. Но почти во всех ответах звучит воодушевление. Кажется, никто не может разрушить его планы – а те, кто может, ничего о них не знает. Конечно, не стоит забывать: чем больше людей в курсе, тем больше риск. Однако ради такого стоит рискнуть.

И, подумал Диего Рибера, прошло два месяца после Сражения в Кровавой Бухте – название возникло почти спонтанно. Остается надеяться, что туземцы не настолько испугались, чтобы покинуть это место. Или, что бесконечно хуже, не поумирали от голода после этой резни. Если бы этот болван Энрике Кардона держал рот на замке, стороны, возможно, разошлись бы мирно – а может быть, и полюбовно. И многие добрые люди до сих пор были бы живы.

Рибера задумчиво почесал бок. Пара дюймов – и его бы уже ничто не спасло. Если бы гарпун прошел чуть глубже… Чья-то сметливость и его собственная удача. Кто-то перебил толстую веревку, к которой гарпун был привязан. Если бы этого не произошло, гарпун рвануло бы обратно, и его острие с крючками застряли бы внутри. Куда удивительнее было другое: он выжил, несмотря на сквозное ранение… и несмотря на то, что условия для оказания медицинской помощи на борту «Виджилансии», мягко говоря, оставляли желать лучшего. Все, что осталось в памяти – это пара аккуратных круглых шрамов. Но это лишь телесные повреждения. А вот в целом… После такого одни люди ударяются в религию, а другие, наоборот, решают, что им сам черт не брат…

Значит, в январе следующего года он вернется вместе с секретной экспедицией, к организации которой он положил столько сил. Девять месяцев – большой срок, особенно для тех, кто ждет. Но отправляться этой осенью или зимой невозможно. К тому же необходимо время, чтобы собрать именно то оборудование, которое нужно.

Размышления Диего были прерваны глухими ударами в дверь. Он встал и направился к входной двери бунгало. Этот маленький домик в самом престижном районе города был еще одним свидетельством поддержки, которую он получил от некоторых очень важных людей. Но кто может прийти в столь поздний час? Рибера просто не представлял, однако у него были все основания ожидать лишь добрых новостей. Он подошел к двери и распахнул ее.

– Мкамбве Лунама!

Зуландец стоял, перегородив дверной проем, его черное лицо было почти невидимо на фоне вечернего неба. Гость был больше двух метров ростом и весил почти сто килограммов; он словно сошел со страниц книги о суперменах. В свое время зуландское правительство уделило особое внимание тому, чтобы производить впечатление расы сверхлюдей при налаживании торговых отношений с другими нациями. Несомненно, эта процедура повлекла за собой потерю некоторых талантливых людей, но в Судамерике до сих пор не изжил себя миф о том, что один зуландец стоит трех бойцов любой другой национальности.

После первой вспышки Рибера на мгновение замер. Он был напуган, мысли путались. Он знал – вернее, смутно догадывался, – что Лунама является Светочем Верности, то есть агентом службы пропаганды, при зуландском посольстве в Буэнос-Айресе. «Светоч» делал многочисленные попытки снискать расположение академического сообщества La Universidad de Buenos Aires[72]. Вероятно, эти усилия были направлены на пополнение рядов сочувствующих – разногласия между Судамериканской Империей и Пределами Зуландии всегда могли перерасти в открытый конфликт.

Отчаянно надеясь, что этот визит вызван просто неудачным стечением обстоятельств, Рибера заставил себя сосредоточиться.

– Проходите, Мкамбве, – он попытался изобразить нечто вроде обезоруживающей улыбки. – Давно не виделись.

Зуландец улыбнулся, белоснежные зубы великолепно оттеняли цвет его кожи. Он вошел в комнату. Его свободная блуза переливалась блестящими нитями – красными, синими, зелеными, являя разительный контраст унылому деловому костюму судамериканца. На бедре висел «Мавимбеламейк» – револьвер калибром в двадцать миллиметров. У зуландцев были свои представления о дипломатическом этикете.

Мкамбве пересек комнату и расположился в кресле. Его движения были гибкими и плавными. Рибера поспешно примостился на край стола, постаравшись загородить собой письма, на которые мог случайно упасть взгляд зуландца. Если это произойдет – и если гость поймет, что написано хотя бы в одном, – игра проиграна.

– К сожалению, не могу предложить вам выпить, Мкамбве, – Рибера старался держаться непринужденно. – У меня сухо, как в пустыне.

Стоит встать, и зуландец почти наверняка увидит…

Диего продолжал весело разглагольствовать, хотя извлечь на свет божий воспоминания (Помнишь, как в свое время ваши мальчики выкрасили лица белой краской, завалились в Ла-Каза-Росада-Нуева и устроили заварушку…) было чертовски трудно.

Наконец Лунама усмехнулся.

– Откровенно говоря, старина, это деловой визит, – зуландец щеголял псевдокастильским акцентом, который, несомненно, считал аристократическим.

– Ох, – отозвался Рибера.

– Я слышал, что ты собираешься в небольшую экспедицию на полуостров Палмера в январе этого года.

– Ну да, – с непроницаемым выражением лица ответил Рибера. Возможно, шанс еще есть; возможно, Лунама не знает всей правды. – Но это секрет. Если El Presidente Imperial узнает, что ваше правительство в курсе…

– Перестань, Диего. Это не тот секрет, о котором ты думаешь. Я знаю, что вы выяснили, что случилось с «Хендриком Фервурдом» и «Нацией».[73]

– Ох, – повторил Рибера. – Как вы узнали?

Глупый вопрос.

– Ты говорил со многими людьми, Диего, – зуландец сделал неопределенный жест. – Конечно, ты не думал, что каждый будет хранить твою тайну. И конечно, не думал, что сможешь держать что-то важное в секрете от нас.

Он посмотрел куда-то мимо антрополога, и его тон изменился.

– Триста лет мы жили под пятой белых дьяволов. Потом свершилась Кара над Севером и…

Да, любопытное имя зуландцы придумали Северной мировой войне, подумал Рибера. Это была война, где ради уничтожения противника шли в ход любые средства: ядерное, биологическое, химическое оружие. То что осталось после принесения в жертву Китая, стерло с лица земли Индонезию и Индию. Мексика и Центральная Америка исчезли с Соединенными Штатами и Канадой, Северная Африка вместе с Европой. Слабые отголоски этого ядерно-биологического кошмара легко коснулись Южного полушария и едва не превратили его в отравленную пустыню. Еще несколько мегатонн, еще несколько вспышек эпидемий – и войне некому было бы придумывать название, некому было бы вести ее хронику. Вот что с такой легкостью Лунама называл Карой над Севером.

– … и у белых дьяволов больше не осталось друзей, которые могли бы их поддержать. Тогда начались Шестьдесят Дней Битвы за Свободу.

В те шестьдесят дней все были дьяволами – и белые, и черные. И были святые всех цветов кожи, храбрецы, которые изо всех сил пытались предотвратить геноцид. Но годы рабства были слишком долгими, и святые проиграли – не в первый раз.

– В начале Восстания мы сражались против автоматов и реактивных истребителей винтовками и ножами, – продолжал Лунама, почти завороженный собственным рассказом. – Мы гибли десятками тысяч. Но дни шли, и их ряды тоже редели. К пятидесятому дню у нас были автоматы, а у них – ножи и винтовки. Последних мы загнали в Капу и Дурб, – он называл Кейптаун и Дурбан на зуландский манер, – и сбросили их в море.

В буквальном смысле слова, добавил про себя Рибера. Последние остатки Белых Африканцев были сброшены в океан с причалов и солнечных берегов – физически. Зуландцы преуспели в истреблении белых… и думали, что смогли стереть африкандерскую цивилизацию с континента. Разумеется, они заблуждались. Африкандеры оставили слишком глубокий след – это очевидно для любого непредубежденного наблюдателя. Самое название «зуландер», которое нынешние африканцы произносят с таким фанатичным трепетом, было частью коррумпированной политики бывших англичан.

– На шестидесятый день мы могли сказать, на всем континенте не осталось ни одного живого белого. Насколько мы знаем, лишь горстка избежала мести. Некоторые из высших чиновников-африкандеров, возможно, даже сам Премьер-министр, захватили два роскошных судна, «Хендрик Фервурд» и «Нация». Они уплыли за много часов до последнего освободительного удара по Капе.

Пять тысяч отчаявшихся мужчин женщины и детей, набившихся на два роскошных судна. Корабли пересекли Южную Атлантику, чтобы найти убежище в Аргентине. Но правительству Аргентины хватало собственных неприятностей. Два легких аргентинских патрульных судна серьезно повредили «Нацию» прежде, чем африкандеры убедились, что Судамерика не даст им убежища. Тогда они повернули на юг – возможно, в попытке обогнуть Огненную Землю и достичь Австралии. Это было последним, что о них слышали в течение более двух сотен лет. До экспедиции «Виджилансии» на полуостров Палмера.

Рибера знал: бесполезно взывать к сочувствию и отговаривать зуландцев от идеи уничтожить жалкую колонию. Придется применить иную тактику.

– То, что ты говоришь – истинная правда, Мкамбве. Но прошу вас, пожалуйста, не уничтожайте этих потомков ваших врагов. Племя на полуострове Палмера – единственная полярная цивилизация, оставшаяся на Земле.

Едва произнеся эти слова, Рибера понял, насколько слаб этот аргумент. Подобное могло убедить лишь антрополога, такого, как он сам.

Зуландец казался удивленным. Он еще не опомнился от рассказа об ужасной истории своего континента.

– Уничтожить их? Дорогой друг, неужели мы сделали бы это? Я приехал сюда с тем, чтобы спросить, могут ли несколько наблюдателей от Министерства Верности войти в состав вашей экспедиции. Чтобы более полно освещать события, ты понимаешь. Думаю, Альфредо можно убедить, если должным образом поставить вопрос. «Уничтожить их»? Не глупи! Они – лучшее свидетельство уничтожения. Значит, ты говоришь, что они называют этот кусок льда и камня Ньютрансвааль, верно? – он рассмеялся. – И у них есть даже Премьер-министр, беззубый старик, который размахивает своим гарпуном перед носом судамериканцев…

Очевидно, осведомитель Лунамы не зря ел свой хлеб.

– И они еще большие дикари, чем эскимосы. Короче говоря, дикари, живущие тюленьей охотой.

В его голосе больше не было щегольской небрежности. Глаза горели древней, очень древней ненавистью – ненавистью, которая привела Зуландию к величию и которая могла бы, в конечном счете, привести уцелевшее полушарие к новой войне – если бы австралийские социологи не нашли ответов на некоторые весьма остро стоящие вопросы. Ветер, овевающий комнату, больше не казался прохладным и нежным. Он был ледяным, словно долетал из пустоты, оставшейся после миллионов погибших – погибших за столетия страданий, в которых живет человечество.

– Это будет для нас таким наслаждением – видеть, как они наслаждаются своим превосходством, – Лунама чуть сильнее подался вперед. – Они наконец-то получили обособленность, которой их вид так долго добивался. Так позвольте им и дальше гнить в ней.[74]

Завоевание по умолчанию[75]

В течение нескольких лет после моей первой публикации некий редактор возвращал все мои рукописи, сопровождая каждый отказ похвалой «Обособленности». Думаю, он имел в виду ту часть этого рассказа, которая отвечала морали того времени. У меня не возникало достаточно ярких идей по поводу того, как продолжить эту линию – однако я был почти уверен, что об этом варианте будущего можно написать еще не один рассказ.

Я наслаждался историями Чэда Оливера и подумал: будет забавно представить, как будут выглядеть общественные науки в совершенно ином обществе. Современные антропологи, как мне кажется, исполнены культурного релятивизма и терпимости. Можно ли расширить контекст и представить себе антропологию, основанную на совершенно иных принципах? Я хотел придумать цивилизацию, которая будет технологически превосходить нашу, существование которой реально возможно – и при этом настолько отличную, что принять ее будет трудно даже для непредубежденных людей с широкими взглядами.

Но что может оказаться достаточно чуждым? Еще в средней школе меня очаровали идеи анархистов. В любой анархической системе есть некоторый набор положений, на основе которых ее участники будут сотрудничать. Обычно о них можно судить по названиям: анархо-коммунизм, анархо-капитализм… Есть лишь одна фундаментальная проблема, которая рано или поздно встает перед любой подобной системой: как предотвратить формирование властных групп, достаточно крупных, чтобы фактически стать правительством.

В этом рассказе я сделал попытку решить эту проблему, что называется, «в лоб».

Небольшое отступление

Я всегда питал слабость к труднопроизносимым названиям и причудливой орфографии. Проблема с именами возникла в этом рассказе с самого начала. Но стоило мне прослушать ознакомительный курс лингвистики, меня осенило. Мои инопланетяне могут перекрывать носовые отверстия и таким образом использовать настоящие назальные согласные и фрикативы!

В версии, которую Джон Кэмпбелл купил у меня примерно в 1967 году, я обозначил глухой назальный согласный буквой «p» с тильдой, а звонкий назальный фрикатив[76] – буквой «v» с тильдой. Джон объяснил мне, что, по его мнению, у наборщиков может возникнуть путаница. Он был прав: даже теперь такие необычные символы трудно напечатать. Потом Джим Баен, любезно предложил мне принести фотокопию – чтобы я мог точно установить тип шрифта. В этом издании я решил обозначить глухой назальный согласный значком «%», а звонкий назальный фрикатив – «#».

* * *

Это случилось давным-давно и почти в двадцати световых годах от того места, где мы сейчас находимся. Сегодня вечером вы чествуете меня как гуманиста, как человека, который что-то сделал, чтобы хотя бы ненадолго зажечь свет в вечной темноте, каковой является наша вселенная. Но не обманывайте себя. Я просто сделал ситуацию достаточно цивилизованной, но это лишь драпировка, окропленная кровью и скрывающая омерзительную жестокость.

Я вижу, вы мне не верите. Подозреваю, из всех присутствующих в этой аудитории только Мелмвун действительно понимает меня – и понимает лучше, чем я. Далеко не одному из вас эти факты покажутся плевком в лицо. Возможно, если я расскажу вам эту историю так, словно она произошла со мной, это заставить вас ощутить ужас, с которым я описываю эти события.

* * *

Двести лет назад Компания «%Вурлиг Спайс энд Трейдинг» совершила первый межзвездный перелет, на тридцать лет обогнав своих наиболее успешных конкурентов. Теперь в их распоряжении была целая планета… если бы не одно незначительное осложнение.

Беспокойные туземцы.

Мое внимание неравномерно распределялось между очаровательной девушкой, которая только что назвала свое имя, и древним городом, мерцавшим в мареве у нее за спиной.

Мэри Далманн. Так просто не выговоришь, но я почти два года изучил австралийский… и будь проклят, если не смогу произнести его правильно. Неуклюже продравшись сквозь сложности лингвистики, я все-таки смог ответить.

– Конечно… э… мисс… э… Далманн. Я – Рон Мелмвун, новый антрополог Компании. Но мне казалось, что меня должен встречать Вице-президент по делам аборигенов.

Нгагн Че# ткнул меня ребра.

– Скажите на милость! – шепнул он на микин. Ты действительно способен произносить эту абракадабру, Мелмвун?

Че# был Вице-президентом по вопросам насилия. Неплохой парень, но упрямец, каких поискать.

Услышав его фразу, Мэри Далманн рассеянно улыбнулась. Потом ответила на мой вопрос.

– Мистер Хорлиг будет с минуты на минуту. Он попросил меня встретить вас. Мой отец – Главный Представитель Правительства Ее Величества.

Позже я узнал, что Ее Величество вот уже двести лет как умерла.

– Позвольте, я провожу вас с поля.

Она схватила меня за руку и удерживала в течение секунды… нет, мгновения. Кажется, я вырвался. Ее рука упала, и от воодушевления не осталось и следа.

– Сюда, – ледяным тоном произнесла она, указывая на ворота в заборе с колючей проволокой, который окружал посадочную площадку «%Вурлиг Компани». Мне очень хотелось, чтобы она снова взяла меня за руку – тогда бы я уже не стал вырываться. Да, у нее были светлые волосы и бледная кожа – но она была женщиной, и женщиной необъяснимо привлекательной. Кроме того, она смогла преодолеть все, что имела против таких, как я.

В неловком молчании пятеро из нас покинули посадочную шлюпку и направились к воротам.

Солнце было ярким – даже ярче того, что сияет над Мики. Еще здесь было очень сухо. В небе ни облачка. На посадочной площадке работали двадцать-тридцать человек. Большинство из них были микин, но я заметил и несколько групп землян. Одна такая группа собралась вокруг какого-то устройства в самом углу площадки – там две секции забора образовывали стык, направленный к берегу. Земляне стояли перед устройством на коленях.

Потом на одном конце машины замерцало оранжевое пламя и послышалось громкое «гуда-гуда-бам!». Едва до меня дошло, что нас обстреливают, я упал на землю и вжался в нее, насколько это было в моих силах. Возможно, вы слышали, что во время боя восприятие реальности обостряется. Не знаю. Но что правда, то правда: когда вы лежите ничком, ткнувшись лицом в грязь, вся вселенная предстает вам в совершенно ином виде. Красно-коричневый песок был горячим. Крошечные острые камушки впивались мне в лицо. Стебелек шалфея, торчащий в двух дюймах от моего носа, казался высоким и толстым, как дерево #ола.

Я осторожно приподнял голову – буквально на миллиметр, чтобы Видеть, что делают остальные. Разумеется, все лежали. За одним исключением: эта идиотка-землянка все еще стояла. Прошло больше секунды с начала обстрела, а она все еще не пришла к мысли, что ее пытаются убить. Только сумасшедшие или Маленькие Сестры, которые с рождения воспитывались в монастыре, могут быть столь глупы. Я потянулся, схватил ее тонкую лодыжку и рванул. Она неуклюже упала, но больше не пыталась встать и не шевелилась.

Нгагн Че# и какой-то аудитор, имени которого я не помню, ползли в сторону «огневой точки». Я никогда в жизни не видел, чтобы кто-нибудь ползал по-пластунски так быстро, как этот аудитор. Земляне предпринимали отчаянные попытки опустить ствол своего орудия, но оно было слишком примитивным, и повернуть его больше, чем на пять градусов, не удавалось. Оказавшись от него метрах в двадцати, маленький аудитор сунул руку в карман, выхватил гранату и метнул. Я снова ткнулся лицом в пыль и стал ждать взрыва, однако услышал только приглушенный хлопок. Граната была газовая, а не осколочная. Зеленая дымка на миг окутала землян и их орудие. Когда я приблизился, Че# уже хвалил аудитора за меткий бросок.

– Личная инициатива? – спросил я.

Глава службы безопасности выглядел слегка удивленным.

– Почему бы и нет. Эти ребята, – он указал на лежащих без сознания землян, – устроили какой-то заговор, чтобы выгнать нас с этой планеты. Жалкое сборище…

Он указал на «орудие». Что правда, то правда. Двадцать стволов, стянутых тремя сварными обручами… Поворачивая ручку кривошипного рычага, стволы можно было разворачивать на патронном поясе.

– Точность попадания не больше, чем у шрапнельной мины, – продолжал Че#. – Не самое опасное оружие, но я собираюсь навести порядок, чтобы на территорию не пускали кого попало. И уверяю тебя: мои агенты, которые позволили этим туземцам пробраться сюда, получат хорошую взбучку. Так или иначе, мы взяли этих паразитов живьем. Они в состоянии ответить на некоторые вопросы.

Он легонько пнул одного из лежащих носком ботинка.

– Иногда мне кажется, что было бы лучше просто уничтожить эту расу. Не потому, что они занимают большую территорию. Я уверен: они доставят нам еще немало хлопот. Вот, смотри, – он поднял с земли какую-то карточку и вручил ее мне. Надпись на ней была сделана на микин и довольно аккуратно. – «МЕРЛИН НАСЫЛАЕТ НА ВАС СМЕРТЬ». «Мерлин» – это название террористической организации, некоммерческой. По крайней мере, я так думаю. Но вообще, от землян можно ожидать чего угодно.

В этот момент появилось несколько вооруженных охранников, и Че# набросился на них с криком, причем не слишком стеснялся в выражениях. Это было любопытно, но немного смущало. Я развернулся и направился к главным воротам. Никто не освобождал меня от обязанности встретиться со своим новым начальником – Хорлигом, Вице-президентом по делам аборигенов.

Но где девушка-землянка? В суматохе я совершенно забыл про нее.

Девушка исчезла. Я побежал туда, где мы стояли, когда раздались первые выстрелы. Потом посмотрел на то место, где она упала… и почувствовал, что холодею. Возможно, ее просто зацепило. Возможно, санитары унесли ее. Но можно долго придумывать объяснения, когда на песке растекается лужица почти тридцать сантиметров в поперечнике. Пока я стоял и смотрел, она впитывалась в песок, и вскоре осталось только темно-коричневое жирное пятно, едва различимое на красновато-бурой почве. Это была, если можно так выразиться, человеческая кровь.

Хорлиг оказался глойном. Я должен был понять это, едва услышав его имя. Как бы то ни было, я искренне удивился, увидев его. Со своей бледно-серой кожей и такими же волосами Херул Хорлиг мог легко сойти за землянина. Возможно, Вице-президент устраивал маскарад ради того, чтобы продемонстрировать близость к тем, чьими делами он занимался, а может быть, и впрямь гордился тем, что его бабушки и дедушки жили как в каменном веке. Он щеголял в деревянных щитках-поножах на голенях и черной набедренной повязке. Единственным его оружием был пристегнутый к запястью маленький механический самострел, заряженный дротиками.

Очень скоро стало ясно, что мой новый начальник совершенно не рад подобному пополнению своего штата. Я мог его понять. Я профессионал, и его мнение будет иметь меньше веса в глазах Совета директоров и Президента, чем мое. Впрочем, Хорлиг приложил все усилия, чтобы скрыть неудовольствие. Он казался искренним, хотя и весьма упрямым; не исключено, что он способен быть безжалостным, но всегда верил в то, что поступает правильно. Однако за обедом в Центре Поставок он заметно смягчился. Стоило мне намекнуть, что я хотел бы пообщаться с кем-нибудь из местных жителей, он, к моему удивлению, предложил мне слетать в город туземцев прямо этим вечером.

Когда мы покинули Центр уже стемнело. Мы прошли на парковочную площадку и сели в аэромобиль Хорлига. Три минуты спустя мы, подобно духам, парили над западными предместьями Аделаиды. Хорлиг опытным взглядом окинул странные прямоугольные кварталы, и вскоре мы уже совершили посадку на лужайке напротив двухэтажного деревянного дома. Я поспешил вылезти.

– Минутку, Мелмвун.

Он вытащил наушники и вывел на экран панораму. За то время, пока он осматривал окрестности на предмет поиска скрытой угрозы, я не произнес ни слова. Любопытно: обычно поклонники примитивности стараются не пользоваться современными охранными системами. Установив на бортовом компьютере режим «ОХРАНЯТЬ» и распахнув люк, Хорлиг объяснил мне, в чем дело.

– Наш блистательный Совет директоров требует, чтобы мы использовали – цитирую – «все средства для обеспечения безопасности, находящиеся в нашем распоряжении». Точка. Даже когда земляне удосужатся на нас напасть, они не более опасны, чем добропорядочные уличные хулиганы, с которыми мы имеем дело на родной планете. Сомневаюсь, что за двадцать лет – со дня первой высадки кораблей «%Вурлиг Компани» – в этом городе произошло больше тридцати убийств.

Я спрыгнул на мягкую траву и огляделся. Здесь действительно было спокойно. Газовые фонари освещали булыжную мостовую и смутно обрисовывали очертания деревянных домов, выстроившихся вдоль переулка. В окнах загорался тусклый желтый свет. Дальше по улице раздавался чей-то негромкий смех. Наше приземление осталось незамеченным.

Нечисть!

Я шарахнулся в сторону. Желтые луны-близнецы сверкнули безумным блеском: это кот повернул к нам мордочку, и свет фонарей отразился в его круглых глазах. Потом зверек медленно отвернулся и с презрительным видом двинулся через лужайку. Скверное предзнаменование. Сегодня вечером мне следует быть особенно внимательным к Знакам. Впрочем, Хорлига это, кажется, совершенно не взволновало. Сомневаюсь, что он знал, насколько я боюсь нечистой силы.

Мы неспеша направились к ближайшему дому.

– Имейте в виду, Мелмвун. Землянин, которого мы сегодня навестим – не просто старик-туземец. Он антрополог – разумеется, в местном смысле этого слова. Конечно, он такой же пресный, как и все остальные, но нашим сотрудникам приходится часто использовать его в качестве посредника…

Антрополог! Это обещает быть интересным – в том числе в плане обмена информацией и методиками исследований.

– … К тому же он – непосредственный представитель аборигенов, выбранный австралийским прави… прависель… В общем, это что-то вроде огромной корпорации, насколько я понимаю.

– Гм-м… да.

Фактически, я знал о таинственном «правительстве» намного больше, чем Хорлиг. Моя работа на соискание ученой степени была посвящена теоретическому исследованию структур макроорганизаций. Работу чудом удалось протолкнуть: мои преподаватели утверждали, что это был анализ несуществующего в природе.

Потом выяснилось, что на Земле существуют по крайней мере три макроорганизации.

* * *

Мы поднялись по ступеням на веранду, и Хорлиг постучал.

– Фамилия этого человека – Налман.

Произношение у моего начальника явно хромало. Далманн! Вот как его фамилия звучала на австралийском. Возможно, я смогу узнать, что случилось с девушкой.

В глубине дома послышались шаркающие шаги. Кто бы это ни было, он даже не потрудился заглянуть в глазок.

Земляне – сама доверчивость. Дверь распахнулась, и мы оказались лицом к лицу с высоким мужчиной средних лет. Волосы у него были тонкие и отливали серебром. Когда он вытаскивал изо рта курительную трубку, я заметил, что его рука немного дрожит. Или он напуган до полусмерти, или у него серьезные проблемы с координацией движений.

Скорее последнее: когда он заговорил, в его голосе не было даже тени страха.

– А, мистер Хорлиг… Не желаете пройти внутрь?

Голос был мягким, а слова спокойными, но за этой мягкостью таилась огромная уверенность. До сих пор я слышал такой тон лишь у Судий. Это означало, что ни бури, ни столкновения, ни телесная немощь не смогут смутить ум существа с таким голосом. Немногое можно понять из шести тихих слов – но в этих словах было все.

Когда мы прошли в кабинет Ученого Далманна, Хорлиг представил меня. Вице-президент прекрасно понимал австралийский, но его акцент был ужасен.

– Как вы знаете, Ученый Далманн – а вы, я уверен, знаете, – объективное время перелета до нашей родной планеты, которая находится в системе Эпсилон Эридана II, составляет почти двенадцать лет. Три дня назад Третий Флот Поддержки «%Вурлиг Компани» достиг Земли и занял орбиту ожидания. В настоящий момент Флот находится над территорией, населенной вашим народом, и возможности его очень велики.

Далманн только улыбнулся.

– В любом случае, первые пассажиры уже разморожены и доставлены на Наземную Базу Компании. Это Ученый Рон Мелмвун, антрополог Компании, который прибыл вместе с Флотом.

Глаза Ученого, полускрытые толстыми стеклами его очков, смотрели на меня с любопытством.

– Прекрасно. Безусловно, я счастлив познакомиться с коллегой-микин. Как я понимаю, наша встреча – кое-что первого, которому я верю.

– Я тоже так думаю. На Мики мало что известно о ваших учреждениях. Это естественно: до сих пор «%Вурлиг Компани» интересовали прежде всего коммерческие перспективы и возможности заселения вашего северного полушария. Я хочу исправить ситуацию. В течение моего пребывания на Земле я надеюсь воспользоваться вашей помощью, равно как и помощью других землян, чтобы собрать материалы для исследования вашей истории и… м-м-м… правительства. Это особая удача – то, что я встретил профессионала, такого, как вы.

Кажется, Далманн был счастлив поговорить на эту тему, и скоро мы с головой погрузились в беседу об истории землян и их культуры. Правда, многое из того, что он рассказал мне, я уже знал по отчетам, полученным с Земли, но позволил ему рассказать все от начала и до конца.

Похоже, двести лет назад в Северном полушарии существовала высокоразвитая технологическая цивилизация. Судя по словам Далманна, почти уровня микин – северяне даже освоили примитивные формы космического полета. Затем началась война. Война – это нечто вроде драки, только нечто несравненно большего масштаба, даже большего, чем антимонопольные акции. Люди сбросили на собственные города огромное количество бомб – их общая мощность превысила двенадцать с половиной тысяч мегатонн бомб. Но мало того: специально выведенные микробы должны были убить любого, кто пережил ядерные взрывы. Если бы не антирадиационные экраны и универсальные прививки, это было бы просто истребление всех и вся. Погибли все млекопитающие в Северном полушарии. Если верить Далманну, некоторое время сохранялась опасность, что радиация и эпидемии распространятся дальше и отравят Южное полушарие.

Очень трудно представить, с чего все началось. Но ведь кто-то начал первым! Причины «войн» были одним из предметов моего исследования. Конечно, можно объяснить все тем, что у землян никогда существовало ни института Судий, ни истинного представления о Хаосе. Зато у них были гигантские организации, именуемые «правительствами». Но основной вопрос состоит в другом. По какой причине они выбрали этот странный путь? Может быть, земляне просто неразумны? А может быть, микин просто повезло, и они встали на Путь Истинный?

Война не заставила землян отказаться от своих заблуждений. На пепелище войны возникли три новых правительства – австралийское, судамериканское и зуландское. И даже самая маленькая из этих организаций, Австралия, по численности в тысячу раз превосходит «%Вурлиг Спайс энд Трейдинг Компани». Не забывайте: численность «%Вурлиг Компани» – это тот предел, которого может достичь группа… не рискуя получить от Судий уведомление о применении антимонопольных мер.

Я забыл обо всем на свете. Далманн продолжал посвящать меня в особенности нынешних структур власти.

Сейчас две наиболее сильные нации боролись за то, чтобы защитить колонии в той части Северного полушария, где ядовитые следы войны уже стерлись временем. По мнению землянина-антрополога, эта ситуация была очень опасной.

Не исключено, что вирусы некоторых смертельных заболеваний в Северном полушарии до сих пор не погибли и ждут своего часа. Это означает, что в Южном полушарии могли вспыхнуть эпидемии, поскольку земляне все еще не вернулись на тот уровень развития технологий, которого достигли к моменту катастрофы – они отставали примерно на сто лет.

На протяжении этой беседы Хорлиг хранил почти высокомерное молчание, не прислушиваясь к словам и наблюдая за нами, точно за любопытными экземплярами какого-то биологического вида. Наконец он решил, что с нас хватит.

– Отлично, я рад видеть, что вы нашли общий язык. Однако время уже позднее. Я вынужден вас покинуть… Нет, Мелмвун, вы можете оставаться. Я пошлю за вами аэромобиль, как только вернусь на Базу.

– Не стоит беспокоиться, Хорлиг. Насколько я вижу, здесь все мирно и мило. Я могу вернуться пешком.

– Нет, – твердо возразил Хорлиг. – У меня есть четкие распоряжения. К тому же не забудьте, существует такая вещь, как «Мерлин»…

Кого я совершенно не боялся, так это головорезов из «Мерлина». Но я вспомнил кота. И внезапно понял, что буду счастлив вернуться по воздуху.

После того, как Хорлиг уехал, мы вернулись в кабинет с его тусклыми газовыми лампами. Могу понять, почему у Далманна настолько плохое зрение. Попробуете десятилетиями читать по ночам без электричества, и вы тоже ослепнете. Антрополог покопался в своем столе и вытащил мешочек с «табаком». Потом извлек из него щепотку землистых листьев и принялся заталкивать их в чашечку своей трубки, неуклюже приминая их указательным пальцем. Когда он поджигал эту смесь, я решил, что он сейчас опалит себе лицо. На нашей планете человек с такой координацией движений не прожил бы и двух дней, разве что поселился бы в каком-нибудь анклаве пацифистов. Да, культура землян – это действительно нечто совершенно чуждое. Они пользовались понятиями, которые мы даже не могли себе вообразить. Это напоминало жизнь в другой системе координат, описанной в математических теориях, достоверность которых вызывает определенные сомнения.

Землянин откинулся на спинку кресла и изучал меня долгим-долгим взглядом. Его глаза за толстыми стеклами очков казались грозными и мудрыми. Теперь я сам себе казался беспомощным. Наконец он отдернул занавески и столь же долго изучал лужайку перед домом и улицу, где был припаркован аэромобиль.

– Полагаю, Ученый Мелмвун, что Вы – человек paзумный и рассудительный. Надеюсь, даже более того. Вы понимаете, что готовите уничтожение целой расы?

Такого поворота я не ожидал.

– Как?! Что вы имеете в виду?

Казалось, он пропустил мой вопрос мимо ушей.

– Я знаю, когда вы высадились первый раз. Мы все видели ваши машины: Наша культура обречена. Я надеялся что мы хотя бы сможем спасти наши жизни… правда, судя по опыту нашей собственной истории, немногие получат такой шанс. Я надеялся, что ваши общественные науки не уступают вашим технологиям. Но я ошибался. Ваш Вице-президент по делам аборигенов прибыл со Вторым флотом «%Вурлиг Компани». Скажите, геноцид – это обычная политика вашей компании или личная инициатива Хорлига?

Это было уже слишком.

– Я нахожу ваши предположения оскорбительными, землянин! «%Вурлиг Компани» не намерена причинять вам никакого вреда. Наши интересы ограничиваются очисткой и колонизацией тех областей вашей планеты, которые вы сами считаете слишком опасными.

Теперь Далманну пришлось перейти от нападения к обороне.

– Прошу простить меня за резкость, Ученый Мелмвун. Я слишком увлекся. Я не хотел вас оскорбить. Если вы позволите, я поделюсь своими опасениями и объясню, на чем они основаны. Я верю, что Херул Хорлиг не ограничится уничтожением земной цивилизации. Он будет рад уничтожить самих лю… землян. Официально его задача состоит в том, чтобы обеспечивать взаимовыгодное сотрудничество наших рас и предотвращать возможные трения. Но фактически он делает нечто противоположное. Каждый его шаг, который он совершает с момента своего появления на Земле, направлен на обострение противоречий. Взять, например, его так называемый «визит вежливости» в столицу Зуландии. Он и ваш армейский командир, Ногган Чем… Я правильно произнес его имя?

– «Нгагн Че#», – поправил я.

– В общем, они примчались в Прет вооруженные до зубов – пятнадцать воздушных танков и военное воздушно-космическое судно. Зуландское правительство потребовало, чтобы Хорлиг отправил эту посудину обратно на орбиту прежде, чем начнутся переговоры. В ответ на это микин разрушили полгорода. Тогда я надеялся, что это было дело рук какого-нибудь сумасшедшего стрелка. Но Хорлиг устроил такое же представление в Буэнос-Айресе, столице Судамерики. И на этот раз он даже не удосужился найти повод, хотя судамериканцы были готовы на что угодно, только бы избежать столкновений. Он пользуется любой возможностью, этот парень. Любой возможностью, чтобы показать, какими скверными могут быть микин.

* * *

Когда вернусь на базу, надо непременно с этим разобраться.

– И тогда, – произнес я вслух, – вы поверили, что Хорлиг пытается провоцировать террористические группы вроде «Мерлина», чтобы у него был повод перебить всех землян?

Далманн не спешил с ответом. Он осторожно отодвинул занавеску и выглянул во двор. Аэрокар еще не вернулся. Думаю, он сообразил, что микин, которые находятся на борту, без особого труда могут записать на пленку каждое наше слово.

– Вы не совсем верно меня поняли, Ученый Мелмвун. Я уверен, что Хорлиг – это и есть Мерлин.

Я недоверчиво фыркнул.

– Понимаю, звучит нелепо… но это так и есть. Вот хотя бы само слово «Мерлин». Если вы спросите австралийца, кто такой Мерлин, вам скажут: волшебник, который жил давным-давно в Англии – до войны было такое великое государство в Северном полушарии. В то же время любой из микин произнесет это слово без труда: оно вписывается в вашу систему фонем, поскольку не содержит звонких взрывных согласных. Далее, оно наводит на мысли о магии, а поэтому будет вызывать у микин ужас. Микин должны прийти к тому, чтобы ассоциировать страх и ненависть с действиями землян, и слово «Мерлин» для этого вполне подходит. Но заметьте: мы, земляне, не склонны к суевериям, особенно австралийцы и зуландцы. И очень немногие из нас настолько суеверны, как вы, с вашим страхом перед нечистой силой и верой в колдовство. Поэтому имя «Мерлин» находит в вашем сознании куда более живой отклик.

Заметив, что я хочу перебить, Далманн поспешно сделал мне знак.

– Учтите еще вот что: когда кто-то срывает теракты и люди попадают в плен, они оказываются полоумными пьяницами, вооруженными кое-как. Неужели такими должны быть агенты организации, которая действует по всему миру? Но всякий раз, когда случается что-то по-настоящему серьезное – вроде взрыва на складе боеприпасов в прошлом году, – никого схватить не удается. Это уму непостижимо. Как такое вообще удалось учинить, учитывая уровень технологий микин? Сначала я отбросил эту версию: при взрыве погибло множество микин. Но потом я узнал, что вы не считаете, что акт насилия – это неприемлемая форма решения деловых вопросов. Тогда становится ясно, чьих это рук дело. Среди микин достаточно сторонников виолент-нигилизма. У них есть собственные компании.

И возможно, «%Вурлиг Компани» – одна из них. Но эту мысль он предпочел оставить при себе.

– … В итоге все сводится к тому, что Хорлиг искусственно создает угрозу, потому что верит: это оправдает будущие акты геноцида. И последний штрих. Вы прибыли на флотской посадочной шлюпке этим утром, верно? Предполагалось, что вас будет встречать Хорлиг. Но он попросил, чтобы я взял эту обязанность на себя – как-никак, я Главный представитель правительства Ее величества в Австралии. Это был первый дружеский жест, который этот человек позволил себе за все три года. Так получилось, что я пойти не смог и послал вместо себя свою дочь Мэри. Когда ваша шлюпка приземлилась, Хорлиг обнаружил, что ему под щиток попала щепка… или еще что-то такое… словом, он не смог сразу выйти на поле. Он появился только пять минут спустя, после того, как «люди Мерлина» вас обстреляли.

Мэри Далманн. Теперь можно спрашивать.

– Как… как ваша дочь, Ученый Далманн?

Кажется, я привел его в замешательство.

– С ней все в порядке. Судя по всему, кто-то отбросил ее с линии огня. Она отделалась разбитым носом.

В силу ряда причин я почувствовал огромное облегчение, когда услышал эту новость.

Я посмотрел на часы: тридцать минут до полуночи, часа ведьм. Этой ночью я ничего так не жаждал, как вернуться на Базу до наступления Часа Освобождения Демонов. И угораздило же меня выяснить, что Мерлин – имя волшебника… Я встал.

– Вы действительно дали мне пищу для размышлений, Далманн. Несомненно, вы знаете, кому я, в конечном счете, симпатизирую. Но я буду настороже, если обнаружу признаки заговора, о котором вы мне рассказали. И никому не расскажу о нашей беседе.

Землянин встал.

– Это все, о чем я прошу.

Мы покинули кабинет и пересекли неосвещенную гостиную. Дощатый пол уютно поскрипывал под толстым ковром. Хрустальные бокалы, выстроившись в ряд на деревянных полках, ловили слабые отблески света, который проникал из кабинета. Справа была лестница, которая вела на второй этаж. Может быть, она спит там, подумал я. Или где-то в другом месте, с каким-нибудь мужчиной?

Когда мы подходили к двери, мне пришла в голову еще одна догадка. Я тронул Далманна за локоть; антрополог остановился, уже готовый повернуть дверную ручку.

– Один момент, Ученый Далманн. Факты, с которыми вы меня ознакомили, удовлетворяют еще одной теории. Она состоит в том, что некий землянин, который хорошо знает микин, сам создал группу «Мерлин» и распускает слухи о том, что в заговоре виновны сотрудники «%Вурлиг Компани». Возможно, я говорю о вас.

Не могу утверждать, но мне показалось, что он улыбнулся.

– Ваш контраргумент не противоречит фактам. Однако меня пугает та сила, которой обладаете вы, микин. И еще я боюсь, что сопротивляться вам – бесполезно… – он открыл дверь, и я шагнул за порог. – Доброй ночи.

– Доброй ночи.

Несколько секунд я стоял, прислушиваясь к звуку удаляющихся шагов и удивляясь тому, как изменился мир.

* * *

Я повернулся и уже наполовину пересек улицу, когда мягкий голосок у меня за спиной спросил:

– Ну и как вам папа?

Я подпрыгнул на добрых пятнадцать сантиметров и развернулся на пятках, одновременно выхватывая пистолет. На крыльце, на деревянной доске, подвешенной к поперечине, сидела Мэри Далманн. Она легонько отталкивалась и покачивалась взад и вперед. Я вернулся и присел рядом.

– Разумный и рассудительный человек, – сказал я.

– Я хочу поблагодарить вас за то, что сбили меня с ног сегодня утром, – кажется, она беспорядочно перескакивала с темы на тему.

– Ух… все в порядке. На самом деле никакой особенной опасности не было. Эта пушка настолько примитивна… Догадываюсь, что смотреть в ее прицел столь же неприятно, сколь находиться под прицелом. Думаю, вы были первой, кто понял, что на нас напали. Вы должны хорошо знать австралийское оружие.

– Вы шутите? Самая большая пушка, какую я когда-либо видела – это двадцатимиллиметровое ружье на выставке.

– Вы хотите сказать, что до сегодняшнего дня в вас никто никогда не стрелял?!

Ответ напрашивался сам собой.

– Я не хотел вас обидеть, мисс Далманн. Я на самом деле не имел возможности получить информацию о землянах из первых рук. Вот одна из причин, почему я здесь.

Она рассмеялась.

– Если мы вас озадачили, то это чувство взаимно. С тех пор, как папа стал Главным представителем правительства, он делает все, что может, лишь бы задать кому-нибудь из микин пару вопросов, чтобы разобраться в устройстве вашего общества. Спорю, он полночи вас допрашивал. Учитывая, что вы антрополог, лучшего источника информации ему не найти. За последние три года мы провели интервью с пятнадцатью микин, а может быть, и больше. С ума сойти. Вы все такие разные… Вы утверждаете, что родом с одного и того же континента, однако такое ощущение, что вы воспитывались в совершенно разных традициях. Одни вообще не носят одежды, другие стараются прикрыть каждый дюйм тела. Некоторые, вроде Хорлига, молятся на примитивность. Но мы знаем одного парня, который настолько увешан всякими электронными штучками, что ему приходится носить силовую броню. Он такой тяжелый, что проломил любимый папин стул. Мы не можем найти ни одного микин, кого можно было бы назвать «типичным представителем своей расы». Микин верят в единого бога, во множество богов, вообще ни во что не верят. И в то же время многие из них суеверны до умопомрачения. Мы всегда гадали: какими могут быть пришельцы? Но никогда даже не предполагали, что… Что случилось?

Мой дрожащий палец указывал на существо, которое брело по улице. Мэри положила мне на плечо руку – явно для того, чтобы ободрить.

– Просто кошка, что в этом такого? Разве у вас на Мики нет каких-нибудь зверьков, похожих на кошек?

– Вообще-то есть.

– Тогда что вас так потрясло? У ваших кошек ядовитые зубы?

– Конечно, нет. Многие держат дома ручных котов. Но если встречаешь кошку ночью, это дурной знак. Особенно если она смотрит на тебя, и у нее глаза светятся, – я с сожалением почувствовал, что ее рука соскользнула с моего плеча. Мэри Далманн пристально посмотрела на меня.

– Надеюсь, вы не рассердитесь, мистер Мелмвун, но я скажу вам прямо. Как может раса, которая путешествует между звездами, верить в добрые или дурные предзнаменования? Или вы занимаетесь магией наравне с наукой?

– Конечно, нет. Многие из микин не верят в предзнаменования. В зависимости от того, поклоняетесь ли вы демонам или боитесь их, вы по-разному трактуете знаки. Что касается меня, то я верю в ненаучные, неэмпирические знаки – так проще. В этой вселенной есть много причинно-следственных связей, которые наука микин еще не обнаружила. Я уверен: именно их обожествляют те, кто боится нечистой силы. И хотя я сам немного боюсь нечистой силы, я не хочу рисковать зря.

– Но вы же антрополог. Я думаю, что в ходе своей работы вы сталкивались с таким множеством вер и суеверий, что перестали обращать на них внимание в обычной жизни!

Я с опаской посмотрел на кота, который сворачивал за угол, потом снова на Мэри Далманн.

– Так и происходит с земными антропологами? Возможно, это не совсем верно – называть то, чем я занимаюсь, «антропологией». До того, как меня пригласили в «%Вурлиг Компани», я работал в «Тихоокеанской Корпорации Энклав энд Моторс Ана#ог». Чудная контора. В мои обязанности входило изучение подсознательных установок перспективных сотрудников. Например, я не должен был допустить, чтобы Каннибал и Воинствующий Вегетарианец оказались в производственной линии рядом, иначе они убьют друг друга меньше чем за три часа, и компания понесет убытки.

Она взволнованно качнулась назад.

– Давайте вернемся к тому, с чего начали. Каким образом одна цивилизация порождает и каннибалов, и воинствующих вегетарианцев?

Ее вопрос заставил меня задуматься. Он касался не только культуры в целом – он касался самой сути реальности. Я знал цивилизацию микин изнутри – и подобных вопросов просто не возникало. Возможно, придется действительно начать с самого начала.

* * *

– Наша система основана на концепции хаоса, – начал я. – Изначально Вселенная была мрачным и унылым местом – местом, где господствовали враждебность, несправедливость и случайность. Ирония заключается в том, что сам акт организации приводит к еще большим разрушениям. Организация общества – это естественное стремление к монополизации и потере гибкости. Когда она рушится окончательно, это оборачивается катастрофой, наподобие прорыва плотины. В итоге нам приходится прилагать немало усилий, чтобы вносить в свою жизнь беспорядок и насилие, но именно это позволяет избежать настоящего краха.

Каждый микин свободен в попытке что-либо делать. Люди объединяются, чтобы выжить. Это естественно. Поэтому вы видите, что наше общество состоит из десятков тысяч организаций, корпораций и группировок. Но ни одна из них не становится монополистом. Вот зачем нужны Судии. Не думаю, что у вас есть что-то подобное. Судии следят за тем, чтобы не возникало слишком крупных организаций. Они делают так, чтобы наше общество не стало таким же негибким и нечувствительным, как изначальный мир. Наша система существует в течение очень долгого времени…

«Гораздо дольше, чем ваше», добавил я мысленно. Она нахмурилась.

– Не понимаю. Судии… Это что-то вроде полиции? Каким образом они препятствуют формированию правительства? И что их удерживает от того, чтобы самим стать правительством?

Если бы не меры предосторожности, я знал бы о собственной расе больше, чем о землянах. Вопросы Мэри открыли дверцу, о существовании которой я даже не подозревал. Мой ответ звучал для меня самого столь же ново, как и для нее.

– Полагаю, потому, что традиция, связанная с Судиями, такая же древняя, как наше общество. За одним маленьким исключением, Микин следуют ей около четырех тысяч лет. Вероятно, изначально Судии были чем-то вроде судейского класса, который служил разом нескольким кочевым племенам. Судий никогда не было много. Они не носят оружия. Их выбирают за мудрость и гибкость. Их окружает некая… м-м-м… тайна, и это воспринимается как само собой разумеющееся. Я полагаю, что они пребывают под действием каких-то странных снадобий. Вы, наверно, скажете, что они занимаются промыванием мозгов. Во всей нашей истории не найдется периода, когда они проявили бы свою власть в полной мере. Основную часть своей жизни они проводят в теоретических исследованиях человеческого поведения. Их настоящая задача – следить за признаками укрупнения структур общества. Например, один из них наблюдает за «%Вурлиг Компани». Если он решит, что наша компания слишком разрослась – а дело явно идет к тому, потому что в ней в общей сложности насчитывается около двенадцати тысяч сотрудников – Судия выпустит… как бы это выразиться… антимонопольное постановление, в котором описывается ситуация и указывается, какие изменения надо произвести. Опротестовать это постановление невозможно. Отказ следовать постановлению – это единственный поступок, который рассматривается микин как… как тяжкий грех. Если такое произойдет, все микин присоединятся к антимонопольной акции с целью уничтожить преступников. В ходе некоторых акций применялось оружие массового поражения и ядерные бомбы – это больше всего напоминает ваши войны.

Кажется, она не поняла.

– Откровенно говоря, я не могу представить, каким образом диктатура Судий спасает ваше общество.

– То же самое я могу сказать и о вашей цивилизации.

– Насколько велики ваши… организации?

– Это может быть один человек. Больше половины групп микин – это семьи или семейные группы. Дальше – больше, до тех пор, пока группа не становится слишком многочисленной и не возникает угрозы для ее стабильности. Самые крупные – это группы последователей какой-нибудь безобидной религии, например Ассоциация Маленьких Братьев. Они исповедуют принципы наподобие вашего христианства – насколько я понял из книг. Но они не стремятся обращать других в свою веру, и поэтому никто не пытается применить к ним антимонопольные меры. Самая крупная из наших организаций насчитывает около пятнадцать тысяч человек.

– И каким образом вы смогли организовать межпланетные перелеты?

– Очень хороший вопрос. «%Вурлиг Компани» пришлось объединить усилия с несколькими сотнями промышленных групп. Мы были очень близки к тому, чтобы получить постановление.

Некоторое время Мэри сидела молча и размышляла.

– Тогда получается… что вы можете применить антимонопольные меры против правительства Австралии?

Я засмеялся.

– Не стоит из-за этого переживать. Это не нарушение, потому что антимонопольное постановление может быть применено только к человеческим группам.

Ей это явно не понравилось, но возражений не последовало. Вместо этого она возвратилась к прежней теме.

– Тогда получается, что мы не можем рассчитывать на защиту ваших Судий, если ваша компания начнет против нас акцию геноцида.

Это звучало омерзительно… но, в конце концов, такова традиция. Убийство миллионов людей однозначно повлекло бы за собой вручение антимонопольного постановления, но земляне не были людьми.

В первый момент мне показалось, что она смеется, только смех был горький и глухой. Но потом ее лицо исказилось, и я понял, что она рыдает. Такого поворота событий я не ожидал. Неловко обняв ее одной рукой за плечи, я попытался ее успокоить. Она больше не была землянкой – она была просто человеком, которому больно.

– Пожалуйста, Мэри Далманн. Мы не чудовища. Мы только хотим использовать некоторые земли на вашей планете – где никто не живет, где вы просто не можете находиться без риска для жизни. Если разобраться, мы сделаем Землю безопаснее. Когда мы колонизируем Север, мы уничтожим вирусы, и там больше не будет радиации.

Плач не прекратился, но она подвинулась ко мне поближе. Моя рука по-прежнему лежала у нее на плече. Прошло несколько секунд, и она бормотала что-что вроде «Опять та же история».

Так мы сидели в течение почти получаса. И лишь возвращаясь на Базу, я осознал: мы провели Час Освобождения Демонов и дождались рассвета, даже не подумав очертить себя защитной гексаграммой.

* * *

На следующий день я начал заселяться.

Мою офис-резиденцию построили в каких-то пяти с половиной километрах от территории Центра Снабжения. Это было просто замечательно – особенно если учесть, что участок оказался совсем недалеко от западных предместий Аделаиды. Хотя офис был построен исключительно из местных материалов, старинный стиль «#имву#» соблюдался безукоризненно. В подвале находились спальное помещение и комната охранника, на первом этаже – кабинет и коммерческий компьютер. Снаружи здание было обшито полированным деревом, на крыше розовая черепица под мрамор. В центре крыши красовалась рельсовая пушка и живая карта минного поля, которое окружало здание. Совсем как дома – то есть в полном соответствии с условиями, которые я поставил, подписывая контракт на Мики. Я ожидал, что в этом захолустье придется вносить некоторые поправки в спецификацию, однако «%Вурлиг Компани» проявила редкую порядочность, что было весьма приятно.

Проверив оборудование, я позвонил Хорлигу и получил у него копию журнала отчета выполнения задачи. Мне не терпелось проверить обвинения Далманна. Предоставляя эту информацию, Хорлиг выглядел подозрительно несчастным. Однако я объяснил, что пока все равно сижу без дела, поскольку не получил никаких сведений по истории вопроса. В итоге он согласился переслать мне копию.

Инцидент развивался почти в полном соответствии с рассказом Далманна. За одним исключением. В Прете зуландеры обстреляли «воздушные танки» микин из самодельной зенитки – а значит, получили по заслугам. Был также один случай, о котором Далманн не упомянул. Всего за пять дней до этого Че# – по приказу Хорлига – сжег продовольственные склады судамериканской колонии в Панаме, таким образом вынудив землян, проводивших там исследования, возвратиться в населенную часть континента. Пожалуй, за этим стоит проследить. Далманн утверждал, что здесь творится что-то скверное, и был прав.

Позже, в тот день, Хорлиг дал мне первое задание. Мне предстояло заново составить каталог Центральной Библиотеки Канберры. Эта работа ни к чему не обязывала и была придумана только для того, чтобы я не путался под ногами.

Следующие две недели я собирал материалы, и особенно мне помог Роберт Далманн. Он телеграфировал своему руководству в Канберру, и те согласились выделить мне в помощь клерков-землян в операции регистрации. Догадываюсь, что не последней причиной для такого широкого жеста было желание познакомиться с нашей аппаратурой.

Зато мне не пришлось ни разу летать в Канберру. Один из заместителей Хорлига доставил оборудование и показал туземцам, как им пользоваться. Канберрская библиотека оказалась огромной – она почти не уступала библиотеке Информационной Службы на нашей планете. Только для ведения электронного каталога пришлось выделить отдельного сотрудника, который работал бы полный день. Это оказалось куда интереснее, чем я ожидал. Когда работа будет сделана, у меня в распоряжении будет гораздо больше материала, чем я, возможно, собрал бы сам.

Странное дело. Шли недели, и я все чаще виделся с Мэри Далманн. Правда, даже сейчас я все еще твердил себе, что это просто полевой эксперимент, возможность получше познакомиться с обычаями землян. Как-то мы отправились пикник в бесплодные пустоши, что к северу от Аделаиды. В следующий раз она устроила мне экскурсию по деловому району города – удивительно, столько людей умудряются изо дня в день находиться так близко друг к другу. Мы даже доехали на поезде до Мюррей Бридж[77]. В вагоне ужасно воняет, там шумно, грязно, но в этом тоже есть своя прелесть. К тому же железнодорожные перевозки дешевы – перевозя груз водным транспортом, вы выгадаете немного. Мэри обладала блестящим умом и мягким нравом, что делало наши поездки еще более интересное. Тем не менее, я продолжал называть это «количественными исследованиями».

Спустя примерно шесть недель после моего приземления я пригласил ее на Базу «%Вурлиг Компани». Конечно, Центр Снабжения находился всего в четырех-пяти километрах к западу от Аделаиды, мы отправились туда по воздуху, чтобы Мэри смогла увидеть Базу целиком. Думаю, это был первый полет в ее жизни.

Изначально территория Базы «%Вурлиг Компани» занимала прямоугольник площадью пятнадцать на тридцать километров. Австралийское правительство уступило эту землю в знак благодарности за поддержку во время Сражения на Гавайях, которое произошло семнадцать лет назад.

Возможно, вы спросите: почему мы с самого начала не разместили все наши базы в Северном полушарии? Ведь тогда на землян можно было бы просто не обращать внимания. Самая важная причина состоит в том, что ни Первый, ни Второй Флот не имеет оборудования для проведения крупномасштабной дезактивации. Кроме того, для доставки килограмма груза с Мики на Землю требуется почти сто тысяч мегатонн энергии. Это слишком накладно. Нам нужна рабочая сила, нужны материалы – местные жители могли обеспечить нас и тем, и другим. Следовательно: поскольку Южное полушарие заселено, первые базы нужно размещать именно там.

По туземным стандартам «%Вурлиг Компани» платит очень щедро. Настолько щедро, что тридцать тысяч землян с удовольствием работают на Наземной Базе. Многие из этих людей поселились неподалеку от Базы – Мэри называла этот городок «Клоун-таун». Его жители очарованы превосходством технологий микин. Это вполне можно понять; это даже было бы похвально, но то, к чему приводит это восхищение, может вызвать только смех. Обитатели «Клоун-тауна» пытаются копировать то, что видят у микин. Они одеваются весьма эксцентрично – по крайней мере, так считают земляне – и перенимают различные образцы социального поведения. При этом их городок столь же перенаселен, как и другие австралийские поселения.

И хотя им гораздо чаще, чем другим туземным поселениям, перепадают всевозможные технологические излишки, их городок ужасно грязен. Да, трудно следовать принципам анархии, живя друг у друга на голове. Они усвоили некоторые внешние стороны жизни нашего общества, но никогда не придут ни к институту Судий, ни к антимонопольной политике.

Мэри отказалась отправиться со мной в Клоун-таун, ссылаясь на отсутствие там полиции. Не думаю, что это была истинная причина.

Под нами синело море, белые буруны разлетались об оранжевые и серо-зеленые прибрежные утесы. Центральная Пустыня тянулась до самого океана. Трудно представить, что когда-то здесь могли расти деревья и трава. Здесь, в песках, поросших пучками шалфея, были беспорядочно разбросаны офис-резиденции и мастерские служащих Компании. И все они были неповторимы. Одни напоминали рукотворные оазисы, другие – приземистые серые форты. Некоторые были похожи на дома землян. И, конечно, многих было попросту не видно – эти постройки принадлежали обскурантистам, которые держали свое местонахождение в тайне даже от компании, на которую работали. В общем, База «%Вурлиг Компани» весьма напоминала уютную метрополию на полуострове Алву%. Если бы Компания изначально базировалась в Северном полушарии, от всех этих удобств пришлось бы отказаться и жить в заранее построенных куполах.

Я заставил аэромобиль описать широкую дугу и пролетел над центральной частью базы. Здесь находилась фабрика-автомат, на которой создавались всевозможные необходимые вещи – от «воздушных танков» до смесителей для питьевой воды – все то, что не могли выпускать туземцы. Теперь мы могли видеть главную посадочную площадку и невесомые колонны Центра Поставок. Неподалеку находились жилища групп, которые считали, что должны жить вместе – секс-клуб и община Маленьких Братьев. Из здания общины словно выпирала низкая пристройка – ясли для детей, рожденных Бесстрастными Родителями. Здесь обитало даже несколько полукровок, потомков землян и людей. Биологи были потрясены, обнаружив, что наши виды могут скрещиваться. По мнению некоторых ученых, это доказывало существование доисторической межзвездной империи.

* * *

Я припарковал машину, мы сели в лифт и поднялись на открытую обеденную площадку на крыше Центра Поставок. Это был самый обычный кафетерий, который обслуживали экстраверты, служащие в штате Компании. С высоты открывался великолепный вид, позволяющий любоваться парусными лодками, людьми, катающимися на досках, и тремя или четырьмя офис-резиденциями, которые были построены прямо в море. Едва мы сели, как двое официантов-землян подошли к нашему столику, чтобы принять заказ. Один из них удостоил Мэри долгого ледяного взгляда, но обслужил нас достаточно вежливо.

Мэри посмотрела им вслед и заметила:

– Вы поняли, что они ненавидят меня до кончиков ногтей?

– Простите? За что им вас ненавидеть?

– За то, что я… э-э-э… якшаюсь с «зеленушками». То есть с вами. Я знаю одного из них, мы вместе учились в колледже. Действительно славный паренек. Он хотел изучать низкоэнергетические ядерные реакции – довоенные ученые так и не успели изучить эту область. Его жизнь закончилась, когда он обнаружил, что вы знаете куда больше, чем он когда-либо сможет узнать – разве что начнет с самого начала, но уже на ваших условиях, Теперь он, если разобраться, – просто раб, который прислуживает за столом.

– Он не раб, девочка. «%Вурлиг Компани» – не тот тип организации. Ваш приятель – слуга, которому доверяют, о котором заботятся. Служащий, если вам будет угодно. Он может собрать вещи и уехать в любое время, когда пожелает. Мы достаточно хорошо платим, чтобы земляне сами просили у нас работу.

– Вот именно об этом я и говорю, – неопределенно отозвалась Мэри. – А вы? Разве вы не чувствуете враждебности со стороны своих друзей из-за того, что развлекаетесь с землянкой?

Я рассмеялся.

– Во-первых, я не развлекаюсь. Я провожу научное исследование, и вы снабжаете меня необходимым материалом. Во-вторых, ни одного из этих людей я не знаю настолько, чтобы называть его своим другом. Это касается даже тех, с кем я сюда прилетел. Все это время мы провели в глубокой заморозке, имейте в виду. Некоторые из микин, если разобраться, поддерживают весьма тесные дружеские отношения с туземцами – например, те же Маленькие Братья. Знаешь, что они говорят при каждом удобном случае? Иди к ним с миром и занимайся любовью… можно так выразиться? Думаю, в Компании есть люди, которые настроены по отношению к вам весьма враждебно – например, Хорлиг и Че#. Но я не спрашивал у них разрешения. Если они хотят остановить меня, им придется иметь дело вот с этим, – и я крутанул барабан маленького пистолета, стреляющего дротиками, который был прикреплен у меня на запястье.

– Правда?

Думаю, что она собиралась сказать кое-что еще, но в этот момент подошли официанты и начали накрывать на стол. Это было очень кстати. В течение нескольких минут никто из нас не произнес ни слова. Вскоре с обедом было покончено. Мы сидели и смотрели на людей, которые катались на досках. У одной пары доски были оборудованы мотором, и они летали по заливу наперегонки с дельфинами. Их оливковые тела красиво блестели среди волн.

Наконец она заговорила.

– Хорлиг всегда меня смущал. Он странный даже для микин… только без обид. Мне кажется, он считает землян тупыми трусливыми невеждами. И при этом внешне он куда больше похож на землянина, чем на микин.

– Он действительно принадлежит к другому подвиду. Разница та же, что между вами и зуландерами. Немного иная структура скелета, другой цвет кожи – не оливково-зеленый, а пепельно-серый. Наши предки жили на разных континентах. Их раса – в отличие от нашей – так и осталась на уровне каменного века. Примерно четыреста лет назад наша раса начала заселять их континент. Тогда у нас уже было огнестрельное оружие. Они просто смели предков Хорлига. Всякий раз, когда они пытались оказать нам сопротивление, мы убивали их. Всякий раз, когда они не оказывали сопротивления, мы отправляли их в резервации. Последний глойн умер в резервации, думаю, где-то пятьдесят лет назад. Остальные смешались с расой победителей. Хорлиг похож на чистокровного глойна больше, чем кто-либо, кого я видел. Возможно, именно поэтому его так привлекает все примитивное.

– Если бы он не собирался уничтожить лю… землян… Думаю, мне было бы его жалко.

Я не понял, о чем она говорит. Возможно, когда-то с предками Хорлига поступили жестоко, но это в прошлом. Сейчас ему живется так, как они и представить себе не могли.

* * *

В трех столиках от нас какая-то пара вела весьма оживленную беседу. Постепенно беседа начала перерастать в спор. Мужчина бросил что-то оскорбительное, женщина посмотрела на него пристально и как будто с любопытством. Внезапно у нее в руке появился нож, лезвие сверкнуло у груди собеседника. Тот отскочил назад, опрокинув стул. Мэри приглушенно ахнула: мужчина сделал резкое движение и полоснул свою противницу пониже груди. На зеленоватой коже мгновенно выступили красные капли. Они танцевали вокруг столиков – обманный выпад, отскок, удар…

– Рон, сделайте что-нибудь! Он же ее убьет!

Они дрались прямо на площадке, где другие принимали пищу. Вообще-то это было против правил компании… но, с другой стороны, ни один не использовал никакого оружия, поражающего на расстоянии.

– Я не собираюсь ничего делать, Мэри. Это просто ссора любовников.

У нее отвисла челюсть.

– Любовников?! Что вы ска…

– Именно так. Если я вмещаюсь, это будет выглядеть так, словно мы оба хотим одну и ту же женщину.

Мне показалось, что ей сейчас станет дурно. Когда ссора началась, какой-то Маленький Брат, сидящий на другом конце крыши, вскочил и побежал к дерущимся. Теперь он стоял неподалеку и умолял обоих уважать святость жизни и решить дело миром. Однако этой паре было явно не до проповедей. Мужчина обернулся к Маленькому Брату и прошипел что-то вроде «Проваливай, пока жив». Он отвлекся лишь на мгновение, но женщина воспользовалась этим и вскинула руку. Именно в этот момент на крыше появился один из управляющих компании, который объяснил спорщикам, что им придется заплатить крупный штраф, если они будут продолжать драку в ограниченном пространстве. Это остановило дерущихся. Перебрасываясь колкостями, они разошлись. Маленький Брат последовал за ними к лифту: похоже, он еще не оставил надежды склонить их к согласию.

Мэри совсем расстроилась.

– Ваша интимная жизнь… она делает свободную любовь похожей на моногамию…

– Вы ошибаетесь, Мэри. Просто у разных людей разные взгляды. Представьте себе, что все обычаи землян, связанные с отношениями полов, существуют одновременно и в одном месте. Большинство выберет для себя какой-то один тип.

Я решил не рассказывать ей про секс-клубы.

– Разве у вас не вступают в брак?

– Все, как я уже сказал. Основная часть людей женится и выходит замуж. Мы даже добавляем к фамилиям «а». Например «миссис Смит» по-нашему будет «а-Смит» Могу сказать, что почти пятнадцать процентов микин моногамны в том смысле, в котором вы подразумеваете. И еще больше людей никогда не вступает в отношения, которые вы считаете извращениями.

Она мотнула головой.

– Вы знаете… если бы у вашей группы не было таких технологий, вас заперли бы в психиатрической больнице? Вы лично мне очень нравитесь, но большинство микин… они слишком странные.

Я почувствовал, как во мне начинает расти раздражение.

– Вы упираетесь и не желаете понять очевидных вещей. Служащие, которых «%Вурлиг Компани» командировала на Землю, отбирались целенаправленно. Это наиболее разумные и уживчивые. Те, кто мог бы показаться вам действительно странным, остались дома.

– Я… Мне кажется, я знаю, в чем дело, – ее голос дрогнул. – Вы все… так непохожи друг на друга… И еще я знаю, что все, чем мы сейчас живем, будет уничтожено, и все мы будем мертвы – скорее всего, мертвы. Нет, не спорьте. В нашей истории не раз повторялась ситуация вроде той, о которой вы рассказали. Колонизация земли глойнов. Шестьсот лет назад европейцы захватили Северную Америку, вытеснив индейцев. Они тоже жили как в каменном веке. Одно племя индейцев – племя под названием «чероки» – поняли, что не смогут одолеть захватчиков. И они решили: единственный способ выжить состоит в том, чтобы принять европейский образ жизни – сколь бы чуждым он ни показался. Чероки начали строить школы и города; они даже издавали газеты на своем языке. Но это не устраивало европейцев. Они хотели получить землю, на которой жили чероки. В конце концов, они выселили индейцев с этих земель, заставили пересечь полконтинента и поселиться в пустыне, в резервациях. Чероки были готовы приспосабливаться, но их постигла та же судьба, что и ваших глойнов. И теперь скажите, Рон, чем вы отличаетесь от европейцев – или от ваших предков-микин? Мой народ тоже будет уничтожен, верно? А те немногие, кто останется в живых, станут микин и будут жить по вашим ужа… чуждым нам обычаям? Неужели нет способа спасти нас?

Она протянула руку и сжала мои пальцы. Я видел, что она с трудом сдерживает слезы.

Этому невозможно придумать рационального объяснения. Я влюбился в нее. Я тихо проклинал свое моралистическое воспитание – я воспитывался у Маленьких Братьев. В тот момент я знал: скажи она хоть слово – и я спущусь на берег и отправлюсь вплавь в Антарктиду. Ее рука сжимала мою, и под взглядом ее глаз я не мог бы дать другого ответа. На миг я спросил себя: знает ли она о той ужасной власти, которую надо мной имеет?

– Я сделаю все, что смогу, Мэри. Не думаю, что вам есть о чем беспокоиться. Мы проделали долгий путь с тех пор, как столкнулись с глойнами. Лишь некоторые из нас желают землянам зла. Но я что-нибудь придумаю, чтобы защитить ваших людей от уничтожения и рабства. Этого обещания достаточно?

Она сильнее сжала мою руку.

– Да. Это самое большее обещание, чем кто-либо когда-либо делал.

– Прекрасно, – я встал. Мне хотелось уйти от этой болезненной темы так быстро, как только возможно. – А теперь, с вашего позволения, я покажу вам кое-что из нашего оборудования.

Мы отправились в офис Отдела по Делам Аборигенов. Это был не просто офис-резиденция – становилось ясно, что никто не мог построить ее, кроме Хорлига. Даже вблизи она напоминала «орлиное гнездо» глойнов – огромная груда валунов посреди заболоченных (разумеется, искусственным образом) джунглей. Даже мне было непросто определить местоположение рельсовых орудий-винтовок и пулеметных точек. Внутри неолитический мотив тоже был выдержан. Компьютеры и телеэкраны прятались за ткаными занавесками, свет, казалось, пробивался из щелей между валунами. Хорлиг отказывался нанимать на работу землян, а его клерки и техники еще не вернулись с обеда.

Маленький водопад в дальнем конце «комнаты» с журчанием наполнял искусственный водоем. За этим водопадом находился кабинет Хорлига, скрытый от прямого взгляда крупным обломком скалы. Я заметил на поверхности водоемчика отражение – искаженное, подернутое рябью, но позволяющее видеть все, что происходит в кабинете. Это недостаток всех «открытых» архитектурных форм: где нет настоящих комнат, там не может быть секретности. Я мог видеть перевернутое отражение Хорлига и Че#а. Жестом попросив Мэри соблюдать тишину, я опустился на колени и стал наблюдать.

Их голоса едва пробивались сквозь шум падающей воды.

– Вы всегда были весьма чувствительны, Хорлиг, – Че#, разумеется, говорил на микин: – То, что я предлагаю, – логическое продолжение той политики, которую мы проводили до сих пор. Уверен, у «%Вурлиг Компани» не будет никаких возражений. Земляне обеспечили нас почти всеми материалами, в которых мы нуждались. Больше они ни на что не годны. Они – паразиты, и ничто больше. Компания тратит по две тысячи человеко-часов каждый месяц, чтобы обеспечить безопасность – защищаться приходится не только от прямых нападений, но и просто от их невыносимой наглости. Че# сунул Хорлигу пачку бумаг.

– В течение двух недель покинуть Наземную Базу и сбросить радиационные бомбы на три наиболее крупных населенных территории. Затем – капсулы с вирусами, вызывающими смертельные заболевания, чтобы убрать уцелевших. Полагаю, в целом это обойдется в сто тысяч человеко-часов, но мы будем навсегда избавлены от этих неприятностей. К тому же наши сооружения не пострадают. Все, что требуется от вас – обеспечить некоторое прикрытие для наших первых шагов, чтобы администрация Компании на Орбитальной Базе не поняла…

– Хватит! – взорвался Хорлиг. Он захватил Че#а за воротник накидки и рывком приподнял со стула, на котором тот сидел. – Вы, крючкотвор, гнилой мешок тухлятины… Я сообщу о ваших происках на Орбитальную Базу. И если вы еще раз, когда-нибудь, хотя бы подумаете об этом плане, я лично вас уничтожу. Если только «%Вурлиг Компани» не сделает этого раньше!

Он швырнул Вице-президента по вопросам насилия на пол. Че# встал, готовый стрелять, но оружие на запястье Хорлига уже было нацелено прямо ему в грудь. Че# сплюнул на пол и попятился к выходу.

– Что это было? – шепнула Мэри. Я покачал головой. Это был разговор. И переводить я не собирался. Реакция Хорлига меня потрясла и обрадовала. Этот человек мне почти нравился – после того, как он отделал Че#а. И если только я не наблюдал спектакль, разыгранный специально для меня, это разрушает версию Роберта Далманна. Хорлиг – не «Мерлин». Может быть, это Че# маскируется под мятежника-землянина?

Он только что ссылался на саботаж со стороны землян, чтобы оправдать геноцид.

А может быть, «Мерлин» и есть то, чем кажется – террористическая группа, созданная и управляемая мятежными землянами? Возможно и то, и другое, и третье… и все одновременно.

Нгагн Че# вылетел на небольшую галерею, которая вела из кабинета Хорлига. Стремительно проследовав мимо нас в направлении входной двери – правильнее было бы назвать ее входным отверстием, – он сверкнул глазами, окинув нас с Мэри смертоносным взглядом.

Я оглянулся и снова заглянул в водоем. Казалось, что отражение Хорлига смотрит прямо на меня. Возможно, по поверхности воды просто пробежала рябь… но мне показалось, что глойн знает, что я подслушивал, и разъярен не меньше, чем предложением Че#а. Если это прямое столкновение, мне стоит приготовиться к бою.

В этот момент Хорлиг вспомнил о защитном поле, включил его и исчез из виду.

* * *

Мой библиотечный проект быстро шел к завершению. Все книги были переписаны на пленку, и я получил 2хе7 указателей, связанных перекрестными ссылками. Эта компьютеризированная библиотека стала самым мощным инструментом моих исследований. Далманн не шутил, когда говорил, что довоенная цивилизация достигла потрясающих успехов. Если бы жители Северной Америки и Азии сумели избежать войны, они вполне могли послать экспедицию на Мики, когда мы только разрабатывали атомную бомбу. Как вам такое – земляне колонизируют нашу планету!

За двести лет, которые прошли после Северной мировой войны, австралийцы приложили немало усилий в развитии общественных наук. Да, они не отказались от нездоровой идеи правительства, но изменили его структуру. Таким образом, оно приносило гораздо меньше вреда, чем в прошлом. Сейчас Австралия содержала почти одиннадцать миллионов человек, причем уровень их жизни был довольно высок. Думаю, если разобраться, в некоторых регионах Мики куда больше нуждающихся, чем здесь. Куда хуже было другое. Сам образ жизни землян обречен.

Земляне были людьми, они были народом. В этом простом заключении состояло решение проблемы как таковой, хотя в то время я этого еще не понимал. Я читал очень много, и во всех книгах искал ответа лишь на один вопрос: как спасти землян от физического уничтожения, раз невозможно спасти их культуру.

По мере того как шли недели, эта проблема оттеснила все мои служебные обязанности на второй план. Я даже нашел историю чероки и прочитал о вожде Секвойе[78] и Элиасе Будиноте[79]. История настолько напоминала то, происходило сейчас между микин и землянами, что становилось жутко. Единственный путь, который позволял землянам надеяться на физическую безопасность, состоял в том, чтобы сделать свое общество таким, как общество микин. Но даже тогда… где гарантия, что после этого мы не поступим с ними так же, как президент Эндрю Джексон с чероки[80]? Разве мы, по большому счету, не хотим получить всю территорию Земли?

Пытаясь найти долгосрочное решение проблемы, я не переставал следить за действиями Че#а. Некоторые из его подчиненных оказались честными людьми, а с одним из них, взводным, я сошелся довольно близко. Как-то вечером, примерно через десять недель после моего прибытия, он по-дружески сообщил мне, что завтра Че# намерен устроить резню в Перте.

В ту же ночь я отправился навестить Хорлига. Его реакция на прошлое предложение Че#а была достаточно определенной, и я почти не сомневался: он сделает так, чтобы этот план провалился.

Обычно глойн работал допоздна. Неудивительно, что я застал его в «орлином гнезде», в том же самом кабинете, за столом с каменной столешницей.

Когда я вошел, он осторожно посмотрел на меня и спросил:

– Что такое, Мелмвун?

– Вы должны что-то сделать, Хорлиг. Че# отправляет три взвода в Перт. Я знаю, что он собирается устроить бойню, но…

– В Рокингхем.

– Простите?

– Че# отправит их к Рокингхем, а не в Перт. Хорлиг пристально посмотрел на меня.

– Так вы знаете? Что он собирается…

– Я знаю, потому что сам ему это предложил. Я вычислил, кто из местных взорвал наш склад боеприпасов в прошлом году. Среди главарей – чиновники городской администрации Рокингхема. Я собираюсь преподать им урок.

Он помолчал, потом заговорил сурово, словно показывая, что возражения бесполезны.

– Завтра в это время, каждый десятый житель Рокингхема будет мертв.

В течение секунды я не мог произнести ни слова. Я просто не мог. Наконец, язык начал мне повиноваться.

– Вы этого не сделаете, Хорлиг, – я говорил так, словно излагал некую оригинальную мысль. – У нас уже были столкновения с судамериканцами и зуланцами. Вы уничтожите лишь горстку австралийцев. Но это докажет всем и каждому, что микин не хотят мира. Вы только усилите враждебность со стороны землян. Если у вас действительно есть доказательство того, что эти чиновники – «люди Мерлина», прикажите Че#у их арестовать и доставить сюда, а потом устроить что-нибудь вроде расследования. Только так и никак иначе! То, что вы собираетесь учинить – это произвол.

Хорлиг откинулся на спинку кресла. В его чертах появилась прямота и резкость, которых я раньше не замечал.

– Возможно, именно это я и собираюсь сделать. А доказательства можно сфабриковать позже, когда возникнет необходимость.

Я не ожидал такой откровенности.

– Завтра утром с Орбитальной Базы прибудет Второй Сын «%Вурлиг Компани», – сказал я. – Возможно, Вы думаете, что он не узнает о ваших планах, пока они не будут приведены в исполнение. Не знаю, зачем вы это затеяли, но уверяю: как только Второй Сын покинет борт шлюпки, он будет поставлен в известность.

Хорлиг очаровательно улыбнулся.

– Вон.

* * *

Я развернулся и направился к двери.

Допускаю, что я слишком расслабился и потерял бдительность. Общение с туземцами, особенно столь длительное, накладывает свой отпечаток – это единственное, что меня оправдывает. Земляне говорят все, что им приходит в голову, потому что привыкли находиться под защитой своей беспристрастной и всесильной полиции.

Эта мысль посетила меня за миг до того, как я услышал характерный звук, с которым самострел щелкает о запястье. Только безумный бросок, после которого я распластался на полу, спас меня от дротика калибром семь сотых миллиметра – острие поразило валун справа от дверного отверстия. Следующее, что я осознал, – что я лежу, забившись в щель между двумя или тремя крупными валунами, куда меня отбросило взрывом. Левая рука онемела: похоже, осколок скалы располосовал мышцы до самой кости.

В течение нескольких секунд Хорлиг выпустил, наверно, около двадцати дротиков. Свет погас. Многотонная каменная громада пришла в движение. «Орлиное гнездо» было построено для того, чтобы выдерживать удары снаружи, но сейчас равновесие было нарушено, и конструкция стремились принять новое устойчивое положение. Только чудом меня не раздавило, Хорлиг завопил. Стрельба прекратилась. Мертв? Надо быть ненормальным, чтобы выпустить больше одного дротика в закрытом помещении. Должно быть, ему уж слишком хотелось меня достать.

Жуткое эхо стихло, и я услышал, как бранится Хорлиг. «Орлиное гнездо» изменилось до неузнаваемости. Теперь в щели между валунами действительно можно было увидеть небо. Лунный свет, проходя сквозь висящую в воздухе пыль, образовал серебристые колонны. Мне чудились очертания тел, которые смутно напоминали человеческие и были наполовину погребены под обломками. «Гнездо» было куда больше, чем я думал. Слева от меня оползень медленно заполнял какое-то подземное пространство. То, что находилось на поверхности, было лишь частью целого. Сейчас Хорлиг может находиться вон за той глыбой, что торчит неподалеку. Или в ста метрах от меня… Резиденция пережила весьма серьезную перестройку.

– Мелмвун, старина! Все еще не угомонился?

Голос Хорлига звучал очень ясно. Глойн находился где-то справа, но не слишком близко. Возможно, если двигаться достаточно тихо, я смогу проползти среди камней и добраться до своего аэромобиля. Еще можно притвориться мертвым и дождаться утра, когда придут сотрудники Хор-лига… Но некоторые из них могут оказаться сообщниками глойна – что бы он ни задумал. Значит, остается только одно.

Я перебрался через ближайший валун и пополз в обход залитой лунным светом скалы. Двигаться бесшумно не удавалось – слишком много всевозможных камушков и обломков лежало свободно и скатывалось при малейшем толчке. Вскоре позади послышался шорох – Хорлиг следовал за мной. Я замер. Бесполезно. Даже если я сумею выбраться отсюда, сверху меня легко заметить, и что помешает Хорлигу подстрелить меня? Я должен избавиться от противника и только потом бежать. Кроме того, если даже я благополучно улечу, Хорлиг сможет сообщить Че#у, и завтра его охрана арестует меня, как только я появлюсь на посадочной площадке.

Я неподвижно лежал в темноте. Похоже, моя рука действительно серьезно пострадала: земля подо мной стала влажной, и я понял, что оставил за собой кровавый след.

– Ну, Мелмвун, говори. Я знаю, ты еще жив.

Я улыбнулся. Если Хорлиг надеется, что я заговорю и тем самым выдам свое местонахождение, он еще более сумасшедший, чем я думал. Каждый раз, когда он подавал голос, мое представление о том, где находится он сам, становилось все более четким.

– Я предлагаю сделку, Мелмвун. Твой голос за мои сведения.

Возможно, не такой он и сумасшедший. Во всяком случае. он вспомнил, что любопытство – мое слабое место. Если я убью его этой ночью, то никогда не узнаю, какие мотивы им двигали. К тому же я тоже вооружен. Если он будет продолжать разговор… мне это не менее выгодно, чем ему.

– Ладно, Хорлиг. Сделка так сделка.

Я сказал больше, чем я хотел. Чем короче будут мои ответы, тем лучше.

Надеясь уловить признаки движения, я прислушался… но услышал лишь голос Хорлига.

– Видишь ли, Мелмвун, я и есть Мерлин.

Вот оно: шорох и скрип. Он сменил позицию. Сейчас у него была та же задача: заставить меня продолжать разговор. Теперь моя очередь говорить.

– Говори, Хорлиг.

– Я должен был убить тебя раньше. Когда ты подслушал мою беседу с Че#ом. Думаю, ты уже тогда понял правду.

Я действительно услышал тогда много неожиданного, но насчет правды… То, как Хорлиг отверг план Че#а, доказывало нечто противоположное: что Хорлиг не имел ничего общего с Мерлином.

– Но почему, Хорлиг? На что ты рассчитываешь? Чего ты хочешь?

Мой противник рассмеялся.

– Я альтруист, Мелмвун. И еще я глойн. Возможно, последний чистокровный глойн. Вам не удастся одурачить землян, как вы одурачили мой народ. Земляне – люди. И именно так к ним нужно относиться.

* * *

Эта идея плавала у меня в голове вот уже много недель. Земляне – люди. И именно так к ним нужно относиться. Когда я услышал слова Хорлига… Вот оно, решение. Я видел, в чем заключалась главная ошибка чероки и почему все мои предыдущие планы спасения землян были обречены на провал. Мотивы Хорлига оказались для меня полной неожиданностью, но я мог понять его. В каком-то смысле мы добивались одного и того же – правда, его методы не могли привести к должному результату. Возможно, тогда бы дело не дошло до перестрелки.

– Слушай, Хорлиг. Этого можно добиться совсем другим способом, без кровопролития. Землян можно спасти.

И я рассказал ему свой план. Я говорил в течение почти двух минут. Как только я закончил, дротик ударил о валун в тридцати метрах от меня.

– Я не принимаю твой план. Ты предлагаешь то, против чего я борюсь.

Казалось, он говорил сам с собой, двигаясь и двигаясь по какому-то кругу, который замкнулся у него в сознании.

– Твой план состоит в том, чтобы сделать из землян точную копию микин. Их культура будет полностью уничтожена – как в свое время была уничтожена моя. Гораздо лучше умереть, сражаясь с вами, чудовища, чем опустить руки и позволить вам вступить во владение своей землей. Вот почему я стал Мерлином. Я – опора для всех мятежных группировок землян. Я снабжаю их секретной информацией, оружием. Будучи должностным лицом микин, я могу спровоцировать ситуацию, которая заставит самых бесхребетных туземцев понять, что их физическое существование под угрозой. Австралийцы оказались самыми трусливыми. Очевидно, их правительство стерпит любые оскорбления. Именно поэтому мне приходится быть особенно жестоким – завтра, в Рокингхеме.

– Твой план – это просто безумие, – слова сами вылетали у меня изо рта. – «%Вурлиг Компани» может уничтожить все живое на Земле, не покидая орбиты.

– И это будет лучше, чем уничтожение цивилизации, которое ты предлагаешь! Мы умрем, сражаясь!

Кажется, он плакал.

– Я вырос в последней резервации. Я был последним, кто слышал наши легенды. Последним, кто слышал рассказы о прошлом нашей страны, о том, как мы охотились, о том, как мы жили… прежде, чем вы пришли и стали убивать нас, согнали с наших земель, отняли все, что было для нас ценно. Если бы мы взялись за оружие… по крайней мере, я бы не родился. Не родился бы в вашем мире, похожем на страшный сон.

На миг стало очень тихо. Я медленно полз на звук его голоса. Левую руку пришлось вытащить из рукава и сунуть под рубашку, чтобы она не мешала двигаться. Думаю, Хорлиг тоже был ранен: когда он перемещался, я слышал характерный «мокрый» звук.

Он настолько ушел в себя, что продолжал говорить. Странно, но теперь, обнаружив способ спасти землян, я вдвое сильнее беспокоился о том, чтобы покинуть развалины «гнезда» живым.

– Вы думаете, что мы проиграем, Мелмвун? Не будьте таким самоуверенным. Я не собираюсь добиваться, чтобы восстание началось немедленно. Я собираю силы. Третий Флот должен доставить на Землю вторую фабрику-автомат. Ее привезет с орбиты Второй Сын «%Вурлиг Компани» – завтра. Войска Че#а будут на Западном Побережье, и «людям Мерлина» ничего не стоит похитить фабрику вместе с орбитальным «паромом», на котором ее привезут. Я уже нашел тайное место, рядом с рудными месторождениями. Пройдет несколько лет, и у нас будет оружие и транспорт – все, в чем мы сейчас нуждаемся. И когда-нибудь… когда-нибудь мы поднимемся и уничтожим всех микин.

Кажется, Хорлиг действительно обезумел. Он перепутал глойнов и землян. Однако план похищения фабрики-автомата не был безумием и изобретением безумца. Я продолжал ползти – то между валунами, то перебираясь через них. Луна висела почти в зените, освещая одиноко стоящие глыбы. Хорлиг где-то совсем близко… Я замер и осмотрел небольшую площадку перед собой. В каких-то пяти метрах, из щели между двух валунов у меня над головой, падал тонкий луч лунного света.

– Завтра… да, завтра… это будет самый удачный день Мерлина…

Едва Хорлиг заговорил, мне показалось, что облаке каменной пыли, которая серебрилась в лунном луче, возникли завихрения. Их могла породить струйка воздуха, вытекающего из поврежденной теплосети. Или дыхание Хорлига.

Мне оставалось вскарабкаться на последний валун, чтобы выстрелить наверняка и не вызвать новых обрушений. Да, я не ошибся. Хорлиг вскочил и на миг оказался в луче лунного света. Его глаза были расширены и горели. Он был воином-глойном в деревянных щитках, защищающих голени, и черной набедренной повязке который стоит среди развалин своего дома, готовый защищать от чужаков-чудовищ… нет, не себя, не свою землю, но свое право жить так, как жил раньше.

Он просто опоздал на четыре века.

Мы выстрелили одновременно. Хорлиг промахнулся. Я – нет.

Последний глойн исчез в сверкающей вспышке.

К тому времени, когда мне удалось добраться до аэромобиля и вызвать медиков, я был уже совсем плох. Следующие пара часов не оставили после себя каких-либо воспоминаний.

В полтретьего ночи я разбудил Судию. Казалось, это его не слишком обеспокоило: Судия в любое время суток готов приступить к выполнению своего долга. Я рассказал ему все от начала и до конца, потом сообщил свое решение. Не думаю, что был весьма красноречив. Но либо мой план был действительно блестящим, либо мне повезло с Судией. Он принял план без поправок, включая обвинение против «%Вурлиг Компани». Откровенно говоря, он бы и сам принял такое решение – разве что со временем. Но он только неделю назад прибыл с Орбитальной Базы и только начал вникать в дела туземцев. Он сказал, что примет официальное решение в течение дня и сразу сообщит мне.

Я прилетел к себе в резиденцию, перевел все охранные системы в автоматический режим и, наверно, потерял сознание.

Я проснулся – или пришел в себя – только пятнадцать часов спустя. Мне звонил Гури Ким – тот самый Судия, с которым я разговаривал. Он просил меня отправиться вместе с ним в Аделаиду.

Спустя всего двадцать четыре часа после боя с Хорлигом мы стояли в кабинете Роберта Далманна. Я представил Судию Кима и объяснил, что тот умеет читать по-австралийски, но из-за недостатка разговорной практики просит меня переводить.

– Ученый Далманн, – продолжал я, – вы были правы относительно Херула Хорлига, но относительно причины его поступков ошибались.

Я изложил ему истинные мотивы Хорлига. Далманн был явно удивлен.

– Карательная экспедиция Че#а не состоится, его части отозваны с Западного Побережья. Так что за судьбу Рокингхема можно не волноваться… – я сделал паузу, затем перешел к более важной теме. – Думаю, я понял, каким образом можно спасти вашу расу от истребления. Судия Ким со мной согласился.

Судия положил документ на стол перед Далманном и произнес ритуальную фразу.

– Что это такое? – спросил Далманн. Документ был напечатан на микин.

– Австралийский текст – с другой стороны, – пояснил я. – Как представитель австралийского правительства, вы только что получили антимонопольное постановление. Помимо всего прочего, это обязывает людей, входящих в состав этой группы, разделиться не менее чем на сто тысяч автономных организаций. Нгагн Че# передаст подобные документы правительствам Судамерики и Зуландии. Вам дается год, чтобы произвести необходимые изменения. Не знаю, интересно ли вам это знать, но «%Вурлиг Компани» также получила постановление и должна разделиться по крайней мере на четыре конкурентоспособных группы.

«%Вурлиг Компани» действительно получила антимонопольное постановление сегодня утром. Сказать, что мое начальство не было в восторге – значит не сказать ничего. Ким сообщил мне, что Второй Сын грозился лично пристрелить меня, если я когда-нибудь появлюсь на территории, принадлежащей компании. Я оказывался перед необходимостью на некоторое время «лечь на дно», как говорят земляне. Но я знал, насколько «%Вурлиг Компани» нуждается в тех, кто на нее когда-либо работал. В конце концов меня простят. Я не переживал: стоило рисковать, чтобы спасти землян от порабощения и гибели.

Я ожидал восторженного одобрения со стороны Далманна, но Ученый был мрачен. Мы с Судией Кимом провели целый час, растолковывая ему каждый пункт постановления. Когда мы вышли из кабинета, я чувствовал себя опустошенным. Судя по реакции землянина можно было подумать, что я собственноручно подписал его расе смертный приговор.

Мэри сидела на крыльце, на своих качелях. Когда мы вышли, я попросил Судию возвращаться на Базу без меня. Ее отец принял мой план холодно; может быть, хотя бы Мэри обрадуется? В конце концов, именно она обратила мое внимание на эту проблему. В каком-то смысле, я сделал все это для нее.

Я присел рядом с ней на качели.

– Ваша рука! Что случилось?

Она осторожно провела пальцами по пластиковой сетке, в которую было упаковано мое предплечье. Я рассказал ей о Хорлиге. Совсем как финал мелодрамы. Восхищение в ее глазах, его рука в ее руке – мальчик и девочка снова вместе и так далее.

– И тогда я понял, – продолжал я, – как сделать, чтобы вы не повторили судьбу чероки.

– Это замечательно, Рон. Я так и знала, что вы сможете это сделать, – и она поцеловала меня.

– Главный недостаток плана чероки заключался в том, что они не были частью общества белых, хотя занимали земли, на которые белые претендовали. Если бы они были гражданами Соединенных Штатов Америки, у американцев не было бы юридического права конфисковать их землю и убивать их. Конечно, у микин нет понятия «граждане»: решение Судии распространяется на всех людей. Я добился, чтобы Судия объявил землян людьми. Я знаю, это кажется очевидным, но только потому, что вы еще никогда не сталкивались с такой проблемой. Теперь любые акции геноцида в отношении вас будут признаны незаконными, потому что геноцид – это одна из разновидностей монополизма. Правительство Австралии уже получило антимонопольное постановление – равно как и правительства других стран…

Воодушевление Мэри, казалось, несколько угасло.

– Значит, наши правительства будут распущены?

– Конечно, Мэри.

– И через несколько десятков лет мы будем такими же, как вы? И у нас тоже будут эти… извращения, насилие и смерть?

– Не надо так говорить, Мэри. У вас будет культура микин – но, возможно, останутся поселения, где сохранятся обычаи землян. Это процесс, который ничто не может остановить. Но вы, по крайней мере, не будете уничтожены. Я спас…

На миг мне показалось, что мне выстрелили в лицо. Мое сознание описало три мертвых петли, прежде чем я понял, что Мэри просто наотмашь ударила меня по щеке.

– Ты, зеленомордый, – прошипела она. – Ничего ты не спас. Посмотри на эту улицу. Смотри! Здесь тихо. Никто никого не убивает. Большинство людей более или менее счастливое. Этот городок не такой уж древний, но так он живет уже почти пять сотен лет. В свое время мы работали как проклятые, чтобы сделать его лучше, и добились своего – разными путями, но добились. И вот теперь, когда мы вот-вот поймем, как сделать, чтобы все люди жили в мире – раз! И появляетесь вы, чудовища. Вы снесете наши города. «Они слишком большие», говорите вы. Вы разгоните нашу полицию. «Монополия» – так вы это называете. И через несколько лет у нас будет «Клоун-таун» размером с планету. Чтобы выжить, нам придется относиться друг к другу, как к животным, – ведь вы создали для нас такие роскошные условия! – она на миг смолкла, чтобы перевести дух, но ее гнев еще не иссяк.

И впервые я понял, чего она боится на самом деле. Она говорила об этом с самого начала. Она боялась погибнуть – вместе со своей расой; этого, в конце концов, боятся все. Однако было еще кое-что, не менее важное для нее: ее дом, ее семья, ее друзья. Торговый центр, развлечения, театры, понятия о том, что хорошо, а что плохо. Да, мы не уничтожим ее физически – ее тело будет жить. Но мы уничтожим все вещи, которые она считает смыслом жизни. Я не нашел решения – я просто нашел способ совершить убийство без убийства.

Я попытался обнять ее за плечи.

– Я люблю тебя, Мэри.

Слова вырвались сами собой – неуместные, непостижимые.

– Я люблю тебя, Мэри.

На этот раз я произнес их более внятно. Не думаю, что она услышала.

– Вот Хорлиг был прав! – крикнула она почти в истерике. – Он прав, не ты. Лучше сражаться и умирать, чем…

Она не договорила. Она ударила меня по лицу, потом в грудь – отчаянно, неумело. Ее явно не учили наносить удары, но она била яростно, с силой, словно хотела покалечить меня. Я знал, что не смогу остановить ее, не причинив ей вреда. Под градом ударов, которые сыпались на меня, я встал и шагнул к лестнице. Она не отставала, рыдая и колотя меня. На ступенях я споткнулся…

Она осталась на крыльце, захлебываясь глухим, булькающим плачем. Хромая, я пошел мимо уличного фонаря, в темноту.

* * *

Итак, что у нас получается? Анархия делает стабильной нестабильность! Конечно, я не могу представить себе что-то подобное нашем мире, где законы в основном используются, чтобы поддерживать монополию власти. Однако у моих инопланетных захватчиков «законы» больше напоминают религиозные обычаи. Подозреваю, что успешное существование этого общества – это самое «инопланетное», что есть у моих инопланетян.

Превратности судьбы[81]

События этого рассказа разворачиваются после Великой Войны. В это время ужас от пережитого, скорее всего, уже пройдет – останется печаль только о потерянном «золотом веке» и ошибках, которые были совершены. Думаю, этот мотив хорошо слышен в «Обособленности» и «Завоевании по умолчанию». Эти два рассказа весьма тенденциозно повествуют о причинах Великой Войны и мотивах воюющих сторон; мои протагонисты считают это неприемлемым. Однако я должен был написать рассказ, в котором одной стороне удается победить с помощью ядерного удара.

В свое время, в 1970 году, я прочел в «AviationWeek» о предстоящем (теперь уже так не скажешь) выпуске противоракет «Спирит», которые через четыре секунды после запуска способны оказаться на расстоянии шестидесяти тысяч футов. Немного увеличьте эту цифру и оцените свои ощущения. Идея была записана на карточку размером три на пять, а карточка положена в деревянную коробочку – так я поступаю со всеми своими озарениями. Позже из этого получились «Превратности судьбы». Рассказ был опубликован в 1974 году, задолго до СОИ.

* * *

Станция ПВО, расположенная высоко в горах Сьерра де Лагуна, с самого рассвета находилась в состоянии боевой готовности. День прошел без происшествий; солнце село, и теперь на поросшие соснами холмы опускалась темнота. Прохладный, сухой ветер носился среди деревьев, ворошил толстый слой опавшей сосновой хвои и скользил вокруг бронированных куполов станции. Наверху, путаясь в темных силуэтах сосен, появлялись звезды – более многочисленные, более яркие, чем когда-либо можно увидеть в небе над городом.

На западе, окаймляя по горизонту мрачный Пасифик, светилась узкая зеленовато-желтая полоса – все, что оставил после себя день, – а у самого океана пригоршней прекрасной огненной пыли рассыпался город. Со склонов Сьерра де Лагуна, что в восьмидесяти километрах от побережья, он казался сюрреалистическим ковром крошечных пылающих самоцветов. Он и был самым драгоценным из сокровищ, для охраны которого построили эту станцию.

Таков был последний миг безопасности и спокойствия, которым жила эта земля вот уже много-много веков.

Жители леса – птицы, спящие в деревьях, белки в дуплах – ничего не услышали и не почувствовали. Однако люди, которые сидели в самом сердце станции и смотрели в космос микроволновыми глазами, видели, как над полярным горизонтом поднялось несколько крошечных пятнышек. Люди рассчитали их траектории и предсказали, что этой ночью на небеса и на землю придет огненный ад.

На земле с треском раскрывались бетонные и стальные обтекатели; из них показались лазеры и баллистические ракеты, которые теперь отслеживали врагов, падающих из космоса. Птицы на деревьях тревожно зашевелились, разбуженные шумом и слабым красным сиянием, которое вырвалось из невидимых прежде нор. Однако за ближайшим гребнем холмов ночь уже казалась тихой, и залитый звездным светом сосновый лес спал безмятежно.

Потом на северном склоне неба, на полпути между зенитом и горизонтом, вспыхнули три новых звезды – настолько яркие, что в лесу, все еще объятом тишиной, засиял бело-голубой день. Свет стремительно ослабевал, стал апельсиновым, потом красным… и погас, оставив лишь переливы бледной зелени и золота, которые охватили весь небосвод. Эти пастельные волны были единственным видимым признаком того, что взрывы породили колоссальную вуаль из заряженных частиц между наземными радарами и ракетами, которые должны были вот-вот появиться. Люди на станции не растерялись. Взрывы не вполне ослепили их: они по-прежнему сохраняли представление о происходящем на поле битвы благодаря геостационарному спутнику. Однако пока цели находились слишком далеко.

На севере и востоке можно было разглядеть множество новых звездочек – в основном ракеты, которыми вели заградительный огонь. Неестественный рассвет растянулся от горизонта до горизонта. Однако огни города на западе сияли все так же спокойно, так же красиво, как прежде, словно это не было началом конца.

Теперь радары могли засечь вражеские боеголовки, которые прорывали камуфляж ионосферной дымки. Но ни одна из них не летела к городу на западе: все они должны были рухнуть на станции противовоздушной обороны и базы межконтинентальных баллистических ракет, расположенных восточнее, в пустыне. Защитники заметили это, но времени ломать голову не оставалось. Надо было действовать – иначе через несколько секунд их ждала гибель. Ударил главный лазер, и сосны на холмах вспыхнули, озаренные его багровым светом. Казалось, что луч – стокилометровая огненная нить толщиной десять сантиметров – исчезает в верхних слоях атмосферы; на самом деле, там просто было слишком мало молекул, которые можно ионизировать. Звук, с которым тонны воздуха мгновенно превратились в плазму, напоминал стократ усиленный треск ломающейся кости. Этот звук отразился от дальних холмов, и безумное эхо запрыгало, заметалось по равнинам.

Теперь в лесу ничто не могло спать.

Луч исчез, но оставил после себя светло-голубую нить; казалось, кто-то подвесил ее высоко в небе и завязал золотисто-желтый огненный узелок. Первая цель, по крайней мере, была уничтожена. Мощи луча хватило, чтобы, проходя через ионосферу, зажечь собственный мини-рассвет, а узелок на конце нити был боеголовкой, в один миг испаренной, распыленной на атомы.

Потом заработали другие лазеры, и странные красные молнии расчертили небо косой клеткой. Со склонов холмов взлетали баллистические ракеты, их вой, который трудно было с чем-то спутать, подобающим образом дополнял картину этого маленького Армагеддона. Ракеты поменьше походили на капли расплавленного металла на конце лучей из огня и дыма, вырывающихся из-под земли. Промах или попадание – это становилось ясно спустя жалкие пять секунд их управляемого полета, пяти секунд, за которые они успевали подняться в небо более чем на тридцать километров. Пространство над холмами заполнилось новыми яркими звездами, но еще чаще – и это выглядело куда внушительнее – вспыхивало зарево, которое отмечало каждый успешный выстрел лазеров.

Семьдесят пять секунд продолжалась битва в пространстве над станцией. За это время люди мало что могли сделать – только сидеть и наблюдать за машинами: для того, чтобы отражать удары, требовалось реагировать в течение микросекунды, а на такое способна лишь техника. За эти семьдесят пять миллионов микросекунд станция уничтожила множество вражеских ракет. Лишь десяти удалось прорвать заслон: яркие голубые вспышки на восточном горизонте ознаменовали конец расположенных там станций межконтинентальных ракет. Возможно, даже эти десять удалось бы перехватить, но станция придерживала резервы, ожидая атаки на город, которая рано или поздно должна была начаться.

Семьдесят пять секунд – а город, атаки на который они ждали и который должны были защитить, все еще лежал пылающим ковром под желто-зеленым небом.

А затем в самой середине мерцающего ковра, который был городом, родилась еще одна звезда. Астрономы сказали бы, что это очень маленькая звезда. Но тем, кто находился поблизости, она показалась расширяющимся сгустком адского пламени, газообразной смесью продуктов ядерного распада, нейтронов и гамма-лучей.

В течение нескольких секунд город прекратил существование. И его защитники в горах поняли, почему все вражеские боеголовки были нацелены на военные объекты… и что должно случаться со всеми большими городами этой страны. Они поняли, насколько это было легче – тайно доставить бомбы в каждый из них, вместо того, чтобы сбрасывать ракеты по баллистическим траекториям.

* * *

С того места, где проплывала яхта – на миллион километров выше плоскости эклиптики, на шесть миллионов километров отставая от Земли в движении по ее орбите, – родная планета казалась синеватым мраморным шаром, и почти столь же ярким, как полная Луна, хотя в настоящий момент находилась в фазе первой четверти. Сама Луна сияла несколькими градусами дальше относительно Солнца, примерно вдвое ярче, чем Венера. Остальная часть небес казалась бесконечно далекой, туманной россыпью звезд на дне бесконечного глубокого колодца.

Сама же яхта, залитая бело-голубым солнечным светом, представляла собой трехсотметровый серебряный полумесяц – ни стабилизаторов, ни антенн, ни люков. Фактически, единственное, что выделялось на ее обшивке – это императорский герб, золотая пятиконечная звезда, окруженная алым венком, у самого носа.

Однако изнутри основная часть корпуса выглядела совершенно иначе. Арочный потолок, выгибающийся над главной палубой, был прозрачным, как воздух ночью над пустыней. Дамы и господа, которые собрались здесь, чтобы отпраздновать день рождения принца, могли любоваться Луной, кружащейся вокруг Земли чуть выше искусственного горизонта – там, где палуба упиралась в корпус.

Для большинства из них этой картины словно не существовало. Лишь немногие снисходили до того, чтобы бросить взгляд на столь странно выглядящее небо. В пятнадцатом поколении аристократия обычно начинает воспринимать вселенную как нечто само собой разумеющееся. Такую же скуку – или такое же удивление – они испытывали бы и на Луне, и, по возвращении на Землю, где-нибудь на Австралианской Ривьере.

Внутри огромного корпуса весом два миллиона тонн нашлось бы от силы четверо или пятеро человек, которые действительно имели какое-то представление об окружающей их пустоте.

Ваня Биладзе плавал почти в центре крошечной рубки управления – он любил невесомость – и слегка корректировал свое положение в пространстве с помощью ременного поручня, небрежно намотанного на руку. Его команда в количестве трех человек сидела в креслах перед пультом управления с компьютерными клавиатурами и голоэкранами. Все трое были пристегнуты. Биладзе махнул рукой в сторону центрального экрана, на котором медленно кувыркался серовато-белый конус.

– Ты представляешь, что это может быть, Боблансон?

Вместе с коротышкой, к которому он обращался, в рубке находилось пять человек. Боблансон только что вошел – вернее, вплыл сюда из межпалубного пространства и в буквальном смысле слова имел бледный вид. Его руки, искривленные перенесенным в детстве рахитом, судорожно вцепились в поручень, а плешивая голова покачивалась из стороны в сторону: он пытался сосредоточиться на экране. Для троицы, сидящей в креслах, этот скрюченный гном представлял зрелище столь же любопытное, как и изображение на экране, полученное с помощью дальномерной оптики. Все трое были новичками на императорской яхте, и Биладзе полагал, что этого негражданина они тоже видят впервые. В самом деле, где его можно было увидеть, кроме как в Заповеднике[83]? Только в императорском зверинце.

Близорукие глаза Боблансона бесконечно долго косились на экран. Бортовой компьютер позволял нанести на изображение размерную сетку, благодаря чему становилось ясно, что диаметр основания конуса около метра, а длина, скорее всего, около трех. Согласно данным, напечатанным под сеткой, расстояние до объекта составляло больше двухсот километров. Но даже на таком удалении метод синтезированной апертуры позволял разглядеть множество деталей.

Конус не был ни гладким, ни однородно окрашенным. Его поверхность была расчерчена сотнями идеально ровных линий, идущих параллельно оси. Ни антенн, ни панелей солнечных батарей – наружу ничто не торчало. Каждые пятнадцать секунд объект поворачивался к наблюдателям основанием – темное отверстие, о котором вряд ли можно было что-то сказать.

Коротышка нервно облизнул губы. Если бы в невесомости можно было пасть ниц, этот Боблансон так бы и сделал – в этом Биладзе не сомневался.

– Изумительно, Ваше Преосвященство. Несомненно, оно искусственного происхождения.

Один из членов команды закатил глаза.

– Знаем, идиот. Вопрос в другом: заинтересует это принца или нет? Нам сказали, что ты у него эксперт по доимперским космическим аппаратам.

Боблансон выразительно кивнул, и остальная часть его тела закачалась соответственно.

– Да, Ваше Преосвященство. Я родился в Великокняжеском Калифорнийском Заповеднике. На протяжении столетий мое племя передает премудрость Большого Врага от отца сыну. Много раз Великий Князь посылал меня обследовать пылающие руины, которые расположены в Заповедниках. Я узнал о прошлом все, что мог.

Помощник Вани открыл было рот – без сомнения, для того, чтобы сделать какое-нибудь едкое замечание в адрес неграмотных дикарей, которые строят из себя археологов – но Биладзе не дал ему заговорить. Парень плохо знаком с обычаями Двора, но уже не настолько новичок, чтобы ему сошли с рук оскорбительные высказывания по поводу мнения принца. Биладзе знал: каждое слово, произнесенное в рубке управления, становится известно агентам Комитета Безопасности, которые прячутся где-то на борту. Более того: каждый маневр, который осуществляет команда, проходит проверку компьютеров Комитета Безопасности. Для слежки использовались и граждане Империи. Правда, лишь немногие начинали понимать, насколько распространена тактика наушничества, прежде чем попадали на Императорскую Службу.

– Я перефразирую вопрос Коли, – сказал Биладзе. – Как тебе известно, мы двигаемся назад по орбите Земли. В конечном счете, через пятнадцать часов мы – если только не задержимся из-за этой штуки – мы окажемся достаточно далеко, чтобы столкнуться с объектами на троянских орбитах. Теперь у нас есть определенная причина полагать, что по крайней мере несколько зондов были запущены с орбит типа земной и со временем оказались в троянских точках Земли…

– Да, Ваше Преосвященство, я предложил эту идею, – ответил Боблансон.

И все-таки, сколько же в нем мужества, удивленно подумал Биладзе. Возможно, коротышка знал, что для принца его зверек порой может оказаться важнее, чем гражданин Империи. Ясно одно: образование этого парня не ограничивается байками, которые в его племени рассказывают из поколения в поколение. Идея поиска искусственных объектов в районе троянских точек остроумна… правда, Биладзе полагал, что при более внимательном рассмотрении найдется пара причин, по которой это окажется трудно применить на практике. Но принц редко утруждает себя внимательным рассмотрением вопроса.

– В любом случае, – продолжал Ваня Биладзе, – мы что-то нашли, но оно находится весьма неблизко от пункта нашего назначения. Возможно, принц не заинтересуется. В конце концов, главный повод для этой экскурсии – празднование его дня рождения. Не исключено, что Император, принц и все благородное собрание будут не слишком счастливы, если мы заставим их отвлечься на подобные вопросы. Но мы знаем, что ты пользуешься особым доверием принца, когда дело касается его коллекции доимперских космических зондов. Мы надеялись…

Мы надеялись, что ты снимешь нас с крючка, приятель. Его предшественник на этой должности был казнен принцем, тогда еще совсем мальчиком. Преступление заключалось в следующем: он оторвал Его высочество от обеда. В тысячный раз Биладзе осознал, насколько хочет вернуться на флот с его старомодными порядками – где исследование можно было провести под видом маневров… или даже на Землю, в какую-нибудь грузинскую лабораторию. Чем ближе Гражданин находится к центральной власти, тем больше вселенная вокруг него напоминает сумасшедший дом.

– Понимаю, Ваше Преосвященство.

Боблансон произнес это так, словно действительно понимал. Он еще раз поглядел на экран, потом повернулся к Биладзе.

– И уверяю вас, принц не сможет мимо такого пройти. Его коллекция огромна, вы знаете. Конечно, у него есть все луноходы, которые когда-либо запускались. Их было довольно легко найти – с помощью карт, которые используют у вас на Флоте. У него есть даже два марсианских зонда: один республиканский и один запущенный Большим Врагом. Искать уцелевшие околоземные спутники в основном тоже было несложно. Но зонды, предназначенные для исследования Солнца и внешних планет – их чрезвычайно трудно обнаружить. Они больше не привязаны ни к какому небесному телу и блуждают в бесконечных просторах космоса. В коллекции принца есть только два солнечных зонда, и оба были запущены Республикой. Я никогда не видел ничего подобного, – он судорожным движением указал в сторону кувыркающегося на экране белого конуса. – Даже если бы я понял, что оно запущено вашими предками в дни Республики, это все равно была бы редкая находка. Но если эта вещь принадлежала Большому Врагу, она стала бы любимым экспонатом в коллекции принца, в этом нет сомнений. Но, откровенно говоря… – Боблансон понизил голос. – Думаю, этот космический корабль был запущен не Республикой и не Большим Врагом.

– Что?!

Этот возглас вырвался одновременно из четырех глоток.

Казалось, маленький человечек все еще взвинчен, его подташнивало, но впервые Биладзе понял, что почти заворожен им. Этот коротышка болен, он почти калека. В конце концов, он вырос в отравленной, опустошенной земле. С тех пор, как он состоит на Императорской Службе, его, очевидно, использовали для исследования радиоактивных руин, оставшихся на месте городов Большого Врага. И все же… каким бы ущербным ни было это тело, в нем жил мозг, все еще мощный и способный рассуждать убедительно. Биладзе задавался вопросом: понял ли Император, что ручной зверек его сына в пять раз больше человек, чем сам принц.

– Да, может быть, это просто фантазия, – сказал Боблансон. – Человечество не обнаружило ни одного свидетельства, что где-то еще во Вселенной существует жизнь – тем более разумная. Но я знаю… Я знаю, что в свое время Флот получил сигналы из межзвездного пространства. Надежда еще жива. И этот предмет – он такой странный. Вот например: где хоть какие-то устройства связи, торчащие из корпуса? Я знаю, что Империя отказалась от внешних антенн – но во время Республики они были на каждом космическом аппарате. Нет солнечных батарей. Хотя, возможно, здесь используется энергия изотопов… Но самое странное – это рисунок в виде лучей на корпусе. Таких канавок вы не увидите ни на метеорите, ни на космическом зонде, который упал на поверхность планеты, пройдя атмосферу. Просто представить невозможно, каким образом эта вещь оказалась в межпланетном пространстве.

А вот это меняет дело, подумал Биладзе. Все, что произносит Гражданин, пишется где-нибудь на ленту. И если когда-нибудь всплывет, что Ваня Биладзе отказался от возможности пополнить коллекцию принца инопланетным космическим аппаратом, императорской яхте потребуется новый пилот.

– Коля, – сказал он, – включите «клавиши» и сообщите Лорду Чемберлену[84], что Боблансон здесь обнаружил.

Возможно, эти слова послужат оправданием ему и его людям, если кувыркающийся белый конус, паче чаяния, не заинтересует принца.

Коля забарабанил по клавиатуре корабельного буквопечатающего аппарата. Теоретически, любой Гражданин может лично обратиться к Лорду Чемберлену, поскольку этот офицер выполняет роль передаточного звена между императорским двором и императорскими подданными. Фактически же протокол общения с представителями аристократии настолько сложен, что с людьми подобного сорта безопаснее всего общаться письменно. И порой этот письменный отчет можно было использовать, чтобы спустя некоторое время прикрыть себе тыл – если дворянин, с которым Вы имели дело, будет в состоянии разумно рассуждать. Биладзе внимательно читал строчки, по мере того как они появлялись на дисплее считывающего устройства, потом дал Коле знак отправить сообщение. Текст исчез, на Дисплее вспыхнуло слово «доставку подтверждаю». Теперь сообщение хранилось в почтовом ящике Чемберлена на главной палубе. Когда его очередь согласно уровню приоритета подойдет, сообщение появится на экране. И если Лорд Чемберлен не слишком занят, контролируя ход развлечений, он ответит.

Ваня пробовал расслабиться. Боблансону не было нужды произносить свой страстный монолог: он дал бы руку и ногу, чтобы поближе разглядеть этот предмет. Но Ваня Биладзе был слишком опытен, слишком осторожен, чтобы позволить себе демонстрацию подобных чувств.

Биладзе провел на Флоте тридцать лет – целые годы в открытом космосе, так далеко от Земли, Луны и всепроникающего влияния Комитета Безопасности, что родная планета начинала порой казаться чем-то несуществующим. Затем на Флоте начались репрессии. Император отвел Флот обратно в околоземное место, подвергая подозрительных тщательной проверке, для которой использовались другие Граждане, и объявляя «незаконными» исследования, которые до сих пор можно было проводить. С появлением нового космического двигателя во всей Солнечной системе не осталось точки, которая находилась бы более чем в часе лета от Земли, и столь пристальный надзор, несомненно, был практически необходим. Для многих офицеров перемены оказались роковыми. Они выросли в космосе, вдали от Империи, и забыли – либо так и не узнали, – как скрывать чувства и держаться с должным смирением. Но Биладзе хорошо это помнил. Он родился в Грузии, в Сухуми – это место было любимым курортом аристократии. Как бы ни были совершенны ослепительно-белые пляжи Сухуми с разбросанными по ним пальмовыми парками, мгновенная смерть ждала здесь любого Гражданина, проявившего непочтительность. И когда Ваня переехал восточнее, в Тифлис, и поступил в техническую школу, жизнь не стала менее опасной. Потому что в Тифлисе постоянно наблюдались случаи вольнодумия – и подобные мысли куда сильнее беспокоили Комитет Безопасности, чем нечаянная непочтительность.

Если бы его опыт жизни на Земле сводился к этому… Не исключено, что тогда Биладзе забыл бы, подобно своим товарищам, как жить в присутствии Комитета Безопасности. Но в ту весну, его последнюю в Гидромеханическом Институте и Тифлисе, он встретил Клазу. Блестящую красавицу Клазу. Она специализировалась по скульптоархитектуре – это было одно из немногих направлений технических исследований, которые Императоры когда-либо допускали на Земле. В конце концов, статуи наподобие колосса, между ног у которого теперь шумел Гибралтар, не удалось бы создать без методов, разработанных предшественниками Клазы. И в то время как его друзья-офицеры умудрялись годами оставаться в космосе, Ваня Биладзе возвращался в Тифлис, к Клазе – снова и снова.

И никогда не забывал правил выживания в Империи.

Внезапно, словно от толчка, мысли Вани вернулись к рубке управления с ее белыми стенами. Боблансон уставился на него так, словно прикидывал что-то в уме – или собирался сделать замечание, которое сам считал рискованным. В течение долгих секунд они пристально смотрели друг другу в глаза. Биладзе довелось лишь четыре или пять раз видеть неграждан «во плоти», а не на экране, хотя он водил императорскую яхту больше года. Эти существа были чахлыми и чаще всего ничего не соображали – просто уродцы, которых держали ради развлечения дворян, имевших доступ к обширным Заповедникам Америки. Боблансон был единственным из всех, кто казался не только разумным, но и умным. Биладзе поймал себя на странной мысли: ему просто не верится, что предки этого хилого человечка и были Большим Врагом, который боролся с Республикой за власть над Землей. О тех временах было известно очень немного, и Биладзе никогда не осмеливался заняться их изучением. Что он знал точно – так это что Враг был умен и хитер, что его никогда не удавалось победить полностью, пока он, наконец, не перешел в наступление, вероломно напав на Республику. Республика яростно отразила нападение, а затем сровняла Вражеские города с землей, сожгла его леса и превратила весь его континент в радиоактивную пустошь. Даже пять веков спустя единственными, кто жили на этих руинах, были жалкие неграждане, последние жертвы вероломства собственных предков.

А победоносная Республика продолжала идти вперед – к тому, чтобы стать Мировой Империей.

Так или иначе, это история. Можно сомневаться во всем или в отдельных деталях – но Ваня Биладзе знал, что Боблансон – последний потомок людей, которые выступили против Империи. На миг Ваня задался вопросом: в какой версии, спустя все эти годы, история преподавалась Боб-лансону?

На считывающем устройстве все еще не появилось никакого ответа. Очевидно, Лорд Чемберлен слишком занят, чтобы беспокоиться по пустякам.

– Ты из Заповедника Калифорнийя? – спросил Ваня.

– Да, Ваше Преосвященство, – короткий кивок.

– Конечно, я там никогда не бывал, но видел большинство Заповедников с низкой орбиты. Калифорнийя – самая ужасная пустошь из всех, верно?

Биладзе только что нарушил одну из первых заповедей выживания в Империи: он выказал любопытство. Это всегда было его самой опасной ошибкой; правда, он убеждал себя в том, что знает, как задать безопасные вопросы. Действительно, что секретного в негражданах? Они – всего лишь меньшинство, обитающее, в силу превратности судьбы, в этих землях, слишком опустошенных, чтобы их можно было заселить. Император любил показывать этих несчастных по головидению, словно хотел сказать своим Гражданам: «Смотрите, что случилось с моими противниками». Конечно, не будет никакого вреда, если он поговорит с этим парнем, который, кажется, до сих пор живет под впечатлением великого поражения Большого Врага и его еще более великого предательства.

Боблансон снова лихорадочно кивнул.

– Да, Ваше Преосвященство. Я сожалею, что некоторые из крупнейших и наиболее омерзительных форпостов моего народа находились в южной части Калифорнийи. И еще больше я сожалею, что именно мое племя происходит от тех недолюдей, которые вдохновили нападение на Республику. Много ночей мы собирались вокруг походных костров – когда могли найти достаточно хвороста, чтобы разжечь огонь – и Старейшины рассказывали нам легенды. Сейчас я понимаю, что они говорили о реактивных ракетах и лазерах с накачкой. По нынешним меркам это примитивное оружие. Но оно было, вероятно, лучшим из всего, чем в те дни обладала любая из сторон. Я могу лишь возблагодарить храбрость ваших предков, благодаря которым победили Республика и справедливость. Но я все еще чувствую позор и ношу свое одеяние в наказание за свое происхождение. Это – точная копия униформы, которую носили проклятые существа, вдохновившие Последний Конфликт.

Он беспокойно потеребил голубую материю, и Биладзе впервые обратил внимание на одежду коротышки. Не потому, что она была неприметной. Фактически, эта синяя униформа с жесткими серебряными прямоугольниками на плечах обращала на себя внимание именно своей нелепостью. В невесомости брюки непрерывно колыхались, позволяя увидеть тощие кривые ноги Боблансона. Прежде Биладзе думал, что это просто один из сумасшедших костюмов, которые по декрету императорской фамилии должны были носить существа в зверинце, но теперь становилось ясно, что издевательство было куда более утонченным. Должно быть, это очень позабавило принца – взять это чучело и одеть его как Врага, а потом унижать его и заставлять пресмыкаться. Императорская семья никогда не забывала своих противников, как бы далеко они ни находились в пространстве или времени.

Затем он снова посмотрел в глаза маленькому человечку и похолодел. До сих пор ему была видна лишь одна сторона медали. Без сомнения, Боблансон носил униформу по приказу принца – но самого негражданина это скорее позабавило: словно перед этими блеклыми голубыми глазками находилась невидимая остальным комната смеха, был тем, кто был удивлен – если была какая-нибудь комната для юмора позади тех светло-голубых глаз. Вполне вероятно, подумал Биладзе, что коротышка сам навел принца на мысль одеть его таким образом. И теперь Боблансон, потомок Большого Врага, щеголял при императорском дворе в полной униформе своих предков. Биладзе внутренне содрогнулся. Впервые он начинал верить мифам о хитрости и изобретательности Врага, способности обманывать и предавать. Этот человечек все еще помнил, что произошло в те давние времена – и испытывал куда более сильные чувства, чем кто-либо из императорской семьи.

Слово «подтверждение» исчезло с экрана, и на его месте появилось лицо, украшенное двойным подбородком. Ростов, Лорд Чемберлен. Члены экипажа на миг склонили головы, стараясь выглядеть сосредоточенными. Что необычно, Чемберлен снизошел до ответа; это говорило о том, что сообщение Вани, наконец-то полученное, заинтересовало его.

– Пилот Биладзе, предложенное вами отклонение от плана полета принято допустимым, равно как и использование вами домашнего животного принца, – Лорд говорил вяло, складки жира на его подбородках колыхались. Биладзе надеялся, что колкие замечания в адрес старика Ростова делались просто ради проформы. Лорд Чемберлен не мог позволить себе переменчивости, свойственной большинству представителей знати. Он был непреклонен в своем желании выполнять малейшую прихоть своих повелителей.

– Существо по кличке Боблансон вы посылаете сюда. Сохраняйте нынешнее положение относительно неопознанного объекта. Я оставляю эту линию связи открытой, чтобы вы могли реагировать непосредственно на пожелания Императора, – лорд Чемберлен вышел из радиуса действия камеры, без лишних слов прервав разговор, словно говорил с компьютером. По крайней мере, это избавило Биладзе и его команду от неприятной необходимости формулировать в должной мере почтительный ответ.

Биладзе ударом кулака распахнул люк, и охранники Боблансона вошли в рубку.

– Приказано отвести его на главную палубу, – сообщил Ваня.

Боблансон бросил короткий взгляд на главный экран, на котором по-прежнему медленно вращался загадочный объект, затем позволил охранникам сковать себя декоративными цепями и вывести наружу. Люк за коротышкой и двумя его сопровождающими захлопнулся, и экипаж снова повернулся к голографическому изображению над печатающим устройством.

Камера, с которой транслировалось изображение, но теперь грузная туша Ростова не загораживала вид. Яхта была подарена принцу Императором на день рождения, когда мальчику исполнилось десять. А когда дело касалось подарков, Император не мелочился. На главной палубе, накрытой прозрачным куполом, открытым всем небесам, могло находиться почти две тысячи человек. По крайней мере, к этой цифре приближалось число собравшихся на эту вечеринку – или пир под открытым небом – по случаю восемнадцатилетия принца.

Многие дамы и господа ходили в алом, хотя некоторые предпочитали костюмы пастельных тонов и разной степени прозрачности. Огни на главной палубе были пригашены, и облака звезд, увенчанные двумя полумесяцами – Землей и Луной – сияли над головами; задник не слишком подходил к спектаклю. Люди, которые находились на палубе, должны были править этими мирами…

Окинув беглым взглядом толпу, Биладзе заметил несколько серых и коричневых фигурок – лакеи в униформе, которые разносили напитки и лакомства. Любая достаточно развитая цивилизация использовала бы для подобной работы машины. Лакеи подобострастно кланялись, всегда готовые наилучшим образом исполнить пожелания, всегда безгранично почтительные. Скорее всего, эта почтительность сохранялась главным образом ради наблюдателей из Комитета Безопасности. Большинство гостей были уже настолько одурманены всевозможными более или менее экзотическими снадобьями, что ни один из них не понял бы, что случилось, плюнь ему кто-нибудь в глаза. Дело шло к тому, чтобы вечеринка превратилась в разнузданную оргию, и три четверти пути были уже пройдены. Биладзе пожал плечами. Ничего нового – просто на этот раз масштабы оргии будут чуть побольше.

Потом справа на голоэкране появились крошечные фигуры Боблансона и его охранников. Граждане двигались осторожно – плечи ссутулены, глаза в пол. Боблансон, казалось, держался почти так же, но в следующий миг Биладзе заметил, что коротышка то и дело стреляет глазами по сторонам, наблюдая за происходящим. Забавно. Никто из Граждан не смог бы позволить себе столь вызывающего высокомерия. Но Боблансон – не Гражданин. Он – животное-игрушка, причем игрушка любимая. Животное можно убить, если оно вызвало у вас недовольство, но на животное не распространяются запреты, которые должен выполнять человек. Без сомнения, даже Комитет Безопасности не уделяет этому существу особого внимания.

По мере того, как фигурки двигались налево, Биладзе сдвинулся к правому краю экрана, чтобы не терять их из виду. Теперь он видел Императора и его сына. Паса Третий восседал на своем передвижном троне, его облачение напоминало водопад алой материи и драгоценностей. Лицо Императора было узким, худым, с резкими чертами. В другое время такой человек скорее бы создал собственную империю, а не унаследовал ее от предков. Как бы то ни было, Паса стал настоящим самодержцем, который держал под контролем все государственные функции – в том числе и в первую очередь научные исследования, – направив их на безумные поиски возродившегося врага.

Лишь в одном вопросе Пасу можно было назвать мягким человеком. Его сын, которому сегодня исполнилось восемнадцать, пользовался возможностями и удовольствиями, которых хватило бы на тысячу его сверстников. В облегающих красных бриджах с усыпанным алмазами поясом, Саса Десятый стоял возле трона своего отца. Черноволосая красавица, которая льнула к нему, обладала роскошными формами и невероятно гладкой кожей, но рука принца скользила по ее телу небрежно, словно по перилам лестницы.

Охранники простерлись ниц перед троном и наконец-то удостоились высочайшего внимания. Биладзе едва удержался, чтобы не выругаться. Проклятый микрофон не ловит! Как узнать, чего пожелает Император или его сын, если он не может услышать ни слова из их беседы? Все, что доносилось из динамиков – это музыка и смех… плюс обрывки какого-то непристойного диалога, который происходил неподалеку от микрофона. Один из технических недочетов, который делал положение Главного Пилота Яхты очень шатким – сколь бы ни был осторожен тот, кто занимал эту должность.

Один из помощников Вани поиграл с настройками, но ситуация не изменилась. Они могли видеть и слышать лишь то, что Лорд Чемберлен соблаговолил считать нужным. Биладзе склонился к экрану и попытался уловить в многоголосом шуме вечеринки хотя бы часть разговора, который происходил между Боблансоном и принцем.

Охранники все еще лежали в ногах Императора, словно были не в силах подняться. На самом деле, им просто не дали разрешения. Боблансон оставался стоять, хотя и съежился, демонстрируя робость. Лакеи по-прежнему лавировали в толпе, разнося напитки и угощение – со стороны трона придворных собралось больше, чем где бы то ни было.

Император и его сын, казалось, не вполне осознавали факт присутствия этих согбенных созданий. Странно было наблюдать за двумя людьми, настолько возвысившимися над остальным стадом. Эта картина пробудила одно очень старое воспоминание. Это было его последнее лето в Тифлисе, когда он обрел и Клазу, и ту свободу, которая существовала лишь на Флоте. Тем летом они с Клазой часто летали в предгорья Кавказа, чтобы провести день в одиночестве, на альпийских лугах. Здесь они могли свободно высказывать собственное мнение – без робости, без опасения, что их подслушают. Во всяком случае, так казалось. Спустя годы Биладзе понял, насколько они ошибались. Это была просто удача – то, что их не обнаружили.

Во время этих тайных пикников Клаза рассказала ему то, что никогда не должно было выйти за пределы аудиторий, в которых она училась. Студентам-архитекторам рассказывали о старинных зданиях и учили читать надписи, которые можно было обнаружить на них. Таким образом, Клаза – одна из немногих в Империи, кто получил определенные познания в области истории и древних языков пусть даже эти знания были отрывочными и получены окольными путями.

И еще эти знания были опасны, хотя в силу ряда причин полны очарования: в дни Республики, утверждала Клаза, слово «Император» означало что-то вроде «Генеральный Секретарь», то есть чиновник, избранный на эту должность – подобно тому, как избирали на некоторые должности на Флоте. Например, экипаж выбирал секретаря, который распоряжался имуществом боевой единицы. Это была удивительная эволюция – от избранного равными до полубога. Биладзе часто задавался вопросом: сколько еще понятий утратило первоначальный смысл, сколько истин искажено временем и людьми вроде тех, которых он наблюдал сейчас на голоэкране.

– Отец… Думаю, все именно так, как говорит мой зверек.

Звук по аудиоканалу раздался громко и резко; одновременно камера развернулась, чтобы принц и его отец оказались в центре экрана. Очевидно, Ростов понял свою ошибку. Лорд Чемберлен имел все шансы разделить участь Биладзе, если желания Императора не будут немедленно выполнены.

Биладзе вздохнул с облегчением. Он поймал нить беседы.

– Разве я не говорил, что прогулка выйдет на славу, отец? – в пронзительном голосе Сасы послышалось оживление. – Теперь мы наткнулись на кое-что совершенно новое. Возможно, эта штука вообще не из Солнечной Системы. Это будет украшение моей коллекции, – принц немного повысил голос. – О, отец, мы должны подобрать ее!

Император поморщился и пробормотал что-то насчет «бесполезных увлечений» Сасы… И уступил – поскольку он почти всегда уступал желаниям сына.

– Ну хорошо, хорошо, подбери эту несчастную безделушку. Смею надеяться, она окажется хотя бы отчасти столь интересной, как говорит это существо, – он небрежно махнул унизанной драгоценностями рукой в сторону Боблансона.

Не гражданин задрожал внутри своей синей униформы, и заскулил, словно вымаливал подачку.

– О Ваше бесценное величество, дрожащая тварь клянется вам всем сердцем: эта вещь принесет величайшую пользу вашей Империи!

Прежде, чем последнее слово этой клятвы сорвалось с языка Боблансона, Ваня отвернулся от голоэкрана.

– Отлично. Идем на сближение с объектом.

Один из членов экипажа тут же склонился над пультом управления.

– Подцепим эту штуку захватами третьего шлюза, – продолжал Биладзе, обращаясь к Коле. – Как только она окажется внутри, я хочу ее осмотреть. Помнится, я где-то читал, что древние использовали реактивные двигатели для управления кораблем и разгона – они так и не додумались до инерционного двигателя. Там, в баках, может сохраниться немного топлива – хотя столько лет прошло… но я не хочу, чтобы оно взорвалось у кого-нибудь перед носом.

– Верно, – отозвался Коля, поворачиваясь к собственному пульту. Биладзе продолжал вполуха следить за разговором, который продолжался на главной палубе – на всякий случай: вдруг ветер переменится. Но собеседники понемногу ушли от обсуждения специфических особенностей находки и заговорили о коллекции спутников. Синяя фигура Боблансона все еще торчала перед троном; время от времени коротышка вставлял замечания, поддакивая Принцу.

Ваня оттолкнулся от стены, чтобы проверить программу курса сближения, которую ввел его подчиненный. Яхта была оборудована новой моделью двигателя и могла без труда развивать ускорение до тысячи «g». Но их цель находилась всего в паре сотен километров, и здесь в буквальном смысле требовался деликатный подход. Биладзе нажал кнопку «пуск программы», и корабельные дисплеи показали, что судно начало движение в сторону артефакта с неторопливыми двумя «g». Должно пройти почти двести секунд, прежде чем они окажутся на месте – возможно, длительность фиксации внимания у Сасы несколько больше.

Сто двадцать секунд до контакта. Впервые у Вани появилось немного времени, чтобы подумать о таинственном предмете как таковом – впервые за десять минут, которые прошли с тех пор, как он вызвал Боблансона к себе в рубку. Несомненно, этот конус изготовлен разумными существами – слишком правильная у него форма. Однако внеземное происхождение вызывало сомнение, что бы там ни говорил Боблансон. Его орбита имела тот же период и ту же эксцентрику, что и орбита Земли; в данный момент он находился чуть более чем в семи миллионах километров от системы Земля – Луна. Подобные орбиты не могут долгое время сохранять стабильность. В конце концов, такой объект должен быть захвачен Землей, Луной или переместиться на эксцентричную орбиту. Конус не мог появиться здесь раньше, чем человек начал исследовать космос. На миг Биладзе задался вопросом: много ли можно узнать о небесном теле с помощью динамического анализа его орбиты? Вероятно, не очень.

В настоящий момент его орбита отличается от земной лишь наклонением: разница составляет примерно три градуса. Это может означать, что объект стартовал с Земли со скоростью немногим больше второй космической, по исходной асимптоте, направленной точно на север. Но с какой целью можно выбрать именно такую траекторию?

Девяносто секунд до контакта. Изображение медленно кувыркающегося конуса стало гораздо более четким. Если не считать легких линий вдоль корпуса, однообразная белая поверхность была словно облита глазурью. Эта штука действительно выглядела так, словно прошла сквозь атмосферу планеты. Ваня видел подобное лишь раз или два: сбросить скорость перед входом в атмосферу с инерционным двигателем не составляет труда. Но у древних были только реактивные двигатели и зависели от количества топлива. Скорее всего, в целях экономии они использовали аэродинамическое торможение.

Возможно, это космический зонд, который возвращался на Землю и вошел в атмосферу под слишком малым углом. Проскочив верхние слои, он снова вернулся в космос и был навсегда потерян из-за примитивности технологии древних пород. Но это не объясняет его форму – узкий, заостренный конус. Чтобы использовать аэродинамическое торможение, зонд должен быть тупоносым, плохообтекаемым. А эта вещь выглядит так, словно ее создатели старались свести сопротивление к минимуму.

Шестьдесят секунд до контакта. Теперь он видел, что черная дыра в основании объекта – это приплюснутое сопло реактивного двигателя. Еще одно доказательство, что странный объект был запущен с Земли еще до Последнего Конфликта. Биладзе снова посмотрел на голоэкран. Император и его сын, казалось, были полностью захвачены тем, что видели на экране, установленном перед троном. Позади них стоял Боблансон, его блеклые близорукие глаза чуть искоса глядели на экран. Коротышка выглядел еще более странно, чем прежде. Его челюсти были сжаты, лицо время от времени подергивалось. Биладзе снова перевел взгляд на главный экран. Этот человечек знал о таинственном конусе куда больше, чем рассказал. Если бы Комитет Безопасности снизошел до того, чтобы понаблюдать за ним…

Тридцать секунд. Какую тайну хранил Боблансон? Биладзе попытался связать глубокую вековую ненависть, которая жила в этом существе, с тем, что известно о кувыркающемся белом конусе. Эта вещь запущена примерно во времена Заключительного Конфликта, по траектории, которая, возможно, была направлена на север. Но объект не предназначен для космических исследований: очевидно, максимума скорости он достиг, еще находясь в пределах земной атмосферы. Никакой груз нельзя перемещать в атмосфере с такой скоростью…

… если только это не оружие.

При этой мысли Ване показалось, что в животе образовался вакуум. Последний Конфликт, по сути, представлял собой перестрелку баллистическими ракетами, которые носились взад и вперед над Северным полюсом. Единственной защитой от такого оружия были быстроразгоняющиеся противоракеты. Допустим, одна из них прошла мимо цели… Ее скорости достаточно, чтобы покинуть систему Земля – Луна и выйти на околосолнечную орбиту. Там она будет кружить – все еще опасная, все еще ожидающая.

Хорошо, почему его приборы не засекли в системе «пустую» бомбу? Вопрос едва не заставил его отказаться от всей гипотезы, пока он не вспомнил, насколько мощные взрывы можно производить с помощью ядерного и термоядерного синтеза. Только физикам были известны столь странные факты. В то же время «пустые» бомбы намного легче изготовить – если только знать секрет. Получается, древние его знали?

Биладзе небрежно скрестил руки на груди, сохраняя положение в пространстве с помощью ременного поручня. Какой-то голос внутри вопил: «Прекратить сближение, прекратить сближение!» Если он прав и если бомба в конусе все еще может взорваться, Император, а с ним и вся верхушка дворянства исчезнет с лица вселенной.

Такого шанса еще не было ни у одного человека, ни у одной группы со времен Финального Конфликта.

«Но ради этого не стоит умирать!» – вопил тоненький, испуганный голосок.

Биладзе пристально смотрел на голоэкран, на праздных гедонистов, чей талант состоял лишь в одном: в управлении аппаратом безопасности, который так долго подавлял людей и человеческие идеи. Если не станет Императора и верхушки Комитета Безопасности, политическая власть перейдет к техникам – обычным Гражданам Тифлиса, Луна-Сити, Истгварда. Среди обычных людей тоже есть определенный процент негодяев – на этот счет Биладзе не питал никаких иллюзий. Будет драка… а может быть, даже гражданская война. Но, в конце концов, люди будут свободны отправиться к звездам, и никакой тиран с Земли не заставит их вернуться.

Боблансон, стоящий позади Императора и толпы знати, больше не сутулился. Ненависть и торжество осветили его лицо. Биладзе вспомнил его слова: «эта вещь принесет величайшую пользу вашей Империи».

Значит, вот как мстит твой народ спустя столько веков, подумал Биладзе. Конечно, это все объясняет. Но причем тут он, Ваня Биладзе? Почему он по-прежнему висит в рубке и даже не пытается остановить приближение к кувыркающемуся в пространстве конусу. Он был напуган до смерти. Просто месть? Нет, она того не стоит. А вот будущее… Возможно.

Теперь до объекта оставалось не более пары тысяч метров. Изображение конуса заполнило экран, словно еще вращался за пределами корпуса яхты. Аппаратура зарегистрировала слабое радиоактивное излучение.

До свидания, Клаза.

* * *

В шести миллионах километров от Земли родилась новая звезда. Астрономы сказали бы, что это очень маленькая звезда. Но если бы кто-то находился поблизости, она показалась бы расширяющимся сгустком адского пламени, газообразной смесью продуктов ядерного распада, нейтронов и гамма-лучей.

Ложная тревога[85]

В свое время Роберт Хайнлайн сформулировал пять правил успешной продажи фантастики («О том, как писать научную фантастику», сб. Ллойда Артура Эшбаха «Внешние миры: Наука о научной фантастике», AdventPublishers, 1964 г.). Правила просты, но следовать им весьма нелегко. Например, пятое правило Хайнлайна гласит: «Предлагайте свой рассказ всем, пока не продадите». История «Воздушной тревоги», безусловно, иллюстрирует этот принцип, но с небольшим «но». Я написал историю в 1963 году и всюду получал отказ. Даже я знал, что рассказ слабый и потому не стал предлагать его своему любимому редактору, Джону В. Кэмпбеллу-младшему. Я не хотел разочаровывать этого человека. Однако к 1970 году выбора у меня не оставалось. Я должен был либо предложить рассказ редакции «Аналога», либо нарушить пятое правило Хайнлайна…

Джон незамедлительно купил рассказ. Отсюда мораль: конечно, это очень важно – следовать правилам Хайнлайна. Но не все редакторы об этом знают…

* * *

Принц Лал э'Дорвик растянул ротовое отверстие и привычно поковырял между своих заостренных клыков. С великой задумчивостью и вниманием он разглядывал небо. Водоворот – спираль серебряного тумана, пятьдесят градусов в поперечнике – сверкал и искрился. Однако его блеск затмевал чуть срезанный по левому краю диск голубой планеты, висящий почти в зените. Это голубое сияние изливалось сквозь прозрачную секцию корпуса, затопляя причудливые сады на борту Имперского флаг-линкора и превращая мягкие дюны бурого песка в смятый синий ковер. Пестро окрашенная ящерица пробежала по песку. В поле зрения принца находилось не меньше пяти кустовых кактусов: такое изобилие растительности делало картину почти омерзительно роскошной. Если бы не синеватый отсвет, Лал мог бы представить, что вернулся домой, в свой зимний дворец.

С притворной беспечностью он обернулся, чтобы взглянуть на своего собеседника, Великого Генерала Харла э'Крафта. Говорили, что принц Лал жесток – и это в обществе, где казнь десяти тысяч солдат считалась дисциплинарной мерой, необходимой для поддержания морального духа. Сейчас он понемногу подбирался к сути разговора – с такой репутацией можно было позволить себе говорить мягко.

– Тут всегда ночь?

– Да, Могучий. Мы ориентируем корабль так, чтобы солнце находилось ниже горизонта садов. Конечно, я могу устроить «восход». Это займет не больше пятнадцати минут – просто развернуть…

– О, не беспокойтесь, – мягко ответил Лал. – Я просто задаюсь вопросом: на что похоже это… сверхсолнце.

Он снова взглянул на сине-зеленую планету высоко в небе.

– Или это теоретически невозможно – чтобы у такой гигантской звезды была планетная система?

Молодой генерал смутно почуял неладное.

– Хорошо. Звезды такого размера никогда не образуют системы за счет уплотнения. Вероятно, эта случайно захватила три планеты из какой-то другой системы. Такое, должно быть, случается очень редко, но рано или поздно мы обязательно столкнулись бы с чем-нибудь подобным.

– Ах, да. Планет быть не должно, и все же они есть. И эти планеты населяет разумная, технологически развитая раса. И эти «несуществующие» планеты нужны нам в качестве индустриальной базы для экспансии в этой области пространства. Однако у нас их нет, – Лал выдержал паузу и выпалил с неожиданной, почти рептильей свирепостью: – Почему?

На мгновение Харл застыл под змеиным взглядом светящихся глаз принца. Потом с заметным усилием заставил свое ротовое отверстие открыться в обезоруживающей улыбке.

– Не желаете милваков, Могучий? – он пододвинулся к мелкому блюду с закуской.

Лал вынужден был признать, что генерал отлично соображает. Он не ответил на вопрос; за такое э'Крафту грозила Долгая Смерть, однако он предложил своему командиру лакомство, а не объяснения. Это обещает быть интересным… Принц осторожно подцепил корчащегося милвака когтем на запястье и погрузил клыки в голую кожу крошечного млекопитающего. Послышался чавкающий звук: он высасывал из существа жизненные соки.

Харл э'Крафт вежливо ждал, пока Лал закончит трапезу, а затем вручил ему стопку цветных снимков.

– Мягколицые. Все, что вы сказали об уровне их развития – верно. Две внешних планеты могут обеспечить нам опору для дальнейшей экспансии, которая столь желательна в Зоне 095. Они…

Принц Лал соскользнул в более удобное положение – стойку отдыха – и разглядывал главную фотографию. Мягколицые… весьма подходящее название. Чудовище с оливковой кожей, которое смотрело с фотографии, казалось одутловатым, болезненным.

– … пока не освоили преобразование массы в энергию, но на своих космических кораблях используют весьма эффективный вид водородного термоядерного синтеза. Масса самого крупного носителя – более тридцати тысяч тонн.

Недурно для термоядерного двигателя. Лал посмотрел на следующий снимок. Это была схема линкора мягколицых. Форма сигары, типичная для подобного класса кораблей, основную часть кормового отсека занимают катушки Вентури. Десять баллистических ракет размещены в носовом отсеке, и еще несколько – на внешних стойках, тоже на носу.

– В одном отношении их технологии опережают наши, – Харл выдержал паузу, затем медленно проговорил: – Мягколицые могут экранировать действие наших масс-энергетических конвертеров.

Это сообщение должно было вызвать изумление, если не потрясение… если бы шпионы не сообщили Лалу то же самое, но несколько раньше.

* * *

Прадед Лала в тридцатом поколении, Гришнак, мечом завоевал три оазиса на Родной планете. Элбрек IV, его прадед в двадцатом поколении, объединил Родную планету с помощью пороха и песчаных вагонов на паровой тяге. Прадед в двенадцатом поколении вывел на орбиту первые ракеты и усовершенствовал водородную бомбу, чтобы с се помощью усмирить отряды еретиков в Южных Полярных Песках. Но меч, порох, пар и даже водородная бомба – все это было ничто перед масс-энергетическим конвертером. Это очень простое в применении оружие: установите конвертер на надлежащем расстоянии до цели, включите его, и любая фракция по вашему желанию будет преобразована в эквивалентное количество энергии. Если можно оградить себя от действия такого оружия, Дорвик терял один из своих самых крупных козырей.

– Это просто случайность, – продолжал э'Крафт. – У мягколицых нет конвертеров, и кажется маловероятным, что они стали бы целенаправленно разрабатывать защиту от оружия, которого у них нет. В любом случае, единственный способ, которым мы можем разрушить их корабли – преобразовать существенное количество массы в энергию за пределами их экранов. Другими словами, нам придется ограничиться использованием управляемых бомб. Еще одно преимущество, Могучий – их анатомия. Мягколицые могут перенести ускорение в пять раз большее, чем Дорвик. Эта выносливость в сочетании с тысячами тяжелых крылатых ракет – достаточный повод считать их космические силы не просто досадной помехой. Мы нанесли их промышленным центрам такой урон, какой только могли себе позволить. Это не сломило мягколицых. Пока мы не обретем полного контроля над ближним космосом, завоевания не будет.

Последнюю фразу генерал произнес тупо, почти против воли.

Лал мог представить, как крошечный вражеский кораблик, прорвавшись сквозь боевые экраны Дорвик, наводит свои ракеты на линкор. Как из докладов генерала, так и из донесений шпионов принца со всей очевидностью следовало: э'Крафт сделал в этой ужасной ситуации все, что мог. Необходимы превосходные тактические способности, чтобы устоять против врага, у которого оборона лучше, а ноги длиннее. Принц пролистал остальные фотографии. На них были представлены способы превращения разведчиков Дорвика в самодвижущиеся бомбы. Сородичи Лала вот уже триста лет не пользовались баллистическими ракетами. Теперь это оружие было вновь востребовано – и недоступно.

Когда Лал наконец заговорил, ни его тон, ни выражение лица не предвещали ничего хорошего.

– Таким образом, эти гнойные мешки слишком упрямы, поэтому вы не сумели их одолеть? Вы узко мыслите, генерал.

Принц вытащил из поясного мешочка грифельную дощечку, покрытую орнаментом.

– Все, что есть на этой омерзительной голубой планете, – он махнул в сторону блестящего диска, сияющего над головой, – это двадцать процентов населения системы и три процента промышленности. Ее разрушение вряд ли помешает нам полноценно использовать остальные планеты, – принц помахал треугольной табличкой. – Вот приказ, подписанный моим отцом. Вам надлежит взорвать эту планету.

Симпатические мембраны э'Крафта побледнели.

– Вы находите, что это чересчур? – мягко прошипел Принц Лал.

– Д… да.

Генерал все еще не понимал.

– Возможно, но это имеет смысл. Вы преобразуете в энергию одну триллионную процента массы планеты. Взрыв будет настолько мощным, что слегка опалит поверхность двух соседних планет. Весь смысл акции в грубом насилии; надо показать этой расе, что дальнейшее сопротивление хуже, чем капитуляция на любых условиях, – и Лал процитировал несколько строф из литургии Господства, которая заканчивалась строками: «Все сущее в мире – наше, и мы управляем всем сущим, ибо мы – Дорвик, сыны Песков. И тем, кто отрицает наше право, мы говорим: склонитесь – или вас не станет». Неважно, как вы относитесь к этим дурацким стишкам. Важно другое: божественной властью или нет, но наша раса должна оставаться на вершине. День, когда мы станем вторыми во вселенной, будет для Дорвик началом конца. Если из-за слабости духа мы не в состоянии завоевать эту систему, то наше место – в музеях будущего. Так, как если бы нас разгромили в битве.

Одним плавным движением Лал покинул свой лежак и вручил своему подчиненному табличку с приказом.

– Привести в исполнение немедленно. И убедитесь, что массовая доля вещества, которое вы аннигилируете, не больше и не меньше, чем необходимо. Иначе вы уничтожите всю планетную систему.

– Я едва ознако…

Э'Крафт уже вырыл себе могилу, и лишь появление одного из его адъютантов помешало генералу прыгнуть туда. Трехмерное изображение замерцало, затем стало устойчивым.

– Могучий, – адъютант поклонился Лалу, затем э'Крафту, – генерал… Тринадцать секунд назад мы обнаружили гравитационные возмущения около местного солнца. Кто-то вошел в систему.

– Даже так!

Лал вспыхнул. Пусть только этот наглый мерзавец, который осмелился войти в зону боевых действий, не получив предварительного разрешения, попадет к нему в когти…

– Могучий, – взволнованно продолжал адъютант, – он не зарегистрирован в нашей системе опознания. Он не из наших.

Принц Лал резко обернулся к Харлу.

– Мягколицые могут проводить испытания межзвездных двигателей?

– Вряд ли, Могучий. Масса самого крупного объекта, который они когда-либо выводили в невесомость, не составляла и ста тысяч тонн. Самая мелкая из наших боевых единиц, оснащенных подобным двигателем, имеет массу больше миллиарда тонн.

Это был еще один козырь Дорвика. Без масс-энергетических конвертеров двигатели оказывались практически бесполезны: их невозможно было бы вывести на орбиту.

Адъютант обернулся, чтобы взглянуть на что-то, находящееся вне грузового отсека, и его волнение сменилось унизительным, беспомощным ужасом.

– Злоумышленник приблизился к солнцу на… на расстояние… радиуса поражения!

Чтобы взорвать звезду…

Лал задохнулся. В то время как он отдал приказ об уничтожении одной-единственной населенной планеты, некто, несомненно, враждебный – или что-то несомненно враждебное – вот-вот превратит Солнце в термоядерную бомбу, чтобы уничтожить галактику.

* * *

Так оно и было – там, где еще мгновенье назад ничего не было.

В пределах радиуса поражения от солнца висел крошечный яйцевидный объект, словно опутанный переплетениями замысловатого узора, видимого лишь в гамма-диапазоне. Неистовый белый свет солнечных лучей отражался от его блестящей поверхности.

Внутри сидели два существа. На что они были похожи? Рассматривая все разнообразие видов, которые могут существовать в этой вселенной, они больше всего напоминали Дорвик.

При более внимательном изучении… Займись этим кто-то достаточно умный и искушенный в подобных вопросах, он бы обнаружил в строении тел злоумышленников некую рациональность и продуманность, которая не свойственна Дорвик – равно как и любой другой расе, сформировавшейся естественным путем.

Раса, к которой принадлежали злоумышленники, контролировала собственное развитие на протяжении более ста тысяч лет. Внешне результат был не особо впечатляющим, зато мозг, заключенный в каждом из этих тел, работал намного быстрее, намного тоньше, чем любой другой, созданный естественным отбором без посторонней помощи. И хотя их наиболее грубые эмоции, возможно, еще были доступы пониманию, при попытке составить представление о сути их разговора картина получилась бы неполной, и неполнота граничила бы с грубым искажением смысла.

Одно из созданий – его можно было отличить по двум щетинистыми шипам, которые росли у него на голове, образуя две параллельных касательных – повернулось к другому и сказало:

– А я все равно хочу С Золотой Рыбы.

Именно это и имелось в виду.

– Гирд, эта звезда немногим меньше[87]. К тому же до нее куда проще добраться, – второе существо сделало паузу и что-то поправило на панели управления. – Расчет-представление обратного скачка потребует от меня полной концентрации, и тебе придется отменить значение относительной скорости для конвертера, который мы хотели сбросить.

– Нечего указывать, Арн, – ответило первое.

Ощущение враждебности, от которой недалеко до физического насилия, заполнило крошечную каюту. Существо по имени Гирд пригнулось, выражая готовность подчиняться.

– Вот так-то лучше, – Арн расслабился. – Только вообрази, как эти личинки будут жариться на огне, который мы раздуем.

* * *

Лал нарушил невыносимое молчание.

– Как далеко этот объект?

– В двенадцати миллиардах километров от нас, Могучий. В течение ближайших десяти часов мы не сможем обнаружить его электромагнетическими методами.

– Сколько времени нужно, чтобы рассчитать скачок в точку его местонахождения?

Адъютант быстро произвел какие-то подсчеты.

– Если использовать все ресурсы, включая тактические компьютеры – около десяти минут.

– Очень хорошо, бросьте все, что у нас есть, на решение этой задачи. Мы отправляем в скачок один из наших линкоров.

– Слушаюсь, Могучий.

– Но, Могучий… Как насчет мягколицых? Если тактические компьютеры не смогут обеспечивать хотя бы минимальный уровень оборонительных мер, эти твари растерзают наш флот.

Лал почти не колебался.

– Определенные потери неизбежны, и с этим приходится смириться. Если мы не сможем остановить ту… вещь… около солнца, мы все в любом случае будем мертвы, а империя Дорвик рухнет меньше чем за десять столетий… – он заметил, что адъютант все еще пребывает в напряженном ожидании, повернулся к изображению и взвизгнул: – Шевелись!

Адъютант судорожно поклонился, и изображение исчезло. Принц изо всех сил пытался вновь обрести контроль над своим голосом.

– Генерал, выведите экипаж с одного из ваших линкоров. Мы аннигилируем его полную массу в непосредственной близости от врага.

Последнее слово он произнес с особым выражением. Мягколицые были просто «противником».

– Слушаюсь, Могучий.

– Десять минут. – Харл кивнул и начал отдавать приказы по своему личному каналу связи. В присутствии члена императорской семьи его звание ничего не значило. Он становился просто мальчиком на побегушках.

Лал уже сказал свое слово. Теперь оставалось лишь пережить маленькую вечность, прежде чем осужденные будут казнены. Он знал, что где-то громадный компьютер планомерно и безжалостно отсчитывает секунды вычислений, которые необходимы для самого короткого скачка. Где-то в другом месте десять тысяч бойцов пытались покинуть свой линкор до срока, который он установил. И где-то еще, на расстоянии в двенадцать миллиардов километров, находился объект, который необходимо уничтожить, иначе галактика погибнет.

Блестящая красная звезда появилась над самым «горизонтом», осветив сады. Точка расширялась, становясь по мере роста все бледнее – безумное багровое око чудовища А. Почти одновременно вспыхнули три близко расположенных алых «звезды», всего в двух градусах от первой. Лал узнал характерный цвет термоядерного взрыва. Мягколицые, должно быть, обнаружили, что защитные системы Дорвик больше не реагируют на происходящее. Без своих тактических компьютеров Дорвик становились подобны милвакам, которые покорно ждали нападения, присев на корточки и обхватив колени передними конечностями. Скорее всего, бомбы взорвались не ближе чем в сотне тысяч километров, но противник приближался.

– Неприятельские ракеты в пятидесяти тысячах километров и ближе, – произнес бестелесный голос.

Лал напрягся. Хоть бы какой-то намек на присутствие врага… Он заметил серебристый полумесяц – это был еще один линкор Дорвик, на расстоянии около двухсот километров, – но и только. Принц и Генерал сидели в садах императорского флаг-линкора и считали секунды.

Ослепительно белая вспышка озарила сады. Лал в ужасе огляделся. Линкор, который он заметил прежде, выпустил ракеты и теперь медленно двигался, пересекая небо. Огонь, вырывающийся из сопел его реактивных двигателей, был ярким.

– Ничего не получится, – прошептал Харл.

Однако, неизвестно каким образом, у них получилось так или иначе это было сделано. Тупая баллистическая ракета приняла один из линкоров за цель, которая появилась неожиданно, но очень кстати. Кристально чистые выпуклые стены над садами затуманились: это сработали экранирующие системы флагмана. Когда стены вновь стали прозрачными, линкор уже исчез. Десять тысяч бойцов, пилотов, техников и годовой валовый продукт целого континента меньше чем за миллисекунду превратились в ничто. Генерал э'Крафт заскрежетал зубами, пытаясь справиться с чувствами. Потери на войне ожидались, но сидеть и беспомощно ждать, пока противник, чье оружие уступает твоему, уничтожит тебя… Такого не могло привидеться и в страшном сне. Генерал быстро огляделся, словно прислушиваясь к какому-то внутреннему голосу.

– Могучий, экипаж «Возмездия» уничтожил «Мегу Алькры».

Еще несколько красных точек появились в зените, но Лал не стал обращать на них внимание. Если бы корабли оставались вместе чуть дольше…

Адъютант появился снова.

– Расчеты завершены, Могучий. Только скажите, какой лин…

– «Возмездие». Как только скачок будет сделан и вы убедитесь, что враг поблизости, аннигилируйте всю массу линкора.

Казалось, нетерпение Лала передалось адъютанту, и тот исчез, даже не поклонившись.

Харл что-то передал по частной линии связи, и в воздухе появилось плоское изображение.

– Камера находится на борту «Возмездия», – пояснил он. – Передача осуществляется средствами гравитации, так что мы сможем наблюдать за происходящим до самого момента взрыва.

На экране появился Водоворот с планетой мягколицых, словно лежащей на одном из его «рукавов». Внезапно голубая планета исчезла. Потрясенный, Лал посмотрел в небо: планета никуда не делась. Через миг он со стыдом сообразил, что «Возмездие» просто сделало скачок. Ориентация линкора в пространстве сохранилась, поэтому звезды выглядели по-прежнему.

Затем камера развернулась, и созвездия соскользнули вбок. Она рыскала в поисках цели… и нашла. В центре экрана Лал видел крошечную белую точку, которая медленно пересекала россыпь звезд. Враг. Не ближе чем в десяти тысячах километров.

Взрыв «Возмездия» на таком расстоянии будет весьма эффективным – правда, скачок можно было выполнить и поаккуратнее.

Очевидно, та же самая мысль посетила и э'Крафта.

– Навигатор, на каком расстоянии от цели находится «Возмездие»?

– Десять километров, Генерал. Длина вражеского судна меньше девяти метров.

Меньше девяти метров. Самый маленький межзвездный челнок, когда-либо созданный Дорвик, был больше километра в поперечнике. Возможности врага превосходили все, что Лал мог вообразить.

Если только существовал способ захватить вражеское судно, изучать его секреты… И может быть – что гораздо важнее – узнать, каким образом это чудовище собиралось уничтожить солнце.

– Взорвать «Возмездие».

И экран стал серым.

– Вся масса линкора преобразована в энергию, Могучий, – сообщил э'Крафт.

Лал тупо смотрел в пространство. Какая скука. В одну секунду они произвели больше энергии, чем средняя звезда класса G за час. И все это выглядело как исчезновение изображения с экрана или движение крошечной стрелки на детекторе гравитационных волн. Свету потребуется десять часов, чтобы пройти расстояние от эпицентра взрыва до того места, где они находятся. Но и тогда все строения на голубой планете будут в огне.

Как близко они были к тому… чтобы прошло несколько секунд, и враг осуществил свой отвратительный план, обрекая на гибель расу Дорвик. Но секунды решили все, все спасли.

Он повернулся к э'Крафту и увидел, что во взгляде Генерала отражается облегчение.

– Генерал, я…

Появление адъютанта помешало ему договорить.

– Могучий, после взрыва были зарегистрированы гравитационные возмущения…

– После?!

– Да, Могучий. Непонятно каким образом, но злоумышленник пережил взрыв.

– Это невозможно! – завопил Лал, только что прозрев ужасную истину. Ничто из созданного людьми[88] не могло выстоять против расширяющегося огненного шара, в который превратилось «Возмездие». С чем же они столкнулись!

Игра проиграна. Глаза Принца, казалось, были устремлены на императорские сады, но перед его мысленным взором вставала волна пламени, которая медленно, очень медленно катится от погибшей звезды. Энергия такого взрыва распылит планеты в радиусе ста парсеков. Медленно – потому что скорость света не бесконечна, – но верно смертоносная волна будет ползти через Галактику. Его раса узнает о взрыве и отступит перед раздувающейся сферой забвения, но рано или поздно никого из них не останется. Все планеты станут безжизненными, и его расе придется…

* * *

– Смотри! Личинки догадались, что мы хотим с ними сделать. До чего же мерзко тряхнуло! Что скажешь, Гирд?

– Личинки попробовали сделать так, чтобы мы их не поджарили. Но им уже ничто не поможет, – существо замолчало, преисполненное восторга. – Мы будем смотреть, как огонь охватывает гнездо за гнездом! Десять тысяч лет мы будем смотреть, как они горят!

Другое с воодушевлением согласилось, его прежний гнев был почти забыт. Ни одно из них не заметило легкие колебания воздуха позади.

Потом возникли возмущения в глубоком инфракрасном диапазоне и на сверхвысоких частотах… Изменение индексов преломления захватило видимый диапазон, ультрафиолет, гамму… Однако Гирд и Арн были слишком охвачены восторгом, чтобы это заметить.

– Конвертер выскочит, когда мы уйдем в прыжок, Арн. Что тебя держит?

– Навигатор, конечно. Мы же прыгнем в другую галактику. Дай мне еще несколько секунд.

– Идиот.

Свечение обрело очертания. Существо по имени Гирд обернулось и увидело, что материализовалось у них за спиной.

– Мама!

При всем своем физическом совершенстве она очень напоминала своих далеких предков, которые научились добывать огонь в Африке и – спустя несколько жалких тысячелетий – развлекались с расщеплением ядра в лабораториях Чикаго. На ее лице была тревога, как у любого родителя, который опять обнаружил, что его дети не просто невоспитанны – что они настоящие чудовища. Понятно, что если ваши дети – маленькие божки, но при этом творят черт знает что… Она пристально посмотрела на свою дочь, Гирд, и негромко произнесла:

– Что вы здесь делаете?

– Мы заблудились, – пробормотал Арн.

Женщина покачала головой.

– Арн, я подобрала конвертер в том месте, где Гирд его бросила. Так что врать бесполезно. Равно как и придумывать оправдания. Миллион разных рас – и каждая может стать такой, как мы! И все они были бы уничтожены, если бы ваша затея удалась.

Гирд нервно потянула одну из своих косичек.

– Но они просто сидят в своих гнездах и гадят. Им бы даже больно не было. А получилось бы так весело…

– Весело?!

Гирд заревела.

– А теперь марш домой! – женщина нахмурилась и на миг словно ушла в себя. – Так, подсчеты выполнены. Машина готова к скачку. Я буду следовать прямо за вами.

Арн и Гирд притихли. Они были слишком потрясены. Потом Арн поправил что-то на пульте управления, и их судно исчезло, оставив женщину задумчиво стоять в пространстве.

* * *

Лал уловил только окончание фразы.

– … покинуть галактику.

– Проклятье! – Харл чихнул. – Почему вы не сказали это сразу?

– Не имеет значения, Генерал, – Принц Лал повернулся к адъютанту. – Повторите еще раз.

– Могучий, наши приборы показывают, что злоумышленник ушел в прыжок, не совершив никаких попыток аннигилировать солнце.

Вселенная спасена.

Молчание, наконец, было прервано Генералом э'Крафтом.

– Разрешите возобновить тактическую операцию, Могучий?

Лал смотрел сквозь него. Какое-то мгновение он не чувствовал ничего, кроме красоты роскошных садов и спасенных звезд.

Но это может повториться снова.

Враг может подкрасться к любой крупной звезде и превратить ее в бомбу.

– Я разрешаю вам отступить, Генерал. И обсудить с мягколицыми условия мира, – он заскрежетал клыками. Сейчас он отказывался от мечты своей расы ради того, что не могло привидеться и в страшном сне. – Мы можем разнести весть о том, что случилось сегодня, по всей Галактике куда быстрее, чем когда вернемся домой. И нам понадобится любая помощь, какую только возможно получить.

Но с немым отчаянием Лал уже признавал: развитых рас слишком мало, чтобы защитить каждую достаточно крупную звезду.

– Все живое должно объединиться против них, – и он погрозил небу когтем.

* * *

Женщина задержалась лишь на миг. Водоворот – который некоторые называют «Млечный путь» – казался настоящим водоворотом, она стояла в нем по щиколотку, и легкие брызги искрились вокруг. Она пристально смотрела на Солнце и видела линкоры Дорвик, которые находились на расстоянии двенадцати миллиардов километров. Возможно, в этом действительно был определенный прок. По крайней мере, она на это надеялась. Она очень хотела надеяться, что на самом деле они хорошие дети… все они.

* * *

Главную «фишку» для этого рассказа придумал мой старый друг Кен Уинтерс. В настоящее время (в 2001 году) возможность стихийного бедствия, которое способно вызвать разрушения в радиусе тысяч световых лет, воспринимается вполне спокойно. Кен изложил мне свою идею где-то в 1960 году… а может быть, и раньше, когда мы учились в начальной школе.

Ярмарка науки[89]

«Ярмарка Науки» – один из самых коротких рассказов, которые мне когда-либо довелось написать. Это просто маленькая история с приятным колоритом, построенная на одной идее. То, что вы видите на этих страницах – почти один в один первоначальная версия, которую я предложил Даймону Найту (для его серии «Orbit»). Даймон возвратил мне рукопись со следующими пожеланиями: придумать какой-нибудь оригинальный фон, а потом буквально несколькими штрихами свести сюжет к развязке. И как прикажете увязать одно с другим?

Мне был брошен вызов. Решение состояло в том, чтобы отказаться от привычного взгляда на эти вещи и посмотреть чуть-чуть вперед (думаю, именно эта мысль хорошо слышна в финале). Даймон купил новую версию. Ее вы здесь и видите.

* * *

Мои апартаменты находятся под стеной волнолома, которая защищает город во время приливов. Я знаю, этот район Ньютона пользуется сомнительной славой – попросту говоря, здесь опасно. Как-то раз, три прилива назад, я угодил здесь в настоящую ловушку: тогда случилось весьма мощное землетрясение, стена треснула, и… представьте себе, что прямо к вашей входной двери доставили несколько тонн щебня. С другой стороны, когда ваш офис находится в подобном месте, у предполагаемых клиентов как-то само собой возникает безумное ощущение, что они связались с представителем преступного мира. Когда же они видят, насколько роскошны мои апартаменты, то понимают, что я фигура не только весьма зловещая, но и весьма успешная.

Когда эта девочка постучала в мою дверь, я глубоко спал на топчане позади стола. Учитывая то, в какую сумму мне обходятся эти комнаты, я просто не могу позволить себе спать где-нибудь еще. Я встряхнулся и направился к двери, ругая себя последними словами. Надо же было позволить своему регистратору уволиться три прилива назад! Думаю, не стоит объяснять, почему во время Ярмарки Науки спрос на промышленный шпионаж резко сокращается. Даже корпорация городских полицейских может позволить себе спать спокойно. Посему я и представить себе не мог, кем окажется мой посетитель.

Я открыл дверь.

Видение из видений! Большие, мягкие глаза смотрели на меня, ниже располагался дерзко вздернутый носик и полные влажные губки. Ее атласная кожа пылала глубоким, ровным инфракрасным, позволяя любоваться упругими, точно налитыми… как бы это выразиться… округлостями. О да, здесь было на что посмотреть – тем более что вся ее одежда состояла из пары коротких гетр.

Она была юной и взвинченной.

– Вы Леандру Нгиарксис бво-Нгиарксис?

Я улыбнулся.

– Для всего мира – да. Но вы можете называть меня Ндраска.

– Почему у вас тут так темно? – осведомилась она, шагнув через порог.

Не стоит объяснять ей, что она застала мастера промышленного шпионажа спящим. Вместо этого я чуть склонил голову и одарил ее выразительным взглядом.

– Дева, жара вашей кожи для меня более чем достаточно.

Ее плечи и все, что выше, вспыхнули ярким инфракрасным.

– Послушайте, Нгиарксис, – она пыталась говорить жестко. – Мне не доставляет удовольствия иметь дело с людьми вашего сорта. Сделайте одолжение, не усугубляйте ситуацию своими пошлыми намеками.

– Как скажете, сударыня.

Я включил светильники и сел по другую сторону стола.

– Итак… чем могу служить?

Она изящно опустилась на топчан, предназначенный для посетителей.

– Меня зовут Йелен Драгнор бво-Комитет Ярмарки, – она продемонстрировала подобающего вида жетон.

– Хм… Вы имеете какое-нибудь отношение к главному ученому Дома Граунов?

Она кивнула.

– Беолинг Драгнор бво-Граун – мой отец.

– Воистину, это честь для меня. Как я понимаю, он читает популярную лекцию на Ярмарке во время следующего прилива. Должно быть, это повод гордиться…

Она упала на колени, хрупкая маска утонченной искушенности лопнула.

– Я очень горжусь… очень… И м-м-мне страшно. Мы… то есть Комитет Ярмарки… мы знаем, что принцы Грауна хотят… убить моего отца… чтобы… н-не позволить ему выступить на Ярмарке.

Сомнительно… правда, я попытался этого не показать. Никогда не слышал, чтобы целое государственное образование, невзирая на угрозу роспуска, пыталось устранить одного-единственного ученого.

– Может быть, ваш отец что-то знает, и это так настолько беспокоит Дом Граунов?

– Я не знаю. Н-н-не знаю. Отец не стал говорить Комитету. Конечно, так и полагается, потому что результаты его изысканий остаются собственностью Граунов до самого открытия Ярмарки. Но он даже не намекнул! Принцы уже пытались убить его. И нам пришлось найти кого-то, кто его защитит.

– И тогда вы пришли ко мне.

– Д-да. Комитету Ярмарки известна ваша репутация. Они готовы щедро заплатить вам – до двухсот пятидесяти шести акров превосходных пахотных земель. Все, все, что от вас требуется – это охранять отца до следующего прилива. После того, как он сделает доклад, Комитет может его защитить… Вы согласны?

Комитету Ярмарки, должно быть, очень хорошо известна моя репутация – учитывая, что они прислали ко мне эту деву во цвете лет. Я перегнулся через стол и мягко смахнул слезинку с ее шейки.

– Не волнуйтесь, Ленска, я сделаю все, что смогу. В самом деле, это не так уж сложно – перехитрить принцев Грауна.

По правде сказать, я до сих пор сомневался, что они решатся на такую глупость, как убийство ученого накануне Ярмарки.

Моя посетительница тут же воспрянула духом и посвятила меня во все частности, которые могли бы мне пригодиться. К тому моменту, как с этим было покончено, она уже почти сияла. Она встретилась с крупным шпионом, мерзким типом – и нашла, что тот, конечно, крупный, но не такой уж и мерзкий.

Потом, на вершине пандуса, она обернулась и посмотрела на меня сверху вниз. Ее лицо казалось бледным инфракрасным пятном на фоне неба. Я обещал появиться в апартаментах ее отца в течение получаса.

Она качнула попкой и исчезла.

* * *

Мне довелось жить в разных городах – вернее, во многих. Но Ньютон-у-моря навсегда останется моим любимым. Я знаю, есть за что полюбить Бенобль и Ис-Хафн: это города древние, богатые, и земля под ними столь неколебима, что здания достигают шести, семи и даже восьми этажей. Но в Бенобле они буквально до половины завалены снегом – а именно до окон четвертого этажа. И еще там холодно. Если бы не уличные фонари, в городе царила бы непроглядная тьма. В Ис-Хафне много славных заведений, но ехать два часа на санях от нынешней ледовой гавани до старого города… Лично я предпочитаю жить там, где можно держать свои конечности в тепле.

И в Ньютоне с этим проблем не возникает. На севере, прямо за городом, гора Крепыш исторгает в море сияющий поток багровой раскаленной лавы шириной в шестьдесят четыре фута. Во время высокого прилива вода встречается с раскаленными скалами у самой стены Северного моря, и паровая завеса опускается на город, заливая все инфракрасным сиянием. Дальше по берегу, к югу от потока лавы, вода становится восхитительно теплой, а пляжи покрыты мелким гладким песком.

Но в настоящий момент ничего подобного не наблюдалось.

Был низкий прилив, и лава встречалась с морем в нескольких милях от города. Возможно, то облачко пара, которое висело сейчас у меня над левым плечом, было порождено этой встречей, но его сияние было слишком слабым. Если бы не уличные фонари, единственным источником света были бы ярко-красные осколки полузашторенных окон и глубоко-инфракрасное зарево, окружающее случайных прохожих. Прячась за стволом глубокорня – местного декоративного деревца, – я обозревал окрестности. Это был фешенебельный городской квартал, расположенный недалеко от Территории Выставки. Горели электрические уличные фонари, и жилые дома, которые выстроились по обеим сторонам улицы, отбрасывали во все стороны длинные тени. Некоторые из зданий были в три и даже четыре этажа высотой и напоминали пирамиды – площадь верхнего этажа составляла не больше четверти от площади первого. Лозы с шелковистыми лепестками, увивающие их резные стены, мерцали темным глянцем, от пыльцы воздух становился тяжелым и сладким.

Если не считать далекого шипения лавы, превращающей воду в пар, было тихо. Вечеринка в доме напротив закончилась больше часа назад, и гости уже разбрелись. Вот уже почти восемь минут мимо моего тайного укрытия никто не проходил. Вот что мне еще нравится в Ньютоне: во время низкого прилива, когда темнее всего, граждане обычно просто спят. Это сильно облегчает жизнь таким, как я.

Я оторвал зад от того места, на котором сидел, и попытался размять сведенные судорогой ноги. Даже здесь, в Ньютоне, слежка – занятие скучное и не сопряженное с комфортом. Четыре часа такой работы – и даже «карманный фонарик», он же портативная ракетница, и автоматический пистолет понемногу становятся неподъемными. Как обычно, я был в нательной маске, которая скрывает все, кроме глаз и носа. Страшно тяжелая штука, к тому же в ней жарко, зато стоит ее надеть – и вы почти невидимы, потому что она не пропускает тепло вашего тела.

В течение некоторого времени я просматривал улицу по всей ее длине. Никакого движения. И окно на четвертом этаже, окно в квартире Беолинга Драгнора, все еще оставалось темным. Все это просто ложная тревога, жаловался я самому себе. Комитет Ярмарки Науки пошел на поводу старика ученого, у которого на почве маразма обострилась паранойя. Меня уже нанимали, чтобы выведать кое-что у принцев Грауна, и я знал, что они были грубыми животными, но в этом грубом зверстве нет ничего иррационального или саморазрушительного.

Ярмарка Науки проводится раз в поколение[91]. От Ярмарки до Ярмарки исследователь дома Граунов фактически является его собственностью, и результаты его изысканий строго засекречены – разумеется, мера секретности зависит от возможностей контрразведки Граунов. Кто из принцев станет рисковать столь выгодным раскладом только ради того, чтобы помешать ученому старцу выступить на Ярмарке?

Как раз в этот момент уличные фонари начали тускнеть, медленно остывая и становясь почти невидимыми.

Этого было более чем достаточно, чтобы пролить свет на кое-какие факты.

Погасли даже огни в квартирах. Должно быть, бво-Грауны отключили местную силовую подстанцию.

В Ньютоне есть поговорка: «темный, как небо в низкий прилив». Поверьте, мало о чем можно так сказать. И теперь, когда фонари больше не горели, все вокруг стало темным, как небо. Я даже не мог разглядеть пистолет, который держал в руке. Оставалось только стоять тихо и держать ухо востро. Если операция организована должным образом, бво-Грауны должны вот-вот появиться.

И я действительно кое-что слышал. Слабый скрип, который доносился со стороны квартиры Драгнора. Впрочем, кто его знает… Даже при низком приливе шипение кипящей воды остается достаточно громким, чтобы звуки становились нечеткими.

Я взглянул на небо. Ничего. Во имя Ги[92], что происходит? Единственное, что может двигаться в воздухе столь бесшумно – это воздушный шар. Но пламя горелки настолько яркое, что смотреть невозможно. Допустим, вы нашли способ его экранировать. Но сам аэростат все равно будет полыхать инфракрасным, и с этим ничего не поделать. Нет, кое-что сделать можно… но тогда конструкция станет настолько тяжелой, что не сможет летать. Однако я не замечал даже слабого мерцания.

Я потянул спину и вытащил свой «факел». Это последнее, чем я воспользуюсь – потому что после того, как это произойдет, я превращусь в легкую мишень.

Прошло несколько минут. Теперь скрип слышался отчетливо, а к нему примешивался звук, с которым двигается нечто живое. Если бво-Граун решили выдать убийство Драгнора за несчастный случай, они должны действовать быстро… а я – еще быстрее, иначе не остановлю их. Во имя Ги! Значит, все-таки придется воспользоваться «факелом».

И тут, как и много раз в прошлом, меня посетила фамильная удача Нгиарксисов. На миг небеса разверзлись, и над Ньютоном засияли звезды! Если вы родом из Бенобля, подобное зрелище, скорее всего, не покажется вам необычным. Но здесь, на побережье, такое счастье выпадает лишь изредка, когда море начинает отступать. Тогда, случается, разъяснивает.

Должно быть, их было шестьдесят четыре или около того: жесткие, неумолимые огненные точки, горящие инфракрасным, красным и оранжевым. Даже во время прилива небо над Ньютоном редко бывает таким ярким, каким стало в то мгновение.

Да, убийцы воспользовались воздушным шаром. Его залитая звездным светом громада плыла на высоте двухсот пятидесяти шести футов над улицей. Под ним, на стропах, покачивались трое. Они висели меньше чем в шестидесяти четырех футах от мостовой и приближались к окну Драгнора. Нужно иметь немалую смелость, чтобы на такое отважиться.

Целясь в просвет между ветвей, я выстрелил в воздушный шар… честно говоря, я почти не целился. Думаю, по натуре своей я очень мягкосердечный человек. Все-таки падать с шестидесяти четырех футов не слишком приятно.

Но я напрасно беспокоился. Бво-Грауны, оправившись от первого удивления – повторяю, нечасто увидишь звезды над Ньютоном, – начали буквально поливать огнем мое несчастное деревце. Когда их миниракеты взорвались, щепки брызнули во все стороны. Да, у этой троицы были достаточно веские основания жаждать мести.

Все, хватит милосердия.

Теперь я целился точно в шар. Но высота была все еще слишком велика, и моя ракета прошла, по крайней мере, в восьми футах от цели. Однако… если вы решили наполнить свой воздушный шар водородом, будьте готовы за это заплатить. Основание аэростата вспыхнуло, едва моя ракета пронеслась мимо. Секунду спустя шар охватило пламя, и он с оглушительным грохотом взорвался.

У двоих стропы лопнули сразу, и убийцы упали на мостовую. Плюх. Третий делал отчаянные попытки спуститься по веревке. Ему это почти удалось, но когда до земли оставалось каких-то шестнадцать футов, стропы перегорели.

Когда я покинул укрытие – вернее, то, что от него осталось – горящие клочья все еще падали с неба. Я ненадолго остановился над телом убийцы, который упал с шестнадцати футов. Да, несомненно, один из бво-Граунов. Его маска-комбинезон не позволяла увидеть знаки отличия, но покрой одежды был мне знаком.

И все-таки: чем этот Драгнор так насолил Дому Граунов?..

* * *

Земли Ярмарки находятся на западной окраине Ньютона, на чуть наклонной террасе, обращенной к морю. Пятнадцать из шестнадцати приливных циклов эти земли никак не используются – разве что для разовых коммерческих шоу или гастролей бродячих театров, которые ради этого заключают контракт с городом. Но раз в поколение на террасе, а иногда и по соседству, вырастают палатки. На перекрестке, к западу от территории, загорается костер, и при его свете палатки начинают сиять всеми цветами, которые вы только можете вообразить – независимо от времени прилива. Так открывается Ярмарка Науки. В одном палатке вы можете познакомиться с последними усовершенствованиями устройства паровых турбин, а в соседней – узнать о новейших методах подиатрии[93] или услышать лекцию о реакциях антител[94]. Разнообразие почти бесконечно.

Возле главной лекционной палатки собралось столько народу, что я не поверил своим глазам. Все пытались пробиться внутрь, и мне пришлось приложить все силы, чтобы добраться до входа. Там очень кстати пришелся жетон, который мне в свое время дали. После небольшого обыска меня пропустили.

Внутри люди буквально сидели друг у друга на головах. Я знал, что популярные лекции Ярмарки действительно пользуются большой популярностью, но это было что-то невероятное. Даже имя Беолинга Драгнора не смогло бы собрать такую толпу. Очевидно, жители Ньютона знали, что ученый поведает нечто захватывающее… но что это может быть? Телеграф без проводов? Или метод предсказания землетрясений? Драгнор никогда не был узким специалистом, так что предположить трудно. Вдвойне труднее для тех, кто знал о попытках Граунов заставить его замолчать.

Я снова воспользовался жетоном, чтобы достигнуть ряда специально зарезервированных топчанов в первом ряду. О, Йелен Драгнор уже тут. Я протиснулся к ней и приобнял ее одной рукой за плечи.

– Сюрприз, дорогая Ленска! Невзирая на все трудности, подвергаясь безумному риску, я доставил вашего отца Подкомиссии Докладчиков живым и невредимым.

Она восхищенно повела спинкой, затем кое-что вспомнила. Конечно. Она – дочь исследователя, а я – просто бедный горожанин.

– Мы весьма признательны, господин Леандру.

Впрочем, ее глазки сказали гораздо больше.

Я окинул беглым взглядом ряд топчанов. Павильон был ярко освещен, и одежды уважаемых гостей специальной секции мерцали и переливались всеми восемью цветами видимого спектра. В конце ряда сидели три официальных представителя Дома Граунов. Их плиссированные штаны и накидки с капюшонами были украшены шахматной клеткой, ярко-оранжевой со средне-инфракрасным – цветами Граунов. В середине сидел не кто иной как Торк Граун бво-Граун, который считался главой Дома Граунов. Впрочем, сейчас этот человек больше походил на кредитора, от которого ускользнул должник. Взгляд его блеклых глаз скользил по рядам, время от времени останавливаясь на моей скромной персоне. Это было предупреждение, без которого я вполне мог обойтись.

Сцена была пуста, если не считать маленькой консоли, установленной сбоку. Это усиливало ощущение таинственности. Какая наука без всевозможных приборов, аппаратов и тому подобного? Но размышлять об этом у меня уже не было времени. Послышался звук, оповещающий о начале лекции, и докладчик вышел на сцену.

Беолинг Драгнор был стар. Волосы у него почти выпали, а пятнистая кожа указывала на проблемы с кровоснабжением. Ученый вышел в центр сцены, повернулся и посмотрел на нас сверху вниз. В течение бесконечно долгих секунд самым громким звуком был шум моря в трех милях отсюда.

– Доброго прилива, – голос был высоким и надтреснутым, но не слабым, и почти не дрожал. – Сейчас я ношу имя Беолинг Драгнор бво-Комитет Ярмарки. Перед этой Ярмаркой я служил Дому Граунов в Бенобле.

Он натянуто поклонился принцам Граунов, сидящим в первом ряду почти у его ног.

– Бенобль – замечательный город. По крайней мере, в одном отношении: небо там бывает ясным чаще, чем в любом другом известном мне городе. В среднем, звезды можно наблюдать в течение одного часа из шестидесяти четырех, а иногда и дольше. Я наблюдал и изучал их больше поколения.

Вздох разочарования прокатился по аудитории. Если не считать открытия Луны и ее связи с приливами, астрономия всегда считалась наукой бесполезной. Однако Драгнор продолжал.

– О звездах нам известно очень немного, – он говорил спокойно и неторопливо. – Много поколений назад Ксломенес Онасиу предположил, что звезды – это миры, подобные нашему, но намного более горячие, поскольку вся их поверхность покрыта раскаленной магмой. Даже сейчас это лучшая теория, которой мы располагаем, хотя современная физика все еще не может подтвердить или опровергнуть справедливость некоторых ее предположений. Поколениями люди в Бенобле изучали звезды. Я использовал их наблюдения, когда устанавливал лампы, которые освещают этот павильон. Если Вы сидите в центре павильона, то взаиморасположение и яркость этих ламп позволит вам увидеть, как выглядели шестнадцать самых ярких звезд в пятом октанте неба шестьдесят четыре поколения назад.

Драгнор кивнул технику, который сидел перед консолью сбоку сцены.

– Звезды, вероятно – самые стабильные объекты в нашей вселенной. Сейчас с помощью несложной регулировки реостата я покажу, как те же звезды выглядели тридцать два поколения назад.

Техник поиграл рычажками, и одна из ламп засияла в несколько раз ярче. Я оглянулся через плечо. Остальные «звезды» изображались обычными инфракрасными лампами, а эта… похоже, это электродуговая лампа, причем сейчас ее мощность на минимуме.

– И наконец… таким мы видим небо в наши дни.

Звезда стала еще ярче, хотя некоторые по-прежнему превосходили ее. Это произвело должное впечатление, однако бормотание у меня за спиной стало громче. Публика была расстроена.

Старик Драгнор казался невозмутимым. В конце концов, он знал, к чему все идет.

– Вы заметили, что светимость одной из звезд увеличивается. В технической части лекции, которая будет чуть позже, я представлю доказательства тому, что это не свойственно данной звезде, но вызвано исключительно ее движением.

Когда Драгнор заговорил снова, мне поначалу показалось, что он уж слишком удалился от темы.

– Бенобль связан с остальным миром санной паровой дорогой. Когда не слишком холодно, я люблю зайти на вокзал и наблюдать, как прибывают санные поезда. Сначала все, что вы можете видеть – это крошечная фара, пылающая где-то вдали. Понемногу свет становится все ярче и ярче, но не смещается ни вправо, ни влево, ни вниз. И лишь в последний момент, когда его сила достигает пика, поезд сворачивает на запасной путь и направляется дальше, в центр города. Еще пятнадцать периодов назад движение Прибывающей Звезды, о которой мы говорим, было столь незначительным, что измерить его не представлялось возможным. Но вскоре после предыдущей Ярмарки мне это удалось. Оно по-прежнему едва заметно: меньше минуты угловой дуги за все время, в течение которого я ее наблюдаю. Но этого более чем достаточно, чтобы предсказать ее будущее положение.

Ропот вокруг нас становился все более громким, все более беспокойным. Торк Граун нервно стискивал руки, не сводя глаз с Драгнора. Ученый продолжал.

– Подробности моих вычислений я оставляю для технической лекции. Сейчас же ограничусь тем, что покажу вам, каким станет наше небо спустя несколько поколений.

Техник Ярмарки, должно быть, включил дуговую лампу на полную мощность. Я зажмурился, но ослепительный свет проникал даже сквозь веки. Казалось, что каждый дюйм кожи, не прикрытой тканью, содран до мяса. А голос старого Драгнора звучал все так же ровно и спокойно.

– Ближе всего Прибывающая Звезда подойдет к Ги через восемь поколений, считая с настоящего времени. Тогда она засияет во много раз ярче, чем я только что показал. Это будет продолжаться на протяжении двухсот пятидесяти шести приливов, а затем она начнет понемногу гаснуть, удаляясь от нашей планеты.

Свет дуговой лампы понемногу ослабевал, пока не стал просто ярким светом лампы. Я открыл глаза и огляделся. Ленска Драгнор прижалась ко мне, спрятав лицо в ладонях. Аудитория притихла, словно завороженная. Торк Граун в дальнем конце нашего ряда выглядел так, словно собирался вскочить и броситься на сцену.

– Итак, господа, знаете ли вы, что сулит это сближение нашему миру? Я не знаю. Наше невежество огромно. Наши приборы грубы. По самым приблизительным моим оценкам, Прибывающая Звезда может выпарить наши океаны. Даже если я ошибаюсь, наши ледники растают, и мы утонем. Наша единственная надежда на выживание – на некоторую вероятность выживания – развитие науки и технологии. Только так мы сможем встретить вызов. Чтобы достичь этого, мы должны отменить все пункты права собственности на изобретения и открытия. Мы должны объявить Ярмарку Науки постоянно действующей!

Оглушительная тишина продолжалась только миг. Потом началось светопреставление. Дворяне и председатели корпораций вскакивали со своих мест и кричали. Трудно упрекнуть их. Больше половины своих средств они вкладывали в научные исследования, и теперь кто-то предлагает им отдать плоды своих усилий другим. Кстати, а я? Если предложение Драгнора будет принято, разве на мне это не отразится? Если все исследования станут достоянием общественности, какой смысл в промышленном шпионаже?

Я усадил Ленску обратно на топчан. Торк Граун бво-Граун влез на сцену и оттолкнул Драгнора. Если бы старик не обезопасил себя, раскрыв свою тайну, он бы на этом не остановился. Принц Граун носился по краю сцены и что-то вопил во все горло. Но я не мог разобрать ни слова.

Позади нас горожане и ученые пихались и толкались, некоторые сбивались группами и пытались пробиться к сцене. Для них открытие Драгнора было куда важнее, чем режим работы и Ярмарки. Они выкрикивали вопросы, предположения, заглушая друг друга.

Однако я сомневаюсь, что хоть один из них догадался: дело было не столько в самой Прибывающей Звезде… сколько в том, что находилось рядом с ней.

* * *

На создание «Ярмарки Науки» меня вдохновил один удивительный факт. Оказывается, статистическое масс-частотное распределение в Галактике таково, что малые объекты встречаются гораздо чаще крупных. Однако когда объекты слишком малы, мы зачастую просто не можем их обнаружить. Как можно пропустить газовый гигант или блуждающую галактику? А как насчет каменных планет размером с Землю? А «шаровые скопления» астероидов? В настоящее время (в 2001 году), мы знаем: такая вещь, как блуждающие газовые гиганты, реально существует, хотя относительно их возникновения есть различные теории. Насколько мне известно, ни одна из современных теорий не рассматривает «мелкие камушки», которые свободно блуждают по вселенной – за исключением тех, что были «выброшены» из своих систем. Однако сама идея существования планетной системы без солнца или планетной системы у коричневого карлика представляется весьма любопытной.

Спасибо, Дэймон. Благодаря тебе «Ярмарка Науки» удалась настолько, что ее не стыдно показать миру!

Драгоценность[95]

Бытует мнение (к счастью, оно не всегда соответствует истине), что авторы описывают в своих рассказах события собственной жизни. Таким образом, личные невзгоды как бы оборачиваются удачей для писателя. Эта ситуация очень красиво обыграна у Джорджа Р. Р. Мартина в «Портретах его детей». Я убежден, что эта повесть получила «Небьюлу», но не «Хьюго», потому что авторы, учредившие «Небьюлу», ощущали некое сходство с главным героем истории[98]

В моем случае, воспоминания детства – грустные, о неудачно проведенных каникулах, и счастливые, о каникулах в Новой Зеландии много лет спустя – случайным образом соединились в том «черном ящике», где рождаются все мои идеи. В результате получилась история с бесконечным количеством поворотов – безусловно, самая неровная из всех, которые я когда-либо писал. Стэн Шмидт сначала вернул мне рукопись, но три месяца спустя прислал мне письмо с просьбой еще раз показать ее. Я очень благодарен ему за то, что он купил «Драгоценный камень». Даже если эта вещь никогда не решит, чем ей быть, для меня это все равно кое-что значит.

* * *

Летние каникулы 1957 года должны были стать самыми замечательными в жизни Санды. Она знала о планах родителей с марта, и всю весну, на всем протяжении утомительного весеннего семестра в Ла-Йолле[99] – это всегда утомительно, когда учишься в седьмом классе – должна была тем летом мечтать об этом.

Однако все с самого начала оказалось не таким уж светлым, а обернулось и вовсе мерзко.

Санда сидела на балконе в спальне бабушкиного дома и смотрела сквозь тьму и дождь. Сосны, выстроившиеся вдоль улицы, напоминали огромных темных призраков, которые покачивались и вполголоса переговаривались во мраке. В сотне ярдов, если смотреть в сторону центра Эврики, сквозь хвою пробивался свет одинокого уличного фонаря, разбрасывая по гладкому от дождя тротуару крошечные блестящие блики. Каждую ночь на протяжении прошедших четырех недель повторялось одно и то же: казалось, ветер усиливается, стоит угаснуть дневному свету. Санда ссутулилась, поплотнее закуталась в кофту, не по росту большую, и предоставила каплям тумана оседать на лице и смешиваться со слезами. Сегодня вечером был конец, только конец. Папа с Мамой будут здесь только через шесть дней, а еще через два-три дня они – все трое – отправятся домой.

Шесть дней. Санда разжала челюсти и попыталась расслабить лицо. Как их пережить? Придется видеться с Бабушкой по крайней мере во время еды, по крайней мере, помогать ей по дому. И каждый раз, видя Бабушку, она будет терзаться стыдом и понимать, что сама все испортила.

Но это не только моя вина!

А Бабушкины секреты, ее самодовольство, ее ограниченность? Все те недостатки, о которых Санда во время прошлых кратких визитов и не догадывалась.

Но прихожая за дверью спальни… и опять этот Драгоценный камень…

Санда чувствовала, как ее омывает волна холода. На мгновение тьма вдруг сомкнулась вокруг, и балкон, в который она упиралась коленями, стал не просто холодным и влажным. Он стал холодным как лед, превратившись в центр безжизненной и неприветливой пустыни. Забавно: теперь – когда она знает, что обитает в доме, знает, что вызывает эти странные ощущения – теперь они уже не пугали ее так, как раньше. Если разобраться, это просто неудобство… по сравнению с теми человеческими проблемами, которые на нее обрушились.

Конечно, так было не всегда. Санда вспомнила начало лета, попыталась представить голубое небо и теплое солнце. В те первые несколько дней все было действительно совсем как раньше, когда она приезжала в Эврику.

Бабушкин дом стоял в самом конце улицы, окруженный соснами. Никаких деревьев, кроме сосен, здесь не было – только пара маленьких пальм, растущих прямо перед парадной лестницей. Пальмы требовали постоянного внимания; Бабушка любит говорить, что посадила их здесь только для того, чтобы ее гости из Сан-Диего никогда не скучали по дому.

Дом был двухэтажным, с башенками и слуховыми окнами на чердаке. На фоне голубого безоблачного неба напоминал сказочный замок. Это был настоящий викторианский «имбирный пряник» и вот уже много лет поддерживался в идеальном состоянии. В своем нынешнем он сверкал зеленой краской и позолотой.

Ее родители провели здесь только день и уехали в Сан-Франциско. На этой неделе начиналась летняя конференция в Университете, и они сомневались, что найдут где разместиться. Первая ночь, которую Санда провела в Бабушкином доме, оказалась совсем такой, как она представляла.

Хотя к вечеру на улице похолодало, в гостиной по-прежнему тепло. Бабушка ставит свой старый электронагреватель в центре устланной коврами комнаты – так, чтобы волны тепла достигали дивана. Потом идет вдоль книжных полок, которые занимают всю стену, и делает вид, что никак не может найти вещь, которую так любит показывать внучке.

– Не здесь, не здесь… О боже мой, последнее время я их почти не смотрю. Уже не помню, где что стоит…

Санда ходит за ней по пятам. Она замечает названия книг – когда она была младше, на нее производили впечатление лишь их цвет и размер. У Бабушки есть полное собрание «NationalGeographies». Большинство семей складывает такие журналы в коробки и забывает про них. Однако Бабушка хранит каждый выпуск, словно тома великой энциклопедии. И для Санды это самая настоящая энциклопедия. Во время последнего приезда она провела не один день, рассматривая картинки. Это единственное, что она точно помнила. Теперь она видела множество книг по полярным исследованиям, метеорологии, биологии. Дедушка Бичем был великим человеком, и в память о нем Бабушка хранила его библиотеку, его награды, дипломы и памятные медали.

– Ах, вот он где!

Бабушка вытаскивает огромный альбом, стоящий по центру полки, и ведет Санду обратно к дивану.

– Ты теперь слишком большая, чтобы сидеть у меня на коленках, верно?

Обе смеются, потом Бабушка раскрывает альбом – одна половина лежит на коленях у Санды, другая у нее – и одной рукой обнимает ее за плечи.

Здесь все тщательно организовано. Каждая газетная вырезка, каждая фотография, каждая статья помещена в рамочку и снабжена короткой подписью. Некоторых фотографий не найдешь нигде на свете. Другие можно увидеть в таких журналах, как «NationalGeographic» двадцатых-тридцатых годов. Рекс Бичем принимал участие в экспедиции «Терра Новы» 1910 года[100]. И, если бы не повредил колено, отправился бы вместе со Скоттом в то трагическое путешествие к Южному полюсу. Собравшись с духом, Санда снова задает вопрос – однажды она уже спрашивала об этом:

– Выходит, если бы с его коленом ничего не случилось, он умер бы вместе с остальными? И вы бы никогда не встретились? И Папы тоже бы не было…

Бабушка захлопывает альбом.

– Нет. Я знаю Рекса. Он заставил бы их сделать все по-другому. Если бы они просто дождались, пока он поправится, то благополучно вернулись бы на побережье.

То же самое она слышала и прежде – и ничего другого и не желала услышать. Санда садится поглубже и ждет продолжения истории.

После Первой мировой войны Бичемы уехали из Великобритании, и Дедушка участвовал в нескольких американских экспедициях. Есть много фотографий, где он на борту корабля или на фоне маленького походного лагеря, разбитого где-нибудь на побережье Антарктики. Рекс Бичем был очень хорош собой, при этом даже в средние годы в его облике было что-то мальчишеское. Это заставляет Санду с гордостью смотреть на эти картинки – хотя дедушка на них редко оказывается в центре кадра. Кажется, он всегда немного на заднем плане, а на групповых портретах все время стоит в третьем ряду. Бабушка говорила, что он предпочитал делать, а не говорить. У него не было диплома об окончании колледжа, и его могли взять только в технический или обслуживающий персонал. Однако он был тем, от кого зависели все остальные.

* * *

Но не на всех фотографиях – лед и снег. Многие сделаны во время экспедиции в Крайстчерч, в Новой Зеландии. В одной из них участвовала и Бабушка. Это был самый чудесный отпуск в ее жизни. У нее были фотографии города с его широкой, круглой гаванью и других уголков Северного острова, где они с Дедушкой побывали, в том числе и деревни маори.

Санда поднимает глаза, оторвавшись от созерцания коллекции снимков. В этой комнате есть вещи, которые куда лучше иллюстрируют Бабушкин рассказ. Пространство вокруг дивана ярко освещено красивой лампой из разноцветного стекла; такие стоят у Бабушки в каждой комнате. Но за пределами этого круга – там, где свет падает, проходя сквозь высокий стеклянный абажур – полыхают таинственные огненные пятна. Синие, красные, желтые цвета. Темные панели из полированного дерева обрамляют ковер и дверные проемы. А позади нагревателя Санда видит маорийские статуи, которые Бичемы привезли из Роторуа. В обычном свете эти фигуры, покрытые деревянной резьбой, кажутся чуточку смешными – высунутые языки, заостренные, точно жала, и руки, похожие на распростертые когтистые лапы. Но в цветном полумраке их глаза, в которые вставлены кусочки перламутра, сияют почти сознательно, а длинные языки уже не напоминают о детских дразнилках.

Санда поеживается, переживая миг восхитительного испуга. Сейчас маори стали цивилизованными, говорит Бабушка, но тогда они были куда более свирепы, чем любые дикари, живущие на Земле.

– А у тебя есть мери, Бабушка?

– Конечно!

Бабушка тянется к столику для рукоделия, который стоит рядом с ней возле дивана, и достает изящную каменную вещицу длиной восемь дюймов. Один конец этой вещицы явно приспособлен для того, чтобы за него держаться. Другой расширяется, образуя мягко очерченный тупой овал. Это красиво. И никто, кроме Бабушки – или маори – не знает, для чего она предназначена.

– Этим маори сражались. У них не было копий и стрел, как у индейцев, – Бабушка протягивает вещицу Санде, и та проводит пальцами по гладкой каменной поверхности. – Видишь, какая короткая? Ты должна подойти прямо к своему врагу и рассечь ему лоб.

Санда пытается представить это, но ничего не выходит. Вообще-то у Бабушки столько красивых вещей…

Как-то раз она подслушала, как Мама жалуется Папе, что это расхищение древнего наследия. Но почему? Санда была уверена, что Дедушка заплатил за эти вещи. И не привези он их в Эврику, куда меньше людей смогли бы восхищаться.

Бабушка все говорит и говорит. В такое время в Ла-Йолле Санда уже давно лежала в постели. Девочка обнаруживает, что почти загипнотизирована разноцветными тенями лампы и тусклым красноватым сиянием нагревателя. Нагревателя, который стоит на газетах…

Санда мгновенно приходит в себя.

– Нагреватель, Бабушка… Это не опасно? Старушка прерывается на середине воспоминания.

– Как?.. Нет, он у меня уже много лет. И я боюсь ставить его прямо на ковер: могут остаться пятна.

– Но эти газеты. Они совсем побурели, вот-вот загорятся.

Бабушка смотрит на нагреватель.

– Милая моя, ты уже взрослая девочка теперь, чтобы волноваться о таких вещах. Не знаю… Так или иначе, его уже можно выключать. Пора ложиться спать – тебе так не кажется?

Санде предстоит спать в той самой комнате, где когда-то спал ее отец, – когда был маленьким. Комната находится на втором этаже.

По пути в спальню Бабушка останавливается в холле, возле громоздкого террариума, который там стоит. Папа и Мама не знали, что сделать с этой стеклянной коробкой. Бабушка поставила его так, чтобы солнечный свет, падающий из широкого окна в крыше, освещал его почти целый день. Сейчас камни и стеклянные стенки омыты лунным светом. Некоторые из мелких обломков отбрасывают легкие блики. Бабушка включает свет, и волшебство исчезает.

В террариуме никто не живет. Там нет ничего, кроме камешков странной формы вперемешку с речной галькой. Он похож на коробку, где Санда держала своих любимых ящериц. Но здесь нет даже ящериц. Единственное, что хотя бы притворяется живым – это мелкие пластиковые цветочки, которые «растут» среди этого «пейзажа». Бабушка слабо улыбается.

– Думаю, твой Папа решил, что я выжила из ума, раз такое устроила.

Санда с минуту созерцает эту странную композицию, потом спрашивает:

– Может быть, живые цветы лучше? Старушка качает головой.

– Я больше люблю искусственные, – их не надо поливать. Они не вянут, не гибнут. И всегда красивы.

Она делает паузу; Санда дипломатично сохраняет молчание.

– Как бы то ни было, главное здесь – эти камни. Я показывала тебе фотографии долин, которые твой дедушка помог обнаружить. Долины, в которых нет снега, хотя они расположены в сотне миль от Антарктического побережья, в глубине материка. Все камни из тех долин. Наверно, они лежали там тысячи лет, и их тревожил только ветер. Рекс держал свою коллекцию в подвале, в ящике, но мне кажется, что здесь этим камушкам гораздо лучше. Немножко похоже на их прежнее окружение.

Санда разглядывает террариум; в ней снова просыпается интерес. Некоторые камни действительно странные. Пара обломков похожа на метеориты, которые она видела дома, в Музее Естествознания. А вот еще один, размером с ее Голову, покрытый рисунком из черных и серых вкраплений. Рисунок повторяется по всей поверхности, хотя и не совсем точно.

Несколько минут спустя Санда уже уложена на старой папиной кровати, свет погас, Бабушка спускается по лестнице. Лунный свет покрывает серебром наружные подоконники, и сосны за окном такие пушистые, светлые, яркие…

Санда вздыхает и улыбается. Тогда все было таким, как она мечтала, таким, как помнила.

Последний вопрос, которым она задается, уплывая прочь: зачем Бабушка поместила в террариум цветы, если хотела изобразить холодную антарктическую пустошь.

* * *

Тот первый день действительно оказался последним, когда все было прекрасно – действительно все. Но, оглядываясь назад, Санда видела: уже тогда кое-что предвещало события, которые случились позже и сделали лето таким ужасным.

Внешне все осталось таким, как она помнила. Перила лестницы – широкие, из тщательно полированного дерева; такого она не видела нигде в Ла-Йолле. Всюду ковры, даже на лестнице. Подвал прохладный и сырой, битком набитый всевозможными таинственными предметами, с которыми работал Дедушка. Но… Слишком многое из того, что делала Бабушка, казалось Санде неправильным. По поводу некоторых вещей – например, пластиковых цветов в террариуме – они просто не сходились во мнении, и Санда могла промолчать. Другое – например, то, как Бабушка ставила свой старый нагреватель – было по-настоящему опасно. Однако если Санда заговаривала об этом, Бабушка словно не понимала… или просто не верила. Она могла улыбнуться и сказать, что Санда стала совсем взрослой девочкой, но было ясно: эти предложения ее задевают, как бы дипломатично они ни были высказаны. Наконец, Санда притащила с черной лестницы пластиковый коврик и засунула его под нагреватель вместо газет. Но Бабушка увидела это и заметила, что из-за грязного коврика ее прекрасный ковер весь в пятнах – именно то, от чего спасали ее драгоценные газеты. Санда была убита. Она хотела принести пользу, а сделала только хуже. Но, в конце концов, Бабушка смягчилась – после того, как почистила ковер. Она предложила поставить обогреватель на коврик, а снизу подложить газеты. Таким образом, конфликт разрешился, и все были вполне счастливы.

Но такое происходило постоянно. Санда пыталась сделать что-то по-своему, это наносило урон дому или обижало Бабушку; затем следовало искреннее раскаяние, и женщины приходили к согласию. Санда начинала чувствовать усталость и все чаще находила повод взглянуть на календарь. Возможность просто побыть с Бабушкой была одним из самых сильных соблазнов этого лета. И сама Санда, и Бабушка пытались что-то сделать, но ничего не получалось. Иногда Санде казалось: сколько бы Бабушка ни называла ее «взрослой девочкой», она по-прежнему думает, что ее внучке пять лет. Она вполне серьезно настаивала, чтобы Санда после обеда ложилась спать. Лишь когда девочка уверила ее, что родители больше этого не требуют, Бабушка смягчилась. Бабушка никогда не говорила ей: «сделай то-то и то-то». Она всегда говорила: «тебе должно понравиться» это сделать – независимо от того, чего именно она хотела. Было ужасно трудно улыбнуться и ответить: «ах да, будет здорово», когда требовалось сделать что-то по хозяйству и она бы с удовольствием отказалась. Дома с этим было гораздо легче. Санда просто делала то, что ей говорили – и не надо было уверять, что она в восторге.

Неделю спустя погода испортилась. Пошел дождь. Он шел и шел. Шел и шел. А когда не шел дождь, было пасмурно. Нет, не облачно, как в Ла-Йолле. Это была моросящая, туманная облачность, которая обещала новые дожди. Бабушка сказала, что такое случается часто; во время прошлых визитов Санде просто повезло.

Примерно в то же самое время ей стало страшно находиться наверху.

Бабушка спала на первом этаже, хотя часто засиживалась допоздна за чтением или шитьем. Ее всегда можно было позвать, если случится что-нибудь… плохое. Но это не помогало. Сначала Санде казалось, что она просто боится темноты. Бывают ночи, когда человека напугать проще, чем обычно. В непогоду легко поддаться страхам – когда лежишь в постели, а ветер и дождь скрежещут по стеклам.

Но здесь было что-то другое. Страх усиливался ночь от ночи. Иногда возникает ощущение, что к тебе что-то подкрадывается… нет, ничего общего. Больше всего это напоминало чувство бесконечной опустошенности и отчаяния. Иногда казалось, что исчезла комната, исчез весь дом, и осталась только она, Санда, среди антарктических пустошей, которые исследовал Дедушка. Не то чтобы ее посещали видения. Было только ощущение холода и мертвого одиночества, которым не было ни конца, ни края. Может, это дух Дедушки?

Однажды поздней ночью Санда собиралась пойти в ванную, которая находилась на первом этаже, рядом со спальней Бабушки. Каждое движение было почти болезненным – настолько она боялась издать хотя бы звук и разбудить то, что вызывало эти странные ощущения… чем бы оно ни было. Проходя через холл, мимо террариума, Санда почувствовала, как холод усиливается. Ноги напряглись для пробежки вниз по лестнице. Однако девочка заставила себя остановиться, затем медленно обошла вокруг стеклянной коробки. Страх и холод вызывало что-то там, внутри! Страх подкрадывался незаметно, но он рос, пока она стояла там – как будто то, что его вызывало, поняло, что обрело «слушателя».

Этой ночью Санда спала на нижней ступеньке лестницы.

С тех пор каждый раз, после того как Бабушка укладывала Санду спать и уходила, девочка выбиралась из кровати, разворачивала свой спальный мешок и тихонько выносила его на балкон своей комнаты. Дополнительное расстояние и лишняя стена – и таинственный холод ослабевал настолько, что его вполне можно было терпеть. Часто по ночам моросил дождь, всегда было холодно, иногда дул сильный ветер – но Санде удалось приобрести настоящий бойскаутский спальник, к тому же она всегда любила ночевать под открытым небом. Однако это оказалось довольно утомительно – спать так ночь за ночью. И все труднее становилось оставаться весь день обходительной и веселой.

Днем, правда, она почти не чувствовала страха. Почему? Санда не знала. Может быть, потому, что второй этаж, залитый светом, становился таким радостным. Или призрак днем спал. Всякий раз, проходя мимо террариума, она разглядывала лежащие внутри камни. Через некоторое время она стала думать, что внимание стоит сосредоточить только на одном – том, что был размером с голову, со странно повторяющимся черно-серым рисунком. По прошествии нескольких дней она отметила, что положение некоторых обломков изменилось. В первый вечер пластиковых цветочков в террариуме было пять, теперь осталось три.

Была еще одна загадка – которая в иных обстоятельствах показалась бы зловещей, но сейчас представлялась разве что чем-то любопытным. Несколько раз, обычно непогожими ночами, на противоположной стороне улицы, приблизительно в сорока ярдах к северу от дома, на газоне останавливался автомобиль. Только и всего: Санда заметила его чисто случайно. Кажется, это был форд пятьдесят четвертого года. Один раз в кабине включили свет, и она заметила двух пассажиров. Санда улыбнулась – самодовольно и многозначительно: можно представить, чем они там занимаются.

Но она ошибалась. Однажды ночью, когда дождь наконец-то прекратился, облака все еще закрывали звездное небо, водитель вышел из машины, перешел улицу и направился к дому. Он двигался быстро и бесшумно. Санде пришлось свеситься с балкона, чтобы увидеть, как он приседает в кустах рядом с оградой, где установлен счетчик электроэнергии. Он провел там не больше полминуты. Санда видела крошечную светящуюся точку, которая двигалась над счетчиком, и силовые кабели, свешенные с телефонного столба на улице. Потом призрачный электрик выпрямился, снова перебежал улицу и спокойно, как ни в чем не бывало, распахнул дверцу своего «форда». Автомобиль постоял еще несколько минут – словно желая убедиться, не подняли ли в доме тревогу – и уехал.

Она должна была рассказать Бабушке. Но если быть по-настоящему откровенной – настолько, насколько хорошая девочка должна быть откровенной со своей бабушкой, – ей придется рассказать и о страхе, который ее охватывает наверху, и про террариум. Эти страхи позорны. Даже если они обоснованны, в них есть что-то детское, и ситуация с Бабушкой станет только хуже. К тому же Бабушка – умная женщина. Санда знала: если рассказать о таинственном автомобиле, она или не поверит – или начнет расспрашивать о подробностях. И тогда выяснится, что она, Санда, спит на балконе.

Санда колебалась. В конце концов, надо было рассказать об этом кому-то еще, кто найдет это удивительным. Она действительно не могла понять, что видела.

Всякий раз, когда становилось немного суше, Санда норовила выбраться на свежий воздух. Городская библиотека находилась примерно в трех милях от бабушкиного дома – туда можно было легко доехать на старом папином велосипеде. Конечно, Бабушку беспокоило, как Санда довезет библиотечные книги в корзине позади седла. А брызги? А если неожиданно пойдет дождь? Это была лишь одна из маленьких вежливых стычек, которые у них случались: у одной всегда находилось несколько причин возражать против того, что делала другая. В конце концов – как обычно – стороны пришли к компромиссу. Санда взяла с собой несколько пакетов из-под крупы и вощеную бумагу, чтобы завернуть книги…

Но сегодня было не слишком сыро. Огромные груды облаков оставляли достаточно большие участки неба. На северо-западе, над бумажной фабрикой, протянулся султан дыма – полоса чистейшей белизны. Солнце грело, дул порывистый сухой ветер. Когда-то Санда думала, что именно таким бывает каждый день в Эврике. Санда решила немного прокатиться. Вскочив на велосипед, она покатила по улице в другую сторону, прочь из города. Асфальтовая дорога закончилась примерно в тридцати ярдах от Бабушкиного дома. Здесь должно было быть еще много домов, но Бабушка не слишком об этом задумывалась.

Санда проехала мимо одного из них. Больше всего оно напоминало трейлер, в котором решили жить постоянно. Перед трейлером стояла пара старых автомобилей, на вид совершенно убитых. Здесь деревья подступали к самой дороге, заслоняя солнце. Нет, это совсем не похоже на огромные леса, которые они проезжали, чтобы добраться до Эврики. Хотя солнце сияло вот уже полдня, с иголок все еще понемногу капало. И как здесь зелено! Казалось, все вокруг только что окунули в зеленую краску. В свое время ей это очень нравилось.

Она забралась намного дальше на юг, чем когда-либо раньше. Дорога заканчивалась тупиком. Последним на улице стоял одноэтажный дом из красного кирпича. Это был настоящий дом, но почему-то напомнил Санде трейлер, который она видела раньше. Как это непохоже на Бабушкин дом! В Ла-Йолле много маленьких домиков, но там так сухо, такая мягкая погода, что они, кажется, вовсе не разрушаются. Здесь у Санды возникало ощущение, что сырость, холод и плесень непрерывно ведут войну против зданий. Этот дом, похоже, некоторое время назад потерпел поражение.

Она описала круг в тупике – и едва не столкнулась с другим велосипедистом.

Санда резко и неуклюже затормозила (у ее велосипеда была мужская рама, к тому же он был немного высоковат).

– Откуда ты взялся? – спросила она немного сердито. Мальчик был выше ее ростом и выглядел очень крепким. На вид ему можно было дать, по крайней мере, лет пятнадцать. Однако его лицо было пухлым и немного глуповатым.

– Мы тут живем, – мальчик махнул в сторону дома из красного кирпича. – А ты кто?

– Санда Бичем.

– А, да. Девочка, которая остановилась у старой английской леди.

– Она не старая леди. Она моя бабушка. Паренек на мгновение притих, его лицо почти ничего не выражало.

– Я Ларри О'Мэлли. Бабушка у тебя что надо. Прошлым летом я разбил у нее газон перед домом.

Санда снова взгромоздилась на велосипед, и они покатили обратно, той же дорогой, по которой она приехала.

– Она теперь нанимает садовника.

– Знаю. Она очень богатая. Еще богаче, чем в прошлом году.

Бабушка вовсе не богата. Эти слова уже вертелись у нее на языке, но вторая фраза Ларри остановила ее. Еще богаче, чем в прошлом году?!

Они почти доехали до Бабушкиного дома, прежде чем Санда поняла: Ларри был не такой уж нелюдим. Она не могла толком понять, умен он или глуп; зато поняла, что он не такой взрослый, как кажется. Его отец был самым настоящим дровосеком. Потрясающе. Большинство папиных и маминых друзей были геологами или чем-нибудь вроде того.

Велосипеды были припаркованы возле лестницы, и Санда провела Ларри в дом, где он предстал перед Бабушкой. Как и ожидалось, планы, которые Санда строила на вторую половину дня, не повергли «старую английскую леди» в трепет. Бабушка неуверенно посмотрела на Ларри.

– Но, Ларри… это не слишком долгая поездка?

Санда уже решила, что не позволит Ларри открыть рот.

– Ну что ты, Бабушка. Это немного дальше библиотеки. К тому же я так давно не была в кино!

Это была правда, хотя старый Бабушкин телевизор старался изо всех сил, чтобы поймать единственный доступный канал, где показывали старые фильмы.

– А что за фильм? Такой чудный денек, а вы будете сидеть в зале…

– О… что-то начала пятидесятых.

Это звучало достаточно безопасно. Бабушка не раз жаловалась, что нынешние зрелища безнравственны. К тому же, если бы она услышала название фильма, отказ был бы обеспечен.

Секунду Бабушка казалась почти растерянной. А потом согласилась.

– Только возвращайтесь до четырех, – сказала она, выходя вместе с ними на крыльцо.

– Обязательно!

– Обязательно!

И они уехали. Санда не знала, в чем дело: может быть, из-за погоды, или из-за встречи с Ларри, или оттого, что идет в кино – но внезапно она почувствовала себя просто чудесно.

«Тварь из космоса»[101]. Это было-написано снаружи, на стенах шатра. Санда почувствовала легкий укол совести – из-за того, как обманула Бабушку относительно названия. На самом деле, родители не хотели бы, чтобы она смотрела подобные фильмы. Однако сейчас только кино могло действительно поднять ей настроение. Она как будто вернулась домой. Палаточный кинотеатр напомнил те, что в большом количестве разбросаны по всему побережью бухты Ла-Йоллы.

Купив билеты, ребята проскользнули за афиши.

И Санда снова почувствовала холод. Не от холодного воздуха; не было это и тем холодком, который возникает в предвкушении пугающего зрелища. Предполагалось, что тварь прибыла из космоса, но на афишах были нарисованы полярные пустыни…

Она сбавила шаг, впервые позволяя мальчику вести в разговоре. Потом они оказались внутри, и кино началось.

Тварь была ужасна. Все складывалось почти так, как если бы Господь создал этот фильм ради того, чтобы предупредить лично Санду Рэйчел Бичем, лично ей дать объяснение. Тварь была тем, что находилось рядом с ней все эти недели.

О да, многие моменты отличались. Действие фильма разворачивалось в Арктике; инопланетное чудовище отдаленно напоминало человека. Санда сидела неподвижно, ее лицо обмякло, она была почти заворожена этим невинным откровением. Где-то в середине фильма Ларри толкнул ее и спросил: «Ну как, здорово?» Санда только кивнула.

Твари пришлось нелегко. Однако холод полярных пустошей и отсутствие хищников позволили ей очень долго оставаться в живых. В сухих антарктических долинах, которые обнаружил Дедушка, ей было бы даже лучше. Долгие годы Тварь могла бы находиться прямо на поверхности, а не под толщей льда толщиной в сотни футов. Как бы то ни было, это существо походило на бомбу замедленного действия, которая только и ждет, чтобы ее обнаружили. Тварь вынесли на свет, поместили в тепло – совсем как сделала Бабушка, поместив ее в освещенный солнцем террариум. И существо очнулось. В кино Тварь жаждала крови. Тварь Санды, казалось, хотела чего-то более тонкого, более ужасного.

Санда едва поняла, что фильм закончился – настолько эта история слилась с кошмаром, в котором она жила. Была только середина дня, но облака уже громоздились друг на друга, точно айсберги – громоздкие, огромные, темные. Ветер налетал на нее, продувал сквозь свитер, бросал в лицо редкие капли. Санда и Ларри ехали на своих велосипедах: она – подавленная и ошеломленная, он – просто молчаливый наблюдатель.

Почти всю дорогу приходилась ехать в гору, но теперь ветер дул в спину. Леса за городом казались черновато-зелеными пятнами; местами эти пятна были словно замазаны серыми полосами тумана. Санда почти не замечала этой картины. Все, о чем она могла думать – это о, холоде, льдах и твари, которая ждала ее впереди.

Ларри догнал ее, схватить за руль ее велосипеда и заставил свернуть к канаве.

– На самом деле: что случилось?

И Санда рассказала. О камне из Антарктиды, покрытом странными пятнами, и о террариуме. О том, что камень передвигался и о чувстве опустошенности, которое он вызывал.

Когда она закончила, мальчик не произнес ни слова. Они снова усердно заработали педалями, взбираясь на холм, мимо опрятных домиков – некоторые были даже викторианскими, но ни один не мог сравниться с бабушкиным. Как обычно, машин было мало – а по меркам Ла-Йоллы так почти не было.

Всю дорогу ребята ехали бок о бок. Наконец вершина холма была достигнута, дальше начинался плавный спуск. Ларри до сих пор ничего не сказал. Ужас, который туманом окутывал Санду, взорвала внезапная вспышка гнева. Девочка обогнала своего спутника и помахала рукой у него перед носом.

– Эй! Я с тобой разговариваю. Ты мне не веришь?

Ларри заморгал, его широкое лицо ничего не выражало. Похоже, он не обиделся.

– Думаю, твоя Бабушка – женщина умная. И я всегда подозревал, что у нее в доме есть какие-то странные штуки. Она принесла этот камень наверх, значит, что-то про него знает. Спроси ее прямо. Или ты думаешь, что она тебе зла желает?

Санда пропустила Ларри вперед. Она чувствовала себя немного виноватой. Все правильно: надо было сказать Бабушке еще неделю назад. Понятно, почему она этого не сделала. После всех этих маленьких ссор и недоразумений она боялась еще больше подорвать свое положение. Боялась заставить Бабушку укрепиться во мнении, что она, Санда – еще ребенок. Когда рассказываешь о таких вещах вслух, они начинают казаться не такими страшными. Но сейчас было кое-что еще. Санда увидела, что здесь действительно есть чего бояться – или, по крайней мере, есть нечто любопытное. Она посмотрела на Ларри и улыбнулась, почти с уважением. Возможно, с воображением у него не блестяще – в конце концов, он совсем не встревожился. Однако рядом с ним возникало удивительное чувство: как будто, выплывая на берег, вдруг нащупываешь ногой твердое дно, или просыпаешься от дурного сна.

Полосы тумана медленно плавали вокруг, словно выслеживая добычу, однако ребята не успели промокнуть, прежде чем добрались до бабушкиного дома. Несколько минут они стояли на травянистой обочине.

– Если хочешь пойти завтра в дюны, надо выходить пораньше. Это далеко.

Она не могла сказать, забыл он ее рассказ или просто пытается ее отвлечь.

– Я должна спросить Бабушку…

И не только об этом.

– В любом случае, завтра увидимся.

Ларри покатил к своему дому. Санда взяла велосипед за руль и направилась в обход сарая, где хранились инструменты. Бабушка вышла на черную лестницу и начала ворчать по поводу промокшего свитера Санды. Она казалась взбудораженной, словно уже не ожидала увидеть ее снова.

– Боже мой, так долго… Я оставила тебе на кухне немного сандвичей.

Когда они вошли в дом, Бабушка начала расспрашивать о кино и о Ларри.

– Знаешь, Санда… по-моему, О'Мэлли – очень милый мальчик. Но я не уверена, захотят ли твои мама и папа, чтобы ты проводила с ним так много времени. У вас совершенно разные интересы, тебе не кажется?

Санда не слушала. Вместо ответа она взяла Бабушку за руку; этот искренний жест заставил старушку остановиться на полуслове.

– Бабушка, я должна с тобой кое о чем поговорить. Пожалуйста.

– Конечно, Санда.

Они сели, и девочка сказала ей об ужасе, который охватывал ее наверху каждую ночь, настолько неотступном, что она была вынуждена спать на балконе.

Бабушка терпеливо улыбнулась и погладила Санду по руке.

– Готова поспорить, что это из-за маорийских статуй. Они напугают кого угодно, особенно в темноте. Мне не стоило рассказывать тебе про них. Но это просто дерево и…

– Это не из-за статуй, Бабушка.

Санда попыталась не выдать разочарования. Она выглянула из кухни и посмотрела через прихожую в гостиную. Одна из статуй была хорошо видна и словно показывала девочке язык. Это было прекрасно, забавно и немного пугающе, но и только.

– Это из-за террариума. И особенно из-за одного камня, который там лежит. Когда я стою рядом, холод становится сильнее.

– О, дорогая… – Бабушка смотрела на свои руки, стараясь не встречаться взглядом с Сандой. Казалось, она разговаривала сама с собой. – Должно быть, ты очень чувствительна.

У Санды расширились глаза. Все это время она думала, что ей никто не поверит. И теперь она видела, что все это время Бабушка кое о чем догадывалась.

– О, Санда… Мне очень жаль. Если бы я знала, что ты можешь это чувствовать, я никогда бы не заставляла тебя туда подниматься.

Бабушка протянула руку, чтобы коснуться Санды, и улыбнулась.

– На самом деле там нечего бояться. Это просто моя… м-м-м… – она запнулась; вид у нее был немного взволнованный, – моя Драгоценность. У нас с Дедушкой был маленький секрет. Если я тебе расскажу, будешь хранить его?

Девочка кивнула.

– Идем, я тебе все покажу. Ты права, камень может заставить тебя кое-что чувствовать…

Бабушка уже рассказывала, что Рекс Бичем нашел Драгоценность во время одной из первых экспедиций в сухие долины. Возможно, ему следовало передать свою находку в коллекцию. Но в те далекие дни на такие вещи смотрели куда спокойнее; к тому же, Дедушка постоянно делал массу работы помимо той, за которую ему платили. Бывают люди, которые сразу замечают, если что-то идет не так. Уйдя в отставку, он собирался устроить здесь собственную маленькую лабораторию и изучать свои находки – эту и некоторые другие таинственные вещи, с которыми столкнулся за эти годы.

Дедушка держал Драгоценность в своей подвальной лаборатории, в специальном шкафчике. Таким образом он надеялся воссоздать среду, в которой камень находился первоначально. Поначалу Дедушка думал, что это обломок некоего кристаллического вещества, который сохраняет и отражает эмоции окружающих. Держа камень в руке, он чувствовал ветер и одиночество Антарктики. Прикасаясь к Драгоценности час спустя, он мог уловить смутные отблески собственных размышлений и настроений, которые владели им во время прошлого «общения».

Но однажды Дедушка решил разрезать камень алмазной пилкой и почти услышал вопль боли. И тогда и он, и Бабушка поняли, что Драгоценность – не камень, реагирующий на чувства людей, а живое существо.

– Мы никогда никому об этом не говорили. Даже твоему папе. Рекс держал Драгоценность в подвале и следил, чтобы внутри ящика было как можно холоднее. Он так боялся, что она умрет.

Они поднялись на второй этаж, миновали короткий коридор и подошли к террариуму. Чердачное окно казалось тускло-серым, на стекле уже появились брызги дождя. Сейчас холод и одиночество ощущались не так остро, как с наступлением темноты, но Санде пришлось сделать над собой усилие, чтобы приблизиться к камню.

– Я смотрю на это по-другому. Если Драгоценность смогла жить столько веков без пищи, без воды, это будет жестоко – лишать ее этого сейчас. Может быть, ей достаточно света и тепла. Когда твой дедушка умер, я взяла камень, положила в этот прелестный аквариум и поставила сюда, где светло. Я знаю, что она живая; думаю, ей здесь нравится.

Санда опустила глаза и посмотрела на черные и серые завитушки, покрывающие грубую поверхность камня. Форма его была несимметричной, но рисунок определенно повторялся. Даже не ощущая волн холода, Санда должна была понять, что эта вещь живая.

– А что… что оно ест?

– Хм-м… – Бабушка замялась, но не более чем на секунду. – Некоторые камни. А чаще вот те цветы. Мне приходится время от времени класть новые. Но она неразумна. Она делает только то, что Рекс заметил с самого начала, и больше ничего. Только теперь, на свету, это случается немного чаще…

Она заметила боль на лице Санды.

– Ты даже здесь его чувствуешь? – в голосе Бабушки послышалось удивление. Она протянула руку, коснулась ладонью поверхности камня и вздрогнула. – А, опять все то же самое: холод и пустота. Понимаю, почему это тебя так беспокоит. Но она не хочет тебе навредить. Думаю, это просто воспоминания о холоде. Теперь немножко подожди. Ей нужно примерно минуту, чтобы перестроиться. В некотором плане она больше похожа на растение, чем на животное.

Таинственный холод ушел. То, что оставалось, не представлялось угрожающим, скорее вызывало беспокойство. Сейчас Санда чувствовала все острее. Бабушка поманила ее, приглашая подойти поближе.

– Ну вот. Теперь положи сюда руку, и ты поймешь, что я имела в виду.

Санда медленно подошла, не сводя глаз с лица бабушки. Дождь гулко барабанил по стеклу чердачного окна. Что, если все это ложь? Может ли это существо дурачить людей, заставляя их приходить, одних за другими?

Но теперь, когда больше ничего не давило на нее, это казалось почти невероятным. Она коснулась Драгоценности сначала кончиком пальца, потом всей ладонью. Бабушкина ладонь все еще лежала на камне, хотя их руки не соприкасались. Ничего не произошло. Поверхность была холодной – как у любого камня, который находился бы в этой комнате – и грубой, но не шероховатой. Несколько секунд спустя Санда понемногу почувствовала.

Бабушка! Улыбка, волна нежности… а за этим разочарование и пустота, более приглушенные, чем обычно излучала Драгоценность. Однако там, где раньше был только холод, теперь появилась теплота.

– О, Бабушка…

Старая женщина обняла Санду за плечи, и впервые за все эти недели девочка подумала, что между ними может надолго установиться согласие. Ее пальцы соскользнули с поверхности Драгоценности и коснулись гальки, на которой камень покоился. Самая обычная галька. Драгоценность была единственным странным предметом в террариуме.

Стоп… Она взяла небольшой камушек, поднесла к свету и почувствовала, как бабушкина рука внезапно чуть напряглась. Крошечный обломок был гладким, только его поверхность словно подернулась молочным туманом. И на ощупь он был точно маслянистым.

– Это не настоящий камень, Бабушка?

– Нет. Это пластик. Как цветы. Я просто думала, что будет мило.

– А-а-а…

Санда уронила камушек в террариум. В другое время она, возможно, проявила бы больше любопытства. Но сейчас ее переполняло облегчение. То, что столько времени внушало ей ужас, не таило в себе никакой угрозы – наоборот, оказалось совершенно удивительным.

– Спасибо. Я так боялась, – она с легким сожалением рассмеялась. – Я выставила себя такой дурой. Сказала Ларри, что Драгоценность – это какое-то чудовище.

Бабушка отдернула руку, лежащую у нее на плече.

– Санда, ты не должна… – она начала резко, но тут же словно опомнилась. – В самом деле, Санда. Тебе незачем водиться с О'Мэлли. Он для тебя слишком взрослый.

– Бабушка, – привычно возразила Санда; она все еще наслаждалась блаженным ощущением покоя. – Этой осенью он только пойдет в девятый класс. Он просто выглядит старше.

– Нет. Я уверена, твои мама и папа очень расстроятся, если я позволю тебе уходить с ним куда-то одной…

Санда наконец-то осознала, каким тоном с ней разговаривают. Та же жесткость была у Бабушки и во взгляде… И внезапно девочка почувствовала ту же уверенность. На самом деле, нет никаких причин, чтобы не водиться с Ларри О'Мэлли. Бабушка как-то обмолвилась, что считает своих соседей, что живут дальше по дороге, людьми низшего класса, как по происхождению, так и по нынешнему положению. Если и было что-то неправильное во взглядах Бабушки, то это высокомерие, с которым она относилась к некоторым людям. Санда подозревала у нее расовые предрассудки: например, она называла негров «цветными».

Двойная несправедливость! Это было уже слишком. Санда вскинула голову, выставив дрожащий подбородок.

– Бабушка, я буду с ним водиться, если хочу. Ты не хочешь этого, потому что он бедный… и потому что он… ирландец.

– Санда!

Бабушка словно вся сжалась. Ее голос стал сдавленным, слова было трудно разбирать.

– Я с таким нетерпением ждала этого лета. Н-но… ты уже не та милая девочка, которой была раньше…

Она обошла Санду и торопливо зашагала вниз по лестнице.

Санда смотрела ей вслед, приоткрыв от удивления рот. Потом почувствовала, что слезы сменяются рыданиями, и бросилась в спальню.

* * *

Она сидела на балконе спальни и смотрела сквозь тьму и дождь. Сосны, выстроившиеся вдоль улицы, напоминали огромных темных призраков, которые покачивались и вполголоса переговаривались во мраке. В сотне ярдах от дома сквозь хвою пробивался свет одинокого уличного фонаря, разбрасывая по гладкому от дождя тротуару крошечные блестящие блики. Санда ссутулилась, поплотнее закуталась в кофту, не по росту большую, и предоставила каплям тумана оседать на лице и смешиваться со слезами. Папа с Мамой будут здесь только через шесть дней. Шесть дней. Санда разжала челюсти и попыталась расслабить лицо. Как пережить эти дни?

Она сидела здесь уже много часов, снова и снова прокручивая в голове эти вопросы… но так ни разу и не смогла найти разумное объяснение своей боли, так и не придумала, как действовать, чтобы впредь этой боли было меньше. Потом задалась вопросом, что делает Бабушка. Никто не звал ужинать или помочь с ужином. Но не было и звуков, говорящих о том, что на кухне готовится еда. Наверно, Бабушка сейчас у себя в комнате, и с ней происходит то же самое, что и с самой Сандой. Последние слова Бабушки… они почти точно описывали ее собственное горе, которое терзало ее все эти недели.

Бабушка выглядела такой маленькой, такой хрупкой. Санда была почти одного с ней роста, но редко думала об этом. Должно быть, это трудно для Бабушки – принимать гостью, которую считаешь ребенком; гостью, с которой ты должна быть всегда веселой и приветливой; гостью, каждое разногласие с которой – это твое крошечное поражение.

И если разобраться, не такие уж скверные получились каникулы. Бывали вечера, когда погода была просто чудной. Тогда они сидели на веранде и играли в карамболь или скрэббл[102]. И все было так же славно, как прежде – а в некотором смысле даже лучше: теперь она могла оценить Бабушкины шуточки и понять, почему она так озорно усмехается, делая какой-нибудь остроумный ответный ход.

Девочка вздохнула. За последние часы она уже проходила это несколько раз. И каждый раз, стоило ей вернуться к этим мыслям, они словно принимали вид обвинения. Она знала, что в конце концов спустится и попытается все уладить. И возможно… возможно, на этот раз у нее получится. Эта ссора создала между ними такую пропасть, столько всего разрушила, что они, возможно, смогут начать все заново, но выбрать иной путь.

Она встала и втянула чистый, холодный, влажный воздух. Стенания Драгоценности, которые создавали постоянный звуковой фон для ее размышлений, вдруг словно задели в ней какой-то нерв. В этих воплях было нечто большее, чем холод – в них было одиночество, отчасти вызванное тем, что творилось вокруг.

Санда уже повернулась, чтобы пройти в спальню, когда вспышка фар заставила ее обернуться. Автомобиль медленно двигался по улице… Похоже на «форд» пятьдесят четвертого года. Она стояла очень тихо, пока он не скрылся из виду, потом упала на колени – так, чтобы только ее голова торчала над балконными перилами. Если все будет так, как во время прошлых визитов…

Она в этом почти не сомневалась.

Прошла пара минут, и «форд» вернулся – на этот раз фары были погашены. Машина остановилась на другой стороне улицы. Дождь уже лил как из ведра, порывами налетал ветер. Санда не могла сказать точно, но ей показалось, что из машины вышли двое… Да. Двое. Они бежали к дому: один в сторону счетчика, другой куда-то налево; куда именно – Санда не видела.

Кажется, сегодня у таинственных злоумышленников были более серьезные планы. Иначе откуда такая целеустремленность? И они как будто действовали без подготовки. Санда свесилась с балкона. Любопытство быстро уступало дорогу страху. Не странному, капризному страху, который вызывали зовы Драгоценности, но острому, который похож на сигнал тревоги. Что делает этот тип? Темная фигура что-то проделывала с маленькой лампочкой и чем-то еще. Потом раздался щелчок, почти потерявшийся в шуме дождя.

И тогда она поняла. Не только силовой кабель подходил к дому с этой стороны – но и телефонная линия.

Санда умудрилась развернуться, не поднимаясь, и проскользнула обратно в спальню, теряя по дороге жакет. Из спальни она метнулась в холл, мимо террариума, теперь лишь мельком ощущая тоску, которую излучала Драгоценность.

Бабушка стояла на нижней площадке лестницы, словно собиралась подняться. Она казалась утомленной, но на ее губах играла слабая улыбка.

– Санда, дорогая, я…

– Бабушка! К нам кто-то лезет… К нам кто-то лезет!

В два прыжка, рискуя сломать шею, Санда слетела вниз. На крыльце чернела тень – там, где никакой тени быть не должно. Санда звучным щелчком задвинула засов, когда дверная ручка уже начала поворачиваться.

Бабушка стояла у нее за спиной, потрясенная, онемевшая. Санда развернулась и бросилась на кухню. Они заперлись от незваных гостей, но что они с Бабушкой будут делать без телефона?

Она едва не налетела на одного из них в кухне. Санда настолько запыхалась, что смогла только запищать. Человек был рослым и в маске. А еще у него был нож. Странно видеть такого человека посреди сверкающей белизной кухни – уютной, спокойной, безопасной кухни.

Из гостиной донесся треск ломающихся досок и Бабушкин крик. Потом быстрые шаги. Что-то металлическое, опрокинутое пинком. Бабушка закричала снова.

– Закройте рот, леди. Я сказал, заткнитесь, – голос казался смутно знакомым – правда, не интонации. – А теперь – где ваша кисейная барышня?

– Здесь она, – отозвался из кухни его сообщник. Он пребольно стиснул руку Санды – такой боли девочка не испытывала, даже когда ее наказывали – и втащил ее в гостиную.

Бабушка выглядела неплохо, только была напугана и казалась совсем маленькой рядом с человеком, который держал ее. Он тоже был в маске, однако Санда, кажется, его узнала. Это был продавец маленького гастронома, в котором они делали покупки. Позади валялся опрокинутый нагреватель, его вишневая спираль утонула в ворсе ковра.

– Значит, так, леди… – продавец встряхивал Бабушку в такт словам. – Мы хотим – только одного. Покажите, где они – и мы уходим.

Это был лишь общий смысл – он выражался несколько иначе. Многие из этих выражений были знакомы Санде, но только потому, что она слышала их от некоторых девочек, которые прослыли грубиянками. Обычно произнесение этих слов сопровождалось ухмылками и хихиканьем. Сейчас, произнесенные в смертельном гневе, они были сами по себе оскорблением.

– У меня есть пара колец…

– Леди, вы богаты, и мы знаем, откуда это у вас.

Бабушкин голос сломался.

– Я живу на доход от вложений мужа…

Так оно и было. Однажды Санда слышала, как Бабушка рассказывает изумленному Папе об истинном состоянии Рекса Бичема.

Продавец ударил ее по лицу.

– Ложь. Два-три раза в год вы приносите в «Драгоценности Аркаты» алмаз. Необработанный. Ваш муж был крупным ученым, – в его словах звучала насмешка. – Должно быть, он где-то откопал целую кучу алмазов. Или у вас в подвале машина, которая их делает.

Он засмеялся над своей шуткой, и у Санды словно спала с глаз пелена.

Не в подвале – наверху.

– Мы знаем, они у вас есть. И мы их – получим. Мы их – получим. Мы…

Произнося это, он ритмично отвешивал Бабушке пощечины. Потом кто-то завопил, и Санда поняла, что это кричит она сама. Только потом она осознала, что сделала. Краем глаза она заметила мери на столике для рукоделия, смахнула каменную лопатку свободной рукой, развернулась волчком и ударила продавца. Острие гладкого овала вошло ему точно под ребра.

Мужчина осел на пол, потянув за собой Бабушку и заставив ее упасть на колени. Несколько секунд он сидел, беззвучно открывая и закрывая рот. Наконец ему удалось сделать несколько более глубоких, судорожных вдохов.

– Я… Ее… Убью.

Он поднялся, одна рука все еще сжимала Бабушкино плечо, другая – нож, которым он водил по воздуху перед Сандой.

Второй бандит вырвал мери из руки Санды и оттащил девочку в сторону.

– Нет. Вспомни.

Продавец бережно прижал руку с ножом к своей ране и вздрогнул.

– Ага… – он толчком швырнул Бабушку на диван и подошел к Санде. – Леди, я прикончу вашу девчонку, если вы не заговорите.

Лезвие ножа легко коснулось предплечья Санды. Оно было таким острым, что на коже тут же возникла тонкая линия, сочащаяся красными точками, однако девочка почти ничего не почувствовала. Бабушка приподнялась.

– Прекратите! Не трогайте ее!

Продавец обернулся к ней.

– С какой стати?

– Я… я покажу, где алмазы.

– Да вы что? – продавец был искренне разочарован.

– После этого вы оставите нас в покое?

Не выпуская Санду, он поправил маску.

– Все, чего мы хотим – алмазы, леди.

Молчание.

– Очень хорошо. Они на кухне.

Несколько секунд спустя госпожа Бичем показала, где именно. Она открыла застекленный шкаф с ящичками, где держала муку и сахар, и вытащила полупустую пачку каменной соли. Продавец вырвал ее, потом рассыпал соль, перец и сахар по кухонному столу. Пакет он тщательно вывернул наизнанку, а соль разровнял так, чтобы комочки не лежали друг на друге.

– Ну что, видишь что-нибудь?

Второй мужчина несколько минут обследовал стол.

– Один, – он выудил крохотный камушек и положил его на край полки, где стоял Бабушкин фарфор. Камушек походил на осколок стекла – но его поверхность казалась подернута молочной дымкой.

– Два.

Он поглядел еще немного.

Никто не произнес ни слова. Единственными звуками были тяжелое дыхание продавца и нудная барабанная дробь, которую дождь выбивал по стеклам. Ночь за окнами казалась непроглядной. Ближайшие соседские дома прятались за деревьями.

– Это все. Только два.

Возможно, продавец выругался бы в полный голос, но рана не позволяла. В некотором смысле, его тихое яростное шипение звучало более пугающе.

– Вы продали десять штук за три года. И вы хотите сказать, что у вас их всего два?

Бабушка кивнула, ее подбородок задрожал.

– Веришь ей?

– Не знаю. Но, мне кажется, без разницы. У нас вся ночь впереди, и мне хочется прирезать эту девчонку. Я решил получить камушки и получу, любым путем… – он сделал движение ножом. – Давай.

– С'час. По-моему, они тебя узнали.

Пятерня, сжимающая руку Санды, напряглась, и девочка поняла, что теперь нож упирается ей в предплечье острием.

– Чувствуешь, что-то горит? – проговорил мужчина, который держал ее.

Глаза клерка расширились, и он шагнул из кухни, чтобы выглянуть в холл.

– Господи Иисусе, точно горит! Ковер и газеты. Чертов нагреватель.

– Выруби его. И откати ковер в сторону. Иначе весь дом сгорит, и искать будет нечего!

– Я пытаюсь, – звуки неуклюжей возни. – Помощь нужна.

Человек, который держал Санду, посмотрел сначала на одну женщину, потом на другую. Она видела, как его рука крепче сжала нож.

– Я знаю, где остальные, – внезапно проговорила Бабушка.

Он схватил ее и толкнул обеих к подвальной двери, потом грубо пихнул туда Санду. Врезавшись в стойку для метел, она покатилась по ступеням в темноту. Через секунду на нее упало хрупкое тело Бабушки. Дверь хлопнула, и обе услышали, как ключ поворачивается в замке.

Некоторое время они лежали, оглушенные. У самого лица Санда видела ступеньку, от которой пахло сыростью и плесенью. Обломок швабры казался веревкой, натянутой поперек ее шеи.

– У тебя все в порядке, Бабушка?

Ответ последовал немедленно:

– Да. А у тебя?

– Ага.

Бабушка рассмеялась почти по-девичьи.

– Ты очень хорошо сыграла роль подушки, на которую можно приземлиться, дорогая, – она осторожно встала и включила свет на лестнице. На ее лице играла озорная улыбка. – Думаю, они сами себя перехитрили.

Она провела Санду дальше вниз по ступеням и повернула еще один выключатель. Девочка осматривала маленькое подвальное помещение, которое казалось еще меньше из-за старых коробок для образцов и всякой всячины, которая напоминала о прачечной. Выбраться отсюда невозможно, ни одного окна на уровне земли нет. О чем только думает Бабушка?

Старая женщина обернулась и захлопнула внутренний люк, который Дедушка установил в лестничной клетке. Теперь Санда начала прозревать. Верхняя часть лестницы запиралась со стороны кухни, а эта тяжелая дверь – с их стороны!

Бабушка пересекла комнату к стеллажу, который стоял точно под гостиной.

– Рекс хотел устроить здесь лабораторию. Он собирался охладить помещение – чтобы было как на полюсе. Однако это оказалось нам не по карману. Но от дверей, которые он установил, может быть кое-какой прок… Пожалуйста, Санда, помоги мне с этими коробками.

Коробки оказались тяжелыми, но Бабушку не беспокоило, если они падали на пол. Через несколько минут Санда увидела, что за ними скрывается другая лестница, которая должна вести в гостиную.

– Если они сумеют справиться с огнем так легко, как собираются, мы просто переждем. Даже небольшой пожар заметят с улицы, и я готова поспорить, что пожарники прибудут немедленно. Но если огонь распространится по всему дому…

По ее лицу снова потекли слезы. Она покачнулась, и Санда поняла, что старушка хромает.

Санда обняла ее за талию.

– У тебя вправду все в порядке?

Бабушка посмотрела на нее и улыбнулась. Лицо старой женщины немного опухло там, куда пришлись удары.

– Конечно, дорогая, – она пригнула голову и потрогала свои передние зубы. – Боюсь, мой дантист будет в полном восторге.

Бабушка повернулась к двери и заглянула в кварцевое окошко, врезанное в металл.

– До сих пор не понимаю, зачем Рексу понадобилась лестница, ведущая в гостиную. Может, он просто решил пристроить куда-нибудь лишний люк.

Санда тоже заглянула в окошко. Она даже не представляла о его существовании! Они с бабушкой словно подглядывали из-за декоративных драпировок на стене за диваном.

Грабители сорвали маски и как сумасшедшие отодвигали мебель от огненного пятна. Этой участи не избежал и диван. Ковер они скатали, но он покрывал всю комнату, и огонь уже растекался в сторону телевизора и статуй маори у дальней стены. Сам пол начинал тлеть.

Мужчины в гостиной тоже это увидели. Продавец что-то прокричал, но звук почти не проходил сквозь толстые изолированные стены. Потом оба скрылись из виду. Огонь достиг ножек тумбочки для телевизора и статуи. Какой-то миг фигура стояла в сверкающем ореоле. Пламя расцвело на ее когтистых руках и высунутом языке.

Свет в подвале погас, но багровое зарево, проникающее сквозь кварцевое окошко, все еще освещало лицо Бабушки.

– Они не смогли его спасти. Они не смогли его спасти… – ее голос казался почти беззвучным.

Послышались тяжелые удары в другой люк – тот, что на кухне. Но Санда знала: за этим последует не спасение, а гибель. Стук прекратился почти немедленно; теперь двум свидетелям предстояло выжить и обо всем рассказать.

Она снова посмотрела в кварцевое окошко. Огонь растекался по дальней стене. Однако их сторона гостиной была нетронута. Казалось, даже драпировки не опалило.

– Мне надо идти, Санда.

– Нет!.. Я… Извини, Ба. Если у них не вышло, у нас тем более.

– Я не о доме, Санда. Я хочу спасти Драгоценность.

В ее голосе послышалось напряжение, словно одновременно она делала какое-то физическое усилие; однако девочка ничего не могла разглядеть – только лицо Бабушки, освещенное розовым и желтым сиянием. Впрочем, этого было достаточно, чтобы Санда поняла: Бабушка еще не открыла люк.

– Ты не должна рисковать жизнью ради алмазов, Бабушка. У Папы с Мамой есть деньги. Ты можешь остаться у…

Старая женщина крякнула, словно сдвинула с места что-то тяжелое.

– Ты не понимаешь. Алмазы – это замечательно. Наверно, я никогда не смогла бы жить так свободно только на те деньги, которые Рекс оставил. Бедный Рекс… Драгоценность – это находка всей его жизни. Он знал это. Но он держал ее здесь, в холодильной камере, поэтому так и не узнал, что это за чудо. Санда, Драгоценность – не просто вещь, которая ест пластиковые цветы и делает алмазы. Не просто вещь, которая заставляет чувствовать холод и пустоту. Это просто ее воспоминания об Антарктиде. Но после тебя, твоего папы… и твоей мамы… это самое дорогое, что у меня есть. Когда я кладу на него руку, он отзывается – ты это тоже почувствовала. В этом есть что-то дружелюбное, хотя мне кажется, что он недостаточно меня знает. Но если я не убираю руку достаточно долго, я чувствую Рекса. Я чувствую время, когда он, должно быть, коснулся камня… и почти чувствую, что он прикасается ко мне.

Она всхлипнула; Санда услышала, как что-то повернулось на хорошо смазанной опоре. Со стороны люка послышался треск, и Санда догадалась, что он открыт.

– Огонь распространяется по внешней стене. Чтобы дойти до лестницы, мне надо только пересечь комнату. Я смогу забрать Драгоценность и спуститься по черной лестнице, с другой стороны дома, там, где нет огня. Ты будешь в безопасности, если останешься здесь. Рекс был очень предусмотрителен. Подвал – это настоящий бункер, теплоизоляция даже на потолке… Дом может сгореть дотла, но с тобой ничего не случится.

– Нет, я с тобой.

Бабушка вздохнула. У нее было лицо человека, который должен сделать что-то очень трудное.

– Санда. Если ты меня когда-нибудь любила… ты не станешь перечить. Оставайся здесь.

Руки Санды оцепенело повисли. Если ты меня когда-нибудь любила… Конечно! Этого было достаточно, чтобы оставаться неподвижной в течение нескольких секунд.

Бабушка задвинула тяжелую створку люка. Драпировки шевельнулись, из комнаты пахнуло жаром, словно от костра. В воздухе стоял треск, раздавались хлопки, но тяжелую ткань, которая маскировала вход, даже не опалило. Бабушка откинула занавеску и плотно захлопнула люк. Через кварцевое окошко Санда видела, как она быстро направляется к лестнице. Бабушка поднималась все выше и почти скрылась из виду, когда вдруг обернулась, посмотрела вниз, на ее лице мелькнуло замешательство. И Санда заметила, что огонь охватил стену под ней – заметила за миг до того, как лестница рухнула, и Бабушка исчезла. Дом стонал и рыдал над ней, умирая в пламени.

– Бабушка!

Санда заколотила в металлическую дверь, но та больше не открывалась: несколько деревянных балок упали, перегородив ее. В том, что находилось за кварцевым окошком, больше невозможно было узнать дом. Должно быть, огонь горел за стенами и под лестничной клеткой. Добрая часть второго этажа рухнула на первый. Все, что могла видеть Санда – это пылающий хаос. Казалось, она смотрит в горящую печь: от окошка тянуло жаром. Здесь ничто не могло выжить.

Но жар становился все сильнее. Огромный провал на втором этаже образовал нечто вроде естественного дымохода, и ветер ворвался сквозь окно на чердаке. Несколько мгновений огонь и неистовые потоки воздуха пребывали в равновесии, и пламя стало ровным, однородным, нестерпимо блестящим.

Краткое затишье в аду.

* * *

Она почувствовала бы это раньше, если бы ожидала чего-то подобного… или если бы ее настроение не настолько отличалось от того, что приближалось к ней: перезвон счастья, чистый и теплый. Ощущение внезапной свободы и спасения от холода.

Потом она увидела это. Его поверхность больше не покрывали черные и серые пятна. Она пылала, словно раскаленная головешка, но с лиловыми отсветами, которые, казалось, пронизывали все тело. Теперь, когда оно двигалось, можно было увидеть и его истинную форму.

Драгоценность была помесью морской звезды с четырьмя лучами из крохотной подушечки. Она проворно, изящно пробиралась сквозь багровый хаос, который царил за кварцевым окошком, и Санда могла чувствовать ее бьющую через край радость.

Дедушка был неправ. И Бабушка была неправа. Холод и пустота, которые излучало это существо, не были воспоминаниями о столетиях, проведенных в Антарктике. Это был бессловесный вопль протеста: существу по-прежнему было холодно, темно и одиноко. Как она раньше не догадалась? Это же совсем как Папин пес Тиран. Запертый на улице туманной зимней ночью, он выл и выл, часами оплакивая свои страдания. Драгоценность страдала от холода и одиночества куда дольше.

И теперь, совсем как пес, она пробиралась сквозь жар и блеск, охваченная нетерпением и любопытством. Потом остановилась, и Санда почувствовала ее замешательство. Потом скатилась вниз, туда, где когда-то была лестница. Замешательство усилилось, в нем появился оттенок возмущения.

Наконец, Драгоценность выбралась из завала. У нее не было ни головы, ни глаз, однако она видела – в этом не было никаких сомнений; наверно, это напоминало мысленную картинку. Существо чувствовало Санду и пыталось понять, где она прячется. Когда оно «увидело» девочку, это выглядело так, словно прожектор ощупывает небо и внезапно фиксирует цель. Все внимание сосредоточилось на ней.

Драгоценность скатилась со своей «наблюдательной вышки» и стремительно пересекла горящие руины. Она взобралась по балкам, которые громоздились перед люком, и, оказавшись буквально в нескольких дюймах от окошка, смотрела на Санду. Потом забегала взад и вперед по балкам, пытаясь добраться до нее. Настроение существа было смесью угодливого дружелюбия, воодушевления и любопытства, соотношение которых менялось почти так же стремительно, как огненная окраска его тела. Еще днем ему потребовалось бы несколько минут, чтобы на смену одному настроению пришло другое. Но тогда существо пребывало в замороженном, заторможенном, почти бессознательном состоянии. Как и все эти столетия, жизнь едва теплилась в нем.

Санда понимала, что существо было немногим более разумным, чем собака – во всяком случае, в той мере, насколько она считала собак разумными. Оно хотело прикосновения и не понимало, что оно несет смерть. Подобравшись к окошку, Драгоценность коснулась его лапкой. Кварц затуманился, покрылся звездочками… Санду охватил ужас, и Драгоценность немедленно отпрянула.

Она больше не касалась кварца, зато принялась тереться о дверь. Потом снова распласталась по металлической поверхности и позволила Санде мысленно «погладить» себя. Это немного напоминало прежнее прикосновение. Но теперь воспоминания и эмоции стали ярче, глубже и быстрее сменяли друг друга – стоило только пожелать.

Вот Бабушка, снова живая. Санда чувствовала, как Бабушка кладет руку на ее – ее собственную? – спину. Иногда задумчивая, иногда счастливая, часто одинокая. Перед этим был другой человек. Дедушка. Грубовато-добродушный, любознательный, упрямый.

Перед этим…

Что-то более холодное, чем холод, не вполне осознаваемый. Драгоценность ощущала свет, поднимающийся от горизонта и заливающий все вокруг, затем темнота. Свет и темнота. Свет и темнота. Антарктическое лето и антарктическая зима. Для нее, ослабевшей, времена года казались мерцанием, которое продолжалось в течение времени, непостижимого для крошечного мозга в теле морской звезды.

А перед этим…

Восхитительное тепло, еще более чудесное, чем сейчас. Прижиматься плотью к плоти. Быть ценным. Было много друзей, лица, странные для Санды, но легко узнаваемые. Все они жили в доме, который перемещался, который посетил много мест – некоторые теплые и приятные, некоторые нет. Запомнилось самое холодное. Охваченная любопытством, Драгоценность бродила далеко от дома и так замерзла, что друзья, отправившись на поиски, не смогли ее найти. Драгоценность потерялась.

И долго-долго – свет-и-тьма, свет-и-тьма, свет-и-тьма…

* * *

Чистое, ровное пламя бушевало лишь несколько минут. У себя в голове Санда слышала стенания Драгоценности, когда стены начали рушиться и подхваченный ветром водоворот пламени заметался по руинам. Жарче всего было в центре гостиной – вернее, того, что когда-то было гостиной. Однако Драгоценность по-прежнему прижималась к люку, чтобы не расставаться с Сандой и в надежде, что она вернет тепло.

Дождь быстро справился с огнем. Дым и туман укрыли пылающие руины. Возможно, потом завыли сирены – все-таки на дворе был 1957 год. Я задаюсь вопросом, что стало с Сандой, когда прибыли пожарные. Мне известно только одно: алмазы, в том числе и искусственные, хорошо горят.

Справедливый мир[103]

У меня есть всего два рассказа, написанных в соавторстве. Как правило, совместное творчество – это когда работаешь столько же, как обычно, но получаешь за это вдвое меньше. (Кит Лаумер отразил суть проблемы в названии своего эссе для «Бюллетеня» Ассоциации американских писателей-фантастов: «Как работать в соавторстве, чтобы тебя при этом не ободрали как липку»). В общем, было у меня два подобных эпизода. Первый раз – с моей тогда еще женой, Джоан Д. Виндж: я написал начало «Ученика разносчика», потом застрял, и Джоан закончила эту вещь. В другом случае обстоятельства были совсем иными: мы с моим другом Биллом Раппом просто хотели написать приключенческий рассказ. Мы вместе придумали сюжет, используя все накопившиеся на то время идеи. К примеру, нам обоим очень нравилось, как Пол Андерсон трактует сюжеты, где есть столкновение противоположностей, – то, как он допускает, что практически любое дело в известном смысле является правым. Билл набросал черновик, я его подработал, и Джон У. Кэмпбелл купил рассказ для «Аналога». (Жаль, это было последнее, что я продал Джону; он умер всего несколько месяцев спустя).

* * *

На орбите Юпитера звезда искусственного происхождения замерцала, колеблясь между материальным и энергетическим состоянием. Сложное возмущение, порожденное этими вспышками, распространилось за пределы Солнечной системы, и – вопреки нескольким классическим теориям одновременности – происходило это все со скоростью, во много раз превышающей скорость света.

В девятнадцати световых годах от этого места ресивер на второй планете звезды Дельта-Павонис выделил сигнал из статического треска ультраволновой космической радиации, и…

Чента почувствовал легкий, хотя и довольно ощутимый толчок: гравитация вернулась к нормальному для Новой Канады уровню. Это было единственным свидетельством того, что перенос завершился. Свет в кабине даже не мигнул.

(«Разумеется, мы не можем знать точно, с какой ситуацией пришлось столкнуться вашему предшественнику. Но судя по тому, что его рапорт запаздывает уже на полтора года, нам следует готовиться к худшему»).

Чента сделал глубокий вдох и встал, ощущая минутную эйфорию: трижды до этого ему доводилось сидеть в кабине переноса, и каждый раз его постигало разочарование.

(«… полагаю, вы готовы, Чента. Что я могу сказать человеку, который в одно мгновение должен преодолеть расстояние в девятнадцать световых лет? Ну, а с другой стороны, что мне сказать человеку, который остается?»)

Выход был позади его кресла. Чента ткнул рукой в панель управления, и дверь кабины беззвучно отъехала в сторону. За дверью была командная рубка межзвездного тарана-черпака (ramscoop starship). Чента протиснулся в дверной проем и остановился в тесном пространстве за командирским сиденьем. Все дисплеи управлялись компьютером и выглядели старомодно, но весьма симпатично. Над одной из консолей красовалась надпись аккуратными буквами: «IBM Канада: настоящая Канада снова на Земле». Чента провел сотни часов, работая в макете этой знаменитой рубки, но подлинник имел неуловимые отличия. Воздух здесь был какой-то неживой, стерильный. В том макете, на Земле, всегда оказывались какие-то техники, а в этом помещении за сто с лишним лет кроме предшественника Ченты никого не было. А с тех пор, как корабль-робот покинул Солнечную систему, прошло и вовсе уже более трехсот лет.

Памятник канувшим империям, подумал Чента, забираясь на сиденье.

– Кто здесь? – прозвучал вопрос на английском языке.

Чента бросил взгляд на видеосенсор компьютера. На Земле он имел богатую практику общения с аналогичным «думателем»: интеллект машины находился в зачаточном состоянии, но это было лучшее, что человечество могло создать в те давние времена. По расчетам начальников Ченты, за триста двадцать лет такой мозг должен был стать более чем слегка иррациональным. Человек ответил, четко выговаривая слова:

– Виченте Квинтеро-и-Хуалейро, агент Канадской Гегемонии.

Он приложил идентификационную карточку к сенсору. Разумеется, это была подделка – Канадская Гегемония прекратила свое существование сто лет назад. Но компьютер, похоже, не был расположен к тому, чтобы признать какую бы то ни было новую власть.

– У меня уже был Виченте Квинтеро-и-Хуалейро.

Он точно спятил, подумал Чента.

– Верно. Но другая копия Квинтеро остается на Земле, она была использована для этого переноса.

Долгая пауза.

– Хорошо, сэр, я в вашем распоряжении. Я так редко принимаю посетителей, я… Вы, конечно же, хотите услышать доклад о текущей ситуации.

Приятный баритон вокодера приобрел монотонную интонацию, озвучивая, видимо, давно обдуманную речь.

– После моей успешной посадки на планете Дельта-Павонис II я отправил на Землю благоприятный отчет о планете – сэр, оценки по основным критериям были благоприятными. Теперь я вижу свою ошибку… но чтобы не совершить ее тогда, потребовалась бы новая программа. Вскоре после того я принял первую партию из полутора тысяч колонистов, и с ними достаточное количество яйцеклеток и спермы, чтобы основать колонию. К 2220 году колония Новая Канада насчитывала восемь с четвертью миллионов населения. А потом… потом случился великий планетарный катаклизм.

Чента поднял руку.

– Нет, погоди. Гегемония получала твои отчеты вплоть до 2240 года. Мы вновь установили контакт, чтобы выяснить, что произошло с тех пор.

– Да, сэр. Но сначала я скажу вам всю правду. Я не хочу, чтобы кто-то мог сказать, что это я потерпел неудачу. Я предупреждал о грозящем взрыве ядра планеты за несколько недель до того, как это случилось. Так или иначе, большая часть колонии погибла. Потрясение было столь велико, что даже очертания континентов изменились. Сэр, я сделал все что мог, чтобы помочь уцелевшим, но их потомки ужасно деградировали, вплоть до того, что основали национальные государства и воюют между собой. Эти группировки стремятся завладеть всем, что осталось от прежних технологий. Они украли мои коммуникационные бомбы, так что я больше не мог слать доклады на Землю. Они напали даже на меня и пытались растащить на запчасти. Хорошо, что моя защита…

Компьютер осекся на полуслове и умолк.

– В чем дело?

– На холм, где я стою, сейчас взбирается какая-то компания.

– У них враждебные намерения?

– У них всегда враждебные намерения по отношению ко мне, но эти не вооружены. Я думаю, они заметили корональное свечение в момент вашего прибытия. Скорее всего, они из Фритауна.

– Это город? – спросил Чента.

– Да, город-государство, который в текущей войне сохраняет нейтралитет. Он построен на развалинах Первопосадска – поселения, которое еще я помогал закладывать. Хотите посмотреть на наших гостей?

Чента наклонился вперед.

– Конечно!

Вспыхнул большой экран, открывая взору травянистый склон. По склону в направлении корабля поднимались двенадцать мужчин и женщина. За ними и за этим склоном до самого горизонта простиралась гладь океана.

– Madre de Dios! – выдохнул Чента. На старых картах этот холм располагался на три с половиной тысячи километров в глубь материка. Да уж, очертания континентов в результате катастрофы явно стали другими.

– Еще раз, сэр? – сказал компьютер.

– Нет, ничего.

Чента отвлекся от панорамы и переключился на людей; скоро ему предстоит выслушивать их вопросы.

Процессия являла собой интересный материал для исследователя контрастов. Шедшие слева мужчина и женщина, хоть они и держались на приличном расстоянии друг от друга, шагали почти идеально в ногу. На мужчине были простые штаны черного цвета, короткое пальто и жесткая широкополая шляпа. Женщина была в длинном черном платье под шею, скрывавшем фигуру. Ее рыжеватые волосы были собраны на затылке и перевязаны черной лентой; на хмуром лице не было и следа косметики. Двое невысоких мужчин в центре были одеты в комбинезоны, скроенные, судя по всему, на манер одежды первых колонистов. Справа восемь полуодетых людей сгибались под тяжестью паланкина тонкой работы, в котором находился молодой мужчина. Когда группа остановилась, носилки опустили, и молодой человек легко ступил на землю. Торс его был обильно умащен. На мужчине были панталоны в обтяжку, с непомерно большим гульфиком. Строго одетая пара слева смотрела прямо перед собой, стараясь не поворачиваться в сторону противоположного фланга.

– Вот вам наглядный пример культурного расслоения, происшедшего на Новой Канаде, – заметил компьютер.

– Как далеко они сейчас?

– В двадцати метрах.

– Что ж, пожалуй, надо познакомиться. Разгрузи оборудование, которое прибыло со мной.

– Да, сэр.

Крышка люка отодвинулась, и Чента вошел в шлюзовую камеру. Секундами позже он уже стоял в высокой, по щиколотку, бирюзовой траве под бледно-голубым небом. Легкий бриз налегал на его комбинезон со значительной силой: ближе к уровню моря атмосферное давление на Новой Канаде было почти вдвое выше земного. Он уже собирался приветствовать прибывших, но первой заговорила строгая женщина, и в ее возгласе слышалось неподдельное удивление:

– Чента!

Чента отвесил поклон.

– Мадам, не могу ответить вам тем же. Полагаю, вы знаете моего предшественника.

– Прошедшее время будет более уместно, Квинтеро. Ваш двойник убит больше года назад, – сказал человек в облегающих штанах и улыбнулся женщине.

Теперь Чента разглядел, что атлетическая фигура и бросающийся в глаза наряд производили обманчивое впечатление – на самом деле мужчине было за сорок. Женщина, напротив, была намного моложе, чем выглядела на расстоянии. Сейчас она промолчала, но ее спутник сказал:

– Это на одном из твоих кораблей его убили, мерзкий рабовладелец.

В ответ на это безрубашечный денди лишь пожал плечами.

– Джентльмены, прошу вас. – Это заговорил толстяк из середины. – Не забывайте, что условием вашего присутствия здесь было проявление определенного взаимного радушия… – Безрубашечный и пуритане буквально испепеляли друг друга взглядами, – … или, хотя бы, соблюдение правил этикета. Мистер Квинтеро, я – Бретан Флэггон, мэр Фритауна и губернатор Вундлич-айленда. Добро пожаловать. Эта леди – гражданка Марта Блаунт, посол Содружества Нью-Провиденс на Вундличе, а тот господин, – он заторопился, желая представить обе противные стороны разом, – это боссмен[105] Пирс Болквирт, посол Онтарианской Конфедерации.

Женщина, казалось, оправилась от первоначального потрясения. Теперь ее голос звучал торжественно-официально:

– Нью-Провиденс приветствует вас как дорогого гостя и почетного гражданина. Наша страна ожидает, что вы…

– Не так быстро, миссис Блаунт, – перебил ее боссмен Пирс. – Вы двое не единственные, кого переполняют чувства гостеприимства. Полагаю, фримен[106] Квинтеро будет чувствовать себя более комфортно в обществе, где музыка и танцы не предаются анафеме как преступление против естества природы.

…??? Здесь, похоже, сканер чего-то не распознал.

… управлялся со скамейки, которая была расположена позади и выше пассажирского салона. Под сиденьем водителя размещались бак из латуни и поршневой цилиндр.

– Паровик? – спросил Виченте, забираясь в кэб.

– Угадали, – сказал Болквирт. Он запрыгнул в свой паланкин и посмотрел сверху на Квинтеро. – У кого хватает ума, тот пользуется тем, что выдержало испытание временем, – с этими словами он похлопал по атласным подушкам.

Флэггон и водитель залезли на верхнюю скамью, а Марта Блаунт и ее помощник сели к Ченте. Вооруженные велосипедисты тронули с места вниз по дороге, и авто, дергаясь и подпрыгивая, направилось вслед за ними. Мягкая обивка не могла компенсировать отсутствие нормальной подвески, а едкий черный дым из камеры сгорания свободно проникал в салон. Следовавшие позади носильщики с паланкином без труда поспевали за механической повозкой.

Через несколько минут из пыхтящего вниз по склону автомобиля открылся вид Фритауна. Город раскинулся вдоль серповидного берега бухты; северная оконечность берега представляла собой гигантские гранитные нагромождения. Если не считать этого мыса, залив был ничем не защищен со стороны моря.

– Часто бывают штормы? – обратился Чента к женщине.

– Притом ужасные, – ответила Марта без улыбки. – Но цунами еще страшнее – вот почему эти корабли, что вы видите, стоят на якоре так далеко от берега. Они заходят в порт только под погрузку.

Город располагался на террасах, которые круто уходили вверх прямо от береговой линии. Каждую террасу посередине продольно рассекала узкая мощеная медью улица, а между собой уровни соединяли ступеньки с так же отделанными медью площадками. Чента обратил внимание, что первые три яруса занимали в основном пакгаузы и ангары. Почти все эти постройки были деревянными и выглядели новенькими с иголочки. Но выше третьего яруса дома стояли уже каменные – массивные сооружения с выщербленными стенами, потрепанные непогодой. Больше всего в глаза бросалось то, что все каменные здания по форме были узкими и продолговатыми, с заостренным удлинением на конце – как нос корабля. Все, как один, носы этих каменных ковчегов были направлены в сторону моря.

Марта Блаунт перехватила его взгляд.

– Фритаунцы используют эти деревянные постройки как портовые склады временного хранения. Всем хорошо известно, что каждые два года или около того море полностью опустошает первые три террасы. Выше третьего уровня сила цунами ослабевает, и вода разбивается о носы зданий.

Автомобиль свернул на главную улицу четвертого яруса и еще более замедлил ход в толчее фритаунцев; судя по всему, здесь были торговые ряды.

Чента с нескрываемым восхищением покачал головой:

– Да вы, господа, неплохо тут адаптировались.

– Адаптировались! – посол Нью-Провиденса повернулась к нему; впервые за все время ее лицо выражало какую-то эмоцию, и этой эмоцией была ярость.

– Мы чудом выжили в Катаклизме. Этот компьютерный монстр, там, на холме, хорошо нас наградил, нечего сказать. С передовой технологией колония на этой планете могла бы благополучно существовать и развиваться, но без такой технологии это место – ад. Адаптировались? Глядите, – она указала в окно.

Кэб проезжал у края террасы, вдоль изъеденных временем и природой серых каменных стен.

– Жизнь на Новой Канаде – это постоянная борьба за то, чтобы просто продлить свое существование. И нам еще все время приходится терпеть этих сибаритов, – она махнула рукой назад, где метрах в пятнадцати следовал паланкин боссмена Пирса. – Они истощают наши ресурсы. Они задирают нас везде, где только можно…

Ее голос прервался, и она замолчала, глядя на Ченту. Какое-то новое чувство промелькнуло в ее глазах, но лицо тут же вновь сделалось бесстрастным. Чента вдруг понял причину этого молчания: Марта как бы встретилась с прошлым. Вне всякого сомнения, она сидела в этом самом автомобиле восемнадцать месяцев назад и точно так же разговаривала с его предшественником.

Марта сделала движение рукой, чтобы прикоснуться к нему, но остановилась и тихо произнесла:

– Ты на самом деле Чента… снова живой. – В ее голосе зазвучали деловые интонации: – На этот раз, пожалуйста, будь осторожнее. Твои знания, твое оборудование… многие готовы убить, чтобы завладеть ими.

Остаток дороги до места назначения она больше не произнесла ни слова.

* * *

По мере захода солнца толстые слои пыли в атмосфере Новой Канады сделали бледно-голубое небо сначала оранжевым, потом красным и, наконец, зеленовато-коричневым. Со своего места в банкетном зале мэрии Фритауна Чента мог видеть небо сквозь узкие горизонтальные прорези, сделанные в верхней части западной стены; проникавший снаружи свет ложился мягкими пастельными оттенками оранжевого и зеленого на официантов – и болтающих гостей. Очень живописная дань вулканической активности.

Цвет неба медленно переходил в серый, когда стали подавать последнее неаппетитное блюдо. Над столами зажглись электрические лампочки, вмонтированные в большие серебряные обручи. Нити накала высвечивали развешанные вокруг гроздья рубинов и изумрудов, которые переливались, как разноцветные созвездия. Время от времени почва слегка подрагивала, и обручи начинали раскачиваться, будто от дуновения легкого ветерка.

Когда обед был закончен, Бретан Флэггон поднялся, чтобы сказать «несколько слов в честь прибывшего к нам из Земли гостя». Он выразился именно таким образом, и Чента так и не понял, что это было – такой каламбур или просто дурацкая оговорка. Мэр-губернатор говорил и говорил, и, в конце концов, землянин перестал слушать этот спич.

Весь пол просторного зала от стены до стены был покрыт не чем иным, как золотом. Под тяжестью банкетных столов и от постоянного движения человеческих ног мягкий желтый металл вел себя как некое застывшее море: на поверхности были видны ряды морщинок не более сантиметра высотой. На Новой Канаде было все, о чем только могли мечтать испанские конквистадоры. Но это достоинство одновременно оборачивалось серьезным недостатком. Тяжелые металлы выходили к поверхности планеты в таком изобилии просто потому, что глубже внутрь Новая Канада была гораздо слабее дифференцирована, чем Земля. Сразу же после первой посадки корабельный компьютер доложил об этом факте своим создателям, но не упомянул о том, что процесс формирования ядра еще не завершен. Катаклизм, поразивший колонию сто пятьдесят лет назад, был свидетельством этого продолжающегося процесса. Концентрация солей металлов на поверхности суши была так высока, что пригодной для сельского хозяйства оставалось менее одного процента почвы. И те же соли отравляли и делали ядовитыми всю морскую живность и растительность. Роскошь банкетного зала резко контрастировала с качеством подаваемой пищи, которая была не многим вкуснее, чем сдобренная специями жидкая овсянка.

– … господину Квинтеро.

Флэггон закончил речь; раздались аплодисменты. Мэр показал Ченте жестом, что теперь его очередь. Землянин встал и кивком приветствовал собравшихся. Все три группы, на которые разделялись сидящие за подковообразным банкетным столом люди, зааплодировали с одинаковым энтузиазмом, По правую руку располагалась онтарианская делегация в составе боссмена Пирса, трех его помощников и большой компании едва одетых одалисок; все они удобно устроились на больших мягких подушках. Ченту усадили посередине, среди фритаунцев, а Марта Блаунт и ее люди занимали левую сторону подковы. В течение всего обеда, пока онтарианцы шумно пировали, а местные болтали без умолку, нью-провиденсиане хранили молчание.

Наконец, аплодисменты стихли, и люди приготовились слушать. Лампочки над головами ярко горели, но тем резче были тени, тем глубже зловещий мрак в тех местах, куда не попадал свет. В напряженном ожидании этих людей Чента уловил страх. Вот так же многие из них сидели здесь меньше двух лет назад и смотрели на человека, идентичного тому, что сейчас стоит перед ними. Может быть, их интеллект и допускал теоретическую возможность дупликативного способа перемещения, но историки уверяли Ченту, что человеку нужен опыт всей жизни, чтобы принять подобную вещь как реально существующую. Для этой аудитории Чента все равно оставался кем-то вроде ожившего мертвеца. Что ж, почему бы не сыграть на этом страхе.

– Я буду краток, так как большинство из вас уже слышали эту речь раньше.

Слушатели беспокойно задвигались, обмениваясь взглядами. Казалось, один только боссмен Пирс сохранил улыбку на лице.

– Ядро вашей планеты разрушается. Сто с лишним лет назад произошло сотрясение ядра, в результате чего половина суши оказалась под водой, а ваша цивилизация, в сущности, погибла. Не так давно Земля смогла восстановить связь с космическим кораблем, который стоит на холме за городом. Налаженный нами канал не настолько мощен, чтобы вы могли рассчитывать на материальную помощь. Но Земля обладает знаниями, которые мы можем предоставить в ваше распоряжение. Тенденции таковы, что процесс распада ядра планеты можно считать необратимым. Когда он завершится, сила высвобождаемой энергии будет равна десяти миллионам Катаклизмов. Если вся эта энергия высвободится сразу, жизнь на планете сохранится лишь на уровне микробов. Но если бы это растянулось на миллион лет, вы бы даже не знали, что происходят какие-то изменения. По тому, насколько участились землетрясения, вы знаете, что второй вариант уже исключен. Моя миссия заключается в поиске истины, которая должна лежать где-то между этими двумя крайностями. Потому что существует большая вероятность того, что следующий Катаклизм будет достаточно мощным, чтобы уничтожить вашу цивилизацию в ее теперешнем виде, но в то же время достаточно щадящим, чтобы, зная о нем заблаговременно и проведя должную подготовку, вы могли выжить.

Флэггон закивал головой.

– Мы понимаем, сэр. И, как и с вашим предшественником, мы будем сотрудничать с вами в пределах наших возможностей.

Чента решил ухватиться за двусмысленность в неуклюжих формулировках мэра.

– Да, я наслышан о той замечательной помощи, какую вы оказали моему предшественнику. Он мертв, как мне говорят.

Флэггон было начал что-то сбивчиво объяснять, но Чента отмахнулся от него.

– Леди и джентльмены, кто-то из вас убил меня. Это был поступок, который поставил под угрозу всю Новую Канаду. Если меня снова убьют, замены может больше не найтись, и вы подойдете к моменту коллапса ядра в неведении.

У него мелькнула мысль, не сделал ли он этой своей угрозой приглашение убийце, но отыгрывать назад было поздно.

Расстроенный Флэггон снова начал клятвенно заверять его в своей готовности помочь. Болквирт и Марта Блаунт также в один голос высказали аналогичные обещания.

– Очень хорошо. Мне потребуется транспорт для первичного обследования территории. Побеседовав с корабельным компьютером перед этим банкетом, я решил, что лучше всего будет начать с островов, которые раньше были вершинами гор Хэвенрейкер.

Марта Блаунт поднялась с места.

– Гражданин Квинтеро, здесь, во Фритауне, находится один из лучших дирижаблей наших военно-морских сил. Его можно подготовить к вылету за двадцать два часа. Еще один день, не больше, потребуется, чтобы достичь островов Хэвенрейкер.

По другую сторону подковы Болквирт шумно откашлялся и встал. Марта торопливо продолжила:

– Нет, прошу вас, не повторяйте ошибки, совершенной первым Квинтеро. Он принял онтарианское приглашение, а не наше, и все ради того, чтобы погибнуть на онтарианском корабле.

Чента взглянул на боссмена.

– Ее слова правдивы, но вводят в заблуждение, – невозмутимо заявил Болквирт. Он говорил с видом человека, который лжет, не ожидая, что ему кто-то поверит – или, напротив, который излагает настолько очевидную истину, что она не нуждается ни в какой горячей поддержке. – Первый Квинтеро поступил абсолютно правильно, воспользовавшись онтарианским транспортом. Но его смерть произошла, когда судно, которое мы ему выделили, было атаковано силами другого государства.

Он выразительно посмотрел через стол на Марту Блаунт.

Землянин уклонился от прямого ответа.

– Мэр Флэггон, какая погода обычно бывает в районе архипелага Хэвенрейкер в это время года?

Мэр посмотрел на помощника, который сказал:

– Поздней весной? Ну, ураганов как будто не ожидается. На Хэвенрейкерах вообще редко бывают сильные штормы. Но подземная «погода» – это другое дело. Только Фритаун теряет там три-четыре судна каждый год: они подходят близко к берегу, и их разбивает цунами.

– В таком случае я предпочитаю воспользоваться воздушным транспортом.

Болквирт пожал плечами с самым дружелюбным видом:

– Тогда придется оставить вас в когтях миссис Блаунт. У меня на приколе сейчас нет ни одного летательного аппарата, а у мэра Флэггона нет ни одного вообще, во всем его государстве.

– Все равно спасибо, боссмен, ценю вашу заботу. Гражданка Блаунт, я бы хотел обсудить свои планы подробнее с вашими людьми.

– Завтра? – она с трудом скрывала торжествующую улыбку.

– Отлично.

Виченте начал садиться на свое место, но потом выпрямился.

– Да, еще одно. Как уверяет компьютер звездолета, все девять коммуникационных бомб пропали из хранилища на холме.

Для генерации ультраволновых искривлений материю необходимо было аннигилировать. Чента говорил о ядерных зарядах особой конструкции, детонация которых могла быть модулирована для передачи информации на суперсветовых скоростях. Таким устройствам не хватало «широты диапазона» для переноса человека, и правительство Земли использовало крошечную звезду, орбитальное положение которой совпадало с тем, что некогда занимала Каллисто, выполнявшая раньше эту работу. Как бы то ни было, коммуникационную бомбу можно было установить на мощность, эквивалентную десяти мегатоннам тринитротолуола, так что, если не вывести ее в космическое пространство перед использованием, взрыв мог бы произвести значительные разрушения.

Пауза затягивалась. Наконец, Чента холодно произнес:

– Понятно. Ваши национальные государства играют в стратегическое сдерживание. Это опасная игра, как вам известно. Земле она стоила более трехсот миллионов жизней несколько веков назад. У вашей колонии и так достаточно проблем.

Его слушатели согласно кивали, но Чента испытывал тягостное чувство: он видел, что слова до них не доходят и воспринимаются как пустая банальность.

Нью-провиденсианское воздушное судно «Прилежание» находилось в полете полтора дня, прежде чем достигло первого из Хэвенрейкеров. Чента заметил маленькую деревушку и несколько ферм на берегу защищенной бухты, но дальше кругом возвышались лишь голые черные скалы. Это была первая остановка на 2700-километровом пути, который им предстояло преодолеть до Восточного Фрагга – острова размером с Гренландию, который когда-то был восточной оконечностью самого большого из ново-канадских континентов. Чента выбрал такой маршрут, потому что хотел, чтобы основная линия наблюдений проходила вдоль экватора планеты, а Хэвенрейкеры представляли собой наиболее удобные участки суши, расположенные примерно на этой линии. Сбор данных протекал быстро, в том числе благодаря помощи островитян, хотя было похоже, что последние только тогда могут позволить себе расслабиться, когда «Прилежание» вместе со своими пушками готовилось к отлету.

Тремя днями позже дирижабль висел в ясном голубом небе над западным побережьем Фрагга. Со всех сторон доносились раскаты грома. На сотни километров вдоль береговой линии воздухоплаватели могли наблюдать, как крошечные ярко-разноцветные ручейки расплавленных скальных пород встречаются с морским прибоем, превращая воду в низко стелющийся туман. Переведя взгляд в глубь материка, Чента увидел, что процесс формирования суши добавил тысячи квадратных километров к этой территории.

Квинтеро повернулся к своей спутнице, стоявшей рядом с ним у ограждения. Нельзя было сказать, что Марта Блаунт сильно изменилась за прошедшие четыре дня, но она открылась с новой стороны. Новым являлось уже то, что она сменила свое длинное до пят платье на серый комбинезон, который тоже был глухим, но намекал на гораздо большее, чем прежняя одежда. За время перелета до первой остановки они много беседовали, и он обнаружил за ее внешней сдержанностью живой и быстрый ум, который лишь подтверждал, что она добилась своего высокого положения по праву. Временами он находил проявляемый ею интерес к его планам и оборудованию несколько навязчивым, а политические взгляды слишком негибкими, но понимал, что при данных обстоятельствах вряд ли можно ожидать чего-то другого. И чем больше он узнавал ее, тем тверже становилась его уверенность в том, что ее присутствие здесь было мотивировано не одними лишь политическими интересами: что-то явно было между Мартой и первым Чентой.

Он сделал жест в сторону красно-черного ландшафта, мерцавшего сквозь перегретый воздух под ними:

– Вы точно хотите высадиться с моим отрядом?

Она кивнула:

– Конечно. Это не так опасно, как кажется. Прежде чем высадиться, мы на много километров удалимся от океана. Это – это немножко и моя личная разведка. Я никогда раньше не бывала в этой части мира.

Дальнейший диалог стал невозможен, поскольку приведенные в действие реактивные двигатели на ядерном топливе направили «Прилежание» вниз, в сторону черных утесов, возвышавшихся посреди огненных рек. Двигатели были одним из многих анахронизмов, имевшихся в этой нью-провиденсианской боевой машине. Очевидно, они были сняты с одного из вертолетов, которыми пользовались прежние колонисты. С этими двигателями дирижабль мог развивать до пятидесяти километров в час при горизонтальном полете.

«Прилежание» летело над сушей, пока поверхность не стала твердой и холодной. Воздушный корабль быстро пошел на снижение и выровнялся за мгновение перед тем, как его нос со скрежетом заскользил, бороздя колючий вулканический шлак. Были выброшены тяжелые якорные кошки, и судно остановилось.

– Кто старший в группе высадки? – крикнул Виченте, обращаясь к Освальду, капитану корабля.

– Летный капрал Норд, – ответил офицер, указывая на высокого, крепкого сложения мужчину, который вместе с тремя помощниками вытаскивал из тесного грузового отсека «Прилежания» взрывчатку и оборудование. – Мы постоим здесь, сколько нужно для выгрузки экспедиции, гражданин Квинтеро, но не более того. Здесь внизу мы во власти любого порыва ветра. Мы вернемся за вами через двадцать два часа, если вы не позовете нас раньше.

Он взглянул на Марту.

– Гражданка Блаунт, я бы предложил вам на этот раз воздержаться от высадки. Местность довольно сложная.

Марта вернула взгляд с видом легкого раздражения:

– Нет, я настаиваю.

Освальд нахмурился, но продолжать тему не стал.

– Ну, хорошо. Увидимся через день.

Норд и два стрелка первыми соскочили на землю. За ними спустилась Марта. Потом шел Виченте, нагруженный своим специальным оборудованием. Замыкали порядок еще двое стрелков, несших взрывчатку.

Место высадки представляло собой ровный участок на вершине узкой горной гряды. Семерка участников экспедиции начала спускаться по склону горы, в то время как двигатели огромного воздушного судна набирали обороты. Когда люди достигли дна ущелья, протянувшегося вдоль подножья гряды, «Прилежание» уже парило в пятистах метрах над их головами.

– Пройдем еще немного по этому ущелью, – сказал Квинтеро. – Перед тем как мы сели, я видел, что дальше оно расширяется – там мы могли бы сделать несколько взрывов без риска обрушить на себя лавину.

– Как скажете, – безразличным тоном ответил Норд, выходя вперед.

Чента молча проводил его взглядом. Кажется, экспедиция обещает быть интересной.

Большую часть дня нью-провиденсиане провели за закладкой взрывчатки в шлаковых напластованиях. Их хлопушки были громоздкими и неуклюжими, и работа продвигалась медленно. Мощность фугасов была не более полутонны тротила – микроскопически слабый заряд, чтобы получить какую бы то ни было информацию о том, что творится внутри планеты. К счастью, приборы, которые привез с собой Чента, измеряли не механические вибрации как таковые, а куда более тонкие эффекты. Но даже при этом ему приходилось полагаться на синхронометры и тщательный статистический анализ, чтобы вывести картину того, что происходит в сотнях километров под ногами.

Ближе к вечеру небо затянуло, пошел мелкий дождь. Чента распорядился прекратить работы. Собственно, свои исследования он уже завершил, и выводы из них следовали весьма неутешительные. Дул сильный ветер, и никто даже не помышлял о том, чтобы вызвать «Прилежание». Хотя видимость была отличной, Освальд, вероятно, не смог бы посадить корабль в таких условиях.

Они разбили стоянку в углублении под скалой – это была почти пещера, – успев к тому времени основательно промокнуть. Норд выставил двух часовых следить за подходами к углублению, а все остальные забрались в спальные мешки.

Время шло, дождь постепенно усиливался, и доносившееся с запада шипение от контакта воды с кипящей лавой перекрывало почти все прочие звуки. Внезапно цилиндр, который Чента сжимал в руке, завибрировал: кто-то трогал его аппаратуру. Чента поднял голову и огляделся. Тьма в пещере была кромешной. Он не мог различить даже очертаний своего спального мешка. Но годы подготовки не прошли даром: Чента расслабился, отрешился от всех фоновых звуков и настроил слух на ближайший радиус восприятия. Вот оно! Как минимум один человек стоял в непосредственной близости от него: улавливалось прерывистое возбужденное дыхание. Чуть издали, ближе к месту, где было сложено оборудование, доносились еще более слабые звуки.

Квинтеро неслышно выбрался из спального мешка, предусмотрительно оставленного незастегнутым, и стал продвигаться к выходу из пещеры, ступая очень аккуратно, чтобы избежать неровностей, которые он при свете постарался запомнить. Если он и производил какие-то звуки, их заглушали отдаленное шипение и ровный шум дождя, поэтому его шансы на то, чтобы остаться незамеченным, были высоки. Однако он не рискнул взять ничего из снаряжения и был вынужден обходиться тем, что оставил при себе.

Выбравшись наружу под дождь и отойдя от входа метров на двадцать, он повернулся и залег за небольшим холмиком застывшей лавы, достав миниатюрный пистолет. Прошло несколько минут. Впервые в жизни ему доводилось иметь дело со столь осторожными убийцами. Как бы опровергая эту мысль, часовые зажгли ручные фонари, желтые лучи которых осветили его и Марты спальные мешки. Двое других солдат нацелили винтовки, приготовившись стрелять.

Не дожидаясь дальнейшего развития их реакции после прозвучавших удивленных возгласов, Чента крикнул:

– Эй, я здесь!

Все за исключением одного обернулись на голос. Чента поднял пистолет и выстрелил в одного из направлявших оружие на спальные мешки. Не было ни вспышки, ни звука выстрела, однако цель буквально взорвалась.

Солдаты выключили фонари и бросились укрываться от огня.

– Марта! – закричал Чента. – Выходи и отбегай в сторону!

Он не видел, последовала ли она его призыву, но продолжал вести огонь прикрытия; осколки гранита так и летели во все стороны.

Кто-то из находившихся внутри прикрепил фонарь к шесту и высунул его из проема. Остальные выскочили на линию огня и открыли стрельбу из всех стволов по его уязвимой позиции. Но землянин сделал еще один, последний выстрел – во взрывчатку.

Сильнейший удар швырнул шлак и камни ему в лицо, и он уже не слышал, как осела скала, погребая под собой врагов.

Кто-то тряс его за плечи, и он чувствовал на своем затылке чьи-то нос и лоб.

– Чента, пожалуйста, не умирай снова, прошу тебя… – услышал он голос Марты.

Чента пошевелился и посмотрел во влажную темноту. В ушах звенело, а всю левую сторону головы пронизывала боль.

– Ты цела? – спросил он Марту.

– Да, – ответила она.

Обнимавшие его руки на мгновение напряглись, но голос звучал уже гораздо спокойнее. Теперь, когда он пришел в себя, она опять замкнулась в скорлупу относительной формальности.

– Но все остальные определенно мертвы. На них обрушился выступ скалы, весь целиком. Я прошла вдоль осыпи, высматривая тебя. Ты лежал всего в нескольких метрах от камней.

– Ты с самого начала знала об их замыслах? – тихо спросил Чента, и его вопрос звучал почти как утверждение.

– Да – то есть, я хочу сказать, нет. Ходили слухи, что наша Группа специальных вооружений убила первого Ченту, когда безуспешно пыталась захватить его коммуникационные бомбы. Я склонна верить этим слухам. Мы истратили одну из своих бомб в ядерном конфликте 317 года. Люди из Спецвооружений разработали новые варианты применения и новые средства доставки для наших оставшихся двух бомб, но на самом деле им просто нужно, чтобы их было больше. Последние несколько месяцев я получаю информацию, что еще одна бомба им сейчас необходима как никогда – для какой-то особой цели. Когда ты прибыл, я была уверена, что если не онтарианцы, то наша Группа вооружений – кто-то из них попытается убить тебя.

Чента помотал головой, не зная, как остановить звенящую боль, но движение лишь вызвало приступ тошноты. Наконец, он сказал:

– Какое-то идиотское покушение. Почему они просто не разделались со мной, пока мы летели?

Было похоже, что провиденсианский посол теперь уже полностью овладела собой. Она спокойно произнесла:

– Отчасти это из-за меня. Я знала, что люди из Спецвооружений ожидают прибытия нового агента с Земли. Когда ты появился, я постаралась, чтобы ты попал на воздушное судно с обычным экипажем из состава военно-морских сил. Я была уверена, что так безопаснее. Освальд много лет состоит в группировке офицеров ВМС, которые противостоят Группе специальных вооружений. Но те каким-то образом подобрались к нему и как минимум к нескольким членам его команды. Да, покушение было организовано и проведено топорно, но, учитывая обстоятельства, это больше, чем я ожидала.

Чента принял сидячее положение и уронил голову на руки. Это болото нью-провиденсианских интриг было не то чтобы совершенно неожиданным – оно было нелепым. Даже если бы заговорщики откопали его бомбу из-под завала, они не смогли бы ее использовать, потому что она была закодирована голосом Ченты и, соответственно, только он мог снять блокировку. Теперь он видел свою ошибку: надо было сразу по прибытии дать всем знать об этом. Но он-то думал, что его прямолинейных предостережений относительно общей для всех колонистов угрозы будет достаточно, чтобы заручиться их поддержкой. Ситуация была тем более абсурдной, что он видел, насколько реальна опасность взрыва ядра.

– Марта, знаешь, что я выяснил в ходе своих наблюдений?

– Нет.

Чувствовалось, что она слегка заинтригована этой неожиданной переменой темы.

– Лет через сто пятьдесят произойдет еще одно сотрясение ядра, почти столь же катастрофическое, как то, что вы называете Катаклизмом. Люди, да у вас просто нет времени воевать между собой. Вам ничего другого не остается, как сотрудничать и развивать технологию, достаточно продвинутую, чтобы обеспечить собственное спасение.

– Понимаю… В таком случае Группа специальных вооружений – это не просто убийцы, а еще и глупцы. Мы должны работать сообща, чтобы выиграть войну с онтарианцами, после чего направить все свои ресурсы на подготовку к следующему Катаклизму.

У Ченты мелькнула мысль, что все это похоже на бред. Он снова попытался объяснить.

– Я хочу сказать, что война должна быть закончена как таковая – не через победу, а просто путем прекращения военных действий. Вам нужны онтарианцы, а вы точно так же нужны им.

Она упрямо покачала головой.

– Чента, ты не знаешь онтарианских правителей, это сборище жестоких гедонистов. Пока их не сбросят, Нью-Провиденс будет истекать кровью, и мы не сможем предпринять никаких шагов, чтобы защитить себя от следующего Катаклизма.

Чента вздохнул, понимая, что продолжать спор бесполезно: он слишком хорошо знал историю собственной планеты. Он предпочел сменить тему:

– На Фрагге есть какие-нибудь поселения?

– Городов нет, но имеется по меньшей мере одна деревня – это километров пятьсот на юго-восток отсюда. Там единственный клочок пригодной для сельского хозяйства земли, обнаруженный на этом острове.

– Уже неплохо. Если выйдем до рассвета, может, нам удастся избежать…

– Чента, между нами и той деревней – где еще она там находится – нет ни единого растения или животного, чтобы съесть и при этом не отравиться.

– Хочешь рискнуть с Освальдом?

– Ну, разумеется. Я нисколько не сомневаюсь, что не все на борту «Прилежания» состоят в этом заговоре.

– Марта, я все же думаю, что мы можем добраться до той деревни. – Он чувствовал себя слишком паршиво, чтобы вдаваться в детали. – Идешь со мной?

Даже не видя лица в темноте, он чувствовал, что она колеблется; это слышалось и в ее ответе:

– Ну, хорошо… Все равно я не могу вернуться на «Прилежание» одна. Сразу станет ясно, что ты остался где-то здесь, – она сделала неопределенный жест рукой.

С первым утренним светом они двинулись в глубь материка, следуя вдоль одного из бесчисленных крошечных каньонов, прорезанных в черных скальных породах. По дну каньона протекал временный, но довольно мощный поток, так что им приходилось пробираться через нагромождения камней, держась ближе к скальной стенке. Звон в голове у Ченты прекратился, но ощущение дурноты осталось. Он подозревал, что от взрыва пострадало внутреннее ухо, результатом чего явились постоянно сопровождавшие его теперь симптомы морской болезни, хотя и протекавшей в легкой форме.

Марта, похоже, была в гораздо лучшем состоянии. Квинтеро заметил, что с того момента, как она приняла решение идти с ним, она изо всех сил старалась игнорировать тот факт, что у них не было пищи или каких бы то ни было навигационных приборов.

Около полудня они остановились попить дождевой воды из мелкой лужицы среди скал. В течение дня Ченте несколько раз показалось, что он слышит шум моторов «Прилежания», почти полностью заглушаемый вулканическим грохотом с запада. К вечеру, по его оценкам, они прошли двадцать километров – отличный результат, учитывая характер местности, которую им приходилось преодолевать. Каньон постепенно расширялся, пока они, наконец, не вышли из зоны лавообразования и не ступили на гораздо более старую территорию. Облака рассеялись, и закатное солнце засияло с красно-оранжевого неба, озаряя расстилавшуюся перед ними равнину, похожую на саванну. Равнина была покрыта не травой, а невысокими растениями со сложной корневой системой, которые вырастали из земли, как толстые зеленые пауки.

Чента взглянул на солнце, потом на изможденную девушку, которая упрямо держалась рядом. Изначальные запасы энергии давно были исчерпаны, и сейчас ее лицо пересекали складки усталости.

– Привал, – сказал он, когда растительность под ногами сделалась гуще.

Они рухнули на зеленый ковер, который, несмотря на подозрительный вид растений, оказался мягким и упругим – что-то наподобие хрустальной травки на Земле. От резкого движения мир стремительно завертелся перед глазами Ченты. Он мрачно подождал, пока волна головокружения пройдет, потом извлек из кармана продолговатый контейнер и стал с ним возиться. Наконец, Марта заговорила; в ее усталом голосе не было и тени сарказма:

– Какое-то земное чудо? Хочешь материализовать нам еды?

– Что-то вроде того.

На боку контейнера зажегся маленький экран. Чента сделал картинку более резкой, но для непосвященного она все равно оставалась произведением абстрактного искусства: пестрое смешение голубого, зеленого и коричневого. Не поднимая головы, он сказал:

– А известно ли тебе, Марта, что, прежде чем совершить посадку на Новой Канаде, корабль оставил на орбите несколько спутников?

Она придвинулась к нему и посмотрела на экран.

– Да. Их часто можно видеть по ночам – если знаешь, куда смотреть.

– Они были размещены для нужд вашей колонии, и хотя у вас больше нет принимающей аппаратуры, все находятся в рабочем состоянии.

– И эта штука…

– … считывает информацию, которую посылает спутник со стационарной орбиты на высоте около 40 000 километров. Это изображение показывает большую часть Фрагга.

Марта мгновенно забыла об усталости.

– У нас и в мыслях не было, что спутники еще могут работать. Глядя на мир вот так, когда все как на ладони, я чувствую себя богом. Теперь мы без труда найдем эту деревню.

– Да.

С помощью имевшихся на дисплее регуляторов он выбрал среднее разрешение и повел картинку, следуя береговой линии Фрагга.

Марта заговорила снова:

– По-моему, сейчас мы наблюдаем северное побережье. По крайней мере, то место, где облака не закрывают обзор, выглядит как на последней карте, что я видела. Деревня находится к юго-востоку от нас, так что здесь ты вряд ли найдешь.

Чента нахмурился и внимательно вгляделся в экран, потом увеличил изображение. Эффект был таким, будто камеру бросили на землю. Крохотный залив в центре экрана вдруг вырос в масштабе, заполнив собой весь экран. Теперь они смотрели сквозь предвечернюю дымку на большую естественную гавань. Чента различил тридцать или сорок причалов и изрядное количество судов. Вдоль всего берега стояли дома, которые отбрасывали длинные выдававшие их тени. Он нажал какую-то кнопку, и над изображением одного из зданий засветились пять маленьких красных точек.

Марта долго и молча смотрела на экран и, наконец, произнесла:

– Эти корабли… Это онтарианские корабли. У них там упрятана целая военно-морская база. Негодяи! Я могу представить, что они замышляют: втайне создать крупный резерв и выманить нас на решающую схватку. Чента, но это же меняет всю ситуацию на море. Это…

Она вдруг будто вспомнила, что находится не на совещании по вопросам внешней разведки, а за тысячи километров от тех людей, кто мог бы извлечь пользу из данного открытия.

Чента воздержался от комментариев и лишь вернул увеличение к прежнему уровню. Он осмотрел все побережье по периметру, до юга, и обнаружил еще два поселения, оба – маленькие деревушки.

– Теперь попробуем найти какую-нибудь еду, – сказал он. – Если я правильно сориентировался, картинка показывает место, где мы сейчас находимся.

Он чуть увеличил масштаб. На экране стало можно разглядеть отдельные холмы и оставшийся в полукилометре позади ручей, который они пересекли. В верхней части экрана виднелись какие-то угловатые тени в несколько миллиметров величиной. Он сделал картинку еще крупнее.

– Какие-то животные, – сказал Чента. – Большие, метра два с лишним.

– Тогда это грифы.

– Грифы?

– Да, травоядные. Из известных нам животных самые крупные после них на Фрагге – хищники, те чуть больше метра в длину.

Чента широко улыбнулся:

– Ну что, думаю, я материализовал для тебя еду?

В ее лице читалось сомнение:

– Мне всего лишь нужно представить, что соли меди в мясе – это очень вкусно.

– С солями мы что-нибудь придумаем.

Он посмотрел на масштабную линейку, мерцавшую под изображением.

– До этой стаи не более пяти километров. Я и не ждал такой удачи. Сколько осталось до захода солнца? Часа два?

Марта взглянула на солнце, градусов на тридцать возвышавшееся над скалистыми грядами позади них:

– Скорее, около полутора.

– Значит, у нас еще будет суп из грифа. Вперед.

Темп он задал медленный, но в их состоянии большего было трудно ожидать. Паукообразная растительность цеплялась за ноги, а местность оказалась вовсе не такой ровной, какой выглядела издали. Прошло почти два часа. Солнце у них за спиной зашло за горизонт, и теперь лишь красноватый отблеск заката освещал им путь. Чента коснулся рукой локтя Марты и сделал знак, чтобы она пригнулась. Если бы они сейчас спугнули стаю, им предстояла: голодная ночь. Миновав широкую вершину пологого холма, они залегли, чтобы осмотреть открывшуюся впереди долину. Осторожность была не лишней: стая расположилась в каких-то пятистах метрах ниже по склону, возле небольшого озерца. Чента чуть не рассмеялся – ну и грифы! Имя им дали явно не колонисты первого поколения. В наступивших сумерках силуэты этих тварей при наличии некоторого воображения можно было принять за высокие сгорбленные человеческие фигуры. Они медленно бродили недалеко от воды, сложив куцые крылья за спиной.

Чента выбрал средних размеров особь, которая паслась чуть в стороне от основной группы, осторожно достал из кармана комбинезона пистолет и прицелился. Животное издало пронзительный крик, пробежало пятнадцать метров и рухнуло прямо в водоем. Остальные не стали дожидаться второго предупреждения; стадо рвануло прочь, направо от Ченты. Эти существа не бежали и не летели – они совершали длинные скачки, помогая себе крыльями. Наблюдая их движения, Чента вспомнил об антилопах импала, которых видел в долине Сан-Хоакин. Пожалуй, и те, и эти занимали одну и ту же экологическую нишу. А если продолжить аналогию, подумал он, то нам лучше быть начеку – кто тут у них в роли львов?

Путники поднялись с земли и стали медленно спускаться к покинутому животными водоему. Виченте с опаской ступил в неглубокую, едко пахнущую воду. У грифа было снесено полголовы, и он определенно был мертв, но Чента не хотел рисковать. К тому времени, когда он выволок стокилограммовую тушу на берег, короткие сумерки почти закончились. Марта занялась разделкой, хотя и заметила, что грифы – это совсем не то, что животные на ферме, с которыми у нее было больше опыта. Очевидно, она не всю свою жизнь провела на государственной службе. В сгущающейся темноте он смотрел, как она работает, и ему была приятна ее помощь и еще более приятно само ее присутствие.

Когда туша была разрезана на достаточно мелкие куски, Чента извлек из комбинезона короткий цилиндр и наполнил его мясом. Раздалось негромкое жужжание, и через некоторое время он вложил ей в руку чашку.

– Суп из грифа. Минус соли тяжелых металлов.

Ее силуэт был едва различим в темноте. Она медленно поднесла чашку к губам и отпила. Казалось, ее вот-вот стошнит, но она все же сделала глоток. Когда Чента сам попробовал, он понял причину ее реакции: на вкус блюдо было, мягко говоря, несъедобным.

– Мы продержимся на этом?

– Несколько недель точно. Для более долгого срока нам понадобилось бы разнообразить питание.

Он продолжал закладывать мясо в процессор, одновременно упаковывая про запас готовый продукт.

– Виченте, почему Земля не передаст нам секрет этого аппарата? В Нью-Провиденсе всего один процент почвы не отравлен металлическими соединениями, в Онтарио положение не многим лучше – три или четыре процента. С таким процессором мы могли бы обжить всю планету.

Он покачал головой.

– Сомневаюсь. Эта машинка намного сложнее, чем кажется. На Земле технология ее производства существует меньше тридцати лет. Удалить из мяса тяжелые металлы – это еще не все. То, что получится в результате, вес равно останется ядовитым или, по крайней мере, бесполезным с точки зрения питательности. Эта штука по сути дела по-новому выстраивает молекулы протеина, которые она расщепляет. Для того чтобы это изобретение могло принести вам какую-то пользу, нам пришлось бы переправить сюда завод целиком. Вы просто…

Чента уловил позади и чуть выше себя слабое шипение. Марта закричала. Не успел он развернуться и выхватить пистолет, как нечто, абсолютно бесшумно спланировавшее на них, сбило его с ног. Чента и летучий хищник покатились в паучьи заросли; острый клюв пытался добраться до его лица и горла, но натыкался на поднятую руку. Когти и клюв как ножи раздирали грудь и предплечье Ченты. Он выстрелил, и ошметки нападавшей твари разлетелись во все стороны.

Чента перекатился на бок, сел и ударил круговым огнем по невидимому в темноте ландшафту – на тот случай, если там скрывались другие. Однако до него доносились лишь похожие на взрывы хлопки, которые производила мгновенно вскипавшая в почве и растениях вода.

Весь эпизод длился не более десяти секунд. В ночи снова наступила тишина. Насколько Чента мог разглядеть напавшее на него существо, оно все же больше походило на леопарда, чем на птицу. Плотная атмосфера и пониженная сила притяжения Новой Канады делали возможными довольно неожиданные вещи.

– Чента, с тобой все в порядке?

Вопрос вернул его к действительности: по руке стекала кровь, ребра были исполосованы когтями. Он чертыхнулся вполголоса.

– Кости целы, но подран изрядно. Эти твари ядовитые?

– Нет.

Он почувствовал, что она приблизилась к нему.

– Это хорошо. Значит, моей аптечки будет достаточно, чтобы я остался на ходу. Давай-ка заберем свои пожитки подальше от этой лужи, а то нам всю ночь придется развлекать гостей.

Он с трудом поднялся на ноги. Они взяли заготовленную еду и перебрались метров на триста в сторону от озерца, устроившись в мягкой паучьей поросли. Чента принял болеутоляющее, и на время ему сделалось приятно и хорошо. Ночь стояла тихая, даже теплая. Влажность в течение дня постепенно понижалась, так что земля сейчас была сухая. Их обдувал легкий и в то же время плотный по ощущению ветерок, но каких-то различимых звуков живой природы слышно не было: Новой Канаде еще только предстояло изобрести насекомых или их эквивалент. Небо казалось ясным, но звезд было не так много, как в небе Земли. Чента решил, что, возможно, причиной тому являлась дымка в верхних слоях атмосферы, которая отсекала все, что меньше третьей или четвертой звездной величины. Он поискал глазами Солнце, которое должно было находиться где-то возле головы Большой Медведицы, однако он даже не был уверен, что нашел именно то созвездие. Вид здешнего неба как ничто другое напоминал ему о том, как далеко он от дома.

Он лег на спину, мысленно перебирая все, что узнал с момента прибытия. Когда его предшественник перестал присылать отчеты, Ченту постарались более тщательно подготовить к возвращению на Новую Канаду. Но ни историки, ни психологи – никто и представить не мог, до каких крайностей дошла развившаяся здесь социальная система. Начиналось все, конечно же, как попытка полууничтоженной Катаклизмом колонии восстановить жизненный уклад, построить хрупкое единство на основе безраздельной лояльности. Но достигнутый тогда результат теперь обескровливал враждующие нации, не позволяя людям увидеть возможность мирного существования и, что гораздо хуже, понять абсолютную необходимость сплочения для совместной работы. По-хорошему, он бы должен был сейчас ходить героем у новоканадцев, а они – ловить каждый технический совет, какой он может дать, для повышения своих ничтожных шансов на то, чтобы пережить следующее сотрясение планетного ядра. И что же – вместо этого он заброшен на этот богом забытый континент, и единственный человек, кто имел хоть сколько-нибудь искреннее желание помочь ему, – даже она проявляла себя практически такой же истеричной националисткой, как все остальные.

Но его миссию никто не отменял: задание должно быть выполнено, даже если он не сможет убедить местных сотрудничать с ним в деле их же спасения. Несмотря на свои ужасные проблемы, Новая Канада была более жизнеспособной колонией, чем многие другие. За четыре столетия космических полетов Земля хорошо усвоила, какую редкость представляют обитаемые миры. Колонизированных землянами планет было мало. Если бы эти колонии прекратили свое существование, мечты человечества о том, чтобы вырваться за пределы Солнечной системы, навсегда остались бы мечтами, а в конце концов и весь род человеческий загнил бы в стагнации.

Он должен был любым способом прекратить это междоусобное выяснение отношений или хотя бы устранить возможность возникновения ядерной войны. И он должен был каким-то образом заставить колонистов бороться за выживание. Пока что он видел только один путь. Это было рискованное предприятие, в основе которого лежал обман. Обман кого, и в какой степени – об этом он старался не думать.

– Марта?

– Да?

Она, наконец, оставила свою официальную сдержанность и робко прижималась к нему.

– Мы пойдем к этой онтарианской базе, а не на юг в сторону деревни.

Она мгновенно напряглась.

– Что?! Нет! Несмотря на то, что некоторые из моих людей пытались сделать в отношении тебя, онтарианцы еще хуже. Почему…

– По двум причинам. Во-первых, до военной базы всего двести километров, а не пятьсот. Во-вторых, я намерен положить конец этой войне между вашими двумя государствами. Должен наступить мир.

– Справедливый мир? Такой, при котором наши шахты не будут экспроприированы онтарианцами? Такой, при котором мы получим равную долю обрабатываемых земель? Такой, где феодализм будет объявлен вне закона?

Чента вздохнул.

– Да.

Более или менее, добавил он про себя.

– Тогда я сделаю все, чтобы помочь тебе. Но каким образом визит к онтарианцам может принести мир?

– Ты помнишь те красные мигающие точки на экране? Это сигналы маячков, которые есть на каждой коммуникационной бомбе. Если я не ошибся в арифметике, это означает, что все онтарианское ядерное оружие сосредоточено на этой их базе. Если я расскажу им о предательстве ныо-провиденсиан и предложу свои услуги, может быть, мне удастся добраться до бомб.

– Это могло бы сработать. Что и говорить, мир не может чувствовать себя в безопасности, пока у этих фанатиков есть бомба, так что, я думаю, дело стоит того, чтобы рискнуть.

Квинтеро не ответил. Он огляделся по сторонам, но в бледном свете звезд не увидел ни одного «леопарда». Тогда он привлек Марту к себе и поцеловал ее. Интересно, сколько раз он целовал ее раньше, мелькнула мысль.

Будь он свежим и здоровым, преодолеть расстояние в двести пятьдесят километров за пять дней не составило бы для Ченты никакого труда. На деле же головокружение и раны замедляли его продвижение настолько, что Марта без труда держалась вровень с ним. К счастью, дождя больше не было, и ночи оставались теплыми. Водоемы хорошо различались с орбиты, и когда через три дня у них закончилась еда, они без проблем добыли себе еще мяса – на сей раз за него даже не пришлось сражаться.

К утру пятого дня оба были на пределе своих возможностей. Сквозь дурман болеутоляющих таблеток и пилюль от морской болезни местность постепенно стала казаться Ченте какой-то нереальной. Он знал, что скоро просто остановится и никаким усилием воли не заставит себя двигаться дальше.

Шедшая рядом Марта периодически спотыкалась, но не сбавляла шаг. Она давно забыла о своих волдырях, хотя он мог представить, в каком состоянии ее ноги после пяти дней непрерывной ходьбы.

Впереди возвышался пологий холм, до его вершины оставалось около пяти километров. Чента остановился и сверился с дисплеем.

– Перевалим через этот холм, и мы на месте.

Марта кивнула, попытавшись улыбнуться. Близость цели, казалось, добавила им сил, и меньше чем через полтора часа они были на вершине холма. Внизу перед ними лежала бухта, которую Чента пять дней назад увидел на дисплее. От моря бухту отделял вытянутый мыс, начинавшийся километрах в десяти к северу от города. В южном направлении от зелено-коричневых домов шли незараженные фермерские угодья, которые, очевидно, кормили базу.

Окинув панораму взглядом, они стали молча спускаться к базе. Не исключалась возможность, что их могут просто застрелить без предупреждения, но оба настолько устали, что если такая мысль и приходила в голову, им было уже все равно.

Прежде чем они достигли возделанных полей, их задержал патруль. Солдаты не стали стрелять, но было очевидно, что гостям здесь не слишком рады. У Ченты отобрали аппаратуру, потом их с Мартой запихнули в оливково-коричневый автомобиль, который вел себя гораздо достойнее, чем тарантас мэра Флэггона. Было заметно, что, несмотря на свой эпатаж и рисовку, онтарианцы умеют делать вполне сносную технику. Захватившие их солдаты не препятствовали, когда пленники озирались по сторонам, проезжая по территории базы по направлению к берегу, и Чента старался запомнить все, что видел. Они ехали по вымощенной кирпичом дороге вдоль нескончаемых рядов пакгаузов – свидетельства непоколебимости онтарианцев. Доставка сюда такого количества оборудования и материалов, несомненно, потребовала большого количества тщательно спланированных экспедиций. А для того, чтобы не оказаться засеченными провиденсианской разведкой, эти конвои должны были быть небольшими и не привлекающими внимания.

Машина свернула и теперь шла параллельно длинной каменной набережной, между рядами огромных углубленных в землю резервуаров – предположительно, заполненных растительным маслом – и дровяных складов. Чуть дальше у стенки набережной стояли несколько крейсеров и линкор. Новоканадские боевые корабли были заметно меньше, чем их собратья в военно-морских флотах на Земле в прежние времена. Здесь линкор мог быть водоизмещением восемь тысяч тонн и нести шесть 250-миллиметровых орудий. На отливных отмелях размещалась целая флотилия воздушных судов. Неудивительно, что у Болквирта на Вундличе не было свободных летательных аппаратов.

Наконец, они остановились рядом с длинным трехэтажным зданием, которое с виду было гораздо более прочным, чем дровяные склады. Водитель отпер дверь пассажирского отделения и бросил:

– Выходи!

Двое солдат, вооруженных чем-то вроде четырехствольных помповых ружей, встали по бокам, и они пошли вслед за водителем вверх по лестнице, к очень широкой входной двери.

Внутренний вид здания довольно сильно отличался от закамуфлированного экстерьера: пол был устлан темно-синими коврами, а стены полированного серебра украшали картины и гобелены. Глухой без окон длинный коридор освещался электрическими лампами. Еле передвигающих ноги пленников провели на второй этаж и остановили перед массивной деревянной дверью. Один из конвоиров осторожно постучал, и голос из-за двери – приглушенный, но все равно узнаваемый – произнес:

– Войдите.

Они вошли и обнаружили Пирса Болквирта в окружении помощников и пары соблазнительных секретарш.

– Фримен Квинтеро! Ну конечно, это вы, я должен был догадаться. И милая даже в корсете мисс Блаунт. Впрочем, кажется, уже без корсета? – он поднял брови. – Садитесь же, прошу вас. Если вы не присядете, то рискуете просто осесть на пол – так мне почему-то кажется. Приношу свои извинения, что не даю вам возможности отдохнуть, прежде чем вести беседу, однако хотя бы даже из уважения к Макиавелли я должен задать вам несколько вопросов, пока ваши защитные реакции ослаблены. Так что там случилось с капитаном Освальдом и его отважным экипажем?

Чента поведал онтарианцу о событиях последних дней. Слушая его, Болквирт взял со стола сигару и закурил. Он несколько раз затянулся, выдыхая зеленый дым и, наконец, сделал жест рукой, выражавший удивление.

– Довольно дилетантская работа для Группы специальных вооружений, но я думаю, они пытались обставить дело так, чтобы ваша смерть была похожа на несчастный случай. Надеюсь, теперь вам все ясно, фримен. Хотя Группа специальных вооружений – это наиболее яркий пример беспощадной бюрократии, царящей в маленьком закомплексованном тоталитарном государстве, называющем себя Нью-Провиденс, но и остальные группы там не многим лучше. Может быть, в технологическом отношении Нью-Провиденс чуть впереди Онтарианской Конфедерации, но они используют это свое преимущество лишь для того, чтобы сделать невыносимой жизнь не только своих «граждан», но и других людей.

Обессилевшая Марта ничего не сказала, но взгляд, которым она смерила Болквирта, был достаточно красноречив. Чента вспомнил граничащую с неприличием развязность Болквирта во Фритауне и едва сдержал улыбку. «Денди» совсем не обязательно означает «глупец».

– Знаете, а я думаю, вы намеренно уступили меня Нью-Провиденсу, чтобы создать подобную ситуацию.

Болквирт слегка смутился.

– Это недалеко от истины. Я проявил чрезмерную настойчивость, добиваясь, чтобы ваш предшественник оказался на одном из моих кораблей. Первый Квинтеро, завершив исследования, рассказал мне о своих открытиях – я уверен, что вы обнаружили то же самое, – но он никак не хотел поверить, что такая свободно организованная конфедерация как Онтарио может одна подготовиться к сотрясению ядра. Он все твердил, что Нью-Провиденс и Онтарио должны держаться вместе и работать сообща. Прекрасная идея, но он просто не представлял, насколько нетерпимыми и негибкими могут быть друзья мисс Блаунт. Когда нью-провиденсиане убили его, на мое правительство, в том числе на меня, повесили всех собак. Так что на этот раз я подумал: пусть идет с нью-провиденсианами. Понятно было, что они попытаются вас убить и завладеть вашими техническими штучками, но столь же очевидным представлялось и то, что без вашего активного участия никакой пользы от этого им не будет. Я также видел, что вы достаточно неуступчивый человек, чтобы не дать им заманить себя к ним в союзники. Если вы погибнете, вина ляжет на них. Если по какой-то причине им не удастся убить вас, я нисколько не сомневался, что вам станет предельно ясно, что это за публика. Однако я очень рад, что вы уцелели. Можем мы рассчитывать на вашу помощь, или вы еще более неуступчивы, чем я думал?

Чента ответил не сразу.

– Вы здесь главный?

Пирс усмехнулся.

– В смысле существующего положения дел в Онтарианской Конфедерации – да. У нас здесь люди и материальные ресурсы из четырех основных боссий конфедерации, а их лидеры только и делают, что грызутся между собой. Но идея создания этой базы – моя, и Боссианский Совет в Торонто временно назначил меня старшим над тремя другими боссменами.

Пока он говорил, Чента имел возможность подумать. Так значит, онтарианец, как и Марта, – просто еще один обаятельный фанатик, так же, как и она, способный на все. Разница была лишь в том, что один верой и правдой служил разобщенной феодальной конфедерации, где ему выпало родиться, а другая – более промышленно развитому, более централизованному режиму. И оба были настолько влюблены в свои системы, что ставили национальное спасение выше спасения колонии в целом.

Наконец, он произнес:

– Ваш план убедил меня – черт возьми, он меня практически убил. Если вы прикажете принести сюда конфискованные у меня вещи, может быть, я смогу показать вам кое-что, чем вы могли бы воспользоваться.

Лицо сидевшей рядом Марты мрачнело на глазах, хотя пока она хранила молчание.

Боссмен повернулся к одной из секретарш:

– Дарлена, иди, скажи Грузинскому, чтобы принес сюда все оборудование, что он отобрал. Остальные тоже могут идти – кроме Маклена, Трюдо и наших гостей, – он сделал жест в сторону Ченты и Марты.

Чента взглянул на свою спутницу и подумал, что это несколько странно – то, что Болквирт разрешил ей остаться. Потом он сообразил, что онтарианец заподозрил какую-то связь между ними и оценивал правдивость того, что говорит Чента, по реакциям измученной женщины.

Вошел солдат, который принес разные отобранные у Ченты и Марты вещи и положил их на низкий столик рядом с выложенным подушками троном Болквирта. Боссмен взял в руки оружие Ченты. Оно слегка напоминало пистолет крупного калибра, но только канал ствола заполняла стекловидная масса.

– Это то, что я думаю? – спросил боссмен Пирс.

– Да. Это энергетическое оружие, но энергия излучается в микроволновом диапазоне, поэтому на пути луча не происходит ионизации, и ваш противник не видит, откуда ведется огонь. Но вот это заинтересует вас больше.

Он подтянул к себе спутниковый дисплей и нажал зеленую кнопку на боку. Зажегся крошечный экран, на котором появилась часть побережья с океаном. Болквирт несколько секунд молчал.

– Очень мило, – сказал он, наконец, но в его голосе не осталось и следа прежней раскованности. – Никогда не думал, что спутники еще функционируют.

– Люди, создававшие колонию, обеспечили их хорошим ресурсом. Вряд ли они рассчитывали, что вы или я сможем подняться туда для ремонта.

– Х-м… Жаль, что они не обеспечили таким же ресурсом принимающие устройства. А это что такое? – Болквирт перебил сам себя, показывая на крошечную белую букву V, видневшуюся в открытом море между двух обширных нагромождений облаков.

– Какое-то судно. Ну-ка, поглядим поближе.

Чента прибавил увеличение. Корабль был виден хорошо, как и широкий кильватерный след позади него.

– Ба, да это же «Овен»! – воскликнул один из онтарианских офицеров. – Невероятно! Он отплыл тридцать три часа назад и должен быть уже за сотни километров отсюда, а мы видим его, как с дирижабля. Когда был сделан этот снимок?

– Меньше секунды назад. Картинка, собственно, «живая».

– И какую территорию можно наблюдать с помощью этого приспособления?

– Любую, за исключением полюсов, хотя высокое разрешение достигается только на широтах до сорока пяти градусов.

– Х-мм, мы могли бы держать под наблюдением весь Внутренний океан.

Пирс тронул один из регуляторов. Работающий прибор отозвался на движение онтарианца. Изображение «Овна» уменьшилось и ушло в сторону; теперь им открывался пустынный участок океана, лишь слегка заштрихованный редкими облаками. Чента вздрогнул. Слева, у самого края экрана, появилось целое сплетение кильватерных V. Болквирт увеличил изображение, пока отряд кораблей не заполнил весь экран.

– Это не наши, – произнес, наконец, один из офицеров.

– Несомненно, – сказал Болквирт. – Как и то, что это ныо-провиденсианская эскадра, полковник Маклен. И, судя по следу, они направляются в нашу сторону.

– Похоже, что там четыре линкора класса «Джейкоб», полдюжины крейсеров и два десятка эсминцев, – сказал второй офицер, постарше. – Но вон те, за ними, – это что за суда? – Его глаза сузились. – Транспортники!

– Так-так. Ну и что бы могли делать силы вторжения в этом безобидном уголке света? – произнес Пирс.

Офицер постарше не улыбнулся.

– Судя по углу кильватерных «усов», они делают тридцать километров в час, боссмен. И, если я правильно понимаю знаки на экране, это говорит о том, что в нашем распоряжении меньше сорока четырех часов.

Чента посмотрел в сторону Марты и столкнулся с ее взглядом, направленным на него. Теперь он понял, зачем людям из Спецвооружений была нужна еще одна бомба. Пирс заметил их обмен взглядами.

– Это нападение и ваше прибытие – нет ли у вас каких-либо объяснений столь странного совпадения, фримен Квинтеро?

– Да, есть. Я предполагаю, что провиденсианская разведка обнаружила вашу базу еще несколько месяцев назад, но они откладывали начало наступательных действий, рассчитывая добавить в свой арсенал еще одну ядерную бомбу – ту, что была у меня с собой.

Боссмен просто кивнул, решив, видимо, пока не развивать эту тему.

– Адмирал Трюдо, я хочу встретить их в открытом море. У нас нет ни береговых батарей, ни людских резервов, чтобы дать им подойти ко входу в бухту.

Офицер понуро кивнул.

– Даже при таком заблаговременном оповещении, – он указал на экран, – они все равно захватили нас врасплох. У меня в наличии только три крейсера, два линкора и десяток вспомогательных кораблей. Этим мы не сможем остановить четыре «Джейкоба» и шесть крейсеров, боссмен.

– У нас есть бомбы, сэр, – вставил полковник Маклен.

– Вы, армейские, все одинаковы, полковник, – резко бросил адмирал Трюдо. – В том единственном случае, когда вы применили бомбу, она была тайно переправлена на нью-провиденсианскую територию и взорвана на земле. В открытом море нужно, чтобы между целью и нашими кораблями было как минимум двадцать километров. Скрытно преодолеть такое расстояние на дирижабле или торпедном катере – чрезвычайно сложная задача.

Маклен не нашел, чем возразить на это. А Чента вдруг увидел возможность получить доступ к онтарианским бомбам, а заодно, может быть, уничтожить и ядерный потенциал нью-провиденсиан. Он сказал:

– Коммуникационные бомбы оборудованы достаточно мощными двигателями, чтобы вывести их за пределы атмосферы. Почему бы вам не изменить установки режима двигателей, и тогда бомбы сами себя доставят.

Трое онтарианцев смотрели на него, разинув рты. Марта ахнула в потрясении.

– Вы можете произвести такие изменения? – спросил Болквирт.

Чента кивнул.

– Никаких проблем. Нужно всего лишь знать координаты цели.

Испустив нечленораздельный вопль ярости, Марта бросилась к столу, схватила дисплей и швырнула на пол. Марлен и Трюдо оттащили ее в сторону. Болквирт поднял прибор: экран светился, картинка по-прежнему была ясная и четкая. Он поглядел на Марту, укоризненно покачав головой.

– Стало быть, решено. Трюдо, объявите общую тревогу. Флот – все, что у нас есть – должен быть готов к выходу через двадцать два часа.

Морской офицер, не говоря ни слова, покинул комнату. Болквирт снова повернулся к землянину.

– Вы удивлены, почему я не оставляю флот здесь, если можно забросить бомбу в море, когда противник приблизится на достаточное расстояние?

– Это было бы самым разумным решением – если бы вы доверяли мне, – устало сказал Чента.

– Верно. К сожалению, я не настолько вам доверяю. Я предоставлю вам возможность выбрать какую хотите бомбу и контролировать запуск, но мне не хотелось бы подвергать эту базу риску в том случае, если у вас изменится настроение. Может быть, у нас здесь пока не так много кораблей, но инфраструктура базы делает ее одной из лучших военно-морских баз в нашей конфедерации, даже если она перестала быть секретной.

Чента кивнул. Марта что-то пробормотала. Болквирт повернулся к ней и отвесил галантный поклон.

– Если хотите, можете составить нам компанию, мисс Блаунт.

«Грозный», флагманский корабль адмирала Трюдо, насчитывал семь тысяч триста тонн водоизмещения и мог развивать скорость более сорока километров в час. Сейчас он выжимал из себя никак не меньше этого. Чента стоял на мостике, глядя на носовую палубу. После того как его подлечили онтарианские доктора, он проспал большую часть вчерашнего дня. В настоящий момент он чувствовал себя почти нормально, если не считать онемения в руке и в боку и периодически накатывающих приступов головокружения.

Дома он довольно серьезно занимался изучением кораблей двадцатого столетия, и во многих отношениях «Грозный» походил на них. Но были и отличия. Онтарианское судно выглядело грубоватым, даже несколько уродливым. Технологии стандартизации производства еще только начинали входить в практику Конфедерации. Не имея нефтяных и угольных ресурсов, новоканадцы были вынуждены использовать для разогрева своих паровых котлов растительное масло или дрова – от жирного черного дыма, который извергали трубы «Грозного», Ченту мутило больше, чем от качки и последствий контузии. На корабле был непомерно большой экипаж. Видимо, вспомогательные устройства и агрегаты не были связаны с центральной силовой установкой. Даже палубные орудия главного калибра обслуживались специальными командами, которые их разворачивали и наводили. В известном смысле «Грозный» представлял собой гибрид римской галеры и линкора 1910-го года постройки.

До сего момента план действий, продуманный Чентой лишь в общих чертах, развивался даже лучше, чем он мог надеяться. По указанию Болквирта Маклен показал ему усиленно охраняемый бункер, где содержались пять онтарианских ядерных зарядов. Для намеченной операции требовался только один, но землянину, когда он осматривал арсенал, прежде чем сделать выбор, было позволено проверить двигательные установки на всех ракетах. Ни Маклен, ни Болквирт явно не подозревали, что одним простейшим изменением программы двигателей можно навсегда сделать непригодной к использованию саму бомбу. Чтобы таким образом вывести из строя четыре из пяти зарядов, Ченте потребовалась буквально одна минута.

И вот теперь наспех собранный онтарианский флот на всех парах спешил к месту запуска бомбы, до которого оставалось меньше часа пути. Помимо «Грозного» в состав эскадры входили линкор «Соглашение» и два больших крейсера, задачей которых, главным образом, было сопровождение и охрана этой единственной бомбы. Когда они приблизятся на дистанцию огня, онтарианский флот должен будет отвернуть, а Болквирт и Чента погрузят бомбу в мотобот, который сейчас был закреплен за кормой «Грозного». Лишь только тогда Чента сможет прикоснуться к пусковому устройству.

Он посмотрел на Марту, которая сидела рядом с ним на мостике, невидящим взглядом уставившись в океан. Сначала она была в наручниках, но когда море стало неспокойным и удерживать равновесие было труднее, адмирал Трюдо снял с нее «браслеты». За последние три часа она не произнесла ни слова и производила впечатление стороннего наблюдателя. Чента коснулся ее плеча, но она продолжала его игнорировать.

Дверь с правого борта открылась, и на мостик ступил Болквирт, теперь облаченный в рабочий комбинезон. Он переговорил с Трюдо, затем подошел к землянину.

– У нас проблемы, фримен. Шторм приближается быстрее, чем предсказывали метеорологи. Мы не можем разглядеть свой флот на дисплее, а нью-провиденсианскую эскадру через пятнадцать минут скроют облака.

Чента пожал плечами, и этот жест отозвался резкой болью в боку.

– Не имеет значения. Спутник, сигнал с которого мы принимаем, является также и навигационным. На нем стоит достаточно мощный радар, сканирующий океан. Мы сможем следить за их флотом так же легко, как если бы шторма не было вовсе.

– О, это хорошо. Давайте тогда спустимся вниз и взглянем на дисплей. Вы, кажется, сказали, что мы можем запустить ракету за двадцать пять километров от цели?

– Это эффективная дальность. На самом деле двигательная установка может забросить бомбу гораздо дальше, но, поскольку конструкцией не предусмотрено ее применение в качестве оружия, при большей дальности сильно пострадает точность.

Чента и Болквирт покинули мостик и спустились по крутому трапу в штурманскую рубку. К этому времени небо полностью затянулось облаками, а горизонт был скрыт надвигающимся штормом. Чента едва мог разглядеть очертания кораблей сопровождения, следовавших параллельным курсом. Резко усилившийся ветер хлестал по палубе холодным дождем, предвещая скорое прибытие шторма.

Штурманская рубка была защищена от прямых ударов ветра бронированными контрфорсами и орудийной башней. У входа стояли пятеро вооруженных матросов; они узнали Болквирта и без слов пропустили их внутрь. Изнутри рубка была хорошо изолирована от внешнего мира: находившиеся в ней приборы и аппаратура требовали большего внимания, чем люди. Все оборудование Ченты Болквирт собрал в штурманской рубке; здесь же находилась и коммуникационная бомба – двухметровый черный пластиковый цилиндр, покоившийся возле переборки в отделанном натуральным бархатом контейнере.

Маклен сидел рядом с громоздким, примитивного вида аппаратом беспроводной связи. Молодой полковник держал наготове автоматическую винтовку. Кроме него в помещении никого не было. Очевидно, Пирс мог доверить этот ящик Пандоры с земными артефактами только наиболее приближенным помощникам.

– Все чисто, сэр, – сказал Маклен. – Я только пустил штурмана, чтобы он взял свои лоции, а больше сюда никто не входил.

– Очень хорошо, полковник, – произнес Болквирт. – Ну что же, фримен, распоряжайтесь.

Чента подошел к штурманскому столу из желтой меди, на котором стоял спутниковый ресивер. Он быстро пробежал пальцами по элементам управления, и экран стал серым. В верхней части экрана слева направо двинулась крохотная световая точка; пройдя через весь экран, она вернулась обратно к левому краю и снова начала пересекать экран.

– Это траектория сканера спутника. Двигаясь через океан, сканер захватывает участок поверхности площадью в один квадратный километр. Телеметрия спутника недостаточно мощная, чтобы показать область больше, поэтому картинка складывается из последовательности изображений.

После каждого прохода через экран маленькая мигающая точка смещалась ниже на миллиметр, но пока она не встретила на своем пути никаких объектов. Наконец, замигали две золотистые точки, а при следующем проходе сканера – еще одна, пониже.

– Провиденсиане, – произнес Болквирт как бы про себя.

Чента кивнул.

– При таком разрешении сложно разглядеть отдельные корабли, но вы можете получить представление об их походном порядке.

– А что это за красная точка? – боссмен Пирс указал на новое явление на экране.

– Должно быть, маячок на одной из провиденсианских бомб. Все коммуникационные бомбы передают УКВ-сигнал, реагируя на микроволны со спутника. Кажется, изначально эти штуки использовались при поиске неразорвавшихся бомб, которые упали обратно на поверхность и не сдетонировали.

– Так, значит, они действительно собирались нас стереть, – сказал Пирс. – Это даже превосходит мои ожидания.

Точка сканера неустанно сновала по экрану, опускаясь все ниже и обнаруживая все новые и новые корабли провиденсианского флота. Наконец, им открылось все построение вражеских сил. Очередные десять горизонтальных проходов сканера не выявили новых объектов. Потом значительно южнее надвигавшейся армады замигала одинокая красная точка. Чента затаил дыхание.

Болквирт посмотрел на него через стол.

– Как далеко от нас находится эта бомба? – тихо спросил он.

Чента поднял руку и продолжал следить за точкой сканера. Он вспомнил слова Марты о том, что у провиденсиан имеются специальные системы доставки. Очень скоро сканер добрался до авангарда онтарианского флота – всего на шесть вертикальных делений ниже красной точки.

– Меньше десяти километров, боссмен.

Болквирт ничего не сказал. Он посмотрел на шкалу дисплея и отрывисто выкрикнул какие-то команды в переговорную трубу. Заревел сигнал боевой тревоги. Секунды спустя Чента услышал грохот палубных орудий «Грозного».

Наконец, Болквирт обратился к Ченте. Голос его был спокойным, словно все происходящее касалось не их, а кого-то другого.

– Как, по-вашему, они засекли наш флот?

– Вариантов много. Марта говорила, что у провиденсиан ведется большое количество собственных технических разработок. Между прочим, еще не факт, что они засекли нас. Бомба может находиться на небольшом катере с дистанционным управлением. Может быть, они выслали его на тридцать-сорок километров вперед основных сил. Если бомба «услышит» шум моторов поблизости, она сдетонирует.

– А, ну да… Наука и техника, исследования и разработки – разве это не чудесно.

Они молча ждали. В десяти километрах от них шквальный огонь тяжелой артиллерии сосредоточился на том, что представало на экране безобидной красной точкой. Еще немного, и они выяснят, насколько же хитроумно нью-провиденсиане сконструировали свою систему доставки.

Снаружи лишенной окон штурманской рубки донеслись крики. Никаких других звуков – только крики. Чента почуял запах огня и увидел, как изоляция вокруг закрытой двери начинает дымиться. Он и Болквирт бросились к двери, за ними следом – Маклен. Испепеляющая вспышка преодолела разделявшие их десять километров со скоростью света, но до прибытия ударной волны, распространявшейся по воде, оставалось еще почти семь секунд.

Чудовищной силы звук разорвал воздух; палуба будто вздыбилась, ударив Ченту в грудь и голову. Он был без сознания, когда сделала свое дело воздушная ударная волна, сметя верх штурманской рубки и часть палубы над ними.

Чента очнулся с каплями дождя на лице, под приглушенный треск взрывающихся боеприпасов и гул горящего топлива. Фоном для всех прочих звуков служил неутихающий мерный рокот – последнее прямое свидетельство ядерного взрыва.

Землянин перевернулся на бок и выругался, почувствовав, что швы, наложенные на его раны онтарианскими докторами, разошлись. В голове звенело, из носа текла кровь, а уши были будто заложены ватой. Однако, сморгнув дождевую воду и протерев глаза, он увидел, что у тех, с кем он был в рубке, дела обстояли похуже. В дальнем углу распласталось обезглавленное тело Маклена. Чуть ближе лежал без движения Болквирт с вытекавшей изо рта струйкой крови.

Какое-то время Чента сидел, тупо глядя на эту сцену и не понимая, как он остался в живых. Потом начал соображать. Теперь, когда флот онтарианцев был разгромлен, его планы уничтожения провиденсианских бомб рухнули. Или нет? Он вдруг разглядел в данном повороте событий надежду, что ему все же удастся завершить свою миссию, избежав при этом мести со стороны обеих групп. Чента с трудом поднялся на ноги и заметил, что палуба накренилась – или это его чувство равновесия снова нарушилось? Он взял дисплей и свой пистолет, затем вынул коммуникационную бомбу из контейнера. Несмотря на небольшой вес – около пятнадцати килограммов, – нести ее было неудобно.

Снаружи рядом с рубкой среди искореженного металла лежали изувеченные тела охранников. Обгорелая краска надстроек отставала и скручивалась, несмотря на дождь. Корма была охвачена огнем, и тем немногим живым, кто был в поле зрения, было не до него.

Марта. Эта мысль мгновенно привела его в чувство, и он еще раз бегло перебрал все возможности. Потом развернулся и направился в сторону капитанского мостика. Зияющие дыры оконных проемов могли означать только одно: все находившиеся на мостике в тот момент, когда вылетели стекла, наверняка уже мертвы.

И тут он увидел ее: она ползла по переходной площадке верхней палубы. Судно продолжало крениться, и когда он поднимался к ней по трапу, крен составлял уже добрых десять градусов.

– Надо убираться отсюда! – крикнул Чента, пытаясь перекричать разрывы и рев пламени. Он взял ее за руку и помог встать.

– Что?.. – она потрясла головой. Из уха сочилась кровь, оставляя след на шее. Лицо было испачкано сажей и кровью.

Почти не слыша ее голоса, он понял, что взрыв, должно быть, оглушил их всех. Продолжая придерживать ее за плечи, Чента прокричал то же самое в неповрежденное ухо. Она немного расслабилась, но в ту же секунду отстранилась от него, и он прочел по губам: «Только… не… с предателем!»

– Но я же не собирался применять бомбу против твоих людей. Это была всего лишь уловка, чтобы подобраться к онтарианским бомбам.

Это была самая большая ложь из всех, что Марта слышала от него до сих пор, но он знал, что ей хочется в нее верить.

Он махнул рукой в сторону кормы «Грозного» и крикнул:

– К пусковой установке!

Она кивнула, и они заковыляли по наклонной развороченной палубе туда, где бушевало пламя и рвались боеприпасы. Все, кого они встречали по пути, двигались в противоположном направлении и явно не испытывали желания остановиться и поговорить.

* * *

Оставался лишь один узкий проход сквозь пламя, и жар с обеих сторон был таким, что, хотя они бежали, на коже вскакивали волдыри. Миновав пламя, они оказались на относительно неповрежденной корме. Чента увидел, что мотобот сорвало со швартовов, и он висит кормой вниз, касаясь воды. На обгоревшей палубе лежали несколько тел, но живых видно не было. Они стали пробираться вниз, к тому месту, где за поручнями виднелся нос мотобота. Чента уже было решил, что кроме них на корме никого нет, когда из-за груды обломков рядом с висящим катером вышел Болквирт.

Онтарианец шатался как пьяный, одной рукой опираясь на разорванные и перекрученные металлические конструкции. В другой руке он держал пистолет. Нижняя часть лица была в крови.

Чента направился к нему, выкрикивая на ходу:

– Думал, вы погибли! Мы собирались вернуться к вашему плану!

Окровавленными губами Пирс изобразил некое подобие улыбки. Он жестом указал на Марту:

– Нет… Квинтеро, – его голос был еле слышен за шумом воды и огня, – … я думаю, это измена.

Он поднял пистолет, но Чента был уже рядом. Землянин метнулся вперед, отбил ствол бомбой, которую по-прежнему держал в руках, и ударил Пирса кулаком в живот. Тот согнулся пополам. Чента, пошатываясь, сделал шаг назад и привалился к поручням. Он подумал, что со стороны, наверное, это выглядело как пьяная драка.

Повернувшись к Марте, он махнул рукой в сторону лодки:

– Нам надо поторопиться, пока не оборвался второй швартов.

Она кивнула; лицо ее было бледным от холода и страха. Огонь, отрезавший их от основной части корабля, продолжал распространяться. Чента перелез через поручни и прыгнул. Высота была всего три метра, но цель двигалась, к тому же с ним была бомба. Он упал на раненый бок и скатился вниз по круто наклоненной палубе катера.

Хватая ртом воздух, он поднялся обратно к носу катера и махнул рукой Марте. Она стояла неподвижно, стискивая поручни. Он уже подумал, что она не решится, но Марта перебралась за ограждение и прыгнула, разведя руки в стороны. Ему удалось смягчить ее падение, и оба повалились на палубу. Потом они переползли по пляшущей палубе к кабине катера. Марта протиснулась в маленький люк, и Чента протолкнул вслед за ней бомбу. Затем повернулся и выстрелил в оставшийся швартовочный трос.

Катер врезался в воду и даже на мгновение погрузился полностью; Ченту чуть не смыло, но он каким-то образом сумел удержаться. Катер пробкой вынырнул на поверхность, и Чента пробрался в кабину.

Из разговоров с Болквиртом Квинтеро знал, что катер оборудован пароэлектрической силовой установкой и обычно используется для шпионских операций. По внешнему виду приборной панели Чента заключил, что это самая передовая онтарианская техника из всего, что он видел до сих пор – как раз то, что им нужно. Он щелкнул самым большим тумблером, и снизу послышалось слабое гудение. Он чуть передвинул вперед рычаг управления двигателем, и катер медленно отошел от тонущего «Грозного». В этот момент ему показалось, что он слышит щелканье и рикошетный визг пуль, отскакивавших от корпуса катера; очевидно, Болквирт был не из тех, кого легко вывести из строя. Но их было уже не остановить. Вскоре «Грозный» пропал из виду, скрывшись за высокими волнами и пеленой дождя. Последнее, чем онтарианский флот напомнил о себе, было бледно-оранжевое сияние, пробившееся сквозь бурю, и последовавший за ним звук, который можно было принять за раскаты грома. После этого они остались один на один со штормом.

Шторм был достаточно неприятен сам по себе. Миниатюрную кабину вертело во все стороны как стрелку компаса, и несколько раз Чента боялся, что суденышко перевернется. Марте кое-как удалось закрепить приборы и оборудование, а в чулане она раскопала пару спасательных жилетов.

Чента приспособил дисплей к приборной доске и следил за показаниями радара. При максимальном разрешении он мог видеть каждое судно в этом секторе. Даже их катер отражался на экране – вернее, не катер, а маячок коммуникационной бомбы. Проблем с навигацией, даже в такой шторм, не должно было быть никаких – если им удастся не утонуть. Он мысленно поблагодарил небеса за то, что коммбомбы, при всей скрытой в них энергии, были «чистыми»: почти вся радиация при взрыве представляла собой мягкое рентгеновское излучение. Им хотя бы не приходилось переживать о том, что дождь отравляет их радиоактивным ядом.

– И что теперь? – крикнула Марта. Он расположилась в углу, с трудом удерживая равновесие.

Чента думал. У него было три выбора. Он мог немедленно удалиться с места событий; он мог применить бомбу, чтобы уничтожить провиденсиан вместе с еще одной остававшейся у них бомбой – как они с Болквиртом и планировали; и, наконец, он мог продолжить свою тактику обмана. При первом варианте провиденсиане останутся с бомбой и огромным преимуществом в новом мире. Второй вариант представлял определенные сложности для реализации: на данном этапе у Марты могло оставаться больше сил, чем у него. Возможно, ему пришлось бы убить ее. Кроме того, если бы он взорвал свою бомбу, то уже не смог бы отправить доклад на Землю.

Значит, обман.

– Надо, чтобы нас подобрал какой-нибудь корабль провиденсианского флота.

Прошло двадцать минут. В верхней части экрана мигающая точка их катера неуклонно приближалась к красной точке – последней бомбе провиденсиан. Чента старался держать экран под таким углом, чтобы Марта не могла как следует разглядеть изображение.

Провиденсианский корабль должен был уже вот-вот показаться. Чента наклонился к Марте:

– Ты знаешь какие-нибудь условные сигналы, чтобы они сразу не начали стрелять? – он указал на дуговую электролампу, установленную на лобовом стекле.

Ее голос на фоне ветра был едва слышен:

– Я знаю кое-какие дипломатические коды. Они обновляются каждые две недели, но, может быть, они хотя бы их узнают.

– Придется попробовать.

Чента помог ей зажечь лампу. Однако кроме бушующего шторма вокруг ничего не наблюдалось. Следя за экраном, Чента направлял катер так, чтобы точки сближались. С гребня очередной волны они вдруг увидели длинную серую тень, не больше чем в двух сотнях метров впереди. Похоже, это был один из вспомогательных кораблей, возможно, переоборудованный из грузового судна.

Чента склонился над приборной панелью и ввел в дисплей новые команды. Теперь прибор считывал данные о местоположении маячка внутри судна. По другую сторону приборной панели Марта неумело закрывала и открывала заслонку сигнального фонаря. Почти полминуты никакой реакции не было. Чента затаил дыхание. Он отдавал себе отчет в том, что на этом конкретном корабле обязательно должны быть люди из Спецвооружений – скорее всего, очень нервные и предельно недоверчивые. С другой стороны, в зависимости от того, какими были их ожидания в отношении онтарианцев, эти люди, напротив, могли быть самоуверенными и беспечными.

Наконец, на верхушке одной из мачт корабля прерывисто замигал огонек.

– Они нас заметили. Они хотят, чтобы мы подошли к ним.

Чента подводил катер все ближе и ближе. Марта продолжала подавать сигналы фонарем. Они были уже в пятидесяти метрах от корабля и могли рассмотреть его в деталях. Внимательно изучив дисплей, Квинтеро просканировал носовую палубу судна. Он обратил внимание на зачехленную посудину, привязанную к носу: ее позиция полностью совпадала с точкой на его дисплее. Редкая удача! Это был близнец того радиоуправляемого катера, который практически уничтожил онтарианский флот.

Он снял руку со штурвала, вытащил пистолет и сделал выстрел на пониженной мощности. Толстое лобовое стекло разлетелось вдребезги, во вес стороны полетели осколки. Он перевел мощность на максимум и направил оружие на нос корабля.

– Нет! – закричала Марта, налетая на него и припечатывая к стенке кабины. Высокая и сильная, она сражалась отчаянно. Несколько секунд они яростно топтались по кабине, пока Чента не нанес ей короткий мощный удар в солнечное сплетение. Она беззвучно осела, и землянин вернулся к поединку с более опасным противником.

Орудия главного калибра были направлены в его сторону, но катер уже оказался в мертвой зоне. Чента прочертил огненную линию вдоль всего судна, задерживаясь на более мелких палубных орудиях и зачехленном катере. Облака пара быстро скрывали оплавленные кратеры, которые огонь проделывал в корпусе корабля, а потом взорвалось топливо в радиоуправляемой лодке, превратив ее в шар красно-оранжевого пламени, достаточно жаркого, чтобы расплавить элементы управления бомбой, находящейся внутри.

Откуда-то от мачт вели огонь из автоматического оружия – стенки рулевой рубки усеяли пробоины, со всех сторон летели щепки и обломки. Он выстрелил вверх, не глядя.

Схватившись за штурвал, Чента развернул катер. Секунды шли, но вдогонку больше не стреляли. Корабль остался позади, звуки пожара быстро стихли, и они опять были одни.

Прошло три часа; Чента держал курс на запад. Море успокоилось. Перед самым заходом солнца облачный покров в западной части небосклона приподнялся, и в узкой полоске между горизонтом и нижним краем облаков засиял красно-золотой диск.

Дисплей прибора слежения свидетельствовал о том, что погони нет. Но главное, теперь на нем мигала только одна красная точка – маячок на бомбе, которая была у Ченты.

Маленький катер замедлял ход, поэтому Чента решил попробовать запустить паровой котел. Он перевел рычаг двигателя в заднее положение, и катер мягко закачался на окрашенной солнцем в золотистый цвет поверхности моря.

– Марта?

Тишина.

– Я был вынужден это сделать.

– Вынужден? – в ее тоне перемешались отчаяние, негодование и нежелание поверить в случившееся. – Сколько провиденсиан ты убил сегодня?

Чента не ответил. Все аргументы, которые используют люди, когда убивают других людей, застряли у него в горле, по крайней мере, на время. Наконец, он сказал:

– Я говорил вам, я говорил онтарианцам: если вы не будете работать сообща, вы все погибнете. Но одни лишь слова не дали никакого результата. Теперь у Нью-Провиденса и Онтарио один общий враг: я. Последний ядерный заряд – у меня, и у меня есть средства для его доставки. Скоро я буду контролировать и территорию. Ваши страны приложат усилия для выработки технологии, чтобы победить меня, и, может быть, со временем вы окажетесь готовы противостоять и настоящей угрозе.

Но Марта продолжала разглядывать палубу, ничего не отвечая.

Чента вздохнул и стал отодвигать в сторону крышку люка, где должен был находиться котел.

Солнце зашло, и в сгущающихся сумерках между горизонтом и облаками зажглись первые звезды. В девятнадцати световых годах отсюда человек – полная копия Ченты, – должно быть, все еще ждал от него доклада. В течение нескольких недель Чента сделает доклад, используя коммуникационную бомбу онтарианцев. Но люди Новой Канады никогда не узнают об этом, потому что эта бомба – орудие, которое ему еще понадобится, чтобы взять под контроль оставшиеся онтарианские удельные княжества. Уже сейчас он должен был начинать плести сеть интриг и махинаций, и этот процесс займет сто лет ближайшего будущего этой несчастной планеты. Надежда на то, что тот человек – его копия – проживет достаточно долго, чтобы увидеть другие миры, была слабым утешением.

* * *

Со «Справедливым миром» у меня много хороших ассоциаций. Как совместный проект, он протекал очень гладко. Наши с Биллом маленькие идеи, которых у каждого накопилось предостаточно, нашли здесь удачное применение: канадские корни, опасность колонизации планеты, ядро которой в недалеком будущем должно претерпеть фазовые изменения.

Мы не вдавались в детали жизни Ченты на Земле, и делали это умышленно. По моим представлениям, Земля уже прошла этап Технологического Своеобразия. Земля показана настолько, насколько было доступно нашему пониманию. В рассказе упоминается об одном значительном достижении земной технологии – дупликативной транспортировке, с помощью которой Чента попадает на Новую Канаду. О ней говорится не слишком подробно, но сама идея, по-моему, чрезвычайно интересна. Если бы мы умели создавать точные копии человека (не просто клоны, а именно копии, вплоть до квантового уровня), что бы стало с нашим пониманием собственного «я»? Подобная мысль бытует в научной фантастике уже много лет (по меньшей мере, со времен «Проказницы Луны» Альгис Будрис и «Мы накормили наше море» Пола Андерсона). И в этом трюке заключены огромные возможности. Я думаю, это одна из проблем, с которыми нам предстоит иметь дело в будущем. Наши самые фундаментальные представления – включая концепцию личности, самосознания – могут подвергнуться пересмотру.

Первородный грех[107]

Я всегда любил рассказы про контакты с внеземными цивилизациями. Мое детство проходило под впечатлением от работ Джона Кэмпбелла, в которых люди, в сравнении с мудрыми инопланетянами, представлялись сообразительными, но и жутко агрессивными существами, чей жизненный век был крайне быстротечен. Почему не поменять все местами? А что если выдумать расу еще более сообразительную, агрессивную и недолговечную? Зачастую целью мудрых инопланетян у Кэмпбелла было удерживать расу «сверхлюдей» на Земле. Как бы повело себя человечество, контролируй нас недружелюбно настроенные инопланетяне, многократно превосходящие нас интеллектуально?

До сих пор мне на глаза ничего подобного не попадалось, но я предполагал, что рассказ с более-менее подобным сюжетом уже кем-то написан. Нужно было что-то еще. Многие люди не находят себе места из-за чувства стыда, одиночества и ненависти. Моя же выдуманная раса будет обречена на еще большие душевные страдания. Как бы это сделать? Если сократить их жизненный век, то это накалит страсти, но мне нужна была настоящая причина, по которой мои персонажи испытывали бы чувство вины. Тут мне вспомнился необычайный жизненный цикл хуглов (паразитов без органов восприятия) в «Туманной планете» Силверберга и Барретта. Может быть я могу развить эту идею и применить к расе с развитым интеллектом. Так на свет появился…

* * *

Первые лучи утреннего света робко пробивались сквозь туман. На ухоженных склонах холма вырисовывались длинные ряды крошечных крестов. Капли воды беззвучно скатывались по листьям низкорослых деревьев и падали в мокрую траву.

Командующий офицер был совсем молод. Это было не первое его задание, но оно было гораздо важнее, чем остальные. Он переступил с одной ноги на другую. Нужно было как-то убить время, что-то проверить, о чем-то побеспокоиться. Пулеметы. Ну конечно! Можно еще раз проверить пулеметы. Он стремительно двинулся вверх по бетонной дорожке к солдатам, которые суетились у орудий. Но все было в полном порядке, впрочем, как и десять минут назад, когда он в последний раз приходил с проверкой. Всякий раз солдаты смотрели на него в полном молчании, но как только он уходил, вновь начинали перешептываться.

Нечем заняться. Ну совершенно нечем. Офицер на секунду остановился, его тело дрожало на промозглом ветру. Боже, как хочется есть!

Позади линии фронта и бесконечных полей, белевших крестами, из полумрака выступали силуэты докторов и капелланов. Сырой воздух глушил их голоса, но было видно, как резко и бесцельно они двигались. У них была куча времени, а это всегда самое тяжкое бремя.

Офицер нервно постучал носком своего тяжелого ботинка по бетонной дорожке. Вокруг стояла почти ощутимая тишина.

Город, расположившийся в долине, был полностью спрятан в тумане. Прислушавшись, можно было различить шум проезжающих внизу машин. Время от времени с реки доносился гудок корабля или в порту проезжал товарняк. Если бы не эти ниточки, связывающие его с обычным миром, то здесь, на этом поросшем травой и деревьями холме, у него могло бы возникнуть ощущение, что он затерялся во времени. Даже воздух здесь был другой – он не обжигал глаза, а запах креозота и керосина был едва различим.

Наступал рассвет. Земля начала зеленеть, а туман приобрел какой-то вишнево-коричневый оттенок. С облегчением вздохнув, офицер взглянул на часы. Время осмотреть кладбище. Он быстрым шагом направился к траве.

Между белыми крестами рос низкий кустарник, который создавал неповторимый запутанный лабиринт. Он должен еще раз свериться со схемой. Это была опасная, но не такая уж трудная работа. Еще вчера вечером он выучил наизусть схему, на которой было нарисовано около тысячи ключевых мест. Время от времени он останавливался, чтобы проверить взвод на капкане или получше замаскировать ловушку. Вокруг многих крестов земля было недавно перекопанная, и такие места он старался обходить с особой осторожностью. В этом царстве травы воздух был еще более чистый, чем на холме, вблизи орудий. Ноги утопали во влажном мягком дерне. Он сглотнул и попытался не отвлекаться от работы. Сильно хотелось есть. Почему судьба посылает ему такие искушения?

Сейчас казалось, что время идет быстрее, а земля под ногами выглядела еще более зеленой. Прошло двадцать минут. Он практически завершил обход. Коричневатый туман начал рассеиваться, теперь можно было видеть на пятьдесят метров вперед. Звуки, доносившиеся из города, стали более громкими и разнообразными. Офицер бежал вдоль последнего ряда крестов, назад к своим окопам – спасительная прохлада серого бетона, пулеметы, пульс цивилизации. И вот уже ботинки цокают по бетонной дорожке, он на секунду остановился перевести дух.

Офицер еще раз посмотрел на кладбище. Все было спокойно. Подготовительный этап был завершен. Он развернулся и направился к укреплению.

Еще пять минут. Пять минут, и солнце взойдет над туманным восточным берегом. Его лучи прорвут туман и согреют траву на склоне холма. Пять минут, и на свет появятся дети.

* * *

Какая невероятная дыра! Они упекли меня в одно из «лучших» мест в городе, на небольшой возвышенности примерно в трех километрах к востоку от омерзительной реки, которая разделяет город на две половины. Я стоял у окна своей лаборатории и смотрел на простирающийся внизу город. Садящееся солнце казалось грязным красным пятном из-за выхлопных газов, которые плотно окутывали город. В воздухе пахло гарью.

Был час пик. Семиполосная автострада, которая паутиной накрыла город, теперь превратилась в одну многокилометровую пробку. Мое воображение рисовало перекошенные от злости лица водителей, которые потрясали кулаками и грозили друг другу кровавой расправой. Даже здесь, на возвышении было так жарко и душно, что летающая в воздухе гарь прилипала к потному телу. В низине, в которой расположился город, должно быть, жара стояла адская.

Центр города был утыкан семидесяти – и восьмидесятиэтажными небоскребами. Каждые пятнадцать секунд с востока прилетал новый самолет, который начинал резко снижаться над самыми крышами домов и потом пытался приземлиться на аэродроме между рекой и небоскребами. Вдали от прятавшейся в смоге реки тянулась цепочка высоких гор, отделявших океан от города. Весь северный склон хребта был занят необъятных размеров серо-зеленым городским кладбищем.

Чем-то напоминает исторические романы, не так ли? Я хочу сказать, что не видел самолета уже лет семьдесят, не меньше. А уж кладбище… В нашем тысячелетии таким вещам просто не было места, или, по крайней мере, мне так казалось. Но на Шиме это все существовало, и всего-то лишь в десяти парсеках от матери-Земли! Не удивляйтесь, если это название вам не известно. Координаты системы +56°2966. Сам факт, что для обозначения соседней планеты класса К используется устаревшее название, говорит о том, что Империя пытается что-то скрыть. Но если вы родились давно, то можете помнить это название. Двести лет назад название этой планеты было у всех на слуху. Не считая Земли, Шима стала вторым местом, где была обнаружена разумная жизнь.

Однако за два столетия много всего случилось: Разногласие, выход Мира Свободных Людей из-под контроля земного Правительства. И в пылу этих событий про Шиму забыли. Почему? Ну хотя бы потому, что земляне очень осторожные (читай: трусливые). Когда мы высадились на Шиме (еще помните, что такое ракета?), аборигены жили в каменном веке. А через двести лет их цивилизация уже ничем не уступала земной конца двадцатого века. Конечно это не весть что, но только вдумайтесь: нам потребовалось несколько тысячелетий, чтобы пройти путь от каменного топора до создания парового двигателя. Так что путь, проделанный шиманами, кажется невероятным.

Можете быть уверенными в том, что земное правительство им не помогало. Земляне всегда до чертиков боялись, что нас кто-нибудь превзойдет, но в то же время у нас не хватало смелости на геноцид. Поэтому мы просто предпочитаем закрывать глаза на соперничество рас. Жители Свободных Миров иные. За сто пятьдесят лет многие корпорации пытались отправить торговые корабли на их планету. Полиция Земли просто разграбила эти корабли.

Со всеми, кроме меня. В конце концов это просто везение моих работодателей. Земное правительство время от времени нанимает на работу шиман. Все дело в том, что местные жители обладают феноменальными способностями разбираться в запутанных ситуациях, не имея каких-либо особых знаний. Правительство привозило бы их сотнями, но они не могут допустить, чтобы инопланетяне возвращались к себе на планету с новыми знаниями. Вышло так, что некий шиман вступил в контакт с одним из многочисленных шпионов компании «Сэмюэльсон Энтерпрайз». А тот связался со мной.

Вместе С. Э. и инопланетянин подкупили земного чиновника, который закрыл глаза на мое появление на Шиме. Да уж, некоторые земляне обходятся дорого – в моем случае сумма была равна годовому объему сырья, добытого целым континентом. Это того стоило. Я мог сто раз окупить эту затрату, поэтому «Сэмюэльсон Энтерпрайз», в некотором смысле, получила самый большой подарок от народа Шимы. Однако, как принято говорить в подобных случаях, это совсем другая история. А прямо сейчас я должен был предоставить шиманам то, что они хотели. В противном случае всех ждали значительные убытки.

Дело в том, что инопланетяне хотели стать бессмертными. «Сэмюэльсон Энтерпрайз» уже нагрела свои руки на этом выгодном бизнесе, посулив бессмертие доверчивым жителям нескольких отдаленных планет. Но такого даже они еще не проворачивали. Местные жители по-настоящему хотели заполучить бессмертие – они не жили дольше двадцати четырех земных месяцев.

Я высунулся из окна, чтобы получше разглядеть грязные потеки на подоконнике, изо всех сил пытаясь не обращать внимание на лабораторию за спиной. Комната ломилась от оборудования, которое, по мнению шиман, могло мне потребоваться: микротомы, сверхскоростные центрифуги, электронные микроскопы и прочий хлам. Самое мерзкое было то, что мне они действительно были нужны. Но попробуй я даже приблизиться к протектрону, как полиция в мгновение ока оказалась бы здесь. Уже шла четвертая неделя моего пребывания на Шиме, и, учитывая созданные условия, я добился поразительного прогресса. Однако шимане становились все более и более подозрительными и нетерпеливыми. Сэмюэльсон вел переговоры с инопланетянами на земле через третьи лица, поэтому у него не было возможности научить меня местному языку. Хотелось бы мне увидеть, как у вас получится объяснить биохимию на языке жестов и мычаний. А этим непоседам казалось, что исследование затянулось, поскольку оно не было закончено еще на прошлой неделе. Протестантская этика показалась бы цветочками по сравнению с тем, что эти кенгуру-переростки творили со мной.

Три дня назад они отправили вооруженных охранников ко мне в лабораторию. Стоя у окна, я слушал, как три незваных гостя переворачивают комнату вверх дном. Даже угроза физической расправы не могла бы их заставить остановиться.

Иногда я оглядывался и всякий раз ловил на себе взгляд одного из охранников. В их взгляде не было злобы – примерно с таким выражением я смотрю на отбивную. И всякий раз, когда я оглядывался, охранники резко отворачивались, безуспешно пытаясь сглотнуть слюну, которая текла по их кривым акульим зубам. Местные жители были всеядными, они съели всех животных на планете и теперь питались только зерновыми, которые выращивались в ограниченном количестве на хорошо охраняемых фермах.

Вот и сейчас один из них сверлит мне затылок. Я уже был готов развернуться и преподать им пару-тройку уроков, и пусть потом будет что будет.

Эти мысли сразу же улетучились, как только я увидел, что к контрольно-пропускному пункту исследовательского городка, в котором меня расквартировали, на большой скорости приближается спортивный автомобиль. Сам городок чем-то напоминал библиотеку Карнеги (если вы еще помните, что такое библиотека), на многие километры тянулись почерневшие бетонные плиты. За ними располагались противотанковые укрепления и трехметровая стена. До этого на территории городка я видел только военные гусеничные машины.

Желто-оранжевая машина резко остановилась у меня под окном. Водитель выскочил из машины и взлетел вверх по лестнице. Точно шиман, они всегда спешат.

Открылась пассажирская дверца, и из машины показалась еще одна фигура. Обычно шимане носят тяжелую куртку и килт, который скрывает их широкие ноги. Но пассажир с ног до головы был одет во все черное, такое я видел за все время своего пребывания здесь лишь пару раз. Костюм сковывал движения, поэтому фигура передвигалась не короткими быстрыми скачками, а длинными медленными шагами, как если бы…

Я развернулся к своему оборудованию. За те секунды, которые у меня были в распоряжении, мне нельзя успеть активировать приготовленные ловушки. Эта пара уже была внутри здания. Я слышал быстрые прыжки водителя по лестнице и шуршание неестественно медленных шагов пассажира. Недостаточно медленных. Из-за двери донесся свист шиманской речи. Возможно, охранники задержат их, и тогда у меня будет еще пара секунд. Нет, не повезло. Дверь открылась. Водитель и его пассажир вошли в мою лабораторию. С шиманской поспешностью укутанный в черное пассажир сорвал с головы накидку и бросил ее на пол. Как я предполагал, лицо за накидкой принадлежало человеку. Женщине. Она осмотрела комнату без какого-либо выражения. Ее кожа блестела от пота. Она рукой убрала назад падавшие на глаза прямые светлые волосы и повернулась ко мне.

– Я хотела бы переговорить с доктором Халмером Кекконеном, – сказала она. Было трудно представить, что такой чувственный рот мог говорить столь бесстрастно.

– Это я могу устроить, – ответил я, размышляя о том, собирается ли она зачитывать мне мои права.

Ответ последовал не сразу, и я увидел, как она стиснула зубы, отчего на висках у нее вздулись бугорки мускулов. Я обратил внимание и на то, что ее глаза были похожи на голос: такие же безжизненные и суровые. Она распахнула свое черное одеяние. Под ним оказалось что-то вроде кимоно – такое в самый раз в Токио носить.

Она стояла передо мной в полный рост, ее голубые глаза были на уровне моих. «В это трудно поверить. Халмер Кекконен заведовал кафедрой биологии в университете Нового Лондона. Халмер Кекконен возглавил банду наемных убийц. Как человек с такими незаурядными способностями мог поступить столь глупо? – сарказм в ее голосе сменился злостью. – Сэр, я только выполняю свою работу. Ваше появление на Шиме не было замечено. Но с тех пор, как вы здесь появились, вы вели себя столь громко, что это не могло не привлечь внимание моего начальства в полиции Земли!»

Так значит, это был тот коп, которого подкупил Сэмюэльсон. Я должен был догадаться. Она как раз походила на одну из самовлюбленных выскочек, которые состояли на службе в полиции.

– Послушайте, мисс Как-вас-там-величать, меня прекрасно проинструктировали. Я ношу местную одежду; ем то, что здесь зовется пищей; от меня даже разит как от аборигенов, потому что я моюсь не водой, а какой-то маслянистой жижей. Посмотрите по сторонам, здесь даже представления не имеют о том, что такое удобства.

– – А это что такое? – она указала на новенький протектрон.

– Вы чертовски хорошо знаете, что это такое. Я же говорю вам, меня проинструктировали. Я пользовался оборудованием только на базе Хаммель. Без предварительных данных работа затянулась бы на долгие годы.

– Профессор Кекконен, вас инструктировали идиоты. Земная полиция может зафиксировать нелегальное использование подобного оборудования даже на другой стороне Шимы. – Сказав это, она начала затягивать свой черный костюм. – Следуйте за нами.

Людей, обличенных властью, всегда выдает любовь к повелительному тону. Я присел на стул и вытянул ноги. «Почему?» – спросил я мягко. Начальников легко вывести из себя. Как только я заговорил, ее лицо побледнело.

– Быть может, мисс Тсумо недостаточно ясно выразилась, сэр? – это был голос шофера. Этот абориген говорил на прекрасном английском, хотя и в два раза медленнее. Как если бы кто-то на студии Диснея ради интереса озвучил акулу голосом Дональда Дака. – Профессор, вы находитесь здесь, чтобы работать на правительство Шимы. Двадцать минут назад помощники мисс Тсумы узнали об этом. В любой момент правительство Земли может прислать запрос на вашу экстрадицию. С одной стороны, шимане нуждаются в вашей помощи, но с другой стороны, они не хотят ввязываться в конфликт с Землей. Поэтому они поступят благоразумно. У меня есть пять минут, чтобы помочь вам. Потом будет поздно.

В словах этого неандертальца было больше смыла, чем в речи мисс Тсумо. Чем скорее мы уберемся из этого места, тем лучше. Я вскочил на ноги и взял черный костюм, который Тсумо протягивала мне. При этом она хранила полное молчание, а лицо оставалось каменным. Мне и раньше приходилось сталкиваться с копами. К некоторым из них можно в конце концов привыкнуть, и даже подружиться. Но эта дамочка скорее напоминала пятидневный труп, чем живое существо.

Водитель повернулся к охранникам и издал какую-то трель. Те позвали своего начальника, который с недоверием просмотрел целую кипу предъявленных ему бумаг. Я как раз закончил упаковываться в свое невероятное облачение, когда офицер махнул нам, чтобы мы следовали за ним. Мы спустились по лестнице и направились к выходу. На улице ничего необычного не происходило.

Водитель сел в свой желто-оранжевый спортивный автомобиль, я втиснулся на узкое сиденье позади. Под моим весом машина просела. Я вешу около ста килограммов – намного больше, чем любой из шиман. Водитель повернул зажигание, мотор пару раз чихнул и заглох. Тсумо села на переднее сиденье и захлопнула дверцу. Все еще никаких признаков тревоги.

Я вытер капельки пота со лба и посмотрел в запачканное окно. Солнце почти не было видно сквозь купол дыма и выхлопных газов, нависших над городом. Лишь в некоторых местах лучи пробивались через пелену и окрашивали землю в золотистый цвет. Что-то летело к нам с южной окраины города. Местный самолет? Но у самолетов шиман были крылья. Сигарообразный аппарат быстро приближался. Его обшивка щетинилась многочисленными пулеметами и пушками и немного напоминала бомбардировщик Митчелла. В этом месте вспоминались многие вещи. Самолет как раз пролетал над солнечным участком, по земле стремительно плыла тень, как минимум метров двести в длину.

Я похлопал Тсумо по плечу и указал на самолет, который теперь завис над дельтой реки.

Она мельком взглянула в том направлении и сказала шоферу: «Сирбат, поспеши. Полиция!» Сирбат попытался завести машину еще несколько раз. Наконец мотор ровно загудел, и мы понеслись к контрольно-пропускному пункту. Сирбат наклонился и нажал кнопку на панели управления. Ожило радио, но голос в динамике не был похож на голос шимана – он был более звучный и размеренный.

Сирбат перевел нам: «В небе над городом находится самолет земного Правительства». Голос в громкоговорителе умолк, как если бы все в этот момент должны были обратить взоры в сторону дельты реки и посмотреть на груду металлолома, парящую в небе. Тсумо обернулась ко мне: «Это передовой корабль полиции. Мы долго думали, как шимане должны себе представлять боевой корабль развитой цивилизации, и ничего лучше не выдумали. Такое зрелище должно впечатлять». Я только крякнул в ответ. Эта груда металлолома только двухгодовалого ребенка удивит.

Сирбат что-то пискнул, при этом его губы неестественно искривились. Но сказать он ничего не успел, потому что мы на всей скорости пытались сделать резкий поворот. Затем водитель так резко нажал на тормоза, что я стукнулся лбом о спинку переднего сиденья. Путь впереди преграждал танк.

Сирбат высунулся из окна и помахал документами. Военный направил пулемет на нас, а потом обернулся и уставился на висевший в небе самолет. Его лицо было искривлено яростью – или страхом? Возможно нависшая над городом махина и производила на шиман должное впечатление. Я попытался вспомнить свои впечатления при виде самолета, когда видел его в прошлом тысячелетии.

Тсумо незаметно выключила радиоприемник. Как раз вовремя. Через мгновение к нам подошел офицер и нетерпеливо выхватил пропускные документы. Затем последовал короткий спор между ним и нашим водителем. Из танка доносился звук работающего радио. На этот раз голос не принадлежал представителю земного Правительства. Речь было поспешной и взволнованной – точно шиманская. Очевидно, корабль вещал не на частоте местного радио. Ну что ж, пока что нам везло. Только бы успеть проехать через КПП до объявления ультиматума.

Офицер махнул водителю танка, и тот исчез внутри. Где-то загудели моторы, и массивная бронированная дверь начала расходиться в стороны. Сирбат выхватил наши документы у офицера, и мы понеслись в направлении ворот.

Городские улицы были узкими и заполнены машинами, но Сирбат с такой легкостью лавировал меж машин, как будто мы вообще были одни на дороге. Посмотрели бы вы, что выделывали другие водители! Здания по сторонам дороги казались размытым грязно-серым пятном, только дома впереди выглядели резкими. Мы мчались за город, к реке. Над крышами домов, сквозь паутину антенн и проводов, то и дело можно было разглядеть зависший в небе корабль.

Я нервно схватился за спинку сиденья, когда мы со всего маху развернулись на перекрестке. Потом еще один сумасшедший поворот, и впереди открылась дельта реки.

Сирбат вкратце передал нам речь из радиоприемника. Главнокомандующего звали адмирал Охара (сержант Охара-сан, поправила его Тсумо), он приказывает выдать людоеда и рецидивиста Халмара Кекконена. В случае отказа последует возмездие.

Прошло несколько мгновений. Затем все небо окрасилось красной вспышкой. Слепящий луч прорезал пространство и ударил в бухту. Вода взорвалась миллионами брызг, над заливом повисло облако горячего пара. Сирбат выжал тормоз, машина слетела с шоссе и резко стукнула о заграждение. Ударная волна с бешеной скоростью двигалась по каньону, пока не накрыла нашу машину, разбив лобовое стекло.

Машина еще не успела остановиться, а Сирбат уже выскочил наружу, Тсумо не отставала. Водитель быстро оторвал регистрационный номер на заднем стекле и заменил новым.

За эти несколько секунд в городе ничего значительного не произошло, шимане все еще находились в оцепенении от такого способа вести переговоры. Тсумо посмотрела на небо, а потом на дорогу впереди.

– Я надеюсь, теперь вы понимаете, почему нам пришлось так быстро уехать. Сейчас все службы безопасности и военные пытаются найти вас. Если шимане решают что-то сделать, то их уже не остановить.

Я еще плотнее укутался в свою черную накидку и выругался.

– Итак, какой план действий? Мы же только в четырех километрах от лаборатории. Все равно что покойнички.

– Все равно что покойнички. Где вы таких выражений набрались?

– Живой английский язык, черт побери! – этим молодым выскочкам всегда не нравится, как я говорю.

Сирбат обежал машину и с силой схватил меня за руку. «Давай быстрее. Едет полиция!»

Мы побежали вниз по узкому переулку. Перед этим я успел бросить взгляд на дорогу. Прямо как в смутные времена. Вот взять бы парочку романтически настроенных болванов и забросить сюда, пускай на своей шкуре узнают, что такое настоящее прошлое.

Многоэтажки громоздились друг на друге, все фасады поросли балконами и лоджиями в надежде дотянуться до света. Свежевыстиранное белье сушилось на веревочках и заново покрывалось сажей. Для полной картины недоставало только вони мусорных баков.

К этому времени оцепенение прошло. Часть шиман в истерике носилась по улицам, другие сидели и грызли бордюрный камень. Паника полностью изменила их поведение, до этого они вели себя просто ангельски. Дома пустели, из-за стен доносились крики тех, кто упал и уже не мог встать под ногами бегущих собратьев. Будь мы хоть на десять метров ближе, мы бы не успели унести ноги.

Сбившись в кучку в конце сужающегося переулка, мы прислушались к тому, что происходило на улицах города. Теперь доносилось низкое бу-бу-бу – не иначе как приехала полиция. Я повернул голову, отвратительные клыки Сирбата были всего лишь в нескольких сантиметрах от моего лица.

Водитель заговорил: «Может быть, нам и повезет. Когда-то я хорошо знал эту часть города. Здесь есть одно место, где можно скрываться довольно долго, по крайней мере, пока ты не договоришься с нашим правительством». Я уж было открыл рот, чтобы высказать этому дуболому все, что думал. Как можно продолжать исследование без аппаратуры; с одной ручкой и бумагой много не наэкспериментируешь. Но он уже убегал к месту, где мы оставили машину. Я взглянул на Тсумо, которая бездвижно сидела спиной к полурассыпавшейся стене переулка. Можно было представить, каким злобным огнем сейчас горели ее глаза под вуалью. Таким взглядом можно потопить флотилию.

Я убрал колючку с рукава и покрутил ее в руках. Трудно сказать, кто первый до нас доберется – полиция или наши зубастые друзья – и то и другое было одинаково плохо.

Ну и переплет. Почему я вообще позволил Сэмюэльсону убедить себя покинуть Новый Лондон? Здесь запросто можно погибнуть.

Рассвет. Сквозь туман начинает просвечивать бледно-оранжевый диск солнца, и весь мир моментально преображается. Все кажется чистым и ярким.

Тишина. На несколько секунд приглушенные звуки города исчезают совсем. Солнечное тепло касается земли, проникает во влажную траву и приносит жизнь – и смерть – тем, кто покоится внизу.

Шимане стоят в напряжении и прислушиваются. Десять секунд. Двадцать. Тридцать. А затем…

Слабый стон. Ему начинает вторить другой, а за ним еще и еще. И вот уже сотни голосов объединяются в многоголосый хор, все холмы издают долгий протяжный вопль.

Умершие узнали, для чего у них рот.

Посреди зеленой поляны один из белых крестов начинает шататься и падает.

Первый.

Туман скрывает очертания серых существ, которые появляются из своих могил. Все больше и больше крестов падает, на смену скорбным крикам приходит низкий утробный звук, звук открывающихся и закрывающихся ртов и поедаемой травы. Копошащаяся серая масса постепенно ползет к краю поля, оставляя за собой коричневую голую землю. Миллион голодных ртов, пожирающих все зеленое, мягкое, съедобное. Даже друг друга. Орда достигает заграждения. Единая масса делится на сотни потоков, которые направляются по дорожкам запутанного лабиринта. В тех местах, где стена заграждения невысокая или тонкая, умершие пытаются прогрызть себе дорогу.

Прозвучал приказ, и по всей линии холма раздается стрекотание пулеметов, посылая миллионы смертоносных пчел навстречу голодным ртам. Отравленные пули убивают на месте, тысячами. Запах убитых привлекает десятки тысяч живых, пока и они не попадают под шквальный огонь.

Только единицы не погибли в этой мясорубке, и теперь они в ужасе пытаются спрятаться в отдаленных частях лабиринта, но там их поджидают коварные ловушки.

Из миллиона выжила лишь тысяча самых быстрых и сообразительных. Их тела были тучными, поскольку они появились из могил своих отцов, но даже так они двигались гораздо быстрее бегущего человека. После них не оставалось ни травинки.

* * *

В моем пребывании на Шиме был один плюс: я раз и навсегда избавился от ностальгии, которую испытывал по Земле прошлого тысячелетия. Шима как раз на такую и походила. Трущобы, смог, перенаселенность, а теперь еще и это. Я осторожно выглянул из своего укрытия на сборище шиман посреди улицы. Они стоя распевали религиозные гимны, в этом зрелище было что-то одновременно чуждое и родное.

На возвышении располагалось что-то вроде помоста (местный алтарь?), который тускло освещался свечами. За свечами стоял огромный деревянный крест.

Я мысленно перенесся в Чикаго конца 1940-х, там подобные действа проходили каждую неделю. Забавно, но именно с этим воспоминанием мне меньше всего хотелось расставаться. Но после того, как я увидел сборище акулоподобных монстров, преклоненных у алтаря, мои теплые воспоминания о прошлом не могли не измениться. Гимн закончился, но никто не поднялся с колен. Снаружи доносились звуки ночного города, время от времени проезжал военный автомобиль. Город напоминал встревоженный улей. В небе все еще парил недружелюбно настроенный военный корабль.

Затем к алтарю стремительно подошел священник. Толпа одновременно выдохнула. Его черное одеяние в точности копировало сутану земных священников, вплоть до белого воротничка.

Тсумо пошевелилась, на какое-то мгновение наши тела соприкоснулись. Сирбат спрятал нас в тесной комнатенке над главным залом. В данный момент он пытался договориться со священниками о том, чтобы нам предоставили комнату побольше. Тсумо рассматривала толпу верующих сквозь потемневшее от грязи стекло, а затем прошептала: «Христианство очень популярно на Шиме. Примерно двести лет назад здесь появилось два священника-евангелиста. На их месте могли оказаться представители других религий. До этого в этих местах вообще не знали, что такое религия».

В зале под нами прихожане расселись по своим местам, и священник начал проповедь. Меня не покидало ощущение дежа вю. Я посмотрел на лицо девушки. Ее длинные светлые волосы рассыпались по плечам.

– Кекконен, – продолжила она, – ты знаешь, почему земное правительство приняло решение изолировать Шиму?

Странный вопрос.

– Ну, как водится, они кричали о культурном шоке, но на самом деле они боялись, что шимане в два счета обгонят нас в развитии. Меня это не беспокоит. Даже по земным меркам у членов правительства не хватает храбрости и находчивости.

– Профессор, ваша проблема в том, что вы рассматриваете конкуренцию только с экономической точки зрения. Необъяснимый недостаток для человека, который мнит себя выдающимся. Посмотрите вниз. Видите, как те двое дерутся за право нести поднос для подаяний?

Шимане рычали и тянули поднос на себя. В конце концов тот, что покрупнее, полоснул противника по лицу когтистой лапой, оставив глубокие кровоточащие порезы. Коротышка заскулил и выпустил поднос. Победитель неуклюже извлек свой толстый кошелек и бросил на поднос несколько серебряных монет. Затем поднос пошел по рядам. Свидетели драки неотрывно следили за подносом, до проповеди им не было дела.

– Вы знакомы с жизненным циклом шиман, профессор, – это прозвучало не как вопрос, а как утверждение.

– Конечно… Цивилизация шиман очень бережливая. Они рождаются, чтобы есть – все и всегда. За два года младенцы размером с кулак превращаются в особей весом до шестидесяти килограмм. Через двадцать один месяц после рождения они уже могут производить на свет до тысячи эмбрионов, и для этого спаривание не требуется (хотя и такое тоже изредка случается для обогащения генофонда). Следующие три месяца походят на развитие эмбриона у млекопитающих – плод получает необходимые вещества из организма родителя. В какой-то момент плод достигает таких размеров, что живот становится крупнее других органов. Наконец – здесь я до конца не могу понять, что служит толчком – видимо, внешний фактор, – тысячи малюток прогрызают себе путь на свет из утробы и начинают самостоятельную жизнь.

– Вы наверняка знаете, что геноцид и поедание родителей – естественный процесс развития этих малюток. Поэтому наше правительство не такое уж и глупое. Эта цивилизация несет не только экономическую опасность. Шимане напоминают саранчу, с той лишь разницей, что любой из них опережает нас интеллектуально. Через столетие они будут нам равны. Если с ними начать торговлю сейчас, то потом уже на нас будут ставить эксперименты. Единственный сдерживающий фактор – короткий жизненный цикл. За двадцать четыре месяца даже они не в состоянии узнать достаточно, чтобы полностью реализовать свой феноменальный потенциал, – ее голос стал еще тише и напряженнее. – Если вы сделаете их бессмертными, то мы потеряем единственное преимущество.

В голосе девушки звучали холодные нотки.

– Черт, а я-то думал, что вы на нашей стороне! Деньги от нас ведь вы получили. Если вам так дороги земляне, почему бы вам тогда меня не выдать?

Она ничего не отвечала примерно минуту. Сначала я думал, что она наблюдает за службой внизу, но потом заметил, что она закрыла глаза.

– Послушайте, Кекконен. У меня был муж. Только вот неудача – евангелист. Еще пятьдесят лет назад миссионеров пускали на Шиму. И это была самая большая ошибка землян. До этого шимане жили в постоянной вражде, у них даже не было общего языка. Единственным совместным занятием было поедать других. Их расплодилось так много, что они сожрали все съедобное, потом начали поедать друг друга. Тогда их популяция уменьшалась, и так продолжалось несколько десятилетий. А потом в один прекрасный день появились миссионеры и рассказали им о грехе, самоотречении. Теперь шимане действуют сообща и думают не о том, что бы им съесть на обед. Я отвлеклась. Роджер был одним из последних миссионеров на Шиме. Он искренне верил своим идеалам. Не знаю, что произошло дальше: то ли этим дикарям не понравилась его проповедь, то ли они проголодались – но больше его не видели.

Я присвистнул.

– Так, значит, вы ненавидите шиман. Но это ведь не вернет вам мужа. Для этого нужен опыт тысячи ученых и кругленькая сумма, – тут я призадумался. Все сходится, как раз размер взятки Сэмюэльсона! – Хм-м… Теперь все встало на свои места. Вы хотите убить двух зайцев одним махом: и мужа вернуть, и устроить маленькую вендетту.

– Никакой мести. Вы просто пытаетесь рационально смотреть на вещи. Что вы видели здесь? Каннибализм, порочность, непрерывные склоки и междоусобицы. И в завершение всего, выдающиеся интеллектуальные возможности. Вы не можете понять, почему я взяла деньги за проект, которому искренне хочу провала? Шанс заработать такие деньги бывает раз в тысячу лет, другого не будет. Что вам стоит сделать вид, что эксперимент не удался? Я же не прошу вас отказаться от обещанного вознаграждения. Просто допустите ошибку, которая может открыться уже после того, как вам заплатят.

Наглости ей было не занимать. Идеализм из нее так и лез, а что за фарисейский голос!

– Не знаю, чего в вас больше: невежества или нахальства. Сэмюэльсон не станет платить за кота в мешке. Я не получу ни цента, пока срок жизни шиман не достигнет хотя бы ста лет.

В этом недостаток бессмертия. Пока не проживешь вечность, нельзя сказать, что эксперимент удался.

– Придется вам эту аферу проворачивать одной.

Она помотала головой.

– Я твердо решила получить эту взятку, Кекконен. Судьба человечества для меня на втором месте. Но, – тут она посмотрела мне в глаза, и ее голос стал твердым, – я хорошо изучила эту расу. Если они будут жить хотя бы десять лет, можете поставить крест на «Сэмюэльсон Энтерпрайз». Через сто лет от них не останется и следа.

Какая самоуверенность!

Наш диалог был прерван лучом света, прорезавшим темноту у нас над головами. Послышался гулкий голос Сирбата. «Мы перевели занятия по изучению Библии в другую комнату. Выходите!»

Свет выхватил из темноты узкий проход, который я до этого не замечал. Тсумо уже пыталась протиснуться в него. Я, чертыхаясь и сопя, пополз за ней. Для меня так и осталось тайной, зачем нужна была эта каморка. Возможно святой отец шпионил оттуда за своей паствой. Никогда не знаешь, что ожидать от этих каннибалов.

Проход вел в комнату без окон. В центре комнаты, рядом со столом, находился еще один шиман. По сравнению с нашим проводником он выглядел тощим.

Сирбат закрыл дверь и жестом предложил нам сесть. Я присел и тотчас пожалел об этом. Сиденья были такими узкими, что расслабиться не пришлось. У шиман тяжелый зад, поэтому они никогда не сидят, скорее прислоняются.

Проводник представил нас брату Горсту из ордена Святого Роджера, который отвечал за порядок в церкви. Брат Горст скромно кивнул нам, резкий свет отразился на его клыках. Наш переводчик заверил нас, что на данный момент мы были в безопасности. Ни военные, ни служба безопасности не могли нас найти в этом месте. Корабль землян все еще висел над городом, но только мисс Тсумо могла повлиять на это. Горст обещал нам помочь, но мы не могли оставаться в церкви больше трех дней. Комнаты нужны были для проведения занятий воскресной школы. Проблема также заключалась в том, что наш друг не мог оставаться с нами больше одного дня, а Горст не знал земного языка.

Я перебил его:

– К черту все! В таком деле не может быть успеха наполовину. В чем дело, Сирбат?

Шиман наклонился ко мне через весь стол, при этом его клыки прочертили следы на пластиковой поверхности.

– Не твое дело, червь, – прошипел он мне в лицо. Несколько секунд его глаза изучали мое лицо, а челюсти конвульсивно дергались. Наконец он вернулся на свое место. – Учтите это. Мы бы сейчас не сидели здесь, оцени вы вовремя всю опасность ситуации. На вашем месте я бы радовался, что нас все еще интересуют ваши услуги. Наше правительство подчинилось приказам землян, но в то же время молится о вашей личной безопасности. Они не будут прилагать больших усилий, чтобы спасти вас. На данный момент наибольшая опасность исходит от землян.

– У нас есть примерно сорок восемь часов до того, как Охара найдет наше убежище, – подытожила Тсумо. С этими словами она полезла в карман. – К счастью, мое снаряжение гораздо лучше того, которым располагает доктор. Вот, полицейская модель.

Кучка предметов, которая появилась на столе, не имела постоянной формы, ее внутренности переливались тысячами огоньков. Если не учитывать маленький размер, в ее протектороне не было ничего необычного. Тсумо погрузила руку прямо в шевелящуюся массу, и прибор стал медленно тянуться к нам. Брат Горст в ужасе взвизгнул и бросился у двери. Сирбат быстро заговорил с ним, но худосочный шиман продолжал дрожать. Сирбат повернулся в нашу сторону и объяснил, что ему труднее разговаривать с сородичами, чем с нами. Лексикон брата Горста в основном состоял из слов, описывающих добро и зло, поэтому ему было трудно втолковать смысл происходящего.

По-видимому, двух лет недостаточно, чтобы научиться говорить, читать и получить техническое образование. Наконец Сирбат уговорил Горста вернуться за стол. Тсумо тоже пыталась его успокоить.

– Не волнуйтесь. Я просто хочу проверить… – и она перешла на японский; на устаревшем английском трудно объяснить современные технические вещи, – хочу удостовериться, работает ли еще экран, который позволяет нам оставаться незамеченными. Да, он еще функционирует, но даже он не может нас спасти от устаревших технологий. Так что не стойте у окон и избегайте открытые пространства. К тому же, мой протектрон не может нас полностью защитить от… – она бросила на меня озадаченный взгляд, – как бы вы, профессор, объяснили слово потеха?

– Гм, Сирбат, у полиции есть оружие, которое эффективно работает против нас, даже если мы прячемся.

– Это газ?

– Нет, оно нематериальное. Вот представь себе… нет, так не пойдет. Лучшее, что мне приходит в голову, это большая доза невезенья. Если судьба сама идет нам в руки, а мы ее упускаем, это значит, кто-то над нами потешается.

Сирбат недоверчиво уставился на меня, а вот Горсту переведенная мысль, казалось, очень понравилась. Наконец Сирбат заговорил по-английски:

– Какое интересное изобретение. Можно все свои недостатки свалить на эту вашу пот-эху. Раньше у нас было что-то подобное, но теперь мои бедные сородичи находятся под гнетом науки и здравого смысла.

Что за превратности судьбы!

– Сирбат, не обвиняй нас в предрассудках. Твой народ сообразительный, но вам еще многому нужно научиться. За последние два века наша цивилизация достигла такого уровня развития, что мы смогли получить все материальные блага, о существовании которых твои собратья даже не подозревают. И мы продолжаем двигаться вперед. Суть борьбы и инструменты, которые использует Тсумо против полиции, тебе покажутся невероятными. Однако заверяю тебя, не будь ее с нами, мы бы уже давно оказались в плену полиции.

Я дотронулся до протектрона. Это устройство не только прятало нас от взора полиции, с его помощью я надеялся завершить свой эксперимент. Было очевидно, что девушка не собиралась так просто отказываться от своей выгодной сделки с Сэмюэльсоном. Возможно, она еще надеялась, что я поставлю крест на своем эксперименте. Как бы не так.

От успеха меня отделяло лишь несколько шагов, но потом вдруг все пошло насмарку. Оставалось решить одну проблему. Шимане умирают не от старения организма, как мы привыкли наблюдать у других существ. В каком-то смысле у них онтогенез идет задом наперед. Для решения этой проблемы мне сначала нужно было своими глазами увидеть, как приходит смерть.

Сирбат долго ничего не отвечал. Я впервые видел размышляющего шимана. В конце концов он заговорил:

– Как вам известно, профессор, шиманы появляются на свет большими группами. Как раз завтра должны умереть те, кто появились на свет семьсот девять дней назад, – он повернулся и заговорил с братом Горстом. В ответ послышалось нечленораздельное рычание. Сирбат перевел нам, что в трех километрах от церкви располагалось место, где шимане принимали смерть. Священники должны были присутствовать там, и брат Горст согласился сопровождать нас туда. Но при условии, что мы будем на расстоянии пятидесяти метров.

– Замечательно, – поспешил заверить его я, – мне-то и нужно всего лишь пятнадцать минут.

– В таком случае считайте, что вам повезло, профессор. Следующий ритуал принятия смерти будет только через девять дней. Кто знает, продержитесь ли вы так долго…

Пока он говорил, в зале под нами начался настоящий кошачий концерт. Через секунду в дверь с силой постучали. Горст сорвался с места и приоткрыл дверь. Последовал оживленный диалог, затем святой отец хлопнул дверью и что-то крикнул нашему переводчику.

– Боже, помоги нам! – произнес Сирбат. – В двух километрах отсюда начались беспорядки в школе. Сейчас сюда направляется большая группа молодых.

Горст сел на свой стул, затем вскочил и начал метаться по комнате. Судя по тому, как он жевал свои губы, ситуация была не из приятных.

– Мы должны решить, что нам делать: убегать или прятаться, – завершил Сирбат.

– Здесь поблизости есть какие-нибудь укрытия?

– Нет, к тому же Горст – единственный, кого я знаю в этой части города.

– Тогда нам лучше оставаться здесь.

– Вы не знаете, как шимане ведут себя в подобной ситуации. Иначе бы не говорили так спокойно. Наши шансы на спасение в любом случае равны нулю. Так что… – он рыкнул в сторону брата Горста, тот что-то коротко сказал в ответ. – Брат Горст полностью поддерживает ваш план. Мы будем в большей безопасности на крыше, – с этими словами Сирбат исчез в дверном проеме. Тсумо смахнула протектрон со стола в карман, и мы поспешили из комнаты. Винтовая лестница заканчивалась небольшой площадкой метров десять на десять примерно в двадцати метрах от земли. Посреди возвышался большой крест.

Было уже далеко за полночь. Снизу доносился топот бегущих ног и звук отъезжающих автомобилей. Парковка перед церковью стремительно пустела, все спешили уехать подальше на запад. Один за другим гасли огни в окружавших нас домах. Звук транспорта становился все громче. Через пять минут он начал затихать, а затем над районом нависла напряженная тишина.

Шпиль церкви возвышался над всеми зданиями, на многие километры вокруг простирался Берелеск, мозаика из серых кубиков разной формы. Над городом взошла луна и осветила все серебряным светом. На горизонте виднелись вспышки разрывающихся бомб, и доносилась едва различимая канонада артиллерии. Берелеск не очень хорошо ладил со своими соседями.

Тсумо потянула меня за руку. Я обернулся. Голубая махина земного корабля зависла над заливом. Я плотнее укутался в свое черное одеяние – не хотелось, чтобы подчиненные Тсумо узнали нас.

Горст подошел к краю крыши и перегнулся через низкий парапет, чтобы посмотреть вниз. Сирбат внимательно осматривал опустевшие улицы и дома. Наконец я не выдержал: «Когда же начнется шоу?»

Сирбат бросил последний взгляд на земной корабль, затем бочком подошел к нам. «Вы что, не понимаете, почему так тихо? Примерно три тысячи детей сейчас разгуливают по улицам Берелеска. И они направляются в нашу сторону. Все, у кого была возможность, уже покинули город. Дети съедят все на своем пути. Остановить их нельзя – они очень умные и передвигаются толпами. И только когда они растолстеют до неповоротливости, правительство сможет перебить их одного за другим. Мы единственные взрослые в округе, и поэтому, самый лакомый кусочек».

Тсумо стояла возле меня и пыталась настроить свой протектрон. С края крыши брат Горст подал нам знак. Он услышал приближающихся детей. Я повернулся на восток и прислушался, но ничего кроме канонады артиллерии и гула машин не различил.

В нескольких кварталах от нас фасад одного из зданий осветился яркой вспышкой. Последовал оглушительный взрыв. Брат Горст и Сирбат одновременно зашипели от боли. Языки пламени охватили здание, но быстро погасли – все здания на Шиме построены из огнеупорного материала, но что самое главное, несъедобного. В небо взвился столб дыма, отбрасывая на освещенную луной землю причудливую тень.

Где-то в отдалении послышался смех, затем кто-то закричал. Рокот голосов набирал силу. Кому бы ни принадлежали эти голоса, они находились в экстазе. В четырех кварталах от нас мигнул и погас фонарь, донесся звук бьющегося стекла. В лунном свете дети казались серой массой, которая растекалась по улице и металась от двери к двери. Их смекалке можно было позавидовать. Ни один не высовывался из толпы. Они двигались ровной стеной, под их натиском один за другим исчезали уличные фонари. За авангардом шло подкрепление. Интересно, сколько всего учится в школе? Теперь душераздирающие крики доносились со всех сторон. Тсумо оторвалась от работы и впервые по-настоящему оценила положение:

– Сирбат, мы ведь в безопасности здесь? Крыша так высоко над землей.

– Они учуют нас даже здесь и попытаются добраться сюда. Мы ведь самая вкусная еда. Не удивлюсь, если они сейчас едят столбы и перекрытия, чтобы мы свалились отсюда.

Внизу раздался топот босых ног, и я услышал низкое утробное урчанье. Подойдя к краю площадки, я взглянул на главную крышу церкви. Мое появление было встречено радостными криками целой толпы, затем что-то пролетело в сантиметре от моего лица. Я отскочил назад, было достаточно и секунды, чтобы оценить наше положение. Целая толпа голодных детей приплясывала на крыше под нами. Они были так близко, что можно было рассмотреть нити слюны на подбородках. Дети были уменьшенными копиями взрослых шиман, только не носили одежды. Но было ли какое-то значительное отличие? Возможно, Тсумо в конце концов и права. Но о ее догадке так никто и не узнает, если мы не придумаем, как выбраться с этой крыши.

Горст стоял в метре от парапета с дубиной в лапах. Первого же умника ждал большой сюрприз. Сирбат носился из стороны в сторону – то ли в панике, то ли в раздумье. Сколько времени у нас было в запасе, пока дети не найдут способ добраться до нас? Меня это просто выводило из себя: при помощи протектрона можно было легко отбить нападение подрастающих шиман, но выдать свое местоположение землянам. Я оглядел площадку. В одном углу рядом с парапетом лежала целая куча какого-то мусора. Воспоминания двухсотлетней давности хлынули в голову, вместе с ними появились кой-какие идеи. Среди прочего хлама я разглядел цистерну, от которой шел шланг с вентилем. Обшивка цистерны была прохладной, вентиль был покрыт изморозью.

– Сирбат, – крикнул я. – Что это за штуковина?

Шиман перестал метаться по крыше, посмотрел на меня, потом крикнул что-то преподобному отцу.

– Это емкость для хранения природного газа, – перевел он ответ. – Его используют для отопления церкви и приготовления пищи.

* * *

Мы молча уставились друг на друга. Как только Сирбат узнал о содержимом бака, ему в голову пришла та же идея, что и мне. Он подошел ко мне и взглянул на вентиль. Я обернулся, чтобы посмотреть, где заканчивается шланг. У меня за спиной раздался взволнованный голос девушки.

– Кекконен, если ты привлечешь внимание полиции, нам уже не поможет протектрон.

– Забудь про это. Если у меня ничего не получится, мы будем мертвы через пять минут.

Может быть и быстрее. Молодые шимане внизу вели себя подозрительно активно. Оставалось только уповать на то, что полицейские на корабле не использовали такие устаревшие технологии, как компьютерное фотосканирование.

Шланг был гибким и тонким. Я начал перерубать его своим ножом в том месте, где он был прикручен проволокой к ограде крыши. Рядом стоял Сирбат и восхищенно комментировал: «Хорошая задумка. Емкость полная и под большим давлением, – снизу донеслись царапающие звуки. – Они скоро доберутся сюда».

Перерезать шланг было не так просто, как это показалось сначала. У меня ушла минута. Только я встал на ноги, как за оградой крыши показалась оскалившаяся голова шимана. Один удар кулаком отправил его обратно. Время шло на секунды. Взглянув на шланг в руках, я понял, что мы просчитались. Чем зажечь? Я взглянул на Сирбата. Шиман с остервенением запихивал свою куртку под бак. Затем он отступил на шаг. В его руках появился какой-то предмет, а уже через секунду по куртке заплясали языки пламени. Огонь начал разгораться, вот он охватил часть бака. Сирбат бросился ко мне. Потом остановился и стеклянными глазами уставился на предмет у себя в руках.

– В чем дело? Зажигалка закончилась?

– Нет… – задумчиво ответил Сирбат. Он надавил на металлическую трубку, на носике заиграл огонек. Я выругался и выхватил зажигалку из его лап. Перегнувшись через ограду, я рассмотрел около тридцати шиман, которые отчаянно царапали стену в надежде добраться до нас. За спиной закричала Тсумо. Потом послышался мясистый шлепок. Я оглянулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как девушка долбит по голове молодого шимана какой-то шваброй. Наконец-то она нашла занятие поинтереснее, чем играть в кошки-мышки со своими коллегами-полицейскими. Горст тоже не стоял в стороне. Его дубинка только успевала опускаться на головы подбирающихся шиман. Дети с криками падали на крышу внизу. Может быть, у нас будет несколько секунд, пока монстры будут есть своих раненых собратьев.

Я подтолкнул Сирбата к вентилю и велел крутануть его. Бак теперь весь был охвачен огнем, вентиль раскалился, и до него нельзя было дотронуться. Горе-экспериментатор подобрал кусок арматуры и просунул его в ручку вентиля.

«Поворачивай! Скорее!» – кричал ему я. Сирбат помедлил, затем надавил на арматурину. Ничего не произошло. Он крутанул еще сильнее. Шланг дернулся и начал вздуваться под напором газа. Я почувствовал, как шланг похолодел, а вместе с ним начала коченеть и моя рука. Я поднес зажигалку к отверстию шланга. Ничего не произошло.

Чтобы было не так холодно держать, я обернул конец шланга курткой. Давление в баке падало, нужно было срочно поджигать. Жидкий газ упругой струей бил из отверстия. Через пять метров он начинал рассеиваться и смешиваться с воздухом. Ага! Я вытянул руку и попытался поджечь подальше. Результат в прямом смысле оказался оглушительным. Взрыв был таким сильным, что меня чуть было не снесло с ног. Шипящая сине-белая огненная дуга материализовалась в пяти метрах от конца шланга. Будь облако газа побольше, нас бы просто снесло с крыши. Я перекинул шланг через парапет и начал водить им из стороны в сторону. Рев пламени глушил крики горящих шиман. Тс, кто не погибал от огня, разбивались при падении с крыши. Мои руки начали затекать. Сколько еще газа осталось в емкости? А что если она рванет благодаря так мастерски разведенному Сирбатом костру? Стены церкви обуглились и почернели. Крыша и улица внизу утопали под обугленными телами.

Я пришел в себя, только когда Тсумо потянула меня за рукав куртки. Повернувшись, я увидел, как пять или шесть серых фигур выпрыгнули на крышу через проломленную дверь. Ничего не оставалось делать, как развернуть шланг. Горящий газ ударил в непрошеных гостей; во все стороны полетели куски каменной кладки. Весь центр крыши вместе со стоящим посередине крестом были разрушены. Пол подо мной вздыбился, и я упал на одно колено. Удерживать шланг в руках было так же трудно, как если бы это был хвост разъяренного тигра. Отпустить его было нельзя, иначе бы весь верх церкви сгорел. Наконец мне удалось снова развернуть шланг и направить огненную струю за пределы крыши.

Газ перестал гореть столь же внезапно, как и начал. В ушах продолжало шуметь. Капельки пота стекали по носу, а во рту чувствовался солоноватый привкус крови. Я выпустил шланг из окоченевших рук – они отливали мертвенной бледностью.

Сирбат суетился у резервуара с газом, пытаясь потушить огонь, который сам же и развел. Сам он выглядел сносно, а вот на одежде живого места не осталось. Тсумо облокотилась на ограду крыши. Один рукав ее костюма и накидка оторвались в пылу боя. Брат Горст лежал на крыше и всматривался в дыру в середине крыши. Если там кто-то и остался в живых после взрыва, то эта тварь должна быть бессмертной.

Шум в ушах постепенно ослабевал, теперь я слышал завывание сирен в отдалении. Криков детей не было. Снизу доносился запах подгоревшего мяса.

Сирбат пнул Горста ногой. Святой отец отмахнулся от него своей когтистой лапой, затем сел и вздохнул. Шофер бросил на нас взгляд и поинтересовался, все ли у нас в порядке. Я утвердительно буркнул в ответ, а Тсумо лишь кивнула головой. Огромный синяк покрывал половину щеки Девушки, на руке было четыре глубоких пореза. «Ничего, до свадьбы заживет! – заверила она меня и достала протектрон из кармана. – Нам повезло, что прибор не пострадал. Вот только что делать дальше?»

Ей ответил Сирбат. «То же, что и сейчас. Переночуем здесь. А завтра вы отправитесь на кладбище, если это вас еще интересует». Он осторожно приблизился к краю дыры. Луна выглянула из-за туч, и стало понятно, что зданию нанесен непоправимый ущерб. Стены в комнате под нами были разнесены в клочья, пол наполовину прогорел. Комната еще этажом ниже выглядела не лучше. Теперь предстояло решить, как спуститься вниз.

Брат Горст вскочил на ноги и побежал к нише в дальнем углу крыши. Назад он вернулся с мотком веревки. Сирбат закрепил один конец вокруг полуразрушенного креста. Его движения были медленными и нескладными. Я пытался рассмотреть, был ли он поранен, но в лунном свете не было заметно. Шиман дернул веревку, проверяя ее на прочность, потом бросил моток в зияющую дыру. «Будем надеяться, что дети сделают соответствующие выводы и на сегодня оставят нас в покое. Больше всего на свете они боятся огня, так что пускай поищут легкой добычи в другом месте», – с этими словами он начал осторожно спускаться вниз. Мы последовали за ним.

Окоченение в руках прошло, теперь шершавая веревка жгла ладони. Когда до пола оставалось несколько метров, веревка выскользнула из рук, и я больно ударился об пол. Шимане и девушка бросили на меня сочувствующий взгляд, потом занялись своими делами. Тсумо вновь возилась с протектроном в попытке настроить защитное поле.

Остатки крыши скрывали нас от корабля землян. Сквозь рваные дыры в потолке луна освещала остатки комнаты. После взрыва пол вздулся и пошел трещинами, куски мраморной столешницы разлетелись во все стороны. Когда глаза привыкли к полутьме, я смог различить обгоревшие трупы детей. Повсюду виднелись следы недавней бойни.

Горст подошел к западной стене и стал расчищать завал. Оказалось, что в этом месте была лестница, которая вела вниз. Святой отец пригнулся и начал спускаться. Все это время Сирбат неподвижно стоял и смотрел на пол. Только когда Горст позвал снизу, Сирбат вышел из своего оцепенения и тоже стал спускаться. За ним Тсумо, а потом уже я. Спускаться в темноте было неудобно, ступеньки были расположены через пятнадцать сантиметров.

Единственный луч света освещал нам дорогу. Если бы не он, то в кромешной темноте я бы не разобрал, что же произошло дальше. Серая тень с душераздирающими воплями бросилась на нас из темноты. Горст уже стоял на полу, но из-за неожиданности ничего не успел сделать. Мерзкое создание набросилось на него и сбило с ног. В следующую секунду святой отец уже лежал на полу со свернутой шеей. Детеныш развернулся в нашу сторону.

Наверное, в каждом из нас дремлют древние рефлексы, о которых мы даже не подозреваем. Не помню, как нож оказался у меня в руках. Детеныш был готов наброситься на Сирбата, когда я одним ударом поразил его в позвоночник. Что ни говори, иногда полезно знать анатомию. Молодой шиман повалился лицом на землю и больше не шевелился. Мы тоже какое-то время не двигались. Если в темноте прятались другие, то у нас не было ни малейшего шанса. Секунды медленно текли, но больше никто не появлялся. Ничего не оставалось, как продолжить спуск. Когда я протянул руку, чтобы забрать нож, я не мог не обратить внимание, что молодого шимана словно обдали кипятком. Наверное, его так сильно тряхануло во время взрыва, что он не смог убежать с другими.

Сирбат перешагнул через тело Горста и велел нам идти дальше. Почему-то он казался обиженным, как будто я только что подверг его риску, а не спас.

Наконец мы добрались до места, где лестница уже не была обгоревшей. Мы продолжали следовать за Сирбатом в темноте. Для меня до сих пор остается загадкой, как никто не сломал ногу во время спуска по заваленной обломками лестнице. Сирбат либо был полным идиотом, либо у него была причина думать, что мы в безопасности. Впереди забрезжил свет ламп, и мы спустились в длинный пустой коридор. На какое-то мгновенье Сирбат остановился у приоткрытой двери, принюхался, а затем велел нам переждать ночь в этом месте.

Я заглянул внутрь комнаты и увидел окрашенный в зеленый цвет барельеф, который изображал лес. В центре комнаты стояли три широких кровати, на полу лежал ковер (такое я видел на Шиме впервые). Интересно, для чего раньше использовалась эта комната? Сейчас это было неважно. Главное, что здесь безопасно. Единственное окно в комнате было зарешечено, так что опасность с той стороны нам не угрожала. Дверь была массивной и запиралась на замок изнутри.

– А ты с нами не останешься? – поинтересовалась Тсумо у шимана.

– Будет безопасней, если я уйду. Вам нужно будет встать за два часа до рассвета, чтобы вовремя добраться до цели. И настройте свой аппарат! – с этими словами он вышел из комнаты.

Необразованный чурбан! Это место было достаточно безопасным для нас, но не для него. Я вышел вслед за шиманом, пытаясь найти причину, которая помешала бы мне выколотить из него дурь. На ум приходило только две: во-первых, все может закончиться тем, что он меня побьет; во-вторых, приходилось играть по его правилам, чтобы не угодить в лапы полиции. Я вернулся в комнату и захлопнул дверь. Замок весело щелкнул.

Тсумо рухнула на одну из кроватей и тут же достала протектрон. Несколько секунд повертела его в руках, потом взглянула на меня: «Нас еще не нашли. Но у меня есть тревожные предчувствия. Таких массовых побегов из школы не было вот уже три года. Если мы надолго застрянем здесь, невезенья будут преследовать нас по пятам… пока не случится непоправимое».

В ответ я пробормотал нечто нечленораздельное. Тсумо продолжила с воодушевлением: «Если я права, нам нужно хорошо отдохнуть. Завтра у нас все должно получиться с первого раза». Я потушил свет и расположился на кровати. Полосы серого света пробивались сквозь маленькое окно и освещали потолок. Призрачный лес на стене выглядел совсем настоящим.

Завтра будет нелегкий день. Для изучения ритуала смерти мне предстояло воспользоваться новым оборудованием – протектроном Тсумо – за пределами лаборатории и на безопасном расстоянии от умирающих шиманов. Нельзя было сбрасывать со счета земную полицию. Некоторые детали требовали тщательной подготовки, но всякий раз, как я пытался их обдумать, перед глазами вставала картина, как молодые шимане карабкаются по церковной стене. За последние столетия мне трижды приходилось сталкиваться с внеземными цивилизациями. До этого самые неприятные воспоминания были о расе драэлингов – хищников с умственным коэффициентом 0,8 по сравнению с человеческим. До сегодняшнего дня мне не приходилось сталкиваться с инопланетянами, чья хитрость и напористость приближались к людской. Шиманы начинали свою жизнь с убийства родителей. Усеянная бездыханными телами аллея красноречиво свидетельствовала, что они продолжали убивать и после рождения. Человеку нужно было изрядно потрудиться, чтобы хоть частично повторить то, на что шиманы были запрограммированы по своей природе.

Из другого угла комнаты послышался голос Тсумо. Наверное нам в голову пришла одна мысль: «А они все схватывают на лету. Посмотри, как многому научился Сирбат за последние два года. Представь, сколько бы он узнал, живи он до ста лет! Любой представитель их общества даст фору нашим гениям. Еще пятьдесят лет назад они не имели представления о паровом двигателе. До этого они додумались без нашей помощи».

Тсумо приблизилась ко мне и села на край кровати. Мои обмороженные руки сами стали поглаживать ее по спине.

«Мертвецам деньги ни к чему. Мы все умрем, если ты завтра допустишь ошибку», – она нежно дотронулась до моей шеи, ее лицо застыло в сантиметре от моего. Девушка была готова на все, лишь бы убедить меня.

Уже после неожиданного любовного приключения я лежал в темноте и с сожалением думал о маленькой Мисс Макиавелли. Она все время произносила мое имя, – Роджер.

Я проснулся от того, что кто-то тряс меня. Надо мной нависло лицо Тсумо. Ядовитый свет слепил глаза. Спросонья я не мог понять, чего от меня хотят.

– Сирбат говорит, что пора отправляться на кладбище.

– Понятно… – я поставил ноги на пол и медленно встал с кровати. Все мышцы ныли от боли; невероятно, что я вообще смог заснуть. На фоне стены чернел проем окна. Еще не рассвело. Тсумо уже облачилась в свой костюм и теперь протягивала мой.

– А где, черт побери, Сирбат? – спросил я неторопливо. Затем я увидел его. Лежащего на полу, свернувшегося клубком. Налитые кровью глаза беспрестанно вращались, пока не остановились на мне.

Скорее всего от такого зрелища мой рот открылся до пола. Сирбат странно квакнул: «Профессор, вы все время наблюдаете за шиманами, вот только упорно не замечаете моего состояния. Если бы я не принимал лекарства, то был бы в таком состоянии давным-давно». Он сделал паузу и закашлял красной пеной.

Признаться, я был слеп, все симптомы были налицо: лишний вес, медлительность в последние часы, его загадочная фраза о том, что на рассвете он нас покинет. Моим единственным оправданием было то, что я отвык видеть смерть от старости. Конечно, я читал про это в книгах, но уже несколько веков не сталкивался с этим.

Одной промашки было достаточно. Она вела за собой целый ряд последствий. Я плотнее затянул свой костюм и закрыл лицо накидкой. «Тсумо, бери Сирбата за ноги, понесли его вниз», – отдал приказ я. Сам же взялся за плечи. Оказалось, что шиман весит около семидесяти пяти килограммов – примерно на пятнадцать больше нормы. Если он принимал лекарства, чтобы замедлить перерождение, то теперь мог умереть до того, как мы окажемся на месте. Теперь появилась еще одна причина появиться там вовремя.

Мы не сделали и нескольких шагов, как Тсумо начала устало вздыхать. Она ежесекундно останавливалась, чтобы дать рукам отдохнуть. Мои ничего не чувствовали после вчерашнего. Все это время Сирбат держался за живот. Его голова безвольно моталась, из приоткрытого рта на пол капала красная слюна. Он уже давно должен был переродиться.

Страшно хрипя, он дал нам указания: «Поворачивайте налево, первый этаж». Еще два пролета, и мы оказались на земле. После поворота налево мы вышли на автомобильную стоянку. В этот ранний час здесь никого не было. Морской туман плотно окутал город, размытый свет фонарей едва просвечивал через пелену. Молочная стена скрывала от нас другую часть стоянки. За все время здесь воздух впервые был относительно чистым.

– Красная… – указал нам Сирбат. Дверцы большой красной машины с правительственными номерами были закрыты. – Ключи здесь… – я вытащил связку из нагрудного кармана шимана. Из последних сил мы перенесли Сирбата на заднее сиденье.

– Ты умеешь управлять этой штуковиной? – спросил я Тсумо.

– Конечно нет, а ты что, не можешь? – ее глаза метали молнии. Такого прокола мы не могли предвидеть.

– Когда-то давным-давно, – я жестом предложил ей занять место спереди, – очень давно.

Сев за руль, я рассмотрел панель управления. Из глубин памяти всплыло назначение переключателей и рычагов. Руль был не больше тридцати сантиметров в диаметре. Как выяснилось позже, для переключения скоростей руль нужно было повернуть вполоборота. Переключатель сцепления был расположен рядом с рулем. Не без помощи Сирбата мне удалось завести машину и задом выехать со стоянки.

Три фары серебристыми стрелами пронзали гущу тумана. Видимость была не больше тридцати метров. За все это время мы столкнулись лишь с одним шиманом, точнее, полусъеденным трупом у обочины. Я повел машину по пустынной улице, Сирбат указывал мне дорогу.

Через некоторое время я испытал радость человека, который давно не сидел за рулем. Все улицы вели к реке. Мы не успели отъехать и на три квартала, а я уже несся со скоростью ста километров в час.

«Поднажми, ну давай же… – подстегивал меня Сирбат с пассажирского сиденья, – Нас точно остановят, если мы будем так плестись». По сторонам дороги мелькали здания, перед нами бежало серебристое облако освещенного фарами тумана. Как шиман вообще мог остаться в живых два года, если он ездил даже быстрее меня? Я резко свернул в сторону, когда грузовик – если я правильно разглядел – вывернул на шоссе из переулка.

Я надавил на газ, мотор натужно загудел, теперь за окнами было одно размытое серое пятно.

Прошло минут пять, а может быть, и больше. Трудно сказать. Вдруг Сирбат выкрикнул: «Поворот налево и потом еще двести метров!» Я вдавил тормоза в пол. Слава богу, что шиман выучил английский, а не японский, в котором нет терминов для обозначения расстояния. Пока бы он обдумывал, как же это сказать по-японски, мы бы уже пролетели мимо поворота. Либо шоссе было мокрое, либо шины здесь делают из старья, только нас вынесло за ограждение. В конце концов я справился с управлением и повернул налево.

* * *

Здесь вести машину было труднее – каждые пару кварталов приходилось поворачивать, повсюду висели дорожные знаки, о значении которых я лишь догадывался. К тому же к такому маленькому рулевому колесу было трудно привыкнуть. Казалось, что с ладоней содрали кожу. Сирбат не останавливаясь повторял, чтобы я ехал быстрее. Я пытался изо всех сил. Умри он сейчас, мы бы оказались в ловушке наедине со стаей пираний.

Туман сгущался, но в местах появлялись просветы, и тогда можно было увидеть весь квартал. Мы стрелой взлетели на арку моста, доехали до середины, потом почувствовали невесомость, пока машина снова не приземлилась на землю на другом берегу реки. Откуда-то с реки донесся свисток корабля.

С заднего сиденья вполне связно заговорил Сирбат: «Землянин, ты знаешь… что тебе улыбнулась судьба?» Я не понимал, на что он намекает.

Дорога впереди сужалась и змейкой вилась по горам, которые отделяли город от океана. Вскоре мы оказались над туманом. Звезды освещали ватное одеяло тумана, которое накрыло все, кроме каменистой гряды, по которой мы сейчас взбирались. В небе к северу от нас все так же находился корабль.

Сирбат опять прервал молчание: «Вам не составляет труда быть хорошими. Вы такими рождаетесь. Нам же приходится прикладывать нечеловеческие старания, чтобы стать такими, как Горст. Я в конце своего жизненного пути… и все еще плохой… я все еще хочу есть. Такой сильный голод». Его речь прервалась водянистым бульканьем, и я с опаской посмотрел назад. Шиман жевал обивку сиденья.

Город остался далеко позади. Высоко в горах можно было разглядеть ограду кладбища. Даже в неярком свете было видно, что земля здесь была голая, изъеденная.

Я опустил накидку на лицо и надавил на газ. Последние пятьсот метров, которые отделяли нас от кладбищенских ворот, мы проехали одним рывком. Охранники у ворот дали нам знак проезжать – в их обязанность входило следить за тем, чтобы никто не покидал кладбища, а не наоборот. Я припарковал машину на стоянке и вылез из машины. Вокруг было полно шиман, к счастью, было еще достаточно темно. Мы вытащили Сирбата и понесли его вверх по асфальтированной дорожке. От ближайшей группы шиман нас отделяло метров двадцать, но когда они увидели, кого мы несем, то возбужденно зашептались и поспешили отойти на безопасное расстояние. В руках у нас была бомба замедленного действия, и они не хотели случайно пострадать.

Сирбат лежал на дорожке лицом к небу, каждые несколько секунд его тело сотрясала судорога. Его горло издавало нечленораздельные звуки. Вдруг он сказал на английском: «Скажи ему… я его прощаю». Он поднялся на ноги, постоял в раздумье и бросился в темноту. Топот его ног стих вдали, Теперь можно было различить лишь приглушенный разговор шиман на стоянке.

Еще какое-то время мы безмолвно стояли на промозглом воздухе. Потом я спросил у Тсумо: «Как долго?»

«До рассвета еще примерно два часа. Протектрон не сможет скрывать нас больше трех часов. Если ты хочешь увидеть перерождение, тебя наверняка поймают».

Я развернулся и бросил взгляд на туманный берег. Говорят, на этой планете тридцать миллиардов жителей. Если бы рождаемость не контролировали на тысячах таких же кладбищ по всей планете, шиман могло бы быть намного больше. И каждый рождается вундеркиндом с задатками убийцы. Заверши я свой эксперимент удачно, эта раса стала бы бессмертной, и через незначительный промежуток времени они бы вторглись в наши владения – именно этого и добивался Сэмюэльсон. Именно эту плату он потребовал с шиман в обмен на бессмертие – освоение космоса и создание достойной конкуренции для землян. А что если они намного опередят нас, как того боялась Тсумо? Тогда нам придется выдумывать что-то новое, чтобы догнать их. Я отчетливо представил эту фразу в устах Сэмюэльсона. Теперь я не был уверен на все сто. В те далекие дни, когда мы были детьми и жили в Чикаго, у Сэмюэльсона были странные представления об уличных драках. Он считал, что может многому научиться у того, кто его поколотил – например, у меня.

Я выхватил протектрон у Тсумо и включил его, чтобы провести предварительное сканирование кладбища. Неважно, прав или нет был Сэмюэльсон, только следующие несколько веков будут чертовски интересными.

Солнце ослепительным пятном выделялось на горизонте. Ловушки и пулеметы получили свою добычу. Из появившегося на свет миллиона выжило не больше тысячи. Этих оставят в покое.

Во главе стаи был самый сообразительный и сильный. Он с радостью побежал по направлению запаха еды. Там в своих пещерах их ждали первые учителя. Детеныш хотел наброситься на других выживших, но те уже знали, как себя вести в подобных ситуациях и проворно разбежались. На какой-то миг солнце согрело его спину, и чувство голода показалось не таким опустошающим. Как удивительно быть живым, свободным и… безгрешным.

* * *

Рассказ «Первородный грех» был написан примерно в 1970 году и на протяжении многих лет оставался моим любимым. Мне казалось, что я продвинул вперед наше знание о человечестве. Мне особенно дороги те провокационные эпизоды, в которых описывается будущее нашей цивилизации (помните военный корабль?). Я намеренно не упоминал изобретения, которые появились после 1940-х, и поставил перед собой цель попытаться нарисовать будущее языком 40-х, который, как мне кажется, столь же подходит для этой цели, как и язык 70-х. Меня интересовал также вопрос, какие основные английские выражения использовали бы инопланетяне. Оказалось невероятно трудно писать на упрощенном английском. Однажды мне попалась на глаза знаменитая Геттисбергская речь Президента в адаптации. По своему красноречию она ничем не уступала оригиналу. Я осознал, какую непосильную ношу взвалил на себя, только когда сел писать рассказ.

Парадоксально, но из моих рассказов именно этот труднее всего было продать. Ранняя версия скорее походила на шифровку. Ее отфутболивали из одного издательства в другое. Как правило, редакторам нравились лишь какие-то части. Только благодаря совету Бена Бовы и Харлана Эллисона я написал вариант, который дошел до прилавка.

Болтунья[108]

Бывают мечты, которые умирают долго. У некоторых из них случается предсмертная ремиссия… и это, быть может, самое худшее.

От концерта «Возрождение Элвиса» до центра кампуса было два километра. Хамид Томпсон выбрал обходной путь, через поля Баркера и Старую Секцию. Болтунье эта дорога явно нравилась больше. Она бегала туда-сюда по тропе и пряталась в старые тараканьи норы, исподтишка скрадывая птиц, которых подманивала голосом. Как всегда, охотилась она больше для удовольствия, чем для еды. Когда птица подлетала поближе, голова Болтуньи взлетала, тыкалась в птицу носом и разражалась человеческим смехом. Ей давно не приходилось этого делать: птицы на ее обычных путях поумнели, и с ними уже было не позабавиться.

Когда начались скальные обрывы за Старой Секцией, норы кончились и птицы стали осторожнее. Теперь Болтунья шла рядом, жужжа про себя: обрывки из Элвиса пополам с обзорами новостей месячной давности. Минуту-другую она могла идти молча… прислушиваясь, что ли? Что бы ни говорили злопыхатели, она вполне могла не спать и молчать часами – но даже тогда Хамид иногда чувствовал в голове жужжание или прилив боли. Мембраны Болтуньи могли излучать в диапазоне двести килогерц, а это значит, что почти все ее подражание для человеческих ушей было недоступно.

Они вышли на край обрыва.

– Сядь, Болтунья. Я хочу перевести дыхание.

«И полюбоваться видом… И решить, что же мне, ради всего святого, с тобой делать».

Обрывы были самой высокой точкой обзора в провинции Нью-Мичиган. Расстилавшиеся вокруг равнины пестрели прудами и были исчерчены ручьями и реками – лучшая пахотная земля на всем континенте. С орбиты первые колонисты ничего лучше не могли найти. Легче было сесть на воду, но колонисты искали наилучшие шансы на долговременное выживание. В тридцати километрах от Хамида, полускрытое серым туманом, виднелось место посадки, отмеченное стеклистыми полосами. Учебники истории сообщали, что три года ушло на спуск всех людей и того, что удалось спасти от огромного корабля. Даже сейчас еще стекло слабо излучало – добавочная причина миграции с перешейка на Уэстленд.

Если не считать леса возле посадочных полос да старого университетского городка под самым обрывом, во все стороны расстилались поля – бесконечные квадраты черного, коричневого и зеленого. Осень уже давно вступила в свои права, и последние земные деревья сбросили цветные листья. Тянувший из долин ветерок нес холод, обещавший в ближайшем времени снег. До Хэллоуина было меньше недели. Да уж, Хэллоуин. Интересно, был ли за сорок тысяч лет истории Человека хоть один Хэллоуин, отмеченный так, как будет на той неделе. Хамид подавил желание обернуться на Маркетт. Обычно это было его любимое место: столица планеты, население четыреста тысяч – настоящий город. В детстве поездка в Маркетт заменяла путешествие к дальним звездам. Но сейчас мечту сменила реальность, а звезды так близко… Даже не оборачиваясь, Хамид знал, – где сейчас баржи Туристов. Они плавали разноцветными шарами над городом, хотя каждая весила не меньше тысячи тонн. А это все – их шаттлы. После «Возрождения Элвиса» Хэллоуин – последняя достопримечательность туристского маршрута в Маркетте. Потом Туристы летят Дальше, к наполовину поддельным пикам Американы.

Хамид откинулся на сухой мох, покрывавший камень.

– Ну, так что мне с тобой делать, Болтунья? Продать тебя? Тогда мы оба отсюда выбрались бы.

Болтунья насторожила ушки.

– Говорить? Разговаривать? Спорить?

Она устроила свои сорок килограммов рядом с Хамидом и ткнулась головой ему в грудь. Из передних мембран зазвучало мурлыканье, как от кошки вселенского масштаба. Это был розовый шум, пронизывающий грудь Хамида гудением, и камень, на котором они с Болтуньей лежали, резонировал. Мало что ей так нравилось, как хороший разговор на равных. Хамид погладил черную с белым шерсть.

– Я говорю, надо ли тебя продавать?

Мурлыканье стихло, и казалось, что Болтунья действительно думает над вопросом. Она вертела головой туда-сюда, кивала ею – отличная имитация одного профессора из университета. Потом она подняла большие темные глаза:

– Не торопите меня! Я думаю. Ду-ма-ю.

Она стала вылизывать гладкую шерсть у горла. Насколько знал Хамид, она действительно пыталась понять… и иногда говорила даже почти осмысленно. Наконец она закрыла пасть и заговорила:

– Надо ли тебя продавать? Надо ли тебя продавать?

Интонации были Хамида, но голос не его. В таких разговорах она обычно говорила голосом взрослой женщины (и очень красивой, как казалось Хамиду). Это не всю жизнь так было. Когда она была щенком, а Хамид – мальчишкой, она говорила мальчишеским голосом. Цель была ясной: она знала, какой голос ему будет приятнее всего услышать. Животная хитрость, что ли?

– Ну, – сказала она наконец, – я знаю, что я думаю. Покупай, а не продавай. И всегда по самой лучшей цене.

Она часто высказывалась в стиле оракула. Но Хамид знал Болтунью всю жизнь. Чем длиннее ее комментарий, тем меньше она поняла. В данном же случае… Хамид вспомнил курс финансов. Это было еще до того, как у него оказалась его теперешняя квартира, и Болтунья полсеместра пряталась у него под столом. Интересный был семестр для тех, кто в этом участвовал. «Покупай, а не продавай». Это была цитата – кажется, из какого-то воротилы девятнадцатого века.

А Болтунья заливалась, и каждая фраза имела все меньше и меньше отношения к вопросу. Через минуту Хамид обнял зверюгу за шею, одновременно плача и смеясь. Они стали бороться на каменистом склоне: Хамид сдерживал свою силу, а Болтунья аккуратно прятала когти. Вдруг он оказался на спине, а Болтунья наступила ему передними ногами на грудь и челюстями ухватила за кончик носа.

– Скажи «дядя»! Скажи «дядя»! – кричала она.

Зубы Болтуньи на несколько сантиметров не доходили до конца челюстей, но хватка была мощной: Хамид немедленно сдался. Болтунья соскочила, торжествующе хохоча, потом ухватила за рукав, помогая подняться. Хамид встал, осторожно потирая нос.

– Ладно, чудище, пошли дальше. – Он махнул рукой вниз, в сторону Энн-Арбора.

– Ха-ха! А как же! Пошли дальше!

Болтунья скакала по камням быстрее, чем Хамид мог даже надеяться идти. Но каждые несколько секунд она останавливалась и смотрела, не отстал ли он. Хамид покачал головой и пошел вниз. Черта с два он будет ломать себе ноги, пытаясь угнаться за этой тварью. Откуда бы она родом ни была, кажется, зима в окрестностях Маркетта была для нее наиболее приятным временем года, будто такая погода у нее на родине все время. Хоть на цвет ее посмотреть, черный с белым, широкими кругами и спиралями. Такой узор бывает у тюленей на льду. В снегу ее практически не видно.

Она убежала метров на пятьдесят вперед. С такого расстояния Болтунья могла почти сойти за собаку, что-то вроде грейхаунда, но у нее были слишком большие лапы и слишком длинная шея. А голова была больше похожа на тюленью, чем на собачью. Конечно, она и по-собачьи лаять умела. Но ведь она умела и греметь грозой, и подражать человеческой речи – и все это одновременно. На всей Средней Америке она была единственным представителем своего вида. На этой неделе Хамид узнал, что этот вид почти так же редок и Вовне. Ее хочет купить один Турист… а Туристы платят монетой, которую Хамид Томпсон ищет уже половину из своих двадцати лет.

Ему позарез нужен был добрый совет. Уже пять лет прошло, как он последний раз обращался за помощью к отцу, и черт его побери, если он снова это сделает. Значит, остается Университет и Лентяй Ларри…

По меркам Средней Америки Энн-Арбор был городом древним. Были, конечно, и постарше: за пределами зоны посадки все еще высились остатки Старого Маркетта. Школьные экскурсии к этим развалинам бывали очень непродолжительны: сборные дома еще слегка излучали. Конечно, были отдельные здания и в современной столице, стоящие чуть ли не с самого начала. Но почти все здания Университета в Энн-Арбор возникли сразу после этих первых постоянных строений: Университет насчитывал 190 лет.

Что-то там сегодня происходило, и к проблеме Хамида это не имело отношения. Когда они с Болтуньей входили в город, туда влетела пара полицейских вертолетов из Маркетта и закружилась над зданиями. Излюбленный Хамидом обходной путь был перегорожен постами службы безопасности Университета. Несомненно, это связано с Туристами. Так что, быть может, придется идти через Главные Ворота и мимо Главного Здания. Брр! Уже десять лет прошло, но все равно противно вспоминать: детство предполагаемого вундеркинда, родители, заставившие его пойти учиться на математика, где у него не хватило способностей, слезы и крики дома, пока он не убедил наконец родителей, что он не таков, как они думали.

Хамид с Болтуньей шли мимо административного корпуса, и Хамид не замечал ни изящных контрфорсов, ни плюща, обвивавшего камень стен, ни стройных деревьев вдоль улицы. Все это было знакомо… если не считать двух машин федеральной полиции. Студенты стояли кучками, глядя на копов, но бунтом не пахло. Они просто любопытствовали. А кроме того, федералы никогда еще в дела кампуса не вмешивались.

– Ты потише, ладно? – буркнул еле слышно Хамид.

– А как же!

Болтунья выгнула шею назад, изображая собаку. Когда-то они были заметной парой в кампусе, но Хамид оставил университет, и сейчас у людей были другие интересы. В главные ворота они вошли без замечаний со стороны студентов или полиции.

Самый большой сюрприз поджидал возле трущобного обиталища Ларри в Морал-Холле. Здание еще не было достаточно старым, чтобы считаться историческим, но уже вполне разваливалось. Это был неудачный эксперимент кирпичного строительства. Глина потрескалась и прогнила, открыв щели для лиан и насекомых. Сейчас дом напоминал скорее красноватую кучу обломков, нежели функционирующее здание. Сюда администрация Университета ссылала самых неугодных преподавателей – место, забытое Административным Корпусом. Так было всегда, но не сегодня. Сегодня тут на парковках в два ряда стояли полицейские машины, а у ворот – охранники с помповыми ружьями в руках!

Хамид поднялся по ступеням. Было у него нехорошее чувство, что из всех университетских преподавателей в мире Ларри сегодня труднее всего будет увидеть. С другой стороны, работать с Туристами – это значит каждый день общаться с людьми из охраны.

– Вы по какому делу, сэр?

К несчастью, охранник был незнакомый.

– Я должен увидеться со своим консультантом… профессором Фудзиямой.

Ларри никогда не был у него консультантом, но Хамид действительно хотел получить его совет.

– Гм! – Коп включил ларингофон. Хамид толком не расслышал, донеслись только слова насчет «той самой черно-белой инопланетной твари». Чтобы ничего не знать о Болтунье, надо было последние двадцать лет прожить в пещере.

Прошла минута, и из дверей вышла женщина чином постарше.

– Не повезло тебе, сынок, мистер Фудзияма на этой неделе студентов не принимает. Правительственное задание.

Раздалось что-то вроде траурной мелодии. Хамид толкнул Болтунью ногой, и музыка резко оборвалась.

– Я не по учебным делам, мэм. – Вдохновение: почему бы не сказать правду? – Это насчет Туристов и моей Болтуньи.

Полицейская вздохнула:

– Я как раз боялась, что ты это скажешь. Ладно, заходи.

Войдя в темный коридор, Болтунья торжествующе захихикала. Когда-нибудь она начнет играть в свои игры не с теми людьми и огребет приличных колотушек, но, кажется, не сегодня.

Два пролета по лестнице вниз. Освещение стало еще хуже: полусдохшие флуоресцентные лампы, встроенные в акустическую черепицу. Деревянные ступени местами пружинили под ногой. Перед дверями не было ни студентов, ни гостей, но копы взяли здание под наблюдение: из одного кабинета слышался громкий храп. Странное это было место – Забытый Квартал, в частности, Морал-Холл. Что у всех здешних преподавателей было общего – это то, что каждый был у кого-то соломиной в глазу, а поэтому в эти крохотные кабинеты попадали и самые неграмотные, и самые блестящие.

Кабинет Ларри находился в полуподвале в конце длинного коридора. По бокам двери стояли еще два копа, но в остальном все было так, как помнил Хамид. На двери бронзовая табличка: «Профессор Л. Лоуренс Фудзияма, Факультет Трансгуманитарных Исследований». Рядом расписание с совершенно невероятными приемными часами. Посередине двери картина, изображающая поросенка, и подпись: «Если студент делает вид, что ему нужна помощь, сделай вид, что помогаешь».

Полицейская у двери отступила в сторону. Хамиду предстояло проникнуть внутрь без помощи властей. Он быстро постучал пару раз. Раздались шаги, приоткрылась щелочка.

– Пароль? – спросил голос Ларри.

– Профессор Фудзияма, мне нужно поговорить о…

– Это не пароль!

Дверь захлопнулась у Хамида перед носом.

Полицейская положила ему руку на плечо.

– Не огорчайся, сынок, он это и с людьми поважнее тебя проделывал.

Хамид стряхнул ее руку, дернув плечом. От черно-белого создания у него под ногами понеслись звуки тревожной сирены. Перекрикивая шум, он заорал:

– Да это же я, Хамид Томпсон! Ваш студент, трансгуманитарный факультет, группа 201!

Дверь открылась снова, Ларри вышел, поглядел на копов, на Болтунью.

– Так чего ж ты сразу не сказал? Заходи давай. – И когда Хамид с Болтуньей проскользнули внутрь, он нахально и невинно улыбнулся полицейской. – Не волнуйся, Сьюзи, это все то же правительственное задание.

Кабинет у Фудзиямы был длинный и узкий – просто проход между стойками с оборудованием. Студенты Ларри (те, кто осмеливался спускаться в эти глубины) выражали сомнение, что этот человек выжил бы на Старой Земле в эпоху до электронного хранения данных. На полках скопились тонны мусора, и все время какое-нибудь устройство вытарчивало в проход. Это был музей – может быть, даже и в буквальном смысле слова, поскольку одной из специальностей Ларри была археология. Почти все машины не работали, но некоторые щелкали, что-то светилось. Среди этих устройств были шутки Руба Голдберга, были ранние колониальные прототипы… а были и машины Извне. Почти весь потолок покрывали водо– и паропроводы. Похоже было на внутренность подводной лодки.

Стол Ларри стоял у стены. Мусор на столе уравновешивался красивой вещью: плоский дисплей и резная, ночной черноты статуя. Ларри в группе 201 трансгуманитарного факультета описал свою теорию работы с находками: найденное последним – обрабатывается первым, каждый год закупается чистая простыня, на ней пишется дата и на нее кладется годичный слой барахла. Многие считали, что это – одна из шуточек Ларри. Но из-под свалки действительно виднелась простыня.

От настольной лампы под потолок ползли резкие тени. Громоздящиеся у стен ящики, казалось, вот-вот рухнут. Свободное пространство на стенах было занято постерами. Эти постеры одна (не самая главная) из причин, по которым Ларри был сюда сослан: они были тщательно продуманы так, чтобы оскорблять любую разумную общественную группу. На стуле для посетителей тоже грудой было навалено… что-то. Ларри смахнул это на пол и пригласил Хамида садиться.

– Конечно, я тебя помню по трансгуманитарному. Но зачем было это вспоминать? Ты же владелец Болтуньи, и ты сынок Хаса Томпсона. – Ларри сел в свое кресло.

«Я не сынок Хаса Томпсона!»

– Простите, я ничего другого не успел придумать. Но я пришел как раз насчет Болтуньи. Мне нужен совет.

– Ага! – Знаменитая лягушечья улыбка Фудзиямы, одновременно и невинная, и хищная. – Тогда ты пришел куда надо. Чего б хорошего, а советов у меня полно. Но я слышал, ты бросил Университет и ушел работать в бюро Туристов?

Хамид пожал плечами, стараясь не выглядеть слишком задетым.

– Да, но я уже был на последнем курсе, и Американской Мысли и Литературы знал побольше многих выпускников… а Караван Туристов будет здесь только полгода, а потом – кто его знает, сколько пройдет до следующего? Мы им показываем все, что я только могу придумать. На самом деле мы им показываем больше, чем есть чего смотреть. Ведь еще сотня лет может пройти, пока сюда прибудет еще один.

– Может быть, может быть.

– И как бы там ни было, я многое узнал. Я почти с половиной Туристов перезнакомился. Но…

На Средней Америке жили десять миллионов человек. Не меньше миллиона питали романтические грезы о том, чтобы попасть Вовне. Не менее десяти тысяч отдали бы все, что у них было, чтобы выбраться из Медленной Зоны, жить в цивилизации, охватывающей тысячи миров. Последние десять лет вся Средняя Америка знала о грядущем прибытии Каравана. Почти все эти годы – половину своей жизни, всю, после того, как он ушел с математического, – Хамид провел, готовясь, обучаясь тому, что могло бы дать ему билет Вовне.

И тысячи других работали не менее усердно. В эти десять лет каждый Факультет Американской Мысли и Литературы на всей планете был набит под завязку, а за сценой происходило еще больше. У правительства и больших корпораций были секретные программы, не обнародованные до самого прибытия Каравана. Десятки людей действовали с дальним прицелом, ставя на то, что никто, кроме них, не считал нужным Внешникам. Были среди них глупцы: спортсмены, шахматисты мирового класса – они в огромном населении Вовне могли рассчитывать только на какой-нибудь восьмой разряд. Нет, для проезда туда нужно было что-нибудь необычное… необычное для Вовне. А тут мало что можно было придумать, кроме оригинальности Старой Земли: хотя и ее можно было преподнести неожиданным образом. Джилли Вайнберг, способная, но не блестящая студентка АМЛ, когда Караван прибыл на орбиту, обошла Турбюро и представила себя Туристам как Подлинную Американскую Болельщицу и куртизанку первого класса. Этот подход менее откровенно и менее успешно использовали многие соискатели обоих полов. Для Джилли это оказалось билетом Вовне. Самое смешное, что ее спонсором стал один из немногих негуманоидов в Караване – моллюск с Лотлримара, которому в кислородной атмосфере не прожить и секунды.

– Я бы сказал, что я в хороших отношениях с тремя Внешниками. Но есть не менее пяти гидов, которые умеют устраивать представления получше. И вы же знаете, что Туристы собираются оживить еще четверых анабиотиков из экипажа основателей Средней Америки. Этим ребятам билет гарантирован, если они захотят. – Люди, ставшие взрослыми еще на Старой Земле, за две тысячи световых лет отсюда и двадцать тысяч лет тому назад. Кажется, у Средней Америки сейчас нет более ценного экспортного товара. – Если бы они прибыли хоть на пару лет позже, когда я получил бы диплом… может быть, сделал бы себе имя…

Наступило молчание, полное жалости к себе, которое прервал Ларри:

– А ты никогда не думал использовать в качестве билета Болтунью?

– Все время думаю. – Хамид бросил взгляд на темную массу, свернувшуюся у его ног. Болтунья была до ужаса тиха.

Ларри заметил этот взгляд.

– Ты не беспокойся, она балуется с ультразвуковыми имиджерами у меня на полке. – Он кивнул в сторону стеллажей, где между невидимыми приборами играли темно-фиолетовые вспышки.

Хамид улыбнулся:

– Тогда, боюсь, ее трудно будет отсюда вытащить. – У него дома стояло несколько ультразвуковых свистков, но Болтунье редко удавалось поиграть с классной аппаратурой. – Да, я с самого начала пытался их заинтересовать Болтуньей. Говорил, что я ее дрессировщик. Но они тут же теряли интерес, когда видели, что она не может быть родом со Старой Земли. Профессор, эти ребята чокнутые! На них можно обрушить сокровища Трансгуманитарной Зоны, а они даже не почешутся. Но дайте им Элвиса Пресли, поющего Брюса Спрингстина, и они вам космопорт на Селене построят!

Ларри просто улыбнулся, как бывало, когда видел перед собой студента, катящегося к академической катастрофе. Хамид заговорил спокойнее:

– Да, я понимаю. Они и должны быть чокнутые.

Средняя Америка не имела ничего, что могло бы заинтересовать более рассудочных обитателей Вовне. Планета торчала на девять световых лет внутри Медленной Зоны: любая торговля будет медленной и дорогой. Технология Средней Америки была отсталой и, учитывая местоположение планеты, никогда не могла бы стать конкурентоспособной. В пользу этого невезучего мира было только одно: он был непосредственной колонией Старой Земли, причем одной из первых. Трагический полет большого корабля продолжался двадцать тысяч лет – достаточно, чтобы Земля стала легендой для Человечества.

Вовне было много миллионов солнечных систем с планетами, где развился интеллект, равный человеческому. Они почти все могли связываться друг с другом немедленно. В этом просторе человечество было незаметным пятнышком – планет этак четыре тысячи. И даже на них интерес к колонии первого поколения в Медленной Зоне был почти нулевым, но четыре тысячи миров – это все же достаточно: где-то есть эксцентричный богач, где-то историческое общество, религиозное движение, согласные на двадцатилетнее путешествие в Медленность. Так что Средней Америке оставалось только радоваться этой сборной солянке чудаков. За последние сто лет заглядывали только случайные торговцы да пара караванов Туристов. От этой торговли существенно вырос уровень жизни на Средней Америке. Еще важнее было для многих – в том числе и для Хамида, – что это была единственная замочная скважина, чтобы выглянуть за пределы Зоны. За эти сто лет выбраться Вовне сумели двести среднеамериканцев. Это были правительственные эмиссары, командированные ученые. Но вложения правительства не окупились: из всех улетевших вернулись только пятеро. Двое из них были Ларри Фудзияма и Хусейн Томпсон.

– Да, я, наверное, знал, что это будут фанатики. Но даже они почти не интересуются точностью. Мы очень старались представить им Америку двадцать первого столетия, но ведь и мы, и они знаем, что это было такое: тяжелая промышленность выходит на околоземные орбиты, пятьсот миллионов людей теснятся в Северной Америке. В лучшем случае у нас получается Америка середины двадцатого столетия, а то и раньше. Я работал как вол, стараясь точно восстановить наше прошлое. Но если не считать нескольких ребят, которых я искренне уважаю, всем им анахронизмы до лампочки. Будто для них то, что они тут с нами, – уже событие.

Ларри открыл было рот, будто собираясь выдать мысль, но вместо этого улыбнулся и пожал плечами. (Среди его поговорок была и такая: «Если сам не допер, все равно не поймешь».)

– Так после всех этих месяцев ты сумел вызвать интерес к Болтунье?

– У одного моллюска – это тот, кто организовал Тур. Он только что мне прислал письмо, что у него есть покупатель. Вообще он всегда торгуется, вы же его знаете? Так вот, на этот раз он сделал четкое предложение. Плата правительству, проезд для меня до Лотлримара, – это была ближайшая населенная система Вовне, – и кое-какие возможности СБС помимо этого.

– И ты прощаешься со своей зверушкой?

– Да. Я им предложил, чтобы при ней был человек, который умеет с ней управляться: я. Это, кстати, не совсем блеф. Я себе не представляю, как Болтунья кого-нибудь воспримет без моей серьезной помощи. Но они не заинтересовались. Этот слизняк утверждает, что никто не замышляет ей вреда, но… вы ему верите?

– Да, у него обычно слизь прозрачная. Я уверен, ему неизвестно, чтобы кто-нибудь замышлял причинить ей вред… и он достаточно честен, чтобы хоть слегка проверить. Он сказал, кто покупатель?

– Некто – или нечто – под именем «Равна и Тайнз». – Он передал Ларри листок с предложением. «Равна и Тайнз»[109] имели эмблему, похожую на стилизованную лапу с когтями. – Туриста с таким именем нет.

Ларри кивнул и скопировал листок на свой дисплей.

– Знаю. Так, давай-ка посмотрим… – Он повозился с кнопками. Дисплей был лекционный, дающий изображение на обе стороны. Хамид видел, как Ларри ищет в федеральных базах данных, потом у него приподнялись брови. – Хм-м! «Равна и Тайнз» прибыл только на той неделе. Он вообще не из Каравана.

– Одинокий торговец?

– Не только это. Он болтается за орбитой газовых гигантов – по просьбе нашего слизняка. Федеральная космическая сеть сделала пару снимков.

Показалось размытое изображение чего-то длинного, с осиной талией – типичный таранный корабль Внешников. Но у него были странные плавники – почти как крылья парусного самолета. Ларри поиграл с дисплеем, и изображение стало резче.

– Ага. Посмотри на аспектное отношение этих плавников. У этого типа – высококлассное оборудование СБС. Здесь, конечно, от него толку мало, но отлично работает в невероятном диапазоне сред. – Ларри насвистел несколько тактов «Кошмарного вальса». – Кажется, перед нами – Торговец с Высот.

Кто-то из транслюдского космоса.

Почти каждый университет Средней Америки имел факультет трансгуманитарных исследований. После возвращения той пятерки это стало популярным. Но почти никто к этому не относился всерьез. Обычно Трансгум был нелюбимым побочным ребенком факультетов религий или астрономического либо компьютерного факультета, помойкой для выбрасывания шарлатанов и бездарностей. Лентяй Ларри организовал этот факультет в Энн-Арборе и большую часть лекционного времени посвящал красноречивому разоблачению его шарлатанства. Представьте себе – изучение того, что дальше, чем Вовне! Даже Туристы избегали говорить на эту тему. Транслюдской космос существовал – и, быть может, охватывал большую часть вселенной, но тема эта была хитрой, опасной и двусмысленной. Ларри утверждал, что его существование – основной двигатель экономики Вовне… но все теории на эту тему были слухами из вторых рук. Ларри гордо заявлял, что сумел поднять трансгуманитарные науки до уровня хиромантии.

Но вот… очевидно, прибыл торговец, регулярно проникающий в трансгуманитарные пределы. Если бы правительство не приглушило эту весть, она бы затмила даже появление Каравана. И вот этот хотел получить Болтунью. Хамид почти непроизвольно наклонился погладить зверя.

– Н-но вы же не думаете, что там может быть что-то сверхчеловеческое, на этом корабле.

Еще час назад он мучился болью расставания с Болтуньей, но это были еще цветочки по сравнению с тем, что есть сейчас.

Какую-то минуту казалось, что Ларри в ответ просто пожмет плечами.

– Если мы хоть что-то понимаем правильно, то ничто сверхчеловеческое на таких глубинах не может нормально мыслить. Даже Вовне они погибают, или распадаются, а может быть, образуют цисты. Я думаю, что «Равна и Тайнз» – это интеллект уровня человека, но он может быть куда опаснее среднего Внешника… из-за известных ему хитростей приборов, которые у него есть.

Ларри замолчал, уставясь на сорокасантиметровую статую на столе. Она была ярко-зеленой, будто вырезанной из цельного куска нефрита.

Зеленой? Разве она не была черной минуту назад?

Ларри резко поднял глаза на Хамида.

– Поздравляю. Твоя проблема куда интереснее, чем ты думал. Зачем Болтунья Внешнику, тем более Торговцу с Высот?

– Ну, наверное, это редкий вид. Я ни одного Туриста не видел, который бы ее узнал.

Лентяй Ларри просто кивнул. Космос глубок, а Болтунья может быть откуда-то из Медленной Зоны.

– Когда она была щенком, ее много народу изучало. Вы видели статьи. У нее мозг большой, как у шимпанзе, но почти вся его мощность используется для управления мембранами и анализа того, что она слышит. Один человек сказал, что это полная вербальная ориентация – сплошной рот без разума.

– Ага, как у студента.

Этот ларризм Хамид пропустил мимо ушей:

– Вот посмотрите. – Он потрепал Болтунью по плечу. Она отреагировала не сразу – наверное, увлеклась игрой с ультразвуком. Но потом подняла голову.

– В чем дело? – Интонация была естественной, голос – молодой, женский.

– Некоторые считают, что она просто попугай. Она может воспроизводить звуки лучше качественного магнитофона. Но у нее есть любимые фразы, которые она произносит разными голосами – и почти уместно. Эй, Болтунья, что это?

Хамид показал на электрический радиатор, который Ларри подтолкнул ногой. Болтунья высунула голову из-за угла стола, посмотрела на вишнево-красные спирали. Нагреватель был не такой, как у Хамида дома.

– Что это? – Болтунья с любопытством вытянула голову в сторону свечения, но чуть перестаралась и ткнулась носом в оградительную сетку. – Горячо! – Она отпрыгнула, сунула нос в шерсть на шее и вытянула переднюю ногу в сторону радиатора. – Горячо! Горячо! – Она села на корточки и осторожно облизнула нос. – Ой-ой-ой!

И посмотрела на Хамида одновременно с укором и расчетливо.

– Честно, Болтунья, я не думал, что ты его тронешь… Мне от нее за это еще достанется. Чувства юмора у нее хватает только на устройство каверз, но в этом она усердствует.

– Да, я помню, Зоологическое общество выпускало по ней отчет.

Фудзияма широко улыбался. Хамид всегда подозревал, что у Ларри и Болтуньи одинаковое понятие о юморе. Побывав на нескольких лекциях Ларри, она даже стала хихикать тем же скрипучим смешком.

Ларри отодвинул радиатор, обошел стол и присел, чтобы глаза были на уровне глаз Болтуньи. Он сейчас был весь сплошная заботливость, и не зря: перед ним была пасть, полная острых зубов, и кто-то наигрывал песню «Бомба времени». Потом музыка стихла, и Болтунья закрыла пасть.

– Не верю, что в ней не прячется разум, эквивалентный человеческому. Нет, правда. У меня был когда-то первокурсник, который в начале семестра был еще хуже. Откуда столько вербализации без интеллекта, которому она нужна? – Ларри протянул руку и погладил Болтунью по плечам. – Как, детка, лопатки не чешутся? Ручки не прорастают?

Болтунья склонила голову набок:

– Я люблю летать.

Хамид давно уже думал о сценарии по Хайнлайну: научная фантастика Старой Земли в курсе АМЛ изучалась достаточно подробно.

– Если она еще ребенок, то умрет раньше, чем вырастет. Содержание кальция в костях и мышечная сила уменьшились настолько, насколько можно было бы ожидать у человека тридцати лет.

– Гм, да. А мы знаем, что она твоего возраста. То есть двадцать. – Я полагаю, что она могла бы быть фрагментом личности. Но обычно это трансгумы с мозговым повреждением или явные конструкты. – Ларри вернулся за свой стол и начал что-то немелодично насвистывать. Хамид заерзал в кресле. Он пришел за советом, а получил выше головы поразительных новостей. Удивляться, зная Ларри, не стоило. – Что нам нужно – это информации куда больше, чем есть сейчас.

– Ну, я мог бы прямо потребовать от моллюска рассказать мне больше. Но как заставить Туриста мне помогать – понятия не имею.

Ларри небрежно отмахнулся.

– Я не про это. Конечно, я запрошу Лотлримар. Но дело в том, что Туристы находятся в конце путешествия в никуда длиной в девять световых лет. Библиотеки, что у них с собой, – это вроде тех, что берешь на каникулы в Южные Моря – и устаревшие к тому же. А правительство Средней Америки уж точно не знает, где искать. Разве они обратились бы ко мне, не будь они в отчаянном положении? Нет, что нам нужно – так это прямой доступ к библиотечным ресурсам Вовне.

Он сказал это небрежно, будто о дополнительном телефонном аппарате, а не о решении главной проблемы Средней Америки. При этом он заговорщицки улыбался Хамиду, но юноша не поддался. Наконец Ларри сам спросил:

– Ты не задался вопросом, почему кампус – особенно Морал-Холл – кишит копами?

– Задался.

«Задался бы, если бы мысли не были заняты другим».

– Один из серьезных Туристов – Скандр Вринимишринитан – привез с собой предмет трансгуманитарного происхождения. Он его придерживал несколько месяцев, надеясь получить то, что хочет, иным способом. Федералы – надо отдать им должное – не поддались. Тогда он вытащил свое секретное оружие. Оно в этой комнате.

Глаза Хэма метнулись к резному камню на столе (теперь сине-зеленому). Ларри кивнул.

– Это ансибль.

– Но ведь они его так не называют!

– Нет, но это он.

– То есть все эти годы нам лгали, что СБС в Зоне работать не будет?

«Значит, я зря потратил жизнь, пытаясь зацепиться за Туристов?»

– На самом деле нет. Посмотри на эту штуку. Видишь, цвета меняются? Я готов присягнуть, что масса и размер тоже. Это подлинный предмет трансгуманитарного происхождения. Конечно, не разум, но и не человеческий проект, созданный в транслюдском космосе. Скандр утверждает, и я ему верю, что такого нет больше ни у одного Туриста.

Предмет трансгуманитарного происхождения. К восхищению Хамида примешивался оттенок страха. О таком можно было услышать только в теоретических абстракциях на занятиях, которые вели полные психи.

– Скандр утверждает, что этот прибор «настроен» на один из коммерческих портов Лотлримара. И по нему мы можем разговаривать с любым зарегистрированным адресом Вовне.

– Без задержки. – Голос Хамида прозвучал очень тихо.

– Почти. Требуется небольшое время для выхода на универсальный горизонт событий: есть тонкие ограничения, если ты движешься на релятивистских скоростях.

– А в чем минусы?

– Умница! – рассмеялся Ларри. – Скандр признал несколько. Эта штука не будет работать глубже десяти световых лет в Зону. Я готов поспорить, что в Галактике не найдется и двадцати планет, которым она была бы на пользу, но нам она точно подойдет. Потом, этот фокус требует колоссальной энергии. Скандр говорит, что запуск этой малышки приглушит наше солнце на полпроцента. Для среднего человека незаметно, но могут быть неприятные долговременные последствия. – Короткое молчание, как часто бывало у Ларри после преуменьшений космического масштаба. – А с твоей точки зрения, Хамид, есть один большой минус. Средняя скорость этого прибора – меньше шести бит в минуту.

– Чего? Десять секунд на передачу одного бита?

– Ага. На терминале Лотлримара Скандр оставил три протокола: ASCII, кодировку Хэмминга на подмножество английского и схему искусственного интеллекта, которая догадывается, что бы ты сказал, если бы использовал больше битов. Первое – это у Скандра юмор, а третье, по моему мнению, принятие желаемого за действительное. Но кодировка Хэмминга позволит даже послать коротенькое письмо – скажем, пятьсот английских слов, и уложиться в один день. Устройство полнодуплексное, так что приличный кусок ответа можешь получить за то же время. Красиво, правда? В любом случае лучше, чем ждать двадцать лет.

Хамид вообще думал, что это самая большая сенсация после первого контакта, сто лет назад.

– Но… а почему они принесли это вам, профессор?

Ларри оглядел свой кабинет-дыру, улыбаясь все шире.

– Хе-хе. Действительно, наш Президент был одним из пяти, он побывал Вовне. Но только у меня есть Вовне настоящие друзья. Понимаешь, федералы в этом деле сильно подозрительны. Потому что взамен Скандр хочет получить почти весь наш банк зигот. Федералы запретили частную продажу зигот человека. Большой моральный вопрос. «Ни один не рожденный ребенок не будет продан в рабство или для худшей участи». Теперь они сами собираются это сделать, настолько хотят получить ансибль. Но что если это фальшивка, соединенная с какой-нибудь липовой базой данных на корабле Скандра? Тогда они теряют некоторую генетическую гибкость, если даже не продадут дюжину детишек в ад – а получают за свое горе цветную безделушку.

Поэтому Скандр им одолжил это устройство на неделю, а федералы отдали мне, выдав почти карт-бланш. Я могу звонить старым друзьям, обмениваться похабными анекдотами, и пусть солнце при этом меркнет. А через неделю я представлю отчет, действительно ли эта штука общается с Вовне.

Я-то тебя знаю…

– Но у вас же есть и собственная цель?

– Конечно. До твоего появления главным было проверить фонд, который спонсирует Скандра: все ли там так чисто, как он говорит. А теперь… твой случай не так важен морально, но очень интересен. Следует найти время для того и другого. Я воспользуюсь любезностью Скандра и пошарю по сети, проверю, слышал ли хоть кто-нибудь о Болтуньях или об этом самом «Равна и Тайнз».

У Хамида близких друзей не было. Иногда он думал, не наказание ли это за его странное воспитание, или просто он от природы неконтактен. Да, он пришел к Фудзияме за помощью, но ожидал лишь цепочки колючих вопросов, которые наведут его на какой-то ответ. Теперь, кажется, он оказался объектом любезности мирового масштаба. Это вызывало одновременно и благодарность, и подозрение. Хамид несколькими неуклюжими словами выразил первое.

Ларри пожал плечами.

– Мне это нетрудно. Я человек любопытный, а сейчас мне в руки попали средства, чтобы это любопытство удовлетворить. – Он погладил ансибль. – Но вот что тебе может быть полезно: пока что Среднюю Америку иногда дурили, но ни один Внешник силы против нас не применял. Одно из преимуществ системы Караванов: в интересах Туристов держать друг друга в рамках. С «Равной и Тайнзом» может выйти иначе. Если это действительно Торговец с Высот, он может просто хапнуть, чего захочет. Я бы на твоем месте сейчас присматривал за Болтуньей получше. И я попрошу, чтобы слизняк перетащил баржи Туристов в небо над кампусом. Пока ты остаешься поблизости, мало что будет происходить такого, о чем они не узнают.

«Ну, видишь, как я тебе помог? На твой вопрос ответа не дал, зато у тебя есть теперь ворох новых причин для беспокойства».

Ларри откинулся в кресле и заговорил серьезно:

– Но мне на твой исходный вопрос мало есть чего сказать, Хамид. Если окажется, что «Равна и Тайнз» – личность достойная, тебе придется самому решать, отдавать ли Болтунью. Я ручаюсь, что любое создание, думающее, что оно думает, – даже трансгумы – беспокоится о том, чтобы правильно поступать с собой и с теми, кого оно любит. Я бы… черт побери! Почему тебе отца не спросить, Хусейна? У него просто сердце разбито с тех пор, как ты уехал.

Хамид почувствовал, как горят щеки. Отец мало что хорошего говорил о Фудзияме. Кто бы мог подумать, что эти двое будут говорить о нем? Знал бы Хамид заранее, он бы сюда не пришел ни за что. Сейчас подмывало вскочить и заорать на старика, чтобы не лез не в свое дело. Но Хамид лишь покачал головой и тихо ответил:

– Тому есть личные причины.

Ларри посмотрел внимательно, будто решая, стоит ли докапываться до сути. Одно только слово, и Хамид знал, что нарыв тут же прорвется. Но старик вздохнул, заглянул за край стола, где лежала Болтунья, пожирая глазами радиатор.

– Слушай, Болтунья, присматривай за этим мальчишкой получше.

Болтунья ответила таким же пристальным взглядом:

– А как же!

Квартира Хамида была на южном краю кампуса. Она была большая и дешевая, что могло бы показаться удивительным для старейшего университета планеты всего в нескольких километрах к югу от столицы. Задняя дверь выходила на километры девственных лесов. Еще не скоро начнется разработка земель к югу отсюда. Первые зоны посадки были всего в двадцати километрах, и в сильную бурю на север мог залетать горячий материал. Пусть всего пятьдесят процентов от естественного фона, но если для колонизации свободна вся планета, зачем расширять города в сторону зон первой посадки?

Хамид поставил общественный велосипед к стойке перед домом и тихо обошел здание. Наверху был свет, стояли обычные мопеды других жильцов. Позади, в конце дома, стояло что-то… тьфу ты черт, это хэллоуинское пугало!

Хамид и Болтунья прошли в свой конец здания. Сумерки уже угасли, и лун на небе не было. Концы пальцев замерзли до онемения. Он сунул руки в карманы и остановился, чтобы посмотреть на небо. Звездолеты Каравана на этой долготе держались на синхронной орбите цепью ярких точек в южном небе. И что-то темное, слишком правильной формы для облака, висело прямо над головой. Наверное, защита, которую обещал Ларри.

– Я есть хочу.

– Подожди минутку, сейчас придем.

– Ладно.

Болтунья доверчиво привалилась к ноге Хамида и загудела. Она казалась толстой, но это был просто распушенный мех. Такая погода, кажется, была ей приятнее всего. Хамид загляделся на звездные поля. Сколько раз уже он так стоял, пытаясь понять, что говорят звезды? Большой Квадрат должен был через час зайти. Пятая по величие звезда этого созвездия была солнцем Лотлримара. Там и вокруг можно было путешествовать быстрее света – даже землянину двадцать первого столетия. Если бы Средняя Америка была бы еще на десять световых лет дальше центра галактики, миром Хамида было бы все Вовне.

Он обвел небо глазами. Почти все, что было ему видно, находилось в Медленной Зоне. Она тянулась отсюда на четыре тысячи световых лет внутрь, если верить Внешникам. Миллиарды звездных систем, миллионы цивилизаций – запертых. И почти все они понятия не имеют об этом.

Даже у Внешников были только невнятные обрывки сведений о цивилизациях внизу, в Медленной Зоне. Наверняка снова и снова изобретаются звездолеты, распространяются колонии, собираются знания и чаще всего теряются в долгом и медленном безмолвии. В этих цивилизациях есть теории, почему ничто не может двигаться быстрее света – даже перед лицом явно сверхсветовых событий на дальних расстояниях. Есть теории, объясняющие, почему разум, эквивалентный человеческому, является наивысшим из когда-либо найденных или созданных. Те, кто живет там, внизу, – счастливейшие народы, их теории доказывают им, что они – венец творения. Была бы Средняя Америка всего на сто световых лет глубже, Хамид никогда не узнал бы правды. Он любил бы свой мир и торжествующую на нем цивилизацию.

Взгляд Хамида проследил Млечный Путь до западного горизонта. Здесь свет был не ярче, чем над головой, но зато созвездия были знакомы. Он смотрел в центр галактики и вяло улыбался. В научной фантастике двадцатого столетия эти звездные облака считались домом «старших рас», богоподобных разумов… А Туристы эти области галактики называют «Бездной». «Безмысленной Бездной». Там не только СБС невозможна, но и вообще разум. Так считают Туристы, но наверняка они знать не могут. Самый быстрый автоматический зонд, запущенный в Бездну, пришел примерно через десять тысяч лет. Такие экспедиции случались редко, хотя и были хорошо документированы.

Хамид поежился и опустил глаза вниз. Возле газона молча сидели четыре кота, глядя на Болтунью.

– Не сегодня, Болтунья, – сказал он, и они пошли в дом.

В помещении все было нетронутым: обычный хаос. Хамид выдал Болтунье ее ужин и разогрел себе суп.

– Тьфу! Эта дрянь воняет хуже дерьма!

Болтунья покачалась на корточках, издавая звуки рвоты. Мало кому грехи детства являются так очевидно, как Хамиду Томпсону. Он помнил, что за обеденным столом иногда говорил именно такие слова. Жаль, что мама ему рот не затыкала тряпкой.

Хамид поглядел на куски курицы.

– Лучшее, что мы можем себе позволить, Болтунья. У него уже кончались сбережения, накопленные за год работы с Туристами. Быть гидом – это такая привилегия, что насчет платы за работу никто и не думал.

– Тьфу!

Но Болтунья начала клевать.

Глядя, как она ест, Хамид понял, что одна из его проблем уже решена. Если «Равна и Тайнз» не возьмут его как «дрессировщика» Болтуньи, могут мотать в свое Вовне несолоно хлебавши. Кроме того, надо получить более серьезное подтверждение от слизняка – а через ансибль он может обратиться прямо в Лотлримар, – что обещаниям «Равны и Тайнза» можно верить. Разговор с Ларри всколыхнул все кошмарные страхи, из-за которых многие требовали вообще отказаться от Каравана. Кто знает, что сталось с теми, кто остался с Внешниками? Почти все среднеамериканские знания о Вовне были получены менее чем от тридцати кораблей и тысячи незнакомцев. Непонятных незнакомцев. Если бы не те пятеро, которые вернулись, обратной связи был бы ноль. Из этих пяти… ладно, Хусейн Томпсон для Хамида загадка: с виду добряк, в душе – злобный кондотьер. Лентяй Ларри тоже загадка: беззаботный весельчак, ясно дающий понять, что ты лучше дважды подумай о том, что тебе люди говорят. Но от всех пятерых можно было четко добиться одного: космос глубок. Вовне находятся миллионы цивилизованных миров, тысячи межзвездных империй. В такой огромности не может быть единого понятия о том, что такое закон и порядок. Всюду процветают сотрудничество и просвещенный эгоизм… но за этим кроются кошмары.

Так что же делать, если «Равна и Тайнз» его не возьмут или не смогут представить убедительных доказательств? Хамид пошел в спальню и врубил новости, полившиеся потоком цвета и звука. Средняя Америка – красивая планета, и до сих пор почти полностью пустая. Теперь, когда Караван привез агравитационные пластины и ядерные генераторы, работающие при комнатной температуре, жизнь здесь станет еще прекраснее… а через двадцать или тридцать лет может прийти новый Караван. Если сам Хамид и Болтунья еще не успокоятся – что ж, времени на подготовку хватит. Ларри Фудзияма имел сорок лет от роду, когда улетел Вовне.

Хамид вздохнул, успокоившись впервые за много дней.

Телефон зазвонил сразу после новостей. Имя вызывающего заплясало красными буквами по экрану: РАВНА. Ни местоположения, ни темы вызова. Хамид сглотнул слюну. Потом подскочил на кровати, повернул камеру телефона на единственный не загроможденный стул в углу и сел там. Потом принял вызов.

Равна – это был человек. Женского пола.

– Пожалуйста, мистера Томпсона.

– Э-это я. Проклятое заикание.

Сначала реакции не было. Потом по ее лицу пробежала мимолетная улыбка. Не дружелюбная, скорее нервная.

– Я звоню по поводу животного. Вы его называете Болтуньей. Наше предложение вы слышали. Я готова его улучшить.

Под ее слова в комнату вошла Болтунья и прошла через поле зрения телефона. Равна ее будто не заметила. Странно. Рядом с экраном горел огонек передачи видео. Болтунья зажужжала. Прошло полсекунды, и лишь тогда Равна отреагировала – легким удивлением.

– И в чем это улучшение состоит?

И снова полусекундная пауза. Эти самые «Равна и Тайнз» были сегодня куда ближе гигантских планет, хотя и не на Средней Америке.

– У нас есть устройства, позволяющие связываться со скоростью больше световой с любой планетой в… Вовне. Подумайте, что это значит. Если вы останетесь на Средней Америке, вы станете самым богатым человеком планеты. Если вы решите улетать, то улетите с чувством, что помогли сделать своему миру шаг из темноты.

Мысли Хамида полетели быстрее, чем когда бы то ни было – если не считать устных экзаменов у Фудзиямы. Подумать было над чем. Равна говорила по-английски более бегло, чем любой Турист, но произношение было ужасным. Ударения были такими странными, что речь становилась почти неразборчива, и артикулировала она тоже не очень четко.

И в то же время он должен был понять, что она говорит, и найти правильный ответ. Хамид возблагодарил Господа, что уже знает об ансибле.

– Мисс Равна, я согласен. Это действительно улучшение. И все же мое прежнее требование сохраняет силу. Я должен сопровождать своего зверя. Только я знаю, что ей нужно. – Он склонил голову набок. – А у вас будет под рукой эксперт, что удобно.

Пока он говорил, она мрачнела. Злилась? Кажется, ее враждебность вызывал он лично. Но когда он закончил, на ее лице уже было подобие дружелюбной улыбки.

– Конечно, это мы тоже организуем. Мы просто раньше не понимали, насколько это для вас важно.

«Ну и ну! Даже я лучше умею врать».

Эта самая Равна привыкла получать, что ей нужно, без необходимости врать в глаза, или у нее действительно есть эмоциональные проблемы. Как бы там ни было…

– А поскольку мы с вами вряд ли находимся в равном положении, нужно также как-то договориться с Лотлримаром, чтобы там скрепили наше соглашение.

Кое-как натянутая улыбка сползла с ее лица.

– Это абсурд! – Она посмотрела куда-то в сторону от камеры. – Лотлримар о нас ничего не знает… Я стараюсь удовлетворить вас, но вы должны знать, Хамид Томпсон: я – родственный вам, человеческий участник нашей группы. А мистер Тайнз очень нетерпелив. Я пытаюсь его сдерживать, но если он выйдет из себя… может произойти такое, что всем нам будет неприятно. Вы меня понимаете?

Сначала ложь, потом деликатность бульдозера. Хамид подавил улыбку. Аккуратнее. Может быть, ты принимаешь истинное безумие за блеф.

– Да, мисс Равна, я вас понимаю, и ваше предложение весьма щедрое. Но… мне нужно обдумать. Вы мне можете дать еще немного времени?

«Чтобы успеть пожаловаться директору Тура».

– Да. Сто часов нас устроит.

Когда она отключилась, Хамид еще долго сидел, невидящими глазами глядя в экран. Кто же такая эта Равна? За двадцать тысяч лет колонизации на планетах подиковиннее Средней Америки разнообразие человеческих форм зашло далеко. Почти между всеми детьми Земли, возможно, было скрещивание, хотя они отличались друг от друга куда больше, чем расы родной планеты. Равна была больше других Туристов похожа на женщину Земли. Если считать, что у нее рост нормальный, она вполне могла бы сойти за американку с Ближнего Востока: крепкая, темнокожая, черноволосая. Но были и различия: складка эпикантуса около глаз и радужки невероятно фиолетового цвета. Однако все это было тривиально по сравнению с ее манерой поведения.

Почему она не получала видео Хамида? Она слепа? Нет, в остальном так не казалось, он вспомнил, как она оглядывалась вокруг. Может быть, она что-то вроде имитатора личности. В американской научной фантастике конца двадцатого века это был стандартный ход, но идея себя изжила, когда в начале двадцать первого компьютеры вышли на предел своей производительности. А вот Вовне такие вещи должны быть возможны, а уж в транслюдском космосе – наверняка. Здесь они, конечно, будут работать не очень хорошо. Может быть, эта самая Равна – просто графическая заставка для мистера Тайнза, кем бы он ни был.

Но почему-то Хамид думал, что она реальна. Она на него подействовала чисто по-человечески. У нее точно была хорошая фигура, вполне различимая под мягкой белой рубашкой и штанами. И Хамид точно сходил с ума по девчонкам последние пять лет, бывал таким озабоченным, что даже глазеть на манекены в магазинах Маркетта и то уже было приятно. Но при всей своей сексуальности Равна в этом смысле не была примечательна. Ничего не было в ней такого, как в Джилли Вайнберг или в жене Скандра Вринимишринитана. Но если бы он встретил ее в университете, то постарался бы привлечь ее внимание куда больше, чем было с Джилли… а это очень много.

Хамид вздохнул. Наверное, это все только подтверждает, насколько он сам спятил.

– Хочу гулять! – Болтунья потерлась о руку Хамида. Он заметил, что вспотел, несмотря на холод в комнате.

– Господи, только не сегодня, Болтунья.

Хамид понимал, что «Равна и Тайнз» сильно блефуют. С другой стороны, ясно было, что они из тех, кто просто забирает, что им надо, если это возможно.

– Хочу гулять! – Голос Болтуньи стал громче.

Она много ночей проводила вне дома, обычно в лесу, и тогда в помещении можно было ее заставить быть потише. Для нее это был шанс поиграть со своими любимцами: соседскими котами, а иногда даже с собаками. Когда Хамид и Болтунья здесь поселились, вокруг шла война. И вдруг порядок иерархии был пересмотрен, а два самых свирепых пса просто исчезли. И дальше получилось очень необычно. Коты были зачарованы Болтуньей. Они болтались возле двора, просто чтобы взглянуть на нес, а когда она была с ними, они даже между собой не дрались. Ночи вроде сегодняшней были самыми лучшими. Через пару часов должны были взойти Селена и Диана, серебряная луна и золотая. В такие ночи, когда между тенями лежали пятна золота и серебра, Хамид часто видел, как Болтунья мелькает на опушке в сопровождении дюжины последователей.

Но сейчас – «Не сегодня, Болтунья!» Тут последовал главный аргумент: Болтунья выдала рок-музыку и детскую передачу на полной громкости. Это еще был не самый громкий шум, на который она была способна – иначе Хамиду было бы просто больно. А это скорее было похоже на дешевый плейер, выведенный на максимум. В конце концов начали бы жаловаться соседи по дому, но, к счастью для Хамида, ближайшие квартиры не были заняты.

Через двадцать минут грохота Хамид смог перевести борьбу в «игру в людей». Как многие домашние животные, Болтунья считала себя человеком, но, в отличие от кошки, собаки или даже попугая, она могла сносно человека изобразить. Беда была в том, что ей не всегда попадались люди, имеющие терпение для этой игры.

Они садились друг напротив друга за столом, и Болтунья неуклюже клала на него лапы. Хамид начинал с какого-нибудь вопроса, тема не имела значения. Болтунья с умным видом кивала, раздумывая над ответом. По абстрактным темам она обычно отвечала чушь, смысл в которой могли бы найти лишь любители гадания на кофейной гуще. Но это было все равно – Хамид подхватывал каким-нибудь замечанием или смеялся, если казалось, что Болтунья хотела пошутить. Темп, интонации – все было точно как в разговоре людей. Человек, не знающий английского, мог бы решить, что идет непринужденная беседа двух друзей.

– А изобразить можешь, Болтунья? Джо Ортега. Президента Ортега. Можешь?

– Хе-хе. – Скрипучий смешок Ларри. – Не торопите меня, я думаю. Ду-ма-ю!

Бывали имитационные игры разных типов. Например, Болтунья могла повторять слова Хамида, но другим голосом. Использование этого фокуса по голосовой связи без видео было ее любимой игрой, потому что аудитория верила, будто говорит с человеком. А то, чего попросил Хамид, обещало не меньше веселья, если Болтунья подыграет.

Она поскребла челюсть когтем.

– О да! – произнесла она напыщенно и чуть не соскользнула на пол, но удержалась. – В эти трудные времена мы должны сплотиться в труде!

Слова из последней речи Ортега, простое воспроизведение. Но когда разговор пошел дальше и она стала отвечать на вопросы Хамида экспромтами, Президент Средней Америки получался у нее безупречно. Хамид хохотал и не мог остановиться. Ортега был одним из пяти вернувшихся – не слишком талантливый человек, но амбициозный и с большим самоуважением. Это наводило на мысль, что даже крохи знаний Внешников хватило ему, чтобы подняться до вершины всепланетного государства. Эти пятеро были очень крупными рыбами и в очень маленьком прудике – так формулировал Ларри Фудзияма.

Болтунья невероятно любила играть, и вскоре увлеклась до самозабвения. Она стала размахивать передними лапами, потеряла равновесие и хлопнулась на пол.

– Ой! – Она вскочила обратно, поглядела на Хамида – и тоже начала хохотать. Полминуты они не могли разогнуться от смеха. Такое раньше случалось. Хамид считал, что Болтунья не воспринимает юмора выше уровня клоунских пинков в зад, а этот смех – имитация, изображение человека.

– Бог ты мой! – Она плюхнулась на стол, «захлебываясь» от хохота, охватив шею передними лапами, будто пытаясь сдержаться.

Потом смех ослаб, и она только еще пофыркивала, потом совсем затихла. Хамид протянул руку и погладил жесткую шерстку мембраны на лбу Болтуньи.

– Ты хорошая девочка, Болтунья.

Темные глаза приоткрылись, посмотрели на него. Болтунья издала что-то вроде вздоха, отозвавшегося дрожью в ладони Хамида.

– А как же!

Хамид оставил занавески наполовину раздвинутыми и окно приоткрытым, чтобы Болтунья могла сесть возле него и глядеть наружу. Лежа в темной спальне, он любовался ее силуэтом на фоне серебряного и золотого света лун. Она прижималась носом к экрану, длинная шея выгнулась, давая головным и плечевым мембранам хороший обзор наружу. То и дело она дергала головой на пару миллиметров в сторону, будто снаружи происходило что-то очень интересное.

Самым громким звуком было еле слышное стрекотание тараканов в лесу. Болтунья вела себя очень тихо – по крайней мере в доступном Хамиду диапазоне, – и он был ей за это благодарен. Действительно хорошая девочка.

Он вздохнул и натянул на себя одеяло. День был трудным, из таких, когда жизненные проблемы становятся перед тобой во весь рост.

В ближайшие дни надо быть очень внимательным: не удаляться от Маркетта и Энн-Арбора, не оставлять Болтунью без присмотра. Слава Богу, хоть защита слизняка выглядела надежной. Надо бы сказать Ларри о втором ансибле. Если бы «Равна и Тайнз» просто обратились с ним прямо в правительство… это было бы опаснее всего. При всех правильных разговорах и ограничениях на частные продажи федералы собственную бабушку продадут, если сочтут это полезным Интересам Планеты. Слава Богу, что ансибль у них уже есть – или почти есть.

Забавно, как после стольких лет и мечтаний оказалось, что Внешникам нужна именно Болтунья…

Хамид был усыновленным ребенком. Родители ему сказали об этом, как только он мог понять, что это значит. И где-то после этого он догадался, что отец привез его с собой… Извне. Каким-то образом Хас Томпсон сохранил этот факт неизвестным широкой публике. Конечно, правительство знало и сотрудничало с ним. В те ранние времена – раньше, чем его заставили пойти в математическую школу, – это был его счастливый секрет, и он думал, что ему полностью принадлежит вся родительская любовь. Знание, что он на самом деле Оттуда, просто давало ему ощущение, которое у большинства любимых детей и так есть – что он чем-то особенный. Тайной мечтой было, что он что-то вроде принца в изгнании Извне. А когда он вырастет, когда прибудут корабли Извне… тогда его призовет судьба.

Поступление в математическую школу в восемь лет казалось частью этой судьбы. Родители были очень в нем уверены, хотя результаты у него получались едва ли выше нормальных способностей… И тот год был крахом наивности. Он не был гением, как ни настаивали на этом родители. Битвы, его слезы, их уговоры. Кончилось тем, что мама оставила Хусейна Томпсона до тех пор, пока этот человек не образумится и не отправит ребенка в нормальную школу. Жизнь дома переменилась навсегда. Мамины посещения, напряженные и слишком редкие… Но возненавидел Хамид своего отца лишь через пять лет после этого. Это был случайно подслушанный разговор. Хусейн, оказывается, был нанят, чтобы воспитывать Хамида именно так: запихивать его в университет, выкручивать, уничтожать его. Отец не стал опровергать обвинений. Его попытки «объяснить» были неясным бормотанием… хуже лжи. Если Хамид и был принцем, то таким, которого сильно ненавидели.

Эти воспоминания оставили глубокие борозды, по которым он часто соскальзывал, засыпая… Но сегодня было как-то по-другому, что-то ироничное до волшебства. Все эти годы… все эти годы пропавшей принцессой была Болтунья!

Раздалось шипение. Хамид с усилием проснулся, борясь со страхом и недоумением. Перекатившись на край кровати, он всмотрелся, заставляя глаза видеть. Звезды в окне. Болтунья. Она уже не сидела у оконного экрана. Наверное, у нее был кошмар. Они случались редко, но впечатляли. Однажды зимней ночью Хамид проснулся от звуков настоящей грозы. Сейчас было не так громко, но…

Он посмотрел в угол, где лежали ее одеяла. Да. Она была там и смотрела в его сторону.

– Болтунья? Все хорошо, детка.

Нет ответа. Только шипение, на этот раз громче. Это не от нее! На мгновение мозг охватил паралич, как кролика под взглядом удава. Потом Хамид включил свет. Никого. Звук шел от компьютера, но экран оставался темным. «Я с ума спятил».

– Болтунья?

Он никогда еще ее такой не видел. Глаза у нее были широко раскрыты, вокруг радужек показались белки. Передние ноги вылезли из-под одеял, выпущенные когти глубоко вонзились в пластик пола. Из пасти свисала слюна.

Он встал, пошел к ней, и тут шипение превратилось в голос, и голос заговорил:

– Она мне нужна. Слышишь, человек, она нужна мне, и я ее возьму. Ее, Болтунью.

– Как вы вышли на мой компьютер? Зачем вы ко мне лезете?

Дурацкие слова, но зато удалось стряхнуть с себя плен кошмара.

– Мое имя – Тайнз. – Хамид сразу вспомнил когти на эмблеме «Равна и Тайнз». Ничего себе. – Мы сделали щедрое предложение. Мы были терпеливы. Наше терпение кончилось. Я возьму ее. Если это означает смерть всех вас, м-мясной скотины, то так и будет. Но я ее возьму.

Шипение почти исчезло, но голос звучал как из дешевого синтезатора. Построение фраз и акцент были, как у Равны. Либо это то же лицо, либо они изучали английский по одному источнику. Но Равна казалась сердитой, а этот Тайнз – просто маньяком. Если не считать легкого заикания на слове «мясной», голос звучал неумолимо. И теперь ясно, зачем Внешникам понадобилась его зверушка. В голосе был голод, жажда крови или насилия.

Гнев Хамида переборол страх.

– А ты сам себя трахни, космическое чудище! У нас есть защита, а то ты не стал бы блефовать…

– Блефовать?! Блефвовдвово…

Голос захлебнулся собственной злостью. За спиной вскрикнула Болтунья. Шум стих.

– Я не блефую, Хусейну Томпсону уже пришлось узнать, что бывает с теми, кто становится мне на дороге. Ты погибнешь со всем своим народом, если мне ее не доставят. Возле твоего… дома стоит наземная машина. Отъезжай на ней на пятьдесят километров, иначе узнаешь то, что узнал Хусейн Томпсон, – что я никогда не блефую.

И голос мистера Тайнза стих.

Но это наверняка был блеф! Если у Тайнза есть на это силы, почему не смахнуть с неба Туристов и не забрать Болтунью? А он еще так глупо действует. Чуть поумнее соврать неделю назад, и получил бы что хотел без крика. Такое впечатление, что они представить себе не могут, будто кто-то их ослушается – или их приперло до потери рассудка.

Хамид повернулся к Болтунье, потянулся погладить ее по шее. Иглы зубов клацнули на рукаве его пижамы.

– Болтунья!

Она выпустила рукав и забилась в кучу одеял, чуть посвистывая, как в тот раз, когда ее сбил трехколесный пикап. Отец Хамида тогда предположил, что это ее естественные звуки, вроде как всхлипывания или стук зубов у человека. Хамид опустился на колени, бормоча что-то успокаивающее. На этот раз она позволила погладить себя по шее. Хамид увидел, что она обмочила свое ложе. Болтунья в детстве перестала это делать примерно одновременно с ним. Блеф это был или нет, но ее напугали донельзя. Тайнз утверждал, что может убить всех. Хамид вспомнил ансибль, этот проклятый телефон, от которого меркнет солнце.

Блеф или безумие?

Он подобрался к компьютеру и набрал номер директора Тура, моля всех богов, чтобы моллюск ночью принимал не только почту. Звонок прозвенел дважды, и Хамиду открылась панорама верхушек облаков и голубого неба. Похоже было на вид Средней Америки сверху, только облака тянулись бесконечно, пропадая в дымке. Это был снимок с десятого уровня над Лотлримаром. Ясно, что слизняк выбрал его для успокоения звонящих абонентов-людей, а также из верности натуре своего родного мира – субъюпитерианского типа планеты тридцати тысяч километров в поперечнике.

Пять секунд парения над каньонами облаков. Проснись, черт бы тебя побрал!

Картинка растаяла, и перед Хамидом предстал человек – Ларри Фудзияма! И Лентяй Ларри совсем не удивился.

– Ты не ошибся номером, мальчик. Я тут с нашим Улиткиным. События развиваются.

Хамид раскрыл рот, пытаясь что-то ответить, а Ларри продолжал:

– Примерно в полночь к Улиткину заявились «Равна и Тайнз». Угрозы и обещания, в основном угрозы, когда это создание, Тайнз, занял коммуникатор… Мне очень жаль, что так вышло с твоим отцом, Хамид. Нам надо было предусмотреть…

– Что?!

– А ты не из-за этого звонишь? Это было в новостях. Вот тут…

Изображение сменилось фрагментом новостей, снятым с вертолета над полями Восточного Мичигана. Хамид в ту же секунду узнал холмы. Это было возле участка Томпсона, две тысячи километров от Маркетта. Время было после восхода. Камера показала знакомый ручей, ведущий тарахтел насчет того, как «Онлайн ньюз» оказалась на месте раньше всех спасательных групп. Вертолет плыл над гребнями холмов… но где же деревья? Внизу тысячами черных линий лежали стволы сваленных деревьев, указывая точно внутрь, на центр взрыва. Диктор тараторил насчет метеорита, и как удачно, что эпицентр оказался в озерной долине и пострадала только одна ферма. У Хамида пересохло во рту. Эта ферма… ферма Хусейна Томпсона. Там он поселился, когда мама от него ушла. Сам эпицентр был застлан поднимающимся паром – все, что осталось от озера. Репортер заверил зрителей, что кратер поглотил все строения фермы.

Клип кончился.

– Это не была атомная бомба Средней Америки, но и естественным этот катаклизм тоже не назовешь, – сказал Ларри. – Там два часа назад сел лихтер «Равны и Тайнза». Перед самым взрывом Хас мне позвонил и страшно испуганным голосом говорил насчет прибытия «тайнзов». Я тебе сейчас покажу, если…

– Нет! – прохрипел Хамид пересохшим горлом. – Нет, – повторил он уже спокойнее.

Как ненавидел он Хусейна Томпсона; как любил он своего отца всего несколько лет назад. И вот его нет, и Хамиду уже никогда не разобраться в этих чувствах.

– Тайнз только что мне звонил. Он убил моего… убил Хусейна. – Хамид воспроизвел разговор. – Мне в любом случае надо поговорить с моллюском. Он может меня защитить? Действительно Средней Америке грозит опасность, если я откажу этому Тайнзу?

Впервые в жизни Ларри не сделал своего знаменитого пожатия плечами – «ты сам догадался».

– Тут бардак, – сказал он. – А наша Улитка рожки прячет. Где-то он тут поблизости, погоди секунду.

И снова мирная облачная заставка, черт бы ее побрал!

Что-то ласково ткнулось ему в поясницу. Болтунья. Сбоку высунулась длинная черно-белая шея, темные глаза посмотрели в лицо Хамида.

– Что случилось? – спокойно спросила Болтунья.

Хамид не знал, то ли плакать, то ли смеяться. Она выглядела подавленно, но хотя бы узнавала его.

– Ты как, детка? – спросил он. Болтунья свернулась вокруг него, положив голову ему на колено.

Облака на экране раздвинулись, и появились Фудзияма с моллюском. Конечно, они были не в одной комнате: это убило бы обоих. Баржа с Лотлримара была гигантским герметическим кораблем, и давление внутри отвечало потребностям моллюска, как и атмосфера – аммиак с водородом при тысяче бар. Для посетителей-людей там был террариум. Сейчас моллюск был показан на переднем плане. Часть стены за ним была прозрачной – окно в этот террариум. Ларри помахал рукой, и Хамид невольно улыбнулся. Кто в этом зоопарке экспонат, сомневаться не приходилось.

– Здравствуйте, мистер Томпсон, я рад вашему звонку. У нас очень серьезная проблема. – Моллюск говорил по-английски безупречно, и хотя голос был искусственным, звучал он как у натурального среднеамериканца. – И очень многое бы упростилось, если бы вы нашли возможным отдать…

– Нет, – произнес Хамид без интонации. – П-пока я жив, во всяком случае. Это не сделка. Вы слышали угрозы и видели, что они сделали с моим отцом. – Последние полгода моллюск был его верховным работодателем, с которым редко приходится говорить, которого почитаешь на расстоянии. Все это теперь не имело значения. – Вы всегда говорили, что первой обязанностью директора Тура является следить, чтобы ни одна сторона не причиняла вреда другой. Я призываю вас это претворить в жизнь.

– Гм! Технически говоря, я имел в виду жителей Средней Америки и Туристов моего Каравана. Здесь я знаю, что у меня есть возможности выполнять свои обязательства… Но мы только начинаем узнавать о том, что такое «Равна и Тайнз». И я не уверен, что разумно им противостоять. – Он сдвинул свою тысячекилограммовую тушу к окну террариума. Хамид знал, что в гравитации Лотлримара моллюск сплющивается в лепешку с лентой манипуляторов по краю, касающейся земли. При одном g он был больше похож на шелковую подушку с красной бахромой. – Ларри мне сказал о замечательном предложении Скандра насчет устройства для Медленной Зоны. Я о таких вещах слышал, их очень трудно приобрести. Единственный экземпляр более чем окупит весь мой Караван… А если припомнить, что Скандр плакал о бедности его фонда, выпрашивая проезд сюда… Но дело не в этом, а в том, что Ларри воспользовался ансиблем, чтобы узнать, что такое на самом деле ваша Болтунья.

Ларри кивнул:

– Я этим занимался с самого твоего ухода, Хамид. Машина осталась у меня в офисе, до сих пор гудит. Как и сказал Скандр, она настроена на порт в Лотлримаре. Оттуда я получил доступ в Известную Сеть. Хе-хе. Скандр оставил на Лотлримаре очень приличный кредит в обеспечение. Надеюсь, они с Ортегой не слишком расстроятся, увидев счет за телефон, которым я им удружил, проверяя для них это устройство. Я дал описание Болтуньи и сделал глубокий запрос. Сейчас тысячи подсетей по всему Вовне обшаривают свои базы данных, ища что-нибудь похожее. Я… – Его энтузиазм несколько угас. – Улитка считает, что мы накопали ссылку на расу, к которой она принадлежит.

– Да, и это очень тревожные сведения, мистер Томпсон.

Ничего удивительного, что никто из Туристов о Болтунье ничего не слышал. Единственный верный след, на который напал Ларри, исходил с другого конца края галактики, из угла Вовне, лишь иногда связанного с остальной Известной Сетью. Эта далекая раса прямых сведений о Болтуньях не имела, но до нее доходили слухи. Из глубины в тысячу световых лет от нее, из недр Медленной Зоны доходили легенды о расе, подходящей под описание Болтуньи. Расы высокоразумной и быстроразрабатывающей релятивистские средства передвижения, наиболее быстрые в пределах Зоны. Эти существа колонизировали огромную сферу, создали империю из десяти тысяч миров – и все без СБС. И эти «стальные когти» – очень подходящее название – держали свою империю отнюдь не силой братской любви. Истреблялись целые расы, взрывались кинетическими релятивистскими бомбами планеты. Технология тайнзов была самой передовой и смертоносной, которую только можно было создать в пределах Зоны. Почти весь занятый ими регион был глух, как гробница, и только шепотом расходились рассказы в медленных полетах Вовне.

– Подождите секунду. Профессор Фудзияма мне говорил, что скорость ансибля – одна десятая бита в секунду. У вас было меньше двенадцати часов на поиски. Как вы могли все это узнать?

Ларри несколько смутился – впервые за все время, что Хамид его знал.

– Мы воспользовались тем протоколом искусственного интеллекта, о котором я тебе говорил. Это массивная интерпретация, исполняемая по обе стороны нашей связи с Лотлримаром.

– Да уж!

– Не забудьте, мистер Томпсон, что сжатие данных применяется только в первом звене цепи. Известная Сеть лежит Вовне, а там скорость передачи и целостность данных очень высока на всех звеньях.

Моллюск говорил очень убедительно, но Хамиду много приходилось читать об Известной Сети – понятии почти столь же завлекательном, как и путешествие при СБС. Не существовало способа прямой связи одного мира со всеми остальными – частично из-за ограничений расстояния, но главное – из-за числа участвующих в связи планет. И точно так же одна «телефонная компания» (и даже десять тысяч их) не могла бы управлять такой сетью. Наиболее вероятно, что информация, пришедшая с другого конца галактики, прошла пять-шесть интерпретационных узлов. Посредники – не говоря уже о самой расе-источнике на том краю – вряд ли люди. Представьте себе вопрос, заданный по-английски человеку, который знает еще и испанский. Он передает его испаноговорящему, который пересылает вопрос дальше по-немецки. Только здесь все в миллион раз сильнее: по сравнению с некоторыми расами Внешников моллюск мог сойти за человека!

Хамид все это изложил и добавил:

– И если даже это и есть то, что имел в виду отправитель, все равно это может быть ложь! Посмотрите, что сделали историки с Ричардом Третьим или с Мухаммедом Розой.

Лентяй Ларри улыбнулся своей лягушачьей улыбкой, и Хамид сообразил, что они наверняка уже об этом говорили. Ларри еще добавил:

– Так-то, Улитка. В этом-то и дело: в природе идентификации. У «стальных когтей» должно быть что-то вроде рук. А у Болтуньи Хамида ты их видишь?

По бахроме моллюска прошло три волны быстрой ряби. Возбуждение? Или это он просто отмахнулся?

– Текст пока еще все поступает, но у меня есть теория. Ты знаешь, Ларри, я тщательно изучал секс. Называть меня «он» можно только из любезности, но я думаю, что секс – это потрясающе интересно. Секс – это то, «что вертит мир» для большинства рас. – Хамид сообразил, в чем была причина успеха Джилли Вайнберг. – Так что отдайте мне должное как эксперту. Я предполагаю, что у тайнзов половой диморфизм развит в крайней степени. Вероятно, у самцов вместо передних лап – руки. Не приходится сомневаться, что именно самцы являются убийцами. Самки – как Болтунья – постоянно дружелюбные, неразумные создания.

Болтунья закатила глаза, глядя на Хамида.

– А как же, – буркнула она. Это вышло более чем удачно, будто она хотела спросить: «Это что еще за шут гороховый?»

Моллюск не заметил:

– Это может объяснить ярость того самца. Вспомните разговор, который был у мистера Томпсона. Эти создания, несомненно, рассматривают своих самок как собственность. Крайний сексизм.

Хамид вздрогнул. Эти слова попали в цель. Он не мог забыть этого голода в голосе Тайнза.

– Это вы так долго объясняете, что не собираетесь нас защищать?

Моллюск замолчал почти на пятнадцать секунд. Алая бахрома все это время колыхалась вверх-вниз. Потом он произнес:

– Боюсь, что вы почти правы. Клиенты моего Каравана не слыхали нашего анализа, они слыхали только угрозы и сообщения новостей. Тем не менее они не исследователи, а Туристы. Они требуют, чтобы я отказал вам в доступе на борт. Некоторые требуют вообще покинуть вашу планету немедленно… Ларри, насколько эта линия защищена от подслушивания?

– Подземное оптоволокно и лазерная связь с шифрованием. Рискни, Улиткин.

– Ладно. Мистер Томпсон, вот что вы можете от меня ожидать. Я могу остаться над городом и, возможно, защитить вас от похищения – это если не увижу приближения разносящего планету снаряда. Я очень сомневаюсь, что они это сделают, но в таком случае… не думаю, что даже вы сохранили бы достоинство ценой столкновения с астероидом на релятивистских скоростях.

Я не могу спуститься и вас подобрать. Это будет видно всем и явится прямым пренебрежением пожеланиями моих клиентов. С другой стороны… – еще одна пауза, и красная бахрома заколыхалась быстрее, – если вы появитесь, гм… здесь, я возьму вас на борт баржи. Даже если это будет замечено, это будет уже fait accompli. Я смогу сохранить своих клиентов, а худшее, что нам тогда грозит, – это будет преждевременное и невыгодное отбытие от Средней Америки.

– Это очень щ-щедрое предложение.

До невероятности. Моллюск был честный парень – но очень хваткий торговец. Даже Хамид должен был признать, что это предложение делает моллюску честь и подвергает риску результаты двадцати одного года работы.

– Конечно, если дойдет до подобной крайности, я хочу взамен получить несколько лет вашего времени, когда мы окажемся Вовне. Я ставлю на то, что ваши глубокие знания Болтуньи смогут компенсировать нам все прочие потери.

Еще вчера Хамид начал бы бормотать насчет контракта и страховки. Сейчас же альтернативой были «Равна и Тайнз»… При свидетельстве Ларри был заключен договор на два года отработки и установлен размер платы.

Теперь им с Болтуньей оставалось только найти способ подняться на пять тысяч метров вверх. Способ был очевиден.

Машина принадлежала соседу – Дэйву Ларсону, но Дэйви был у Хамида в долгу. Хамид разбудил его, объяснил, что Болтунья заболела и надо ехать в Маркетт. Через пятнадцать минут он уже вез Болтунью по Энн-Арбору. Была суббота, только начинался рассвет, и дорога была пустой. Он почти ждал, что дорога будет кишеть полицией и военными. Если бы только «Равна и Тайнз» знали, как легко напугать Джо Ортегу… Если бы федералы знали, что происходит, они бы тут же передали Болтунью Тайнзу. Но правительство, очевидно, просто ничего не могло понять и затаилось, надеясь, что большие шишки наверху не заметят его, пока не уладят свой спор. Бомбардировка фермы уже не была главной новостью. Федералы старались не шуметь и не выпустить обезумевшую панику из высших правительственных кругов.

Болтунья ерзала на пассажирском сиденье, то наклоняясь к приборной панели, то обнюхивая мешок с сюрпризами, который прихватил с собой Хамид. Она все еще была подавлена, но поездка в частном автомобиле – это было ново. Электронное оборудование на Средней Америке было дешево, но бытовые механизмы – очень большим изыском. Без разветвленной сети автодорог машины никак не могли достигнуть того положения, которым они пользовались на Старой Земле – почти весь транспорт был рельсовым. Теперь, после Каравана, многое здесь изменится. Туристы привезли сто тысяч агравитационных пластин – вполне хватит для революции на транспорте. Средняя Америка войдет в век аэромобиля – и впервые превзойдет старую родину. Так Джо Ортега изрек.

За университетом лежал участок открытого пространства. За конусами света фар кое-где мелькали поля, отблески инея. Каждые несколько секунд Хамид нервно поглядывал вверх. На западе бледнели Диана и Селена. Отдельные облака скользили меж барж Туристов, неясно-серых в первых лучах утра. Никаких захватчиков не видно, но три баржи ушли, очевидно, вернулись на орбиту. К востоку от Маркетта, над районом складов, плавал в воздухе лотлримарский корабль. Похоже, моллюск выполнял свои обязательства.

Хамид въехал в центр Маркетта. Среди двухсотэтажных башен парила небесная реклама, призывающая покупать десятки разных продуктов – и некоторые из них действительно существовали. Восьмиполосные улицы заливал свет из дискотек и магазинов. Людей, конечно, не было – утро субботы. Почти все деловые кварталы выглядели именно так – реконструкция Маркетта, каким он был на Старой Земле в середине двадцать первого столетия. Тот Маркетт располагался на берегу огромного озера с названием Великое. В том столетии Великое стало местом приводнения тяжелых грузовиков из космоса, а Маркетт – одним из крупнейших портов Земли, воротами в Солнечную систему. Легенда, которую пересказывали Туристы, гласила, что тот Маркетт породил тысячи других миров.

Хамид свернул с магистрали на подземную дорогу. Сегодняшний Маркетт – это была витрина, один процент от настоящего по площади и по населению. Но с воздуха он смотрелся хорошо, освещение и суета – вполне правдоподобно. Для важных событий удавалось набить улицы миллионом человек – всеми, кого можно было оторвать от ежедневной работы. И это была именно витрина, а не подделка – Туристы знали, что это реконструкция. Смысл в том, что эта реконструкция была аутентичной, какую могут создать лишь люди, ушедшие от источника всего на шаг, – такова была официальная точка зрения. И люди Средней Америки почти двадцать лет приносили огромные жертвы, чтобы все это подготовить к прибытию Каравана.

Прокат автомобилей находился внизу пятнадцатиэтажной спирали, над самым терминалом железной дороги. Терминал был настоящий, до ближайшего поезда было еще полчаса. Хамид вышел, ощутил запах прохладной духоты каменной пещеры. Единственным звуком был шум его шагов. Между ним и небом лежали миллионы тонн керамики и камня. Через такую толщу даже Внешник ничего не увидит… по крайней мере Хамиду хотелось так думать. Сонный служитель смотрел, как Хамид заполняет формы. А Хамид глядел на дисплей, потея даже в прохладе. «А не заметит ли этот тип?» – подумал он и сам чуть не засмеялся. Падение в пучину преступления было самой меньшей из всех его забот. Если «Равна и Тайнз» подключатся к кредитной сети, то они в некотором смысле действительно увидят, что здесь происходит – а защищает его от этого только липовый номер, полученный от Ларри.

Хамид с Болтуньей отбыли в «Миллениум коммандере» – машина такого типа, в которой вполне мог бы щеголять богатый Турист. Хамид подземной дорогой поехал на север, потом на восток, а когда вновь увидел открытое небо, уже направлялся на юг. Впереди был район складов… а над ним висела баржа моллюска, зеленея куполами и полушариями на фоне разгорающегося неба. Здоровенная. Казалось, что она близко, но Хамид знал, что еще надо подняться на пять тысяч метров.

Может быть, вертолет мог бы сесть на нее сверху или приземлиться на веранду – хотя это была бы ювелирная работа при тесноте ее надстроек. Но Хамид не умел водить вертолет и не знал, как можно арендовать его в такое время суток. Нет, придется им с Болтуньей действовать проще, как он делал уже каждые две недели после прибытия Туристов.

Машина подъезжала к проходной, где федералы и Туристы производили ежедневные расчеты. Впереди на крышах будут камеры наблюдения. Хамид затемнил все стекла, кроме бокового со своей стороны, и свободной рукой надавил на плечи Болтуньи.

– Поиграй в прятки пару минут.

– Ладно.

Еще через триста метров – внешние ворота. Перед ними три обычных полицейских, четвертый в бронированной будке сбоку. Если Ортега учуял, что припекает, вся авантюра может кончиться прямо здесь.

И копы действительно нервничали, но в основном они нервно поглядывали на небо. Они знали, что где-то что-то происходит, но думали, что не имеют к этому отношения. Бросив быстрый взгляд на «Миллениум коммандер», коп махнул рукой – проезжай. Внутренние ворота миновали почти так же просто, хотя пришлось показать удостоверение гида. Если «Равна и Тайнз» читают сеть, то время Хамида и Болтуньи уже сочтено.

Хамид поставил машину на пустой стоянке у главного склада, правильно выбрав место относительно поста охраны.

– Чуть-чуть еще помолчи, Болтунья, – попросил он, выпрыгнул и пошел через двор. Может, надо бежать быстро, будто в паническом страхе? Но нет, охранник его уже увидел. Ладно, будем играть спокойно. Он помахал рукой и пошел дальше. Охранное освещение уже тускнело в сиянии утра. Среди облаков и барж уже не было видно звезд.

То, что именно сюда послали купцов Извне, было своего рода шуткой. Склад был большой, метров по двести длины и ширины, но старый – пластиковые листы и потемневшие деревянные бревна.

Бронированная дверь загудела раньше, чем Хамид до нее дотронулся. Он протиснулся внутрь.

– Привет, Фил!

Повезло! Остальные, наверное, на обходе.

Фил Лукас был добродушный тип и не очень хорошо знал Болтунью. Он сидел в будке охранника, и бронированная секция, отделяющая его от посетителей, была поднята. Слева была вторая дверь, ведущая уже прямо в склад.

– Привет, Хэм! – Охранник встревоженно глянул на Хамида. – Чертовски рано ты сегодня.

– Ага, там у нас затруднение. В том «коммандере» сидит Турист, пьяный до потери пульса. Мне его надо по-тихому переправить Наверх.

Фил нервно облизал губы.

– Господи, вот уж не вовремя! Ты меня прости, Хэм, но у нас приказ с самого верха Федеральной службы безопасности: вниз никого и наверх никого. Там у Внешников какая-то заварушка, и если они начнут стрелять, так пусть друг в друга, а не в нас.

– В том-то и дело. Мы думаем, что этот друг в машине тому причиной. Если мы его доставим обратно, они должны утихомириться. У тебя он наверняка есть в записях, это Антрис ван Реемпт.

– Ах этот!

Ван Реемпт был самым невыносимым из всех Туристов. Будь он обычный среднеамериканец, за последние полгода он бы заработал себе лет сто тюрьмы. К счастью, он никого не убил, и потому его выходки просто игнорировались. Лукас пощелкал кнопками компьютера.

– Нет, ничего о нем нет.

– Вот идиоты! Это же затык: пока мы его не закинем Наверх, ситуация не уляжется. – Хамид замолчал, будто серьезно что-то обдумывая. – Слушай, я пойду к машине, посмотрю, может быть, кто-нибудь это подтвердит.

– Ладно, – с сомнением произнес Лукас. – Только пусть это будет кто-нибудь с самого верха, Хэм.

– Понял.

Дверь загудела, открываясь, и Хамид побежал обратно к стоянке. Кажется, все пущено в ход. Слава Богу, что у него всегда были хорошие отношения с копами охраны. Охранники считали гидов снобами из колледжа – и не без оснований. Но Хамид не раз пил кофе с этими ребятами. И он знал систему… и знал телефон, по которому отдавались указания охране.

На полпути к машине Хамид заметил, что уже не дрожит. Интриги, вранье экспромтом – все это казалось нормальным. Умение, которого он у себя не предполагал. Может быть, так действует на человека отчаянная ситуация… но что-то в этом было увлекательное.

Он открыл дверь машины.

– Нет, пока посиди. – Хамид отпихнул рвущуюся наружу Болтунью на пассажирское сиденье. – Болтунья, большая игра! – Он пошарил в мешке и взял два коммуникатора. Один был обычный – наушники и ларингофон, другой переделан для Болтуньи. Хамид закрепил микрофон под воротником ветровки. Наушники не нужны, но они маленькие, и Хамид надел их, приглушив громкость. Другой коммуникатор он закрепил на шее Болтуньи, микрофон ее коммуникатора отключил и сунул ей в ухо наушник.

– Игра вот какая: имитация. Имитация. – Он погладил коммуникатор у нее на плече.

Болтунья радостно запрыгала по салону «коммандера».

– А как же! А как же! Кто? Кто?

– Джо Ортега. Попробуй: «В эти трудные времена мы должны сплотиться в труде!»

Тут же раздались те же слова, но повторенные голосом Президента Средней Америки. Хамид опустил стекло водителя: при зрительном контакте это получается лучше. А кроме того, может быть, надо будет выпустить Болтунью из машины.

– Молодец. Посиди здесь, а я найду, кого нам разыграть.

Она тем же напыщенным тоном повторила его слова.

Еще одно. Он набрал номер на телефоне машины, поставил таймер и отключил видео. Потом Хамид вышел и побежал снова к будке охранника. В колледже такой фокус работал нормально, дай Бог, чтобы он сработал и сейчас. Чтобы Болтунья не начала нести, что в голову придет.

Когда Лукас впустил его в тамбур для посетителей, Хамид включил микрофон.

– Добрался я до верха. Сейчас по красной линии позвонит кто-нибудь, кажется, сам начальник Службы безопасности.

Брови Фила приподнялись.

– Это подойдет. – Престиж Хамида сделал гигантский шаг вверх.

Хамид забегал по тамбуру, изображая нетерпение, потом остановился у наружной двери спиной к охраннику. Нетерпение стало подлинным. Тут зазвонил телефон, и Лукас снял трубку.

– Проходная один, у телефона агент Лукас, сэр!

Оттуда, где стоял Хамид, была видна Болтунья. Она сидела на месте водителя, с любопытством глядя на телефон. Хамид включил ларингофон и произнес тихо:

– Лукас, с вами говорит Джозеф Стэнли Ортега.

Почти одновременным эхом из телефона за спиной раздалось: «Лукас, с вами говорит Джозеф Стэнли Ортега». В слова была вложена вся важность, какой только мог пожелать Хамид, и еще кое-что: вкрадчивость, которой не было в публичных выступлениях. Наверное, это было из-за приглушенного голоса Хамида, но звучало очень неплохо.

Как бы там ни было, а Лукас был поражен.

– Слушаю, сэр!

– Агент Лукас, у нас тут затруднение. – Хамид сосредоточился на произносимых словах, стараясь не слышать эхо голоса Ортеги. Для него это была самая трудная часть фокуса, особенно если надо было сказать более одной короткой фразы. – Может быть ядерный пожар, если Туристы не остынут. Я вместе с Национальным Командованием нахожусь в подземном командном пункте, настолько это все серьезно.

Может быть, это объяснит, почему нет видео.

– Понял, сэр. – Голос Фила дрогнул – он-то не сидел в подземном командном пункте.

– Вы проверили… – щелчок, – подлинность моего вызова?

Щелкнуло в наушниках Хамида, из аппарата охранника он щелчка не услышал. Слабый контакт в наушниках?

– Да, сэр. Я… одну секунду… – Звук быстрых пальцев по клавиатуре. С соответствием записей голоса проблем быть не должно, а Хамиду нужно было додавить охранника. – Да, сэр, это вы. То есть…

– Отлично. Теперь слушайте внимательно: у этого гида, Томпсона, с собой Турист. Этого Внешника надо поднять наверх – быстро и тихо. Подготовьте для этих двоих лифт, и чтобы никто их не видел. Если у Томпсона не получится, погибнуть могут миллионы. Дайте ему все, что он потребует.

Болтунья в машине веселилась от всей души. Когти передних лап неуклюже вцепились в рулевое колесо, и она вертела его туда-сюда, «руля» и «разговаривая» одновременно – апофеоз жизни: быть принятой за человека настоящими людьми!

– Есть, сэр!

– Отлично. Тогда… – щелчок, – мы должны…

И с последним щелчком голос Ортеги исчез. Черт бы побрал эти дешевые приборы!

Лукас секунду помолчал, почтительно ожидая окончания слов Президента. Потом переспросил:

– Да, сэр? Что я должен делать?

Болтунья в машине оцепенела статуей. Потом повернулась к Хамиду, широко раскрыв глаза. «Что мне теперь сказать?» Хамид повторил свою реплику насколько мог громко. Голоса Ортеги не было. Она ни черта не слышит, что я говорю! Он отключил микрофон.

– Сэр, вы меня слышите?

– Наверное, прервалось, – сказал небрежно Хамид и исподтишка махнул рукой Болтунье, чтобы шла к нему.

– Лампочка горит, связь есть, Хэм. Мистер Президент, вы меня слышите? Вы говорили, что мы должны делать. Мистер Президент?

Болтунья не заметила его жеста – слишком он был скрытным. Он еще раз попробовал. Болтунья поднесла коготь к морде. Болтунья, только не надо отсебятины!

– Э-э, гм, – донесся голос Ортеги. – Не торопите меня. Я думаю. Ду-ма-ю! Мы все должны сплотиться, или погибнут миллионы. Как вы думаете? Я полагаю, это имеет смысл…

Смысла-то как раз и не было, хотя Лукас и пыхтел вслух, пытаясь его найти, и его голос становился все более недоуменным и даже подозрительным.

И ничего нельзя сделать. Хамид стукнул кулаком по прозрачной броне и замахал Болтунье изо всех сил. Давай сюда!

Голос Ортеги смолк на полуслове. Хамид повернулся и увидел, что Лукас смотрит на него с подозрением и напряженно:

– Что-то такое здесь делается, что мне не нравится…

Лукас уже начинал догадываться, что его провели, но пока еще его не отпускала инерция ежедневной рутины. Он наклонился над барьером, пытаясь разглядеть, что там видно на стоянке Хамиду.

Первоначальный план рассыпался полностью, но почему-то паники не было, еще не все было потеряно. Улыбнувшись, Хамид подскочил к барьеру и перегнулся, прижав невысокого охранника в угол между барьером и стеной. Рука Фила лихорадочно нашаривала кнопку, опускающую щит. Хамид сильнее прижал его к стене… и выхватил у него из кобуры пистолет. Ткнул стволом ему в живот:

– Спокойно, Фил.

– Сволочь ты!

Но Фил перестал отбиваться. Слышно было, как Болтунья скребется во внешнюю дверь.

– О'кей, открой наружную.

Дверь загудела. Через секунду Болтунья уже прыгала по тамбуру, ластясь к ногам Хамида.

– Хе-хе-хе! Это было классно! Потрясающе классно!

Смешок был Ларри, голос – Ортеги.

– Теперь внутреннюю. – Фил твердо замотал головой. Хамид сильнее вдавил ствол ему в живот. – Быстро!

Фил на миг застыл, потом толкнул коленом ручку, и внутренняя дверь загудела. Хамид распахнул ее ногой и отбросил Лукаса от барьера. Охранник покачнулся, выпрямился, не отрывая глаз от дула. Он был очень бледен. Мертвец тревоги не поднимет – эта мысль явственно читалась на его лице.

Хамид замялся в нерешительности, ошеломленный своим успехом не меньше Лукаса.

– Не бойся, Фил.

Он отвел оружие и дал очередь поверх плеча Лукаса… в процессор безопасности склада. Полыхнуло огнем, полетели осколки – а сирены тревоги заревели повсюду.

Хамид протолкнулся в дверь, Болтунья вплотную за ним. Щит клацнул, опускаясь за ними; вероятнее всего, его заклинит теперь, когда процессор выведен из строя. Никого не было видно, но слышались крики. Хамид побежал вдоль пролета с товарами, предназначенными к отправке Наверх. Агравитационный лифт был в конце здания, под главным потолочным люком. Пока что все никак не по плану, но если лифт на месте, то еще есть возможность…

– Вот он!

Хамид нырнул в сторону, завилял между стендами… и пошел очень спокойно. Он находился в секции импортных товаров, окруженный предметами, привезенными именно этим Караваном. Предметы, которые поднимут Среднюю Америку выше уровня двадцать первого столетия Старой Земли. На десять метров над головой возвышались термоядерные генераторы, работающие при комнатной температуре. С ними – и со средствами их изготовления – Средняя Америка сможет забыть метаноловую экономику и построить ядерные электростанции. Еще два пролета – полуфабрикаты агравитационных устройств. Они были больше похожи на склад тканей, чем на что-то высокотехнологичное. Но лифт склада был построен на такой штуке, и с этими тканями Средняя Америка будет строить аэрокары так же легко, как сейчас строит автомобили.

Хамид знал, что над светильниками в потолке стоят камеры. Даст Бог, они отключились вместе с процессором безопасности. Шаги в следующем пролете. Хамид нырнул в темноту между стеллажами. Тихо, тихо. Но у Болтуньи не было настроения вести себя тихо. Она бегала впереди по пролету, и эхом отдавались до боли громкие имитации пистолетного выстрела. Сейчас ее заметят. Хамид отбежал в другую сторону и выстрелил в воздух.

– Господи, сколько же народу впустил этот идиот Лукас?

Другой голос ответил:

– Это все та же дамская пукалка. – И намного тише: – Сейчас мы этим ребятам покажем, что такое огневая мощь.

Хамид внезапно догадался, что здесь их всего двое. А если будка охраны заклинена, то они могут быть здесь заперты, пока тревога не привлечет наружную охрану.

Он стал пятиться от голосов к задней стене склада.

– Бу!

Болтунья, вспрыгнув на контейнер у него над головой, общалась с кем-то на земле. Разрывные пули впились в электрогенераторы над ней. Эхо раскатилось по складу. Что бы это ни было, по сравнению с его пистолетом оно звучало как пушка. Разумеется, такое оружие было запрещено к применению в помещении, но Хамиду от этого было мало толку. Он бросился вперед через обломки.

– Вниз давай! – крикнул он Болтунье. Перед ним материализовался пучок света и тени и помчался по пролету.

Снова рев пушки, и место, где только что был Хамид, взорвалось. Но происходило и еще что-то. Откуда-то с полки с ядерными генераторами засиял голубой свет, отбрасывая резкие тени на стены. Как будто перед Хамидом кто-то отворил дверь мартеновской печи. Он обернулся. Синева разливалась светом электрической дуги, обещающей ожог, пока не ощутимый. Он быстро отвернулся, под веками танцевали тени и образы полок, оплывающих от жара.

Ливнем сработали разбрызгиватели. Но это был огонь, который вода не гасила – скорее разжигала. Она взорвалась паром, бросив Хамида на колени. Он вскочил, побежал, падая и снова вскакивая. Агравитационный лифт должен быть за следующим рядом полок. Где-то на заднем плане Хамид начинал осознавать, что произошло. Разрывные пули запустили цепную реакцию в генераторах. Считалось, что они безопаснее метаноловых двигателей – но они могли расплавиться. Такого рода авария на атомной станции Средней Америки вызвала бы радиационное заражение целого континента. Туристы же утверждали, что их машины плавятся чисто – выпуская низкоэнергетические протоны и мощный поток частиц, на которые обычная материя почти не реагирует. Хамид подавил истерическое желание захохотать. Астрономы Медленной Зоны в световых годах отсюда отметят поток нейтрино и начнут переделывать свою пошатнувшуюся космологию.

В ливне засверкали молнии, вспышки между полками и через пролет – в агравитационные полуфабрикаты. Похожий на ткань материал корчился и коробился, отдельные штуки взлетали вверх. Ковер-самолет, запущенный джинном.

Хамид оказался между хлопнувших ладоней великана – так силен был акустический удар. Дождь прекратился, сменившись горячим влажным ветром вокруг и поверху. Сквозь туман пара пробился утренний свет – взрывом снесло крышу. Над развалинами изогнулась радуга. Хамид теперь полз. Липкая влага текла по лицу, капая на пол красным. Стеллажи с ядерными генераторами свалились. В пятнадцати метрах впереди расплавленный пластик кипел на ползущем металле.

Теперь уже был виден агравитационный лифт – то, что от него осталось. Он оплыл, как старая свеча в потоке расплавленного металла. Так, вверх пути нет. Хамид заставил себя отвернуться и привалился к штабелю агравитационной ткани. Ее листы поползли и задрожали. Она была мягкой, но преграждала путь жару и частично – шуму. Розоватая голубизна рассветного неба виднелась сквозь последние клочья тумана. Наверху висела лотлримарская баржа, четыре сферических корабля высокого давления, встроенные в причудливые соединения и украшения.

Господи ты боже мой! Почти вся крыша склада просто исчезла. В дальней стене огромная брешь. Ага! Двое охранников. Отвернулись, один опирается на другого. Меньше всего они сейчас думают о преследовании – пробираются через завалы, чтобы выбраться из склада. К несчастью, у них на пути серебристая струйка металла. Один неверный шаг – и нога уйдет в него по щиколотку. Но им повезло, и через пятнадцать секунд они скрылись из виду.

Конечно, он тоже мог бы пойти этим путем… Но не за этим он сюда пришел. Хамид с трудом поднялся на ноги и стал кричать, призывая Болтунью. Шипение и бульканье звучали громко, но не так, как раньше. Если она в сознании, она его услышит. Он стер кровь с губ и захромал вдоль штабелей агравитационной ткани. Только не умирай, Болтунья. Только не умирай.

Движение было всюду. Штабеля агравов оживали. Верхние слои просто взлетали вверх, кувыркаясь, разворачиваясь и сворачиваясь. Нижние слои корчились и дергались. Обычная материя, быть может, и не заметила бы поток неуловимых частиц из расплавленных реакторов, но агравы – это материя не обычная. Зажатые внизу куски светились ореолом, но это не было жгущее глаза свечение ядерных реакторов. Оно было плавным, не взрыв, а скорее пробуждение. Хамида захватило зрелище их парения. Они просто всплывали, серые и желто-коричневые полотна в утреннем свете. Он попятился. Высоко наверху самые первые уже казались точками на синем фоне. Может быть…

Что-то стукнулось ему в ноги, чуть не сбив на пол.

– Ух ты! Громко!

Болтунья нашла его! Хамид упал на колени и обнял ее за шею. Так, выглядит она отлично, куда лучше, чем он боялся себе представить. Он пробежался руками по ее плечам. Кое-где царапины, пятнышки крови. И она была угнетена, от прежнего радостного возбуждения следа не осталось.

– Громко, громко! – твердила она.

– Знаю, Болтунья. Зато худшее позади.

Он снова посмотрел в небо. На взлетающих агравах… и к лотлримарской барже. Даже пытаться – безумие… но снаружи уже завывали сирены.

Он потрепал Болтунью по холке, потом встал и залез на ближайший штабель агравов. Материал – сотни отдельных лоскутов, сложенных как стопка одеял, – поддавался под ногами как пенорезина. После каждого шага нога соскальзывала в сторону. Схватив лоскуты над головой за края, Хамид подтянулся кверху. Он хотел испробовать те, которым ничего не мешало подняться – верхний слой, уже трепещущий на неощутимом ветру. Вытащив карманный нож, Хамид полоснул материю. Она легко распалась, сопротивление было не больше, чем у плотного войлока. Хамид отрезал полоску, сунул ее в карман и снова взялся за верхний слой. Лоскут полоскался в руках – квадрат четыре на четыре, рвущийся в небо. Хамида понемногу тащило назад. Ноги отрывались от штабеля. Этот квадрат поднимался так же быстро, как и не нагруженные!

– Подожди меня! Подожди!

Болтунья отчаянно прыгала вокруг ног. Два метра вверх, три метра. Хамид ахнул и выпустил лоскут, хлопнулся на бетон и застыл, представляя себе, что было бы, если бы он замешкался еще хоть на миг… Так, спокойно. Он вытащил полоску аграва из кармана, посмотрел, как она рвется из пальцев. В красновато-серой ткани был узор, повторяющийся все мельче и мельче. Туристы говорили, что эта штука другого класса, чем ядерные генераторы. Для тех требовалась высокая технология, но их вполне можно было строить в Медленной Зоне. А вот агравы… Теоретически эффект можно было объяснить, но практическое использование требовало рестабилизации на атомных уровнях мгновение за мгновением. Туристы утверждали, что в этой ткани миллиарды процессоров размером с молекулу белка. Это был настоящий импорт – и не просто Извне, а из Транс-гума. До этой минуты Хамид подобные утверждения воспринимал скептически. Полет – вещь весьма прозаическая. Но… эти штуки – это не была простая логика. Скорее это было что-то вроде живых созданий или сложной системы управления. Очень они были похожи на «разумную материю», которая, если верить Ларри, для транслюдской технологии вещь обычная.

Он разрезал полосу на два куска разного размера. Края разрезов были гладкими, не то что у ткани или кожи. Потом Хамид отпустил куски. Они медленно поплыли вверх, как листья на ветру, но через несколько секунд большой ушел вперед, уходя все выше и оставляя меньший позади.

Я смогу спуститься, обрезая ткань!

Вспомнилось, как ковер пошел в сторону, в направлении его хватки.

Сирены приближались. Хамид поглядел на штабель агравов. Забавно, еще неделю назад он боялся лететь самолетом в Уэстленд.

– Хотела поиграть, Болтунья? Вот тебе самая большая игра.

Он снова залез на штабель. Верхний слой начинал подергиваться. Значит, еще секунд тридцать, если он такой же, как остальные. Хамид завернулся в ткань, завязав се у себя под мышками.

– Эй, Болтунья, дуй сюда!

Она пришла, но без обычной радости. То ли утро было тяжелое, то ли она была умнее Хамида. Он схватил Болтунью под задние лапы и притянул к своей груди – как делал папа, когда Болтунья была щенком. Только она сейчас была уже большая, и передние лапы далеко перевалились за плечи Хамида.

Ткань под мышками натянулась. Он уже стоял. Вот ноги поднялись от поверхности штабеля. Он уже смотрел вниз на расплавленные полки, на реки серебристого металла на полу склада. Болтунья изобразила плач маленького ребенка.

Они проплыли сквозь крышу. Утренний холод резанул льдом по мокрой от пота одежде, и Хамид задрожал. Солнце поднималось из-за горизонта, но его свет от холода не спасал. От зданий падали длинные резкие тени. Прямо под ногами лежала вывернутая внутренность склада; отсюда она казалась темной, но молнии все еще там прыгали. Из развалин взлетали красновато-серые лоскуты, все больше и больше. На площадке перед складом стояли пожарные машины и бронированные автомобили, из караулки и обратно бегали вооруженные люди. Взвод выдвигался из-за стены здания. Двое возле броневика стали показывать на Хамида, а остальные остановились посмотреть. Мальчишка и его несобака, болтающиеся под парашютом, падающим не в ту сторону. Хамид достаточно знал федералов, чтобы понимать: они его могут запросто подстрелить, причем разными способами. Один полез внутрь броневика. Если они хоть вполовину так любят стрелять, как те ребята на складе…

Прошло полминуты. Вся сцена внизу теперь помещалась между ботинками. Болтунья больше не плакала, и Хамид решил, что холод ей не страшен. Она вытянула голову и шею через его плечо, и Хамид чувствовал, как она оглядывается по сторонам.

– Ух ты! – тихо сказала она. – Ух ты!

Баю-бай, детка.

Они покачивались под агравом туда-сюда, туда-сюда. И размахи становились все шире! Потом все завертелось до кружения в голове, и земля с небом поменялись местами. Хамид оказался закопан в ткань аграва головой вперед и стал барахтаться, чтобы ее вытащить. Теперь они не были под агравом, они лежали на нем. Это идиотизм. Как он может быть устойчив, когда они наверху? Он же через секунду их вывалит снова вниз. Хамид покрепче вцепился в Болтунью, но… качания прекратились. Как будто положение с висящим вниз грузом было неустойчивым. Еще одно доказательство, что аграв – разумная материя. Его процессоры используют свое естество для получения результатов, кажущихся противоестественными.

Эта чертова штука действительно была ковром-самолетом! Конечно, со всеми этими узлами четырехметровый квадрат был перекручен и скомкан. Скорее он был похож на Болтуньину кучу одеял, чем на ковер из сказки.

Района складов под ковром уже не было видно. Вокруг и над головой летели агравы – и поблизости, и далекими точками в небе. На западе возвышались башни Маркетта – Хамид с Болтуньей были наравне с их верхушками – коричневые и желтовато-белые стены, широкие зеркала окон, отражающие утренний ландшафт. На юге тоненькой сеткой улиц лежал Энн-Арбор, почти скрытый щеточкой безлистных деревьев. Ясно различимо было административное здание, внутренние дорожки, красная точка Морал-Холла. Он часто это видел, возвращаясь на вертолете с фермы, но сейчас… сейчас вокруг не было ничего. Только он и Болтунья – а вокруг бесконечный воздух. У Хамида перехватило дыхание, и он постарался какое-то время не смотреть вниз.

Подъем продолжался. Ветер дул прямо сверху и становился сильнее. Хамид задрожал, зубы непроизвольно застучали. Насколько они поднялись? Три тысячи метров? Четыре? Тело начинало неметь, и при движениях обледеневшая куртка потрескивала. Кружилась голова, начинало тошнить – на Северной Америке выше пяти тысяч метров без кислорода подниматься нельзя. Он думал, что сможет прекратить подъем. Если он ошибся, они вылетят в космос в компании остальных агравов.

Но надо не только замедлить подъем или начать спуск. Хамид посмотрел на лотлримарскую баржу. Она была гораздо ближе – и на двести метров к востоку. Если он не сможет заставить эту штуку двигаться в сторону, понадобится активная помощь моллюска.

Об этом он уже думал – секунд этак пять – еще на земле, на складе. Если этот аграв – просто летательный аппарат легче воздуха, то надежды нет. Без винтов или сопел воздушный шар плывет туда, куда прикажет ветер, и единственный способ управления – найти высоту, где ветер дует в нужную сторону. Но ведь, когда он схватил первый ковер, тот скользнул в ту сторону, с которой его держали…

Хамид подполз к краю. Аграв поддавался под коленями, но качался не сильнее весельной лодки. Рядом с ним Болтунья выглядывала за край, поводя головой из стороны в сторону, и только повторяла «Ух ты!». Действительно ли она понимала то, что видит?

Ветер чуть сменился. Он теперь дул слегка со стороны, не прямо сверху. Да, действительно можно править! Хамид, все так же стуча зубами, улыбнулся.

Ковер поднимался все быстрее. Дующий вниз ветер бил арктическим холодом. Наверное, километров пятнадцать в час. Лотлримарская баржа была над головой, чуть в стороне…

Боже ты мой, они же поднялись выше баржи! Хамид вытащил нож и отчаянно вцепился в лезвие онемевшими пальцами. Оно резко раскрылось – и чуть не вывалилось из трясущейся руки. Он стал отрезать от края ковра кусочки. Ветер сверху не стихал. Отрезать побольше! Он резко полоснул ткань. Одна большая полоса, две. Ветер ослаб… прекратился. Хамид заглянул за край ковра, подавил головокружение. Точно. Прямо над баржей, и спускается вниз.

Ближайшая из четырех сфер высокого давления была так близко, что заслоняла остальные. Виден был обитаемый сектор для людей, конференц-зал. Ковер опускался на плоский участок рядом со сферой. Невозможно было бы прицелиться лучше. Хамид подумал, что моллюск подвинул баржу точно под гостя.

Полыхнуло жаром, и в ковер ударил невидимый кулак. Хамид и Болтунья закувыркались – то под агравом, то на нем. Мелькнула баржа, из сферы вырвалась желто-белая струя – аммиак с водородом под давлением в тысячу атмосфер. Пробоина в герметичной сфере. Копье спрессованного до чудовищного давления газа было окружено бледным пламенем – водород горел в кислороде планеты.

Баржа выпала из поля зрения, оставив грохот и горящий туман. Хамид цеплялся и за Болтунью, и за ковер, который ему удалось обернуть вокруг ее и себя. Кувыркание прекратилось; они повисли вниз головой, туго запеленатые. Хамид выглянул.

«Наверху» лежали коричнево-серые поля поздней осени. Маркетт остался слева. Хамид перегнулся, посмотрел в небо. Вот оно! Баржа в нескольких километрах. Верхний корабль изрыгал огонь и туман, но нижние, кажется, не пострадали. Между сферами замелькали темно-фиолетовые вспышки, и через секунду по небу загрохотал гром. Моллюск давал сдачи!

Хамид вывернул ком ткани, пытаясь заглянуть выше в небо. К северу длинный светящийся синий след, копьем протянувшийся на юг… разделяется на пять отдельных извилистых путей, остывающих от оранжевого до красного. Красиво… но будто на небе нарисовали острую когтистую лапу. Кончики когтей истончались и исчезали, но то, что их рисовало, все еще рвалось вперед. Огонь атакующих оплавил надстройки на северной стороне баржи, и они съежились, как пластиковый мусор в огне. Нижний корабль высокого давления еще имел нормальный вид, но если гостевую палубу припалило так же, то Ларри уже покойник.

Ковер качнули раскаты грома. Полетели мимо предметы, слишком мелкие и слишком быстро несущиеся, чтобы разглядеть. Орудия баржи еще вспыхивали фиолетовым, но само судно поднималось – куда быстрее, чем приходилось видеть Хамиду.

Еще миг – и ковер снова перевернулся, головой вверх. Утро преобразилось. Повсюду, вокруг и наверху, одеялом легли странные облака, горящие, светящиеся, изрезанные сеткой прожилок оксида азота. Вонь аммиака жгла глаза и рот. Болтунья издавала звуки ртом – настоящий кашель и хрип.

Туристов не было. Лотлримарская баржа виднелась точкой высоко в небе. Все прочие агравы уже пролетели, и Хамид с Болтуньей остались в горящих облаках одни. Ненадолго, наверное. Хамид стал отпиливать ткань аграва – отрезать кусок, пробовать восходящий ветер, отрезать еще один. Ковер спустился сквозь облачную гряду в легкую морось, странный дождь, обжигавший кожу. Хамид увел ковер в сторону, на солнце, и здесь снова стало можно дышать. Все выглядело почти обычно, только облака отбрасывали на поля большую кровавую тень.

Где лучше сесть? Хамид выглянул за край ковра – и увидел ожидающего врага. Это был цилиндр с коническим носом, с парой плавников ближе к хвосту. Он плыл в тени ковра, и Хамид понял, что враг близко. Цилиндр был не больше десяти метров в длину, не больше двух метров в поперечнике в самом широком месте. Он молча висел, сопровождая медленный спуск ковра. Поглядев вверх, Хамид увидел и другие – четыре темных силуэта. Они ходили кругами, будто акулы вокруг возможного завтрака. Один проплыл прямо над головой, медленно и близко, так что хоть ладонью погладить. Ни портов, ни щелей в темной отделке. Но плавники – они светились изнутри красным, и от них полыхало жаром.

Безмолвный парад продолжался около минуты, каждый из убийц получил возможность рассмотреть добычу. Болтунья вертела головой, сопровождая корабли. Глаза у нее расширились, и она снова стала издавать пугающий свист, как прошедшей ночью. Воздух был недвижен, если не считать легкого ветерка навстречу спускающемуся ковру. Или не ветерка? Этот звук нарастал, шипение вроде того, что издавал Тайнз при разговоре по телефону. Только сейчас оно шло от акульих кораблей, и в нем были обертоны на грани восприятия, такие, которых никогда в обычном телефоне не услышишь.

– Болтунья!

Хамид потянулся ее погладить. Она полоснула его зубами по руке, глубоко. Он ахнул от боли, откатился от нее прочь. Болтунья раздула шерсть – такого он никогда не видел. Она стала вдвое больше обычного – огромный хищник, и в глазах сверкает смерть. Длинная шея дергалась, глаза старались видеть всех акул сразу. Передние и задние когти прорезали в ковре длинные борозды. Она вскочила на самую толстую складку ковра, завизжала на корабли-торпеды… и свалилась в обморок.

Хамид не мог пошевелиться. Прокушенная рука; этот вопль: бритвой через ладонь, воткнутые в уши ледяные ножи. Потом он с трудом поднялся на колени и пополз к Болтунье.

– Болтунья?

Ни ответа, ни движения. Он тронул ее за бок. Обмякла, как свежий труп.

За свои двадцать лет Хамид Томпсон не имел близких друзей, но никогда не был одинок. До сих пор. Он отвернулся от тела Болтуньи к ходящим кругами силуэтам.

Один на четырех тысячах метрах. И у него не было особого выбора, когда одна из рыб-торпед подошла к нему, и в брюхе у нее открылось что-то широкое и темное. Темнота сомкнулась вокруг Хамида, поглотив все.

Он никогда не бывал в космосе. При других обстоятельствах Хамид упивался бы представившейся возможностью. Средняя Америка с низкой орбиты казалась дивным сном, но сейчас сквозь пол своей клетки он видел только голубоватую точку, почти исчезающую в яростном сиянии солнца. Он оттолкнулся от прозрачной мягкости и перекатился на спину. Это было труднее, чем отжаться одной рукой. Наверное, корабль-матка идет при четырех или пяти g… и уже несколько часов так.

Когда Хамида вытащили из корабля-торпеды, он был почти без сознания. Какое ускорение развивала эта акула, он понятия не имел, но точно больше, чем он мог выдержать. Хамид помнил, как мелькнула Средняя Америка, синяя, безмятежная. А потом… потом они забрали Болтунью – или ее тело. Кто они? Среди них был человек, эта самая Равна. Она что-то сделала с его рукой, и кровь больше не вдет. Да… и еще вокруг ходила Болтунья. Нет, другой узор на шерсти. Значит, это был Тайнз. Был еще шипящий голос, он с Равной о чем-то спорил.

Хамид уставился на стены и потолок, озаренные солнцем. Его собственная тень была распята на потолке – в первые полусознательные часы он даже думал, что это другой пленник. Стены были серые и без швов, но с царапинами и подтеками, будто здесь использовали какую-то тяжелую аппаратуру. На потолке, кажется, была дверь, но Хамид не помнил точно. Сейчас от нее и следа не было. Комната была абсолютно кубической, без выступов и впадин, сквозь пол были видны звезды – явно не обычная корабельная гауптвахта. Ничего, похожего на туалет, не было – да и не очень это помогло бы при пяти g. В спертом воздухе стояла стойкая вонь собственного тела Хамида… Наверное, это воздушный шлюз. Прозрачная стена – это скорее всего поле какого-нибудь генератора. Щелчок выключателя – и Хамида навеки выбросит в космос.

Болтунья погибла, отец погиб, Ларри и моллюск тоже, наверное, погибли… Приподняв на несколько сантиметров здоровую руку, Хамид сжал ее в кулак. Лежа здесь, он впервые подумал о том, чтобы кого-то убить. И думал уже долго. Эта мысль помогала сдерживать страх.

– Мистер Томпсон! – прозвучал голос Равны. Хамид подавил невольное желание дернуться: после нескольких часов гнева послышался голос врага. – Мистер Томпсон, через пятнадцать секунд мы перейдем в режим свободного падения. Не волнуйтесь.

С чего вдруг такая стюардессная вежливость?

Сила, прижимавшая его все эти часы к полу, от которой даже дыхание становилось трудной работой, медленно ослабела. Из-за стен и потолка донеслись тихие хлопающие звуки. На жуткий миг показалось, что пол исчез и Хамид вываливается наружу. Он дернулся, рука стукнула в барьер, и Хамид медленно поплыл по комнате, к той стене, которая была потолком. Открылась дверь, и он пролетел сквозь нее в холл, с виду вполне обычный, если не считать причудливого узора канавок и борозд, покрывавших стены.

– Уборная в тридцати метрах внизу, – произнес голос Равны. – Там находится чистая одежда, которая должна вам подойти. Когда вы будете готовы… тогда мы и поговорим.

Это точно.

Хамид расправил плечи и потянулся на руках по коридору.

Она не была похожа на убийцу. На ее лице читалась злость – или напряжение? – человека, который давно бодрствует, ведет тяжелую битву и не рассчитывает на победу.

Хамид медленно вплыл в… – конференц-зал? капитанский мостик? – пытаясь охватить взглядом все сразу. Комната была большая, с низким потолком. В невесомости было очень просто по ней передвигаться, медленно отлетая от пола к потолку и обратно. Стена шла вокруг и почти всюду была прозрачной. За ней были тьма и звезды.

Равна стояла в луче падающего света, а теперь шагнула назад, в полумрак. Каким-то образом она зацепилась ногой за пол и держалась. Хамиду она показала рукой на другой конец стола, и они повисли в невесомости, полупригнувшись, на расстоянии не больше двух метров. И все равно она казалась выше, чем при том телефонном разговоре. Она весит примерно столько же, сколько и он. Все остальное было так, как он помнил, хотя сейчас у нее был очень усталый вид. Она оглядела его одним взглядом и отвела глаза.

– Здравствуйте, мистер Томпсон. Этот пол фиксирует ногу, если ею слегка хлопнуть.

Хамид пренебрег советом. Он взялся за край стола и уперся ногами в пол. Нужна будет опора, если придется действовать быстро.

– Где моя Болтунья?

Голос прозвучал хрипло, в нем было больше отчаяния, чем требования.

– Ваше животное мертво.

Перед последним словом была едва заметная пауза. Врала она ничуть не лучше, чем раньше. Хамид подавил гнев: если Болтунья жива, то есть и другие возможности, помимо мести.

– Вот как. – Его лицо осталось невозмутимым.

– Тем не менее мы намереваемся вернуть вас домой в целости и сохранности. – Она показала рукой на звездные поля вокруг. – Это ускорение в шесть g было необходимо, чтобы избежать ненужного боя с лотлримарцем. Мы еще немного уйдем в космос, может быть, даже на таранном двигателе. Но потом мистер Тайнз доставит вас на Среднюю Америку на боевой лодке и высадит где-нибудь, не привлекая внимания… скажем, на западном континенте, подальше от больших дорог.

Она говорила отстраненным тоном. Хамид заметил, что она ни разу не взглянула ему прямо в глаза. Сейчас она смотрела куда-то ему в щеку. Он вспомнил, как она в телефонном разговоре старалась не замечать его видеоизображения. Сейчас, вблизи, она была так же привлекательна, как и тогда, – нет, больше. Интересно, какая у нее улыбка.

И как-то неприятно было, что его настолько привлекает эта женщина, хладнокровный убийца.

Если бы только…

– Если бы только я знал зачем. Зачем вы убили Болтунью? Зачем убили моего отца?

Равна прищурилась.

– Этого скользкого обманщика? Слишком он хитер, чтобы его убили. Он смылся сразу после нашего визита на ферму. Не думаю, что в этой операции убили хоть кого-нибудь. Лотлримарец, как мне известно, по-прежнему функционирует. – Она вздохнула. – Нам всем очень повезло. Вы понятия не имеете, что в это время творилось с Тайнзом. Он вам звонил ночью?

Хамид вяло кивнул.

– Так это он еще был сахарный. Он попытался убить меня, когда я взяла на себя управление кораблем. Еще один такой день – и он бы погиб, и скорее всего ваша планета тоже.

Хамид вспомнил теорию моллюска насчет потребностей этих «стальных когтей». И теперь Болтунья досталась этой твари…

– А теперь Тайнз удовлетворен?

Равна рассеянно кивнула, не заметив дрожи в его голосе.

– Сейчас он безобиден и сильно сбит с толку, бедняга. Ассимиляция – вещь трудная. Пройдет еще не одна неделя… но он стабилизируется, может, даже станет лучше, чем был когда-либо.

Что бы это ни значило…

Она оттолкнулась от стола и остановилась, упершись рукой в низкий потолок.

– Не волнуйтесь, он вполне сможет отвезти вас домой достаточно скоро. Теперь я покажу вам вашу каю…

– Рав, не торопи его. Чего это ему хотеть вернуться на Среднюю Америку?

Это сказал приятный тенор, вполне человеческий, хотя немного нечеткий.

Равна оттолкнулась от потолка.

– Мы же договорились, что ты в это лезть не будешь! Конечно, мальчик вернется на Среднюю Америку. Там его дом, там ему и место.

– Вот как? – Невидимый голос рассмеялся. Весело, радостно – как пьяный. – А ты знаешь, Хамид, что дома тебе придется очень хреново?

– А?

– Ага. Ты угробил все ядерные реакторы, привезенные Караваном. Конечно, малость тебе помогла федеральная полиция, но на это всем наплевать. Хуже того, ты загубил почти все агравы. Ур-ра, вперед и вверх! И заменить их можно, только слетав Вовне…

– Заткнись! – Гнев Равны перекрыл благодушную болтовню. – Эти агравы – дешевый фокус. Такие тонкие вещи долго в Медленной Зоне работать не могут. Пять лет – и они все выдохнутся.

– А как же. И я это знаю, и ты знаешь. Но и Средняя Америка, и Туристы считают, что ты спалил Караван, Хамид. Дураком надо быть, чтобы вернуться.

Равна что-то крикнула на языке, которого Хамид никогда не слышал.

– Рав, давай по-английски. Пусть мальчик понимает, что происходит.

– Он вернется! – Голос Равны звучал яростно и почти отчаянно. – Мы же договорились!

– Знаю, Рав. – В голосе чуть поубавилось ликующей радости. Он звучал почти сочувственно. – И мне очень жаль, Рав, но тогда я был другой, а теперь я лучше понимаю. Вот что: я сейчас спущусь.

Она закрыла глаза. Трудно в невесомости обмякнуть или тяжело рухнуть, но Равна была к этому близка. Руки и плечи у нее обвисли, тело медленно всплыло с пола.

– О Господи, – тихо выдохнула она.

Снаружи, в коридоре, кто-то засвистел мотивчик, популярный в Маркетте где-то полгода назад. По стенам поплыла тень, а за ней… Болтунья? Хамид бросился от стола, отчаянно замахал руками, нащупывая опору. Остановился, всмотрелся.

Нет, не Болтунья. Существо той же расы, несомненно, но совсем другой рисунок белого и черного. Большое черное пятно у одного глаза и белое у другого. Довольно смешное зрелище, если не знать, кто перед тобой. Мистер Тайнз.

Человек и чужак смотрели друг на друга долгую минуту. Чужак был чуть поменьше Болтуньи, на шее у него был клетчатый оранжевый шарф. Лапы казались ничуть не более гибкими, чем у Болтуньи… но в том, что в глазах светился разум, сомневаться не приходилось. Существо всплыло к потолку и зацепилось лапой с когтями. Воздух наполнился неясными звуками, писком и щебетом почти неслышным. А если как следует прислушаться, кажется, и шипением тоже.

Существо посмотрело на него и засмеялось – тем приятным тенором, что только что был слышен.

– Ты меня не торопи! Я еще не весь здесь. Хамид поглядел на дверь. Там стояли еще два таких, один в воротнике с драгоценными камнями – вожак? Они проплыли по воздуху и прицепились рядом с первым. Из коридора плыли еще тени.

– Сколько? – спросил Хамид.

– Сейчас меня шесть. – Кажется, ответил другой Тайнз, но голос был тот же.

В дверь вплыла последняя тройка. Один был без шарфа, без украшений – и очень знакомый.

– Болтунья! – Хамид оттолкнулся от стола и завертелся, промахнувшись мимо двери на несколько метров. Болтунья – это была, несомненно, она – умело извернулась и выплыла из зала.

– Не подходи!

Голос Тайнза на миг изменился, обрел ту же резкость, что прошлой ночью. Хамид остановился у стены рядом с дверью и выглянул в коридор.

Болтунья была там и сидела на закрытой двери в дальнем конце. Невесомость сыграла шутку, и Хамиду показалось, что он смотрит в глубокий колодец, а Болтунья поймана на самом дне его.

– Болтунья? – позвал он очень тихо, помня, что окружен Тайнзами.

Она подняла глаза:

– Я больше не могу играть в старые игры, Хамид, – сказала она самым своим нежным женским голосом.

Он глядел, не сразу поняв. За много лет Болтунья много такого говорила, что – случайно или в воображении слушателя – имело смысл. Сейчас он знал, что смысл действительно есть… и догадался, почему Равна сказала, что Болтунья умерла.

Он попятился от края ямы. Поглядел на других Тайнзов, вспомнил, как легко говорил любой из них.

– Ты вроде улья тараканов?

. – Немного похоже, – произнес тем же тенором неизвестно кто из них.

– Только с телепатией, – сказал Хамид. Ответила тем же тенором та, кто была его другом.

– Да, среди себя. Но это не шестое чувство. Ты же знал это всю жизнь. Я очень люблю поговорить. Болтунья. – Шипение и писк: только самый краешек того, что они передавали друг другу в диапазоне до двухсот килогерц. – Извини, что я отшатнулась. Мы еще не распутались друг с другом. Я не знаю точно, кто я.

Болтунья оттолкнулась и снова заплыла в помещение мостика. Ухватившись за потолок, она поравнялась с Хамидом, вытянула к нему голову – осторожно, как к незнакомому. «И у меня такое же чувство», – подумал Хамид, но протянул руку погладить ее по шерсти. Она отдернулась, поплыла по комнате и скрылась среди других тайнзов.

Хамид смотрел на них, они на него. Внезапно мелькнул образ: стая длинношеих крыс глазками-бусинками рассматривает добычу.

– Так кто же настоящий мистер Тайнз? Чудовище, которое готово было взорвать планету, или этот миляга, с которым я сейчас говорю?

Ответила Равна безразличным, усталым голосом:

– Вы не поняли? Стая была неуравновешенна. Она умирала.

– В моей стае было пять, Хамид. Число неплохое: многие из знаменитых стай были невелики. Но я сократился от семи – двоих из меня убили. Те, что остались, не подходили друг другу, и самка была только одна. – Тайнз помолчал. – Я знаю, что люди могут годами жить без контакта с противоположным полом, испытывая лишь легкий дискомфорт…

«Ты мне будешь рассказывать!»

– … но у тайнзов по-другому. Если соотношение полов в стае сильно смещается, особенно при несбалансированности умений, разум начинает распадаться… и при этом случаются очень неприятные вещи.

Хамид заметил, что, пока стая говорила, двое Тайнзов по обе стороны от того, что был в шарфе, тыкались в узлы ткани. Движения были очень координированы, морды завязывали и развязывали узлы. Тайнзу не нужны руки. Или, другими словами, у него их было шесть. Это было так, как если человек нервно вертит галстук.

– Равна солгала, сказав, что Болтунья мертва. Я ее понимаю: она хотела удалить тебя с нашего корабля без лишних вопросов и хлопот. Но Болтунья не мертва. Она спасена, спасена от судьбы животного на весь остаток своей жизни. А ее спасение спасло стаю. Я так… так счастлив. Даже когда меня было семь, не было так хорошо. Я понял многое, что было для меня всю жизнь загадкой. Твоя Болтунья куда лучше работает с языками, чем все остальные мои личности. И так говорить без нее я бы никогда не смог.

Равна подплыла к стае, поставила ноги на пол под ними. Потерлась головой об одного из них, глаза на уровне глаз другого.

– Представьте себе Болтунью как речевое полушарие человеческого мозга, – сказала она Хамиду.

– Не совсем так, – возразил Тайнз. – Полушарие человеческого мозга почти может существовать автономно. Болтунья сама по себе никогда не стала бы личностью.

Хамид вспомнил: самым горячим желанием Болтуньи всегда было – стать личностью. Слушая это создание, он слышал эхо Болтуньи. И легко было понять все, что они говорят… Но если взглянуть чуть по-другому, то увидишь рабство и насилие – теория моллюска.

Хамид отвернулся от глядящих на него глаз к звездным полям. Чему из этого надо поверить? И чему надо сделать вид, что поверил?

– Один турист пытался продать нам прибор, «радио СБС». Вам известно, что мы с его помощью стали собирать сведения о Тайнзах? Известно, что мы нашли?

И он рассказал им об ужасах, которые Ларри собрал с краев галактики.

Равна переглянулась с Тайнзом, ближайшим к ее голове. Минуту был слышен только щебет да шипение, потом Тайнз заговорил.

– Вспомни самых страшных негодяев из истории Земли. Какие бы они ни были, какие бы ни совершали зверства, могу тебя заверить, что где-то происходило гораздо худшее. А теперь представь себе режим столь подавляющий и страшный, что не выжил ни один правдивый историк. Какие рассказы услышишь ты о расах, истребленных этим режимом?

– Ага. Так что…

– Тайнзы – не чудовища. В среднем мы не более кровожадны, чем вы, люди. Но мы происходим от стай волкоподобных созданий. Мы – воины. С хорошим оружием и в должном числе мы способны победить почти все, что есть в Медленной Зоне. – Хамид вспомнил акулью стаю боевых лодок. По одному зверю в каждой и радио… и ни одна команда пилотов не сравнится с ними по координации. – Когда-то мы были великой силой в нашей области Медленной Зоны. У нас были враги, даже когда не было войны. Мог бы ты доверять существам, которые живут неопределенно долго, но личность которых меняется от дружелюбной к безразличной и даже враждебной, когда умирают и заменяются их компоненты?

– А сейчас ты такой благостный, потому что получил Болтунью?

– Да! Хотя тебе… я бы тебе понравился, когда меня было семеро. Но Болтунья открывает потрясающие перспективы; с нею снова весело быть живым.

Хамид поглядел на Равну, на окружившую ее стаю. Значит, эти самые Тайнзы были великими воинами. В это он верил. Значит, теперь они почти истреблены и стали еще более смертоносными. В это он тоже мог поверить. А помимо этого… дурак он будет, если поверит чему бы то ни было. Он мог себе представить Тайнза в качестве друга, хотел бы, чтобы Равна была его другом. Но весь этот разговор, все аргументы – это может быть чистейшая манипуляция. В одном только он был уверен: вернись он на Среднюю Америку, правды ему никогда не узнать. Он может прожить остаток жизни в тепле и уюте, но Болтуньи у него уже никогда не будет, и никогда он не узнает, что же с ней на самом деле сталось.

Он криво улыбнулся Равне:

– Тогда начнем сначала. Я хочу лететь с вами Вовне.

– И речи быть не может. Я вам сразу сказала.

Хамид подплыл поближе и остановился в метре от нее.

– Почему вы на меня не смотрите? – спросил он ласково. – За что вы меня так ненавидите?

И полную секунду она глядела ему прямо в глаза.

– Ничего я вас не ненавижу! – У нее задергалось лицо, будто она готова расплакаться. – Просто вы такое чертовское разочарование…

Она резко толкнулась назад, расталкивая Тайнзов.

Хамид медленно поплыл за ней к столу для совещаний. Там она «встала», разговаривая сама с собой на неизвестном Хамиду языке.

– Она перебирает своих предков, – прошептал один из Тайнзов, оказавшийся рядом с Хамидом. – Ее народ это хорошо умеет.

Хамид зацепился ногой напротив нее и поглядел ей в лицо. Молодая, на вид не старше двадцати лет. Но Внешники умеют управлять процессом старения. Кроме того, Равна последние десять лет была в релятивистском полете.

– Вы наняли моего… наняли Хусейна Томпсона, чтобы он меня усыновил?

Она кивнула.

– Зачем?

Она поглядела на него, на этот раз не отворачиваясь. Потом вздохнула:

– Ладно, попытаюсь. Но есть многие вещи, которых вы, жители Медленной Зоны, просто не поймете. Средняя Америка близка к Вовне, но вы лишь выглядываете в щелочку. И еще меньше вы понимаете в том, что лежит за Вовне, в пределах трансчеловеческого космоса. – Она заговорила похоже на Лентяя Ларри.

– Я согласен начать с версии для пятилетних.

– Ладно. – Еле заметная улыбка мелькнула на ее лице. Интересно, как снова заставить ее улыбнуться. – Когда-то, давным-давно… – еще одна улыбка, на этот раз чуть шире! – жил-был один очень мудрый и хороший человек, настолько мудрый и хороший, насколько может быть человек или эквивалентный человеку разум: математический гений, великий полководец и еще более великий миротворец. Он прожил пятьсот субъективных лет и половину этого срока сражался с очень большим злом.

– Маленький кусочек этого зла сжевал мою расу как нечего делать, – вставил Тайнз.

Равна кивнула.

– И нашего героя это зло тоже в конце концов сжевало. Он был мертв почти столетие объективного времени. И враг очень следил, чтобы он не ожил. Мы с Тайнзом, быть может, последние, кто пытается его вернуть… Что вы знаете о клонировании, мистер Томпсон?

Хамид не сразу нашел ответ. Было ясно, к чему все идет.

– Туристы утверждают, что могут построить жизнеспособную зиготу практически из любой клетки тела. Они говорят, что это легко, но получается при этом не более чем идентичный близнец оригинала.

– Это примерно так. На самом деле клон часто бывает куда меньше, чем идентичным близнецом. Очень многие свойства взрослого определяет внутриутробная среда. Возьмем математические способности. Здесь есть генетический компонент – но частично математическая гениальность определяется гипердозой тестостерона, которая достается эмбриону. Чуть меньше – и получается тупица.

Мы с Тайнзом давно уже в полете. Пятьдесят лет тому назад мы достигли Лотлримара – заднего двора вселенной, если вообще у нее такой может быть. У нас с собой была клонируемая клетка этого великого человека. С тем медицинским оборудованием, что у нас было, мы сделали все, что могли. Новорожденный был с виду вполне здоров…

Шелест, шипение.

– Но почему вы не стали воспитывать этого… ребенка сами? Зачем было нанимать человека, чтобы увез его в Медленную Зону?

Равна прикусила губу и отвернулась. Ответил Тайнз:

– По двум причинам. Воспитать тебя в Медленной Зоне было лучшим способом тебя спрятать. Вторая причина более тонкая. У нас нет записей о твоих первых воспоминаниях, мы не можем сделать совершенную копию. Но если создать тебе среду воспитания, повторяющую среду оригинала… может быть, мы получим индивида с теми же взглядами…

– Вроде как вернуть оригинал обратно в глубокой амнезии.

Тайнз тихо засмеялся:

– Верно. И поначалу все шло хорошо. Нам очень повезло найти в Лотлримаре Хусейна Томпсона. Он казался талантливым человеком, желающим отработать свои деньги. Новорожденного в приостановленной фазе анимации он привез домой на Среднюю Америку и женился на столь же талантливой женщине, чтобы она стала твоей матерью.

Все было организовано, воспитание оригинала было повторено лучше, чем мы надеялись. Я даже отдал одну из своих личностей, новорожденную, чтобы она осталась с тобой.

– Кажется, остальное я знаю, – перебил Хамид. – Первые восемь лет все шло отлично… – первые счастливые годы семьи, – пока не стало ясно, что я – не математический гений. Нанятый вами воспитатель не знал, что делать, и ваш план рассыпался.

– Этого можно было избежать! – Равна хлопнула по столу ладонью, и от этого движения тело ее поднялось вверх, чуть не сорвавшись с заякоренной ноги. – Математические способности – важная часть, но шанс все равно оставался, если бы Томпсон нас не надул. – Она полыхнула взглядом на Хамида, потом на стаю. – Родители оригинала умерли, когда ему было десять лет. Хусейн со своей женщиной должны были исчезнуть в это время в поддельной авиакатастрофе. Вот что было договорено! А он вместо этого… – Равна запнулась. – Мы с ним говорили. Он не хотел встречаться лично. Приводил кучу оправданий, сволочь хитрая. «Не вижу ничего хорошего в том, чтобы еще травмировать мальчика, – заявил он. – Он не супермен, просто хороший мальчик. Я хочу, чтобы он был счастлив!» Равна задохнулась от возмущения. – Счастлив! Знал бы он, что нам пришлось вынести, что поставлено на карту…

Хамид чувствовал, как немеют щеки, будто на морозе. Интересно, как оно будет, если стошнит в невесомости?

– А… а моя мать? – спросил он очень тихо.

Равна резко тряхнула головой.

– Она пыталась Томпсона убедить. Когда это не вышло, она вас бросила. Но это было слишком поздно, а к тому же это была совсем не та травма, которую пережил оригинал. Но она свою часть сделки выполнила, мы заплатили ей почти все, что обещали… На Средней Америке мы ожидали найти человека замечательного, снова ожившего. А вместо этого нашли…

– Кусок дерьма?

Хамиду не удалось вложить в этот вопрос ни капли злости.

Она судорожно вздохнула.

– Нет, я на самом деле так не думаю. Хусейн Томпсон воспитал хорошего человека, и это больше, чем многие могут о себе сказать. Но если бы вы были тем, кем мы надеялись, вас бы теперь знали по всей Средней Америке – величайшего изобретателя, величайшего деятеля со времен основания колонии. И это было бы только начало.

Казалось, она смотрит сквозь него… и вспоминает?

Тайнз неуверенно кашлянул:

– Совсем не кусок дерьма. И даже не просто «хороший мальчик». Часть меня все эти годы была с Хамидом, и воспоминания Болтуньи настолько ясны, насколько они могут быть у фрагмента. Хамид для меня не просто несбывшаяся мечта, Рав. Он не такой, но мне с ним нравится почти как… как с тем, другим. А когда наступил решительный момент – я видел, как он дрался. Учитывая его воспитание, даже оригинал не мог бы действовать лучше. Взлететь на полуфабрикате аграва – это такой дерзкий поступок, что…

– Ладно, Тайнз, мальчик предприимчивый и быстрый. Но между самоубийственной глупостью и рассчитанным риском есть разница. На такой поздней стадии жизни он уже никем не станет, кроме как «хорошим человеком».

Слова ее сочились сарказмом.

– Мы могли сработать еще хуже, Рав.

– Мы должны сработать куда лучше, и ты это знаешь! Сам смотри: два субъективных года, чтобы выбраться из Зоны, и наше оборудование анабиоза сдохло. Я не согласна видеть эту морду два года подряд каждый день. Он возвращается на Среднюю Америку.

Она оттолкнулась от пола и поплыла к Тайнзам, висевшим возле Хамида.

– Я так не думаю, – возразил Тайнз. – Если он не хочет, я его обратно не повезу.

Гнев и – как ни странно – испуг заиграли на лице Равны.

– Ты на той неделе говорил по-другому.

– Хе-хе-хе! – Трескучий смешок Лентяя Ларри. – А я переменился. Ты не заметила?

Она ухватилась за потолок и посмотрела на Хамида, рассчитывая что-то.

– Мальчик, ты, кажется, не понял. Мы спешим, мы не будем останавливаться в таких местах, как Лотлримар. Есть только один способ, который еще может вернуть оригинал к жизни – может быть, даже вместе с его памятью. И если ты полетишь с нами, окажешься в Трансгуме. Все шансы за то, что никто из нас не выж… – Она остановилась, и по ее лицу разлилась улыбка – очень недружелюбная. – Ты подумал, на что нам может пригодиться твое тело? Ты ничего не знаешь о нашем плане. Может быть, мы найдем способ использовать тебя как… как пустой картридж для данных.

Хамид не отвел глаз, надеясь, что на его лице нельзя прочесть сомнений.

– Быть может. Но ведь у меня будет два года, чтобы подготовиться?

Они смотрели друг на друга долгую минуту – самый долгий взгляд глаза в глаза за все время.

– Что ж, – сказала она, – так тому и быть. – И подплыла чуть ближе. – Только один совет. Мы два года будем здесь заперты. Корабль большой, и не попадайся мне на глаза.

Она отодвинулась назад и стала перебирать руками по потолку, быстрее и быстрее, метнулась в коридор и скрылась с глаз.

Хамид Томпсон получил свой билет Вовне. Бывают билеты подешевле и подороже. Сколько придется заплатить ему?

* * *

Через восемь часов корабль шел на таранном двигателе, удаляясь в космос. Хамид одиноко сидел на мостике. «Окна» одной стены показывали вид за кормой. Солнце Средней Америки освещало зал.

Впереди зачерпывалась межпланетная материя, питающая двигатель. Ускорение было едва заметным, не больше одной пятидесятой g. Таранные двигатели использовались для долгой тяги. Ускорение будет держаться бесконечно, поднимаясь до половины нормального и разгоняя корабль почти до световой скорости.

Средняя Америка казалась синей блесткой в сопровождении двух ярких точек – белой и желтой. Еще часы пройдут, пока она со своими лунами исчезнет из виду – и много дней, пока они станут не видны даже в телескоп.

Хамид сидел здесь уже час – или два? – после того, как Тайнз показал ему его каюту.

В голове было как на брошенном поле битвы. Чудовище стало ему добрым приятелем. Человек, которого он ненавидел, оказался отцом, которого ему не хватало… а мать – безжалостной интриганкой.

«И теперь мне никогда не вернуться и не спросить, кто же ты был, любил ли ты меня на самом деле».

На лице было мокро. Что хорошо, когда нет невесомости: слезы в глазах не застревают.

Эти два года надо будет вести себя очень осторожно. Слишком многое надо узнать, еще о большем – догадаться. Что здесь ложь и что правда? В рассказе кое-что вызывало сомнение… как мог один человек оказаться так важен, как говорят Равна и Тайнз? По сравнению с трансгумами ни один человек или его эквивалент много значить не мог.

Вполне может быть, что эти двое верят в историю, которую ему рассказали. И это самая пугающая возможность из всех. Они про этого Великого Человека говорили как про какого-то мессию. Хамид читал о том, как это бывало на Старой Земле: нацисты двадцатого века, обожающие Гитлера, фанатики Афганского Джихада, строящие планы вернуть своего Имама. Вполне могло быть, что Ларри по ансиблю узнал правду. И этот Великий Человек совершил убийства тысячи миров.

Хамид с удивлением обнаружил, что смеется. «И к чему это меня приводит? Может ли клон чудовища подняться над оригиналом?»

– Над чем смеешься, Хамид? – Тайнз вошел на мостик тихо, и Хамид не заметил. Теперь он расселся на столе и на стульях вокруг Хамида. Та, которая была Болтуньей, находилась всего в метре от него.

– Так, своим мыслям.

Несколько минут они посидели молча, глядя на небо. Оно чуть колыхалось – как горячий воздух над плитой, едва заметное проявление полей, формирующих вокруг корабля таран. Хамид поглядел на Тайнзов. Четверо из них смотрели в окно, двое – на него, и глаза у них были темные и матовые, как бывали у Болтуньи.

– Ты только не думай плохо о Равне, – сказал Тайнз. – У нее с тем почти-тобой много чего было раньше. Они очень любили друг друга.

– Я так и думал.

Две головы отвернулись обратно к небу. Два года надо будет наблюдать за этим созданием, пытаться решить… но если отбросить подозрения, то чем больше Хамид видел Тайнза, тем больше он ему нравился. Как будто он и не потерял Болтунью, а приобрел еще пять ее братьев. И эта говорильная машина стала настоящей личностью.

Приятное молчание длилось. Потом та, которая была Болтунья, вытянула шею из-за стола и ткнулась головой Хамиду в плечо. Он не сразу, но погладил шерсть на ее шее. Они еще посмотрели на солнце и голубое пятнышко.

– Знаешь, – сказал Тайнз любимым женским голосом Болтуньи, – скучать я буду по этой планете. А больше всего – знаешь, по чему? По кошкам и по собакам.

Получи Нобелевскую премию![110]

В 1999–2000 году существовало замечательное место, куда можно было пристроить свое творение в жанре «сверхкороткого научно-фантастического рассказа» – «Nature», еженедельный журнал, который одни считают самым престижным в мире, а другие – вторым по престижности журналом, посвященным научным исследованиям. Редактор отдела биологических наук Генри Джи предложил писателям-фантастам всех континентов написать по одному рассказу из девятисот слов о том, что, по их мнению, может произойти в следующем тысячелетии. Больше года почти каждую неделю на страницах «Nature» появляйся новый рассказ. Думаю, это порадовало всех – и авторов, и читателей, и издателей. Я помню собственные восторги по этому поводу.

Примечание: «Nature» – полноцветный журнал. Я решил этим воспользоваться и выделял отдельные слова и фразы синим цветом – так, словно по ним можно пройти по ссылке. Боюсь, скоро этот трюк будет выглядеть анахронизмом, но для меня это было новым способом показать, что у истории есть задний план! В «черно-белом» варианте я использовал значки <L> в начале слова (фразы) и </L> в конце.

* * *

Нобелевская премия!

Деньги, женщины, тайны вселенной –

все это может стать вашим!

Дорогой Йоханн!

С большим сожалением я узнала, что ты так и не получил ученую степень. Надеюсь, этим тупицам из комитета больше не представится возможности унижать тебя.

Первоначально я собиралась просто написать тебе. Но потом поняла, что ты, вероятно, не вспомнишь меня. Мы вместе посещали секцию сравнительной геномики в Беркли – помнишь лекции Понга? – но потом я оставила науку и отправилась в плавание по волнам искусства (см. моя постановка «Сенсация XXX»). Теперь я занимаюсь человеческими ресурсами. Это прекрасное применение моим техническим и человеческим способностям. То, что я собираюсь предложить тебе, Йоханн, настолько исключительно, что у меня появились опасения. Скорее всего, твои сетевые фильтры просто стерли бы мое сообщение прежде, чем ты его увидишь. Вот почему ты читаешь его, пройдя по ссылке объявления в твоей персональной копии «Nature». Остается только надеяться, что ты воспримешь это серьезно.

Фактически, это объявление писалось как шутка. Возможно, шутка получилась жестокой… Но она не содержит в себе ничего, кроме истины. Работая с нами, ты действительно можешь получить Нобелевскую премию, и это только начало. Пока я только говорю; но мне надо убедить тебя делать следующий шаг.

Я знаю, ты читаешь не только по своей специальности, Йоханн. Вот одна из причин, почему лишенные воображения технари получают ученые звания, а ты – нет. Слышал ли ты о магнитно-резонансной трансфекции[111]? Ты представляешь, как происходит трансфекция ВИЧ в глиальные клетки субъекта. Внедренный генетический материал вытесняет белки, которые вызывают определенный сигнал при модуляции градиентного магнитного поля в 10 Гаусс. Синхронизировав с радиочастотными импульсами, удается вызвать производство выбранных медиаторов. Если все сделано правильно, экспериментатор может получить «алфавит» из примерно двадцати медиаторов – и это в пространственном разрешении, которое в два раза грубее отображения МРИ.

Неврологи просто влюбились в эту идею. А следом за ними – психологи, психофизиологи и прочие: имея возможность провести полную магнитно-резонансную интроскопию/ трансфекцию головного мозга, исследователь может вызвать у испытуемого почти любую психопатологию. Звучит весьма зловеще, и поэтому публике это преподносится в виде потенциальной возможности. В узких кругах известны по крайней мере три исследовательских лаборатории, в которых есть установки для магнитно-резонансной интроскопии/трансфекции. Мы располагаем собственной аппаратурой такого рода, и хотя не злоупотребляем подобными экспериментами, их результаты выглядят куда более грозно, чем в статьях. Одно из самых ужасающих состояний, которые нам удалось вызвать – это так называемая «фуга[112] специалиста». Исследователь, которого мы ввели в это состояние, превратился в классического «безумного ученого», слабоумного с уникальными способностями в своей специальности, для которого существование сводится к решению текущих исследовательских задач.

Я предлагаю тебе нечто иное, Йоханн! Но будь осторожен. Несколько лабораторий принимают на работу специалистов исключительно ради того, чтобы произвести над ними этот кошмарный эксперимент. Возможно, эти люди добровольно дают свое согласие; более вероятно, что они – просто обманутые жертвы. Как бы то ни было, в ближайшее время общественность познакомится со всеми результатами исследований, которые получены в результате тайного использования этой современной формы рабства. Не позволяй этим мошенникам заманить тебя в ловушку.

Напротив: сотрудничая с нами, ты сам будешь командовать этим биотехнологическим парадом. Ты обладаешь блестящими способностями, легко усваиваешь все новое… да, Йоханн, мы очень хорошо тебя изучили. Ты сам можешь назначить цену. Нас финансирует одно маленькое, но процветающее суверенное государство. Если ты согласишься, ты получишь доступ к ресурсам, которым позавидует даже CDC: например, к компьютеру производительностью в десять петафлоп[113], с сетью устройств хранения данных. Они отражают все события, происходящие в наиболее динамично развивающихся направлениях протеомики[114]. И все это – равно как и группа технических сотрудников – будет полностью в твоем распоряжении.

Итак, в чем наш секрет? А вот в чем. Мы усовершенствовали механизм магнитно-резонансной интроспекции/ трансфекции, ограничив время ответной реакции миллисекундами. Мы можем вызвать прямой ввод информации в мозг, который будет выглядеть и ощущаться как воспоминание или внезапное озарение. Полвека назад люди предсказали возможность симбиоза человеческого сознания и компьютера. Теперь мы фактически сделали это, Йоханн! Тебе будет небезынтересно пообщаться с Уорднером. Это наше первое достижение. Технически задача была решена великолепно, хотя его специальность – стратегическое планирование. Благодаря нашей технике МРИ/т, Уорднер стал почти богом.

Ты знаешь, что представляет собой сегодня твое направление. Больше крупных достижений, чем когда-либо прежде – но все так смутно, так смутно… Современные лаборатории механики ячейки походят на древние центры геномики – этакие фабрики по производству идей, которые жужжат себе потихоньку. То же самое и в небиологических науках. Некоторые теоретики считают, что у нас рай наступил, но просмотри выпуск «Nature» от <L> 17-01-2013</ L>: на каждое крупное открытие в новых банках данных найдется тысяча других, которые оседают в банках данных. Ты можешь изменить это, Йоханн. Твой мозг сможет напрямую взаимодействовать с аппаратурой мирового класса, которой мы располагаем. Ты сможешь решать проблемы динамики белков с такой же легкостью, с какой обычные люди решают, провести ли им день на пляже.

Условия для работы? Почти все, что пожелаешь… за исключением того, что тебе придется переехать к нам. Мы уже построили для тебя большую <L> виллу</L> в нашем <L> исследовательском центре «Ривьера» </L>.Полная свобода перемещения. Трансфекция – процесс необратимый, но ты сможешь легко сохранять обычную нейроактивность, фактически не будучи подключенным к компьютеру. Конечно, «подключение» не означает, что ты будешь лежать, утыканный электродами. Тебе будет достаточно просто войти в лабораторию, которую мы оборудовали на твоей вилле. Это весьма просторное помещение – достаточно просторное, чтобы установить там установку для МРИ/т мощностью в четыре тесла. Нам приходится быть очень осторожными с магнитными материалами; Уорднер может рассказать тебе несколько своих любимых страшилок о том, на что способны его бесценные ускорители.

Вот что я предлагаю, Йоханн. Ты понимаешь, что на данном этапе нам приходится действовать скрытно. Но, пожалуйста, выбери время и загляни к нам. Никаких обязательств, кроме договора о неразглашении. Единственное, о чем мы просим – не сообщай своим коллегам об этом коротком визите. Однако мы хотим, чтобы ты чувствовал себя абсолютно комфортно. Ты человек семейный – насколько я помню, у тебя была кузина? Не стесняйся, сообщи ей, куда ты собираешься съездить.

Надеюсь, ты сможешь приехать, Йоханн.

Твой друг Элен

<подпись>

Элен Пирлесс

Управляющий персоналом,

Mephisto Dynamics

Пирлесс – безупречный, прекрасный (англ.).

Принцесса варваров[115]

Полагаю, есть писатели, которые всегда чувствовали себя неуютно в рамках короткого рассказа, – даже в самом начале своего творческого пути. У меня была прямо противоположная проблема. За первые пять-десять лет своей писательской карьеры я вообще не мог написать ничего достаточно крупного, чтобы это можно было назвать романом. Думаю, от этой неспособности я только выиграл. Короткий рассказ – это идеальная среда для формирования писателя-фантаста. Правда, слово в коротком научно-фантастическом рассказе стоит меньше, чем в романе, зато научно-фантастические журналы – отличная стартовая площадка для начинающего писателя: их страницы подобны распростертым объятьям, которыми они встречают новичков, а требования в них не слишком высоки. Не забывайте, что большинство дебютантов получают отказ за отказом, прежде чем начинают «продаваться». Так что короткий рассказ – это своего рода «маленький эксперимент» и возможность сразу получить обратную связь.

Случается, что писатель, который начинает с коротких рассказов, «дорастает» до романов. В моем случае это получилось особенно легко. В 1968 году Даймон Найт опубликовал в серии «Orbit» мою повесть «История Тати Гримм». Помимо этого, Даймон готовил к печати научно-фантастические романы для «Berkleybooks» и сказал мне, что если я соглашусь написать продолжение «Истории Гримм», он обеспечит мне контракт за этот цикл как за книгу! Восклицательный знак отражает чувства, которые я испытал, получив такое предложение. Я еще никогда не продавал роман, и вот мне заказывают… Вот он, успех – по крайней мере, мне так казалось. Я написал продолжение, и в 1969 году «Berkleybooks» опубликовало историю с продолжением под названием «Мир Тати Гримм».

Шли годы. Оказалось, что судьба моей первой книги была необыкновенно удачной; продать второй роман оказалось не в пример труднее. Но к середине 80-х несколько моих романов уже пользовались успехом. Джим Баен предложил мне переиздать «Мир Тати Гримм», добавив к нему новый материал. Результатом стал «Мир Тати Гримм» (BaenBooks, 1987) – в этот сборник вошла новая повесть «Принцесса варваров» и новая редакция «Мира Тати Гримм».

Это было забавно – вернуться к одному из моих самых ранних произведений. Я с удивлением обнаружил, что должен сказать что-то новое – и действительно могу это сделать! Думаю, «Принцесса варваров» хороша сама по себе. Она была напечатана в 1986 году в «Аналоге» и выдвинута па конкурс «Hugo».

* * *

Городок Надежная гавань на Южном мысу был грязным и маленьким. Деревянные стены ветхих пакгаузов, которые тянулись вдоль гавани, давно никто не красил, и они понемногу начинали гнить. Самыми привлекательными с точки зрения человека цивилизации объектами были пара публичных домов и бараки Королевского гарнизона. Но в одном отношении Надежная гавань оправдывала свое название. Да, здесь было грязно… но можете не сомневаться: дальше на восток все будет еще хуже. Это было последнее пристанище цивилизации на южном побережье Континента. За Южным мысом лежали четыре тысячи миль дикого берега, которые служили прибежищем морским пиратам и племенам варваров.

Рэю Гуиллу предстояло в самое ближайшее время отплыть на восток, но эта перспектива его не слишком огорчала. Как обычно, он смотрел вперед. Двигаясь вдоль южного побережья, вряд ли удастся найти покупателей – по вполне понятным причинам. Баржа Тарулла зайдет в пару самых крупных варварских деревень, жителям которых пришлись по вкусу некоторые из наиболее эксцентричных публикаций Таруллы. Там же, на диком берегу, обитал автор. Его творения были причудливыми и странными – но стоили того, чтобы сделать ради них остановку. Но если не считать этих трех высадок, баржа будет плыть вдоль южного берега, не обремененная какими-либо сторонними проблемами. Пройдет тридцать дней, прежде чем они достигнут Остерлейсов.

Тридцать дней, шестьдесят периодов бодрствования. У переводчиков будет достаточно времени, чтобы подготовить публикации на остерлее и тсанарте, а у Брэйли Тунса – для того, чтобы починить печатные станки Таруллы. Рэй окинул взглядом свой крошечный офис. Тридцать дней. Возможно, за это время он даже успеет ликвидировать свои текущие задолженности: за спиной у него громоздились стопки рукописей от пола до потолка. Кипы бумаг на столе закрывали вид на гавань Надежной гавани – и, что более существенно, не пропускали в комнату легкий ветерок, которым тянуло с воды. Вся эта макулатура появилась на борту, когда Баржа заходила в Чейнпирлз и Кроуне сс. Несколько рассказов были действительно великолепны, но большинство годилось лишь на то, чтобы попасть в чаны, в которых Брэлли варит бумагу. Таким образом, как отметил однажды в редакционной статье – Рэй, каждая заявка, поступившая в редакцию «Фантазии», становится частью журнала.

Рэй приоткрыл крошечные окошки и переставил свое кресло так, чтобы сидеть на ветру. Стопка бумаг на столе была наполовину разобрана: самые легкие вопросы можно было решить за несколько секунд – в смысле черкнуть пару слов в журнале заявок. Через два года Баржа Издательства Тарулла снова бросит якорь в Чейнпирлзе. Авторы не получат назад свои рукописи, но, по крайней мере, ему будет что им сказать. С другими рассказами выходило сложнее. Хорошее владение материалом, но бедный язык… или за пределами родного архипелага писателя никто просто не поймет, о чем идет речь. За последние несколько дней под столом выросла небольшая стопка – вещи, которые имеет смысл напечатать в первую очередь. Большинство из них он, возможно, купит. Среди них были настоящие шедевры. Например, космические истории Ивама Алека. Ивам опирался на последние исследования в области спектрометрии; Рэй планировал нанять в качестве помощника редактора консультанта по новейшим достижениям науки.

Увы, порой приходилось покупать рассказы, которые его совершенно не волновали. Журнал «Фантазия» должен был оправдывать свое название: большинство его страниц занимали всевозможные мистические и магические истории. Если авторов этих перлов удавалось убедить последовательно излагать материал, это уже можно было считать победой.

Рэй схватил следующую рукопись и нахмурился. Какую гадость порой приходится публиковать! Вот, например: очередные приключения Хралы. Эта серия издавалась уже двадцать лет, а пять лет назад права на ее публикацию перешли к Тарулле. Первые несколько рассказов были недурны – если вам нравится непрерывный поток логически необоснованных действий, потоки крови и секс. Нет, старина Чем Тринос – неплохой писатель. Будучи клиентом Таруллы, Тринос лично вел свою серию в течение восьми лет. Затем Тарулла купила рассказ о Храле у кого-то еще. Потом исключение стало правилом. Многие достойные писатели стали тратить время на создание новых историй о похождениях Хралы. Ныне серия приобрела всемирную популярность и породила в Ллеренитосе настоящий культ.

Храла, принцесса варваров. Больше шести футов ростом; фантастически стройная, невероятно сильная и ловкая, мстительная и чувственная. Ее приключения разворачивались на просторах пустынь в Глубине Континента, где империям и войнам нет нужды соответствовать истории скучного мира, в котором живет читатель. Храла была идолом для тысяч идиотов и образцом для подражания для тысяч идиоток.

Рэй медленно пролистывал страницы писания, которому было суждено внести свежий вклад в создание этой легенды. Хм-м… для подобного рода рассказов весьма недурно. Ладно, это дело его помощника (вернее, помощницы) – читать новые эпизоды и согласовывать их с предыдущими. Похоже, придется это купить. Рэй швырнул рукопись под стол и сделал соответствующую пометку в журнале.

* * *

Час спустя Рэй все еще корпел над кучей бумаг, которая слегка уменьшилась в размере.

Из-за окон, с палубы по-прежнему доносился шум: погрузка продовольствия шла полным ходом, члены команды покрикивали на носильщиков. Иногда сверху раздавались голоса матросов, которые занимались такелажем. Рей давно научился не обращать на это внимания. Но вскоре снаружи послышался новый звук: кто-то шел по узкому мостику вдоль борта к его офису.

Спустя мгновенье в дверном проеме появилась голова Коронадас Аскасеньи.

– Босс… У меня к вам такое дело!

О да. Когда у Кор усиливается акцент, а слова вылетают изо рта наперегонки друг с другом, это верный признак очередного приступа энтузиазма. Рэй втащил женщину в офис.

– Ну, что у вас там?

– Журналы Таруллы… они совершенно не продаются. Нам нужно что-то другое. Чтобы разбудить интерес покупателя…

Рэй кивнул. У Джеспена Таруллы было что-то вроде балаганчика, который располагался на кормовой палубе. В портах покрупнее балаганчик давал представления, причем основой для сценария служили фрагменты из последних публикаций. Кор полностью отдавала себя этой работе. Она старалась, чтобы эпизодов было как можно больше, чтобы все истории и все авторы были представлены… В этом она была хороша – даже слишком. Прирожденный публицист… Однако Рэй понимал, что главное впереди, и прервал свою помощницу.

– Так что у тебя?

– «Кто», – она отступила на шаг и махнула кому-то, стоящему за дверью. – Представляю вам Хралу, принцессу Глубинных Областей.

Кор произнесла это имя именно так, как надо – с хриплым картавым «р», от которого должно саднить горло… во всяком случае, по ушам оно резало. Однако столь громкое заявление немедленного действия не возымело. Кор отступила за дверь и заговорила, явно кого-то уговаривая. Помимо нее, снаружи находилось по меньшей мере двое. Один из них – печатник из команды Брэйли. А второй… Собеседник Кор, высокий и худощавый, шагнул вперед и встал, ссутулившись, в дверном проеме.

Рэй качнулся, едва не опрокинув свое кресло, и вытаращил глаза. Да, нечасто здесь появляются такие посетители… вернее, посетительницы. Правда, после заявления Кор он ожидал увидеть нечто иное. Девушка, хрупкие плечики, немного широковата в бедрах. И высокая. Высота потолков в кабинете Гуилла составляла шесть футов, и спутанная рыжая шевелюра девушки сметала пыль с перекрытий. Но если уменьшить эту милашку до нормальных размеров, она ничем не будет отличаться от обычной уличной попрошайки. Такая чумазая… И фонарь под глазом… Стоило ей войти, и по кабинету разлился восхитительный аромат прогорклого жира. Рэй окинул взглядом ее одежду и понял, откуда исходит этот запах. Наряд девчонки напоминал лоскутное одеяло, причем заплаты было ставить уже некуда, и повсюду зияли прорехи. Однако бродяжки в таких лохмотьях не ходят: все лоскуты были из кожи, хотя грубо и неумело обработанной. В руке девчонка держала посох, почти такой же длинный, как она сама.

Пожалуй, циркачи найдут применение такому образу, вот только Храла из нее вряд ли получится. Рэй улыбнулся девушке:

– Как тебя зовут?

Она ответила лишь робкой улыбкой, обнажив ровные, здоровые зубы. А мордашка у нее премиленькая – если отмыть всю эту грязь.

– Она не понимает ни одного слова на спра'к, босс, – Кор выглянула за дверь. – Как она себя называет, Джимми?

Голова печатника показалась в дверном проеме: кабинет был слишком тесным для четверых.

– Добрый вечер, господин Гуилл. М-м-м… это так сразу и не выговоришь. Как бы сказать, чтобы вышло по-человечески… Татя Гримм.

Девушка вскинула голову и широко улыбнулась.

– Хм-м… Где вы ее нашли?

– Удивительнейшая вещь, сударь. Мы заготавливали древесину для господина Тунса, в нескольких милях к югу отсюда. Где-то около полудня мы вышли на плоскогорье – и тут-то на нее и наткнулись. Она бродила взад и вперед, втыкая в землю свою палку. Похоже, молилась – может, ей, а может, кому-то еще: вставала на четвереньки и тыкалась носом туда, где заканчивалась тень от этой палки. Мы не могли толком разглядеть, что она там делала – нам надо было нарубить побольше дров. Но тут пришли какие-то парни из города и стали к ней приставать. Мы, понятное дело, прогнали их, прежде чем они успели натворить бед.

– И она изъявила желание последовать за вами?

– Ну да, как только поняла, что мы с Баржи. Один из наших немного говорит на хурдик, сударь. Насколько он понял, она пришла сюда из самого сердца Континента.

Три тысячи миль по земле, на которой – еще совсем недавно – бесследно исчезали все экспедиции… Рэй бросил полный недоверия взгляд на свою помощницу. Кор слегка повела плечами, как бы говоря: «Вот увидите, это будет нечто».

Печатник пропустил эту немую сцену.

– Правда, мы так и не смогли понять, чего ради ее сюда понесло. Вроде бы она ищет людей, с которыми можно поговорить…

Рэй фыркнул.

– Ну, если она говорит только на хурдик, ей точно не сюда.

Он взглянул на девушку. Во время разговора ее взгляд блуждал по кабинету. Улыбка не сходила с ее губ. Все восхищало ее: резные стенные панели, стопка рукописей по пояс высотой, телескоп Гуилла в углу. И лишь когда она смотрела на Рэя, Кор или Джимми, улыбка снова становилась робкой, а поза – нерешительной. Проклятье… Чего ради Кор это затеяла?

– Мне надо подумать, – сказал он вслух. – Джимми почему бы тебе не проводить эту… э-э-э… Татю Гримм… на общую палубу? Дай ей что-нибудь поесть.

– Слушаюсь, сэр. Татя?

Печатник жестом пригласил девушку покинуть кабинет. На миг ее плечи поникли, однако она повиновалась беспрекословно.

Кор молчала, пока их шаги не утонули в шуме, доносящемся с палубы, затем посмотрела на Гуилла.

– Вы не собираетесь давать ей работу.

Это было скорее обвинение, чем вопрос.

– Она показалась вам более несчастной, чем есть. Держу пари, девчонка из местных. Где вы слышали, чтобы у туземцев из Глубинных Областей были рыжие волосы? Понаблюдайте за ней. Мне показалось, она понимала кое-что из того, что мы говорили. Вероятно, у Джимми разыгралось воображение, вот он и решил, что она говорит на каком-то Хурдик. Бедняжка просто отстала в развитии – вероятно, какая-то проблема с железами внутренней секреции. Чем, по-вашему, объяснить рост в шесть футов у неполовозрелой девочки? Но, если я не ошибаюсь, дрессировке она поддается.

Кор уселась на кипу рукописей и закинула ногу на ногу.

– Безусловно, она не из Глубинных Областей, босс. Но и не из Надежной гавани. Местные не ходят в коже. Думаю, была изгнана из какого-то местного племени. Ну да, с мозгами у нее слабовато, но кого это волнует? Великой Храле незачем произносить длинные речи на спра'к. Я могу научить ее ходить с важным видом, размахивать мечом, издавать воинственные вопли и выкрикивать что-нибудь такое на якобы хурдике. Босс, в Ллеренитосе от нее будут без ума.

– Помилуй, Кор! Она совершенно не похожа на Хралу. Рыжие волосы…

– Купим парик. Роскошный черный парик.

– А ее фигура? У нее же нет… ну… – Гуилл сделал неопределенное движение руками.

– Нет титек? Да, это проблема… – в самом деле, проблема: настоящая Храла совершала свои подвиги в чем мать родила. – Но… мы схитрим. В секс-магазинах есть кое-что подходящее. Возьмем резиновую грудь, наденем на нашу Хралу какой-нибудь кольчужный лифчик, и публика это проглотит, – Кор выдержала выразительную паузу. – Босс, я беру это на себя. Возможно, Татя и слабоумная, но она хочет нравиться. И ей некуда податься.

Гуилл знал, что последнее не имеет никакого отношения к росту продаж; просто у Аскасеньи был мягкий характер, который побуждал ее действовать в ущерб практическим соображениям. Он повернулся, чтобы взглянуть на Надежную гавань. Портовые шаланды непрерывным потоком двигались от главной городской дамбы к глубоководной части гавани, где стояла Баржа, и обратно. Завтра в полдень мы поднимаем якорь. Пройдет два года, прежде чем «Фантазия» увидит эту часть света.

– Из-за твоих затей у нас могут возникнуть серьезные проблемы – в следующий раз, когда мы вернемся в эту дыру… Ладно. Наступает время ночного бодрствования, так что сходи в город и загляни в Королевский магистрат. Убедись, что мы не украли чужого ребенка.

– Слушаюсь.

Кор осклабилась. Она добилась своего. Гуилл, конечно, поворчит еще немного: чтобы нанять еще одну актрису, ему придется в порядке субординации обращаться к главному редактору Рэмси, а возможно, и того выше – к самому Джеспену Тарулле. Это займет не один день, будет много споров… Гуилл позволил убедить себя, что девушку можно нанять в качестве ученицы корректора. Этот ход носил оттенок пикантности: сколько писателей обвиняли Рэя в том, что корректорами у него работают неграмотные идиоты?

Напоследок он напомнил своей помощнице, что ближайший рабочий день недурно было бы посвятить подготовке выпусков, которые предстоит продавать на Остерлейсах. Кор скорчила ужасно серьезную мину и кивнула. О да, конечно. Хралой она будет заниматься исключительно в свободное от работы время. Наверно, подумала, что шеф пугает ее – когда она поворачивалась, чтобы уйти, Рэй услышал сдавленное хихиканье.

* * *

Меньше двух дней понадобилось Кор, чтобы понять, какую обузу она на себя взяла. Баржа снова плыла в море, никакие туземцы не требовали внимания. Но теперь Кор обнаружила, что ей приходится работать по тридцать часов в сутки – репетировать рекламный спектакль с новоиспеченной Хралой, просто присматривать за девушкой и (в первую очередь) составлять очередной выпуск «Фантазии».

Сколько рукописей предстояло просмотреть! Рассказы, отложенные в стопку, производили не самое тягостное впечатление, но их авторы были слишком зациклены на наукообразии. У Рэя Гуилла было несколько фаворитов, ради которых он даже покидал борт Баржи. «Фантазия» издавалась вот уже семьсот лет, и среди опубликованных на ее страницах рассказов всегда попадалось несколько, претендующих на то, чтобы оказаться пророческими. Но только в последние полвека, с подъемом науки, читатели смогли почувствовать, что будущее, в котором подобные истории могут реально произойти, действительно когда-нибудь наступит.

Рэй Гуилл был редактором «Фантазии» вот уже пятнадцать лет. За это время журнал опубликовал больше рассказов, посвященных всевозможным фантастическим изобретениям, чем за все предшествующие годы. В конце концов, Свектр Рэмси разрешил ему включать по два в каждый выпуск. И Рэй находил все больше читателей, которым были интересны только эти рассказы. Он находил все больше и больше читателей, создававших ту самую науку, на которую могли опираться создатели будущих рассказов.

Кор знала, что в глубине души Рэй видел в этих рассказах факторы изменения в себе самом. Взять хотя бы серию, посвященную спектрометрии: за последние пять лет он написал дюжину редакционных статей, которые служили рекламой новой науке («Спектрометрия проливает луч света на тайны природы»), и всячески ходатайствовал за рассказы об изобретениях. Сейчас на каждой крупной остановке ему непременно всучивали парочку таких произведений. Некоторые из них даже можно было купить. Некоторые приводили ум в смятение… А некоторые просто никуда не годились.

Аскасенья работала на Барже в течение пяти кварталов, а в качестве помощницы Рэя Гуилла – почти год. Свой первый рассказ в «Фантазии» она прочла, когда ей было пять лет. После такого трудно не испытывать благоговения перед редактором журнала, даже если он оказался капризным старым чудаком. (Гуиллу был сорок один год). Кор делала все возможное, чтобы скрывать свои чувства и превращать совещания редакторов в настоящие баталии. Одна из них состоялась этим утром. Они поднялись в кабинет Гуилла, чтобы обсудить первый выпуск для Остерлейсов. Кипа отбракованного материала уменьшилась до высоты стола, и теперь в кабинете было достаточно места, чтобы разложить отдельными стопками рукописи, которые Рэй выбрал для новой серии. Яркий свет за окнами кабинета понемногу становился багровым. Как раз начинался сезон затмений; каждые двадцать часов Сераф закрывал солнце или сам скрывался за солнечным диском. В итоге посреди каждого периода бодрствования наступала темнота, непроглядная, какая бывает ночью в нижнем полушарии. Гуилл развесил на крючках светильники из водорослей, но при таком освещении даже четкую печать читать было трудно.

– Я не понимаю тебя, Кор, – он бросил косой взгляд на рукопись Ивама Алека, отвергнутую его помощницей. – Это рассказ, который потрясет мир. Даже если мы не найдем чего-нибудь подобного для следующего выпуска, «Гордость железа» все окупит.

– Но такой топорный язык… Персонажи – не живые люди, а схемы. А от сюжета вообще уснуть можно.

– Во имя голубого сияния Серафа, Кор! Это творение делает великим идея. «Гордость железа» основывается на результатах спектрометрии, которые еще даже не появились в печати.

– Фу. На эту тему уже столько всего написано. Цикл Ти Лисо «Скрытая империя»… У него были дома, сделанные из железа, и улицы, мощеные медью.

– Такое может придумать любой, насмотревшись на драгоценные побрякушки. Здесь совсем другое дело. Алек – химик. У него металлы используются так, как их должно использовать – и для барабанного ружья, и тяжелых машин. Но красота этого рассказа – даже не в этом. Ти Лисо писал свои рассказы триста лет назад. Он просто фантазировал. Ивам Алек говорит о том, что может стать реальностью.

Рэй накрыл светильники и распахнул окно. Прохлада медленно просочилась в кабинет: во время затмений океанский бриз становился холоднее. Тысячи звезд рассыпались по небу. Заслоняемые лишь снастями Баржи, замутненные лишь легким паром, который поднимался над чанами с бумажной массой, расположенными под палубой… Даже если выйти наружу и посмотреть наверх, Сераф будет казаться просто мутным красноватым кольцом. В течение ближайшего часа звезды и только звезды будут царить на небе.

– Взгляни, Кор. Тысячи звезд. И еще миллионы тех, которые мы не можем увидеть. Все это солнца, подобные нашим, и…

– … И мы купим тысячи рассказов, которые будут начинаться с этих слов.

– Но не один не будет похож на этот. Алек знает астрономов в Крирсарке, которые подключают к телескопам спектрометры. Они получили линейные спектры множества звезд. Те звезды, что похожи на наше солнце по цвету и абсолютной величине… у них в спектре необычайно интенсивные линии железа, меди и других металлов. Впервые в истории кому-то удалось получить прямые указания на то, что должно твориться на поверхностях планет, которые вращаются вокруг других звезд. Там вполне могут быть железные дома.

Аскасенья минуту молчала. Идея была ясной, и это по-настоящему пугало.

– Получается, только у нас так плохо с металлами? – пролепетала она.

– Совершенно верно! По крайней мере, если говорить о звездах, похожих на наше солнце, которые наблюдали эти ребята.

– Хм-м… Это очень похоже на то, как божества решили сыграть с нами какую-то грандиозную шутку, – Кор была большой поклонницей политеистической фантастики, где судьбы смертных решала прихоть сверхъестественных существ. Этот жанр был популярен, когда «Фантазия» только делала свои первые шаги. По мнению Рэя, сейчас журнал не должен был печатать такие вещи, и Кор об этом знала, однако время от времени вставляла подобные замечания – на всякий случай. – Ладно. Я понимаю, почему вы хотите напечатать этот рассказ. Но он никуда не годится. Просто отвратительная писанина.

Ясно было, что ее мнение ничего не меняет. С легким раздражением Рэй снял со светильников колпаки, сел в свое кресло и пробежал глазами рукопись «Гордости железа». Но там же действительно нет фабулы! Однако – на этом этапе – он еще способен сделать так, чтобы она появилась… Кор почти видела колесики, которые вращаются у него в голове. Переписать! И тогда он сможет опубликовать рассказ еще до того, как эти идеи появятся в научной литературе. Рэй поднял глаза и воинственно ухмыльнулся.

– Да, я собираюсь это купить, Кор. Правда, благодаря нашему… как бы это сказать… анонимному сотрудничеству… рассказ станет в два раза длиннее. Теперь насчет иллюстраций…

Пятнадцать минут ушло на то, чтобы решить, кому из художников, находящихся на борту, можно поручить столь ответственную миссию. Для выпуска, который будет продаваться на Остерлеях, иллюстрации придется немного переделать.

Оставалось надеяться, что художники смогут украсить сборник парочкой шедевров, поскольку недавно проплывали через этот архипелаг.

На этом проблемы с остерлейским выпуском закончились. Несколько рассказов были изначально написаны на языке архипелага, и их даже не требовалось переводить. Основу сборника составляла фантастика, а ее украшением должны быть репродукции художников из Кроунесса и Чейнперлза. На обложке предполагалось поместить иллюстрацию к очередному безумному приключению Хралы.

– Кстати, о Храле, – сказал Рэй. – Как поживает ваш проект? Готова ваша девушка показать представление, когда мы выложим журналы на лоток?

– Конечно. Мы репетируем часами, каждый период бодрствования. Что значит выступать на сцене, она понимает, так что все пройдет на ура. Пока мы учимся работать с мечом и щитом. Ей достаточно показать один раз – и она тут же все запоминает. А какая экспрессия! Вы бы только слышали, как она кричит и размахивает своей Смертью!

«Смертью» назывался меч Хралы. Это был волшебный меч с лезвием, окованным металлом, такой тяжелый, что обычному воину поднять не под силу. «Смерть», изготовленная для подмостков Таруллы, представляла собой деревяшку, выкрашенную серебряной краской.

– А что с ее костюмом?

Правильнее это было бы назвать «отсутствием костюма».

– Костюм бесподобный. Кое-что придется переделать – резиновая грудь не очень хорошо держится – но выглядит она потрясающе. И Свектр Рэмси тоже так думает.

– Он ее уже видел? – потрясение ахнул Гуилл.

– Не беспокойтесь, босс. Главный редактор был очарован. Он просил меня передать вам поздравления с тем, что вы ее наняли.

– О… Ну, будем надеяться, мы все тоже будем очарованы, когда вы выпустите ее на сцену вместе с другими актерами.

Кор собрала рукописи, которые они отобрали. Их предстояло отнести вместе с заметками на верхнюю палубу, к оформителям.

– Нет проблем. Вы были правы, она немного понимает спра'к. Даже немного говорит. Думаю, в первый день она просто напугалась. На сцене ей предстоит нести всякую тарабарщину – главное, чтобы девочка кричала погромче: нам незачем писать новый сценарий для каждого архипелага, – она направилась к двери. – К тому же, у нас есть возможность устроить генеральную репетицию еще до того, как мы достигнем Остерлейсов. Через три дня мы прибываем в деревню Народа Термитников. Я постараюсь, чтобы к этому моменту мы были готовы.

Гуилл ухмыльнулся. Народ Термитников трудно отнести к поклонникам фантастики.

– Хорошо. Я учту.

Кор шагнула в темноту, и люк за ней закрылся. На самом деле она лишь наполовину верила в то, что только что сказала. Любой сырой материал требует обработки. Хватит ли ей времени, чтобы подготовить Татю Гримм? Девочка-великанша оказалась более странной, чем Кор осмеливалась признать – даже наедине с собой. На самом деле она не была дурочкой – просто очень замкнутой. Вероятно, она родилась в каком-то дикарском племени. Во всяком случае, ей было пять лет, когда она впервые увидела дерево. Все, что представало сейчас ее взгляду, было для нее внове – абсолютно все. А как девочка вытаращила глаза, когда Кор показала ей экземпляр «Фантазии» и объяснила, каким образом можно сохранять сказанные слова с помощью бумаги и чернил! Татя вертела журнал и так, и эдак, листала взад и вперед, восхищалась и картинками, и текстом.

Хуже всего, что Татя Гримм не имела ни малейшего представления о полемике. Вероятно, в своем племени она была последней спицей в колеснице. Смысл тех драматических скетчей, которые должны были убедить противников, а заодно и зрителей, до нее просто не доходил. Кор могла побиться об заклад: если девочка справится с этой проблемой, выступления Хралы будут иметь оглушительный успех. Если же нет… им придется отскребать со щек мышиный помет.

* * *

В тот день, когда баржа должна была причалить к деревне Народа Термитников, Рэй с самого утра не находил себе места. Он бродил по верхней редакторской палубе в поисках какого-нибудь уголка, укрытого от ветра и посторонних глаз. Впервые с тех пор, как они покинули Надежную гавань, у него будет возможность поиграть с телескопом.

Погода держалась просто на диво. Небо выглядело так, словно его тщательно протерли мокрой тряпкой, а потом по всей поверхности разбросали пухлые кучевые облака. Судно на подводных крыльях, принадлежащее Тарулле, крутилось в миле перед Баржей – плоскости подняты, паруса по большей части зарифлены. Гуилл знал, что поблизости болтается еще несколько таких красавцев; почти все их отсеки были пусты. Быстроходным лодкам всегда находилось дело. В «цивилизованных» морях они выстраивались в ряд впереди и позади Баржи – чтобы сопроводить ее до причала, выполнить необходимые распоряжения, доставить с берега готовые иллюстрации и рукописи. К востоку от Надежной гавани эти лодки выполняли другую функцию – обеспечивали охрану Баржи. Ни один пират не мог тайком подплыть к Барже. Катапульты и нефтяные бомбы были готовы задолго до того, как вражеское судно появлялось на горизонте.

До сих пор путешествие проходило мирно. Несколько раз в день навстречу попадались корабли и баржи, идущие с востока. Большинство из них принадлежало торговцам. Но лишь несколько издательских компаний, подобно компании Таруллы, могли назвать себя всемирными.

С лодок сообщили, что у причала деревни Народа Термитников стоит «Наука». Этот корабль был гораздо меньше Баржи Тарулла, но тоже издавал собственный журнал. Университеты Тсанарта оплачивали его выпуски, чтобы использовать «Науку» в качестве плавучей исследовательской базы. Рэй надеялся напроситься к ним на борт и провести там пару часов. Можно будет попробовать что-нибудь продать, наладить какие-нибудь контакты; там есть люди, которые способны оценить новинки, которые с его подачи появились на страницах «Фантазии». Что бы там ни говорила Кор про свой проект, визит на «Науку» будет главным событием во время этой остановки.

Гуилл выкатил тележку с телескопом на кормовую часть редакторской палубы. Здесь, за палубной надстройкой, в которой обитал Старик Джеспен, почти не было ветра, и при этом обзор оставался вполне приемлемым. Гуилл застопорил колесики и установил платформу горизонтально. Когда он производил эти манипуляции в Чейнпирлзе – сразу после покупки телескопа – вокруг мгновенно собралась небольшая толпа; таким образом, было положено начало импровизированной вечеринке любителей полюбоваться звездами и Серафом. Сейчас его удостоил внимания лишь случайно проходящий мимо работник – да и то чтобы бросить Рэю короткое «приветствую». Некоторые останавливались, но ненадолго. Рэй и его игрушка всецело принадлежали друг другу.

Он опустил трубу и навел се на северный горизонт. Баржа находилась в пятнадцати милях от берега. Невооруженному глазу Континент представлялся темной каемкой по краю небесного купола. Телескоп сделал картину намного богаче: Гуилл мог разглядеть отдельные скалы на серовато-коричневых крутых обрывах. Так же хорошо были видны деревья, растущие с подветренной стороны холмов. Здесь и там громоздились конусообразные глыбы – скорее всего, «башенки» диких термитов. Деревня пряталась за небольшим мысом.

Не самый впечатляющий пейзаж, который можно увидеть на самом обширном в этом мире участке суши. За этими обрывами она тянется более чем на десять тысяч миль, достигая северного полюса планеты и «перетекая» на другую сторону планеты. Если собрать вместе все острова всех архипелагов и островных цепей, не получится и сотой части этого колоссального массива. Это был настоящий океан, совершенно не изученный, за исключением узкой прибрежной полосы. Неудивительно, что эта неизвестность порождала столько небылиц. Рэй вздохнул. Как они его раздражали! В прошлые века всевозможные домыслы о том, что происходит во Внутренних Областях, могли послужить неплохой основой для фантастических рассказов. Островные цивилизации были не старше пары тысяч лет – следовательно, человеческая раса должна была возникнуть на Континенте. Также разумно предположить, что наиболее древние и наиболее развитые расы обитают в Глубинных Областях Континента. На этих просторах могли процветать бесчисленные племена монстров и полубогов.

Однако в последние тридцать лет начались весьма серьезные исследования. Бетрог Хедригс достиг центра Континента. Только за последние десять лет три экспедиции пересекли Внутренние Области. Неизвестность осталась, хотя была разрезана на куски. Мифы умерли, им на смену пришла удручающая истина: «великий океан суши» оказался «великой сушью». За прибрежной каймой исследователи обнаружили пустыни. Пустыни были разными. Пустыни песка и зноя, пустыни каменные и – на севере – холодные ледяные пустоши. Там не скрывался рай. Единственным подобием легендарных «Великих Озер» были соленые пруды, расположенные почти в центре Континента. Исследователи обнаружили, что Глубинные Области населены – но не Древней Расой. Там, в пустынях средних широт, обитали разрозненные племена. Эти люди ходили голыми и недалеко ушли от животных. Их единственными орудиями были копья и ручные топоры. Они казались миролюбивыми – но просто потому, что были слишком слабы, чтобы воевать. По сравнению с ними даже дикари Каймы казались образцом утонченности. И все эти годы сочинители продолжали утверждать, что племена хурдик – это одичавшие потомки великих обитателей Глубинных Областей.

Так что фантастику о Сердце Континента все еще писали. Каждый год Гуилл просматривал по сотне подобных творений – и примерно одно из десяти стоило того, чтобы его купить. Вот и славно. Это обеспечивало средства к существованию и давало ему шанс сказать людям кое-что более важное. Рэй выпрямился, сделал шаг назад и повернул трубу почти вертикально. На самом деле он хотел посмотреть на Сераф.

– При-вет?

Рэй испуганно оглянулся. А вот и гости пожаловали. И какие гости… Принцесса бродяг Надежной гавани собственной персоной. Девочка стояла у него за спиной, примерно в десяти футах. Однако Гуилл понял, что она наблюдала за ним вот уже несколько минут.

– Конечно, привет. Как у нас сегодня дела, госпожа Гримм?

– Хорошо.

Она робко улыбнулась и сделала шаг вперед. По сравнению с их первой встречей девочка определенно стала выглядеть лучше: личико отмыто дочиста, вместо лохмотьев из заплесневевшей кожи – форменная роба. Будь она пяти, а не шести футов ростом, получился бы очень милый ребенок.

– Тебе не надо репетировать с Кор?

– Я… у-у-у… поз-же.

– Ясно. Сейчас ты свободна.

Она покачала головой, словно не вполне понимала это выражение. Как бы то ни было, но Рэй полагал, что за Татей кто-то должен постоянно присматривать – или Кор, или кто-нибудь из сотрудников. На самом деле, возможно, не такая уж она неумеха – просто в свое время не нашлось людей, которые могли с ней нянчиться. Целыми часами она была предоставлена самой себе… и вот сейчас она, несомненно, болтается по всей Барже… Во имя Света, с ней же может случиться что угодно!

С минуту они пристально смотрели друг на друга. Девушка казалась такой вежливой… Она почти трепетала перед ним. Однако Рэй понимал, что она не уйдет, пока ей не скажешь прямым текстом: «Проваливай». Он пытался придумать подходящий повод, чтобы прогнать ее, но в голову ничего не приходило. Проклятье.

– Ну как мой новый телескоп? – буркнул он наконец.

– Хороший… Хороший…

Девушка подошла достаточно близко, чтобы коснуться прибора, и Рэй пустился в обычные объяснения. Он показал ей, как колесики крепятся к рабочему столу. Масляная ванна в основании тележки нейтрализовала качку и позволяла сохранять устойчивость оптики. Сама тележка была сделана из старого кульмана, конфискованного на оформительской палубе. Рэй снял чертежный стол и заменил зажимы, чтобы закрепить ими основание двенадцатидюймового телескопа.

Татя Гримм не произносила ни слова, но ее воодушевление было очевидно. Она склонилась над прибором, чтобы разглядеть каждую деталь, на которую указывал Рэй. Когда он начинал объяснять что-то, она замирала на мгновение, а потом качала головой и говорила:

– Да… Так славно.

Гуилл был поражен. Как он мог так ошибаться в ней? В некоторых отношениях она казалась более внимательной и увлеченной слушательницей, чем кто бы то ни было из публики, перед которой он демонстрировал свой инструмент. Но потом он обратил внимание на однообразие ее ответов. Казалось, все одинаково восхищает ее. Каждое объяснение доходило до нее одинаково быстро. У Рэя была умственно отсталая кузина – тридцатилетняя женщина с разумом пятилетнего ребенка. Умственно отсталый человек может бездумно подражать движениям головы и словам, которые нормальный человек произносит в разговоре. Рэй представил себе пустой взгляд, которым Татя встретит его вопрос, если он спросит что-нибудь по поводу собственных объяснений.

Пожалуй, лучше не экспериментировать. Зачем задевать чувства девочки? К тому же, казалось, она радуется беседе совсем как нормальный человек. Продолжая разглагольствовать, он навел телескоп на Сераф. Планета находилась в фазе первой четверти, и горы ее южного континента ощетинились вдоль линии терминала. Ветер и качка немного сбивали четкость изображения. С другой стороны, обзор был великолепным, а воздух чистым – никакой пыли, которая размывает очертания предметов. Это был самый великолепный вид, который Рэю когда-либо приходилось наблюдать днем.

– … итак, мой телескоп позволяет разглядеть далеко расположенные предметы так, словно они находятся рядом. Не желаете взглянуть?

Такое зрелище способно взволновать даже умственно отсталого.

– Конечно!

Она шагнула вперед; Рэй показал ей, как пользоваться окуляром, она нагнулась… и издала пронзительный вопль, восхитительную смесь восторга и удивления. Потом рыжая головка резко отдернулась, и Татя уставилась вверх, словно желая убедиться, что планета никуда не делась. Раз – она снова взглянула в окуляр, два – отпрянула.

– Такая большая. Такая большая! – улыбка у нее была почти что от уха до уха. – Как может те-ле-скоп… – она потянулась, словно собиралась выдернуть конец трубки и приложить к глазу на манер подзорной трубы.

Гуилл схватил девочку за руки.

– О-опс… Спокойно. Поверни вокруг этой оси.

Она как будто не услышала его, однако позволила повернуть трубу. Ее глаза снова расширились: она увидела расплывшееся отражение собственного лица в главном зеркале. Рэй пустился в объяснения – каковы свойства выпуклых и вогнутых зеркал и каким образом изображение с двенадцатидюймовой линзы попадает на окуляр. Девушка демонстрировала все то же внимание прилежной ученицы, с которым выслушивала все предыдущие объяснения. Затем живо кивнула, имитируя полное понимание:

– Да. Да. Как славно… – внезапно она схватила Рэя за руку. – И вы придумали эту вещь? Вы ее сделали?

Татя сжимала его кисть почти до боли: эти ручки были хрупкими, но такими же огромными, как и все у девушки.

– Думаете, это я изобрел телескоп? – он усмехнулся. – Нет, мисс Гримм. Самой идее уже двести лет. Люди изобрели телескопы не от нечего делать. Вещи, подобные этой, являются творениями отдельных гениев. Случается, что изобретение десятилетиями остается бесполезным, пока другой гений не доведет его до ума.

Воодушевления девушки как не бывало. Это могло рассмешить… если бы не было так трогательно. Она не имела понятия о том, что трудно, а что просто, и уже не могла продолжать непринужденную беседу. Рэй мягко повернул Татю обратно к телескопу и показал, как настраивать изображение. Прежний энтузиазм не вполне вернулся к ней, но вид Серафа, казалось, вызвал у нее искреннее восхищение. Продолжая обычную болтовню, Рэй показал ей коричневые пятна в южной части континента.

– Мы думаем, что это горит кустарник. Эта земля должна быть очень похожа на травянистые равнины, что севернее Бэйфаста. Верующие говорят про Сераф разные вещи, но что мы знаем точно – что этот мир очень похож на наш.

И истории о цивилизациях, до сих пор не обнаруженных, могут оказаться правдой. Рэй написал не одну редакторскую статью о планах обнаружения гипотетических обитателей Серафа и установления с ними контакта. Один из первых шагов – построить обсерваторию в той части планеты, откуда можно будет наблюдать Сераф и где атмосферные помехи будут минимальными.

Парочка из типографского цеха остановилась поблизости и внимательно наблюдала за происходящим. Вряд ли их интересовали астрономические наблюдения; одна из двоих писала «ударные заметки» для Брэйли Тунса. Рэй бросил на нее вопросительный взгляд.

– Порт в зоне прямой видимости, сэр, – леди махнула рукой в северном направлении. – Было бы неплохо, чтобы вы взглянули на Город Термитников в ваш телескоп.

Рэй подавил вздох.

Похоже, этим утром придется проститься с надеждой на астрономические наблюдения. Создательница ударных статей заметила его досаду.

– С Народом Термитников творится что-то странное, сэр, – поспешно объяснила она. – Официальных сообщений пока не поступало, но… вы не посмотрите?

Гуилл осторожно отстранил Татю Гримм от окуляра, навел прибор на линию горизонта и быстро настроил резкость изображения, после чего заглянул в главный окуляр.

– На первый взгляд все так же, как на моей памяти…

Множество башенок, от кромки воды до холмов, обступивших гавань. Самые низкие – как обычный дом. Самые высокие – более сотни футов высотой. Пространство между ними можно было назвать улицами, но эти улицы словно тянулись по дну затененных каньонов. Даже посвященного в первый момент охватывал благоговейный трепет. Город, величайший из городов этого мира… В сравнении с этим Крирсарк и Бэйфаст казались жалкими, убогими порождениями человеческой фантазии.

На самом деле, население этого «городка» насчитывало несколько тысяч человек. Они выкапывали в толще термитников норы с лестницами-переходами, пробивали в стенах отверстия для воздуха, которые одновременно служили окнами…

– Хм… А вот это что-то новенькое. Одна из башен у причала… она выглядит так, будто ее подожгли… или закоптили… Стены все в саже – до самых окошек, из которых, как я понимаю, местные жители любуются морем.

– Совершенно верно, сэр. Это сразу бросилось в глаза. Но в чем дело, мы так и не разобрались. И в воде тоже что-то болтается.

Рэй слегка наклонил телескоп. Под самыми стенами опаленной башни вода напоминала крутящуюся мешанину разнокалиберных обломков. Рэй затаил дыхание. Вот, кажется, кусок снасти… а вот кусок стекловолокна…

Женщина подошла ближе, и он дал ей посмотреть в окуляр. С минуту она молчала.

– М-м-м… хм-м… Судя по расположению, это стояло в доке… У меня такое впечатление, будто гуки[116] метали нефтяные бомбы прямо из этих окон на причал. У тех, кто угодил в такую ловушку, шансов никаких.

Еще минуту назад Рэй сочувствовал стоящей рядом с ним рыженькой дурочке.

Сейчас… Он посмотрел на горизонт. Без телескопа селение казалось маленьким утолщением на линии горизонта. Никаких следов огня.

Те, кто угодил в ловушку… Судя по предыдущим сообщениям, только один корабль бросал якорь у стен этого селения. «Наука».

* * *

Следующие часы команда и сотрудники журнала занимались исключительно тем, что строили предположения. Почему на «Науку» была устроена засада? Как поступить Тарулле? Баржа стояла в нескольких милях от берега, но, по слухам, быстроходные лодки, пользуясь очередным затмением, устроили разведывательную вылазку и подошли довольно близко к берегу. Администрация заявила только одно: в ближайшее время высадки на берег не будет.

Высшему руководству было не до сна – хотя решительности всем его членам сильно недоставало. Незадолго до конца затмения Рэй якобы невзначай заглянул на мостик. Все начальство находилось там – включая владельца корабля и управляющих отделами. В воздухе пахло грозой; во всяком случае, время достижения консенсуса еще не наступило.

– … и я говорю: подплыть на расстояние выстрела катапульты и сжечь эту мерзкую деревню до основания! Варвары должны знать, что нападение на честных торговцев – опасное развлечение!

Эти слова прозвучали из уст одного из племянников Таруллы – самонадеянного ничтожества, которому поручили бы разве что драить палубу на Барже, если бы не ходатайство родственников. Коротышка бросал сердитые взгляды, призывая кого-нибудь возразить. К счастью для всех присутствующих, в каюте находилось достаточно людей с характером.

Капитан Баржи Маккиозо стоял у руля лицом к остальным. В полумраке, который всегда царит во время затмений, его можно было принять за жуткого призрака. Это был настоящий великан: мостик пришлось перестроить, чтобы капитан, с его ростом в шесть футов и восемь дюймов, не задевал головой потолок. Лишь недавно Маккиозо перевалило за пятьдесят, и он начал полнеть. Первые двадцать лет своей карьеры этот человек прослужил на военно-морском флоте Чейнперлзов, вышел в отставку в чине адмирала и со славой величайшего из героев стычки в бухте Лоретто. Сейчас он стоял, скрестив на груди руки, похожие на два окорока, и, судя по всему, склонялся к тому, чтобы поддержать племянничка Таруллы.

– Немудрено слышать столь воинственные призывы от тех, кто… – он выдержал весьма красноречивую паузу. «Громко лает, коли укусить не может» – именно это должно было прозвучать во время этого молчания. – … тех, кто нуждается в покупателях, чтобы обеспечить себе средства к существованию. Конечно, я могу сжечь деревню. Это обойдется недешево: с боеприпасом у нас не блестяще. Но что мы получим в итоге? Народ Термитников живет обособленно, господин Крэто. Немногие извлекут из этого урок. Компания «Тарулла» потеряет одного покупателя – согласно общему мнению, это не слишком большая потеря. Но с тех пор, как я стал капитаном этой Баржи, мы заходили сюда четырежды. И сложностей у нас возникало куда меньше, чем в иных вполне приличных портах. Эти люди – не пираты. Команда «Науки» что-то сделала, нарушила какой-то местный обычай…

Маккиозо повернулся, чтобы посмотреть на гавань. Казалось, что козырек над окном, защищающий от солнечных лучей, почти касается верхушек ее башен. Земля сияла пастельными красками.

– Конечно, – в голосе капитана было больше разочарования, чем уверенности, – у нас хватит сил сравнять это место с землей. Но нам придется ограничиться обстрелом с воды. Мы не сможем высадиться на берег, потому что не можем рисковать теми, кто еще уцелел. И никогда не узнаем, как избежать подобных нападений в будущем.

Теми, кто уцелел?! Кто-то выжил после нефтяной бомбежки! Рэй почувствовал прилив радости. Похоже, эта новость больше никого не взволновала – просто потому, что для них она не была новостью. Собственно говоря, из-за этого и разгорелся спор.

– Но мы не можем оставить их там! – эти слова сами вырвались из уст Гуилла.

Ответом было гробовое молчание. Те, кто стоял рядом, слегка отодвинулись, не глядя на Рэя, словно от него дурно пахло. Маккиозо повернулся, его пристальный взгляд скользнул по мостику.

– Мастер Тунс!

– Сэр?

Капитан Баржи указал на Рэя.

– Выведите этого человека и…

Гуиллу показалось, что в желудке похолодело. В Чейнперлзской Армаде о команде Кеда Маккиозо ходили весьма занятные легенды.

– … объясни ему, что к чему.

– Слушаюсь, сэр!

Брэйли Тунс прошел вперед и вытолкал Рэя на небольшую открытую галерею позади мостика, затем захлопнул люк и посмотрел редактору в глаза.

– Ну что, объяснить вам, что к чему? С тех пор, как Кед сошелся с нами, торгашами, характер у него стал помягче, – Рэю потребовалось несколько секунд, чтобы понять: Тунс еле сдерживается, чтобы не расхохотаться. – Ты не понимаешь. Кеду этого до смерти хочется, но такой риск… Он уже час пытается добиться от этих бескрылых мышей хоть какой-то поддержки.

– О… – Рэй был смущен и почти счастлив. – Может быть… э-э-э… моя выходка сдвинет дело с мертвой точки.

– Надеюсь, – улыбка исчезла с лица Брэйли. – Но даже по меркам Кеда это будет весьма рискованная операция – вытаскивать «научников» из той задницы, в которую они угодили.

Он повел Рэя обратно по трапу. Полумрак, еще недавно такой густой, стремительно рассеивался, снова засиял день: солнце полностью вышло из-за края Серафа. Летучие мыши тучами носились над портом. Они кружили возле верхушек башен, их звонкие пронзительные крики разносились над водой.

Брэйли подошел к биноклю на мостике и жестом подозвал Рэя.

– Смотри на башни, что слева от порта. Там держат тех, кто уцелел.

Действительно, Рэй разглядел что-то вроде ямы – вероятно, она образовалась на месте рухнувшей башни. По краю ямы расположились Люди Термитников.

– Они в этой яме, просто под таким углом не видно, – продолжал Тунс. – По краям местные расставили бочки с нефтью – вон они, видишь? В любой момент бочки можно поджечь и вылить в яму…

… и сжечь пленников. Людям Таруллы придется незаметно подкрасться к яме – целой толпой – неожиданно ударить и перебить стражу у бочек. Одна ошибка – и незадачливые спасатели разделят судьбу тех, кого хотят спасти.

– Мы можем предложить выкуп, Брэйли. Возможно, это влетит нам в копеечку, но «Наука» принадлежит университетам, которые возместят нам убытки… И представь себе, какая реклама!

Если расписать это приключение во всех подробностях, на пару выпусков журнала Таруллы хватит…

– Ты не понимаешь: люди с «Науки» – не заложники. Знаешь, почему они до сих пор живы? Потому что пока не решено, какой способ казни будет подходящим. Местные бонзы сказали нам, что никакой выкуп не спасет пленников. Они даже не соизволили объяснить, что за святотатство совершили эти бедолаги по простоте душевной. В общем, вопрос закрыт. И знаешь, что я думаю? Гуки собираются торговать с остальными, как ни в чем не бывало.

– Хм… – Рэю уже доводилось вести переговоры со старейшинами деревни. Судя по интересу, который они проявляли к определенному типу низкопробной фантастики, их нельзя было назвать дикарями. Равно как и религиозными фанатиками… Теперь он видел: именно это должно было указывать на коварно скрываемую религиозность. Еще с минуту он пристально смотрел в бинокль. Какие-то славные ребята сидят в этой яме… – Мы должны что-то делать, Брэйли.

– Я знаю. И Кед тоже.

Печатник пожал плечами. Через минуту оба направились обратно на мостик. Едва оказавшись внутри, Рэй обнаружил, что напряжение спало. Кажется, стороны пришли к соглашению. Брэйли кисло улыбнулся и прошептал:

– А еще мы знаем, что должны поступить по-своему – верно?

Рэй огляделся и с тяжелым вздохом принял справедливость этого суждения. Издательская компания Тарулла существовала семьсот лет. Лишь несколько островных компаний могли похвастаться таким солидным возрастом – и лишь Тарулла все это время бороздила просторы океана Ту, борясь с бурями, пиратами, религиозными фанатиками и правительствами. Случалось всякое: например, триста лет назад старая Баржа сгорела до ватерлинии. Однако Компания выжила и по-прежнему процветала. Но еще ни разу за семьсот лет ей не доводилось поднимать оружие, чтобы на кого-то напасть. И Баржа, и ее лодки на подводных крыльях были хорошо вооружены, но предпочитали не ввязываться в драку, если могли ее избежать. Если какой-нибудь город – или даже целый архипелаг – становился жертвой религиозной истерии, Тарулла просто разрывала с ним отношения. Шли годы, и новому режиму приходил конец – либо же его правители приходили к выводу, что взаимовыгодная торговля важнее, чем стойкость убеждений.

Кедерити Маккиозо превзошел себя, но сейчас все его хитрости были бесполезны: речь уже шла о том, чтобы сделать несколько угрожающих заявлений, а если людям с «Науки» это не поможет – поднимать якорь и уходить.

Должен же быть хоть какой-то способ это прекратить! Теперь он знал, как это сделать.

Брэйли пообещал передать Народу Термитников, что намерен вести дела как обычно. И тут, второй раз за пятнадцать минут, Рэй позволил себе вмешаться:

– Мы не можем просто так сойти на берег. У нас есть журналы, и нам нужны люди, которые захотят их купить. Это заявление было встречено тем же молчанием, что и предыдущее. Только на этот раз ответил не Кед Маккиозо. Откуда-то из толпы родственников Таруллы раздался звук, похожий на карканье. Собственники нервно переглянулись, затем расступились. Из затененного угла выкатилось кресло на колесиках, в котором сидел очень старый человек. Это был сам Джеспен Тарулла. Ему пришлось выехать гораздо ближе, чем стояли его родственники, чтобы разглядеть лицо Гуилла. Рэй видел этого человека в третий раз в жизни. Старик Тарулла был укутан в одеяла, руки судорожно стиснуты, колени мелко тряслись. Лишь один глаз следил за происходящим в комнате, и тот был изуродован катарактой. Голос у него дрожал, и слова с трудом можно было разобрать:

– Верно. Эти люди не причинили нам вреда, и наше дело – делать бизнес, – подслеповатый глаз стрельнул в сторону Рэя. – Я рад, что хоть кто-то еще это понимает.

В голосе Маккиозо особого восторга не было:

– Это риск, сэр. Это не просто высадка с целью обеспечить средний объем продаж… но если нам удастся найти добровольцев, я готов их сопровождать.

Добровольцев, которые смогут хитростью добиться освобождения пленников или, по крайней мере, точно выяснить их положение. Рэй представил, как в голове капитана Баржи вертятся шестеренки.

– Господа… Я готов отправиться на берег.

Это был Брэйли Тунс. Он едва сдерживал улыбку.

– Я т-т-тоже, – эти слова сами вылетели изо рта у Рэя. Остальное он пробормотал, словно объясняя самому себе: – Я уже высаживался здесь и кое-что продал.

Старик Тарулла медленно кивнул остальным:

– Мы согласны?

Нельзя сказать, что это был риторический вопрос; рекомендация Джеспена Таруллы стоила многого, но он не был держателем контрольного пакета акций. Спустя минуту родственники дружно забормотали, выражая согласие. Тарулла окинул взглядом палубу:

– Господа управляющие, возражений нет?

– У меня вопрос, – это был Свектр Рэмси. Он в упор смотрел на Гуилла. – Вы закончили работу над первым выпуском «Фантазии» для Остерлеев?

– То, что осталось, сможет доделать моя помощница, господин Рэмси; я только что закончил переписку «Гордости железа».

– А… – на мрачном лице главного редактора появилась улыбка – В таком случае у меня нет возражений.

Если бы работа не была закончена, ему не пришлось бы тратить время на то, чтобы украсить редакционную полосу статьей в траурной рамке.

* * *

На берег они сошли спустя десять часов, в ночной период бодрствования. В это время работа обычно в разгаре. Высадка должна была проходить как обычно. Одна лодка, не более двенадцати человек на борту. За исключением Рэя – которого, как предполагалось, местные жители должны были хорошо помнить – эти двенадцать были не из тех, кто сходит на берег для того, чтобы заключать торговые сделки. Маккиозо отобрал людей, которые успели послужить в армии или на военном флоте. Капитан Баржи предпочитал рассчитывать на множество непредвиденных обстоятельств. Одним предписывалось просто собирать информацию и по возможности предпринимать попытки уладить дело мирным путем; других взяли с собой на тот случай, если придется действовать быстро, решительно и жестко – например, с боем прорываться к морю вопреки желанию Народа Термитников. С самого начала было единогласно решено не брать с собой ничего, что может быть принято за оружие. Брэйли Тунс сделал «взрыв-пудру», которую можно было пронести в куртках; какой бы досмотр ни учинили «термиты», они ничего не обнаружат.

Возможно, этого не стоило делать, но Рэй Гуилл взял с собой свой телескоп. На Татю Гримм прибор произвел неизгладимое впечатление; не исключено, что у туземцев его вид вызовет такую же реакцию. С другой стороны… причиной неприятностей «Науки» могли стать какие-нибудь технические новинки. Рэй разобрал прибор и спрятал детали в разных углах шлюпки.

Коронадас Аскасенья была в бешенстве. Она хотела показать на берегу свое представление «Принцесса варваров» и уверяла всех, что Татя Гримм – настоящая Храла. Маккиозо отверг эту затею, и Рэй полностью его поддержал. Аскасенья твердила, что за последние два дня девушка совершенно вжилась в роль и что более убедительной Хралы еще не рождалось на свете. На самом деле, это не имело значения. Рэй сомневался, что местные вожди вообще сочтут историю Хралы убедительной. Как бы то ни было, использовать театральное представление в качестве меры устрашения не стоит: это может привести к прямо противоположному результату.

Итак, Кор со своими заявлениями осталась позади, и Гуилл обнаружил себя в шлюпке, в окружении весьма закаленных бойцов. Единственное знакомое лицо принадлежало Брэйли.

До берега оставалось всего сто ярдов. Четвертушка Серафа висела в небе, заливая весь мир голубым сиянием. Самыми громкими звуками был плеск весел, погружающихся в воду, и хриплые выдохи гребцов. Летучие мыши, обитающие по берегам, и летающие рыбы слетались к светильнику. Остросоленый запах морской воды заглушался вонью гари и нефти. Шлюпка проплыла мимо оплавленных глыб, похожих на черное стекло – это было все, что осталось от «Науки». Над плавающими и толкающимися обломками тучами вились мыши: катастрофа, которая лишает дома одно создание, дарует дом другим.

Отсюда холмы-термитники выглядели устрашающе. Сотни отверстий для воздуха зияли в их стенах, образуя ровные ряды. Часть башен расширялась кверху, так что они фактически нависали над водой. Это было похоже на города будущего в представлении некоторых художников. Даже зная, что на самом деле представляют собой эти башни, трудно было не испытывать страха.

В древности мореплаватели считали, что Народ Термитников – не люди. Но, может быть, к сожалению, а может быть, и к счастью, эти города не были творениями богов. Туземцы были обычными людьми, они просто использовали термитники, которые торчали в этом районе повсеместно. Они подсовывали термитам нужный материал, направляли ход их «строительства» и уничтожали ненужные «башни». По большому счету, Народ Термитников был одной из ветвей хурдика, который научился использовать преимущества местных условий. Как ни странно, своими башнями они не особенно гордились – куда меньше, чем неким воображаемым наследием, которое они утратили, покинув Глубинные Области.

Брэйли Тунс пнул деревянный ящик, в котором находился груз.

– Я так и не понял, почему гукам так нравится «Фантазия».

Рэй пожал плечами.

– Мы не продаем им полноценные выпуски – только рассказы о Глубинных Областях. Знаешь, что я думаю? Они считают себя великим народом, переживающим тяжелые времена. Рассказы о царствах, расположенных в Глубине Континента, поддерживают их в этом мнении. Мы продаем самое большее несколько десятков экземпляров за визит, но они выкладывают за каждый по несколько монет.

– Боги мои, – Тунс тихо свистнул. – Если бы все наши покупатели проявляли столько энтузиазма…

Он повернулся, чтобы посмотреть на башни. С другой стороны, остальные клиенты Баржи были гораздо более многочисленны… и не пытались поджарить своих гостей на медленном огне.

Шлюпка скользнула вдоль грубого мола. По всей его длине выстроились стражники – их было около тридцати, все поднимали копья в знак приветствия. Группа местных шишек расположилась как раз в том месте, куда должна была причалить лодка. Пока люди Таруллы выбирались на берег, несколько жрецов рангом пониже спустились на борт, чтобы помочь Рэю вынести ящик. Пока что все шло в обычном порядке.

Самый высокий из туземцев двинулся навстречу Рэю и что-то монотонно забормотал. Это была молитва, которой они обычно начинали всякое дело. Парень наверняка бегло читал на спра'к, но пообщаться с ним вряд ли бы удалось. Его словарный запас был целиком позаимствован из старого приключенческого романа. Через секунду Рэй получил тому подтверждение: на его уши обрушился поток странно произносимых слов, которые должны были означать примерно следующее: «Господин Гуилл, мы рады видеть вас снова»… Потом священник отвесил поклон в сторону журналов: «… и счастливы узнать больше об Истине Предков. Приглашаем вас и вашу команду в Великий Зал. Мы познакомимся с новым словом Истины и примем решение о достойной оплате».

Рэй пробормотал в ответ что-то подобающе высокопарное, и они направились в сторону деревни. Гуилл и священники Народа Термитников возглавляли процессию. Десантная партия плотной группой следовала за ними, их напряжение было очевидно. Рэй оказался здесь в третий раз. Он с удивлением осознал, что прежде не испытывал страха. Действительно, это место вызывало у него только смех. Прежде, когда туземцы говорили об «Истине Предков», он воспринимал это не иначе как фигуру речи. Теперь он испытывал дикое желание бежать: что, если они усмотрят в этих рассказах какое-нибудь богохульство? Его бросило в холодный пот при мысли о том, с какой небрежностью он публиковал новые трактовки традиционных тем или допускал небольшие несоответствия в исторических циклах. Подумать только, еще несколько дней назад он собирался «на пробу» показать этим людям представление с участием Хралы!

Тон высокого священника оставался дружеским:

– Вы прибыли в подходящий момент, господин Гуилл. Мы противостояли святотатцам – которые, возможно, были предвестниками Великой Битвы. Сейчас настало время, когда мы должны обратиться ко всем Источникам Истины.

Другой священник, хромой и более старый, прервал его резким окриком.

Высокий сделал паузу и огляделся немного растерянно; внезапно Гуилл понял, что он не просто переводчик, но и не из священников высокого ранга.

– Придется осмотреть вашу лодку и ваших людей. Богохульство порой может принимать форму благопристойности… Не сердитесь; это всего лишь формальность. И я, и мы все знаем вас давно. И если писатели, которых вы привезли, ответят на наши вопросы, вы можете рассчитывать на оплату даже более щедрую, чем обычно.

По мере удаления от пирса вонь горелой нефти понемногу исчезала, сменяясь тяжелым смрадом хлева и едким запахом, которое испускали крошечные насекомые, строившие холмы. Стены башен расчищались лишь в нижней части; выше гладкие участки были окружены бородавчатыми наростами. «Окна» оказались отверстиями, вырубленными в неровной поверхности. Даже голубой свет Серафа не мог сделать подобные вещи красивыми. В каменном корале за передним рядом термитников находилось несколько десятков «скотов» – вот почему здесь так пахло хлевом. Это была самая настоящая деревня, мало чем отличающаяся от прочих захолустных деревенек этого мира. Без современных научных достижений они не могли создавать материалы, которые были бы прочными и твердыми. Наконечники их копий были сделаны из обожженной древесины и вулканического стекла. Те их строения, которые не были возведены термитами, представляли собой просто груду камней. Неудивительно, что путешественники не ожидали от этих людей ничего дурного. Кажется, что отряд арбалетчиков вполне мог заставить «толпу дикарей» разбежаться по ближайшим холмам. Никто не догадывался, что у них есть доступ к нефти и что они умеют изготавливать воспламеняющиеся вещества.

Какое-то время они шли в тени между башнями. Великий Зал был высечен в склоне одного из самых высоких холмов. Ниже склон был превращен в широкую лестницу – в точности такую, как перед любым правительственным зданием Кроунесса. Заграждения из резного дерева на верхней ступени перекрывали вход. Проводник Рэя произнес на хурдик что-то очень церемонное. Вооруженные копьями священники отодвинули заграждения. Носильщики понесли ящик журналов «Фантазия» в направлении алтаря, который виднелся у задней стены зала. Это место выглядело почти таким же, каким его помнил Рэй: по меньшей мере, сто футов от входа до алтаря… правда, теперь высота потолка была более семи футов. Здание вообще больше всего походило на вентиляционную шахту. Пол представлял собой решетку из прямоугольных ячеек, сквозь которую проходили колонны двенадцати футов шириной, из того же материала, что и стены холма, выкрашенные в белый цвет. Единственным источником освещения были свечи в канделябрах, опоясывающих каждую из них. Двигаясь в направлении алтаря, гости с Таруллы видели людей Народа Термитников. Их были сотни, они молча стояли между дальними колоннами. Помещение не могло быть более сотни футов в ширину, но казалось, что ряды колонн тянутся бесконечно. Во время своего последнего визита Рэй прошел в дальний угол зала (сейчас он понимал, что этот поступок был сопряжен с безумным риском) и обнаружил, что на самом деле колонн не так много, стоят они куда более тесно, а стены украшены изображением колоннады, якобы уходящей в бесконечности; умело вкрапленные в камень кусочки стекла казались огоньками сотен свечей, горящих где-то вдали. Подобно большинству дикарей, Народ Термитов порой придумывал изумительные вещи.

Рэй ожидал, что сейчас начнется обещанный обыск. Вместо этого людей с Баржи Таруллы пригласили сесть перед алтарем. После почти минуты молчания Гуилл попросил открыть ящик. Теперь он мог слышать слабое жужжание, которое доносилось со всех сторон: это жужжали термиты. Каким бы удивительным ни было это здание, оно оставалось огромным муравейником. Рэй откинул крышку ящика, и жужжание насекомых потонуло в мягком пении туземцев.

Рослые жрецы вынимали книги, образующие верхний слой. Это были цветные иллюстрации, которые в обычных книгах помещают на обложках или форзацах. Свет свечей немного искажал цвета, однако туземцев это, похоже, не волновало. Гуилл уже заметил, что отдельные репродукции из предыдущих номеров украшают стены за алтарем. Священники застыли, склонившись над картинками – совсем как обычные любители фантастики, взволнованно изучающие свежий номер любимого журнала. Прежде подобное воодушевление вызвало бы у Рэя улыбку. Теперь он затаил дыхание. По крайней мере, на одной из этих картинок была изображена Храла со своим самострелом, заряженным дротиками. Может быть, это святотатство?

Затем высокий жрец поднял голову, и Рэй увидел, что он улыбается.

– Замечательно, друг Гуилл. Здесь содержится новое Откровение. Мы заплатим вдвойне.

Остальные вынимали «манускрипты» из ящика и торжественно раскладывали их на обитых бархатом стендах. Здесь едва ли найдется горстка людей, знающих спра'к. Каким же образом они превращают эту писанину в проповеди? Рэй сделал очень осторожный выдох. Сейчас это не важно. Люди Таруллы прошли испытание и…

За стенами холла кто-то закричал. Слов было не разобрать, но кричали на хурдик. Священники выпрямились и стали прислушиваться. Крики становились все громче; люди бежали вверх по ступеням, ко входу в зал. Заграждения отодвинули, и свет Серафа озарил вновь прибывших: это были копьеносцы с пирса. Продолжая голосить, они влетели в боковой придел. Их предводитель размахивал чем-то над головой. Теперь крик подхватили все присутствующие. Рэй увидел, что люди Брэйли сбились в кружок. Некоторые схватились за отвороты своих курток.

Тем временем копьеносцы достигли алтаря, и один из священников – хромоногий старик – издал исполненный возмущения вопль, напоминающий вопль пронзительную трели. В тот же миг в зале воцарилась мертвая тишина. Старик взял из рук копьеносцев два каких-то предмета и поднес к пламени свечей. Странные блики заскользили по его лицу и потолку… Он держал главное зеркало и диагональный кронштейн от телескопа Рэя.

«Откуда мне было знать? Уж эти-то вещи никак не могли оказаться богохульными!» Мысль на мгновение повисла в сознании Рэя, а потом все вокруг словно сошли с ума. Старик швырнул зеркало на пол, затем повернулся к гостям с Баржи и что-то закричал на хурдик. Перевода не требовалось; лицо жреца было искажено ненавистью. Копьеносцы бросились вперед с копьями наперевес. Брэйли бросил что-то на алтарь; раздался взрыв, по всему помещению поползли клубящиеся сгустки удушливого дыма. Рэй бросился на пол и попытался отползти на животе, чтобы не наглотаться дыма и не отравиться. Он слышал, как люди Брэйли пробиваются к выходу. Судя по звукам, они все-таки пронесли с собой какое-то оружие – скорее всего, длинные узкие ножи. Раздавались вопли и отвратительные звуки, с которыми острое лезвие вспарывает что-то; фоном для этой какофонии служил многоголосый кашель и бульканье завтрака, покидающего чьи-то желудки. Похоже, все жители деревни бросились в бой со святотатцами. Еще никогда людям с Баржи не доводилось сталкиваться здесь с такой уймой народа!

Он недооценил печатника. Сквозь дым и крики донесся голос Брэйли: «Ложись! Взрываю!» Рэй закрыл голову руками. Секунду спустя сверкнула молния, и невидимые силы с треском разломили мир пополам точно у него над головой. Гуилл поднял взгляд… Впереди сиял голубой свет! Похоже, Тунс снес то, что преграждало им путь к свободе.

Рэй встал на колени. Если бы он мог двигаться, пока туземцы лежат, оглушенные…

Его бедные уши уже не могли слышать этот грохот – он ощущал его коленями и ладонями. Все вокруг сотрясалось… конечно, сотрясался только термитник, но… Теперь Рэй видел, что колонны справа и слева от входа рухнули. Масса, из которой была возведена эта башня, понемногу сползала вниз. Сперва ручейками, затем ручейки превратились в оползень, потом в лавину…

Потом башня обрушилась в Великий Зал, но этого Рэй уже не видел. Время от времени сознание возвращалось. И эти моменты были неприятными. Что-то стучало в голове; это было не тиканье будильника. Его куда-то тащили вперед ногами, и его голова подскакивала на каждой кочке. Потом, вероятно, был сон – что-то приятное и однородно-серое, после чего реальность вернулась, причем в весьма неприглядном виде: Рэй катился вниз с холма, камни вонзались в его тело.

Он очнулся в отвратительной на вкус воде и удивился, что не утонул до того, как очнуться. Сильные руки вытащили его на сухое место. Сквозь звон в ушах он услышал:

– Так. Посидите минутку, отдышитесь.

Он слабо кашлянул и огляделся. Нет, это уже не видение: кошмар был реальностью. Он сидел возле мелкого пруда, который заполнял дно ямы. Верхний край этой ямы находился на высоте десяти ярдов – за исключением одной стороны, где стенка обрушилась, позволяя любоваться гаванью. Рэй был не один. Здесь находилось еще человек двенадцать – все, что осталось от экипажа «Науки». Сейчас эти люди обступили новичка. Глядя на них, Рэй видел в одних лицах надежду, в других – страх и отчаяние.

– Вы неважно выглядите. Можете говорить?

Это была женщина, которая вытащила его из воды – дама далеко за пятьдесят, судя по акценту, уроженка Остерлеев. Ее одежда выглядела аккуратной, хотя ее давно не стирали, в голосе звучало дружелюбие. Настоящее. Через минуту Рэй вспомнил ее.

– А-гх-ха, – прохрипел он. – Ч-что случилось?

– Это вы нам расскажете, – женщина издала короткий смешок. – Пять минут назад к нам начали сбрасывать людей. Похоже, Народ Термитников нашел новых святотатцев.

Рэй сглотнул.

– Вы правы.

Она была права. А он – виноват.

Большинство его товарищей находились в худшем состоянии, чем он сам. Пленники с «Науки» пытались им помочь, но двое с Баржи больше всего напоминали свежие трупы. Брэйли Тунса нигде не было видно. Рэй покосился на леди из Остерлеев и слабо улыбнулся.

– Мы пришли, чтобы спасти вас.

И он отрапортовал своим товарищам по несчастью о торговой экспедиции.

– … Все шло на ура. Я уже начал думать, что они выслушают нас – или, по крайней мере, побольше расскажут о том, что с вами стряслось. И тут их угораздило найти зеркало от моего телескопа. Откуда им знать, что это меньше всего…

Он заметил, с каким выражением смотрит на него женщина, и замолчал.

– Как вы думаете, сударь мой, из-за чего мы угодили в переплет? Мы собирались провести кое-какие наблюдения вон с тех пиков. У нас был двадцатидюймовый зеркальный телескоп; Сераф отсюда должен быть виден лучше, чем… – внезапно она осеклась и удивленно посмотрела на него: – Вы же Рэй Гуилл!

Рэй кивнул, и она продолжала:

– Думаю, нет нужды углубляться в детали: вы достаточно писали об этой идее… Я – Жанна Кэтс, специалист из центра исследования Серафа в Бергентоне; мы с вами как-то встречались, пару лет назад.

Она махнула рукой; воспоминания Рэя медленно выплывали из сонного небытия.

– Как бы то ни было, мы вытащили телескоп на берег и дали «термитам» взглянуть в окуляр. Они думали, что эта штука просто показывает картинки – пока не узнали, на что именно смотрят.

Она засмеялась, но смех не был веселым.

– Поклонение Серафу встречается во многих религиях. Вы знаете: дом богов и прочая дребедень. Народ Термитов считает, что Сераф служит богам чем-то вроде спальни – и смертным туда заглядывать негоже!

Все понятно. Подглядывать за кем-то или чем-то с помощью зеркальца…

– По-моему, это какая-то бессмыслица, – сказал Рэй. – Если они чему-то и поклоняются, так это своим предкам. Я продал им целую кучу фантастических рассказов о якобы славном прошлом Внутренних Областей. И как это сочетается с поклонением Серафу?

Коротышка, который сидел рядом с Жанной, закашлялся, словно этот вопрос насмешил его.

– Я могу вам объяс… – последнее слово прервал еще более мучительный приступ кашля. Лицо коротышки было высохшим и изможденным. Рэй сомневался, что этот бедняга в состоянии произнести хоть слово.

– Народ Термитников – те же древесные крысы, только разумные. Они вот уже триста лет торчат здесь и тащат понемногу то у одного, то у другого – у любого, кто проходит мимо, – снова кашель. – Мне следовало сразу их раскусить… Я потратил всю жизнь, изучая варваров, которые живут на берегу и говорят на хурдик. Но эти «термиты» такие скрытные… я не сразу понял, что ими движет… а теперь уже слишком поздно, – улыбка на миг осветила его исхудалое лицо. – Из того, что мы тут накопали, получилась бы отличная научная статья. Как паршиво, что нам придется умереть первыми…

Рэй Гуилл умел блестяще находить выход из безвыходных ситуаций. У него был многолетний опыт в таких делах… правда, только на бумаге.

– Может быть, нам и не придется умирать. Я никогда не считал «термитов» убийцами. Если их религия – это мешанина из всякой всячины, у них не может быть строгой системы запретов. Вы здесь уже несколько дней. Может быть, они сами пытаются найти какой-нибудь красивый выход из ситуации.

Это действительно не лишено смысла. Потом Рэй вспомнил взрыв, устроенный Брэйли, и продолжал более сдержанным тоном:

– Если что-то и может поразить их воображение, то это должно быть нечто действительно потрясающее. Наподобие того, что мои сотрудники сделали с их залом собраний.

– Вы не понимаете, приятель, – подал голос еще один человек с «Науки». Голос был язвительным и резким. – Разрушение башни, построенной термитами – это мелкая шалость по сравнению с оскорбительной попыткой полюбоваться таинством, которое совершается между богами. Они до сих пор не перебили нас только потому, что не нашли орудий пыток, столь же ужасных, как наше преступление!

– Откуда вы можете знать, что…

– Мы знаем, господин Гуилл, – на миг броня несгибаемой стойкости, которую носила Жанна Кэтс, дала трещину. Женщина была напугана, и не меньше остальных. – За последние два дня они взяли из ямы троих. М… мы могли слышать вопли; одного из этих несчастных мы даже видели. Каждый следующий умирает чуть дольше.

Наступило молчание, затем молодой человек, страдающий кашлем, проговорил:

– Думаю, «термиты» слишком боятся своих богов, хотя те никуда не вылезают со своего Серафа. Они думают, что если они не придумают, как убить нас надлежащим образом, боги покажут им, как надо убивать… уничтожив их всех. Те трое бедолаг… считайте, что это был… маленький эксперимент.

– Но больше экспериментов не будет, – в голосе Жанны снова появилась твердость. – В следующий раз, когда они придут, их ждет небольшой сюрприз. Мы не скоты, мы не будем ждать, пока нас забьют.

Рэй взглянул вверх, на край ямы. По периметру выстроились воины Народа Термитников. Большинство были вооружены копьями, но копье – это не самое страшное оружие: один бросок копья убивает только одного человека, так что для массовой бойни это слишком долго. Гораздо большую угрозу представляли жрецы с факелами. Жрецы стояли возле бочек с нефтью; бочек было три – те самые, которые еще на подходе заметил Брэйли. Каждая бочка стояла на неуклюжей подставке, снабженной чем-то вроде шарнира. Если потребуется, факелоносцы смогут утопить пленников в пламени. Несколько часов назад такая перспектива вызывала у Рэя больше сочувствия, чем ужаса. Для Жанны и других это изначально было единственным выходом, который они могли представить.

Шли часы. Сераф в зените становился шире, превращаясь из серпа в круг, его западный океан становился темным и красноватым – близилось полуночное затмение. Жители деревни непрерывно патрулировали у края ямы. Большинство из них молчали. Антрополог с «Науки» сказал, что пытался расспрашивать их, но они давно перестали реагировать на его окрики.

«Эксперименты» больше не повторялись, но Рэй постепенно осознавал, что яма сама по себе была гиблым местом. Вода скапливалась в мелком пруду на дне ямы, но постепенно она становилась все более грязной. Пищей служило лишь то, что жители бросали в яму – куски скотского сыра и шарики, которые, как выяснилось, скатывали из личинок термитов. За годы плавания на Тарулле Рэю доводилось отведать самой экзотической пищи, но личинки наполовину протухли. Пленники изголодались, но лишь немногие смогли заставить себя запихать это в рот. Трое из пленников с Таруллы были мертвы: их буквально изорвало взрывом. Двое выживших получили многочисленные переломы; их стоны с каждым часом становились все реже.

Но в яме находились не только пленники. Те, кто построил эту деревню – ее настоящие создатели – тоже находились рядом. Когда молчание, которое тянулось между разговорами, не нарушалось случайными вскриками, Рэй слышал пощелкивание, которое доносилось со всех сторон. Несколько раз краем глаза он замечал, как скатывалась галька и что-то перебегало из одного отверстия в другое. Термиты были размером с большой палец взрослого мужчины, не крупнее, но на склонах ямы обитали миллионы этих тварей. Они избегали людей, но трудились и трудились непрестанно. Это была не просто земляная яма. Все ее склоны – от лужи на дне до верхнего края – состояли из того же материала, что и башни-термитники. Должно быть, в какой-то глубокой древности, тысячи лет назад, здесь стояла «башня», которая потом рухнула, но крошечные создания еще пользовались ею. Камни, которые попадались в этой «земле», без сомнения, были вымыты дождями с холмов, окружающих город с севера. Появление человека в истории термитника было относительно недавним событием.

«Башни» обступили яму с трех сторон, но за обрушившимся южным краем был виден порт. Баржа Тарулла стояла меньше чем в четверти мили от берега. Палуба громоздилась на палубу, во все стороны торчали грузовые краны, мачты, ощетинившиеся на фоне красновато-голубого неба… Никогда Баржа не казалась Рэю такой красивой, как сейчас. Спасение было на расстоянии каких-то двенадцати сотен футов; с таким же успехом Баржа могла находиться на другой стороне Серафа. Час назад одна из лодок на подводных крыльях пришла со стороны океана и встала в док, в правый стапель. Никаких признаков деятельности на борту не было, хотя Рэю показалось, что он видит какое-то движение на мостике. Новый «дипломатический визит»? Или на этот раз они окончательно решили уйти?

Большинство пленников сбились на северном склоне ямы; трупы сносили на другой склон. Это были умные и изобретательные люди. У них была масса времени, чтобы хотя бы попытаться придумать способ спастись, но, видимо, ни один из этих путей не сулил успеха. С появлением Рэя и его сотрудников надежда вновь ожила, несмотря на то, что их миссия окончилась провалом. В течение часа или двух пленники пересматривали планы. Когда стало ясно, что на самом деле ничего изменить не удастся, разговоры постепенно смолкли. Большинство пленников вновь ушли в себя.

Были исключения. За что Рэй всегда любил ученых – так это за их любовь к построению мысленных схем. Взять Треди Бекьера – того самого коротышку, который час за часом выкашливал свои легкие. Парень явно не мог похвастаться крепким здоровьем, так что в экспедиции, да еще на борту корабля, ему вообще было нечего делать. Но Треди был антропологом и единственным из пленников, кто бегло говорил на хурдик. Не исключено, что он умирал; однако между приступами кашля он спорил о причинах сложившейся ситуации и перспективах ее развития. Каково бы ни было будущее пленников, предсказывал он, это коварное нападение решило судьбу Народа Термитников. Теперь чужаки знают, что буквально у них под боком есть нефть. Как только эта новость достигнет архипелагов, у Народа Термитников не будет отбоя от гостей. И даже если туземцы не покинут свои земли, им придется измениться, и измениться очень сильно. Через тридцать лет здесь будет настоящий город.

И Треди был не единственным. Их было немного – людей, которые не прекратят спорить об истине, даже проходя под своды врат смерти. Когда с составлением планов было покончено, у этих людей по-прежнему оставалось о чем поговорить. Рэя тоже втянули в беседу.

Самой занятной была Жанна Кэтс. До того, как стать специалистом по Серафу, она успела приобрести огромный опыт в других областях астрономии. Университет в Бергентоне выпускал лучших астрономов в мире – если не считать фанатиков Ду'д'эн, живущих в противоположном полушарии. Кэтс была именно тем человеком, с которым Рэй хотел поговорить – еще в то время, когда даже не предполагал, что с «Наукой» что-то случилось. Временами Рэй забывал, где он находится и какая судьба его ждет. У Кэтс были огромные планы, связанные с наблюдением Серафа. Горы, что расположены позади порта, дают хороший обзор. С двадцатидюймовым зеркальным телескопом можно получить разрешение в сто ярдов на поверхности почвы. И наконец-то ответить на вопрос: есть ли разумная жизнь на Серафе. И из-за этого проекта они оказались в этой яме.

– Астрономия изучает много разных вещей, – проворчал Рэй. – И не таких опасных. У Крирсарка было несколько фантастических открытий…

Он пересказал ей содержание «Гордости железа» – рассказа, основанного на результате спектроскопических наблюдений.

– Вы только представьте! С помощью спектроскопии мы можем узнать, что может находиться на планетах, расположенных в системах других звезд, – он откинулся на спину, ожидая, что Жанна отреагирует на эту новость. Это было одно из удовольствий, которое приносила его работа: первым во всем архипелаге сообщить миру об открытии.

Жанна улыбнулась в ответ, однако на ее лице не было и тени удивления.

– Ха… Мы как раз везем на запад результаты исследований из Тсанатского Университета. За последний год они получили очень четкие спектры двадцати звезд класса нашего солнца. И на каждом очень четкие линии металлов – будто гвоздем процарапано! У нас тоже есть довольно любопытные результаты. С помощью спектроскопии мы можем измерять радиальные перемещения… – она увидела выражение его лица и засмеялась. – Вы так высокопарно повествуете в своих редакторских статьях о спектроскопии… «Спектроскопия проливает свет на загадки Вселенной». Наверно, именно так вы поняли суть дела. На самом деле, надо комбинировать данные спектрального смещения с обычными исследованиями движения. Тогда станет очевидно, что наша планетная система – странник, она движется поперек местного звездного потока.

Звезда-Изгнанник… Это название мелькнуло в голове Рэя. Он знает писателей, которых может увлечь эта идея… и, несомненно, увлечет, если он выберется отсюда живым.

– Знаете, это выглядит так, словно человеческую расу загнали сюда насильно, – задумчиво проговорил он. – Из всех солнечных систем наша наиболее бедна металлами.

Эта мысль ему очень не нравилась. Она отдавала теистической фантастикой, которую так любила Кор Аскасенья. Человечество как половой коврик богов. Пожалуйста, вытирайте о нас ноги.

– Вы все перевернули с ног на голову, сударь мой. Вы никогда не слышали об антропном принципе? Скорее всего, разумная жизнь появилась на Ту как раз потому, что мы отличаемся от других. Подумайте о том, к чему может привести обилие металлов. Не об уровне гемоглобина в крови и не о миллионах унций железа, которое необходимо для создания крупных конструкций. Мое предположение таково: слишком высокая концентрация металла должна настолько изменить химический состав на поверхности планеты, что жизнь никогда не сможет развиваться.

Стареющее лицо Жанны светилось счастливым самодовольством, но Рэй не сдавался. Его воображение уже рисовало миры, полные сокровищ и смертельных опасностей.

– Либо эта жизнь будет совершенно не похожа на нашу. Ведь там может быть…

Внезапно Жанна схватила его руку. Ее взгляд был устремлен на что-то, находящееся у него за спиной – очевидно, там внезапно обнаружилось что-то, по сравнению с чем его предположения стали ей неинтересны. Кто-то из пленников издал удивленный возглас. Рэй обернулся и посмотрел в сторону порта. С Баржи спустили лодку. Освещенная белым светом, она казалась драгоценностью, сияющей в багровеющих сумерках. На Тарулле зажгли сигнальный огонь и поместили его в фокусе вогнутого зеркала на мостике. Лодка купалась в этом ослепительном сиянии… Лодка, которая была не чем иным, как грузовым понтоном, выкрашенным серебряной и белой краской. Прежде чем свеча на сигнальном светильнике оплыла, возле других зеркал зажгли еще две. Они «вели» лодку по мере того, как она плыла к берегу.

В этот миг жрецы «термитов» тоже подняли крик. Одна группа копьеносцев побежала к южной стороне ямы, другие окружили бочки с нефтью и сдвигали в сторону крышки. Жрецы сунули туда свои факелы… и ночь взорвалась. Грохот не умолкал, заглушая крики пленников и туземцев. От горящей нефти тянуло жаром и вонью, водовороты багрово-черного пламени рвались в полночное небо. Сотни мышей, обезумев, метались в раскаленном воздухе, сгорали и падали. От нефтяного смрада было невозможно укрыться. Туземцы шарахнулись от чудовищных факелов, которые создали сами, однако Рэй заметил возле каждой бочки несколько жрецов, которые подсовывали под них длинные жерди. Несколько хороших толчков, и яма-темница вспыхнет от стенки до стенки.

Некоторые пленники упали, их рты были широко разинуты, глаза вылезали из орбит. Должно быть, они кричали. Жанна Кэтс у него за спиной вцепилась ему в плечи, зажмурилась изо всех сил и отвернулась от огня. Что-то в сознании Рэя сделало шаг назад, и он внезапно перестал бояться. Он не был храбрым; просто это не укладывалось у него в голове – то, что их сейчас накроет огнем. Он снова взглянул на порт. Поджог бочек с нефтью не остановил лодку. Она безмятежно плыла к ним, все еще освещенная огнями Баржи. Рэй напряженно щурился, пытаясь разглядеть тех, кого она несла. Гребцы были одеты в черное, лица скрывались под глубокими капюшонами. Это не униформа «Таруллы»… но где-то он такое уже видел. Кроме гребцов, в лодке находился только один человек. Он – вернее, она… Она стояла на носу лодки, презрительно демонстрируя, что опора ей не нужна. Белые и серебряные одежды переливались, ловя отблески далекого света. Черные волосы обрамляли лицо и каскадом рассыпались по плечам.

Теперь Рэй понял. Последняя попытка вытащить их… Он выругался и вдруг осознал, что очень благодарен Кор.

Как только лодка ткнулась в берег, «Тарулла» погасила огни. В ревущем багровом полумраке фигура на лодке вдруг потеряла очертания. Потом белое одеяние колыхнулось… и она внезапно оказалась обнаженной и невероятно женственной. Она перемахнула через перила, и ее грудь и бедра полыхнули пурпуром и серебром. Гребцы двинулись следом – неуклюжие черные жуки по сравнению с ней. Потом пришельцы поднялись на холм, и южная стена ямы заслонила их от Рэя…

… но не от Народа Термитников. Копьеносцы не шевельнулись, однако все, как один, обратили лица в сторону незваных гостей. Жрецы у горящих цистерн побросали свои шесты и потрясенно уставились в том же направлении. Хватка Жанны ослабла. Кажется, женщина пыталась спросить Рэя о чем-то, но даже кричать ему в ухо было бесполезно: все звуки тонули в реве пламени. Гуилл просто ткнул пальцем в сторону края ямы – больше ему ничего не оставалось.

Прошла минута. Потом туземцы, которые толпились на краю ямы с юго-востока, попятились… и появились пришельцы. Во имя света, ай да Кор!

Странно было видеть в самом сердце ужасной, смертоносной реальности воплощение фантазий сотен людей. Это была настоящая Храла, с отрядом Сибхуда Синистра. Сибхуд фигурировал в большинстве рассказов о Храле. Его мотивы были за пределами понимания, но чаще представлялись дурными. Иногда они с Хралой становились смертельными врагами, иногда союзниками… и тогда остальному миру лучше было остерегаться. Фигуры в черных плащах с глубокими капюшонами молча застыли за спиной принцессы, в сто раз более зловещие и страшные, чем любой туземный жрец.

Однако представление было бы ничем без главного героя. Татя Гримм пришла на Таруллу слабоумной бродяжкой. Гримеры преобразили ее. Черные волосы ниспадали до талии – в точности как на всех иллюстрациях. Ее тело покрывал ровный загар – тело, прикрытое только узенькой полоской доспехов на бедрах и вокруг груди. Если бы Рэй не видел девушку раньше, он в жизни бы не догадался, что грудь у нее фальшивая. Клинок в руке Тати, конечно же, был знаменитой «Смертью». Сделанный из «волшебного металла», с кромкой из алмазов, этот меч был живым существом и одним из самых первых трофеев Хралы. Если она утрачивала над ним контроль, он мог взяться за ту задачу, ради которой был создан – растлить правителей и ввергнуть весь Континент в хаос. На самом деле меч был вырезан из дерева, которое для вящей крепости обожгли, а потом покрасили серебрянкой и украсили кварцем. Достаточно сильный удар мог сломать его пополам.

Татя Гримм шла вперед, лезвие Смерти покоилось на ее плече, и действительно казалось, что вес клинка измеряется фунтами, а не унциями. Кор хорошо подготовила свою подопечную. Каждое движение было гибким, в каждом сквозило высокомерие. Она шла к самой высокой точке края ямы. Потом долго, бесконечно долго разглядывала горящие бочки и жрецов. Копьеносцев она не удостоила даже взглядом. Остальные туземцы таращились на нее издали. Рэй мог видеть, как в их широко раскрытых глазах появляется страх.

Внезапно Храла вскинула руку, указала на бочки и сжала кулак. Принцесса варваров желала, чтобы огонь погасили. Жрецы Народа Термитников бросились вперед, чтобы выполнить приказ. Пламя вырывалось из-под крышек, опаляя туземцев, но все они были поставлены на место, одна за другой. Что-то глухо ухнуло, одна из бочек вздрогнула, словно хотела спрыгнуть со своего места. Стало очень тихо, потом тишина стала давить на барабанные перепонки. Рэй знал, что не у него одного звенит в ушах.

Он не мог поверить тому, что видит и слышит. Неужели жрецы действительно верят этим сказкам? Конечно, стоит девочке открыть рот, и иллюзия исчезнет…

Девочка повернулась и жестом приказала предводителю Сибов встать позади себя. Фигура в плаще с капюшоном скользнула вперед; движение было исполнено подобострастия, но подобострастия коварного. Наверно, это Коронадас Аскасенья; она должна находиться поблизости, чтобы подсказывать девчонке. Шипящий шепот был прерван властным жестом Принцессы. Она оглянулась на туземцев…

… и наконец-то заговорила. Она говорила громко, и слова казались твердыми, как алмаз. И это не был спра'к.

Треди Бекьер изумленно приоткрыл рот и ползком преодолел несколько футов, которые отделяли его от Рэя.

– Это же хурдик!

Жанна и Рэй опустились на колени и склонились над антропологом.

– Что она говорит?

Бекьер послушал еще минуту.

– Я не успеваю переводить. Она говорит на диалекте Глубинных Областей… Я такой слышал только два… – он снова зашелся в кашле. – Говорит, что сердита из-за… горячих ям земли, что ли… Народ Термита не имеет права удерживать ее… собственность? Добычу? В любом случае, она имеет в виду нас. Она требует возмещения ущерба, требует, чтобы мертвых заменили живыми и… – Треди засмеялся и тут же закашлялся, – возвращения выживших.

Отповедь была закончена. Принцесса варваров стояла, ожидая ответа. Смерть нетерпеливо подрагивала у нее в руке, призывая отказаться от этих дипломатических тонкостей.

Кто-то из жрецов заговорил; секунду спустя Рэй узнал голос долговязого «термита». Жрец говорил опасливо, голос дрожал – только идиот мог подумать, что он угрожает Тате… вернее, Храле. Треди продолжал переводить:

– Этот парень объясняет, что мы совершили святотатство. Причин он не называет, но, похоже, уже наложил в штаны… Если он не накажет нас, Высокие Боги предадут его народ мучительной смерти. А теперь Храла грозит сделать ему дыру в брюхе, если он нас не отпустит. Он оказался меж двух огней.

У Хралы был готов ответ. Она вскинула Смерть и сделала движение, словно хотела вонзить его в небо. Фальшивый металл светился багрянцем и серебром, фальшивые «алмазы» ярко блестели. Ее речь была такой же гневной и решительной, как предыдущая. Треди, забыв об обязанностях переводчика, лишь тихо ахнул: «вау!» Жанна подтолкнула его кулаком в плечо, и маленький антрополог очнулся.

– Кем бы она ни была, она великолепна. Она напомнила Народу Термитов его место в этом мире… сказала, что он слишком ничтожен, чтобы рассчитывать на месть Высоких Богов… Лучше мне не перевести: в этой паре фраз столько высокомерия, что хватит на двухчасовую речь. Она говорит, что если ее собственность в чем-то провинилась, то она, Храла, сама решит этот вопрос с богами.

Рэй Гуилл перевел взгляд с Тати Гримм на толпу жрецов. Какая это все-таки восхитительная вещь – надежда. Любая государственная религия, с которой он когда-либо сталкивался, по сути своей лицемерна. Поэтому он был против того, чтобы «Храла» высаживалась на берег: жрецы не допустят, чтобы объект их поклонения явился во плоти. Но Кор и девочка рискнули. И сейчас… невероятно, но риск оправдывался.

В течение нескольких минут жрецы не отвечали. Они сбились в кучку, тихо переговариваясь. Стражники опустили свои копья, не сводя глаз с Тати Гримм. Потом откуда-то, с другой стороны ямы, крикнули: «Храла!» Тишина; потом один из копьеносцев повторил: «Хра-ла». Клич доносился отовсюду, где стояли простые «термиты». Каждое хрипло-картавое «хр» произносилось с таким напором, с такой четкостью, что Рэй вздрагивал. «Хра-ла, Хра-ла, Хра-ла…» Вокруг ямы зазвучало монотонное песнопение, раздались мягкие удары барабанов.

Один из жрецов закричал; пение смолкло, словно споткнувшись. Через минуту жрец заговорил. Теперь его голос звучал умиротворенно, но прежняя испуганная дрожь исчезла.

– Это кто-то новый, – сказал Треди. – Говорит смиренно, речь у него сладкая, как патока. Говорит, что слово Хралы, несомненно, стоит сотни их слов, но… – Треди затаил дыхание. – Вот ублюдок! Он говорит: поскольку дело касается существ смертельно опасных, каковыми являются Высокие Боги, его народу нужно, по крайней мере… убедиться в подлинности Хралы.

Вперед вышел второй жрец, его голос был высоким и, кажется, не столь уверенным.

– «Это не более, чем формальность», – перевел антрополог. – Негодяи.

– Т-так, что за формальность, Треди? – Жанна только что трясла коротышку.

Бекьер послушал еще секунду, затем сдавленно всхлипнул:

– Всего-то ничего. Маленькое испытание поединком.

* * *

На протяжении всей этой речи Рэй не сводил глаз с Тати Гримм. Она не дрогнула. Разве что подтянулась и вздернула подбородок, возмущенная дерзостным «требованием». Такого не добьешься никакими репетициями: эта девочка была самой мужественной из всех, кого он когда-либо знал. Стоило священнику смолкнуть, она дала ответ – незамедлительно: три резких слога, полных ярости и высокомерия.

– Она говорит «конечно», – перевел Бекьер; на этот раз перевод не требовался.

Надежда угасла так же быстро, как и вспыхнула. Девушка бросила взгляд на Смерть, которую сейчас держала опущенной, и на мгновение Рэй увидел того неуклюжего подростка, который несколько дней назад ходил по палубе «Таруллы». Нет… она не боится, просто ощупью находит выход из этой далеко не простой ситуации. Деревянный меч великолепно сыграл свою роль, но сейчас время театрального представления заканчивалось. Возможно, в качестве ножа для масла он подойдет, но при первом же ударе разлетится вдребезги.

Девушка снова сделала властный жест в сторону предводителя Сибов. Да, это точно Коронадас Аскасенья… Сиб скользнул вперед и что-то зашептал Храле на ухо. У спасателей не было выбора. Без сомнения, они хорошо вооружены. Если действовать быстро, пока их блеф еще вызывает хоть какое-то доверие, у них есть шанс пробиться обратно к лодке… и спасти хотя бы самих себя.

С минуту Храла слушала Сиба, затем перебила. Они заспорили. Такое случалось во многих рассказах… но почему сейчас? Внезапно шепот Кор сменился громким, почти визгливым выкриком; это произошло так неожиданно, что вряд ли могло быть игрой. Храла резко тряхнула головой, сунула свой меч Сибу, и Кор сделала вид, что едва способна удержать клинок на весу. Сейчас у нее уже не было выбора. Она крадучись вернулась к другим сибам; ее страх вполне можно было понять, но сейчас и ее персонаж был охвачен ужасом, хотя и по иной причине: он держал в руках Смерть. Будучи Сибом Синистром, она вряд ли могла сбиться с пути истинного, поддавшись влиянию клинка (Сибхуд и без того был скверным типом). Но если ты обладаешь Смертью, это почти то же самое, что она обладает тобой. Рэй позаботился о том, чтобы эта мысль звучала во всей серии.

Храла снова повернулась к жрецам Народа Термитов. Она улыбалась; в ее тоне не было ни тени ярости – остались лишь насмешка и высокомерие.

– Она говорит, что счастлива сражаться, – забормотал антрополог. – Но считает, что использовать Смерть против таких жалких недоумков, как «термиты» – это… даже не смешно. Она будет сражаться любым оружием, которое выберет ее противник.

«Термиты» снова затянули свое нудное песнопение. Окрики жрецов заставили его замолчать; через минуту один из них принес меч-булаву для Хралы… вернее, Тати. Это был не поединщик – просто ему поручили это дело. «Термит» опустил меч на землю в десяти футах от девушки и поспешно отбежал на безопасное расстояние. Храла позволила ему отступить, затем шагнула с возвышения, на котором стояла, чтобы осмотреть свое новое оружие.

– Если она из Сердца Континента, то в жизни не видела меч-булаву, – сказал Треди. – Все, что есть у жителей Глубинных Областей – это копья и пики. Даже на побережье он считается церемониальным оружием.

Наверно, так оно и было. Дерево было гладко отполировано, ни царапины, ни зазубрины. Настоящий меч невозможно изготовить, если не умеешь плавить и ковать металл. Однако эта штука выглядела смертельно опасной. В целом он напоминал что-то среднее между булавой и пикой. По всей длине его «лезвия» крепились крючки и лезвия из кости или обсидиана, причем их расположение было прекрасно продумано. С одной стороны находилась «пика» из чего-то черного и прозрачного, на другом – рукоятка. Посередине «лезвия» можно было увидеть выемку под второй захват; вероятно, этим оружием можно было фехтовать, как боевым посохом.

Храла… вернее, Татя – подняла этот предмет; очевидно, она была озадачена не меньше, чем сам Рэй. Каким-то образом замешательство не заставило ее выйти из образа: свое удивление она выразила улыбкой, словно хотела сказать: «как интересно, как остроумно». Он не мог сказать, что это было – игра или все то же искреннее изумление, которое девочка демонстрировала раньше. Она пару раз взмахнула клинком, описывая в воздухе широкие дуги, затем замерла, нерешительно покосилась на Кор и «сибов». Рэй понял: это последняя возможность прекратить этот спектакль и бежать. Кор бросилась вперед, но девушка отвернулась и что-то крикнула священникам.

– Она говорит, что готова.

Рэй только что осознал, что затаил дыхание. Девочка может сражаться. Копьеносцы уже поддались на обман; никто из них не умел по-настоящему владеть оружием. Жрецы были циниками, но не глупцами: они предпочитали, чтобы за них сражались другие. Кем надо быть, чтобы согласиться на такое? Умственно отсталым? Или полным глупцом, который просто не способен бояться?

Толпа жрецов расступилась, и некто, очень грузный и высокий, заковылял по склону в сторону Тати Гримм. Поединщик двигался медленно, почти неуклюже. Даже отсюда Рэй мог видеть, что его физиономия не изуродована избытком интеллекта. Благодарение Свету!

Затем он увидел второго.

Они могли сойти за близнецов – огромные, глупые… и вооруженные. Каждый выставил перед собой свой меч-булаву. Это оружие служило и для нападения, и для защиты. Бойцы были одеты в прочную кожу – доспехи примитивные, но, по крайней мере, настоящие. Татя Гримм была, в сущности, голой, а ее доспехи – просто яркой фальшивкой. Вместе они весили, пожалуй, втрое больше, чем она одна.

Едва приблизившись к девочке, «термиты» начали расходиться и в десяти футах от нее остановились. С минуту бойцы пристально смотрели друг на друга. Кажется, тупицы забеспокоились, подумал Рэй; надо быть совершенным пнем, чтобы не почувствовать настроение своих соплеменников и смертоносную уверенность, которую буквально излучает противник.

Двадцать лет он творил фантазию. Этой ночью она слилась с реальностью – и на миг сама стала реальной. Эту сцену можно было смело помещать на обложку: Храла, бесстрашно стоящая перед парой человекообразных громил, а на заднем плане – город, весь состоящий из башенок. Последние отблески синевы исчезли с поверхности восточного океана Серафа. Диск закрыли тени, их цвет менялся от ярко-красного к темно-пунцовому. Пахло дегтем: облако дыма, поднявшееся от бочек с горящей нефтью, все еще висело в воздухе, заслоняя континенты Серафа, а порой их было просто невозможно разглядеть. Все было залито неверным багровым сиянием – башни, пленники, жрецы, поединщики… Это был цвет крови, цвет Хралы, на фоне которого происходило большинство ее леденящих кровь сражений.

Жрец прикрикнул на меченосцев, и время снова начало ход. «Термиты» заходили с двух сторон, помахивая своими меч-булавами. Девочка схватила свое оружие за рукоятку и за второй захват и закружилась между ними. Они были медлительны, а Татя Гримм – быстра, как смерть. Только это и могло спасти ее. Вот она отскочила назад, на возвышение. Она размахивала мечом как палкой, только защищаясь. При каждом ударе во все стороны летели крючки и куски обсидиана.

Татя сделала три широких скачка назад и сдвинула руки, теперь держа свое оружие только за рукоятку. Взмахи стали резкими и быстрыми, а их широта заставила противников остановиться: теперь они снова разделились и попытались зажать се в клещи. Однако на этот раз девочка не отступила.

– Она очень быстро обучается, – заметил Треди, не обращаясь ни к кому конкретно.

Однако некоторые уроки даются тяжело. Заостренные крючки хороши не только для устрашения и потрошения. Один из выпадов Тати чуть не закончился катастрофой: ее клинок зацепился крючками за клинок противника. «Термит» резко дернул наверх, и хрупкое тельце девочки закачалось в воздухе перед ним. В следующий миг Татя сделала короткое и резкое движение ногой. Здоровяк рухнул на колени: против такого банального приема его доспехи были бесполезны. Второй «термит» метнулся вперед и ткнул острием своего меча прямо в грудь девушке. Каким-то образом Татя вовремя почувствовала опасность и откинулась назад. Колющий удар обернулся режущим.

Как раз в этот момент она оказалась на ногах. На миг реальность превратилась в неподвижную картинку. Противники потрясенно таращились друг на друга. В дымных красных сумерках трудно разглядеть детали… однако фальшивая грудь, кажется, не отвалилась… Да. Все могли видеть, что «кольчужный лифчик» с одной стороны рассечен. Все могли видеть рваную рану поперек груди. И все могли видеть, что рана Хралы не кровоточит.

Здоровяк, который нанес эту рану, попятился и захныкал. Кажется, до его крошечных мозгов наконец-то дошло, что происходит что-то очень страшное. Швырнув свой меч, он припустил вниз по склону, спасаясь и от жрецов, и от Хралы.

Его напарник как будто ничего не заметил. Он тряхнул мечом, вырвав оружие из рук Тати, и двинулся на нее. Она не отступила, не попыталась обойти его и поднять свое оружие. Она стояла, слегка согнув колени и разведя руки в стороны. Лишь когда полупрозрачная «пика» качнулось на уровне ее талии, она сделала какое-то движение – слишком быстрое, чтобы Рэй мог за ним проследить. Каким-то образом она поймала передний захват неприятельской «булавы», использовала его как опору, чтобы подбросить свое тело вверх… и ткнула здоровяка коленом в гортань. Тот выпустил оружие, и оба упали, превратившись в неразделимый клубок конечностей. Из двоих поединщиков встал только один. Другой лежал, подергиваясь в судорогах: пика на конце меча-булавы пронзила его череп насквозь.

Девочка уставилась на мертвое тело. На миг ее черты исказились – больше всего это напоминало гримасу ужаса. Руки и плечи дрожали. Внезапно Татя выпрямилась и отступила, а когда повернулась к жрецам, на ее лице не было ничего, кроме высокомерной гордости.

«Храла… Хра-ла… Хра-ла… Хра-ла…»

Пение зазвучало снова. Казалось, на этот раз ни один из жрецов не посмеет оборвать его окриком – даже если оно будет продолжаться несколько дней.

Кто-то оправился от пережитого ужаса быстрее, кто-то дольше. Жанна Кэтс смеялась, наверно, целых десять часов после освобождения, но это был хороший смех. Треди Бекьер, коротышка-антрополог, был почти спокоен, хотя прошло некоторое время, прежде чем он выздоровел.

Но даже через четыре дня после того, как все они покинули деревню, некоторые из людей с «Науки» с криком просыпались среди ночи. Не исключено, что большинство выживших до конца жизни будут видеть события этих дней в страшных снах.

Кор никогда не считала себя особенно храброй, но ей не довелось оказаться в той яме и увидеть, как в мучениях умирали ее друзья. По возвращении на Баржу, когда деревня исчезла за горизонтом, ей было легко забыть весь этот ужас. Она могла наслаждаться Праздником Возвращения и почестями, которые оказывали ей, Рэю Гуиллу, Брэйли Тунсу – и в собенности Тате Гримм.

Это было так похоже на финал какого-нибудь рассказа, что просто не верилось. Тридцать шесть человек с «Науки» погибло, но около сотни сумели пережить это приключение и вернуться на Барже домой (к большому удивлению руководства университетов, которые оплатили им участие в этой экспедиции и не ожидали увидеть любимых сотрудников в течение ближайших двух лет). Когда «Тарулла» пришла в Остерлейсы – а потом и в Тсанарт – у любого из них был повод сказать: «Обо мне напишут книгу». Это могло стать историей десятилетия и принести издательской компании «Тарулла» колоссальную прибыль. Каждый из участников спасательной экспедиции должен был выкроить время и написать подробный отчет о том, что видел, слышал и делал. Поговаривали, что это положит начало новому журналу, целиком посвященному описанию приключений, которые случаются в реальности.

Главными героями руководство, по-видимому, решило сделать Кор и Рэя. В конце концов, это Рэй предложил устроить вылазку, а Кор сделала из Тати Гримм Хралу. Это очень беспокоило Рэя, и Кор это знала. Она пыталась убедить Свектра Рэмси, что Рэй взялся за дело, совершенно не рассчитывая извлечь из него прибыль. Конечно, Рэмси разбирался в таких вещах, но не мог ничего придумать, чтобы избавить Рэя от неприятной обязанности. Как бы то ни было, Рэю пришлось писать главный отчет о спасательной экспедиции.

– Не беспокойтесь, босс. Им не нужна правда.

Кор и главный редактор «Фантазии» стояли у перил верхней редакторской палубы. Если не считать мачт и «пентхауза» Джеспена Таруллы, это была самая высокая точка на Барже – и одно из любимых мест Кор: отсюда была видна добрая треть палуб Баржи, а снасти и паруса не загораживали горизонт. Было раннее. утро, обычная суматоха еще не началась. Холодный ветер, ровный и соленый, дул с востока. Воздух был чист – ни следа копоти и дыма. Ряды белых гребешков протянулись поперек океана. И нигде никаких признаков суши. Трудно было вообразить себе место, более удаленное от деревни Народа Термитников.

Рэй ответил не сразу. Он что-то разглядывал на типографской палубе, потом поплотнее закутался в куртку и посмотрел на Кор.

– Это не имеет значения. Мы можем писать правду. Они не поймут. Если ты там не был, ты ничего не поймешь.

Кор была там. Она понимала… но не желала понимать.

Рэй отвернулся, чтобы понаблюдать за происходящим на типографской палубе, и Кор увидела, что привлекло его внимание. Это был человек в обычной униформе рабочего. Он медленно прогуливался по внешнему балкону палубы. Либо ему было не с кем пообщаться, либо просто скучно: он пристально разглядывал каждую деталь перил, каждую доску на палубе. Вторую версию Кор скоро отмела. Храла – вернее, Татя – с самого начала потребовала, чтобы Народ Термитов возместил ей «убытки» (имелись в виду погибшие из группы Брэйли и экипажа «Науки»). Было бы неблагоразумно отказаться от своих слов; требование должно было быть выполнено в точности и полностью, поэтому пятерым несчастным туземцам пришлось подняться на борт.

Среди них был долговязый жрец – он исполнял обязанности оратора и переводчика. После того, как Баржа покинула деревню, Кор частенько беседовала с ним. Пожалуй, это было действительно ценное приобретение. Парень оказался невинной жертвой обстоятельств – он не был ни фанатиком, ни хладнокровным циником. Фактически, его звезда закатилась, когда остальные жрецы настояли на решении спора сражением. Он никогда раньше не покидал деревни; своим знанием спра'к он был обязан чтению журналов и беседами с путешественниками. Сейчас он понял: то, что поначалу казалось ужасным наказанием, обернулось самой большой удачей в его жизни.

– Это настоящий эрудит, босс. С остальными мы расстанемся на первой же стоянке, где их встретят достаточно дружелюбно, но этот, я надеюсь, захочет остаться. Если удастся приобщить его к цивилизации, он вернется домой где-нибудь через год… и сможет принести своему народу много пользы. Они должны иметь представление о мире за пределами своей деревни, когда к ним придут охотники за нефтью.

Рэй почти не слушал. Он продолжал наблюдать за палубой.

Это была Татя Гримм. Она глядела в море, ее долговязая фигурка как будто сложилась пополам – локти покоились на перилах, руки подпирали подбородок. Должно быть, увидел ее и бывший священник: он внезапно остановился и, казалось, вздрогнул всем телом.

– Он узнал ее?

Рэй покачал головой.

– Думаю, сейчас узнает.

Девочка во многом выглядела иначе, чем той ночью в деревне. Волосы у нее снова стали короткими и рыжими. Без фальшивого бюста она была худеньким подростком – и, судя по ее позе, вместе с антуражем исчез и кураж. Но рост в шесть футов никуда не делся, а в ее лице было что-то такое, чего, увидев один раз, никогда не забудешь. Священник медленно подошел к ней, каждый шаг давался ему с боем. Он цеплялся за перила, точно утопающий за соломинку.

Потом девочка взглянула на него. В первый момент казалось, что жрец убежит. Вместо этого он поклонился… и они заговорили. Сверху, с редакторской палубы, Кор не могла расслышать ни слова. К тому же они почти наверняка говорили на хурдик. Не суть. Она могла представить, о чем они говорят.

Странная это была пара. Жрец, иногда покачивающийся, иногда кланяющийся. Человек, у которого буквально уходит из-под ног почва: он расставался со всем, во что верил. И девочка, которая, по-прежнему сутулясь, стояла у перил и уделяла больше внимания морю, чем беседе. Такой она была даже во время чествования. Восхваления не трогали ее; порой она с отстраненным видом бросала реплики, часть из которых вместо слов заканчивались красноречивыми взглядами; по мнению Кор, это куда сильнее шло вразрез с приличиями, чем полное равнодушие.

Спустя несколько минут священник последний раз поклонился и пошел прочь. Только теперь ему не было нужды держаться за перила. Каким хорошим уроком может оказаться неожиданно открывшаяся истина, с усмешкой подумала Кор. И необязательно предпринимать какие-то сверхъестественные усилия. Ее собственные убеждения переживали сейчас эволюцию, только в прямо противоположном направлении.

– Существованию Тати Гримм вполне можно найти рациональное объяснение, – сказал Рэй. – Мы покупаем фантастические рассказы о пришельцах. Мы были слишком слепы, чтобы увидеть, что это наконец случилось.

– Гости со звезд, да? – Кор слабо улыбнулась.

– А ты можешь предложить что-то получше?

– Нет.

Но Кор слишком близко узнала Татю, чтобы поверить ее рассказу. Она действительно пришла из Глубинных Областей. Ее племя действительно умело сражаться только копьями и короткими топориками. Самым большим «техническим» достижением было умение обнаруживать источники воды. Татя сбежала, когда ей было восемь лет. Она передвигалась от племени к племени – всегда стараясь оказаться с теми, кто более развит. И никогда не находила того, что она искала.

«Она очень быстро обучается».

О, да.

– … быстро обучается. Треди Бекьер сказал то же самое. Это ключ ко всему. Мне следовало понять, когда Джимми рассказывал, как она «молилась» полуденной тени своего посоха. Она воспроизводила один из величайших экспериментов всех времен – а я принял это за религиозный обряд! Вы правы; нет оснований считать ее пришельцем, представителем продвинутой цивилизации. Она не узнала мой телескоп. Сама идея была для нее совершенно нова… Однако стоило ей увидеть зеркало, как она ухватила принцип.

Кор взглянула вниз, на типографскую палубу. Самая обычная девчушка, которой немного грустно. Было время, когда Кор показалось, что они могут подружиться. Этого никогда не случится. Татя Гримм подобна лодке на подводных крыльях – одна из них как раз маячит далеко за кормой. Временами она казалась ничем не примечательной и с усилием преодолевала препятствия, о которых Кор едва помнила. Потом выравнивалась. Кор вспомнила последний день репетиций; тогда симпатия остыла и превратилась в благоговение. Кор осознала, как быстро продвигается Татя. В будущем она могла бы увлечь Коронадас Аскасенью так далеко, что и представить себе невозможно.

– И сейчас она понимает нас и знает, что мы такие же тупые, как и все прочие.

Рэй неуверенно кивнул.

– Думаю, да. Вначале она ликовала; наши игрушки оказались намного более изысканными, чем у любого из племен. Потом она поняла, что они появились в течение столетий медленного изобретательства. Она может обыскать весь мир, но не найдет ничего лучше. Так что здесь она должна остановиться и стать лучшим из его созданий.

– М-м-м… У меня появилась идея, босс. Эти старые сказки о судьбе и богах, от которых вы все время отмахиваетесь… Если это правда… вот она, прямо перед вами – божественность, только что пробудившаяся. Когда она поймет это и увидит свое место в мире… Мы немного поболтали после чествования. Сейчас она отлично говорит на спра'к, так что я знаю: она сказала именно то, что имела в виду. Она поблагодарила меня за репетиции сцены с Хралой. И за то, что я показала ей силу обмана, показала, что людей можно так же легко использовать, как любое другое орудие.

Рэй хотел ответить. Но ему долго ничего не приходило в голову.

Горячая пора в Фэрмаунтской средней школе[117]

Последний рассказ этого сборника еще нигде не был опубликован, я закончил его совсем недавно (в августе 2001 года). «Горячая пора в Фэрмаунтской средней школе[118]» отражает довольно консервативный взгляд на наше ближайшее будущее. Со временем, надеюсь, из этой вещи вырастет полноценный роман.

* * *

Маленькие голубые пилюли Хуан держал в неактивном углу спальни. Они были на самом деле крошечные, изготовленные на заказ в лаборатории, которая не видит необходимости в инертных наполнителях или красивой упаковке. Хуан был вполне уверен, что они голубые – учитывая, что он по принципиальным соображениям старался на них не смотреть, даже когда не находился в сети. Всего одна пилюля в неделю обеспечивала ему остроту восприятия и мышления, в которой он нуждался…

В последнюю неделю сессии в Фэрмаунтской средней школе всегда начинался хаос. Девиз нынешней школы гласил: «Сдохни, но иди в ногу со временем», и ребята считали, что в первую очередь это касается преподавателей. Сегодня утром начались экзамены – а начались они с экзамена по математике у миссис Уилсон, который прошел без сучка и задоринки. Однако уже к обеду весь персонал стоял на ушах: директор Алькальд назначил присутственное собрание. И это во время, специально отведенное для подготовки!

Почти все восьмиклассники столпились в скрипучем деревянном актовом зале. Когда-то это место использовали для конноспортивных праздников. Хуану казалось, что он еще чувствует запах лошадей. За крошечными окнами виднелись холмы, окружающие кампус. Острые копья солнечных лучей пронзали вентиляционные отверстия и застекленную крышу. В некоторых отношениях комнату без всякого преувеличения можно было назвать таинственной.

Вошел директор Алькальд, на вид такой же грозный и напористый, как и всегда, и жестом призвал свою аудиторию продемонстрировать видимость согласия с собственным мнением. В восприятии Хуана освещение в комнате стало мягче, самые глубокие тени исчезли.

– Лучше бы Алькальд забил на «голый экзамен», – Берти Тодд ухмыльнулся. Он всегда ухмылялся, когда проблемы касались не только его одного. – Я слышал, некоторые родители собираются устроить Большую Бучу.

– Зуб даю, – ответил Хуан. – Ты знаешь, как мистер Алькальд к этому относится.

– Вот-вот, – образ Берти, восседающий на стуле рядом с Хуаном, ссутулился.

Директор Алькальд держал длинную речь о быстро меняющемся мире и о том, что Фэрмаунту необходимо проводить революционные изменения от семестра к семестру. В то же время нельзя никогда забывать основное предназначение современного образования, которое должно учить детей учиться, задавать вопросы и адаптироваться в окружающем мире – и все это не теряя моральных ориентиров.

Старая песня. Хуан слушал вполуха; куда интереснее было осматривать аудиторию. Это было присутственное собрание, так что почти каждый – за исключением Берти Тодда – действительно здесь присутствовал. Берти был «дистанционником» и на самом деле жил в Чикаго; таких студентов было несколько. Его родители платили немереные деньги за виртуальную регистрацию – при том, что школы Фэрмаунта не пользовались хорошей репутацией. Что же касается остальных присутствующих… да, в реальности этих свежих мордашек тринадцатилетних парней и девчонок сомневаться не приходилось. У мистера Алькальда было весьма строгое представление о внешнем виде учащихся: ни косметики, ни разнообразия в одежде. И все же… Неукоснительного соблюдения этих предписаний добиться не удавалось. Хуан расширил степень визуальных допущений, включив всевозможные отклонения и искажения. Вряд ли мистер Алькальд пришел бы в ярость, если бы тоже стал свидетелем этого зрелища. Так, несколько привидений и ярких надписей в стиле граффити, плавающие по комнате. Какие-то кошки-вспышки возникали и исчезали в течение доли секунды – возможно, это были сверхнеуловимые оборотни… Но нет: двухголовые фантомы, которые с торжествующим видом отплясывали позади директорской кафедры, сохраняли стабильность секундами. Вероятно, мистер Алькальд все-таки кое-что видел, однако взял себе за правило: пока ученики делают вид, что ничего не происходит, он будет поступать точно так же.

Замечательно, база подготовлена, и мистер Алькальд перешел в наступление… то есть к делу.

– Этим утром вы сдали экзамен по математике, и большинство из вас уже получили отметки. Мисс Уилсон говорит, что довольна вашей работой; результаты не слишком повлияют на расписание этой недели. Завтра утром будет выпускной экзамен.

О да. Приготовьтесь выучить нечто скучное, но выучить быстро, очень быстро. Большинство учеников от такого выворачивало, но Хуан знал: с маленькими голубыми пилюлями ему эта задача нипочем.

– Скоро у вас начнутся два параллельных экзамена. На подготовку к ним у вас весь конец недели. Чуть позже я остановлюсь на этом подробнее. В общих словах: один экзамен – это проведение свободного исследования. Вы можете пользоваться любыми легальными ресурсами…

– Класс, – голос Берти мягко прозвучал прямо над ухом Хуана. Каждый из присутствующих выражал чувства по-своему, но чувство было одно: казалось, весь зал разом вздохнул с облегчением.

Мрачную физиономию мистера Алькальда смяла улыбка – редкое явление.

– Это всего лишь означает, что мы ожидаем от вас чего-то экстраординарного.

Чтобы сдать экзамен, команда должна была сделать взнос – в размере трехкратной стоимости обучения с каждого участника. Хотя они могли пользоваться любой поддержкой, какую только удавалось найти, у большинства студентов не было денег, чтобы оплатить весь курс.

– Два параллельных экзамена заменяют обычные тесты визуальной коммуникации, языковых навыков и навыков самостоятельности. Некоторые из ваших родителей просили совместить большее количество экзаменов, но учителя считают иначе: когда вам тринадцать лет, лучше сосредоточиться и делать меньше, но лучше. У вас еще будет масса времени, чтобы устроить у себя в голове настоящую кашу. Параллельно будет проходить экзамен… Мисс Вашингтон?

Пэтси Вашингтон встала, и Хуан понял, что она, как и Берти, присутствует здесь только в виде изображения. Пэтси училась в Сан-Диего, и ей не вменялось в обязанность лично присутствовать на присутственном собрании… Хм.

– Итак, – начала она. – Прежде чем мы продолжим разговор о параллельных экзаменах, я хочу вас спросить о тесте «голых навыков».

Берти послал Хуану ухмылку, которая означала: «Это будет любопытно».

Пристальный взгляд Алькальды оставался невозмутимым.

– «Тест навыков самостоятельности», мисс Вашингтон. Там нет ни слова о наготе.

– Там быть не только эти слова, сэр, – сейчас Пэтси говорила на безупречном английском и без малейшего намека на то ехидство, благодаря которому она стала в своей компании настоящей королевой. Ее внешность, ее голос, а вот выражения и движения… Хуан проверил внешний сетевой трафик. Там можно найти много всякой всячины, но, как он и ожидал, в основном простые вопросы и столь же простые ответы. В течение секунд десяти успевало пройти несколько сессий. Сессия Берти была одной из двух самых старых. Другая принадлежала Пэтси Вашингтон – по крайней мере, она была помечена ее персональным сертификатом. Использование чужой индивидуальности было категорически запрещено в Фэрмаунте, но если кто-то из родителей пользовался образом собственного чада, школа ничего не могла с этим поделать. Хуан увидел отца Пэтси. Не исключено, что мистер Алькальд хотел сказать ему что-то такое, что не мог бы высказать лично. Фальшивая Пэтси неуклюже перегнулась через спинку стула в следующем ряду.

– Действительно, – продолжала она, – это еще хуже, чем нагота. Все они… то есть мы… жили в окружении цивилизации. И чертовски хорошо научились пользоваться тем, что она нам дает. Теперь вы, яйцеголовые теоретики, решили: ай, как славно было бы отбросить все это и заставить нас рискнуть…

– Мы не заставляем никого рисковать… мисс Вашингтон, – мистер Алькальд продолжал говорить по-испански. На самом деле, господин директор не знал ни одного языка, кроме испанского; он вообще был с прибабахом, этот мистер Алькальд. – Мы в Фэрмаунте считаем, что навыки самостоятельности необходимы в качестве последнего резерва. У нас здесь не Эмиш[119], но мы уверены, что каждый разумный человек способен выжить в условиях определенных ограничений – без сетей и даже без компьютеров.

– А потом вы будете учить нас делать каменные топоры! – бросила Пэтси.

Мистер Алькальд сделал вид, что не слышал.

– Нам необходимо, чтобы наши учащиеся могли хорошо справляться с неприятностями и даже серьезными проблемами. Если они не смогут, значит, мы не обеспечили им надлежащий уровень образования! – он выдержал паузу и окинул помещение орлиным взглядом. – Но это не школа выживания. Мы не собираемся забрасывать вас в джунгли. Ваш тест по навыкам самостоятельности пройдет в безопасном месте, которое устроит руководство вашего факультета – может быть, в Эмише, а может быть, в каком-нибудь пригороде, где предпочитают жить по старинке. В любом случае, вы окажетесь в отличных условиях, в безопасной среде. Возможно, вы будете поражены теми озарениями, которые посетят вас благодаря этой совершенной, старомодной простоте.

Пэтси скрестила руки на груди и бросила на мистера Алькальда свирепый взгляд.

– Полный бред, но… будь по-вашему. Еще вопрос. В ваших рекламных проспектах столько написано про современные навыки. Предполагается, что параллельные экзамены показывают, чему научились выпускники. И как вы собираетесь совмещать с чем-то экзамен, на котором ваши ученики не смогут пользоваться никакими техническими устройствами? Ну?

С минуту мистер Алькальд пристально смотрел на Пэтси, его пальцы выбивали по кафедре барабанную дробь. У Хуана возникло ощущение, что спор между ними продолжается, и весьма яростный. Папочка Пэтси – если допустить, что это был он – явно вышел за рамки дозволенного. Наконец, директор тряхнул головой.

– Вы не поняли, что мы вкладываем в понятие «параллельный». Мы не имеем в виду, что все члены команды постоянно работают одновременно. Просто экзамен происходит одновременно с другим видом деятельности – точно так, как это происходит на большинстве рабочих мест в нынешнем мире, – он пожал плечами. – В любом случае, вы имеете право пропустить последнее испытание, взять копию документа об образовании и обратиться куда-нибудь в другое место.

Якобы-Пэтси слегка кивнула и плюхнулась на стул. Вид у нее был весьма сконфуженный; очевидно, ее папочка вернул ей контроль над собственным образом – после того как использовал его и выставил полной дурой. Супер.

Берти выглядел слегка недовольным, хотя Хуан сомневался, что причиной тому было сочувствие к Пэтси.

Через минуту мистер Алькальд продолжал:

– Возможно, сейчас самое время, чтобы поднять тему боди-пирсинга и наркотиков, – он обвел аудиторию долгим взглядом. Хуану показалось, что этот пристальный взгляд на мгновение задержался на нем.Carау, он догадывается о пилюлях! – Как вы знаете, в школах Фэрмаунта запрещены все виды боди-пирсинга. Когда вы вырастете, то сможете сами решать, что вам носить. Но пока вы здесь – никакого пирсинга, никаких серег, никаких колец вокруг глаз. Внутренний пирсинг также является основанием для немедленного отчисления. Даже если вы совершенно не уверены в своих силах… даже не пытайтесь провести нас с помощью имплантантов или наркотиков.

Никто не стал задавать вопросов по этой теме, но Хуан слышал шепотки, видел, как вспыхивают пылинки в лучах коммуникационных лазеров и как происходит обмен картинками по личным каналам связи. Мистер Алькальд по-прежнему делал вид, что ничего не замечает.

– Итак, с вашего позволения, я расскажу вам о втором из параллельных экзаменов, после чего вы свободны. Мы называем это «локальным проектом»[121]. Вы можете использовать собственные вычислительные ресурсы и даже местную сеть. Однако члены вашей команды должны физически работать вместе. Дистанционное участие запрещено. Также запрещена любая поддержка со стороны – равно как и использование глобальной сети.

– Блин, – сказал Берти, совсем расстроенный. – Вечно высосут из пальца какую-нибудь идиотскую хрень…

– Мы не сможем работать вместе, Берти.

– А это мы еще посмотрим! – Берти вскочил и замахал руками, привлекая к себе внимание.

– А, мистер Тодд?

– Он, сэр, – голос Берти, предназначенный для общества, был мягким и приятным. – Как вам известно, я иногородний. У меня здесь масса друзей, и всех я знаю как облу… как любой из учащихся. Само собой, ни с одним из них я не сталкивался – по-настоящему – нос к носу, поскольку живу в Чикаго. Как мы можем разрешить такую ситуацию? Честное слово, я не хочу оказаться в стороне на этой стадии заключительных испытаний только потому, что физически не присутствую здесь, в Сан-Диего. Я был бы счастлив принять определенные ограничения на линию связи и выиграть даже в таких условиях.

Мистер Алькальд кивнул.

– В этом нет необходимости, мистер Тодд. Вы оказались в невыгодном положении, и мы примем это во внимание. Мы договорились о сотрудничестве с Академией Андерсен в Сент-Чарльзе. Они будут…

Академия Андерсен в Сент-Чарльзе? О да, это в Иллинойсе – Берти предстоит маленькая автомобильная прогулка. У ребят в Андерсене большой опыт командных проектов… Назад в двадцатый век – вернее, в каменный. В принципе, они куда круче Фэрмаунта, но их академия на самом деле больше похожа на высшую школу для старших. Там ребятам по семнадцать-восемнадцать лет… Бедняга Берти. Хуан поймал нить размышлений мистера Алькальда.

– Они будут рады принять вас… – слабое подобие улыбки. – На самом деле, думаю, им будет небезынтересно узнать, на что способны наши лучшие ученики.

Лицо Берти скривилось – это должно было изображать радость и воодушевление – и он снова опустился на кресло рядом с Хуаном. От дополнительных комментариев он воздержался – даже лично Хуану ничего не сказал…

Остальная часть собрания была посвящена в основном изменениям в содержании экзамена, вызванным, главным образом, текущими делами и состоянием внешних ресурсов – экспертных и технических, которые школа привлекала для всех остальных экзаменов. Ради этого не стоило устраивать собрание; обычно Алькальд сообщал такие вещи лично. Хуан пропустил все объявления и погрузился в размышления о предстоящем бедствии, которое омрачит его неделю: они с Берти Тоддом были лучшими друзьями почти два семестра. В команде Берти он обычно совмещал роли команды болельщиков и группы поддержки. Но порой у него случались приступы молчаливой ярости, и часто эту ярость вызывали вещи, которые Хуан был не в состоянии изменить. Как сейчас. Будь Хуан таким же Великим Отморозком, как Берти, они не разговаривали бы несколько суток.

* * *

Когда толпа восьмиклассников вырвалась из зала, было почти четыре часа пополудни. Обычно в такое время занятия уже заканчивались. Ребята сбивались кучками и кругами бродили по лужайке перед актовым залом. Конец семестра был так близок, теплый солнечный свет – так восхитителен. Еще несколько дней – и лето, и новый сезон муви-игр. Но carау, надо еще пройти через выпускной экзамен, и каждый это знал. Но пока все шутили, болтали, бездельничали, изучали изменения в расписании экзаменов и строили грандиозные планы.

Хуан плелся через толпу за образом Берти Тодда. Берти намекал всем и каждому о «неограниченном проекте», который собирался осуществить. Коммуникационная линия между Берти и Хуаном была наполнена холодным молчанием; с остальными Берти был приветлив, хотя все они вместе взятые не сделали для него и десятой доли того, что делал Хуан Орозко. Часть их разговоров Хуан мог слышать: судя по всему, другие мальчики не пытались от него отделаться. Они думали, что Хуан тоже входит в их компанию, а большинство вообще были в восторге от того, что Берти удостоил их вниманием. В рамках сотрудничества, не запрещенного школой, никто в младшей высшей школе Фэрмаунта не мог предложить больше Бертрана Тодда. Берти намекал на то, что у него есть выходы на специалистов высокого уровня – то ли с «фабрики идей» Intel, то ли из китайских компаний по созданию программного обеспечения. Для каждого у него находилась пара слов, и приз, который им светил, был чем-то гораздо большим, чем хорошая оценка.

Кое-кто даже пытался приставать к Хуану с расспросами – думая, что он уже вписался в схему неограниченного сотрудничества с Берти. Хуан вяло улыбался и старался выглядеть осведомленным и таинственным.

Берти остановился на краю лужайки, где проходила граница между территорией высшей школы, расположенной рядом начальной школой и шоссе. Восьмиклассники старались не пускать мелюзгу к себе на территорию – пятиклашкам здесь было делать нечего.

По шоссе неслись машины, увозя студентов; чуть дальше находилась стоянка велосипедов, с которой то и дело отъезжало какое-нибудь одно– или двухколесное чудо. Сияющие лица, разговоры… казалось, все были веселы и полны планов.

На некоторое время Хуан и Берти остались на краю лужайки в полном одиночестве. Строго говоря, здесь находился один Хуан. На минуту он подумал о том, чтобы разорвать соглашение, благодаря которому мог видеть Берти. Caray, почему бы не отключить его совсем – там. Солнце сияло и грело, и день был такой весенний, что дальше некуда.

Допустим, Берти исчезнет. Кое-кто из ребят еще оставался – в основном внизу, на стоянке велосипедов… И разумеется, сейчас причудливые башни Фэрмаунта были обычными деревянными постройками – старой конюшней и оштукатуренным зданием новой школы. Первое было бурым, второе серым – и все это на фоне желтовато-коричневых и зеленых окрестных холмов.

Однако аудиоканал Хуан отключить не позаботился, и внезапно непонятно откуда донесся голос Берти, который наконец-то признал существование приятеля.

– Ну как, ты уже решил, кто войдет в команду, с которой мы делаем местный проект?

После этого вопроса Хуану пришлось вернуть образ Берти. Тот снова стоял перед ним и добродушно ухмылялся – маска, которая могла обмануть любого, кто по-настоящему не знал этого парня.

– Слушай, Берти, мне в самом деле очень жаль, что мы не сможем быть в одной команде. Мистер Алькальд, mutha, он просто взял и впихнул тебя в этот Андерсен… Погоди, – его вдруг осенило. – Ты можешь прилететь сюда, на экзамен. Смотри, остановишься у нас. И мы тут такой экзамен устроим! – Внезапно оказалось, что большие проблемы сулят большие возможности. – Маму я уговорю.

Но Берти махнул рукой, словно отгоняя эту идею.

– Не бери в голову. Я смогу поладить с этими парнями из Андерсена. А заодно и помочь вам с местным экзаменом, это как пить дать, – его ухмылка стала лукавой. – Ты же знаешь, что я отхватил на математике у старушки Уилсон.

– Да-а-а… Высший балл. Это было круто. Ты сделал все десять вопросов.

Десять вопросов, и большинство из них куда труднее тех, которыми их когда-то истязал на экзамене старик Патнэм. К тому же на экзамене у мисс Уильяме никогда не разрешалось сотрудничать или вести поиск за пределами классной комнаты. Хуан получил С+[122], одолев четыре вопроса. Когда с математикой туго, не спасут даже маленькие голубые пилюли, но он неплохо уяснил то, что мисс Уилсон рассказывала об эвристических методах, а программа для работы с символами в конце концов спасла положение. Подобные проблемы могли поставить в тупик самых толковых студентов двадцатого века, но при наличии необходимой практики и соответствующего программного обеспечения с ними, в принципе, может справиться даже ребенок – обычный ребенок вроде Хуана Орозко. Двоим из учащихся Фэрмаунта удалось решить все десять задач.

Ухмылка Берти становилась все шире и шире – он все-таки присутствовал в виде образа, что позволяло превратить собственное лицо в физиономию карикатурного злодея. Хуан знал, что Берти Тодд не силен в решении абстрактных проблем. Правильные ответы он получал от других, что позволяло ему считаться настоящей звездой.

– О… Мы наконец-то вылезли из своей раковины.

Невелика проблема – когда кто-то извне пытается в твою раковину влезть.

– Хуан, мальчик мой, я никогда тебе этого не говорил. Но даже если я хотел что-то сказать, у меня не получилось, потому что я во что-то не врубился… Тебе не кажется, что это как раз доказывает, что вся эта затея с «изолированными навыками» – просто научный бред?

– К-кажется, – пробормотал Хуан. В некотором смысле у Берти были своеобразные представления о том, что правильно, а что нет. – Но, по-моему было бы куда круче, если бы ты завалился сюда, в Сан-Диего.

Улыбка Берти исчезала по частям. Великий Отморозок мог проделывать такие штуки в течение секунды. Хуан пожал плечами и попытался сделать вид, что никого никуда не приглашал.

– О'кей. А я еще числюсь в твоей неограниченной команде?

– Ну, давай посмотрим, какой у нас расклад. Нам дали, по меньшей мере, двенадцать часов на то, чтобы собрать эту самую команду – верно? Думаю, гораздо важнее, чтобы… ты сам хорошо стартовал в составе местной команды.

Это надо было предвидеть с самого начала. Берти был мистером Услуга-За-Услугу, только иногда у него находилось время, чтобы выразить свои требования.

– Итак… как думаешь, кого из наших есть смысл пригласить? – будем надеяться, тот, чьих ушей достигнет эта фраза, достаточно туп, чтобы не понять ее скрытый смысл. – Рэкхемы ничего, к тому же мы с ними уже сработались.

Берти напустил на себя рассудительный вид.

– Дон и Брэд? Идет, к тому же ты видел табель успеваемости. Отчасти количество очков, которые ты получишь на местном экзамене, зависит от того, насколько ты умеешь сотрудничать с тем, кто на тебя совершенно не похож, – во время этого монолога он смотрел куда-то на другую сторону лужайки.

Хуан обернулся и проследил за его взглядом. За актовым залом шел футбольный матч – играли старшеклассники, которым не надо было сдавать выпускные экзамены в течение ближайших двух недель. Неподалеку околачивались ребята помладше, но тоже из высшей школы – вероятно, строили планы относительно экзаменов. Никого из них Хуан толком не знал.

– Смотри в сторону главного входа и выше, – сказал Берти. – Думаю, ты мыслишь узко, и с этим надо бороться. И еще я думаю, что тебе надо пригласить Мириам Гу.

Ау Caray!

– Мириам Гу? Мисс Вся-из-себя?

– Давай, не дрейфь. Видишь, она тебя уже заметила.

– Но…

Действительно, и Гу, и ее компания смотрели в сторону Хуана.

– Слушай, Хуан, я с кем только не общался – и с инженерами Intel в домах престарелых, и с правоверными служителями церкви Пратчетта[123], которые ничем, кроме своей религии, не занимаются. Если у меня это получалось, то уж тебе…

– Ты общался с ними исключительно по сети. А мне придется лично, и не только общаться, но и играть в одной команде.

– Считай это испытанием, – голос Берти доносился уже с другого конца лужайки. – Пройдешь – попадешь в мою команду. Да, Мири Гу не слишком шустро работает с интерфейсом, – он бросил на Хуана многозначительный взгляд. – Но я за ней наблюдал. На экзамене у мисс Уильямс она блистала, и я сильно сомневаюсь, что ей понадобилось сжульничать. С языками у нее вообще супер. Да, ты прав, она задирает нос – из-за этого ее даже подружки ненавидят. Но у нее пока нет причин тебя послать, Хуан. К тому же, ты не какой-нибудь соплячок. Ты общительный, хочешь сделать карьеру и все такое. Ей как раз такие нравятся, и она прекрасно об этом знает. Смотри, она направляется к нам.

Точно. Мириам Гу и ее компания двигались навстречу Хуану, только гораздо медленнее, чем он навстречу им.

– Ага. И, похоже, не слишком этому рада. Что на горизонте?

– Хе… Видишь вон ту маленькую видеодурочку за спиной у нашей королевы? В настоящий момент она подбивает Мири спросить тебя о чем-нибудь.

Так вот в чем дело.

– Это ты ее надоумил, верно?

– А как же. Но Аннета – так ее зовут – не знает, что я – это я. Мы с ней много работали вместе, но она думает, что я – старая леди из Армонка[124]… Знаешь, как Аннета любит поговорить о молодежи – то есть о нас? И старая леди из Армонка с удовольствием поддерживает беседу… – голос Берти вдруг стал высоким и дребезжащим: – О, этот Орозко такой славный мальчик! Думаю, твоей подружке Мириам он очень понравится.

Блин, Берти!!!

Они шли навстречу друг другу, каждый шаг – как на плаху, пока не оказались на расстоянии вытянутой руки. На миг Хуан увидел всю картину как бы со стороны. Волей игры воображения, они выглядели обычными детьми. Аннета была прыщавой коротышкой, ее волосы, кажется, уже месяц не знали расчески. Мириам Гу – высокая, на три дюйма выше Хуана. Слишком длинная. Кожа такая же темная, как у него, но отливает золотом. Коротко стриженные черные волосы обрамляют широкое, немыслимо симметричное лицо. На ней была широкая блузка от «Эпифани», высокоскоростные лазерные порты замаскированы под бижутерию. Так одеваются дети богатеньких родителей, только у них на одежде хорошо видны магнитные полоски для игр. На этой блузе полос не было; простая светлая блуза, но ее вычислительная мощность, скорее всего, выше, чем у всей одежды в гардеробе Хуана. Нужно быть по-настоящему крутым, чтобы носить такую блузку.

Сейчас у Мири было такое выражение лица, будто она попробовала какую-то гадость. Что, не самое приятное зрелище, мисс? Однако она заговорила первой.

– Хуан Орозко? Ребята говорят, что ты большой умник, и интерфейс у тебя на уровне… – девочка выдержала паузу и слегка передернула плечами. – Как насчет того, чтобы работать в одной команде на местном экзамене?

Берти скорчил страшную рожу, и Хуан понял, что это немое послание адресовано исключительно ему.

– Поехали, Хуан. Видишь, как славно. Скажи ей, что ты об этом думаешь. О том, чтобы создать команду и набрать кучу очков прямо на старте.

Слова застряли у Хуана в горле. Мириам Гу – это уже перебор.

– Ну, почему бы и нет, Мири. Смотря что ты можешь предложить. Какие-то способности? Идеи?

Она прищурилась.

– И то, и другое. У меня есть совершенно убийственная концепция проекта. Мы сможем сделать школу Фэрмаунта «розой Северного Края».

Это была фраза с плаката, который висел в вестибюле. Мистер Алькальд и школьное правление затеяли эти проекты только с одной целью: показать, что такого соседа, как Фэрмаунт, надо поискать – не в пример всяким Даун-таунам и Эль-Кахонам[125]. Хуан пожал плечами.

– Ну… м-м-м… недурно. Думаю, нам есть смысл играть на контрасте, мистеру Алькальду это понравится… – а вот мне – нет. – Давай обсудим подробности.

– Незачем, незачем! – встряла «видеодурочка». – Вам надо как можно скорее объединиться!

За время этой тирады она примерила на себя образ самых разных поп-идолов, пока не остановилась на героической студентке, о которой одни знали благодаря знакомству со Спилбергом, а другие – с Роулинг[126]. Заодно изменения коснулись и фона: здание школы трансформировалось в сказочный замок. Этот набор она уже использовала на праздновании Хэллоуина прошлой осенью. Большинство родителей пришли в восторг; что касается их чад… Школа Фэрмаунта провалила бы тест на творческую фантазию по одной очень веской причине: в реальной жизни в Южной Калифорнии музыку заказывали любители травки.

Мириам оглянулась на свою компаньонку, которая теперь изображала маленькую английскую ведьмочку с копной всклокоченных каштановых волос.

– Заткнись, Аннет! – она снова обернулась к Хуану. – Она права, Орозко. Давай примем окончательное решение этим вечером. Как тебе такое предложение: ты заглянешь ко мне около шести вечера, и мы обо всем потолкуем.

– Идет. Но… Лично?

– А как же иначе? Это же местный проект.

– Ну, тогда ладно. Я загляну.

Надо как-то выкручиваться. Что задумал Берти?

Мириам шагнула вперед.

– Вашу руку, сэр.

Хуан послушно пожал ей руку. Последовал легкий электрический разряд… или это у него разыгралось воображение? Однако сообщения были, целых два и весьма выразительных – они сверкнули, перечеркнув поле его зрения.

Мириам Гу развернулась и вместе со своими подружками направилась в сторону шоссе. Потом Хуан уловил звук, подозрительно похожий на сдавленное хихиканье. «Видеодурочка» сопровождала компанию, иллюстрируя беседу калейдоскопом эпизодов из миллиона старых фильмов и новых романов. Аннет находила их в архиве и выстраивала с такой же легкостью, с какой люди выстраивают слова в предложения. Да, она просто чудо. А может быть, существуют другие маленькие голубые таблетки?

Rumboso[127]. Хуан повернулся к девчонкам спиной и направился к стоянке велосипедов.

– Итак, что тебе сказала Мири Гу? – небрежно осведомился Берти. Уж лучше бы уточнил сразу: когда вы обменивались рукопожатием. Как бы ответить, но не посвящать Берти во все тонкости процесса?

– Все было как-то странно. Она сказала, что если войдет в команду, то не потерпит никакого дистанционного участия.

– Само собой. Это же экзамен для местных. Покажи сообщение.

– В нем-то и заключается вся странность. Она догадалась, что ты приложил к этому руку. И сказала, что если я покажу тебе сообщение или позволю тебе участвовать, она нас разоблачит и провалит экзамен. Даже если за это ей влепят низший балл.

На самом деле, он передал сообщение дословно. В том числе и категоричный тон, который всегда вызывал у него такую зависть.

Остаток пути до стоянки они проделали молча. Берти понурил голову и всем видом выражал недовольство. Скверно. Хуан вскочил на свой велосипед, оттолкнулся и покатил в направлении Нью-Пала, сначала в гору, а потом вниз по длинному склону, домой. Берти сотворил в воздухе ковер самолет, уселся на него и следовал за Хуаном, точно привидение. Это была блестящая работа: за ковром-самолетом по гравийной дорожке ползла тень нужной формы. Правда, этот чудо-коврик закрывал Хуану обзор, мешая видеть попутный транспорт. Почему бы Берти не пристроиться с другой стороны или не стать на время невидимым? Хуан повысил прозрачность картинки, надеясь, что Берти этого не заметит.

– Ну что, Берти? Я сделал, как ты просил. Теперь поговорим об этом… свободном исследовании. Уверен, что смогу что-нибудь сделать.

Если только ты позволишь.

Около секунды Берти не отвечал, погрузившись в глубокую задумчивость, потом кивнул и издал короткий смешок.

– Само собой, Хуан. Тебе найдется место в нашей команде. Ты будешь просто незаменимым помощником.

Внезапно оказалось, что мир не так уж и плох.

Они двигались вниз по крутому склону. Ветер шевелил Хуану волосы и прохладными струйками завивался вокруг рук. Такое точно невозможно создать – во всяком случае, без магнитных полосок. Сейчас перед ним лежала вся долина, подернутая лучащейся от солнца дымкой. До следующего подъема оставалось почти две мили, а в конце подъема стоял Фоллбрук. И его, Хуана, приняли в команду Берти.

– Так что у тебя за проект, Берти?

– Э-э-э… Нравится тебе мой летающий коврик, Хуан? – Берти небрежно сделал мертвую петлю. – Как думаешь, как мне такое удалось?

Хуан покосился на приятеля.

– Мои контактные линзы? «Умная одежда»?

Разумеется, без компьютера, который ради удобства встроен в одежду, от линз толку мало. Во всяком случае, картинки смотреть не получится.

– Это просто устройство вывода готового изображения. Но каким образом мое изображение настигает тебя всюду, куда бы ты ни направился? – он выжидательно посмотрел на Хуана.

Не тяни, Берти.

– Ну, понятно. Всемирная сеть…

– По большому счету, ты прав, хотя сети с протяженными линиями связи как таковые существуют уже давно. Я говорю о том, что обеспечивает сети гибкость. Узлы, которые разбросаны повсюду вокруг нас. Оглянись по сторонам!

Берти, должно быть, запросил ближайшие к Хуану сайты: вокруг внезапно засверкало множество виртуальных искорок. На скалах вдоль дороги, на машинах, которые проезжали мимо, на одежде Хуана…

Еще взмах руки – и холмы ожили тысячами блесток. Это были узлы, которые достигались в два-три «хода».

– Хорошо, Берти. Сеть – это ужасно важная штука… Но Берти уже завелся.

– Но простая, как пять пенсов. Представь себе: масса приспособ для беспроволочной передачи сигналов размером с большой палец, которые нужны только для одного – установления местоположения. Потом маломощные лазеры с малым радиусом действия, которые наводятся точно на цель и передают сообщения получателю… Сейчас это все происходит так быстро, что ты и заметить ничего не успеешь – если у тебя, конечно, нет сетевого снифтера. Как думаешь, Хуан, сколько автономных узлов расположены в продвинутой части города?

Вопрос, предполагающий конкретный ответ.

– Ну… прямо сейчас на лужайке перед школой… двести сорок семь.

– Правильно. И что в них обходится дороже всего?

Хуан засмеялся.

– Чистка, конечно!

Чистить сеть – значит убирать устройства сломанные, изношенные, недостаточно освещенные, чтобы их батарейки заряжались сами собой. Однако если делать это регулярно, через несколько месяцев у тебя повсюду начинали скапливаться горы металлического мусора – огромные, отвратительные и, откровенно говоря, токсичные. Хуан остановился как вкопанный и рассмеялся.

– Bay, Берти! Это и есть твой проект? Биодеструктуризирующиеся сетевые узлы? Супер!

– В точку. За любой шаг в этом направлении обеспечен высший балл. И нам может повезти. Я уже пообщался с нужными группами. Кистлер из MIT[128]… он сам этого не знает, но кое-кто из его выпускников основал комитет… и я в этот комитет вхожу.

Группа Кистлера вроде бы начинала заниматься исследованиями органических заменителей, но потом завязла. Кое-что занятное время от времени мелькало на «рынках идей» в Индии; еще были некие ребята из Сибири, которые предпочитали держать язык за зубами.

Хуан ненадолго задумался.

– Эй, Берти! Спорю, обзор литературы, который я готовил тебе в прошлом месяце, реально может сдвинуть дело с мертвой точки!..

Берти, кажется, немного смутился.

– … А помнишь, как я анализировал транспорт электронов в процессе органического разложения?

Берти подал это как простенькую головоломку; она дала Хуану возможность устроить испытание своим новым способностям, не слишком при этом напрягаясь.

– Да! – он наморщил лоб. – Разумеется. Конечно, напрямую с проблемой это не связано, но у других ребят могут появиться кое-какие мысли.

За разговорами они миновали дно долины, потом поднялись к недавно построенным корпусам, а затем устремились вниз по склону, где стояли старые здания казино. Берти и его летающий коврик вдруг вспыхнули и исчезли. С секунду Хуан тщетно пытался установить двустороннюю связь.

– Dummo… и угораздило же тебя поселиться в этакой дыре, – проворчал голос Берти у него над ухом. Хуан пожал плечами.

– У соседей есть лазерные и беспроводные технологии.

На самом деле, это было здорово – избавиться от ковра-самолета. Он позволил велосипеду вознести себя на вершину маленького холма, а потом помчался вниз, к Лас-Меситас.

– И как мы будем согласовывать действия на неограниченном экзамене?

– Легко. Через пару часов я войду в режим диалога с сибиряками – и тогда мы произведем легкую перетасовку в других группах. Я не знаю, насколько быстро это все разлетится. Возможно, за Фэрмаунт придется играть только нам с тобой. Синхронизируйся со мной сегодня вечером, после того, как встретишься с Мири Гу. И посмотрим, как можно использовать твою «волшебную память».

Хуан нахмурился, прибавил ходу и въехал на тротуар с condos[130]начала века. Район, в котором он жил, был достаточно старым; для создания этой кричащей безвкусицы не требовалось никаких виртуальных ухищрений.

Кажется, Берти заметил, что на его реплику не ответили.

– Так в чем проблема?

О да! Хуан терпеть не мог эти бестактные намеки по поводу маленьких голубых пилюль. Но таков уж он, Берти. Сегодня он показал себя со всех сторон – и лучших, и худших.

– Именно это меня беспокоит. Я знаю, что у Мири хорошие отметки. Ты говоришь, что соображалка у нее на уровне… но ее не слишком затянуло?

На самом деле его интересовало другое – какого черта Берти толкает его на это. Но знал, что Великого Отморозка провоцировать не стоит, а любой прямой вопрос такого рода будет воспринят как провокация.

– Не дергайся, Хуан. Она сработается с любой командой. Я за ней наблюдал.

Вот это новость! Однако вслух он сказал:

– Я знаю, у нее брат-тупица, учится в высшей школе.

– Э-э-э… Уильям-Болванус? Да, он тупица, но они не родные брат и сестра. Нет, Мири – золотая голова. И такая пробивная… Ты знаешь, что она выросла в Асило-маре?

– В лагере для интернированных?

– Вот-вот. Она попала туда совсем маленькой. Но ее предки слишком много знали.

Такое во время войны случалось со многими азиатами американского происхождения – с теми, кто слишком хорошо разбирался в военных технологиях. Но это было уже дело прошлого. Слова Берти скорее потрясли Хуана, чем открыли ему что-то новое.

– Ладно, замяли…

Никто ни на кого не давит. В конце концов, Берти принял его в команду.

Ну вот, почти дома. Хуан скатился вниз по коротенькой улочке, потом вверх к подъезду, нырнул за скрипучую дверь гаража, которую открыли специально для него.

– Вечерком, когда ты будешь в Восточной Азии, я загляну к Мири, и мы начнем всю эту ерунду с местной командой.

– Хорошо-хорошо, – ответил Берти.

Хуан прислонил велосипед к куче рухляди, которую сносила сюда вся семья, и направился в глубь гаража. Возле кухонной двери он остановился.

Одну вещь Берти все-таки должен услышать. Хотя, может быть, он не услышит.

«Спорю, он все еще рассчитывает участвовать в местном экзамене».

– Один момент. Помнишь, Мири пожала мне руку? Она выразилась очень определенно, Берти. Она не хочет, чтобы ты в этом участвовал, даже пассивно. Договорились?

– Конечно. Все супер. Я отправляюсь в Азию. Та! – и Берти исчез с преувеличенно громким «щелк!»

* * *

Как и следовало ожидать, отец был дома.

Луис Орозко слонялся по кухне. Когда его сын вошел, он сделал мальчику неопределенный знак рукой. В доме была отличная внутренняя сеть, завязанная на стационарную станцию[131], размещенную на крыше. Хуан игнорировал фантастические картинки, висящие в комнате, почти не задумываясь. Его не слишком интересовало, что Па сейчас видит и о чем думает.

Хуан проскользнул мимо отца в жилую комнату. Все-таки папа у него что надо. Отец Луиса Орозко в восьмидесятые годы двадцатого века был нелегалом. Дедуля тоже жил в Северном Крае, только ютился в хибарах из картонных коробок и грязных туннелях, которые в те дни проходили по дну каньонов.

Дедушка с бабушкой вкалывали как проклятые ради своего единственного сына, и Луис Орозко вкалывал как проклятый, чтобы выучиться на инженера-программиста. Иногда, когда Папе доводится спуститься с небес на землю, он может засмеяться и сказать, что был одним из лучших специалистов по «Regna 5» в мире.

И не исключено, что в течение пары лет на таких специалистов действительно был спрос.

Поработать пару лет – и ради этого учиться три года. Такого рода вещи случаются со многими. Папа был одним из тех, для кого это было достаточной причиной, чтобы уйти.

– Ма, можешь говорить?

Часть стены и потолка были прозрачными. Изабель Орозко, которая работала наверху, озадаченно посмотрела на сына.

– Хуан? Я думала, ты задержишься на экзаменах допоздна.

– Да, – выпалил Хуан, взлетая по лестнице. – У меня масса дел!

– А, так ты будешь сдавать отсюда?

Мальчик вбежал в рабочую комнату и торопливо обнял мать.

– Нет, я поужинаю, а потом навещу кое-кого из ребят, с которыми мы работаем над местным проектом.

Сейчас мама глядела прямо на него: это означало, что ему удалось полностью завладеть ее вниманием.

– Я только что смотрела новости. Это потрясающая идея – насчет «свободного экзамена».

Она всегда считала, что очень важно поддерживать связь с реальностью. Когда Хуан был младше, она постоянно таскала его за собой, отправляясь на производственную практику.

– О да, – отозвался Хуан. – Мы многому научимся.

Взгляд мамы стал пристальным.

– Бертрана здесь нет, я верно поняла?

– Хм… Нету, мам.

Про «свободный экзамен» пока говорить не стоит.

– Его вообще нет в доме?

– Р-р-р-р… Конечно, мама, – Хуан не позволял следить за своими друзьями, когда был дома. И мама это знала. – Когда он здесь, ты его видишь – точно так же, как остальных ребят, которые к нам приходят.

– Замечательно.

Кажется, она немного смутилась – но, по крайней мере, воздержалась от своего обычного «все-таки малыш Берти какой-то скользкий». Несколько секунд ее взгляд блуждал, потом пальцы быстро-быстро забарабанили по клавиатуре. Хуан мог видеть, что она уже на Борреджо Спрингс и пасет каких-то киношников из Лос-Анджелеса.

– В любом случае, будет здорово, если ты разрешишь мне взять машину на ночь. Мой партнер по команде живет в Фоллбруке.

– Погоди секунду… – она закончила ту часть работы, которую делала. – Можешь взять… А кто твой приятель?

– Настоящий отличник.

И показал. Мама неопределенно хмыкнула; кажется, она была немного удивлена.

– Хороша… Да, она отлично учится. Сильна как раз в тех предметах, с которыми у тебя не ладится – и наоборот… – она замялась, запрашивая информацию о семействе Гу. – Семья у них живет замкнуто, но все в порядке.

– И дом у них в той части города, где безопасно. Она усмехнулась.

– О да, очень безопасно, – она уважала школьные правила и не стала спрашивать о групповом проекте. Это было очень кстати, потому что Хуан понятия не имел, что запланировала Мири Гу. – Но старайся не выходить за пределы Кэмп Пендлтон, слышишь меня?

– Хорошо, мам.

– Хорошо. Тогда отправляйся, когда поужинаешь. Я поймала несколько богатых клиентов, так что, с твоего позволения, не буду прерываться. Спускайся и скажи папе, чтобы дал тебе что-нибудь перекусить. И постарайся, чтобы этот проект пошел тебе на пользу, угу? Есть множество способов сделать карьеру, не занимаясь всеми этими… воздушными замками.

– Хорошо, мам, – он улыбнулся и похлопал ее по плечу, а потом побежал вниз по лестнице. Когда папина карьера рухнула, мама стала работать все больше и больше в своей «Службе 411»[132]. Сейчас, наверно, никто на свете не знает Сан-Диего лучше нее. Большинство ее заданий занимали от нескольких секунд до нескольких минут – объяснить людям, куда пройти, разрешить их затруднения. Некоторые работы – вроде исторического исследования «Миграция» – были более продолжительными. Мама считала очень важным, что фактически работает по доброй сотне специальностей, и ни одна не была связана с причудами высоких технологий. Хуан делал то же самое гораздо хуже – вот о чем гласило ее послание, высказанное и невысказанное.

И, глядя на па через кухонный стол, он видел, какую альтернативу она имела в виду. Это Хуан понял, когда ему было всего шесть лет от роду. Луис Орозко с отсутствующим видом жевал. Он выглядел как рабочий, вернувшийся домой после тяжелого дня, однако наблюдал лишь за призрачными образами, которые плавали по комнате, подобно безучастным мыльным пузырям. Ближе к ночи он заплатит за активное муви. Но все это ерунда. Это еще не значит, что ты втянулся. Но Па всегда или в прошлом, или в другом мире. Поэтому ма боится, что Хуан кончит тем же.

Но я не хочу кончить, как папа. Что бы ни было самого лучшего, я этому научусь. И научусь за считанные дни, не за годы. И если это лучшее внезапно устареет, я снова научусь еще чему-нибудь новому, чему угодно.

Ма работает как проклятая, она замечательный человек… но все ее четыреста одиннадцать работ… как бы это сказать… ни к чему не вели. Возможно, господь будет настолько добр к ней, что она никогда этого не поймет. Конечно, Хуан не станет разбивать ей сердце, заводя об этом разговор. Но этот мирок засасывал. Сан-Диего, несмотря на всю свою историю, свою промышленность, свои университеты, был всего лишь микроскопической частицей того огромного мира людей и мыслей, который ежеминутно бурлил вокруг. Когда-то давно отец Хуана хотел стать частью этого огромного мира, но оказался недостаточно подвижным, недостаточно легко приспосабливался.

У меня все будет иначе.

Маленькие голубые пилюли все изменят. Возможно, цена будет высока. Иногда сознание Хуана становилось чистым, как неисписанная страница – он даже не мог вспомнить собственное имя. Это было что-то вроде приступа, который проходил через мгновение или два. Всегда. До сих пор. Если добывать таблетки на улице, ты не застрахован от подобных вещей.

Хуан стиснул зубы.

Я научусь приспосабливаться.

Он не будет неудачником, как его отец.

* * *

Хуан вышел в двух кварталах от дома Гу. Он сказал себе, что делает это, чтобы освоиться в обстановке. К тому же, здесь было не слишком людно. Но на самом деле, причина была в другом. Причина была в том, что он слишком быстро доехал. Он был не готов предстать перед лицом своего товарища по команде.

Западный Фоллбрук был не самым фешенебельным районом – но все-таки более современным, чем Лас-Меситас. Большинством своих доходов он был обязан тому обстоятельству, что располагался у самого западного входа в Кэмп-Пендлтон. Хуан прогуливался в угасающих вечерних сумерках, глядя по сторонам. На улице почти никого не было – только какой-то любитель бега трусцой и несколько ребятишек, которые играли в какую-то таинственную игру.

Поскольку все программы, призванные улучшить внешний вид района, были отключены, дома выглядели приземистыми, неприветливыми и стояли довольно далеко от проезжей части. Некоторые были даже красивы: кактусы и карликовые сосны окружали их наподобие гигантских бонсай. Другие выглядели буднично-аккуратными, с деревцами, отбрасывающими густую тень, и лужайками, которые покрывал или выровненный гравий, или трава, подстриженная газонокосилкой.

Хуан включил согласование образов. Улочка оказалась навороченной – впрочем, этого следовало ожидать. Пейзаж просто прелесть, без преувеличения: вечернее солнце, озаряющее лужайки, поросшие сочной зеленью, фонтаны. Приземистые домики, словно состоящие из одних окон и окруженные открытыми патио; некоторые места заливал яркий свет, другие наполовину прятались в тени. И никаких общедоступных сенсоров. Никакой рекламы, никаких граффити. Район представлял собой законченную картину, это было почти произведение искусства. Хуан почувствовал что-то вроде легкого трепета. В большинстве районов Сан-Диего вы можете встретить землевладельцев, чьи дома выпадают из образа общины либо выполняют требования о согласованности, но похожи на своих соседей так же, как карикатура на оригинал. В Западном Фоллбруке это требование выполнялось куда строже, чем где бы то ни было. Это вызывает ощущение общности интересов – как будто не кто наблюдает за всем и готов выступить против пришельцев. На самом деле, этот наблюдатель имел имя: USMC[133].

Над головой Хуана вспыхнула стрелка. Следуя ее указанию, он повернул на поперечную улицу и направился по правой стороне к третьему дому. Caray. Он хотел идти помедленнее. Он просто прогуливается по кварталу.

Я даже не придумал, что скажу ее предкам.

Взрослые американцы китайского происхождения – люди с большими странностями, особенно те, кто пережил арест. Когда их освободили, некоторые покинули Соединенные Штаты и уехали в Мексику, Канаду, Европу. Однако большинство снова стали жить по-прежнему, некоторые даже вернулись на государственную службу, но горечь в душе осталась. Некоторые помогли закончить войну и показать всему миру, что в правительстве США сидят идиоты.

Хуан направлялся к крыльцу дома Гу, в то же время лихорадочно собирая информацию о семействе Мири. Так… Если Уильям-Болванус – не родной брат Мири, то кто он такой? Уильям никогда не привлекал к себе внимания, никаких слухов о нем не ходит. Данные об учащихся в Фэрмаунте были неплохо защищены. Хуан проявил некоторое упорство и обнаружил несколько любопытных снимков. Еще несколько минут, и стало бы ясно, что за птица этот Уильям…

Но до парадной двери Гу оставалось два шага. И Мири стояла на крыльце. В первую секунду Хуан подумал, что она сейчас отчитает его за опоздание, но девочка только махнула ему рукой, приглашая внутрь.

Стоило перешагнуть порог, и картинка улицы исчезла. Они стояли в тесной прихожей, спереди и сзади были закрытые двери. Мири стояла у дальней и наблюдала за ним.

Раздались сухие хлопки, похожие на треск, и Хуан почувствовал, как что-то жжет лодыжку.

– Эй, вы сейчас мне все причиндалы спалите[134]!

Это не единственный его костюм, но семья Орозко не настолько богата, чтобы разбрасываться вещами. Мири удивленно посмотрела на него.

– Ты что, не знал?

– Про что не знал?

– Та штука, которую я снесла – не твоя. Я была очень осторожна. Ты подцепил «автостопщика», – она распахнула внутреннюю дверь, и ее движения вдруг стали вкрадчивыми и мягкими. Должно быть, здесь за ней наблюдали взрослые.

Проследовав за ней в холл, Хуан перезагрузил одежду. Стены стали куда симпатичнее – теперь они были обтянуты шелковыми занавесками. Похоже, в этой домовой системе он получил привилегии гостя, однако ни одной коммуникационной линии, ведущей за пределы здания, пока обнаружить не удалось. Все оборудование работало превосходно, включая такие маленькие, но приятные примочки, как обзор 360 градусов и обостренное слышание. Тогда что это были за хлопки, почему ногу так пекло? Похоже, Мири права. Он болтался по кварталу, как дурак – еще бы написал у себя на спине «пни меня». А если разобраться… это было кое-что похуже. Он вспомнил, как мама сказала: «я вижу любого, кого ты приводишь в дом». Кто-то решил доказать, что это не так. В Фэрмаунте любили всевозможные розыгрыши, порой совершенно не смешные, но это было уже через край. Узнать бы, кто такое учудил… В самом деле, кто?

Хуан вышел из коридора в ливинг-рум с высоким потолком. Здесь, возле самого настоящего камина, стоял коренастый азиат, стриженный «под бобрик». Это лицо Хуан видел на одном из снимков, которые успел выцепить из сети. Уильям Гу-старший, то есть отец Мириам, а не Уиль-ям-Болванус. Получается, они тезки.

Мириам танцующим шагом вышла вперед. Она уже улыбалась.

– Билл, это Хуан Орозко. Мы будем вместе готовить проект для ограниченного экзамена. Хуан, это мой отец.

Билл?! Хуану бы и в голову не пришло называть папу по имени. Да, странные люди.

– Рад познакомиться, Хуан, – рукопожатие мистера Гу было твердым, а лицо выражало добродушие и скуку. – Вы все еще способны получать удовольствие от выпускных экзаменов?

То есть как – «удовольствие»?

– Да, сэр.

Мири уже успела отвернуться.

– Элис? У тебя найдется минутка? Я хочу представить тебе…

– Конечно, дорогая, – отозвался женский голос. – Иду.

Не прошло и двух секунд, как в комнату вошла дама с приятным округлым лицом. По мнению Хуана, она была приятной во всех отношениях… кроме одежды: в этот вечер миссис Гу появилась в униформе подполковника морской пехоты США времен великих перемен. Пока Мири повторяла церемониальную фразу, мистер Гу постучал пальцами по своему поясу.

– О-п-пс… Прошу прощения! – униформа исчезла, ей на смену мгновенно появился деловой костюм.

– О, дорогая…

Костюм трансформировался в домашнее платье, которое приличествует матери семейства и которое Хуан запомнил по фотографиям. Когда они с миссис Гу обменивались рукопожатиями, она казалась такой простодушной… Просто мамочка.

– Я слышала, что у вас с Мириам очень занятный проект.

– Надеюсь, что это так.

А также надеюсь, что у Мириам хватит времени объяснить мне, что она задумала.

Однако в одном он больше не сомневался: Мири реально втянулась.

– Право, нам хотелось бы узнать об этом побольше, – сказал мистер Гу. Мири скорчила гримасу.

– Билл, ну ты же знаешь: об этом болтать не положено. К тому же, если все пойдет как надо, мы справимся за ночь.

Что-что?!

Однако мистер Гу уже смотрел на Хуана.

– Я знаю школьные правила. И не собираюсь их нарушать, – он почти улыбнулся. – Но, думаю, как родители мы имеем право хотя бы знать, где вы будете находиться физически. Если я правильно понял, местный экзамен вы не можете сдавать дистанционно…

– Именно так, сэр, – ответил Хуан. – Мы…

Запас слов иссяк, и Мириам спокойно продолжила его фразу:

– Мы отправляемся в Торри Пайнс.

С минуту подполковник Гу постукивала пальцами по своему поясу и молчала.

– Хорошо. На мой взгляд, это безопасно.

Мистер Гу кивнул.

– Но вы собираетесь осуществлять этот проект без возможности подключения извне…

– За исключением ситуации, которая может представлять угрозу, сэр.

Миссис Гу продолжала задумчиво барабанить пальцами. Хуан отключил все изображение дома и сосредоточился только на лице отца Мириам. Потом немного увеличил картинку. Он был одет небрежно, но с куда большим чувством стиля, чем большинство взрослых. В «домашнем варианте» он выглядел мягким и более грузным, в «открытом» – строгим и твердым. Как и следовало ожидать, ребро его ладони оказалось мозолистым. Совсем как в фильмах.

Подполковник Гу бросила на мужа быстрый взгляд и слегка кивнула, потом снова повернулась к Хуану и Мири.

– Думаю, все будет отлично. Но мы должны попросить вас кое о чем.

– Только не нарушать правила экзамена, – сказала Мири.

– Ни в коем случае. Во-первых: в парке нет инфраструктуры, а устанавливать кемпинговые сети посетителям не разрешается. Поэтому возьмите что-нибудь старое и автономное, в подвале такого добра полно.

– О, это будет здорово, Элис! Я как раз хотела попросить.

В этот момент Хуан услышал, как кто-то спускается по лестнице позади него. Ему не требовалось оборачиваться, чтобы увидеть, что происходит за спиной, но это не слишком помогло, а положение гостя не позволяло смотреть сквозь стены.

– И второе, – продолжала подполковник Гу. – Мы думаем, Уильяму стоит отправиться с вами.

Папочке Мири? Нет. Конечно, Болванусу. Р-р-р…

На этот раз Мириам не стала спорить. Она только кивнула.

– Ладно, – мягко проговорила она. – Если вы думаете, что так лучше…

– Но… – Хуан произнес это прежде, чем успел подумать, и добавил еще более неуверенно: – а мы не нарушаем правила экзамена?

– Не нарушаете, – ответил голос у него из-за спины. – Читай их повнимательнее, Орозко.

Это был Уильям. Хуану оставалось только обернуться и изобразить приветствие.

– Ты имеешь в виду, что не войдешь в команду?

– Да. Я буду просто рядом.

Лицо у Болвануса было таким же широким, как и у остальных членов семьи. Такой же цвет волос и кожи. Он был почти одного роста с Биллом Гу, но более сухопарый. На лбу блестела испарина, как будто парень…

Ох.

Внезапно Хуан понял: Билл и Болванус – действительно отец и сын. Только не в том порядке.

– Это действительно твой долг, папочка, – сказал мистер Гу. Уильям кивнул.

– Не думаю, – он улыбнулся. – Манчкин[135] рассказывала мне, какие странные вещи творятся в младшей высшей школе. Теперь я вижу, что она имела в виду.

Улыбка Мири Гу немного увяла.

– Хорошо, мы с удовольствием возьмем тебя с собой. Мы с Хуаном только взглянем на те штуки, которые Эллис держит в подвале, но где-то через полчаса будем готовы.

– Я буду неподалеку, – Уильям резко помахал рукой и вышел из комнаты.

– Ну что ж, предоставляем вам строить планы, – мистер Гу кивнул мальчику: – Рад был познакомиться, Хуан.

Хуан пробормотал в ответ что-то подобающе вежливое и позволил Мири увести себя из комнаты вниз по крутой лестнице.

– Хм, – сказал он, выглядывая у нее из-за плеча, – а у вас в самом деле есть подвал.

На самом деле Хуан хотел сказать кое-что другое; однако ответ последовал незамедлительно.

– Конечно. Во всех новых домах Западного Фоллбрука есть подвалы.

Хуан отметил, что в строительных лицензиях, выданных местной администрацией, этот факт никак не отражается.

В конце лестницы находилась ярко освещенная комната. Качественный просмотр дал следующие результаты: панельная обшивка из красного дерева, приятного теплого оттенка, и противоестественно высокий потолок. В реальности и стены, и потолок были облицованы серым пластиком.

Как бы то ни было, комната была битком набита картонными коробками, которые были битком набиты старыми детскими игрушками, спортивным снаряжением и прочим хламом, который не поддавался классификации. Возможно, это один из немногих подвалов в Южной Калифорнии; во всяком случае, его использовали для тех же целей, для которых у семьи Хуана служил гараж.

– Это здорово, что мы можем взять дополнительное сенсорное оборудование, – сообщила Мири, зарываясь в ближайшую коробку. – Проблема только в том, что батарейки на ирсах старые…

Хуан нерешительно топтался в дверном проеме, скрестив руки на груди, и пристально глядел на девочку. Она заметила это, и ее лицо стало неподвижным.

– Что такое?

– Это я должен сказать «что такое», – слова вылетали, точно попкорн из автомата. Хуан заставил себя сдержать гнев и бросил ей прямое сообщение: «Вот что я тебе скажу. Я пришел сюда сегодня вечером, потому что ты собиралась рассказать мне про командный проект ограниченного исследования».

Мири пожала плечами.

– Само собой, – она ответила вслух, и голос у нес звучал как обычно. – Так что если мы поторопимся, то сможем сколотить проект за сегодняшний вечер! Поменьше фоновых задач…

Хуан и не думал менять способ общения.

– Эй! Предполагается, что это будет командный проект! Это не значит, что мной можно командовать.

Мири нахмурилась, ткнула пальцем в его сторону и продолжала вслух:

– Слушай. У меня возникла колоссальная идея. Ты идеально подходишь на роль второго плана. Мы с тобой сможем охватить все причины и перспективы, как никто в восьмом классе. Им это нравится, когда речь идет о командной работе. Но от тебя мне нужно только одно: держись на второй позиции. Ты не должен ничего делать, только подыгрывать.

Секунду Хуан молчал.

– Я не позволю вытирать об себя ноги.

– Почему? Ведь Берти Тодду ты позволяешь.

– Я пошел.

Хуан повернулся к лестнице, но теперь там было темно. Он уже нащупал первую ступеньку, когда Мири Гу догнала его и включила свет.

– Минуту. Я не должна была этого говорить. Но так или иначе, нам обоим придется быть вместе всю эту неделю.

Нда-а. И почти все команды, наверно, уже сформированы. Более того: наверно, уже работают над своими проектами. Если он не сможет взять это на себя, привет экзамену… Но работать половичком…

– Ладно, – сказал Хуан, возвращаясь в подвал. – Но я хочу знать, что ты задумала. И еще хочу, чтобы мое слово тоже учитывалось.

– Конечно, – Мири тяжело вздохнула; он приготовился услышать еще какие-нибудь посторонние звуки. – Давай присядем… Отлично. Ты уже знаешь, что я хочу прогуляться по Торри Пайнс.

– Угу, – на самом деле, он прочел о парке, едва она заикнулась о нем своим родителям. – Насколько я заметил, это такое глухое местечко, где у тебя над головой не носятся всякие слухоразносчики… Если ты знаешь, что там происходит, значит, ты остро чуешь.

Мири Гу улыбнулась; вид у нее был скорее довольный, чем самодовольный.

– К этому я и веду. Между прочим, мы вполне можем разговаривать вслух, Хуан. Даже спорить. Главное – не слишком орать. Билл и Элис не станут специально прислушиваться. Семейный кодекс чести, – она поймала его недоверчивый взгляд и с горечью добавила: – Знаешь, если они захотят подслушать, то прямая связь нас не спасет. Вообще-то мои предки об этом никогда не говорили… но спорю, что внутри дома они могут подслушивать даже рукопожатия.

– О'кей, – Хуан продолжил вслух. – Тогда хочу спросить прямо. Что такого ты обнаружила в Торри Пайнс?

– Ничего особенного, но картинка получается целостной. Вот дни, когда парк этой весной закрывали. А вот какая погода была в эти дни. Никто ничего толком не объясняет. И вот еще что: в январе парк был закрыт, но смотрители пустили туда группу туристов из Колд Спринг Харбор[136].

Хуан следил, как статистические данные и картинки сменяют друг друга, возникая перед ним в пространстве.

– Да, да, да… Но большинство этих туристов – важные шишки, которые собирались на присутственной конференции в Калифорнийском Университете.

– Знаешь, сколько времени занимали доклады на этой конференции? Меньше восемнадцати часов.

– И что? Ученым тоже приходится идти в ногу со временем. А оно быстротечно.

– Не похоже. Я читала тезисы. Очень слабо. На самом деле, именно это меня и зацепило, – она наклонилась вперед. – Я слегка копнула вглубь и выяснила, что это был просто спектакль. А платили за него «Foxwarner»[137] и «Game Happenings».

Хуан проглядел тезисы. Поговорить бы об этом с Берти: у него всегда найдется что сказать и у кого спросить. Хуан с трудом подавил желание вызвать его.

– Ну, я догадываюсь… Хм-м… Мне казалось, что в Калифорнийском Университете работают более профессиональные люди… – он сказал это лишь для того, чтобы не молчать, – Значит, думаешь, за этим что-то кроется?

– Вот-вот. И сейчас как раз разгар летнего киносезона. А ты вспомни, какая тишина стояла на студиях этой весной. Ни тайн. Ни скандалов. Вроде как ничего не намечалось. Даже Первого апреля. Им удалось одурачить несколько студий-субподрядчиков, а заодно и ребят, которые помешаны на играх. В чем дело? А в том, что «Foxwarner», «Спилберг-Роулинг» и «Sony» дышат друг другу в затылок. И если сравнивать с прошлым годом, ситуация накалилась. Около недели назад я выяснила, что «Foxwarner» заключил контракт с Марком Феретти и Чарльзом Боссом.

С кем, с кем?!

Ох, ничего себе. Биотехники мирового уровня из Колд Спринг Харбор. Оба были на конференции в Калифорнийском Университете.

– … С тех пор я с них глаз не спускаю. Раз уж ты догадался, что искать, им будет трудно хранить это в секрете.

Нарезка, которую крутят перед показом, – это головоломка, а головоломка так и просится, чтобы ее разгадали.

– Как бы то ни было, – продолжала Мири, – я думаю, что «Foxwarner» выпустит в летнем сезоне какую-нибудь фантастику на тему биологии. A «Game Happenings» весь последний год крутила сюжеты из Бразилии.

– Помню. «Стоянки Динозавров».

Почти два месяца чуть ли не половина человечества «переселилась» в бразильские города и посвященные Бразилии веб-сайты, чтобы наблюдать за «Вторжением из Мезозоя». Отголоском этого была вторичная реальность, которая до сих пор плавала в местах действия, привлекая к себе внимание и поглощая время миллионов творчески настроенных индивидов. За последние двадцать лет всемирная сеть превратилась в свалку фальшивок и промежуточных сайтов. Пока не истекал срок действия авторского права – а часто и в течение нескольких лет после этого, – онлайновый фильм мог «жить» в сети, разрастаясь и соперничая в тщательности проработки и совместимости с профессиональными базами данных. По правде говоря, эта кинофантастика часто оказывалась серьезной помехой при использовании сети. Поговаривали, что если настоящие космические монстры когда-нибудь посетят Землю, им будет достаточно заглянуть в сеть и увидеть кошмары, которые выдаются там за реальность, чтобы в панике бежать на родную планету.

Хуан просмотрел данные, собранные Мири, и проследил несколько линков.

– В общем, лето обещает быть жарким – это ты, считай, доказала. Но у киношников в распоряжении все пространство от Земли до Луны. Значит, главное событие Летнего Сезона намечается в Сан-Диего – а еще точнее, в парке Торри Пайнс?

– Считай, что уже наметилось. Ты знаешь, когда они собирают участников, которые составляют ядро проекта. За последние несколько недель в парке немного изменилась среда, и животные вели себя необычно.

Слишком слабо. Торри Пайнс – необорудованная территория. В нем нет локальных сетей. Но, возможно, в этом-то вся фишка. Мири снимала наблюдательный пост для туристов в Хай-Дель-Мар, потом тщательно проанализировала материал. Итак, либо у нее в руках самый невероятный и драгоценный товар – раннее предупреждение, либо она просто пудрит мозги.

– Отлично. В Торри Пайнс что-то намечается, и ты взяла след. Только одно непонятно: при чем тут киношники.

– Это еще не все. Прошлой ночью моя версия перестала быть «предполагаемой» и стала «правдоподобной», а то и «бесспорной». Я узнала, что «Foxwarner» уже закинула передовую группу в Сан-Диего.

– Но они отправились в Боррего Спрингс, в пустыню.

– Как ты узнал? Я до этого еще не докопалась.

– Моя мама на них работает.

Упс. Разумеется, работа, за которой он застал Ма, секретная. Мири наблюдала за ним с неподдельным интересом.

– Она работает с ними? Класс! Зная, что с чем связано, мы можем сделать такой рывок… Может, спросишь свою маму…

– Idunno…Хуан откинулся назад и посмотрел на расписание, которое Ма вывесила дома. Вся ее работа по пустыне в ближайшие десять дней будет недоступна. Хотя… Если ты привык плестись в хвосте, то, кроме хвоста, ничего не увидишь. Он проверил приоритеты доступа. Кого-кого, а маму он знает. Наверно, он смог бы догадаться, чем она запаролила вход в раздел «подробнее». И, может быть, получить какое-нибудь веское доказательство. Он в самом деле хотел сдать экзамен, но…

Хуан немного подался вперед.

– К сожалению, опечатано.

– О!

Мири наблюдала за ним и что-то прикидывала в уме. Первыми раскрыть планы, которые «Foxwarner» строит на Летний сезон… Это обеспечит Фэрмаунту весьма неплохую рекламу. А их группе – гарантированный высший балл на экзамене. Пока не закончился сезон, значение этой победы точно не оценить, но она будет приносить плоды в течение, по крайней мере, пяти лет, пока будут копироваться фильмы.

Поскольку кашу заварил Берти Тодд, придется уговаривать его подумать о своем будущем и будущем команды… и во имя этого сделать так, чтобы Ма захотела помочь ему, если только она знает, как. То есть, воспользоваться данными, которые она засекретила… Но через минуту девочка кивнула.

– Это хорошо, Хуан. Хорошо быть порядочным.

Она вернулась к своим коробкам и принялась в них копаться.

– Начнем с того, что у нас уже есть. А именно: «Foxwarner» использует в качестве стартовой площадки Сан-Диего, и некоторые из будущих киногероев уже болтаются по парку Торри Пайнс.

С этими словами она вытащила сетку с какими-то… Это выглядело как картонные пакеты из-под молока.

– Это Ирсы.

С таким же успехом можно было вообще ничего не говорить.

Потом Мири полезла глубже в открытую коробку и извлекла пластмассовые очки от солнца, на вид очень тяжелые. Сперва Хуан подумал, что это маска для плавания под водой; но они не закрывали ни нос, ни рот. Кроме того, «кликать» на них было бесполезно. Оставалось только самому составлять о них представление, довольствуясь физическими данными.

– В любом случае, – продолжала Мири, доставая еще одну пару очков, – мне надо изучить подоплеку этой истории – это моя часть работы в свободном исследовании. Мы пытаемся раскрыть большой секрет киносезона. До сих пор мы не брали в расчет Сан-Диего, но Аннет пришла к таким же выводам относительно «Foxwarner», что и я. Хочешь работать с нами в команде? Если сегодня у нас все получится, можно будет комбинировать результаты.

О!

Поистине великодушное предложение. Хуан ответил не сразу. Он притворился, что целиком поглощен изучением странного устройства. Он понял, что это такое: в «Справочнике Джейн»[139] 2005 года было отличное описание… Вот только где инструкция? Взяв у Мири одну пару, он крутил ее и так, и этак. Поверхность пластика была покрыта оптически пассивным фотолаком, как на обратной стороне обертки от дешевой бакалеи. Когда Хуан поворачивал очки, яркие радужные цвета окружающего мира не просто отражались в стеклах, но расплывались, смешиваясь с истинным цветом пластиковых стен – темно-серым. Это могло сойти за грубую маскировку, но в данном случае в ней не было никакого смысла. Наконец Хуан понял, что должен ответить.

– Я не могу быть в твоей команде, Мири. Я уже в команде у Берти. Конечно, может быть, это ничего не значит. Аннет тоже работает с тобой, а попутно с Берти.

– Что, правда? – ее взгляд на мгновение остановился на нем. Последовала пауза. – Я так и думала. Аннет сама по себе не так уж сообразительна. Выходит, Берти держит всех нас на короткой веревочке?

Выходит, что так. Хуан пожал плечами и кивнул.

– Так как эта штука работает?

Еще несколько секунд Мири, казалось, злилась из-за Аннет. Потом тоже пожала плечами.

– Помни: оно очень старое, – она подняла свою пару очков и показала несколько подвижных ручек на головном ремешке. – Есть даже кнопка физического включения – вот здесь.

– О'кей, – Хуан надел очки и плотно затянул ремень. Должно быть, все сооружение весило две-три унции. Какие громоздкие – с контактными линзами не сравнить. Должно быть, со стороны он выглядит дико: как будто на верхней части лица образовался выпуклый, серо-коричневый нарост. Он заметил, что Мириам чудом сдерживает смех. – Давай посмотрим, что они могут.

Он нажал кнопку.

Ничего. В режиме «качественного просмотра» мир оставался прежним. Но стоило снять контактные линзы и посмотреть невооруженным глазом…

– Они темные изнутри! Вообще ничего не видно.

– Ой… – кажется, Мири немного смутилась. – Извини. Сними на минуту очки. Нужен ирс, – она выбрала один из «молочных пакетов», на вид очень тяжелых.

– Что-что?

– И – Р – С.

– А… «Индивидуальный рацион саморазогревающийся».

– Он самый. Одна из маленьких прелестей военной жизни, – она сделала движение, словно хотела развинтить «молочный пакет», и он действительно разделился посередине. – Верхняя половина – питание для морпеха, нижняя половина – для его оборудования.

На контейнере с «питанием для морпеха» были физически яркие буквы – что-то вроде «мясо птицы в соусе и сливочный крем дегидрированный».

– Один раз я попробовала, – Мири скорчила гримасу. – К счастью, сегодня можем без этого обойтись.

Она отделила нижнюю половинку ИРС и вытащила тонкий провод.

– В моем плане есть одно слабое место. Батарейки. Они здесь уже сто лет хранятся.

– А очки могут не работать, – одежда Хуана часто изнашивалась раньше, чем он из нее вырастал. Иногда хватало нескольких стирок, чтобы уничтожить все данные.

– Ну, нет. У вояк все делается на совесть. Смотри, – Мири положила батарейку и взяла очки Хуана. Потом размахнулась, словно подавала мяч на площадке, и швырнула очки в стену. Бац! Прибор врезался в стену под самым потолком, срикошетил и куда-то упал. Мири побежала в другой конец подвала – видимо, подобрать то, что от них осталось.

– Эй, дети! – послышался голос подполковника Гу. – Что мы там делаем?

Мири выпрямилась, захихикала и прикрыла рот ладошкой. Внезапно она стала похожа на десятилетнюю девочку.

– Порядок, Элис! – крикнула она в ответ. – Я просто… м-м-м… кое-что уронила.

– На потолок?

– Извини, я буду осторожнее.

Она вернулась к Хуану и вручила ему очки.

– Смотри, ни одной царапинки. Подаем питание… – она сунула конец провода от батарейки в головной ремень. – А теперь попробуй снова.

Хуан послушно надел очки, опустил их на глаза и нажал кнопку. Сначала все тонуло в дрожащем красном монохроме, а потом он увидел странную картину, словно нарисованную точками. Казалось, он смотрел в «рыбий глаз». Лицо Мири стало пугающе огромным. Ее кожа была цвета горячей печи, а глаза и рот светились голубовато-белым.

– Похоже на инфракрасную картинку. Только цветовая схема странная.

– Угу. Это установки по умолчанию. Обрати внимание, оптика встроена прямо в линзы. Это что-то вроде полевой формы: ты не зависишь от локальной сети. Только доберемся до Торри Пайнс, и мы победили. Попробуй другие датчики. Если покачаешь кнопку включения, получишь подсказку.

– Bay! Четко!

Крошечное меню плавало справа, на пределе видимости. Предупреждение о заряде батарейки мигало. Хуан ощупал ремешок, который удерживал всю конструкцию у него на голове, и нашел «столбик», который управлял указателем.

– Порядок. Сейчас у меня полноцветная картинка. Правда, разрешение хромает… – мальчик развернулся спиной к Мири, потом обратно и рассмеялся. – Знаешь, менюшка такая странная… Болтается сбоку, точно в глаз что-то попало. Как прикрепить его к стенке или чему-нибудь еще неподвижному?

– Не выйдет. Я говорила, что эта штука древняя. Он не может ориентировать нужный индекс. А если бы даже и мог… мозг у него с горошину и слишком тормозной, чтобы делать прогоны изображения.

– Хм-м… Хуан был знаком с некоторыми допотопными системами, но редко ими пользовался. Понятно, что с такой штукой можно забыть о слоях и всем таком. Даже обычные вещи, вроде внутренней отделки, должны быть только реальными.

Коробок была масса – но ни одного описания. Некоторые из них, должно быть, принадлежали Болванусу; на них красовались наклейки с надписями вроде «Проф. и миссис Уильям Гу, фак. Английского языка, Калифорнийский университет Дэвиса» или «Уильям Гу, ст., „Конец радуги“, Ирвин, Калифорния». Мири осторожно отодвинула их в сторону, чтобы не мешались.

– Когда-нибудь Уильям узнает, что со всем этим делать. А может, бабушка изменит свое решение и снова навестит нас.

Они открыли еще несколько коробок, помеченных «USMC», и порылись в них. Там лежали странные безрукавки, и на каждой было множество карманов – столько не набралось бы и во всей школе. Никаких документов в этих карманах не было. Хуан предположил, что карманы предназначались для боеприпасов. Мири утверждала, что для ИРСов, как бы то ни было, сегодня им потребуется много батареек, поскольку даже самые приличные из них при проверке показывали «Внимание: разряжено». Ребята разбирали ИРСы и набивали батарейками карманы двух самых маленьких курток. Еще в коробках нашлись несколько клавиатур для оборудования, которые крепились к поясу.

Ха… Прежде чем это кончится, пальцы у нас будут бегать как у взрослых… не по-детски.

Оставались последние коробки. Мири разорвала первую – коробка была битком набита какими-то предметами, похожих на камуфляжные яйца. Из каждого торчал пучок из трех коротких антенн-отростков.

– Фью! Узлы сети. В миллион раз хуже наших, к тому же в Торри Пайнс ими пользоваться нельзя. Незаконно, – она отодвинула в сторону несколько коробок с такими же пометками, как и на узлах. За ними стояла последняя коробка, больше других. Мири открыла ее… и с торжествующим видом отступила.

– Вот. Как я надеялась, что Билл ее не выбросил… – и она вытащила нечто короткоствольное с пистолетной рукояткой.

– Пистолет!

Вряд ли это пистолет. В «Энциклопедии стрелкового оружия Джейн» он ничего подобного не видел.

– Ты сначала загляни под «системы датчиков», – Мири сунула батарейку под дуло. – Спорю, ты им и муху не сшибешь – даже прямой наводкой. Это универсальный активный зонд. Все в одном: подповерхностный георадар, сонограф… Спектроскопия отражения х-лучей поверхностью. Импульсный лазер. Такого в спортивном магазине не купишь. Слишком хороший подарок для любителей подглядывать.

– … а вот так он переключается.

Мири заглянула в коробку и вытащила металлический стержень с блестящим кончиком.

– Вот, это для радара, крепится прямо сюда. Это предназначалось для поиска туннелей… – она заметила, как Хуан разглядывает последнюю находку, и улыбнулась, поддразнивая. – Мальчики! В этой коробке есть еще одна такая штучка… Бери, бери. Только не надо проводить здесь полевые испытания. Ты весь дом поставишь на уши.

Через несколько минут они оба, нагруженные батарейками и с зондами за спиной, пялились друг на друга через очки и хохотали.

– Ты похож на человека-муху, – сообщила Мири. В инфракрасном свете очки были огромными черными фасетчатыми глазами, а разгрузки могли сойти за хитиновый панцирь с блестками, где была активная батарейка.

Хуан взмахнул своим зондом.

– Й-йес!!! Мы – мухи-убийцы!

А в этом что-то есть…

– Знаешь, мы так вырядились… Спорю, если мы нарвемся в Торри Пайнс на группу «Foxwarner», нас пригласят сниматься.

Такое случалось, но чаще участие зрителей состояло в другом: они подбрасывали идеи относительно содержания и развития сюжетов. Мири засмеялась.

– Я же говорила: классный проект.

* * *

Мири вызвала машину, чтобы отправиться в Торри Пайнс. Ребята поднялись по лестнице и обнаружили, что мистер Гу стоит рядом с Уильямом Болванусом – с таким видом, словно пытается спрятать улыбку.

– Отлично смотритесь, – он покосился на Уильяма. – Готов?

Уильям улыбнулся.

– Когда скажешь, Билл.

Мистер Гу проводил всех троих к парадной двери. Машина Мири уже была там. Солнце почти погрузилось в стену прибрежного тумана, которая становилась все выше, по мере того как остывал вечерний воздух.

Ребята сняли очки и пошли через лужайку: Хуан впереди, Мири следом, за руку с Уильямом. С родителями Мириам Гу была почтительной и дерзкой одновременно. С дедушкой она становилась совсем другой. Хуан так и не понял, как она смотрит на Уильяма: доверчиво или покровительственно. В любом случае, все это странно.

Когда все трое забрались в машину, Уильям сел спиной к движению. Дорога проходила через восточный Фоллбрук. Окрестные участки выглядели довольно мило, хотя им не хватало той «красоты по стойке „смирно“», которая отличала Кэмп Пендлтон. Здесь и там домовладельцы украшали свои владения рекламой.

Мири смотрела назад, на рваную линию прибрежного тумана, которая вырисовывалась на фоне тускло сияющей синевы неба.

– «Туман бесстыдный тут», – процитировала она.

– «Опустит когти в нашу землю», – подхватил Хуан.

– «Запустит», – поправила Мири, и оба засмеялись. Это была просто цитата из прошлогоднего представления на День Всех Святых, однако для учеников Фэрмаунта она имела совсем иное значение. Возможно, никто не стал бы стенать по поводу «тумана на кошачьих лапах», как в прошлом, двадцатом веке. Однако… По вечерам близ побережья всегда был туман, но когда он появлялся, лазерная связь начинала давать сбои… и мир менялся.

– Судя по метеосводке, через час почти весь Торри Пайнс будет в тумане.

– И там появятся призраки.

– Вот класс!

И пока парк ничем не оснащен, особого разнообразия будет не добиться никакими способами.

Машина свернула на Рейч Роуд и поехала на восток, в направлении экспресс-шоссе. Вскоре туман казался просто очень низкими облаками, в которые погружалось послеполуденное солнце.

Пока они ехали, Уильям не произнес ни слова. Он взял с собой очки и батарейки к ним, но от разгрузки отказался, прихватив взамен старую брезентовую сумку. Кожа Болвануса была молодой и гладкой, но блестела от пота, взгляд пристальный, но блуждал, словно не зная, на чем задержаться. Он был способен к общению, этого Хуан не отрицал, но эти подергивания… они совсем не такие, как у взрослого, который надел «умную одежду». В них было что-то болезненное.

Хуан запросил экспериментальные модели заболеваний с подобными симптомами. Направление – геронтология… Такой странный вид кожи – признак регенерации тканей, обычное дело. Что касается дрожания… Болезнь Паркинсона? Может быть, но сегодня это очень редкая болезнь. Тогда Альцгеймера? Нет, симптомы не совпадают. Ага: «Восстановительный синдром после болезни Альцгеймера». Должно быть, до того, как терапия начала действовать, старина Уильям был настоящим овощем. Теперь его нервная система восстанавливалась. В результате может получиться вполне здоровый человек, даже если его личность случайно окажется чуть-чуть не такой, как прежде. Эти подергивания – признак окончательного воссоединения с собственной периферической нервной системой. На сегодняшний день насчитывается около пятидесяти тысяч пациентов, которых удалось вылечить от болезни Альцгеймера. Берти даже сотрудничал с некоторыми из них. Но близко, лично… Хуану стало дурно. Конечно, это здорово – что на время восстановления Уильям переехал к своим детям. Однако зачислять его в высшую школу Фэрмаунта – не самая лучшая идея. Правда, тема, которой он занимается, обзывается так: «Печатные устройства – одномоментное состояние». По крайней мере, это позволяло ему ни с кем не общаться.

Мири смотрела в окно, хотя Хуан понятия не имел, что она там видит.

– Ты знаешь, – внезапно произнесла она, – этот твой друг, Берти Жабеныш…[140] – и скорчила такую гримасу, словно покрытая слизью и бородавками жаба, которая появилась на сидении между ними, сидела здесь все время. Жаба выглядела очень реалистично.

– О… Так что «Берти»?

– Весь семестр он совал нос в мои дела, все время меня дергал, сплетничал про меня. Он надул эту идиотку Аннет, чтобы она впихнула меня в одну команду с тобой… Нет, против тебя я ничего не имею. Вышло очень неплохо, – она выглядела немного смущенной. – Но так или иначе, Берти чертовски напористый тип.

С этим было трудно поспорить. Но внезапно его осенило.

– Вы друг на друга в чем-то похожи.

– Что?!

– Ну… вы оба чертовски напористые.

Мири уставилась на него, раскрыв рот. Будет буря.

Но тут Хуан заметил, что Уильям наблюдает за ней, а на его губах играет странная улыбка. Мири закрыла рот и свирепо взглянула на Хуана.

– Да. Ты прав. Знаешь, в чем мой самый большой талант – по мнению Элис? В том, что я умею вовремя заткнуться. Между нами говоря, я бываю весьма мерзкой.

С минуту она смотрела в сторону.

– Но кроме хватки и желания покомандовать, я не вижу у себя никакого сходства с Берти. Я шумная. Я одиночка. Жабеныш – подлец и трус. Он всюду сует свои слизкие пальчики. И никто не знает, кто он такой на самом деле.

– Неправда. Я знаю Берти с шестого класса. А дружим мы почти два семестра. Он «дистанционник», вот все. Он живет в Эванстоне[141].

Она запнулась – наверно, искала ссылки на «Эванстон».

– А ты хоть раз бывал в Чикаго? Ты когда-нибудь встречался с Берти лично!

– Ну, как тебе сказать… В последнее Благодарение я гостил у него почти неделю, – это произошло сразу после того, как голубые пилюли начали действовать. – Он сводил меня в музей железнодорожных перевозок – он рассказывает не хуже, чем в «Службе 411». Еще я познакомился с его предками, видел их дом. Хочешь, сказать, что он вообще всех надул? Берти – обычный мальчик, такой, как я.

По правде сказать, Берти познакомил Хуана далеко не со всеми своими друзьями. Иногда Хуану казалось: Берти просто боится, что если его друзья соберутся вместе, его просто оттеснят на задний план. У Берти был огромный талант налаживать связи, но он, по-видимому, считал эти связи собственностью, которую можно украсть. Это было печально.

Мири это не убедило.

– Берти не такой, как мы, Хуан. Насчет Аннет ты знаешь. Я знаю, что он пролез во многие группы. Он всегда всем «пожалуйста», настоящий Мистер Услуга-За-Услугу…

Взгляд Мири стал печальным и задумчивым, выражение лица смягчилось. Некоторое время она молчала. Рейч Роуд закончилась, они пересекали южную границу города. Сейчас за окном расстилалась холмистая местность, расчерченная бесконечными улочками, домами и местами для прогулок. Если вам нравится оснащать местность техническими новинками и одновременно сокращать число автомобильных дорог, будьте готовы получить тихую глушь, увешанную рекламой. Однако местами это правило нарушалось. Например, самые крупные валуны были подтесаны и напоминали статуи троллей; вероятно, это была работа какого-нибудь кружка Церкви Пратчетта. Машина миновала спуск Пала и взлетела на первый из горных хребтов длиной в несколько миль, которые отделяли их от Эскондидо. Отсюда до моря было совсем недалеко.

– Прошлой осенью, – сказала Мири, – Бертрам Тодд был просто еще одним умником из моего языкового класса. Но в этом семестре он стал моей головной болью. Постоянные наезды… Он своего добился. Я его заметила, – последнее слово она выделила, но это не было тем словом, за которым следует действие. – Я собираюсь раскрыть его секрет. Достаточно ему один раз проколоться…

Старая песня: что бы ты ни скрывал, рано или поздно, хотя бы на секунду, это всплывет.

– Ну, я не знаю, – отозвался Хуан. – Знаешь, как лучше всего скрыть прокол? Преподнести его как большое достижение. А лучший способ сохранить секрет – нагородить вокруг кучу якобы секретов.

– Ха. Может, он что-то такое? Например, корпоративная команда.

Хуан засмеялся:

– Слушай, это мысль!

Еще несколько миль они с Мири вспоминали всевозможные киноклише, придумывая, кем может быть Берти. Берти мог быть мальчиком-роботом или – супермозгом, который вырастили в колбе на базе Форт Мид[142]. С таким же успехом Берти мог быть пришельцем, который прибыл на Землю, чтобы захватить глобальную сеть и подготовить вторжение. Он мог быть старой китайской военной программой, которая в ходе развития стала разумной, или самой глобальной сетью, которая, наконец, разбужена некими сверхчеловеческими – и, разумеется, враждебными человечеству – силами.

А может быть, Берти был творением подсознания и воображения Хуана, а сам Хуан – некое чудовище, хотя сам об этом не догадывается. Идея принадлежала Мири. Между прочим, самая смешная из всех. Правда, в этом было что-то неприятное – по крайней мере, Хуана это тревожило.

Машина свернула на Пятьдесят Шестую. Теперь они опять ехали в сторону берега. Здесь было больше настоящего открытого пространства, зеленые холмы позолочены россыпями весенних цветов. Дома с участками исчезли, их сменила многомильная промзона. Автоматизированные лаборатории, геномные и протеомные, напоминали серо-зеленые окаменелости, пропитанные последними лучами солнца. Нет такого места, где человек не может жить и работать. Но некоторые вещи должны происходить в замкнутом пространстве, достаточно тесном, чтобы стремительные потоки информации успевали соединять части в единое целое. Эти низкие строения были двигателями физической экономики Сан-Диего; в них совместно трудились человеческий гений, механизмы и природа – трудились, чтобы творить чудеса.

Когда машина оказалась на территории лагуны к северу от Торри Пайнс, солнце снова опустилось в прибрежный туман. Оставив экспресс-шоссе, они повернули к югу и поехали вдоль пляжа. Впереди вырастали бледные утесы, расположенные в главной части парка; их вершины уже окутал туман.

Все это время Болванус хранил молчание, не обращая внимания на смех и болтовню. Однако едва Мири снова заговорила о беспокойстве, которое внушает ей Берти, и попыталась увязать это с другими предположениями, он неожиданно вмешался:

– Думаю, в каком-то смысле все очень просто. Почему Берти беспокоит тебя, Мириам? Мне кажется, существует одна возможность, настолько фантастическая, что никто из вас даже представить себе не может.

Уильям говорил приторно-лукавым тоном, словно они были совсем маленькими, однако Мири не стала дерзить в ответ.

– Ох, – она взглянула на Уильяма так, словно речь шла о некоем великом озарении. – Я об этом подумаю.

* * *

Дорога шла в гору, сквозь туман. Мири приказала машине высадить их в дальнем конце кольцевой автодороги, на вершине холма.

– Пока идем к домику лесника, оценим обстановку, – сказала она.

Хуан ступил на заросший травой асфальт. Солнце село – теперь уже точно. Блин, какой холод! Было действительно неуютно, и мальчик начал хлопать себя по предплечьям. Он заметил, что Уильям натянул жакет.

– Вам не помешает думать немного вперед, – заметил Болванус.

Хуан скривился.

– Подумаешь, похолодало… Переживу.

Ма говорит то же самое. Аддоны для перспективного планирования стоили дешево, но Хуан убедил ее, что они делают не менее глупые ошибки, чем он сам. Вытащив из машины свой «сенсорный пистолет», он сунул его в длинный карман на спине куртки – и попытался не обращать внимание на то, как дрожит.

– Держи, Мириам, – Уильям протянул девочке жакет, явно взрослый и потому достаточно свободный, чтобы его можно было надеть поверх разгрузки с туго набитыми карманами.

– О, спасибо! – Мири закуталась, отчего Хуану стало еще холоднее. К тому же он почувствовал себя полным идиотом.

– А это вам, чемпион, – Уильям бросил ему второй жакет.

Это было странно – ощущать раздражение и одновременно испытывать чувство благодарности. Хуан вытащил зонд из кармана, сунул в «кобуру» и повесил ее поверх жакета. Внезапно вечер стал куда более приятным. Скорее всего, половина его высокоскоростных портов заблокированы, но… Черт возьми, через несколько минут мы снова будем в тумане.

Машина отправилась в обратный путь, как только они направились в сторону сторожки. И Хуан понял, что часть информации, которую он получил о парке, устарела. Позади него были кабинки туалетов, но ни на одной картинке не было парковки – кроме тех мест, где она непосредственно примыкала к кольцевой трассе. Хуан пощупал вокруг, чтобы получить более свежую информацию.

Конечно, здесь никто не парковался. И никто не вылезал из машин. Конец апреля – это не пик туристического сезона – если говорить о присутственном туризме. Что говорить, в Торри Пайнс «туристического сезона» как такового не бывает.

Они поднялись чуть выше пластов тумана. На западе клубились вершины облаков. В ясный день отсюда можно было увидеть океан. Сейчас глаз замечал лишь смутные силуэты, торчащие из тумана – а над ним глубокую синеву вечернего неба. На горизонте, там, где только что скрылось солнце, еще разливалось зарево – то особое зарево, которое бывает после заката. Выше висела Венера, рядом сверкал Сириус, а над ним, еще ярче – созвездие Ориона.

Хуан замешкался.

– Странно.

– Что странно?

– Я получил сообщение, – он ткнул указателем в небо, чтобы остальные обратили внимание. Действительно, баллистический модуль «FedEx», судя по обратному адресу – из Кембриджа. Модуль падал строго вертикально и с очень большой высоты.

На высоте примерно тысячи футов он эффектно притормозил, и в ушах у Хуана раздался чувственный голос:

– Вы готовы принять посылку, мистер Орозко?

– Да, конечно, – он ткнул указателем перед собой. Все это время Уильям пристально глядел в небо. Сейчас он немного вздрогнул, и Хуан догадался: он только что – наконец-то! – увидел указатель. Секунду спустя модуль уже можно было разглядеть невооруженным глазом: темное пятнышко, изредка вспыхивающее голубоватым светом. И это медленно падало в их сторону.

В десяти футах от земли модуль снова притормозил. Теперь стало ясно, что вспыхивало: по краям коробки располагалось множество крошечных реактивных двигателей. Защитники прав животных утверждали, что микротурбины издают звук, вызывающий у некоторых видов летучих мышей неприятные ощущения. Однако люди, а также собаки и кошки, не могли пожаловаться на шум. Операция проходила в гробовом молчании… до самого последнего момента. Когда посылка была примерно в футе от земли, послышалось негромкое «бум!», прошла маленькая ударная волна, и с сосен посыпались иголки.

– Распишитесь здесь, – промурлыкал голос.

Хуан расписался и подошел к посылке. Уильям был уже там; он неуклюже опустился на корточки, но в самый неподходящий момент чихнул и качнулся вперед, ударившись коленями об угол коробки.

Мири бросилась к нему.

– Уильям! Ты в порядке?

Уильям перекатился и сел, потирая ушибленное колено.

– Да, все хорошо, Мириам. Черт, – он перевел взгляд на Хуана. – Мне в самом деле очень жаль, малыш.

На этот раз он говорил без насмешки.

Хуан промолчал и присел на корточки возле коробки. Стандартная посылка весом двадцать унций. В середине крышки красовалась большая вмятина. Крышку заклинило, но материал был едва ли прочнее картона, и разорвать его не составило труда. Внутри… Хуан вытащил прозрачный мешок и поднял его, чтобы другие видели.

Уильям по-птичьи склонил голову набок и разглядывал посылку. Мешок был наполнен маленькими неровными шариками.

– Похоже на кроличий помет.

– Ага. Или на здоровую пищу, – отозвался Хуан. Чтобы это ни было… непохоже, чтобы оно пострадало от неловкости Уильяма.

– Жабеныш! – голос Мириам был резким и громким. – А ты тут что забыл?

Хуан поднял глаза и увидел знакомую фигуру, стоящую позади модуля. Берти. Как всегда, имитация реального освещения была безупречной. В слабом свете угасающих сумерек можно было увидеть, что он ухмыляется. Берти помахал рукой, приветствуя Хуана.

– Благодарить будете позже. «FedEx» любезно предоставила мне две минуты, так что у меня достаточно времени, чтобы дать вам ключ к разгадке, – он указал на пакет в руках Хуана. – Это вам очень поможет, когда вы окажетесь в парке.

– У вас нет времени! – крикнула Мири. – Уходи, Берти!

– Берти, – подхватил Хуан, – ты сюда явился и сорвешь нам ограниченный.

Берти переводил взгляд с одного возмущенного лица на другое, потом отвесил Мири легкий поклон.

– Я на вас удивляюсь! – он повернулся к Хуану. – Ты не совсем прав, мой дорогой мальчик. Где табличка «нарушение»? Прокторам[143] не к чему придраться. С технической точки зрения, для вас экзамен еще не начался. И я просто обязан общаться с верным участником моей команды – а именно с тобой.

Хуан сдался.

– Ладно. Что нового?

Усмешка Берти стала чуть шире, чем это позволяют анатомические возможности.

– У нас большой прогресс, Хуан! Мне повезло с сибирской группой – им как раз не хватало той идеи, которая посетила Кистлера. Если разобраться, мы изготовили опытные образцы!

Он снова указал на пакет.

– Ты получил первое задание, – в его тоне появилась настойчивость. – На ограниченном я не вхожу в вашу команду, но ведь мы сдаем два экзамена параллельно – так, Хуан?»

– Ладно, убедил.

Это было слишком даже для Берти.

Зуб даю, эти опытные образцы были готовы сегодня после полудня!

– Итак, нам нужно испытать эти «хлебные крошки». Я заметил, что верный участник моей команды следует курсом через Торри Пайнс, и подумал…

Мири пристально поглядела на незваного гостя.

– Так что ты нам подсунул? У меня уже есть планы.

– Полностью органические сетевые узлы, достаточно неплохие для полевых испытаний. Нам пришлось отказаться от лазеров-передатчиков и возможности перезарядки, но весь остальной набор стандартных функций у этих крохотулек сохраняется: ведущий сенсор, маршрутизатор, локатор… Сделаны они из белка и сахара, никаких тяжелых металлов. После первого же сильного дождя они превратятся в удобрение.

Мири подошла к Хуану, попросила открыть пластиковый мешок и презрительно фыркнула:

– Фу, как воняет… Спорю, они ядовиты.

– Конечно, нет, – ответил Берти. – Мы пожертвовали большой частью функций, чтобы сделать их безопасными. Можешь полакомиться, Мири, – Берти заметил выражение ее лица и хихикнул. – Хотя… думаю, не стоит. Там до хрена тяжелых соединений азота.

Хуан уставился на крошечные комочки. Соединения азота? Это похоже на итоговую работу, которую Хуан делал в начале этого семестра! Хуан задохнулся от возмущения, но…

– Это… это все, над чем мы бились, Берти.

Вот и все, что он мог придумать.

– Ну да, – Берти был явно очень горд собой. – Даже если набор стандартных функций будет неполным, мы получим процент от авторских прав, а это неплохие деньги.

И гарантированный высший балл на экзамене по свободному исследованию.

– Итак, Хуан. Три часа назад этот пакет побывал у органофобов из MIT. В лаборатории, где все чисто и красиво, наши шарики работают прекрасно. Теперь – как насчет того, чтобы пронести их тайком в парк и провести реальные полевые испытания? Ты готовишь материал для свободных исследований – и одновременно вы работаете над собственным проектом. Получается действительно параллельные экзамены.

– Отвали, Берти, – сказала Мири.

Он снова поклонился.

– В любом случае, мои две минуты почти истекли. Я исчезаю.

И он на самом деле исчез.

Мири с недовольным видом разглядывала место, где только что стоял Берти.

– Знаешь, Хуан… Делай с этими навозными шариками что хочешь. Но даже если они целиком из органики, я уверена, что в парке ими пользоваться нельзя.

– Да, но это просто техническая сторона вопроса, верно? Это не мусор, который надо убирать.

Она сердито передернула плечами. Уильям подобрал остатки упаковки.

– А с этим что будем делать?

Хуан махнул рукой.

– Брось. В Джамуле[144] есть мини-узел «FedEx». У этой штуки достаточно топлива, чтобы туда долететь.

И тут он заметил ярлычок «повреждение», плавающий позади коробки.

– Caray. Маленькая неполадка.

Он не стал говорить о двух других ярлычках. Один предупреждал об опасности возгорания топлива, а другой – о том, что он, Хуан Орозко, расписался за пакет и несет ответственность за его надлежащее размещение.

Уильям сложил упаковку. Пустая, она весила не более двух-трех фунтов.

– Уверен, я смог бы вернуть ей первоначальный вид.

– Хм-м… – неопределенно начал Хуан.

– Думаю, ничего не выйдет, Уильям, – терпеливо начала Мири. – К тому же у нас нет инструкции. Если мы вскроем топливную систему…

Уильям кивнул.

– Неплохая мысль, Мириам, – он сунул упаковку в свой мешок, затем удивленно тряхнул головой. – Значит, она долетела сюда из Кембриджа.

Они двинулись дальше, к сторожке лесника, только теперь груз стал несколько тяжелее – как в прямом, так и в переносном смысле. Мири ворчала: она была не согласна с тем, что подарком Берти нужно пользоваться.

Однако даже в тумане «хлебные крошки» смогут дать нужную остроту восприятия… если их удастся пронести в парк. Мысли Хуана крутились вокруг этого вопроса. Он пытался сообразить, что скажет леснику. Одновременно мальчик наблюдал за Уильямом. Болванус взял с собой ручной электрический фонарик. Кружок света метался из стороны в сторону, придавая корням деревьев и кустам резкие очертания. Если не считать морпеховских приборов Мири, фонарик был самой полезной вещью – даже более полезной, чем жакеты. В каком-то смысле Уильям совсем не глуп. Но только в каком-то…

Хуан был даже рад, что Уильям не всучил ему останки контейнера «FedEx». Иначе пришлось бы таскать их до утра: подобные материалы относились к «токсичным отходам», и оставь он их в мусорном ящике, куда положено бросать отходы нетоксичные, подозрение бы пало именно на него. Старика почти не заинтересовали «хлебные крошки». Однако упаковка, в которой их доставили… Почему-то именно это его зацепило.

У входа в парк связь все еще оставалась неплохой, но сторожка пряталась за холмом, и Хуану никак не удавалось ее увидеть. К сожалению, веб-сайт государственных парков находился в стадии разработки.

Хуан просмотрел окружающее пространство, но не нашел ничего, кроме старых картинок. Не исключено, что сторожка необитаема. В ночь на понедельник, когда туристический сезон еще не начался, для обслуживания всех государственных парков Южной Калифорнии достаточно одного оператора «Службы 411».

Едва сойдя с дороги и сделав несколько шагов в сторону сторожки, они увидели ее. Не будочку, которую можно спутать с туалетом, не киоск. Это был огороженный домик с ярким освещением – реальным – и физически присутствующим лесником, мужчиной среднего возраста – наверно, лет тридцати пяти.

Лесник встал и шагнул в лужицу света.

– Добрый вечер, – он обращался к Уильяму и словно только потом заметил Мириам и Хуана в тяжелых разгрузках. – Здрасти, ребятки. Чем могу помочь?

Мири многозначительно взглянула на Уильяма, и в его глазах появилось что-то вроде паники.

– Извини, Манчкин, – промямлил он, – я не помню, что ты делаешь в этих местах.

– Все путем, – Мири повернулась к леснику. – Мы хотим приобрести пропуск на ночь, без кемпинга, на троих.

– Вы его получили.

В воздухе, между ними, возникли квитанция и список правил поведения в парке.

– Подождите, – лесник на миг исчез в домике и появился с палочкой, похожей на старинный ручной сканер; вещь действительно была древней. – Для начала надо кое-что сделать.

Он обращался к Уильяму, но явно имел в виду всех троих. Первые пункты правил засветились ярче.

– Внимательно читайте вывески. Не разрешается карабкаться на утесы. Если вы заберетесь на ту сторону утеса, что смотрит на море, мы узнаем, и вы будете оштрафованы. Оптические приборы есть?

– Да, сэр, – Мириам протянула свои «очки» так, чтобы на них падал свет. Хуан распахнул жакет, демонстрируя разгрузку. Лесник засмеялся.

– Bay… Давно такого не видел. Только не разбрасывайте батарейки по всему парку. Так… – он отвернулся от Уильяма и помахал своей палочкой вокруг Мириам и Хуана. – Это очень важно, люди. Оставьте парк таким, как вы его нашли. Никакого мусора, никаких сетей. Мусор скапливается, потому что в одних местах мы можем его убрать, а в других нет.

Двигаясь мимо кармана жакета, сканер издал что-то вроде тихого ржания. Вот дерьмо. Должно быть, отвечает на запрос: Скорее всего, «опытные образцы» Берти невозможно полностью выключить.

Лесник тоже услышал звук. Он направил кончик на карман, нагнулся и прислушался.

– Уверен, ложная тревога. Что у тебя там, сынок? Хуан протянул ему пакет с темными неровными шариками, и лесник поднес подозрительный предмет к свету.

– Это еще что такое?

– Хлебные крошки, чтобы не заблудиться, – произнес Уильям, прежде чем Хуан успел раскрыть рот.

– Да ну? Можно я попробую?

Он удивленно открыл пакет; Хуан молча наблюдал за ним широко раскрытыми глазами.

– Выглядят аппетитно – наверно, шоколадные, – он вытащил комочек и сдавил его двумя пальцами. – Dios![145]

Похоже, вонь ударила ему в нос. Лесник бросил на землю то, что осталось от катышка, и посмотрел на бурые пятна на пальцах.

– Пахнет как… ужасно пахнет, – он швырнул мешок обратно в руки Хуану. – Не знаю, малыш. Странные у тебя вкусы.

Но на этом досмотр был закончен.

– Ладно, друзья мои. Думаю, вы можете идти. Я покажу вам путевой указатель. И… – он не договорил и рассеянно посмотрел куда-то вбок. – Упс. Насколько я понимаю, какие-то люди решили заглянуть в парк горы Куямака – у меня там сегодня тоже дежурство. Ну как, идете? – он указал на тропинку, которая вела на север от сторожки. – Указатель вы точно не пропустите. Даже если он упал, там внизу большой знак.

Он помахал им и вернулся к разговору с теми, кто пришел посмотреть парк в горах.

За путевым указателем парк был действительно диким местом. Никакого обустройства. Еще сто с чем-то футов беспроводная связь сохранялась, но даже она постепенно пропадала. Мири зарегистрировалась в службе прокторов. Таким образом их команда засвидетельствовала, что приступает к локальному экзамену. Учитывая, что дикая природа естественным образом изолирует их от глобальной сети… Такой ход мог быть поставлен им в заслугу!

Наивный… Знать, что ты отрезан от всего мира, оказывается, довольно неприятно. Это все равно как не иметь возможности почесать там, где чешется, вытащить попавший в носок камушек.

– Мири? Я накопал массу всего о парке, но добрая часть инфы уже устарела…

Вообще-то, подобная проблема не стоила выеденного яйца, но сейчас, когда невозможно выйти в сеть и найти что-нибудь посвежее…

– Не волнуйся, Хуан. На прошлой неделе я немного раскошелилась и воспользовалась «Службой 411». Видишь?

Несколько гигабайт информации. В лазерном луче замелькали картинки, колонки текста… Она готовилась. Карты и картинки выглядели весьма современными.

Мири уверенно выбрала один из указателей и повела своих сопровождающих по мягкой тропинке, которая, поворачивая то вправо, то влево, сбегала по склону холма в направлении северо-запада. Еще девочка настояла, чтобы Уильям надел запасные «очки» вместо того, чтобы пользоваться фонариком.

Болванус двигался неуклюже. Нет, дело не в том, что он был неуклюжим – просто через каждые четыре шага у него начинался приступ беспорядочного подергивания. Хуан почувствовал, что испытывает неловкость наблюдая за ним. Мальчик отвел взгляд и принялся играть с меню своих «очков».

– Эй, Мири! Попробуй «VIS AMP»[146]. Классно!

Некоторое время они шли молча. Хуан никогда не бывал в Торри Пайнс… нет, был как-то, с родителями, совсем маленьким. Но это днем. А сейчас, с VIS AMP… Свет Венеры, Сириуса и Бетельгейзе проникал сквозь ветви сосен, и тропинку опутали разноцветные ажурные тени. Цветы закрылись, но… вот желтые и красные вспышки в зарослях толокнянки, а вот кургузые блеклые кактусы. Здесь было мирно… и поистине красиво. И даже если очки позволяют тебе видеть только прямо перед собой и чуть-чуть по сторонам… Подумаешь! Если разобраться, в этом даже есть свой смак. Он видит это сам, без посторонней помощи, делая шаг навстречу истинной реальности.

– О'кей, Хуан. Давай бросим несколько катышков Берти.

И они бросали на землю хлебные крошки, чтобы не сбиться с пути…

– Давай, – Хуан открыл пакет и уронил один из шариков возле тропки. Ничего. Он вынул несколько беспроводных устройств для диагностики нижнего слоя. Bay…

– Как тут тихо!

– Чего ты ожидаешь? – сказала Мири. – Помни, никаких сетей.

Хуан нагнулся, чтобы проверить «катышек». Сканер лесника вызвал слабый сигнал. Сейчас Хуан хотел получить отклик, но ничего не происходило. И Берти не объяснил, как снять блокировку. Ладно, может быть, это неважно. Хуан всегда был запаслив, как хомяк, и носил на одежде полный набор стандартных энейблеров[147]. Один за другим он пробовал подгрузить их в память «катышка». Оставалось еще полсписка, когда на контактах сверкнула искорка – разумеется, виртуальная.

– Ага. Этот живой! – он повернулся и догнал Мири и Уильяма.

– Хорошая скорость, Хуан.

Ну, хоть в чем-то угодил.

Тропинка была довольно широкой. Под ногами хрустел песок, сучковатые сосны опускали лапы с длинными иголками, словно тянулись к волосам Хуана – прямо в лицо Болванусу. Хуан успел загрузить много всякой всячины, где упоминался этот парк. Например, сообщение о том, что Торри Пайнс – последнее место на земле, где остались эти сосны. Они пустили корни на крутых склонах и висели так – год за годом, назло эрозии, засухе и холодным океанским бризам. Хуан оглянулся на неуклюжий силуэт Уильяма, ползущего следом за ним, подволакивая ноги. Да-а. Старина Уильям – тоже что-то вроде сосен Торри[148].

Сейчас они поднялись выше тумана. Справа и слева, величественные и безмолвные, плыли по ветру полупрозрачные дымчатые колонны. Звездный свет тускнел, потом становился ярче.

Узел, который Хуан оставил позади на дороге, тоже «тускнел», скорость передачи данных приближалась к нулевой. Он вынул второй «катышек», подгрузил правильный энейблер и бросил сбоку от указателя. Диагностика показала бледное свечение нижнего слоя, через секунду второй узел состроился с первым, и тот снова ярко вспыхнул.

– Есть контакт. Я получаю данные, отправленные с первого узла.

Ха. Обычно вы не думаете о таких деталях. Эти приспособления напомнили Хуану игрушечную сеть, которую Па купил ему, когда еще работал. Хуану было только пять лет, и игрушечные узлы были чудовищными железяками, но как это было здорово – укладывать их вокруг дома! Помимо нескольких дней счастья, которые пережили они с папой, Хуан получил представление о сетях с произвольной топологией – раньше, чем большинство взрослых.

– Отлично, я вижу, – откликнулась Мири. – Но мы не будем связываться ни с чем, кроме этих навозных шариков – верно? Я не хочу, чтобы из внешнего мира что-нибудь приходило.

Да, да, именно так. Это ограниченное исследование.

– Если не будем слишком громко орать, нас никто не услышит, – он бросил еще пять или шесть «катышков», чтобы точно представлять свое местоположение относительно сети. В окошке диагностики тусклое мерцание «предположительной оценки» сменилось алмазно-острым сиянием.

Туман поднимался, сгущался над головой, звездное небо подернулось дымкой. Мири, которая шла впереди Хуана, споткнулась.

– Смотри под ноги…

– Знаешь, здесь уже в самом деле темновато.

Местами туман был такой плотный, что VIS AMP был всего лишь цветной помехой.

– Да… думаю, пора переходить обратно на ИК.

Они остановились и, чувствуя себя полными идиотами, вертели штырьки у себя на затылке. Вообще-то такие вещи должны делаться автоматически. В ближнем инфракрасном[149] ситуация была не лучше. Некоторое время они наблюдали нити NIR-лазеров[150], которые спорадически вспыхивали между портами на их одежде; в этом тумане крошечные лазеры больше чем на пять футов не ловили.

Мири по-прежнему шла первой.

– Ну вот, – объявила она. – Так куда лучше.

Хуан наконец-то заставил свой прибор работать на более длинных волнах. Теперь лицо Мири пылало, как печка, а чернота ее «очков» казалась особенно холодной. Большинство растений были слегка красноватыми. У его ног багровела деревянная ступенька лестницы с тремя черными дырками.

Хуан ощупал их. Ничего себе дырки! Холодные, металлические… Ха, это же головки стальных штырей, которыми сколочена лестница.

– Пошли, – сказала Мири. – Я хочу спуститься ближе ко дну каньона.

Лестница оказалась крутой, с толстыми деревянными перилами со стороны обрыва. Основной головной болью был туман, однако в тепловом диапазоне можно было видеть по крайней мере на десять ярдов. Тусклые красноватые светлячки всплывали в толще темноты, ловя восходящие потоки более теплого воздуха. Дно каньона было где-то внизу – дальше, чем можно было предположить. Хуан бросил еще несколько хлебных крошек и оглянулся, чтобы увидеть маячки других узлов. Что за дикие установки! Свет диагностических лазеров «катышков» возникал на его контактных линзах, где он обычно видел все расширения. Но сейчас на нем морпеховские «очки», которые просто усиливали свет. А если без них?.. Он остановился, отключил одежду и на минуту снял очки. Темнота, абсолютная темнота и прохладный влажный ветерок на лице. И кто бы говорил про изоляцию!

Он услышал, как Уильям подошел сзади и остановился. Секунду оба стояли молча и прислушивались.

– Ты в порядке, Уильям? – голос Мири раздавался далеко снизу.

– Конечно, нет проблем.

– О'кей. Не хотите спуститься ко мне? Мы встанем достаточно близко, чтобы удерживать хорошую скорость передачи данных. Ты ловишь со своих катышков какие-нибудь картинки, Хуан?

Берти говорил, что ведущие сенсоры у них остались.

– Ничего! – Хуан снова натянул очки и пошел вниз. Никакого видео «хлебные катышки» не показывают. Его просто не может быть: все, что он получал – это данные диагностики. Он взял еще один «катышек», швырнул подальше, в пустоту. На контактных линзах тут же появилось ее изображение. Он падал, падал… Хуан «видел» его слабый виртуальный свет даже сквозь твердую породу.

Еще несколько минут он изучал данные диагностики.

– Знаешь, я думаю, они посылают видео по низкоскоростному каналу…

– Супер. Сейчас настроюсь на обычное радио, – Мири продолжала спускаться, но уже не опиралась на перила.

– … но я не знаю этот формат.

Он показал ей, что у него есть. Похоже, сибирские приятели Берти использовали нечто совсем редкостное. Обычно Хуану достаточно было нескольких запросов и пяти-шести секунд, чтобы определить формат. Но здесь ситуация была во всех отношениях темной.

Мири гневно передернула плечами.

– Итак, Берти дал тебе нечто полезное, но оно станет полезным, только если мы громко попросим о помощи? Никогда. Я не позволю Берти наложить свои бородавчатые лапки на мой проект!

Эй, Мири, предполагается, что мы с тобой – одна команда!

Как будет славно, если она перестанет относиться к нему, как к грязи. Но относительно тактики Берти она права. Берти дает что-нибудь стоящее – и отбирает какие-нибудь мелочи, которые позволяют этим воспользоваться. Сначала протокол разблокирования, теперь этот дикий видеоформат. Берти думает, что рано или поздно они приползут к нему, прося его стать призрачным членом команды.

Я мог бы вызвать его.

Одежда у Хуана была достаточно мощной, чтобы без особого труда пробиться по радиосвязи к узлам сети в Дель-Мар-Хейтс. На это ушло бы несколько минут. Да, есть реальный риск, что его засекут – прокторы в Фэрмаунте работают на совесть. Но они не в состоянии отслеживать все маршруты одновременно. Сегодня вечером Берти практически хвастался, что они кого угодно так обхитрят.

Будь ты неладен, Берти. Я не собираюсь нарушать изоляцию.

Хуан снова просмотрел данные, поступающие с «катышков». Да, как все таинственно. Кажется, это настоящие картинки, только инфракрасные, тепловой диапазон – это из-за темноты.

И у меня есть много знаменитых видеофильмов. Их можно сравнивать с тем, что я видел через очки в течение последних минут.

Может быть – потому, что сейчас время, когда с собственными воспоминаниями можно творить чудеса благодаря той остроте, которую дают маленькие голубые пилюли. Если вспомнить, какие блоки изображения могут соответствовать тому, что видят «хлебные катышки», и загрузить это в свою одежду, то обычная реверсивная техника вполне способна…

В течение нескольких секунд Хуану казалось, что в голове у него совершенно пусто. Миг бесконечной паники… и тут он пришел в себя. Он снова загрузил картинки в свою одежду, и почти сразу же она начала выдавать решения.

– Как тебе, Мири? – он показал ей лучшее из того, что получилось в итоге, и за пять секунд увеличил резкость изображения, поскольку его одежда зарегистрировала выбросы корреляционной функции.

– Bay! – картинка показывала корни большой сосны ярдах в двенадцати назад по тропинке. Прошло несколько секунд – и появилось другое изображение, черное небо и слабо светящиеся ветви. Действительно, каждый «катышек» генерировал тепловое инфракрасное изображение с низким разрешением примерно каждые пять секунд, даже несмотря на то, что не все успевал отправлять.

– А что за цифры? – в тех местах, где находились самые сложные детали картинки, плавали скопления чисел.

Упс.

– Это точки графической иерархии, – так оно и было, но в том, как их использовать, Хуан не хотел разбираться. Он сделал сигнал стереть их со всех будущих картинок.

Мири молчала, пока разглядывала картинки, полученные с «катышков» – тех, что остались на тропинке, и того, который он бросил вниз. Хуан приготовился к закономерному вопросу вроде такого «А что мы ищем?» Но тут она сказала:

– У этих картинок такой же формат, как и у сибирских головоломок, верно?

– Похоже.

На самом деле все форматы были разные. Так обычно делают антиобщественные группы, которые просто тащатся от того, что их системы недоступны для непосвященного большинства.

– И ты распутал это за пятнадцать секунд?

Через пятнадцать секунд Хуан понял, что ему иногда действительно не мешает подумать вперед:

– Ну, – сказал он, счастливый и гордый.

Часть ее лица, не прикрытая очками, вспыхнула.

– Ты лживая крыса! Ты говорил с внешним миром!

Похоже, с его лицом произошло то же самое:

– Не смей называть меня лжецом! Ты знаешь, что я хорошо знаю интерфейсы.

– Не настолько, – она была неумолима.

Caray. Правильная ложь пришла в голову Хуану только сейчас – и слишком поздно. Он мог бы сказать, что видел такой формат раньше! Сейчас остается только один безопасный выход: «признаться», что он говорил с Берти. Но нет. Нельзя, в таком он никогда не признается, даже если она и дальше будет думать, что он лгал.

Несколько секунд Мири пристально смотрела на него.

Украшенное очками лицо Уильяма поворачивалось от одного к другому, словно Болванус следил за теннисным матчем. Когда он нарушил молчание, в его голосе звучало легкое удивление:

– Так что ты сейчас делаешь, Мириам?

Хуан уже догадался.

– Она наблюдает за туманом и слушает.

Мири кивнула:

– Если бы Орозко тайком вышел на беспроводную, я услышу это. Если бы он пробивался куда-то направленно, я бы видела побочное рассеяние из тумана, сейчас я ничего не вижу.

– Так может быть, я разбрызгал микроимпульсы, – тон получился недостаточно обиженным, хотя Хуан пытался говорить насмешливо. Даже самая короткая вспышка лазера в тумане оставит послесвечение.

– Может быть. Если ты действительно что-нибудь вытворишь, Хуан Орозко – я добьюсь, чтобы ты вылетел из школы, – она отвернулась, чтобы осмотреть обрыв. – Идем дальше.

* * *

Лестница становились круче; наконец, они достигли поворота и прошли почти на уровне земли около шестидесяти футов. Другая сторона ущелья была в пятнадцати футах.

– Наверно, мы уже на самом дне, – заметил Болванус.

– Нет, Уильям. Эти каньоны ужасно глубокие и узкие. Блин, – Мири сделала знак остановиться. – У меня батарейка села.

Она ощупала низ своего жакета и заменила негодную батарейку другой, которая была разряжена лишь наполовину. Потом снова надела «очки» и посмотрела поверх перил.

– Ф-ф-фу… Неплохой вид, – она махнула рукой в сторону дна каньона. – Знаешь, Орозко… может, попробуем сделать активное зондирование?

Хуан вытащил «пистолет» из кобуры на спине и подключил к системе в разгрузке. Когда связь установилась, выяснилось, что большинство опций присутствуют.

– Что ты хочешь проверить?

– Подповерхностный георадар, – она «прицелилась» в склон каньона. – Выведи свой на полную мощность, и тогда мы оба все увидим.

Хуан повертел ручками управления, и послышалось очень слабое «щелк»! – это импульс радара ушел в сторону скалы.

– Ух ты! – через «очки» рассеяние отраженного импульса выглядело бледно-лиловой тенью поверх инфракрасной картинки. При свете дня, на снимках, которые Хуан скачал, эти скалы были белым песчаником с выемками и зубцами, которые не могли высечь лишь вода и ветер. Микроволны обнаружили то, о чем при видимом свете можно было только догадываться: влага буквально разъедала скалу изнутри, ослабляя ее.

– Целься ниже.

– О'кей, – он выстрелил еще раз.

– Видишь? Вон там, ниже? Похоже на маленькие туннели, прорезанные в скале.

Хуан вглядывался в рисунок бледно-лиловых полос. Они выглядели иначе, чем полоски выше, но…

– Думаю, в этом месте скала вся пропитана влагой. Мири?

Но Мири уже бежала вниз по лестнице.

– Кинь еще «катышков»! – крикнула она.

Миновав вниз еще футов тридцать, они достигли места, где тропинка была завалена крупными обломками. Здесь идти приходилось очень медленно. Уильям остановился и указал им на дальнюю стену:

– Смотрите, указатель.

Да, это была квадратная деревянная доска, вбитая в песчаник. Уильям включил свой фонарик и сделал шаг в сторону.

Приподняв «очки», Хуан убедился, что от фонарика Уильяма толку мало: уже в десяти футах все исчезало в жемчужно-белом тумане. Но жирные буквы на табличке были хорошо видны.

«Горе толстяка»

Уильям захихикал и чуть не потерял точку опоры.

– Как тебе? Старомодная надпись, предел того, чего мы добиваемся от контекстных ярлычков. Пассивно, информативно и точно отражает, что у вас впереди.

– Конечно. А можно, я наведусь на него, раскрою и пойму, что имеется в виду?

Уильям потушил свой фонарик:

– Подозреваю, это означает, что ущелье дальше сужается.

О чем мы уже знали из карт Мири. В путевом указателе это выглядело как долина сто футов в поперечнике. Она становилась уже и уже, пока расстояние между стен не сократилось до десяти футов. И отсюда…

– Здесь еще разбросай, – Мири указала прямо вниз.

– С'час.

«Катышков» оставалось еще немало. Он аккуратно бросил шесть в указанном направлении. Минуту они стояли молча, наблюдая диагностику сети: по приблизительной оценке, одна из «крошек» оказалась на двадцать пять, а то и тридцать футов ниже остальных. Почти у самого дна ущелья. Хуан перевел дыхание.

– Так ты собираешься, наконец, сказать нам, что конкретно мы ищем, Мири?

– Конкретно – не знаю.

– Но людей из UCSD[151] ты видела именно здесь?

– Кое-кого – здесь, но в основном – южнее долины.

– О господи, Мири. Так ты привела нас сюда вместо них?

– Послушай! Я не собираюсь секретничать! Когда я оккупировала Дель-Мар-Хейтс, мне удалось разглядеть холмы над этим каньоном в туристский телескоп. Через неделю после того, как парни из UCSD уехали, растительность в парке стала какой-то другой. Заметнее всего это в нашей долине. Дальше, по ночам летучие мыши и совы вначале стали более активны, чем раньше, а потом их активность резко упала. И сегодня ночью мы заметили несколько туннелей в скалах.

– Это все, Мириам? – загадочным тоном осведомился Уильям.

Девочка не вспылила – скорее, смутилась.

– Ну… это только сама ситуация. За поездками в парк в январе стояли Феретти и Восс. Один занимается комплексной этологией; второй – протеомикой, причем творит там что-то безумное. Их обоих вызвали в Сан-Диего совершенно внезапно, вроде как в качестве научных консультантов для муви-съемок. И я уверена… почти уверена, что оба консультируют «Foxwarner».

Хуан вздохнул. Не больше того, что она говорила вначале. Может быть, самая большая проблема Мири не в том, что она строит из себя начальника… а в том, что она уж слишком верит в успешность своего проекта. Хуан фыркнул.

– И ты решила, что если мы хорошенько пошарим под кустиками, то непременно обнаружим вещественные доказательства?

Хотя – почему бы и нет.

– Да, решила! Кто-то должен поймать их первым. С нашими зондами и – да-да! – «навозными шариками» Берти мы мимо не пройдем. Моя версия: «Foxwarner» хочет переплюнуть «Спилберг-Роулинг» с их прошлогодними чудищами из магмы. Это будет что-то маленькое – и такое, во что все поверят. Если у тебя в консультантах Феретти и Восс – спорю, это будет что-нибудь на тему побега из лаборатории биологов.

И лучшего места действия, чем Сан-Диего, не найдешь.

Новую порцию «катышков» Хуан разбросал совсем неподалеку. Теперь сеть разрослась и напоминала о себе яркими, как алмазы, виртуальными вспышками – сверху и снизу. Воистину, каждый был крошечным «глазком», а вся сеть – двадцатиглазым существом, которое наблюдало за каньоном. Разрешение картинок оставляло желать лучшего, но в целом массив информации оказался слишком велик, чтобы разом загрузить его в одежду. Приходилось тщательно отбирать точки обзора.

– Ладно, – сказал Хуан. – Давайте сядем и понаблюдаем.

Однако Уильям остался стоять и пристально смотрел куда-то вверх. Может быть, у него какие-то проблемы с видео, которые Хуан ему сбрасывал? Тогда сейчас перед ним все как в тумане.

– Чувствуете, гарью пахнет? – внезапно спросил Уильям.

– Что-то горит? – Хуан почувствовал острый укол тревоги и потянул носом, ловя запах сырого воздуха. – Может быть.

А может быть, это какие-нибудь ночные цветы. Никогда не поймешь, чем пахнет и пахнет ли вообще.

– Я тоже чувствую, Уильям, – сказала Мири. – Но, думаю, сейчас еще слишком сыро, чтобы чего-то опасаться.

– К тому же, – подхватил Хуан, – если огонь близко… У нас есть «очки», и мы увидим горячий воздух.

Может, кто-то просто развел костер на пляже.

Уильям пожал плечами и снова принюхался к воздуху.

Да, у Болвануса есть одно сверхчувство… и то совершенно бесполезное.

Через минуту Уильям уселся рядом с ребятами, но, похоже, совершенно не обращал внимания на картинки, которые Хуан ему посылал. Он полез в свою сумку и вытащил упаковку из-под посылки. Да, вот это ему и в самом деле интересно.

Он мягко согнул пластик, затем пристроил коробку к себе на колени. Несмотря на все предостережения Мири, Болванус явно хотел вернуть ему форму. Вот он прижал центр упаковки, словно приготовился нанести точный удар… И тут рука снова задрожала, и все пришлось начинать сначала.

Хуан отвернулся. Господи, как сидеть жестко… Ихолодно.

Он снова облокотился на скалу и прокрутил картинки, которые он получал от хлебных крошек. Как все безрадостно… Но они сидели тихо, не разговаривая… а вокруг раздавались звуки. Может быть, насекомые? А слабое ровное биение, похожее на пульс, которое доносится откуда-то издалека? Машины? Может быть. Потом он понял, что это гул океанского прибоя, приглушенный туманом и рассеянный в зигзагах каньона. Да, здесь и в самом деле тихо.

Внезапно рядом что-то хлопнуло. Хуан обернулся. Уильям! Болванус приноровился и еще раз ударил по упаковке. Теперь она уже не выглядела куском мятого пластика… а на месте предупреждающего ярлычка горел маленький зеленый огонек.

– Ты ее выправил, Уильям, – сказала Мири.

Уильям усмехнулся.

– Ха! Каждый день, с каждым шагом я меняюсь к лучшему, – он на секунду смолк, и его плечи слегка поникли. – Ну, во всяком случае, меняюсь.

Хуан посмотрел в щель между стенами каньона над головой. Похоже, места достаточно.

– Поставь ее на землю, Уильям. И она улетит в Джамул.

– Ну нет, – возразил Уильям, запихивая коробку обратно в мешок.

Хорошо, что коробка холодная. Радуйся, Уильям.

Они сидели, слушая прибой, смотрели «муви от хлебных катышков». Иногда на картинках что-нибудь происходило – например, мелькали какие-то пятна, которые могли быть ночными бабочками. Но один раз появилось нечто более достойное: ребята увидели ярко светящуюся морду, а ниже – туманные очертания лапы.

– Уверена, это лиса, – сказала Мири. – Но картинка пришла сверху. Нас больше интересуют те, что со дна.

– Согласен.

Внизу все было совсем скучно. Возможно, ее разговоры про киношников – это просто треп. Хуан уделял новостям кино куда меньше внимания, чем большинство людей… и сейчас ему было просто не с чем сравнить. Проклятье! По дороге в парк он успел набрать из сети кучу всякой чепухи… и почти никаких киношных сплетен.

– Эй, смотри: змея, – сказала Мири.

Картинка поступала с «катышка», который приземлился на куст, растущий в нескольких дюймах от дна каньона. Это была очень хорошая точка обзора, но никакой змеи Хуан не увидел. Только сосновую шишку и рядом с ней – какие-то волнистые линии на темном песке.

– А… Она дохлая, – в инфракрасном диапазоне луча тело едва можно было разглядеть – только из-за изменений в текстуре. – А может, вообще сброшенная кожа.

«Вокруг нее следы», сказала Мири. «Думаю, это мышиные следы».

Хуан прогнал изображение через несколько программ и вытащил полдюжины хороших отпечатков. В память были подгружены картинки по исследованию дикой природы. Он смотрел на них, трансформируя и коррелируя.

– Следы мышиные, только это не сумчатая мышь и не белоногий хомячок. Слишком большие, и пальцы расположены под другим углом.

– С чего ты взял? – В ее голосе звучало подозрение. Хуан не собирался дважды наступать на одни грабли.

– Данные исследований я скачал раньше, – честно ответил он. – И кое-какие свежие аналитические программы, – а вот это было неправдой.

– Ладно. Так что насчет мышей…

И в этот момент прибыла новая картинка.

– Ох, ничего себе!

– Bay!!!

– Что такое? – очнулся Уильям. – Сейчас я вижу дохлую змею…

Очевидно, он просматривал предыдущие картинки.

– Видишь, Уильям? Мышь, прямо под нашим «катышком!»

– И прямо на нас смотрит!

Блестящие бусинки глаз и вправду смотрели в преобразователь.

– Мыши в темноте не видят! – сказал Хуан. – Зуб даю.

– Ну, у «Foxwarner» никогда не стремились к тому, чтобы все было как в жизни.

Хуан задал картинкам, поступающим с «катышка», высший приоритет. Давай, давай! Одновременно он пристально разглядывал первую. В тепловом диапазоне шкурка мыши казалась тускло-красной с плавным переходом в оранжевый – там, где мех становился короче. Но кто знает, как она выглядит при свете дня? Ох… а головка у нее совсем как…

И тут пришла новая картинка. Теперь там было три мыши, и все глядели на них.

– Может быть, они не видят «катышек»? Может быть, они чувствуют вонь?

– Ш-ш-ш! – зашипел Уильям.

Мири подалась вперед, прислушиваясь. Хуан натянул наушники и тоже стал вслушиваться, сжимая кулаки от напряжения. Может быть, это у него просто разыгралось воображение… или внизу что-то скребется? Огонек-маячок «хлебного катышка» мерцал почти в тридцати футах под ними.

И он двигался.

Хуан услышал, как Мири быстро, украдкой перевела дух.

– Думаю, они трясут куст, на котором он висит, – тихо сказала она.

Следующая картинка, похоже, пришла прямо с земли. Неясные очертания лапок и очень четкий снимок головы.

Хуан настроил резкость изображения и сделал еще несколько сравнений.

– Знаешь, какого цвета эти мыши?

– Конечно, нет.

– Может, белые? Я имею в виду… лабораторные мыши должны выглядеть чистенькими…

На самом деле, надо было просто как-то выкрутиться. Он уже был готов сказать: «Конечно, белые. И форма головы такая же, как у мышей из генетической лаборатории № 513». Этот вывод был сделан с помощью всем известной прикладной программы и на основе хранящейся у него информации об исследованиях… но ни один нормальный человек не смог бы произвести сравнение так быстро, как он это сделал сейчас. К счастью, Мири слушала его вполуха: судя по вспышкам маячка, «хлебный катышек» двигался мелкими толчками, горизонтально. Следующая картинка, которая пришла, была мутной.

– Они его катают. Играют с ним.

– Или куда-то катят.

Ребята вскочили на ноги, Уильям поспешил последовать их примеру.

– Точно! – голос Мири упал до шепота. – Лабораторные мыши! Они и должны быть чистенькими. Супермыши-беглянки… Это может быть римейком «Секрета NIMH»!

– В «NIMH» были крысы[152].

– Это уже мелочи, – она выглядела так, словно поймала след. – Момент выбран просто суперски. Авторское право на второй римейк истекает. И ты видишь, как все реально выглядит? Еще несколько месяцев назад таких аниматроников[153] и в помине не было.

– Может быть, они настоящие? – спросил Уильям.

– Ты имеешь в виду дрессированных мышей? Может быть. По крайней мере, это только часть шоу.

На последней картинке была только темнота. Похоже, элемент, посылающий изображения, уткнулся в пыль.

Они спускались ниже и ниже, пытаясь по возможности не шуметь. Возможно, это не имело значения: шум прибоя здесь слышался гораздо лучше. Во всяком случае, фальшивые мышки все еще катали брошенные им «хлебные крошки».

Но в то время как группа двигалась почти строго вниз по вертикали, «катышек» переместился в горизонтальном направлении почти на пятнадцать футов. Картинки приходили все реже и реже.

– Caray. Она выходит из диапазона, – Хуан достал еще три «катышка» и бросил их одновременно – со всей силы. Прошло несколько секунд, и сеть зарегистрировала новые узлы. Одна приземлилась на уступе впереди и над ними. Другая упала между людьми и мышами. Третья… Ха! Ее маячок светился чуть дальше того места, где находились мышки! Теперь возможностей масса! Хуан поймал картинку с самого дальнего «катышка». Это был вид вдоль тропинки, по которой должны были приходить мыши. Без всякого преувеличения, зрелище было фантастическим: настоящая Йосемитская долина[154].

Наконец, спуск закончился. Теперь можно было прибавить шагу.

– Береги голову, Манчкин, – раздался сзади голос Уильяма.

– Упс, – Мири резко остановилась. – Нам туда.

Да, наверно «там» – целая долина… если ты сам – просто маленькая белая мышка. Тогда ты можешь пролезть даже там, где стенки каньона сходятся, как крылья разводного моста, застывшие в нескольких дюймах друг от друга. Мири нагнулась.

– У земли лаз шире. Я смогу пролезть. И ты тоже, Хуан, я знаю.

– Может быть, – отрезал он, отстранив ее, и протиснулся в расщелину. Зонд приходилось взять в руку – иначе в щель было бы просто не пролезть, – потом встать боком и сгорбиться… Хуан сообразил, что не снял жакет. Он двигался боком еще фут или два, таща зонд за собой. Потом проход стал шире – достаточно широким, чтобы повернуться и идти. Минуту спустя появилась Мири.

– Ха… – она посмотрела наверх. – Почти пещера. Только щель по всему потолку.

– Мне здесь не нравится, Мириам, – сообщил Уильям, который так и остался снаружи; ему было не пролезть.

– Не беспокойся, Уильям. Мы постараемся не застревать.

На худой конец, всегда можно вызвать 911.

Ребята прошли еще пятнадцать футов. Здесь проход сужался снова, еще сильнее.

– Car-ray, – украденная крошка выпала из сети.

– Наверно, нужно было остаться наверху и наблюдать.

Раньше надо было думать! Хуан снова просканировал сеть. На потерянном узле не было даже смутного мерцания. Однако с «катышка», который был брошен последним, поступило несколько картинок. Одна из них показывала пустую тропинку.

– Мири? Сомневаюсь, что мыши еще появятся в кадре.

– Эй! Слышишь, Уильям? Мыши уходят в какое-то отверстие.

– О'кей, сейчас посмотрю вокруг.

Хуан и Мири двинулись обратно по проходу в поисках отверстия, где могли скрыться беглецы. Все-таки странно выглядит мир без теней. Мелкий песок тропинки казался почти черным, иголки поваленной сосны чуть блестели, отвесные скалы справа и слева – темно-багровыми в ярко-красных крапинках, которые гасли по мере того, как песчаник остывал в ночном воздухе.

– Думаешь, их гнездо будет очень ярким?

– Да, только оно глубоко, – Мири вскинула свой «пистолет» и вернула на ствол радарную насадку. – Ну, держитесь, USMC.

Они пересекли «пещеру» от одного сужения до другого. Стоило приложить «дуло» к скале, и бледно-лиловые эхограммы стали гораздо более детальными. Действительно, стена была пронизана ходами, судя по размеру – мышиными норами, которые уходили куда-то в толщу породы. За пять минут Хуан и Мири истратили по три батарейки, но…

– Но мы еще не нашли вход!

– Продолжай искать. Мы знаем, что он есть.

– Caray, Мири! Это не здесь.

– Ты прав.

Это был Уильям. Он ухитрился втиснуться в устье лаза, чтобы увидеть ребят.

– Возвращайтесь. Эти тварюшки сворачивают с тропки раньше, чем она начинает сужаться.

– Что? Откуда ты знаешь?

Уильям не ответил и полез обратно. Когда они выбрались следом, он уже был занят: сметал сосновые шишки и иголки с края тропинки. Его маленький фонарик лежал на земле.

Но для того, чтобы увидеть, что нашел Уильям, фонарик не нужен был. Край тропинки, который в инфракрасном диапазоне должен был казаться черным, тускло багровел, как головешка. Краснота растекалась по скале, словно кровь, которая, вопреки законам физики, текла снизу вверх.

Мири распласталась на земле и принялась шарить там, где сияние было наиболее ярким.

– Ха. Я куда-то попала пальцем. Только не могу найти, где кончается… – она подняла руку… и за рукой рванулся оранжевый плюмаж, багровый на кончиках, где от соприкосновения с холодным воздухом температура становилась ниже, и развернулся над ними. Слабо запахло костром.

С минуту все трое переглядывались. Удивление было столь велико и неподдельно, что, казалось, светилось сквозь черные стекла очков.

Но теплый воздух больше не поднимался из дыры.

– Похоже, мы нашли поток воздуха, – прокомментировал Уильям.

Хуан опустился на колени рядом с Мири. Оба проглядели все глаза, но разрешения «очков» не хватало, чтобы четко увидеть отверстие. Самое большее, на что можно было рассчитывать – это заметить пятнышко, чуть более яркое, чем все вокруг.

– Попробуй пистолетом, Хуан.

Он прозондировал скалу над отверстием, потом ниже, справа, слева… В двух футах от входа нора становилась шире и несколько раз ветвилась, прежде чем сливалась с основной сетью туннелей и камер.

– А что с тем «катышком», который у нас свистнули? Если он покажет нам какие-нибудь картинки, это будет славно.

Мальчик пожал плечами и заменил в «пистолете» батарейку.

– Наверно, он в какой-нибудь дальней камере, в нескольких футах от поверхности. Ему силенок не хватает, чтобы пробиться к нам. – Хуан и Мири переглянулись и рассмеялись. – Но у нас их… целая навозная куча!

Хуан нащупал вход в отверстие и закатил в него крошку. Она вспыхнула в шести дюймах ниже, сразу за первой «развилкой».

– Попробуй еще.

С минуту Хуан изучал планировку туннеля.

– Если я брошу один вправо, спорю, что он проскочит на пару футов…

На миг сигнал от «катышка» пропал… а потом с первого, того, что лежал ближе к поверхности, пошел поток данных.

Да!

– От краденого пока ни слуху, ни духу, – сказала Мири. Один маячок мерцал в туннеле в шести дюймах от поверхности, второй – в тридцати шести.

Хуан приставил дуло «пистолета» к скале и «выстрелил», потом сдвинул, выстрелил еще раз… На максимуме мощности георадар мог зондировать мощный слой песчаника. Но много ли можно понять по отраженному сигналу?

– Думаю, у меня получится лучше, – заметил он. Мири, конечно, сомневалась, но… – Смотри: третья развилка. И его перекрывает… что-то… мягкое.

Яркое в отраженном свете, пятно бесшумно приближалось.

– Похоже, мышь.

– Да. И она движется между двумя катышками.

Поистине беспроводной двухпозиционный томограф…

Может, мне удастся все это скомбинировать.

В течение секунды весь мир для Хуана сошелся на проблеме сочетания томограммы «хлебного катышка» с отраженным сигналом георадара. Изображение становилось более и более четким. Потом, еще на секунду, затуманилось… в этот момент Хуан забыл об осторожности.

Это и вправду был мышонок. Его мордочка была обращена к выходу из туннеля, откуда за ней наблюдали три человека. Они даже видели его внутренности – что-то вроде туманных уплотнений: череп, ребра, кости конечностей. В передней лапке что-то торчало.

В целом это выглядело как дешевая графическая подделка. К сожалению, Мири поняла это иначе.

– О'кей! С тобой все ясно, Хуан. Ни один человек не может работать с такой скоростью. Ты, тряпка! Ты позволяешь Берти и его «комитету»…

– Честное слово, Мири, я сам! – выпалил Хуан, защищаясь… когда защищаться совсем не стоило.

– Из-за тебя мы оба получим «F»[155], а Берти будет пожинать лавры!

Уильям наблюдал за их перепалкой с той же отрешенностью, что и в прошлый раз. Однако…

– Я вижу картинку, Манчкин, но… не думаю, что он лжет. Я думаю, что он сделал это сам.

– Но…

Уильям повернулся к Хуану.

– Ты на таблетках – верно, малыш? – мягко спросил он.

Однажды все выплывет наружу…

– Нет…

Сделать обвинение абсурдным…

Но Хуан растерялся и молчал.

С минуту Мири глядела на него, приоткрыв рот. А потом сделала нечто такое, о чем Хуан не раз думал впоследствии. Она подняла руки ладонями наружу, пытаясь заставить замолчать их обоих.

Уильям спокойно улыбнулся.

– Не беспокойся, Мириам. Я не думаю, что «Foxwarner» включит нас в свой летний релиз. Я не думаю, что кто-нибудь, кроме нас, узнает, о чем мы говорим здесь, на дне каньона в плотном тумане.

Она медленно опустила руки.

– Но, Уильям… – она махнула рукой в сторону скалы, по которой по-прежнему разливалось тепло. – В этом всем есть что-то противоестественное.

– Но что тогда считать естественным, Манчкин? Посмотри на картинку, которую сделал твой друг Хуан. Ты можешь видеть внутренности мыши. Это не анимация, – Уильям провел подергивающейся рукой по волосам. – Думаю, в какой-то из местных биолабораторий действительно произошла авария. Наверно, эти зверьки не так сообразительны, как люди, но им хватило ума сбежать… а глупые – те, кто болтался здесь в январе.

– Феретти и Восс, – тихо проговорила Мири.

– Да. Может быть, мышки спрятались здесь, когда дно было затоплено. И этого оказалось достаточно, чтобы их одурачить. Могу поспорить, у этих тварюшек ум ненамного острее, чем у обычных лабораторных мышек. Но маленького преимущества бывает достаточно, чтобы изменить мир.

И Хуан понял, что Уильям говорит не о мышах.

– Я не хочу изменять мир, – выдавил он. – Я только хочу получить в нем кое-какие возможности.

Уильям кивнул.

– Довольно честно.

Мири переводила взгляд с одного на другого. Лицо у нее было как на торжественном собрании. Хуан пожал плечами:

– Ладно, Мири. Думаю, Уильям прав. Мы здесь совсем одни.

Она сделала легкое движение в его сторону.

– Значит, Берти тебя втянул в эту историю?

– Отчасти. Моя Ма подписала все наше семейство на участие в каком-то фрэмингхэме[156]. Я показал свои результаты Берти прошлой весной, когда провалил тест на способность к адаптации. Берти приценился и… ему как раз нужен был кто-то для анонимных исследований. Надо было опробовать действие каких-то таблеток. Что они делают?.. – Хуан пытался засмеяться, но смех получился сухим, как треск погремушки на хвосте у гремучки. – Большинство считает, что это просто шуточки. Смотри, – он постучал себя по голове, – память у меня становится просто отпадной. Все думают, что теперь от собственной памяти никакого проку. Люди говорят: «Эйдетическая память? Это еще зачем? В одежду ты можешь подгрузить в миллион раз больше, чем запомнишь собственными мозгами». Но это не совсем так. Я могу сейчас точно запоминать огромные блоки информации, а моя одежда просто выстраивает что-то вроде иерархии и снабжает каждый блок соответствующим тегом. Поэтому я могу просто назвать несколько чисел и запросить с одежды все нужные картинки – те, что туда уже подгружены. Поэтому и кажется, что я дико быстро соображаю.

– Выходит, вы с Берти не разлей вода потому, что ты – его супероружие? – Мири говорила спокойно и гневно, но ее гнев был направлен уже не на Хуана.

– Да нет же! Я читал про «эффект запоминания». А идея у меня появилась, когда я начал разбираться с собственными клиническими данными. Даже теперь, когда они нашли эту штуку, она подействует только на одного человека из тысячи. Берти никак не мог знать заранее, что я особенный.

– Ах, ну конечно, – отозвалась Мири.

Повисла пауза. Блин, вот так люди сначала соглашаются с тобой, а потом ждут объяснений: с какой радости ты такое отмочил. Хуан терпеть этого не мог. У Берти талант налаживать отношения. У него повсюду связи – в исследовательских группах, на рынках идей, в ученых советах. Но может быть, Берти просто рассчитал, как сделать лучше. Много ли у Берти случайных знакомых? Многим ли он предлагал стать круче с помощью таблеток? Большинство из них так и останутся на вторых ролях – случайными знакомыми. Но иногда Берти очень везло. Как со мной.

– Но Берти мой лучший друг!

Я не проболтаюсь.

– Ты можешь найти себе новых друзей, сынок, – Уильям пожал плечами. – До того, как лишиться разума, у меня был дар. Я мог сочинять песни, слова для песен. Я бы все отдал – ну, почти все, – чтобы это вернуть. А ты? Ладно. Как бы то ни было, у тебя есть дар – изумительный дар, каким бы образом ты его ни получил. И ты не принадлежишь никому, кроме самого себя.

– Я… я не знаю, Хуан, – осторожно сказала Мири. – Сейчас лекарства, изготовленные по спецзаказу – такая же запрещенная штука, как наркотики в двадцатом веке.

Ты не можешь их полностью протестировать заранее. То, чем ты пользуешься, может…

– Я знаю. У меня мозги могут расплавиться, – Хуан коснулся лица, провел по холодному пластику «очков». В какой-то миг его мысли обратились к прошлому. Старый страх, старый стыд… уравновешенные странным чувством. Удивительно, в целом мире только этот мальчик-старик смог понять его.

Но даже сейчас, когда его глаза были закрыты, мир никуда не исчез, и Хуан мог видеть свечение «хлебных катышков». Он безучастно созерцал их несколько секунд, потом удивление пересилило страх.

– Мири… они движутся.

– Чего? – оказывается, Мири наблюдала за сетью с еще меньшим вниманием, чем он сам. – Точно! Вниз по туннелям, от нас.

Уильям подвинулся к мышиной норе и прижал ухо к каменной стене.

– Держу пари, наши маленькие друзья потащили ваши навозные шарики туда же, куда унесли первый.

– Можешь получить картинки оттуда, Хуан?

– Угу… Так, одна есть.

Тепловой проблеск светящегося пола туннеля. Неровные куски чего-то, похожего на мелко разорванную бумагу. Прошло несколько секунд, и тусклое виртуальное свечение пробилось сквозь скальную породу.

– Это маячок первого «катышка»! – сигнал пришел с глубины пять футов. – Сейчас появился узел, через который он может передавать.

– Но мы можем и потерять их.

Хуан протиснулся мимо Уильяма и бросил еще две «крошки» вниз в отверстие. Одна прокатилась добрых три фута. Другая остановилась в шести дюймах… и снова сдвинулась, словно у нее выросли ноги.

– Мыши переставляют узлы так, как нам надо!

Все маячки, кроме самого дальнего, мерцали ярким светом. Теперь картинок было много, но все нечеткие. По мере того как «катышки» нагревались в горячем воздухе туннеля, на изображениях появлялось все больше мелких деталей. Но вот сами мыши… Только лапки, мордочки, блестящие глазки.

– Эй, смотри! У бедной мышки заноза в лапке!

– Ага. По-моему, я эту уже видел. Погоди, мы получаем картинку «катышка», который они сперли первым…

Вначале информация поступала беспорядочно. Другой формат картинки? Не совсем.

– Картинка сделана в видимом диапазоне, Мири!

Еще немного – трансформация была закончена.

– Как… – от изумления девочка потеряла дар речи.

Указателя масштаба не было, но камера не могла охватить больше пары футов. «С точки зрения» катышка камера была просторным залом с высоким потолком, где столпилось множество белых мышей, их темные глазки блестели при свете…

… костра, который горел в центре зала!

– Полагаю, высший балл вы уже заработали, Мириам, – мягко сказал Уильям.

Мири не ответила.

Ряд за рядом мышей припадали к земле вокруг огня. Три мыши стояли в центре, на возвышении – поддерживали огонь? Он дрожал, мерцал, и больше походил на свечу, чем на костер. Но мыши, казалось, наблюдали не столько за огнем, сколько за хлебной крошкой. Маленькая хлебная крошка Берти была таинственным участником их собрания.

– Смотри! – Мири присела и уперлась локтями в колени. – «Foxwarner» снова загибают. Слабый огонь в таком пространстве… эти «мыши» должны давно отравиться угарным газом и умереть.

«Хлебные катышки» не посылают информации о спектре излучения, так с чего она взяла?.. Хуан визуализировал систему туннеля. Точно, есть другие проходы, немного выше, и получить информацию об их полном объеме… Он подумал еще несколько секунд и передал задачу своей одежде.

– Нет. На самом деле, у них достаточно хорошая вентиляция.

Мири посмотрела на него снизу вверх.

– Bay… Какие мы быстрые.

– Твоя «Эпифани» сделает это в один момент.

– Верно. А до этого пять минут уйдет на постановку задачи.

Пришла другая картинка: свет огня на потолке.

– Мыши катят «шарик» к огню.

– По-моему, они в него просто тычутся в твой «шарик».

Еще картинка. «Катышек» снова развернулся и теперь «смотрел» в сторону широкого бокового отверстия, где появились еще три мыши… толкая перед собой «хлебный катышек», точно жуки-скарабеи.

Следующая – неясная: очевидно, «объектив» залепило грязью. Полупустая камера, все снова в тепловом диапазоне. Огонь был потушен.

– Что-то их встревожило, – сказал Уильям, снова припадая ухом к каменной стене. – Мне хорошо слышно, как они пищат.

– Наши «катышки» возвращаются! – воскликнула Мири.

– Мыши достаточно сметливы, чтобы понять, что рискуют отравиться, – голос Уильяма был мягким, в нем звучало неподдельное удивление. – До сих пор они хватали наши подарки, как маленькие дети. Потом заметили, что «катышки» появляются снова и снова… шарики продолжают появляться… и что-то их вспугнуло.

Были еще картинки, много картинок, но все в инфракрасном диапазоне – беспорядочные грязные пятна. Мыши толкались.

Огни маячков сдвигались ближе друг к другу, некоторые двигались в направлении входа в трех футах над землей. Другие приближались к первому отверстию.

Хуан приложил «дуло» зонда к скале и сделал несколько импульсов. Отраженный сигнал получился четким: у костей и мышц был совершенно разный коэффициент рассеяния.

– Большинство мышей движется от нас. Те, кто в хвосте, катят хлебные крошки… Нет! Уильям! За ними еще целая толпа, и они вылезут недалеко от твоей головы.

– Уильям, быстрее! Коробку… Может быть, удастся поймать несколько, когда они будут выскакивать из норы!

– Я… сейчас!

Уильям поднялся, вытащил коробку «FedEx» из своего мешка и прижал к скале, накрыв лаз.

Еще секунда – и что-то слабо заскреблось. Секундой позже раздался слабый царапающий звук, и руки Уильяма дернулись, словно его опять настиг приступ. Хуан успел заметить мерцание меха и летящие «хлебные катышки».

Уильям захлопнул контейнер и отступил, когда еще три мышки выскочили из нижнего отверстия. На какое-то мгновение блестящие иссиня-черные глазки таращились на людей. Мири бросилась к ним, но они уже неслись что есть духу вниз по тропинке в направлении океана. Опомнившись, девочка посмотрела на Уильяма.

– Сколько ты поймал?

– Четырех. Эти малышки так спешили, что прыгнули прямо на меня, – он придерживал коробку закрытой. Хуан мог слышать слабые толчки изнутри.

– Супер, – сказала Мири. – Физические доказательства.

Уильям не ответил. Он так и стоял, задумчиво глядя на коробку. Внезапно он повернулся и зашагал немного вверх по тропинке – туда, где она расширялась, где кусты и сосны не заслоняли неба.

– Извини, Мириам, – и подбросил коробку высоко в воздух.

Минуту она была почти невидимой, а затем на дне вспыхнуло огненное кольцо – это заработали реактивные двигатели. Крошечные, раскаленные добела язычки света позволяли увидеть, как коробка качнулась и начала падать примерно в футе от скалы. Потом вышла из штопора и начала медленно набирать высоту, все еще раскачиваясь. Хуан мог представить, что чувствуют четверо крошечных живых пассажира, которые барахтаются внутри. Без единого звука – по крайней мере, слышимого человеческим ухом – контейнер поднимался все выше и выше, пламя тускнело и терялось в тумане. Осталось только бледное пятно, которое скрылось за стенами каньона.

Мири застыла. Казалось, она держала на чуть вытянутых руках что-то невидимое.

– Дедушка, зачем?

На мгновение плечи Уильяма Гу поникли. Потом он поглядел на Хуана.

– Держу пари, ты знаешь – верно, парень?

Хуан по-прежнему смотрел вслед контейнеру. Четыре мыши, уносящиеся в наполовину разорванной пластиковой коробке. Он понятия не имел, что представляет собой система безопасности почтового мини-узла «FedEx», но там, где у отправителей редко бывают нарекания к почтовой службе… Тогда мышам достаточно выбраться из Джамула – и у них есть шанс найти свое место в мире. Он поймал взгляд Уильяма и быстро кивнул.

На обратном пути разговоров было мало. Наверху тропинка снова стала шире и мягче. Мири и Уильям шли, держась за руки. На щеках у девочки что-то поблескивало, но голос не дрожал, так что вряд ли это были слезы.

– Если мышки живые, мы сделали нечто ужасное, Уильям.

– Может быть. Мне жаль, Мириам.

– … но я не думаю, что они настоящие, Уильям.

Уильям не ответил. Спустя минуту Мири заговорила снова.

– Знаешь, почему? Взгляни на первую картинку, которую мы получили из мышиного «актового зала». Как-то слишком драматично. Никакой мебели, никаких украшений на стенках, но ведь ясно, что это актовый зал. Посмотри, как разместились мыши: совсем как люди на митинге в каком-нибудь старинном городе. И потом, в центре…

Взгляд Хуана скользил по картинке, о которой она говорила. Точно. Там в центре – почти как на сцене – стоят три крупных белых мыши. Самая большая встала на дыбы, словно и вправду работает на камеру. Одна лапка вытянута вперед, и в ней… что-то острое и длинное. То же самое, что и на других картинках, но поначалу ни он, ни Мири не пытались понять, что это такое. На этой картинке при естественном освещении было четко видно, что это оружие. Копье.

– Понимаешь, это намек, маленькая шутка «Foxwarner». Настоящее научное открытие не будет выглядеть как на постере… Ладно. Сегодня мы с Хуаном займемся отчетом для локального экзамена, и «Foxwarner» придется раскрывать карты. Так что самое позднее к обеду мы будем знамениты.

И мой маленький секрет тоже будет раскрыт.

Похоже, Мири поняла его молчание. Она потянулась и взяла его за руку, собрав всех вместе.

– Слушай, – ее голос звучал мягко. – Мы не знаем, что «Foxwarner» про нас напишет – если вообще что-нибудь напишет. Считай, что мы до сих пор в густом тумане. Кроме мышей, нас никто не видел. Итак, либо «Foxwarner» крут немерено, либо за нами вообще не следили.

Она указала на тропинку.

– Еще несколько минут – и мы возвращаемся в большой мир. Не исключено, что Берти поднимет бучу, а может быть, и «Foxwarner». Но это неважно – что, по-твоему, случилось на самом деле сегодня ночью… – Мири запнулась.

– … неважно, что случилось на самом деле, – подхватил Хуан. – Есть вещи, о которых нам всем не стоит болтать.

Мири кивнула.

* * *

Берти следовал за Хуаном всю дорогу от дома Мири до порога дома Орозко – спорил, подлизывался, доказывал. Он хотел знать, чего добилась Мири, что они делали, что видели. Когда Хуан слил ему техническую информацию о работе «хлебных катышков» – или «навозных шариков», – Берти совсем взбесился, выгнал Хуана из своей команды и отказался от всех связей. Что с него взять… Отморозок.

Переступая порог дома, Хуан уже знал, как при встрече с мамой сделать хорошую мину при плохой игре.

Этой ночью он спал как убитый, что довольно странно. Его разбудил утренний солнечный свет, заливающий комнату. Тогда он вспомнил.

Отморозок Берти.

Наверно, я свихнулся.

Это означало провалить свободный экзамен и потерять лучшего друга. Но вместо этого… сильнее всего он чувствовал, что наконец-то свободен.

Хуан натянул одежду, надел контактные линзы и спустился по лестнице. Обычно в это время он был по уши в сетевых новостях, становился частью мира, узнавал, что делали его друзья, пока он тратил время на сон. В конце концов, он займется этим и, как всегда, получит массу удовольствия. Но сейчас куда больше удовольствия доставляла тишина. Перед глазами мерцало целое скопление красных звездочек с ярлычком «просьба ответить» – большинство сообщений от Берти. Заголовки сообщений – случайные фразы… Впервые Великий Отморозок Берти не стал дожидаться, пока Хуан приползет на четвереньках.

Ма оторвалась от завтрака.

– Ты сегодня офф-лайн[157], – заметила она.

– Угу, – он опустился на стул и начал есть кашу. Па улыбнулся – вот у кого был отсутствующий вид – и продолжал жевать. Он ссутулился, взгляд был устремлен куда-то очень далеко.

Ма поглядела сначала на одного, потом на другого, потом по ее лицу мелькнула тень… Хуан выпрямился… и тут заметил, что она улыбается.

– Я просто устал от этих пеших прогулок… – внезапно он вспомнил кое-что очень важное. – Эй, спасибо за карты, Ма.

Она взглянула с недоумением.

– Мири обращалась в «411» за свежей информацией о Торри Пайнс.

– О! – Ма просияла. В Сан-Диего действовало несколько операторов «Службы 411», но это была ее территория. – Тест дошел хорошо?

– Dunnoyet…[158] – очень долгая пауза. – Надеюсь, сегодня узнаю.

Он посмотрел на маму через стол.

– Эй, Ма… ты тоже офф-лайн?

Она состроила гримасу и слегка улыбнулась.

– Неожиданные каникулы. Киношники покинули свои резервации и решили попутешествовать.

– О…

Как и следовало ожидать – если, конечно, вся эта заморочка в Восточном крае имеет отношение к тому, что они обнаружили в Торри Пайнс. Мири могла принять списанный материал за гвоздь программы. Может быть, так и было. Но прошлой ночью они с Мири составили отчет исследования и сдали первый из двух параллельных экзаменов. Если она права относительно мышей, то в «Foxwarner», конечно, уже должны знать об их проекте – и что прикажете делать господам киношникам? Только выступить с официальным заявлением! Однако пока все было тихо… если не считать того, что Берти и еще несколько студентов завалили его запросами.

Уже к обеду. Так сказала Мири. Как много нужно времени, чтобы крупная киностудия вступила в бой. В реальности или в кино – они узнают потом.

А его собственная тайна? Он должен выйти наружу… или нет.

Хуан взял вторую порцию каши.

* * *

Поскольку экзамен был утром, Ма позволила ему взять машину до Фэрмаунта.

Он выехал в школу с запасом времени.

Экзамен по специализации проводился индивидуально, и делать запросы за пределы аудитории не разрешались. Как и на математическом экзамене у мисс Уильямс, руководство факультета умудрилось откопать какие-то древние темы, которыми благоразумный человек никогда не станет заниматься. Учитывая, что темой экзамена по специализации должно стать некое направление деятельности…

Сегодня…

Сегодня это была «Regna 5».

Когда-то давно, когда Па был еще студентом, a «Regna» только появилась… Тогда техническим школам требовалось три года, чтобы подготовить специалистов, которые действительно могли бы работать с этим продуктом.

Теперь – пара пустяков!

Хуан провел два часа, просматривая руководства, соединяя практические навыки – и понял, что может приступать к основному заданию. Какая-то ерунда, связанная с кросс-корпоративным объединением…

В полдень он вышел с отметкой А.

Примечания

1

«Bookworm, Run!» © 1966 by Vernor Vinge. First published in Analog Science Fiction Science Fact. © Перевод. Т. Серебряная, 2006

2

Гаррет, Рэнделл – наиболее известный из псевдонимов американского писателя-фантаста Гордона Филиппа Дэвида (1927–1987). Также печатался под псевдонимами Сэм и Джанет Арго, Дэвид Гордон, Даррет Т. Лэнгарт, Джонотан Блэйк Маккензи, Сэтон Маккетринг, Марк Филипс, Роберт Рэнделл. Дебютировал в 1944 году сверхкоротким рассказом «Нулевая вероятность», русским читателям известен по циклу о лорде Дарси (жанр этого цикла можно приблизительно определить как «альтернативно-историческое детективное фэнтэзи») и «Гандалара» (героическое фэнтези). (Здесь и далее прим. перев.)

3

Кэмпбелл (Campbell) Джон Вуд-мл. (1910–1971) – легендарный писатель и еще более легендарный редактор, которому принадлежит честь создания «Золотого Века» американской фантастики. Некоторые романы – «прорыв» фантастики в новые стилистические и тематические сферы. Его писательская карьера практически завершается публикацией повести «Who Goes There?» (1938), которая до сих пор считается одним из лучших научно-фантастических триллеров (была экранизирована в 1951 и 1982 годах). В сентябре 1937 года становится редактором «Аналога» и начинает проводить в жизнь давно задуманную реформу фантастики. Именно в этот период он находит таких авторов, как Азимов, Хайнлайн, Старджон, ван Вогт, дель Рей. Также создает журнал «Unknown», «спутник» «Аналога», в котором печатали произведения в жанре фэнтези (просуществовал до 1943 года).

4

Возможно, Виндж назвал своего героя в честь знаменитого джазового пианиста Нормана Симмонса. Но это может быть и простым совпадением: в шестидесятые, когда создавался этот рассказ, имя Нормана Симмонса было у всех на слуху.

5

Главный герой саги о Галактическом Патруле Э. «дока» Смита – одной из первых «космических опер».

6

Вирусное заболевание, поражающее вязы. Также: ситуация, когда разработка новых экспортируемых ресурсов оборачивается для страны-экспортера проблемами в других областях экономики. Очевидно, шифровальщик использует столь неоднозначный термин специально: каждое из его значений порождает свой ассоциативный ряд, что осложняет запоминание.

7

RAND (Research ANd Development) – Научно-исследовательский Центр в г. Санта-Моника, Калифорния, один из крупнейших «мозговых трестов» США. Основан в 1946 году. Одним из основных клиентов РЭНД является ЦРУ. В сферу интересов Корпорации входят: программа межконтинентальных баллистических ракет, первичный анализ для формирования внешнеполитической концепции США, инициативы по разработке космических программ, ядерная политика США, анализ деятельности корпораций, различные научно-технические, экономические и военные проекты, проблемы международных отношений и национальной безопасности.

8

Легкий самолет Piper J3 Cub был разработан в 1930 году Вильямом Т. Пайпером на основе более ранней модели Гилберта Тэйлора. С тех пор часто использовался в качестве учебно-тренировочного: он не развивает большую скорость, но легок в управлении, «прощает» ошибки в пилотировании, а благодаря широкому верхнерасположенному крылу очень устойчив.

9

Ядерный комплекс на р. Саванна-Ривер, близ г. Огаста.

10

Разумеется, Айзека Азимова.

11

Коренной житель Америки – индеец, эскимос или алеут.

12

Специальный тягач на больших колесах-катках.

13

Город на Верхнем Полуострове, центр железорудного района.

14

Сохранено авторское написание, которое указывает, что Педерсон произносит это слово именно так.

15

Она же «фотографическая». Способность запечатлеть целостный образ, а затем четко и детально восстановить в памяти все его детали.

16

Мастерская игра слов! «Лэнгли» – название места, где расположена штаб-квартира ЦРУ – стало синонимом названия этой организации. В то же время так называется единица измерения солнечной радиации.

17

Экономические инструменты, позволяющие сглаживать, смягчать воз-Действие конъюнктурных изменений, колебаний спроса без частых изменений экономической политики правительства, сдвигая бюджет в сторону Дефицита в период спада и в сторону увеличения его доходности в период подъема. К основным стабилизаторам относятся прогрессивный подоходный налог и пособия по безработице.

18

Осуществляемое правительством преднамеренное изменение налогов и объема правительственных расходов с целью обеспечения производства неинфляционного внутреннего продукта при полной занятости и стимулирования экономического роста. Дискреционная политика связана с программами общественных работ, проектами общественной занятости, трансфертными программами и ставками налогов.

19

Бак Роджерс – герой одного из классических произведений научной фантастики. Замороженный в конце двадцатого века, в двадцать пятом он стал капитаном звездолета. Комиксы, повествующие о приключениях Бака Роджерса, появились в 1929 году, в восьмидесятые по их мотивам был снят фильм. Имя Бака Роджерса стало нарицательным и употребляется в значении «суперсовременный» («Buck Rogers technology»).

20

Главный герой серии Гарри Гаррисона «Стальная крыса».

21

«Мир», «покой» (англ.).

22

Плутонизм – геологическая гипотеза, выдвигающая в качестве основного фактора формирования земной коры вулканическую деятельность.

23

Бухта, на берегу которой находится Веллингтон, столица Новой Зеландии, считается одной из самых глубоких гаваней мира.

24

Дж. К. Р. Ликлайдер – выдающийся психолог и психоакустик, ученый. Его работа «Симбиоз компьютера и человека» (1960) предрекает преобразования в информатике, связанные с работами в сетях. Создатель концепции электронной библиотеки. В своей работе «Галактическая сеть», изданной в 1962 году, предсказывает возможность существования в будущем глобальной компьютерной связи между людьми, имеющими мгновенный доступ к программам и базам данных из любой точки земного шара. Его предвидение отражает современное устройство международной сети Internet. Был приглашен в 1962 в ARPA, где сначала возглавил Отдел поведенческих наук ARPA, а потом – Офис методов обработки информации. Работал в MIT и Гарварде, занимался исследованиями в Лаборатории Линкольна и BBN; стал пионером в области передачи разделенных по времени потоков информации и интерактивных вычислительных систем. Умер в 1990 году. Среди его преемников были исследователь Массачусетского Технологического Института Лоренс Роберте и Айвен Сатерленд (см. «Соучастник»).

Росс Эшби – «Ньютон кибернетики», сформулировавший фундаментальный Закон Необходимого Разнообразия и другие законы кибернетики, а также принципы гомеостатического регулирования.

25

«The Accomplice» © 1967 by Galaxy Publishing Corporation. First published in Worldsof If Science Fiction. © Перевод. Т. Серебряная, 2006.

26

Вольфганг Ешке (р. 1936) – немецкий писатель-фантаст, редактор, критик., автор романов «Временник», «Последний день творения», составитель множества антологий, автор «Словаря научно-фантастической литературы» (с Х-Й. Альперсом, В. Фухсом и Р. М. Ханом). Одна из самых значительных фигур немецкой фантастики 60-90-х годов XX века.

27

Даррелл Швайцер – американский писатель, поэт, критик и редактор. На его счету более 250 опубликованных рассказов, печатавшихся в «Interzone», «Amazing», «Twilight Zone» и различных антологиях. Также известен своими литературными исследованиями, среди которых – книги о творчестве Лавкрафта, Говарда, лорда Дансени и других. В 1977-82 гг. работал помощником редактора в «Isaac Asimov's Science Fiction magazine», в 1982 – 86 – в «Amazing Stories», в настоящее время – редактор «Weird Tales».

28

Мультипликационный фильм 1939 года, созданный Диснеем совместно с дирижером Леопольд Стоковски и «воспроизводящий» картины, возникающие в сознании людей при прослушивании шедевров классической музыки. Картина состоит из восьми композиций, проиллюстрированных незатейливыми сюжетными инсценировками. «Фантазия стала первым фильмом, в котором применялась многоканальная запись звука.

29

Айвен Сатерленд (Иван Сазерленд) – один из отцов компьютерной графики, создатель первой лаборатории в Университете Юты (совместно с Дейвом Эвансом), из которой впоследствии выросла компания Evans & Sutherland.

30

Игра слов: «security officer» можно перевести и как «начальник охраны» (например предприятия) – должность, которую занимает Арнольд Су, – как и «офицер контрразведки».

31

Богемный район Нью-Йорка, между Хьюстон-стрит и Западной 14-й авеню в Нижнем Манхэттене и от р. Гудзон до Бродвея.

32

«The Peddler's Apprentice» © 1975 by Joan D. Vinge and Vernor Vinge. First published in Analog Science Fiction Science Fact. © Перевод. Л. Иванов, 2006.

33

«The Ungoverned» © 1985 by Vernor Vinge. First published in Far Frontiers, Baen Books. © Перевод. Т. Серебряная, 2006.

34

Имя полицейского – «Эл», сокращенное от «Элвин» пишется так же, как «Аль». Кто такой Аль Пачино, думаю, объяснять не нужно.

35

Полиция штата – один из отделов американской полицейской службы. Заступая на должность, ее сотрудники приносят присягу. В их обязанности входит поддержание порядка на шоссейных дорогах и борьба с преступлениями, предусмотренными законами штата. Оказывает помощь местной полиции, ведет регистрацию преступлений, обеспечивает спецсвязь, обучает сотрудников. Есть не во всех штатах.

36

Лансинг – такое название носят два населенных пункта. Один – о котором, собственно, и идет речь (на это указывает приставка «Ист») – город на юге штата Мичиган, на р. Гранд-Ривер. Основан в 1837 г., с 1847 г – столица штата, крупный промышленный центр, торговый центр крупного сельскохозяйственного района. Второй расположен на юго-востоке штата Иллинойс, у границы со штатом Индиана… Это южный жилой пригород знаменитого Чикаго.

37

Один из знаменитых чикагских гангстеров, правая рука Аль Капоне.

38

Правый приток р. Миссисипи. Берет начало в Скалистых горах в Центральном Колорадо, пересекает Великие равнины. Впадает в р. Миссисипи в шт. Арканзас. Долгое время была одним из важнейших торговых путей в регионе.

39

Мексиканский залив.

40

В английском языке оба определения переводятся «Ungovernment».

41

Средний Запад – историческое название штатов т. н. Северного Центра. Состоит из Северо-Восточного Центра (район Великих озер, штаты Висконсин, Иллинойс, Индиана, Мичиган, Огайо) и Северо-Западного Центра (Великие и Центральные равнины, штаты Айова, Канзас, Миннесота, Миссури, Небраска, Северная Дакота и Южная Дакота).

42

Город на юго-востоке штата Техас, крупный порт в заливе Галвестон (часть Мексиканского залива). Через него проходит Береговой канал.

43

Город на юге штата Техас, на р. Нуэсес, при впадении в Мексиканский залив. Впервые местность была исследована испанцами в 1519 году.

44

Город в центральной части штата Нью-Мексико. Еще в конце XX века был крупнейшим городом в штате Нью-Мексико, где находился центр разработки, производства и испытаний ядерного оружия.

45

С этим изобретением Уили Уачендона читатель ближе познакомится в других произведениях цикла – «Мирная война» и «Затерянные в реальном времени». «Глушители» – изобретение талантливого подростка Уили Уачендона, разрушает так называемые «пузыри» – сферические объекты, непроницаемые для внешнего воздействия. Внутри пузыря время как бы останавливается: во внешнем мире могут пройти несколько лет (или даже тысячелетий, это устанавливает тот, кто генерирует «пузырь»), в то время как существу, которое оказалось внутри, кажется, что прошли считанные секунды. Первоначально использовалось в качестве оружия и для создания возможности пережить критический жизненный период; позже, когда владение этой технология перестало быть монополией властей, она стала применяться в медицинских целях. Синоним – «поле стазиса», «лечь (или положить кого-то) в стазис».

46

Федеральная автострада «Восток-Запад №70».

47

Город на северо-востоке штата Канзас, столица штата и административный центр графства Шауни. Известно, что его основала небольшая группа поселенцев, противников рабства.

48

Партизанская война (англ., первоначально исп.)

49

Еще одна отсылка к «Брошенным в реальном времени» и «Мирной войне».

50

Магнитогидродинамический генератор – генератор электрического тока, использующий энергию плазмы, получаемую при сгорании топлива или в результате другой реакции. Струя плазмы, содержащая движущиеся в одном направлении положительно и отрицательно заряженные частицы, попадает в магнитное поле. Сила Лоренца отклоняет разноименные частицы в противоположные стороны. Эти частицы попадают на два разных коллектора, которые становятся положительным и отрицательным полюсами.

51

Здесь – «звуковой лазер», использующий направленную ударную волну для оглушения.

52

Остров в Южно-Китайском море.

53

Крупный остров у побережья штата Вашингтон, у его северо-западной оконечности. По имени этого острова назван класс десантных транспортов класса «Harper»

54

Пэрриш, Максфилд Фредерик (1870–1966) – художник и иллюстратор. Отличался ярким индивидуальным стилем; иллюстрировал «Тысячу и одну ночь», «Сказки матушки Гусыни» и др. Автор плакатов, журнальных обложек и календарей. Из его настенной живописи наиболее известна фреска «Старый король Коул» в отеле Сент-Риджис в Нью-Йорке.

55

Боже (исп).

56

Конечно (исп.)

57

Город на восточном берегу озера Вашингтон, напротив мегаполиса. Первоначально спальный район, впоследствии превратился в крупный центр промышленности и высоких технологий (производство компьютеров, программного обеспечения). Во многом развитию города содействовала постройка двух мостов через озеро, соединяющих его с Сиэтлом – «Лейси Мёрроу» и «Эвергрин-Пойнт».

58

«Long Shot» © 1972 by Vernor Vinge. First published in Analog Science Fiction Science Fact. © Перевод. Т. Серебряная, 2006.

59

В английском слово «use» имеет много значений: «употреблять», «пользоваться», а также «применение», «польза», «прок». Во избежание ложных ассоциаций с русским словом «юз» оно транскрибируется как аббревиатура… Undersea Scientific Expedition – «подводная научная экспедиция» – почему бы и нет? В конце концов, говорим же мы о «глубинах космоса»!

60

Остров у побережья Флориды, недалеко от мыса Канаверал. Именно на нем расположен знаменитый космодром Кеннеди. Его называют «космодромом на мысе Канаверал» только в силу традиции: база военно-воздушных сил США, которая в мае 1949 года стала испытательной площадкой для военных ракет, находилась именно там. В 1962 году, когда программа исследования Луны оказалась на повестке дня, НАСА заняло участок земли в 55 600 гектаров на острове Меррит, и там был заложен космодром.

61

Мазер (Microwave Amplification by Stimulated Emission of Radiation – усиление микроволн сверхвысокой частоты (СВЧ) в результате вынужденного излучения), квантовый генератор электромагнитного излучения в сантиметровом диапазоне. Высокая монохроматичность, когерентность и узкая направленность излучения позволяет использовать мазеры в космической связи.

62

Просто «звезда». В оригинале используется слово «Able» – «возможный», – которое гораздо лучше отражает смысл происходящего. Однако Альфа Центавра в буквальном смысле становится для Узе путеводной звездой.

63

«Apartness» © 1965 by New Worlds SF. © Перевод. Т. Серебряная, 2006.

64

С 1964 г. Майкл Муркок возглавлял журнал «Новые миры», деятельность которого привела в конце 60-х к формированию «новой волны НФ» (к ней причисляли себя, в частности, Роджер Желязны, Роберт Силверберг, Норман Спинрад, Томас Диш). Философской основой творчества этих писателей стала идея о существовании бесконечного множества миров параллельных нашему.

65

Имейте в виду (исп.)

66

«Бдительность» (исп.)

67

Премного благодарен (исп.).

68

Президентского флота (исп.).

69

Речь идет о Калифорнийском Университете Лос-Анджелеса.

70

«Кроличий остров» – Кони-Айленд (Coney Island), парк аттракционов на южной окраине Бруклина. Действует с 1898 года. Пользуется огромной популярностью летом и практически заброшен зимой. Именно здесь были изобретены «американские горки» и «хот-доги». Долгое время Кони-Айленд, посреди которого стоял отель в форме слона, пользовался репутацией злачного места, откуда и появилось выражение «пойти поглядеть на слона», то есть предаться грехам.

71

Производное от «Madre de Dios» – «Матерь Божья» (исп.).

72

Университет Буэнос-Айреса (исп.).

73

Фервурд Хендрик Френш (1901–1966) Премьер-министр Южно-Африканской Республики, глава Национальной партии Южной Африки, вдохновитель идеи апартеида, т. е. законов, позволивших правительству контролировать отношения между расами и предусматривавшей разные законы для белых, цветных азиатов и африканцев (черных) (т. н. апартеид). Автор закона о самоуправлении банту, согласно которому предусматривалось расселение черных африканцев в особых хоумлендах (черных штатах). В марте 1961 года при поддержке большинства белого электората возглавляемое им правительство объявило, что из-за критики его расовой политики членами Содружества Южная Африка не останется в составе Содружества, и 31 мая провозгласило республику. Был убит в Кейптауне 6 сентября 1966 года.

74

Слово «апартеид» (на яз. африкаанс apartheid) происходит от «apartness» – обособленность, раздельное проживание.

75

«Conquest by Default» © 1968 by Vernor Vinge. First published in Analog Science Fiction Science Fact, перевод. Т. Серебряная, 2006.

76

Фрикатив (от лат. fricare – тереть) – звук, образующийся от трения воздушной струи, выходящей из легких и встречающей на своем пути сильное сужение в тех или других органах речи. В настоящее время чаще употребляется термин «спирант».

77

Небольшой курортный городок, расположенный в 70 км от Аделаиды.

78

Секвойя (1760(70?) – 1843) вождь чероки, создал алфавит языка своего племени, состоящий из 85 знаков (т. н. «говорящие листья») В 1828 им была основана газета «Чероки феникс», издававшаяся на языке чероки. Именно в его честь названы самые высокие и древние деревья Америки.

79

Будинот, Элиас (ок. 1802–1839) Чероки, так же известен под именем Бак Уоти и Стэк Уоти. Индейское имя Галагина – «Олень». Оратор, издатель христианской газеты для чероки. Образование получил в школе Иностранной Миссии в Коннектикуте. Там же он взял себе имя Элиас Будинот. Вдвоем с Уокестером переводил «Новый Завет» на язык чероки, используя алфавит Секвойи. В 1828 г. стал редактором «Чероки Феникс». Также написал первый роман на языке чероки «Бедная Сарс, или Индейская женщина».

80

Племя чероки подало в суд на законодательное собрание штата Джорджия и добилось того, что захват их земель был признан незаконным. Однако президент Эндрю Джексон проигнорировал решение Верховного суда и ввел войска, чтобы заставить индейцев покинуть свою землю и переселиться в резервацию.

81

«The Whirligig of Time» © 1974 by Random House, Inc. First published in Stellar One, Ballantine Books, перевод. Т. Серебряная, 2006.

82

Стратегическая оборонная инициатива (СОИ, долгосрочная программа создания системы противоракетной обороны с элементами космического базирования, позволяющей поражать из космоса в том числе и наземные цели) была провозглашена Р. Рейганом в марте 1983 г.

83

Игра слов: в английском языке слово «Preserves» означает и «Заповедник», и «Резервация».

84

Игра слов. Именно так на английском языке звучит должность лорда-гофмейстера, ведающего хозяйством королевского двора.

85

«Bomb Scare» © 1970 by Vernor Vinge. First published in Analog Science Fiction Science Fact. перевод. Т. Серебряная, 2006.

86

Эшбах Ллойд Артур (1910–2003) Американский писатель, член Первого Фэндома (First Fandom). В 1946 году основал издательство «Fantasy Press» – одно из первых издательств, ориентированных на произведений, публиковавшихся до этого только в НФ журналах. В 1947 году выпустило первую документальную книгу о научной фантастике «Миры за гранью: Наука в произведениях научной фантастики» («Of Worlds Beyond: The Science of Science Fiction Writing», 1947 г.). В 1952 году предпринял попытку основать новое издательство («Polaris Press»), но она оказалась неудачной. После этого Эшбах возвращается в фантастику лишь в 1982 году, когда публикует документальную книгу «По плечу: Отражения на эре научной фантастики» («Over My Shoulder: Reflections on a Science Fiction Era»), в которой рассказывает о НФ 30-50-х годов и роли небольших издательств в популяризации этого жанра.

87

Совсем ненамного. Учитывая, что С Золотой Рыбы (вернее, каждая из двух звезд, составляющий эту бинарную систему; когда создавался этот рассказ, она считалась просто переменной) – голубой сверхгигант, в восемьдесят тысяч раз ярче Солнца и с диаметром, превосходящим диаметр орбиты Земли.

88

Здесь, как и в рассказе «Завоевание по умолчанию», Виндж употребляет слово «люди» в смысле «разумные существа гуманоидного типа, представители высокоразвитой цивилизации».

89

«The Science Fair» © 1971 by Vernor Vinge. First published in Orbit 9, G. P. Putnam's Sons. Перевод. Т. Серебряная, 2006.

90

Найт Даймон Френсис (1922–2002) Американский писатель, критик и редактор. Еще до войны вступил в общество «футурианцев», где близко познакомился с Д. Блишем, С. Корнблатом, Р. Лаундсом, Ф. Полом, Д. Уоллхеймом; позже написал документальную книгу «Футурианцы: история научно-фантастической «семьи» 30-х годов, из которой произросли сегодняшние лучшие писатели-фантасты и редакторы» (1977 г.). Как писатель дебютировал в 1941 г. («Эластичность»). Организатор и первый Президент Ассоциации американских писателей-фантастов (1965-67). В 1967 г. вместе со своей супругой К. Вильхельм организовал ежегодные семинары для начинающих авторов НФ в Клэрионе. По праву считается «основателем НФ критики» в американской литературе.

91

Принятое в научной литературе обозначение периода времени, равного тридцати годам.

92

«G» может означать и «Гею» (Землю), и «ускорение свободного падения», которое на этой планете, похоже, такое же, как на Земле. Также этой буквой обозначают гравитационную постоянную.

93

Отрасль медицины, занимающаяся лечением заболеваний стоп.

94

Здесь речь идет об иммунной реакции. Антитело – иммуноглобулин, возникающий в плазме крови в ответ на появление в крови чужеродных микроорганизмов, токсинов и т. п. При некоторых патологических состояниях в организме появляются антитела к собственным антигенам, что вызывает повреждение различных органов.

95

«Gemstone» © 1983 by Vernor Vinge. First published in Analog Science Fiction Science Fact. Перевод. Т. Серебряная, 2006.

96

Премия «Небьюла» была учреждена в 1965 году союзом писателей-фантастов США (SFWA). Идею премии предложил Ллойд Биггл-младший. Джуди Блиш разработал дизайн награды: прямоугольный блок прозрачного пластика, внутри которого находится кварцевый кристалл и серебристая спиральная туманность, откуда и произошло название премии. В отличие от премии «Хьюго», премия «Небьюла» нумеруется по году выхода произведения. В голосовании принимают участие только члены SFWA, а не все желающие, как в случае с «Хьюго».

97

Премия «Хьюго» была учреждена в 1953 году. Названа так в честь Хьюго Гернсбека – «отца» журнальной фантастики. Имеет вид статуэтки, изображающей взлетающую ракету. Премия присуждается ежегодно за лучшие произведения в жанре фантастики. В голосовании участвуют все зарегистрировавшиеся участники конвента, на котором она присуждается (поэтому считается «читательской»). Отдельно присуждается премия имени Джона Кэмпбелла – «самому многообещающему молодому автору года», которую может получить только дебютант этого года. Вместе с премией «Хьюго» иногда присуждается премия «Гэндальф». Ее дают не конкретному произведению, а автору, внесшему значительный вклад в развитие жанра фэнтези.

98

Повесть «Портреты его детей» была удостоена этой премии в 1985 году, в номинации «Novella». Это не единственная «Небьюла» писателя: первую он получил в 1979 году за короткую повесть «Песчаные короли» (она же в 1980 году получила «Хьюго»).

99

Небольшой городок в окрестностях Сан-Диего.

100

Корабль Роберта Фалькона Скотта. На нем Скотт совершил несколько экспедиций до того, как предпринял попытку покорить Южный полюс.

101

Санда лишь наполовину обманула свою бабушку. Этот ставший хрестоматийным фильм об инопланетном монстре, предшественник «Чужих», был снят в 1951 году режиссерами К. Найби и Х. Хоуксом по рассказу уже упоминавшегося Дж. В. Кэмпбелла-мл.

102

Игра, в которой из букв составляются слова (по принципу кроссворда). В России известна под названием «Эрудит».

103

«Just Peace» © 1971 by Vernor Vinge and William Rupp. First published in Analog Science Fiction Science Fact. © Перевод. Е. Волков, 2006.

104

Матерь Божья! (исп.).

105

Онтарианское обращение к представителю высшей (правящей) касты; титул высокопоставленного лица. (Прим. перев.)

106

Обращение означает «вольный человек» (как противопоставление рабу или крепостному), «полноправный гражданин». (Прим. перев.)

107

«Original Sin» © 1972 by Vernor Vinge. First published in Analog Science fiction Science Fact. © Перевод. С. Агеев, 2006.

108

«The Blabber» © 1988 by Vernor Vinge. First published in Threats… and Other Promises, Baen Books. Перевод. М. Левин, 2001.

109

Tines (англ.) – зубцы, острые отростки. – Примеч. пер.

110

«Win a Nobel Prize!» © 2000 by Nature Publishing Group. This article was first published in Nature. Перевод. Т. Серебряная, 2006.

111

Интеграция чужеродной ДНК в геном клеток человека, животного или растения.

112

Аномальное психологическое состояние, характеризуется приступом двигательного возбуждения с помрачением сознания и нарушением памяти.

113

«Флоп» – количество операций с плавающей запятой в секунду Соответственно «петафлоп» – миллион миллиардов операций в секунду.

114

Наука, изучающая белки и их взаимодействие в живых организмах.

115

«The Barbarian Princess» © 1986 by Vernor Vinge. First published in Analog Science Fiction and Science Fact. © Перевод. Т. Серебряная, 2006.

116

Туземцы. Первоначально этим словом американские солдаты называли корейцев, затем – любых «цветных» жителей юго-восточной Азии.

117

Fast Times at Fairmont High © 2001 by Vernor Vinge Перевод. Т. Серебряная, 2006.

118

Школьное образование в США включает 12 классов. Первые пять – «начальная» школа (elementary school) – 1-5 классы, «средняя» (middle) или «младшая высшая» школа (junior high school) – 6-8 классы, «высшая» школа (high school) – 9-12 классы. Герои рассказа – ученики восьмого класса – заканчивают «младшую высшую» школу и переходят в «высшую», где обучение больше похоже на подготовительные курсы для университета (появляются профилирующие предметы медицина, экономика, программирование, финансы и т. п.). Поэтому экзамены, которые предстоит выдержать, почти можно считать выпускными.

119

Пэтси (или – ее устами – мистер Вашингтон) говорит об Амиш Кантри – поселении эмишей (амишей, амманитов), последователей немецкого церковного реформатора Аммана, в Пенсильвании. Эти люди принципиально не пользуются электричеством, телефонами, фотоаппаратами и другой современной техникой, не допускают никаких украшений ни дома, ни на себе, не водят автомобили, пользуются гужевым транспортом.

120

«Не фига себе!» «Черт!» и т. п. (исп.)

121

Проект – самостоятельная (обычно экзаменационная) работа, которую в течение некоторого времени выполняют студенты или учащиеся.

122

В США приняты буквенные обозначения оценок. А – высший балл; С+ соответствует нашему «три с плюсом».

123

Уж не Терри ли Пратчетта, создателя Плоского мира?

124

Город в шт. Нью-Йорк. Здесь находится Правление компании IBM. Здесь же была создана первая ЭВМ.

125

Город в шт. Калифорния. 22 марта 2001 года (когда создавался этот рассказ) некий молодой человек устроил стрельбу в школе. К счастью, обошлось без жертв. Эль-Кахон находится в 9 километрах от калифорнийского города Сэнти, в котором 5 марта 2001 года 15-летний Чарльз Вильямс открыл в своей школе стрельбу, убив двоих и ранив 13 человек.

126

Разумеется, речь идет о Гермионе Грейнджер, подруге Гарри Поттера. Думаю, излишне напоминать, что Джоанн Кэтлин Роулинг написала книги о Гарри Поттере, а Спилберг снял по этим книгам фильмы.

127

Великолепно, шикарно (исп.)

128

Берти говорит о Massachusetts Institute of Technology – Массачусетском Технологическом Институте.

129

«Черт возьми» (произв. От Damn it)

130

Кондоминиум, кооперативный жилой дом, в котором квартиры принадлежат владельцам как частная собственность.

131

Станция, расположенная в определенной точке, закрепленная на местности с фиксированными координатами.

132

Компания, в которой работает мама Хуана, использовала распространенный рекламный трюк, взяв себе название, напоминающее о каком-то раскрученном брэнде – в данном случае, о «Службе 911».

133

United States Marine Corps – корпус Морской пехоты США.

134

Слово «gear» имеет много значений, в том числе: «механизм, приспособление»; «прикид»; «модная деталь одежды», «мужские гениталии».

135

Прозвище Мири получила неспроста. «Манчкин» – название породы коротконогих кошек (кошек-такс)… а кроме того, так называют участника ролевых игр, который играет ради того, чтобы выиграть, добиться победы над остальными, а не ради командной игры и удовольствия от отыгрывания роли.

136

В Колд Спринг Харбор находится Институт Карнеги, в частности – знаменитая генетическая лаборатория.

137

Вероятно, эта кинокомпания образовалась при слиянии «Warner Brothers» и «Fox Pictures».

138

Не знаю (исп.)

139

Один из самых популярных в мире многопрофильный справочник по всем видам вооружения, бронетехнике, а также системам обороны и безопасности, транспорта и т. д. Выпускается с 1898 года.

140

Фамилия Берти звучит так же, как «toad» – «жаба».

141

Город в шт. Иллинойс, на побережье оз. Мичиган, северный пригород Чикаго.

142

В Форт Миде (шт. Флорида) расположен штаб Агентства Национальной Безопасности США.

143

Преподаватель, который наблюдает за студентами во время экзамена, но сам экзамен не принимает.

144

Город в шт. Калифорния.

145

Господи! (исп.).

146

Сокр. от «VISual AMPlifier» – усилитель частот видеодиапазона.

147

Деблокиратор – программа, позволяющая обеспечивать подключение услуг или других функций в системах связи.

148

Именно так переводится название парка.

149

Часть ИК-спектра, ближняя к визуальному (30-3000) мкм.

150

Лазер, работающий в ближнем инфракрасном диапазоне (см. предыдущую ссылку).

151

University of California San Diego – Калифорнийский Университет Сан-Диего, с которым связаны многие герои Винджа.

152

На самом деле, и крысы, и мыши. Главная героиня этого мультипликационного фильма, созданного Доном Блаттом по мотивам сказки Роберта С О'Брайена (1982 г.) – мышка-домохозяйка, которой приходится стать настоящей героиней, спасая свой домик и мышат. А помогают ей в этом на редкость мудрые крысы, чье государство очень напоминает Страну Оз. В 1998 г. вышло продолжение – «Секрет NIMH-2: Освобождение Тимми», снятый без ведома Блатта и значительно уступающий первому фильму. Ходили слухи о приквеле с названием «Секрет NIMH-3: Начало», который планировали выпустить в 2001 году, но фильм так и не появился на экранах.

153

Аниматроник (animatronics) – кукла-робот, «играющая» в художественном (не анимационном) фильме. Пример – «Е. Т.», «Челюсти», «Парк Юрского периода» и т. д.

154

Долина р. Йосемити-Крик, на западном склоне хр. Сьерра-Невада (США, шт. Калифорния), в Йосемитском национальном парке.

155

Низший балл, «неудовлетворительно».

156

Здесь – многолетнее медицинское исследование, в котором в качестве испытуемых принимают участие жители, например, целого города. На первом этапе обследуются люди определенной возрастной группы; затем, по достижении такого же возраста, обследование проходят их дети и, наконец, внуки. Первой такой эксперимент поставила научная группа Национального Института Сердца, Легких и Крови в США, а сам проект был реализован в городе Фрэмингхэме, шт. Массачусетс (т. н. Framingham Heart Study).

157

Это выражение означает не только «не в сети», но и «вышел из строя», «отключенный», «отсутствующий».

158

Еще не знаю (исп.).

Content

Вернор Виндж
Ложная тревога
(рассказы)

Беги, книжный червь!

Соучастник

Ученик торговца

Неуправляемые

Дальний прицел

Обособленность

Завоевание по умолчанию

Небольшое отступление

Превратности судьбы

Ложная тревога

Ярмарка науки

Драгоценность

Справедливый мир

Первородный грех

Болтунья

Получи Нобелевскую премию!

Принцесса варваров

Горячая пора в Фэрмаунтской средней школе

Примечания