Уильям С. Берроуз

Западные Земли

Брайону Гайсину (1916-1986)

«Западные Земли» – последний том трилогии, которую я писал на протяжении последних тринадцати лет. «Города Красной Ночи» были опубликованы в 1981 году, а «Пространство Мертвых Дорог» – в 1984-м.

Автор выражает благодарность Норману Мейлеру и его книге «Вечера в Древнем Египте» за источник вдохновения, Дафне Смит – за предоставленные материалы о лемурах и полуобезьянах, Питеру Л. Уилсону и Джею Фридхему за сбор сведений о Хассане-ибн-Саббахе, Дину Рипе – за байки о змеях и сколопендрах, Дэйвиду Оле – за мучительный труд по перепечатыванию моих рукописей и за то, что терпел и верил, Джеральду Ховарду – за то, что он разглядел будущее произведение в первоначальных набросках, Дориану Хастингсу – за тщательную редактуру, Эндрю Уайли – за ценные идеи, поддержку и увлеченность, Ричарду Сиверу – за то, что он самоотверженно довел «Города Красной Ночи» и «Пространство мертвых дорог» до публикации, Брайону Гайсину – за то, что он познакомил меня с Хассаном-ибн-Саббахом и научил видеть вещи такими, какие они есть, а также Джеймсу Грауэрхольцу, который собрал и отредактировал эту книгу, и за все долгие годы рядом со мной.

1

Старый писатель жил в вагончике возле реки, стоявшем на насыпи на месте старой свалки, которой больше уже никто не пользовался. Эти пять акров он унаследовал от отца, который занимался сносом домов и торговлей металлоломом.

Сорок лет назад писатель опубликовал роман, произведший некоторый шум, а также несколько рассказов и сборник стихотворений. У него сохранились вырезки из газет того времени, но с тех пор вырезки пожелтели и стали ломкими, к тому же писатель теперь их больше не разглядывал. Если бы он извлек их из целлофановых папок, вырезки тотчас же превратились бы в пыль.

После первого романа он начал писать второй, но так его и не закончил. По мере работы над книгой у писателя росло отвращение к словам, пока оно не начало душить его с такой силой, что он больше не мог без тошноты смотреть на исписанный буквами лист бумаги. Слова были похожи на мышьяк или свинец, которые постепенно накапливаются в организме, пока не достигается определенная концентрация, и тогда… тут писатель промычал себе под нос мотив «Блюза Мертвеца» Джелли Ролл Мортона. У него имелась старая механическая заводная виктрола, на которой он иногда слушал свои немногочисленные пластинки.

Писатель жил на крохотное пособие по безработице; раз в неделю он пешком проходил милю, отделявшую его вагончик от бакалейной лавки, в которой он покупал топленый жир, консервированную фасоль, помидоры и дешевый виски. Каждый вечер он ставил донный ярус на реке, и иногда ему удавалось поймать сома или карпа. Также порой забрасывал он и вершу; хотя это и было незаконно, но никто ни разу не беспокоил его по этому поводу.

Часто по утрам он лежал в постели и смотрел, как у него перед глазами проплывают напечатанные строки, и пытался разобрать отдельные слова, но у него ничего из этого не выходило. Он думал, что если как-нибудь скопировать эти слова, которые принадлежали не ему, то можно будет составить из них вторую книгу и тогда… и что тогда?

В основном писатель сидел на маленьком крылечке, пристроенном к вагончику, и смотрел на реку. У него была старая охотничья двустволка двенадцатого калибра, и время от времени ему удавалось подстрелить перепела или фазана. А еще у писателя имелся тупоносый револьвер тридцать восьмого калибра, который он держал под подушкой.

Как-то утром в воздухе перед глазами у писателя поплыли не напечатанные на машинке, а написанные от руки слова. Некоторые из них возникали на кусках картона, другие – на белой конторской бумаге, но все они были написаны от руки. Отдельные записи возникли на дне картонной коробки размером три на четыре дюйма с частично оторванными боковыми стенками. Писатель внимательно всмотрелся и различил одну фразу: «судьба остальных».

Другая страница была исписана только сверху и с левого боку, так что справа осталось пустое белое пространство размером три на семь дюймов. Слова громоздились одно на другое, и разобрать что-нибудь было невозможно.

На куске коричневой бумаги писатель прочел: «2001».

Затем возник другой лист белой бумаги с шестью или семью предложениями на нем, и писателю удалось разобрать: «ну практически никогда».

Он встал и записал все, что прочел, на листе бумаги. «2001» – это название фантастического фильма про космические путешествия и про спятивший компьютер под названием ХАЛ. У него однажды была идея давать представления в качестве чревовещателя с компьютером вместо куклы, но он так и не довел ее до конца.

И другая фраза – «ну практически никогда». Он сразу понял, что она вовсе не означает «ну, практически никогда» и что слова эти не следуют одно за другим.

Он извлек на свет божий свою пишущую машинку, к которой не прикасался уже многие годы. Крышка покрылась пылью и плесенью, замок заржавел. Писатель поставил машинку на свой обеденный стол. Стол представлял собой всего лишь прибитый к стене толстый брус, на который была положена крепкая полудюймовая доска, опиравшаяся другим своим концом на старый дубовый стул.

Писатель вставил в машинку бумагу и начал печатать:

«Я вижу склон, похожий на склон песчаной дюны, однако при этом на нем растет трава или какая-то другая зелень. Я бегу по склону вверх… изгородь и все та же самая зеленая растительность теперь превращаются в широкий луг, на котором то тут, то там виднеются какие-то насыпи… он был почти там… почти за изгородью… дороги уводят прочь… ожидание…

Лежа в постели, я вижу проплывающие у меня перед глазами страницы и обрывки бумаги, исписанные чьим-то почерком. Я пытаюсь прочесть их, но мне удается разобрать только несколько слов в разных местах… Вот передо мной маленькая картонная коробка с наполовину оторванными боками, а на дне – что-то написано, и мне удается прочитать одну фразу… «судьба остальных»… и другую – на листе бумаги… «2001»… и на другом листе бумаги, на котором все перечеркнуто и осталось только где-то предложений шесть… «ну практически никогда»… и все. Еще одна страница исписана только с верхнего и с левого краев. Прочитать на ней мне не удалось ничего».

Романисты былых времен, вроде Скотта Фитцджеральда, писали в основном для того, чтобы расплатиться с долгами… похвальное свойство… упорство вообще необходимо писателю. И поэтому Уильям Сьюард Холл стал писать, чтобы расплатиться со смертью. Смерть, рассуждал он, это нечто вроде духовного банкротства. Следует старательно избегать преступления, известного как «сокрытие активов»…

тщательная инвентаризация часто выявляет, что размер активов значителен, поэтому банкротство было объявлено с нарушением закона. Писатель должен скрупулезно и пунктуально соблюдать все свои долговые обязательства.

Холл однажды предупредил начинающего писателя: «Из тебя никогда не получится хороший писатель, потому что ты – закоренелый халявщик. Сколько раз мы с тобой ни оказывались вместе в ресторане или клубе, ты всегда пытался подстроить так, чтобы за тебя заплатил кто-нибудь другой. Писатель может страдать любыми недостатками, но не этим. В нашем бизнесе не принято торговаться. Не хочешь платить по счетам, ищи себе другое призвание». На этом их дружба закончилась, хотя бывший друг впоследствии, возможно непреднамеренно, последовал совету Холла. Он стал применять свои таланты в рекламе – профессии, где никому ни за что не приходится платить. Так что ври своему квартирному хозяину, если нужда заставит, но не пытайся обсчитать Музу. Это невозможно. Качество подделать так же невозможно, как невозможно подделать хорошую еду.

Und so lang du das nicht hast

Dieses: Stierb und werde!

Bist du nur ein trueber Gast

Auf der dunkeln Erde[1].

Древние египтяне насчитывали у человека семь душ.

Первая из них – та, что оставляет тело непосредственно в момент смерти, – называется Рен, или Тайное Имя. Она соответствует тому, что я называю Режиссером, который снимает фильм человеческой жизни от рождения до смерти. Твое Тайное Имя – это название фильма твоей жизни. Оно произносится в момент твоей смерти.

Вторая душа по значению и вторая по очереди, покидающая тонущее судно, это Секем: Энергия, Сила, Свет. Режиссер отдает приказы, Секем нажимает на нужные кнопки.

Номер третий – Кху, Ангел-Хранитель. Он, она или оно отлетает от умирающего вслед за Секем… эту душу изображают в виде птицы со светящимися крыльями и окруженной сиянием головой, летящей при свете полной луны. Нечто вроде рисунка, которым может быть украшена ширма индийского ресторана где-нибудь в Панаме. Кху отвечает за сознание собственного Я, и в силу этого Кху можно ранить, но не насмерть, потому что первые три души бессмертны и улетают на небеса только для того, чтобы пересесть там на новое судно. Оставшиеся же четыре души отправляются вместе с покойником в Страну Мертвых.

Четвертая душа – это Ба, Сердце, часто коварное и ненадежное; у этой души обличье сокола с твоим лицом, уменьшенным до размера кулака. Многие герои погибли, подобно Самсону, из-за вероломства Ба.

Пятая – Ка, Двойник, душа, наиболее тесно связанная с личностью. Ка, которая обычно к моменту смерти как раз достигает подросткового возраста, – единственный надежный проводник через Страну Мертвых в Западные Земли.

Шестая душа – Кхаибит, Тень, Память, совокупность твоего прошлого в этой и предыдущих жизнях.

И последняя, седьмая душа – Сеху, или Прах.

Я впервые познакомился с этими представлениями у Нормана Мейлера в «Вечерах в Древнем Египте» и увидел, что они в точности соответствуют моей собственной мифологии, которую я развивал в течение длительного периода – если быть совсем точным, то с самого моего рождения.

Рен, Режиссер, Тайное Имя, это сценарий твоей жизни, твоя судьба; в одном слове или, скорее, в одном предложении – смысл твоего существования.

Никсон: Уотергейт.

Малыш Билли: Quienes?

Актеры в панике разбегаются по тысячам меблированных комнат и театральных гостиниц: «Да брось ты все это барахло, Джон! Режиссер пришел! А в шоу-бизнесе это знаешь что значит? Каждый сам за себя!»

Секем соответствует моему Техническому Персоналу: Свет, Ассистенты, Операторы.

– Послушай, босс, у нас не хватит Сек, чтобы даже устроить пожар в ночлежке и поджарить старушку, а тебе ураган подавай!

– Тогда, Джо, придется подделать эту сцену.

– Долбанутое начальство, они даже не знают, где какая кнопка и что случится, если на нее нажать!

И пожалуйте – «Давай, Джо, подделай эту сцену», – а о технических деталях пусть Джо заботится!

Послушайте, во время реальной катастрофы Сек так и прет: жертвенность, слезы, героизм и насильственная смерть. Не забывайте, что один случай ВБ (VD – венерическая болезнь. – Прим. ред.) порождает больше Сек, чем целое онкологическое отделение. И люди совершают самые подлые поступки, на которые они только способны: вспомните только того итальянского стюарда, который нарядился в женское платье и таким образом пробрался в спасательную шлюпку? «Судя по всему, этот шакал родился на свет для того, чтобы дать мужчинам новый стандарт, которым можно измерять позор и бесчестие…»

Если тебе удалось накопить избыток Сек, то с его помощью ты без труда устроишь новую катастрофу, но если катастрофа была поддельной, то с тем, что ты с нее получишь, даже фанерный сортир не удастся разнести на куски.

Секем покидает корабль второй: «В этих декорациях больше ничего приличного не снимешь». Выпивает залпом стакан соды и отлетает, рыгнув на прощание.

У многих людей в наше время Кху просто нет. Ни одна уважающая себя Кху не согласится на них работать. Мафиозный Дон: «Отвали от меня, шестерка! Или зарабатывай себе на жизнь сама!»

Ба, Сердце: проще говоря – секс. Вечное вероломство. Высасывает из человека всю Сек. У многих Ба слюна ядовитая.

Ка – практически единственная душа, которой человек может доверять. Если ты сам этого не сделаешь, она этого делать не станет. Но очень трудно установить контакт с твоей подлинной Ка.

Сеху – это физическое тело, и наша планета в основном населена ходячими Сеху, содержащими в себе ровно столько Сек, сколько нужно, чтобы поддерживать их в движении.

Венерианское вторжение привело к перевороту в мире душ. Голливуд способствовал деградации Рендо уровня Джона Уэйна. Секем пашет на Корпорацию. Все Кху – не более чем откровенные фальшивки. Ба изъедены СПИДом. Ка парализованы. Кхаибит терзает тебя, как жена-стерва. Сеху отравлены радиацией, промышленными отходами и раком.

Среди душ поселились предательство и интриги. Нет худшей участи для человека, чем оказаться в окружении душ-изменниц. И что тогда будет с мистером Лузером, который попал под эту раздачу? Его будут лупить кием все кому не лень, пока он не ляжет в лузу.

Лузеры всех стран, объединяйтесь! Вам нечего терять, кроме своих гнусных психических вампиров!

Лет сто тому назад многие держали специальных терьеров, натасканных на крыс. На каждую собаку делались ставки – сколько крыс ей удастся задушить за раз. Крыс выпускали на круглую арену с высокими стенками, через которые они не могли перескочить. Но крысы научились выстраивать из своих тел пирамиды и тем из них, кто оказывался на самом верху, удавалось убежать.

Сеху – это нижняя крыса в пирамиде. Она – как контрольная сумма в кодовой последовательности, стоит ей исчезнуть, и вся основанная на этой последовательности Вселенная обращается в ничто, словно ее никогда и не было вовсе.

Пернатые мальчики, гуляющие по воде, сладкие нечеловеческие голоса далекой звезды. Кху, сладкоголосая ночная птица со светящимися крыльями и окруженной сиянием головой, летящая при свете полной луны… южанин из церкви «рожденных заново» вскидывает винчестер…

«Вонючка Кху!»

Древние египтяне различали множество степеней бессмертия. Рен, Секем и Кху были относительно бессмертными, тем не менее им можно было нанести увечье. Остальные души, выживавшие после физической смерти, находятся в гораздо более шатком положении.

Может ли какая-либо душа уцелеть в огненном шаре атомной бомбы? Если души, животные и человеческие, представить в виде сгустков электромагнитного силового поля, то, как нам известно, подобные поля могут быть легко уничтожены импульсом, возникающим при ядерном взрыве. Кошмар мумии: дезинтеграция душ. Именно в этом и заключается ультрасекретная и сверхъестественная функция атомной бомбы: это Душегубка, приспособление, контролирующее бурный рост фантоматического населения.

«Сложены, как доски в штабеля, понимаете, вторичной утилизации не подлежат и старое доброе адское пламя их не берет, навроде этих ваших блядских пластмасс!»

Нам нужно постоянно опережать русских Иванов и даже самих себя, пока какой-нибудь клоун не поставит под угрозу всю систему национальной безопасности, завопив как оглашенный: «Вы обладаете душами! Вы будете жить и после смерти!»

Развалины Хиросимы на экране. Наплыв на лицо Техника за пультом управления. У них за спиной Роберт Оппенгеймер, окруженный тремя мужчинами среднего возраста в темных костюмах; тяжелые, холодные взгляды, полные сознания собственного могущества. Техник шелкает переключателями. Делает знак, что все в порядке.

– Все чисто.

– Вы уверены?

Техник пожимает плечами.

– Я доверяю приборам. Оппи изрекает:

– Слава Богу, осечки не было.

– Да, Джо, и поскорее выведите распечатки.

– Так точно, сэр.

Джо провожает их недобрым взглядом, думая про себя: «Это слава Джо, что не было осечки. Бог не знает, на какую кнопку жать».

И тем не менее некоторые крепкие юные души, чудовищно изувеченные и крайне недовольные, выжили в аду Хиросимы и вернулись на Землю, создав тем самым угрозу национальной безопасности. И тогда ученые принялись за работу, чтобы создать Супердушегубку. Нет такого говна, за которое эти бляди-ученые не согласятся взяться.

Они начали с животных. В лаборатории произошло несколько несчастных случаев.

– Спасайтесь, кто может, господа! Краснозадый бабуин выжил после «Атаса 23»!

– Это самое дикое животное на земле!

Раскаленная добела душа бабуина прорывается сквозь стальную дверь, словно сквозь мокрую промокашку. Установка, судя по всему, испарилась. Погибло ценное оборудование и персонал. Некоторые погибшие работники незаменимы. Настоящие асы в деле поджаривания душ – шеф-повара, да и только.

Что ж, ничего не поделаешь – наука работает методом проб и ошибок. Теперь у нас имеются безотказные Душегубки. Мир кончится не взрывом, а пуком. Теперь мы знаем, как прозвучит Апукалипсис – от первой до последней ноты. Между тем весь персонал на планете Земля находится под домашним арестом. Убедите их в том, что у них нет души – так будет более гуманно.

Ученые всегда утверждали, что такой вещи, как душа, не существует. Теперь у них наконец появилась возможность доказать это. Тотальная Смерть. Смерть Души. То, что древние египтяне называли Второй и Последней Смертью. Эта устрашающая власть уничтожать души навечно ныне доверена дальновидным и ответственным работникам, трудящимся на благо Госдепа, ЦРУ и Пентагона.

Президент вместе со всеми своими присными и родными в настоящее время находится под пятьюстами футами скального фунта с запасом деликатесов, вин и крепких напитков, рассчитанным на два столетия, и лекарствами, продлевающими физическую жизнь именно до этого предела. (В интересах национальной безопасности в свободную продажу не поступают.)

Президент-тинейджер появляется на национальном телевидении (хорошо пошитый костюм висит на угловатом теле как на вешалке) и провозглашает ломающимся голосом, одновременно торжественным и комичным:

«Мы категорически отрицаем сам факт существования так называемых (пускает петуха) Препаратов Вечной Молодости, процедур или лечебных методик (пускает петуха), которые преднамеренно утаиваются от американского народа (пускает петуха)». Он улыбается мальчишеской улыбкой и проводит расческой по своим густым, непослушным вихрам. «И я категорически опровергаю абсолютно безосновательные слухи, что я, моя супруга, мой сынок-педрила и мои коллеги по кабинету продлеваем наше существование при помощи ультрасовременной разновидности вампиризма, высасывая из американского урода (пускает петуха и хихикает) так называемые «энергетические единицы»!»

Волосы на голове президента становятся дыбом, с них сыплются искры, он показывает американскому народу средний палец и орет в камеру:

«Мои энергетические единицы при мне, мать вашу так! Каждый сам за себя!»

Аллен Гинзберг утверждает, что души не существует. Древние египтяне утверждают, что у каждого имеется по семеро этих сучек, а у фараона аж целых четырнадцать, потому что он – фараон. Словно Ким Карсонс, который в своем маленьком царстве тоже был чем-то вроде фараона. Запомните, человек, наделенный абсолютной властью над какой-нибудь забытой Богом пустыней или над кварталом жалких лачуг на задворках города, имеет больше власти, чем президент Соединенных Штатов. Ибо он единолично распоряжается Смертью своих подданных.

Джо Мертвец натравил друг на друга две банды: Бикфорда и Харта, которые оба были Ренами, Режиссерами, с их Техниками-Секемами и армией ангелов-хранителей. Мы надавили на их унтер-офицеров, и те пошли на попятный: они – люди, и власть над Страною Мертвых их не очень интересует.

Рен всегда первой сваливает с тонущего корабля в силу своей крысиной природы. Она ни за что не отвечает. Прямиком обратно в студию, искать новый сценарий. Возможно, на вас она и не заработает свой «Оскар», но уж место в титрах точно себе обеспечит. Рен вечна, как Голливуд, вечна, как подмостки.

«Весь мир театр…»

Актеры приходят и уходят. Рен листает сценарии. «Да, возьму, пожалуй, вот этот. Приз жюри и сборы гарантированы. И вообще это войдет в классику кинематографа, ясно?»

Ну и без Секем дело не обходится: она знает, на какие кнопки жать, чтобы шоу не стояло на месте, солдаты размещались по своим позициям для самой кровавой засады в истории человечества. Для битвы Мертвых Душ, которая произошла в Стране Мертвых вскоре после Хиросимы и Нагасаки.

– Из Хиросимы валит целая толпа, так что спасайтесь, короче, дурачки-земляне! Sauve qui peut![2]

Так что когда задницу Ренни начинает припекать, она сваливает, оставляя Джо отдуваться за все в одиночку. Это одна из причин, по которым Джо ненавидит всех из племени Рен. Его души получили чудовищные ожоги во время взрыва. Его участь опалена жаром пламени, боль в фантомных душах, выжженных геенной терзает его, а его вернули в мир живых, чтобы мастерить пращи и финские ножи, изготовлять все больше и больше огнестрельного оружия, что всегда связано с чудовищным шумом, а Джо сверхчувствителен ко всякому шуму, ибо шум вновь отмыкает, словно ключ, захлопнутую дверь почти угасшей боли, и только морфин Кима не дает Джо покинуть Кладбище.

– Лучше меня не рождалось Техника ни в аду, ни на земле, а он заставляет меня делать пневматические пистолеты, медные кастеты и фомки… пистоли с музыкальной шкатулкой, играющей Dance Macabre[3]… может, нам лучше сразу открыть сувенирную, блядь, лавку и торговать там чесоточным порошком и пластмассовыми какашками? И ради этого меня вытащили с того света?

Говорят, что нет боли страшней, чем когда выходит камень из почки, и в приемном покое тебя обязательно заставят пережить эту боль, прежде чем сделают укол.

– Может быть, он наркоман и симулирует? Надо сделать рентген.

– Аппарат сломан, доктор.

– Ну, тогда я ему ничем не могу помочь.

Но боль от обожженной Рен хуже, гораздо хуже. Жгучая, пульсирующая боль, которая не умолкает ни на миг и не дает ни на секунду возможности от нее отвлечься.

Посмотрите на Человека Большой Судьбы. Каждый шаг, каждый жест диктуется ему суфлером. Все, что от него требуется, это следовать подсказкам. Но когда вам приходится приподнимать свое мертвое тело и заставлять его ползти по острым осколкам раскаленного добела металла, погруженным в жидкость, похожую на кипящий апельсиновый сок…

Ни одна студия не может ткнуть меня вилами. Поэтому я добавляю в сценарий Кима и Холла:

Ты как болезнь, что оставляет меня.

И я как два крыла в твоем полете.

Кто еще нужен, чтобы запустить это космическое шоу?

Техники-сержанты, которые знают ремесло. Харт и Бикфорд – плохие актеры, которым предстоит расхаживать с самодовольным видом по сцене. Майк Чейз в роли их ангела-хранителя, Ба, Сердца, сделанного в Голливуде.

Переполненные идиотскими подозрениями, Харт и Бикфорд не способны довериться Ка. А любой, кто побывал в аду и вернулся оттуда, знает, что Ка, Двойник, из всей это компании – единственная душа, которой можно доверять, потому что если ты чего-то не можешь сделать, то не может и она. Харт и Бикфорд никогда не признаются, что им что-то не по зубам.

Знать, что тебе это может оказаться не по зубам… Из этого знания рождается отвага. Бикфорд и Харт никогда не рискнут признаться в этом, следовательно, им не суждено изведать отвагу. А трус – худший из всех возможных хозяев.

Заброшенная исправительная колония, населенная призраками мертвых… пастбище напротив колонии, на котором пасутся невероятно красивые пони. Ездит ли кто-нибудь на них? Впрягает ли в маленькие тележки? Прядают ли они ушами и кусаются ли своими отвратительными желтыми зубами? Сомнительно… ряд деревьев, затем белые башни элеватора впиваются в небо, словно на картине, висящей в музее Уитни[4].

Кафка говорит о точке безвозвратности. Это самое труднодостижимое место во всей вселенной. Игра называется «Найди Твоего Противника». Стратегия Противника заключается в том, что он пытается убедить тебя в том, что его не существует. «К чему вся это паранойя?» Но это только одна из его стратегий. Даже когда ты убеждаешься в его существовании, ты еще далек оттого, чтобы вступить с ним в прямое столкновение. Монотонный, утомительный, скучный путь, печальные голоса, все больше грязи, все ближе старость.

Лики ненависти и отчаяния. Он вооружен, но никто в здравом уме не станет вступать с ним в перестрелку. Проще дождаться, пока сам уйдет. Из Пространства Мертвых Дорог он вырвался на чистом везении. Последний из героев-любовников. С ржавым пистолетом в руке. Это не какое-нибудь там космическое сверхоружие, обычный «Ругер .357 магнум»… если придет зима… (роман с таким названием был бестселлером в двадцатые годы, никогда не читал его, но, похоже, зима там – это Старость, последнее и самое тяжелое испытание). Крепкий организм может стать твоим проклятьем, тело будет жить и после того, как твои души умерли или отлетели, жить, когда твои Рен и Ка уже давным-давно покинули тебя, потому что ты им стал противен. «Скотское состояние, в которое впал Моэм, не поддается описанию. Лично мне здесь больше нечего делать». Для того чтобы никто из компании не покинул пост, требуется здоровая, сильная Ка.

«Ну-ка, Рен, Секем, Ка, сюда смотрите!» Он размахивает в воздухе опасной бритвой, которая сверкает словно ломтик солнечного света. «Вы сами можете спрыгнуть с космической станции, но ваши крылышки останутся здесь».

В этом-то и беда со всеми проклятыми поэтами. Они проживают жизнь от отрочества до старости, совсем не меняясь. Парень погиб на Боулдерском кладбище. Пришел поговорить от имени Джо.

«Кое-что, что я уже давненько хотел вам сказать, мистер Ким».

16 Августа 1984-го, четверг

Кошмарный ужас моего положения, самого кошмарного из всех, в которых только может оказаться человек, – ждать, когда ударной волной, словно прибоем, выбросит на доске для серфинга каких-нибудь лунатиков или заговорщиков, собравшихся взорвать атомы, из которых мы все состоим. Уцелевший счастливчик, ослепший, пошатываясь, входит в мой полуразрушенный дом, кошки, голодно мяукая, вьются у него под ногами. Как насчет этого, Ким? Немедленно уничтожить всех имеющихся у вас кошек и собак. Повторяю: немедленно уничтожить всех имеющихся у вас кошек и собак. Яйца были сварены в самый раз. Ким, элегантный и бессердечный, принимает театральные позы на качающейся палубе обреченной планеты… вглядываясь в отражение собственного безупречно-юного лица в зеркале, от которого осталась одна только рама. Лучезарный Ким, бесстрашный страус, юное тело – спасательная капсула для испуганного старика. Тот, кому не страшно жить в наше время, просто страдает недостатком воображения. И спасение – возможно ли оно? Разумеется. Спастись можно только с помощью чуда. О технических деталях пусть позаботится Джо,

Старик обитает в съемном доме вместе со своим котом по кличке Руски. В тихом безумии ищет пути спасения. Кстати, Торо – чем он кончил? Не утопился ли, часом, в Уолденском пруду, повесив на шею мертвую гагару? Вытяни карту… любую карту…

И он пишет, отчаянно пишет, пытаясь нащупать пути спасения. Бреши обнаруживаются только в моменты хаоса, когда повсюду звучит лозунг «Каждый сам за себя!».

Chacun pour soi!

Sauve qui peutt[5]

Веймарская республика. Кокаин стоит дешевле еды. Голодающие мальчики – die Wandervogel, перелетные птицы – слетаются в Берлин, чтобы продавать свое тело за ужин. Наш герой прогуливается, одетый барышней, и распевает: «Einer Mann, einer Mann, einer RICHTIGER Mann!»[6]

В Веймарской республике не проблема найти пару ботинок. Jeder Mann sein einiger Fussball. (Каждому человеку по футбольному мячу.) Неудивительно, что они потерпели поражение, с такими-то пресными лозунгами. У лесбиянок был свой гимн: Wirbrauchen keiner Manner mehr. (Нам больше не нужны мужчины.) А педерасты маршировали под: Wir sind anders als die andern / Die nur im Gleichschritt der moral geliebt haben. (Мы отличаемся от всех остальных, / Которые знают лишь любовь, предписанную им моралью.)

Триста баров для голубых, хлебные бунты, уличные драки и голод… каждый сам за себя.

SA marschiert…[7]

Когда один из Wanderburschen, явившийся в Берлин с другого конца Германии, предложил Мастеру Леви свои услуги за стоимость ночлега – судя по виду ребятишек, они уже дня три кормились одной только спермой, – так вот Леви сказал ему: «Слушай, денег я тебе не дам, а дам тебе добрый совет. Вон там, в тоннеле под железной дорогой дует особенно пронизывающий ветер».

Сам Леви отрицает этот случай. Он был мужчиной крепкого телосложения, чем-то напоминал мне Коржибски[8].

Довольно коренастый, с большими руками и громким голосом. Временами сильным людям приходится совершать невероятно жестокие поступки, чтобы укрепить свою силу. Некий султан отсекал руку любому, кто осмеливался подсадить его в седло. Чтобы поступать подобным образом, нужно быть сильным человеком, очень сильным. Мне таким никогда не стать. Очевидно, такая сила отпускается ее носителю постепенно, малыми порциями… и дверь захлопывается у него за спиной, единственная открытая дверь. Рука человека. Вжик… и султан пришпоривает коня, чтобы хлынувшая кровь не испачкала его платье.

На русском фронте морфин – самый ценный товар; это – теплое, уютное одеяло, спасающее от пронизывающего холода, от которого ты даже уже не дрожишь, потому что дрожать больше нечем – холод проник в каждую клетку твоего тела. Ты можешь определить, как долго солдат на фронте, по тому, насколько сильно он дрожит. Новенькие трясутся так, словно у них малярия. Старики же неподвижны, как ящерицы.

Вильгельму повезло. Его командир, оберштурмбаннфюрер войск СС, оказался наркоманом. Захватив город, он первым делом начинал шарить по аптекам и кабинетам врачей. У Вильгельма имелась отличная манлихеровка с телескопическим прицелом. Как это wunderbar, прицелиться в кого-нибудь с расстояния пятисот ярдов, ощущая себя карающей дланью Господней, видеть, как крошечная фигурка валится в снег… где-то на самой линии горизонта. А еще он практиковался со своим Р38, рукоять которого была подогнана оружейником специально под его руку. Вильгельму удавалось попадать из него по брошенному в воздух снежку.

Назад, в реквизированный крестьянский дом, спрашивать разрешения у владельцев нет никакой нужды. Их уже давно забрала спецбригада… пришлось… трупы плохо пахнут, понимаете… ампулы, шприцы и бутылки со спиртным – на столе. Оберштурмбаннфюрер – худой аристократ лет пятидесяти с длинным носом, тонкими губами и тонкими синими венами, в которые так трудно попасть иглой. Но Вильгельм сумел бы попасть в вену и мумии.

– Позвольте мне помочь вам, мой полковник!

Кровь красным цветком распускается в шприце, и

Вильгельм вгоняет поршень.

– Sieg Ней! – выдыхает полковник.

Вильгельм затягивает ремень у себя на руке… ах, эта блаженная теплота!

– Heil Hitler!

– Heil Hitler! – эхом вторит оберштурмбаннфюрер.

Вильгельм понимает, что они участвуют в безумной затее, которая кончится для них так же плохо, как и для Наполеона. Он помнит наизусть стихотворение Виктора Гюго: «Снег падал, и падал, и падал».

Он знает, что его командир придерживается того же мнения. Как нам спасти свои задницы, когда Германия во власти безумца? Но такие мысли лучше оставлять при себе. Русские наступают неудержимо, а союзники рвутся к Берлину, так что лучше не говорить лишнего и даже не думать лишнего. Черные Псы учуют любого, кто страдает пораженчеством и нелояльностью фюреру Одно неверное слово – и будешь болтаться на виселице рядом с русскими партизанами, с табличкой на шее, на которой написано «Мертвая дезертирская свинья». И это был лейтенант. Офицеры вовсе не застрахованы от подобной расправы… напротив. Так что оставайся kalt[9], следи за ситуацией и выжидай.

Выстрелы снаружи… Вильгельм упаковывает ампулы и шприцы. Им придется отступать, хотя им и приказали оборонять эту позицию bis in den Tod[10].

«Пусть Гитлер, Геббельс и Геринг займут наше место и сражаются, – рычит оберштурмбаннфюрер. – Я отступаю».

Долгое отступление, обмороженные солдаты, ковыляющие на беспалых ногах. Есть и такие, что отморозили веки – их глаза больше уже никогда не закроются. И гениталии, которые отваливаются, когда ты пытаешься помочиться, и концентрированная желтая моча струится пополам со свернувшейся черной кровью… назад, назад, назад… на подступы к Берлину.

Берлин лежит в развалинах, лишенный воды, снабжения, полиции и медицинской помощи. Вне всяких сомнений, та самая ситуация: каждый сам за себя. Русские – на восточных подступах к Берлину, союзники – на западных. Вильгельм следует своим инстинктам. Он знает, что игра, в которую мы играем всю жизнь, называется Выживание. Великая Война проиграна, но эсэсовцы бродят по улицам с веревками, продолжая методически развешивать дезертиров и пораженцев на деревьях, фонарных столбах и обнажившихся балках, выступающих из попавших под бомбежку зданий.

Ага, труп майора. Вильгельм быстро обыскивает карманы. Автоматический пистолет двадцать пятого калибра, который он тут же перекладывает к себе, четыре ампулы и шприц с запасными иглами в маленькой металлической коробочке… Эвкодол… что за хрень такая? Вильгельм набирает в шприц две ампулы по двадцать миллилитров и вгоняет дозу себе в вену.

«Sieg Ней!» Ощущение почти такое же, как от спидбола, смеси морфина и кокаина. Потрясающее ощущение свободного полета, как в молодости, когда он еще занимался планерным спортом. Однако в ВВС его так и не взяли. Плохое зрение.

Надо спешить, идти навстречу американцам! Они поверят в любую брехню, лишь бы только она походила на то, что они ожидают услышать.

Падение Берлина… музыка из «Gotterdam-merung»[11]… гром и молнии. Испуганные обыватели, пьющие воду из воронок, оставшихся после бомбежки. Молнии в небе застывают и превращаются в молнии в петлицах WafFenSS… лицо танцора, напряженное и внимательное… ФУШШШ! Эсэсовец бросается на землю, и перед ним неподалеку разрывается снаряд. Он поднимается с земли, застывает в той же внимательной позе, вглядывается.

На балке, торчащей из развалин соседнего здания, болтается тело молодого человека в штатском. Оно медленно покачивается, вращаясь вокруг своей оси, и вот становится видно лицо повешенного. Вильгельм достает нож, перерезает веревку и затаскивает тело в развалины. Обрывки обоев, туалетный столик, все вместе производит впечатление театральной гримерки. Вильгельм работает проворно, раздевается, стягивает с себя куртку… рубашку… снимает галифе и кальсоны, положив Р38 на туалетный столик. На свет появляется его уже слегка набрякший член. Вильгельм охвачен джанковои лихорадкой, его колотит и жжет изнутри. Он приподнимает мальчишку за ягодицы и стягивает с него брюки. У повешенного трусы спереди забрызганы спермой. Улыбнувшись, Вильгельм стягивает с покойника трусы и надевает их на себя не до конца, оставив член висеть поверх резинки. Затем он берет его в пальцы, совершает несколько движений и, оскалив зубы, поливает спермой бездыханное тело. Затем заправляет член в трусы, натягивает брюки мальчишки, которые сидят великолепно на его тощей заднице. Даже ботинки оказываются подходящего размера. Ах, ботиночки мои! Он надевает пиджак и засовывает руку в левый внутренний карман.

Карл Петерсон. Возраст: двадцать два. Профессия: механик.

Реклама на экране: Детские ботиночки далеко шагают… (Легенда агента, его фальшивая личность, на профессиональном жаргоне именуются «ботинками».)

Над холмами

И вдаль.

– Ганс!

– Вильгельм!

– Что ты делаешь здесь в этой форме? Ты что, с ума сошел?

– Но, Вильгельм, мы же солдаты, а не полицейские! С нами следует обращаться как с военнопленными, в соответствии с Женевской конвенцией!

– Ты не пробовал объяснить это иванам на их родном языке?

Вильгельм показывает пальцем на проходящего мимо беженца в лохмотьях. Ганс стреляет беженцу в затылок.

– Его следовало убить хотя бы за то, что он так воняет! – ворчит Ганс, натягивая стариковские лохмотья. – У этого засранца даже не было при себе никаких бумаг. А его гнусные вши наверняка заразят меня сыпным тифом!

– Есть вещи гораздо хуже тифа, Ганс… Мы должны срочно отыскать американцев. На запад, юноша, на запад, подальше от иванов.

– Слов нет сказать, как мы рады вас видеть, парни!

– Где же это вы так долго пропадали?

Берлин кишит агентами полиции, разыскивающими военных преступников. Ким, под именем Карла Петерсона, устраивается на конторскую работу в американскую военную полицию, и ему удается сфотографировать список разыскиваемых эсэсовцев. Он зарабатывает несколько тысяч долларов на спекуляции кофе, шоколадом, мясными консервами, сигаретами, антиквариатом, живописью, Р38 и нацистскими кинжалами, которые он продает американским и английским офицерам.

Ким выглядит совершенно непохожим на типичного спекулянта с черного рынка. Да вы только на них поглядите – гибкие, напомаженные, с маникюром на грязных пальцах, узкоплечие, широкобедрые, одетые в дорогие тряпки и грязное нижнее белье.

Ким обращает внимание на технического сержанта с холодными глазами.

– Сможешь сплавить вот это? – и Ким показывает ему несколько ампул с морфином. – У меня таких много.

Сержант кивает.

Скоро таким образом ему удается скопить десять тысяч долларов. Пора двигать в сторону Танжера.

Город кипит, спазмы алчности и денежной лихорадки сотрясают его словно сейсмические толчки. Найти комнату в Танжере практически невозможно, но он умудряется все же в обмен на маленький этюд Ренуара снять жилье на Calle Cook в обветшавшей вилле с алебастровой лепниной, принадлежащей бывшей мадам из Сайгона. Он публикует объявление, из которого следует, что у него есть желание вложить деньги в какую-нибудь операцию, и его тут же начинают осаждать дельцы с выгодными предложениями: открыть еще один бар, еще один магазин готового платья, еще одну антикварную лавку, заняться контрабандой на паях.

Учитывая изобилие арабских мальчишек, Ким решает слегка подлечиться, а затем предаться разврату. Он ложится в клинику в Маршане, которую содержат врач-француз с женою. Доктор, энергичный и грубоватый тип с черными усиками – up vrai bohomme[12].

Жена почти незаметна на его фоне, она пребывает в постоянных муках небеспричинной ревности. Вскоре она уже рыдает на плече у Кима, рассказывая ему о похождениях своего мужа. Три недели – и Ким выходит из ломки.

– Soissage[13], – говорит Киму доктор, сдавливая его ладонь в своей лапище.

А теперь пора воспользоваться списком. В Танжере проживают пять эсэсовцев из числа разыскиваемых союзниками военных преступников. Многие из упомянутых в списке выдают себя за еврейских беженцев.

Ага, вот вы где, доктор Веллингштайн! Бывший врач концлагеря. Вы у меня в списочке значитесь!

Доктор Веллингштайн сдержан и холоден.

– Итак, чем могу вам служить? – Он почему-то предпочитает говорить по-английски. Ким заранее известил его, что хочет встретиться с ним вовсе не в связи с медициной.

Веллингштайн принимает Кима в маленькой гостиной, обставленной стульями, кушеткой с голубой атласной обивкой, застекленным книжным шкафом. Вся мебель выглядит такой же мертвой и нежилой, как и сам доктор – высокий худощавый человек, в лице есть нечто мертвое, холодное, промозглое. Ким наливает, себе шнапса из графина, стоящего на кофейном столике. Рядом с графином аккуратно разложены номера Realties и Der Spiegel. Ким прогуливается по гостиной, разглядывая картины.

– Гм, Клее… Моне…

– Копии, разумеется.

– Отменные копии, на мой взгляд!

– Что вам нужно?

О, я бы с удовольствием купил у вас некоторые из этих, эээ, копий. Я в Танжере недавно. Дома у меня как-то пустовато, понимаете. А вот это, – и Ким показывает на маленького Клее, – оживило бы мою нору.

– У меня не магазин. Я ничего не продаю. Извините, но у меня больше нет времени.

Ким встает со стула.

– Разумеется, доктор Анрюге. Лицо доктора каменеет.

– Вероятно, вы меня с кем-то путаете.

– Возможно, но достаточно одного звонка в Комиссию по военным преступлениям, или как она там называется, чтобы развеять это недоразумение.

Ким берет со столика свою шляпу.

– Подождите! Кто вы такой?

– Простой солдат Третьего Рейха… попавший под дурное влияние, как и весь немецкий народ… Waffen SS.

Доктор переходит на немецкий.

– Садитесь, нам надо поговорить. Позвольте предложить вам шнапс получше.

После sehr getnutlich[14] беседы с Кимом доктор складывает кончики пальцев вместе и говорит:

– Полагаю, что смогу порекомендовать вас на одну крайне выгодную работу. Знаете, швейцарцы не в восторге от сложившейся здесь, в Танжере, ситуации… тайные банковские операции… вторая Швейцария… им это не нравится. Я мог бы познакомить вас с одним здешним персонажем… швейцарцем.

Доктор звонит по телефону.

– Он будет ждать вас в баре «Парад» сегодня вечером в семь часов. Это человек с тростью.

Ким встает и собирается уходить.

– Можете надеяться на мое молчание, доктор. Понимаете, работа – это гораздо интереснее, чем просто деньги… Да, и кстати, я бы посоветовал вам отдать ваши репродукции на хранение в банк.

Бар «Парад» представляет собой длинный коридор с ювелирными лавками и окошечками скупщиков золота по сторонам, оканчивающийся дверью из сплошного листа толстого черного стекла. Внутри бара царит мрак, атмосфера тревоги и какой-то временности. Впечатление такое, словно постукивает часовой механизм, отмеряющий мгновения до катастрофы. За стойкой стоит бармен средних лет, внешностью смахивающий на набожного пожилого уголовника.

Ким заказывает мартини, которое тут же возникает словно из небытия на стойке прямо перед ним.

– В следующем месяце мы переезжаем, – заявляет бармен.

– Здесь у вас на банк похоже, – отзывается Ким. Бармен безразлично кивает и идет на другой край стойки, чтобы долить стакан женщине средних лет. Самое начало восьмого. Вот это, должно быть, мой человек. Сначала появляется трость. Черная трость, следом за которой появляется худой мужчина в черных очках и черном костюме. Такое ощущение, словно он постукивает тростью перед собой, и вообще он производит впечатление слепого. Но он направляется прямиком к Киму и садится на табуретку прямо рядом с ним.

– А, – говорит он. – Так вы и есть юный друг доктора Веллингштайна?

И протягивает руку – холодную и сухую, как банкнота.

Бармен отходит к дальнему краю стойки.

Человек говорит так, словно читает текст с экрана компьютера:

– Ситуация здесь ненадежная, однако, к сожалению, провоцирующая приток свободного капитала, что, вне всяких сомнений, прискорбно. Возможно, если перспективные инвесторы поймут, насколько в действительности эта нестабильность опасна… Я думаю, это следует наглядно им продемонстрировать.

Он передает Киму большой коричневый конверт.

– Прочтите это. Все финансовые вопросы будут урегулированы через Banque de Geneve.

Количественные данные могут быть подвергнуты компьютерной обработке путем присвоения числовых значений всему спектру аффективных состояний. Например: вызывает ли у данного субъекта образ свиньи в мечети:

Безразличие

Отчетливое раздражение

Гнев

Ярость

Убийственную ярость

В последнем случае дело доходит до стрельбы… чистая случайность, сами понимаете… случаи появления свиней в мечетях или на мусульманских кладбищах довольно редки… иногда свиньи убегают из стойла или вырываются на свободу при перевозке.

Нам потребуется бригада профессиональных предводителей бунтов, таких как La Bomba, Бомба, который устроил футбольный бунт в Лиме, принесший триста пятьдесят две жертвы. (Счет футбольного матча определяется в Капитолии… а остальным предоставляется изображать заинтересованность в исходе.)

И Шептун. Он оставляет слова… нужные слова… в воздухе у себя за спиной, когда он скользит в гуще толпы, собравшейся на рынке. Ну и парочка простых политических агитаторов в старом добром стиле.

Будем ли мы использовать настоящих свиней? Мы снимем на пленку бунт, которому якобы предшествовало проникновение свиней в святые места. Наши умельцы совместят. Съемки бунтов, спровоцированных нашими неуловимыми агитаторами, действующими за кадром, будут совмещены в окончательной фонограмме с записью поросячьего хрюканья. Наши мастера это умеют.

Неприкрытая враждебность висит в воздухе, словно дымка. Европеец средних лет (впоследствии выясняется, что это швейцарец) пытается незамеченным выскочить из гостиницы, стоящей на самом краю Сокко Гранде. Это одна из тех серых, практически невидимых личностей, которые, внезапно возникнув у тебя перед глазами, способны произвести такое же ошеломляющее впечатление, как человек, который вводит себе дозу в вену посреди базарной площади.

Слава Богу, кажется, началось! Они УВИДЕЛ И его! Кто-то резко толкает его в спину. Он теряет равновесие и падает. Его пинают в лицо и под ребра. Он пытается встать на ноги, но тысячи рук хватают, рвут, тянут, звук рвущегося полотна – это Испанский легион, вызванный англичанами, открывает пулеметный огонь по толпе с крыш магазинов, выходящих на Сокко Гранде. Визжащие люди, затаптывающие друг друга, спешащие укрыться в боковых улочках. Все заканчивается через несколько секунд, на земле остается двадцать три трупа.

Большие деньги, словно испуганный осьминог, зеленеют, выпускают струю и уплывают прочь… назад в Швейцарию, на запад, на Каймановы острова, на Багамы, в Уругвай…

Ресторан «Эдельвейс» с заплесневелыми оленьими рогами по стенам, кислым пивом и капустой, а также специфически швейцарским запашком оттаивающих выгребных ям, прилепившихся к горным склонам занюханных деревушек, которые вешние воды вот уже какое тысячелетие подряд размывают и сносят в долины, и немытых зобов их обитателей: все это в целом создает впечатление, что Асунсьон – это просто еще одна Швейцария. Им удалось ухватить самую сущность запаха швейцарской глубинки, и теперь деньги сами прибегут на этот запах. Разумеется, если только не…

Ким Ли сидит за черным дубовым столом, покрытым грязной красно-белой скатертью, вместе со своим связным Аллертоном; перед ним – порция виски в грязном стакане.

Аллертон – худощавый блондин, который выглядит так, будто в определенном возрасте перестал стареть. Он словно парит в нескольких дюймах над землей, перелетая из одного места в другое – высокоспециализированное существо, одновременно апатичное и очень хищное. Несмотря на светлые волосы, брови его – черные и тонкие, словно нарисованные карандашом, слегка изогнуты, что придает ему несколько изумленный вид – изумленный, но ни в коем случае не испуганный. Он – явный американец, просто не может быть никем другим, кроме американца, поскольку не несет на себе никаких очевидных следов воздействия культуры.

В его непринужденных манерах просматривается тем не менее что-то холодное и рыбье – в том, с какой легкостью он втирается в любую компанию и завязывает с людьми приятельские отношения. На самом деле он – идеальный агент, вот только преданности конторе оказалось у него маловато. Его вышвырнули из ЦРУ за изощренное компьютерное мошенничество, жертвой которого стал один из собственников Компании – причем мошенничество было столь изощренным, что Компания свернула расследование, предпочтя не вдаваться слишком глубоко в детали. Ему позволили уйти в отставку без лишнего шума. Тогда Аллертон начал работать на швейцарские военно-морские силы, и еще одна вторая Швейцария пошла ко дну, оставив на память о себе одну лишь швейцарскую вонь да шелест улетевших денег.

У Кима Ли имелась копия списка. У Аллертона – непрочные связи с Моссадом, с тех пор как они приобрели у него кое-какую информацию касательно саудитов за партию дерьмового виски. Словно конкистадоры, эта пара устремилась в гибельные уругвайские джунгли, черпая силы от сжигавшего их пламени алчности: «Разбогатеть. Дрыхнуть до полудня. И класть с прибором на всех!»

Аллертон, несмотря на всю свою холодность и изворотливость, – верный друг и надежная опора. Он намеревается приобрести винный магазин. Ким Ли откроет ресторан. Отдельное меню на каждый день. Так легче будет закупать продукты. Курятина собственная. Только так жить и стоит. Скромные цели станут фундаментом в основании «Маргарас Анлимитед», ряд скромных целей ведет к ряду скромных достижений, которые, в определенный момент, приобретают огромное значение.

С Аллертоном в плавучем доме. Поправить глинд. Мы плывем на юг. У нас есть вторая гостиная и еще одна маленькая комнатка на задах – их можно использовать как спальни. Я говорю, что нужно сбавить ход, иначе двигатель сгорит, и это также верно, как по воскресеньям, поглаживая призрачный фаллос, завернув цель в пульсирующий мех… Несмотря на всю свою холодность. Светская хроника черная надежная опора «Маргарас» смоляное оружие триумф нации автоматическая прическа заявляется в полицию что предопределено вместимостью дыры Берна ни за что не допустит боевого обмундирования глинд выкрикивает капитан того на чем можно дотянуть на юг. У нас есть вторая гостиная он удалил губы можно использовать как спальни начинает вращаться нужно сбавить ход иначе двигатель прорежет огромную дыру такую огромную двадцатого января арестован фантомным выдвижным ухом. Мертвяк преданный уволен и неповрежденная нога отрезана в связи со спецслужбой без кота пойманного в стальной капкан. Мы плывем плоть со специальными свойствами и еще одна маленькая комнатка на задах которая растет в месте. Некто предлагает мне стать менеджером бара в Новой Шотландии.

Именно так мы и поступили: перевели фантомную организацию в Асунсьон. Теперь никакому КГБ не вызвать нас для консультаций в Центр, потому что и никакого Центра, в сущности, и нет. Именно такой мы и задумали «Маргарас Анлимитед» – как спецслужбу, не принадлежащую ни одной стране. Ее политика определяется задачами, за которую она никогда не возьмется. Хотя на поверхностный взгляд, МА занимается теми же самыми операциями, что и любая спецслужба: политические убийства, организация беспорядков и революций, экономических кризисов, сбор информации и торговля ею. В определенном отношении только одно агентство в мире отдаленно напоминает МА – это Интерпол. Поскольку Интерпол укомплектован в основном бывшими нацистскими кадрами, многие из которых значатся в списке Кима, вскоре мы очень сильно укрепили свои позиции и получили в свое распоряжение обширные криминальные архивы, при помощи которых мы могли вербовать агентов под страхом разоблачения и вымогать деньги в обмен на уничтожение досье, после чего нацисты могли заниматься своими делишками, уже не испытывая опасений.

Мы превратили Интерпол из пассивного бюро по сбору полицейской информации, лишенного права вести свои собственные расследования, а также производить задержания, обыски и аресты, в наднациональную полицейскую силу, имевшую полномочия на осуществление всех этих операций в полном объеме и получающую информацию от всех полицейских и разведывательных служб, оставаясь неподотчетной ни одной из них.

КГБ и ЦРУ еще только искали в спешке на своих дисках сведения о том, что это за «Маргарас» такая, а мы уже рылись в их материалах, словно полчище кротов. Наши компьютерные файлы разбросаны по многим физическим адресам (в основном – в Америке, где полицейский надзор над банками информации крайне слаб), часть находилась в нашем латиноамериканском центре, замаскированном под турагентство, другая – в Скандинавии (под видом редакции журнала «Нудист»), самые же ценные данные – в сейфах швейцарских банков. Наши техники перемещались из одного центра в другой совершенно неприметно, потому что им не приходилось отчитываться в своих перемещениях ни перед Москвой, ни перед Лондоном, ни перед Ленгли, ни перед Тель-Авивом, ни перед другими второстепенными разведцентрами.

Для швейцарцев вопрос отмывки денег – тема очень болезненная, поэтому ни одной из «вторых Швейцарии» так и не удалось дать первой пинка под зад – особенно с тех пор, как Налоговая служба США взяла под особый контроль Багамы и Кайманы. Может быть, я забыл упомянуть кого-нибудь? Тайванскую контрразведку? Зловещую вьетнамскую мафию? Старую добрую корсиканскую каморру, которую не стоит недооценивать? Ватикан, который недооценивать нельзя ни в коем случае? Все группы давления. Мы не оставляем следов. Наша политика – КОСМОС.

Мы финансируем любую деятельность, которая благоприятствует или способствует осуществлению космических программ, исследованию жизнедеятельности человеческого организма в космосе, изучению внутреннего космоса, расширению сознания. Мы ставим рогатки на пути всего, что мешает подобной деятельности. Мы открыли новый фронт в мире шпионажа.

2

Джо Мертвец опускает ствол винтовки, который растет из гнезда на его культе, словно какой-то странный металлический отросток, и едва заметно улыбается. Румянец покрывает его изуродованные щеки, словно привет из юности, окутанной пороховым дымом. Быстрыми, точными движениями он разбирает телескопическую винтовку, снимает с нее глушитель и укладывает компоненты в металлическую коробку. Ким Карсонс и Майк Чейз лежат мертвые в пыли Боулдерского кладбища у него за спиной. На календаре – 17 сентября 1899 года.

Джо уходит с кладбища, возвращаясь на Перл-стрит, к центру города, насвистывая на ходу какую-то мелодию – резкую и колючую, словно змея, меняющая кожу. Он добирается до вокзала, покупает билет до Денвера и вкалывает себе дозу морфина в вокзальном сортире. Двумя часами позже он уже у себя, на своей денверской базе.

Ему совсем не жалко Кима. Беспринципный тип, как все эти творческие люди. И без головы на плечах. Рано или поздно из-за своих театральных педерастических выходок он вовлек бы всех в какую-нибудь катастрофу, которой вполне можно было бы избежать… шахматная фигура, которую лучше убрать с доски, чтобы, возможно, использовать позднее в какой-нибудь более подходящей партии.

Майка Чейза собирались выдвигать на пост президента, и это кончилось бы катастрофой, увенчалось бы принятием кучи идиотских законов при полной поддержке Старика Бикфорда – одного из тех пьющих виски и играющих в покер злых старцев, что закулисно правят Америкой из отдельных кабинетов в закрытых клубах. Ничто не может расстроить сильней субъекта вроде Бикфорда, чем известие о том, что в игру, которую он считал уже выигранной, вступил неизвестный игрок. Подобные люди не выносят ни малейших сомнений. Они должны держать все под контролем.

Джо, разумеется, мог вступить в игру на стороне Бикфорда, но это означало бы всего лишь пересадку на другое, тоже тонущее, только несколько медленнее, судно. Дикий капитализм уходил в прошлое, превращаясь на глазах в капитализм корпоративный, которому и будет суждено завести человечество в тупик. Ни одна проблема не может быть решена в своих собственных рамках. Человеческая проблема не может быть разрешена в рамках человечества;. Только решительная реформа шахматной доски и расставленных на ней фигур может дать нам шанс на выживание. Вспомните о древнеегипетской концепции семи душ с их различными и несовместимыми интересами. Семь душ должны стать единым целым. Иначе человеческое существо будет оставаться беззащитным перед атакой психических паразитов.

Для того чтобы устранить Кима и Чейза, имелся целый ряд весомых причин. Они оба были повинны в гибели Тома Дарка. Чейз организовал засаду, Ким в нее угодил. Неосмотрительность не подлежит прощению. Джо и Том принадлежали к одной и той же древней гильдии – гильдии лудильщиков, кузнецов, повелителей огня… Локи, Анубис и майянский бог Как У Пакат, Тот, Кто Работает С Огнем. Повелитель чисел и мер… техников. С появлением современной технологии гильдия эта стала включать в себя физиков, математиков, компьютерщиков, электронщиков и фотографов. Джо все это умел, но по воле Кима, игравшегося с оружием как мальчишка, он вынужден был заниматься тем, на что способен любой ловкий оружейник.

Но истинной причиной была БОЛЬ. Во вселенной, которую задавал и контролировал Ким, испытывавший патологическую одержимость устарелым огнестрельным оружием, Джо испытывал ужасную и неотступную боль. Его левый бок и левая рука казались ему наброшенным на плечо огненным плащом. Но с этой болью легко справлялся морфин. Другая же боль, боль душевная, оказалась не по зубам ни морфину, ни героину. Джо вернули из Страны Мертвых, вернули из ада. Любое движение, любой увиденный им предмет – все это причиняло ему мучительную боль.

Сейф, который взорвался у него перед лицом и чуть не убил его, находился в заброшенном Бог весть когда складском помещении. Древние ящики из-под апельсинов громоздились по углам… они выглядели так, словно их открывали консервным ножом. Джо носил взрыв с собой – запах горелых гнилых апельсинов, бездымного пороха и опаленного металла. Морщинистое, обезображенное лицо Джо, иссушенное адским пламенем, вырвавшимся наружу из расплавленного ядра проклятой планеты.

Покидая кладбище и насвистывая себе под нос мелодию песенки «Велосипед для двоих», Джо чувствовал себя великолепно. В первый раз за долгие годы боль покинула его. Это было лучше, чем укол морфина на четвертый день ломки. Убивая людей, Джо всегда испытывал некоторое облегчение, словно боль выплескивалась из него с каждым выстрелом. Но облегчение, которое он чувствовал в тот момент, было несопоставимо с обычным облегчением после убийства, потому что Ким был одной из основных причин боли, которая терзала Джо. Путь к свободе надо прокладывать выстрелами, думал Джо. Он знал, что боль еще вернется, но к тому времени он наверняка придумает какой-нибудь выход.

Он свернул на Плезант-стрит… деревья, лужайки и дома из красного кирпича. Улица была неожиданно пустынна. Даже собаки не лаяли. Только шум ветра в робкой листве тополей и журчание воды… Запах сгоревших листьев. Мальчишка в красном свитере проехал мимо на велосипеде и улыбнулся Джо.

Сейчас самое время притаиться и не высовываться наружу. Его будет не так-то легко найти, когда Бикфорд поймет, что все пошло не по плану, и начнет искать неизвестного игрока. Бикфорд, разумеется, знал о прошлом Джо, но считал его незначительной фигурой. Оружейник, всего лишь шашка, даже не пешка.

В течение столетий и тысячелетий Джо служил многим хозяевам – и многим богам, поскольку люди – не более, чем наместники богов. Он служил многим, но не почитал никого. «Они даже не знают, где какая кнопка и что случится, если на нее нажать! Только их пусти, так они сами себя тут же угробят!»

Джо Лудильщик, Кузнец, Повелитель Ключей и Замков, Времени и Пламени, Мастер Света и Звука, Техник. Он знает Как и он знает Когда. А на Зачем ему наплевать. Он сбежал уже со многих тонувших кораблей. «Да чтобы я выслушивал приказы от выпендривающегося педрилы с куриными мозгами? «Пусть деталями занимается Джо…» Он взял на себя слишком много. Впрочем, это с ними со всеми случается».

Надо пошевеливаться, пока не вмешались Бикфорд и компания и не заделали течь. Он знал только одного человека, который мог найти выход из человеческого тупика: Хассана-ибн-Саббаха, ХИС, Горного Старца. Но ХИСа подвергли такой блокаде, по сравнению с которой Врата Анубиса – всего лишь навесной замок из лавки старьевщика.

Джо понимал Кима так хорошо, что мог позволить себе избавиться от него, словно от части самого себя, которая по каким-то причинам бесполезна или неуместна в сложившейся ситуации. Он понимал попытки Кима преодолеть ограниченность собственной физической структуры, с которой тот никогда не мог смириться, при помощи ледяных, нечеловечески совершенных поз, безукоризненно выдерживаемых и доведенных до невыносимой отточенности. Джо отрицал позы как таковые, считая их чисто функциональным приемом, следовать которому можно, только если этого требует выполнение какой-нибудь рискованной задачи.

Самые простые повседневные дела причиняли Джо невыносимую боль: такие, например, как наведение порядка в мастерской, когда каждый предмет нужно было или положить на предназначенное ему место, или отнести в другую комнату, куда Джо переходил, покончив с первой, и продолжал там уборку тем же самым методом, пока в мастерской не оставалось ни одного предмета, к которому бы он не прикоснулся, а те предметы, которые в конце так и оставались неприкаянными, он складывал в отдельную кучу, которую он называл «Мюриэль» – некое высшее выражение хаотического беспорядка.

Постоянная боль была наказанием, которое Природа наложила на Джо за то, что он нарушил ее законы, восстав из мертвых. Единственным, что связывало Джо с жизнью, была его любовь к определенным видам животных. Собаки, завидев Джо, тотчас же начинали люто ненавидеть его, чувствуя в нем Чужака, но он научился становиться невидимым для собак; они были не в состоянии его заметить, потому что при первом же взгляде на него у них так начинали болеть глаза, что они забивались обратно в конуру.

Кошки же видели в нем друга. Они терлись о его ноги и мурлыкали, а еще он умел приручать ласок, скунсов и енотов. Он владел забытым искусством одомашнивания животных. Прикасаться к зверю надо отважно, но в то же время очень ласково. Он чувствовал в такие моменты, как его Ци (жизненная сила. – Прим. ред.)заполняет утерянную руку и животное выгибает спину, почувствовав фантомное прикосновение. Если же первое прикосновение не удавалось, тогда животное могло наброситься на человека с дьявольской яростью. Несколько человек погибли при попытках приручить тигрового кота, десятикилограммового дикого кота, который водится в Центральной Америке. Только те, кто не знают страха, могут позволить себе любимца, домашнего духа. А Джо уже нечего было бояться.

Легкий румянец скрывал его года и намекал на юность его обладателя. Он сбросил с себя капитализм, словно змея, меняющая кожу. Смена терминала. Купил билет, чтобы получить шанс из сортира. На час души… ибо Майк Чейз Джо знает из гнезда на его культе на пост президента, легкий румянец намекал на кучи идиотских законов включая Старика Бикфорда на свидание с катастрофой еще один утонул в азотистом дымке сгоревшей пленки быстрый точный Джо отсоединил еще один тупик. Только в железный ящик. Насвистывая на ходу выживание шахматной доски и расставленных на ней фигур. Представьте семь путей к сцене должны стать единым целым. На Кладбище остался только один человек – ХИС. Как может быть прорвана блокада и тупик одного дня?

Джо Мертвец принадлежит к избранному сорту преступников, известному как ПОП, Преступник От Природы, поскольку основным занятием подобного преступника является нарушение так называемых законов природы, которые навязаны вселенной физиками, химиками, математиками, биологами – в первую голову, благодаря монументальному мошенничеству, именуемому «причинно-следственной связью», которую необходимо заменить более перспективной концепцией «синхронности».

Обыкновенный преступник нарушает законы, написанные людьми. Законы, направленные против воровства и убийства, нарушаются ежесекундно. Но закон природы достаточно нарушить единожды. Для обыкновенного преступника нарушение закона – средство, а не цель: способ получить деньги, устранить источник опасности или раздражения. Для ПОП нарушение закона природы является целью, ибо после нарушения закон перестает существовать.

Обыкновенные преступники делятся на различные специальности в зависимости от своих пристрастий и способностей – по меньшей мере, когда-то делились. Многие виды уголовников старого пошиба теперь можно смело отнести к вымирающим. Ну вот, например, «мерфи». Сейчас, наверное, считай, никто и не знает, кто такой «мерфи». «Мерфи» – это псевдосутенер, который заманивает лохов в гости к несуществующей шлюхе, проживающей почему-то обязательно в доме без привратника и без замка на входной двери.

– Хочешь развлечься, приятель?

– Эээ, ну да, вроде того…

«Мерфи» звонит куда-то по телефону: все в порядке. Он подводит лоха к входу в подъезд жилого дома.

– Вверх на один пролет, первая дверь налево, квартира 1А. Девочка первый сорт, приятель, и она ждет тебя с распростертыми объятиями. Плати мне сейчас, чтобы потом у нас не возникло проблем.

Только негр может иметь голос настоящего «мерфи» – спокойный, убедительный, непринужденный – и лицо настоящего «мерфи» – искреннее, невозмутимое и абсолютно не внушающее доверия.

А еще отдельной профессией считались те, кто «втирали очки» или «лечили кассира» – вид жульничества, связанный с разменом денег. Купив в лавке товар ценою в четвертак, берешь и расплачиваешься за него двадцатидолларовой купюрой. Когда кассир высыпает на прилавок кучу мелочи, возмущенно говоришь ему: «Да вы что, рехнулись! Зачем мне эта куча мелочи. Вот, дайте-ка лучше мне десятку вместо этого!» – и протягиваешь ему обратно деньги – только десятки-то там не набирается. Ну, или что-нибудь примерно в этом роде. Очень трудно осудить жуликов этого рода, потому что пострадавшие обычно не могут толком объяснить, что произошло.

Основной принцип можно понять из зарисовки Эдгара Алана По, где он рассказывает о мелких жуликах девятнадцатого века, которых тогда называли «стрекулистами». Стрекулист входил в табачную лавку и просил плитку жевательного табака. Затем, когда плитка уже лежала на прилавке, он передумывал:

– Дайте-ка мне лучше сигару!

Взяв сигару, стрекулист направлялся к выходу из лавки.

– Минуточку! Вы не заплатили за сигару!

– Разумеется! Я же обменял ее на жвачку!

– Но за нее-то вы мне тоже не платили!

– А за нее-то я почему должен платить, она же у вас осталась! Знаем мы все ваши штучки, чтобы обманывать бедных путешественников!

Неприметные и настойчивые «очковтиратели» часто оказываются наркоманами «на заработке».

И наконец, «разводилы»: интересно, они еще существуют? Разводилы вроде Желторотого Вайля и его Большой Конторы. Желторотый Вайль являлся в какой-нибудь город, открывал там бутафорскую маклерскую или букмекерскую контору и стриг клиентов в течении нескольких дней, перед тем как исчезнуть с хабаром. Еще заслуживает упоминания такая мерзость, как трюк с яхтой, который практиковал в свое время один хорошо известный священнослужитель, да не будет имя его упомянуто. Мы купим вместе судно, отправимся плавать по южным морям… для этого мошенничества требуется, чтобы лох и жулик жили вместе в одном трейлере, пили вместе каждый вечер и ходили к одной и той же шлюхе. Желторотый Вайль пришел бы в ужас от подобной идеи. «Никогда не пей с фраерами», – было его девизом.

Старомодные банковские грабители, взломщики, которые перед тем, как отправиться на дело, покупали у страховщиков опись имущества ювелирной лавки, чтобы точно знать, что они будут брать, карманники, которые учились своему ремеслу с младых ногтей, – говорят, что самые лучшие были родом из Колумбии – где они все теперь? Все эти «мерфи», «очковтиратели», разводилы? Вымерли, вымерли все.

Обыкновенные преступники делятся на различные специальности: точно так же поступают Преступники От Природы. Джо Мертвец специализируется на эволюционной биологии. Он употребляет все свое, купленное дорогой ценой, знание боли и смерти на то, чтобы преступить два закона биологии.

Закон первый: Гибридизация возможна только между близкородственными видами и то далеко не всегда, причем полученные гибриды чаще всего оказываются не способными к продолжению рода. Биологическая Полиция настойчиво предупреждает: «Покушаться на границы, которая Мать Природа в своей великой мудрости провела между видами, означает провоцировать биологический и социальный хаос».

Джо говорит: «А я тут для чего? Да будет так!»

Закон второй: Эволюционный скачок, сопровождающийся биологической мутацией, непоправим и необратим. Тритоны начинают жизнь в воде, где они дышат жабрами. В предопределенное время тритон сбрасывает жабры и выползает на сушу, уже обладая легкими для дыхания воздухом. Затем он возвращается в воду, чтобы доживать свои дни. Тогда, наверное, было бы разумно позволить ему вновь отрастить жабры для дыхания под водой?

– Нисево нет. Плиходи в пятниса! – говорит Космический Дядюшка.

Таков закон!

Итак, для начала Джо извлекает маленького мула из космического стойла, где над невероятным потомком, окруженным светящимся и пульсирующим нимбом, склонились Мэри – Муломатерь – и Иосиф – отец.

Канзасский ветеринар, известный под именем Лазаря Джо, стал орудием судьбы. После того как мул лягнул его в голову, Джо отвезли в Лоуренсский мемориальный госпиталь, где его признали мертвым, но он неожиданно воскрес. Словно святой Павел, который после своего чудесного исцеления помчался в Дамаск, словно наскипидаренный, Лазарь Джо знал, какая миссия теперь ему предстоит.

Он решил создать мула, способного к размножению. Для этого он подверг смесь конской и ослиной спермы воздействию оргонной радиации в магнетизированной пирамиде, а затем оплодотворил этой смесью кобылу, но номер не прошел. Тогда Лаз пошел дальше: он сделал клетку из намагниченной стали и подверг совокупляющихся животных воздействию СОР – Смертельной Оргонной Радиации. Он облачился в шкуру козла и принялся хлестать скотину кнутом под звуки музыки Пана – любая женщина, которую ударил Козий Бог, понесет – и, наконец, ему удалось создать плодного мула.

Скептики утверждали, что мул Лаза Джо – самая крупная мистификация со времен пилтдаунского человек.[15]

– Ага, я мулов из рукава достаю, – с невозмутимым видом парировал Джо.

Тихий загадочный герпетолог на пенсии, проживающий во Флориде, бросает вызов Закону второму. Его зовут Джо Сэнфорд. Однажды его укусила королевская кобра, но он оправился от укуса и посвятил все свое время изучению тритонов и саламандр. По утверждению Сэнфорда, ему удалось вызвать рост жабр у взрослых особей путем инъекций экстракта из овечьей плаценты.

(Тот же самый препарат, кстати, использовался доктором Нихаузом из Женевы для омоложения организмов своих состоятельных пациентов. Назовем некоторых из них: У. Сомерсет Моэм, Ноэль Ковард, папа Пий XII, президент Эйзенхауэр. Я вспоминаю Эйзенхауэра, который, лежа в койке с широкой идиотской улыбкой на лице, размахивал крошечным американским флажком, размышляя, очевидно, о том, не удастся ли ему обмануть смерть. Уинстону Черчиллю влечении отказали, поскольку выяснилось, что тот не в состоянии шесть недель воздерживаться от выпивки – а методика Нихауза требовала воздержания, и доктор не допускал исключений ни для кого.)

Закон второй заключает в себе скрытое утверждение необратимости времени. Сэнфорд пробил во времени дыру, в которую ветеринар Джо протиснулся вместе со своими гибридами.

Доказательства не нужны, если имеются факты. Это переворот в биологии, создание новых видов, осуществленное благодаря новому сознанию и мышлению, война, в которой пуля иногда попадает в цель лишь – спустя несколько тысячелетий. Словно в старом анекдоте о палаче, который пытается самурайским мечом отрубить голову приговоренному… ага, не попал, теперь моя очередь! Но иногда голова падает с плеч через триста лет после удара. Пусть станет так!., древний барьер между травоядными и плотоядными. Старая дихотомия, разделявшая животных на хищников и травоядных, рухнула под ударами первобытного голода, породив тварей, которые по желанию питаются то травой, то мясом. Львы, пасущиеся на прокторах вельда[16].

Стада плотоядных гну-людоедов осаждают деревни – это создания, которые могут быть и хладно– и теплокровными, в зависимости от обстановки. В конце человеческого пути дозволенным становится все.

Все в том, что не сделано и в шаткой неуверенности[17].

Пусть другие бормочут дрожащим голосом: «Решусь на все, что в силах человека, кто смеет больше, тот не человек»[18].

– Неправда, – утверждает Джо.

Отважившийся на первый шаг должен отважиться на весь путь.

Если мулы рожают

Невозможного нет

И над мулом сияет

Невозможного свет

Гибриды Анлимитед… ГА ГА ГА.

Доктор Уайтхорн внимательно разглядывал сидевшего перед ним человека. Его череп выглядел так, словно был изготовлен из тонкого металла, причем на левом виске виднелась заделанная при помощи сварки пробоина, обозначенная тонкой пунцовой линией шрама.

Как доктор и подозревал, слепой левый глаз Джо вовсе не был слеп. Джо сконструировал искусственный глаз, подключавшийся прямо к зрительному центру, который снабжал его сознание картинами, зачастую весьма отличными от тех, которыми снабжал его правый глаз. Это различие становилась особенно явным при рассматривании людей и животных, и тогда он понял, насколько то, что мы видим, обусловлено тем, что мы ожидаем увидеть, – иначе говоря, привычными паттернами сканирования, присущими глазному яблоку, – в то время как искусственный глаз Джо не имел паттернов сканирования. Линза искусственного глаза оставалась всегда неподвижной, и Джо управлял направлением взгляда, двигая головой. Зато на глаз можно было установить широкоугольную оптику, что сильно увеличивало поле бокового зрения. Джо выяснил, что он может расшифровывать истинные эмоции и намерения людей, сравнивая информацию, полученную от живого глаза, с информацией, полученной от синтетического. Иногда различие в выражении лица, увиденного одним и другим глазом, становилось настолько чудовищным, что Джо оставалось только поражаться, почему больше никто на свете этого не замечает.

Поэтому Джо было ясно, что доктор Уайтхорн, который в настоящее время с веселой улыбкой проглядывал его рекомендательные письма, явно сомневается в их подлинности.

Перед тем как перейти на исследовательскую работу, Доктор Уайтхорн был практикующим психиатром. Многих врачей эта специальность влечет именно потому, что сами они от природы страдают врожденной неспособностью понимать мотивы, чувства и мысли других людей и надеются избавиться от этой неспособности путем усвоения огромного объема формальных сведений. Доктору Уайтхорну пришлось уйти из психиатрии именно потому, что он в силу своей способности проникать в чувства других испытывал чудовищную боль, вступая в контакт с безнадежно больными пациентами, а еще в большей степени – наблюдая те чудовищные и жестокие методы лечения, которым подобные пациенты подвергались, поскольку, будучи «ненормальными», они не имели права на то, чтобы их жалобы были кем-нибудь выслушаны.

Дело было вовсе даже не в том, что доктор Уайтхорн страдал чрезмерной сентиментальностью. Он просто переживал чужую боль как свою собственную, и это оказывалось иногда просто физически невыносимым. Человек, сидевший сейчас напротив него, излучал боль. Разумеется… физические травмы… протез руки, искусственный глаз, соответственно фантомные боли в этих органах. Доктор обратил внимание на какой-то странный запах, который исходил не от самого посетителя, но который тот явно принес с собой. Смесь гнилых цитрусовых и горелой пластмассы – так мог бы. пахнуть луна-парк после пожара.

– Что ж, профессор Хеллбрандт, ваши рекомендательные письма впечатляют.

– Я знаю свой предмет.

– Более чем один, позвольте заметить.

– Мое кодовое имя было «Большая Картина». Можно потратить целую жизнь, пытаясь восстановить ее по кусочкам.

– Большинству людей и того не удается.

– Большинству людей ничего не удается.

– Разумеется, у нас найдется работа для человека ваших… эээ… способностей и уровня, хотя я подозреваю, что многие из этих рекомендательных писем – подделки.

Джо пожал своим правым, человеческим плечом и улыбнулся правой, человеческой половиной рта. Выглядело это страшновато.

У Джо имелось множество разнообразных приспособлений, которые он мог вставлять в гнездо, расположенное под локтем его изувеченной руки. Одно из них – электрошокер с двумя тонкими, острыми, как иглы, электродами, которые можно было воткнуть в противника для того, чтобы разряд получился чувствительнее. Также он носил шприц с цианидом для молниеносных убийств и пневматическое ружье, стрелявшее дротиками, начиненными транквилизатором. Он относился к этим приспособлениям как к игрушкам, к помощи которых он будет прибегать все реже и реже по мере продвижения своих исследований. Джо решил никому не открывать подлинной цели своего проекта и даже не давать возможности догадаться о ней, пока он не окажется в состоянии реализовать ее. Но тогда уже будет слишком поздно, чтобы враги смогли извлечь выгоду из его разработок.

Отыскав ключ к чужим деньгам, которым является система грантов, фондов и субсидий, Джо научился жонглировать одновременно несколькими проектами, каждый из которых вносил определенный вклад в его намерение полностью ниспровергнуть существующий в природе порядок вещей. Он основал экологическую организацию, именовавшуюся Распространители, официальной задачей которой было выявление различных полезных видов растений и животных и акклиматизация их в тех регионах, где они в настоящее время не были распространены, с учетом соответствия климатических условий, воздействия на существующие экологические системы и потенциальной полезности как пищевого источника, как средства контроля за вредителями и так далее.

На самом же деле он надеялся осуществить эксперименты по ступенчатой эволюции, помещая небольшие популяции рыб, животных и рептилий в незнакомое окружение, а также приводя в контакт виды, которые прежде никогда не контактировали, чтобы увеличить потенциал гибридизации. Интересно отметить, что один из немногих, уже существующих гибридов, это «лигр» – гибрид льва и тигра: животные, ареалы распространения которых в природе не совпадают, встретиться между собой могут только по воле человека.

Джо держался запанибрата с остальными учеными, но им приходилось это терпеть, потому что они боялись Джо. Боялись его белесого взгляда, его бледной, как у мертвеца, кожи, его слабого голоса, который тем не менее был слышен в любом конце лаборатории, а иногда звучал прямо у тебя в голове… а больше всего его пугающей улыбки. Они исполняли все, что он хотел от них. За пределами лаборатории Джо никогда не встречался с сотрудниками.

Никто, кроме Джо и его команды, не знал, что основной их задачей был срыв строительства Трансамазонской магистрали. «Кока-кола», «Макдоналдс» и «Хилтон» дожидались этого события, стоя в сторонке. Джо знал, что если магистраль будет построена, то это станет концом для последнего большого массива дождевых лесов, еще уцелевшего на планете. Джо – рьяный эколог. У него болит сердце, когда он видит срубленное дерево.

«Они не пройдут», – решает он.

Он представляет себе, что нас всех ждет. «Хилтоны» посреди джунглей. Тихо играет легкая музыка: «Цветут орхидеи при свете луны»… бар с орхидеями и большим аквариумом, полным пираний. Менеджеры швыряют пираньям живых золотых рыбок и куски сырого мяса.

Мотели, сувенирные лавки и фаст-фуды, пьяные индейцы, отравленные реки, резкий запах выхлопных газов и солярки. Перед зданием оперы в Манаусе туристы, обмотавшись живым боа-констриктором, позируют для фотографов.

Громкий скандал: суперзвезда поп-музыки, охваченная приступом ревности, усиленной кокаином, хватает йоркширского терьера своей подружки и швыряет его в аквариум с пираньями. Когда пираньи набрасываются на барахтающуюся собачонку, истерическая старлетка швыряет тяжелую бронзовую пепельницу в аквариум, пепельница разбивает стекло и посетителей заливает кровавая вода, повсюду бьются и прыгают пираньи, а визжащий терьер с распоротым брюхом волочет свои кишки по полу. Да, зрелище еще то, и, разумеется, в баре присутствует достаточное количество папарацци, чтобы увековечить это для последующей продажи периодическим изданиям. Именно такие мелочи делают будущее настолько правдоподобным, что возникает желание уничтожить его.

Они проезжали через городок Эсперанса и остановились, чтобы выпить пива… три типа из Policia National, мундиры расстегнуты, местный юнец с изъеденной оспой крысиной мордочкой, возможно, профессиональный зять полицейского; жизни их также убоги и ничтожны, насколько величественна и обширна долина, в которой они обитают.

Джо повидал Скалистые горы, Альпы, Гималаи, но сейчас перед ним была замочная скважина в другое измерение, через которую он увидел намного большую планету – большую, может быть, чем даже Сатурн из его сновидений. И настолько же больше оказалось безмолвие, которое он почувствовал, глядя на величие долины и отчетливо различая, словно в телескоп, маленький городок, домики с облупившейся штукатуркой, реками и каменными мостами, тополиными рощами, полями, пасущимися овцами и коровами – тысячи крошечных мазков, сливающихся в огромную картину.

«Хилтоны» рассыпаются на кирпичики, колючие лианы затягивают шоссе, когда Джо скатывает ковер времени, стряхивая с него мотели и бензоколонки, «Мистеры Стейки» и «Макдоналдсы», музыкальные автоматы и пиццерии и возвращая на их место джунгли, заполненные криками птиц и обезьян-ревунов. Злокачественный штамм желтой лихорадки, перед которым бессильна обычная вакцина, чудовищные кожные болезни, скоротечная проказа, которая убивает больного в течение нескольких месяцев, часы спешат в обратную сторону, к временам строительства Панамского канала, каждый фут автострады вымощен черепами. Они отступают. Уходят. Не могут найти рабочих. Индейцы затаились в отдаленных уголках, ожидая, как и джунгли, момента, когда оккупированная территория сама вернется к ним в руки.

Джо начинает осваивать трансплантационную хирургию. Вскоре, после недолгого пребывания в ассистентах у доктора Стейнкросса, он становится одним из лучших в своем деле. Джо умеет скрывать свой потенциал и выглядеть как заурядный идиот-хирург, подсевший, словно на наркотик, на текучку операций и на обожание со стороны пациентов, медсестер и коллег.

– Доктор Тод… доктор Тод… – почтительное эхо летело вслед за ним по коридорам госпиталя.

О нем написали в «Лайф».

«С Катона видом речь произнеся, / Оваций ждет от самого себя»[19].

Это, решает Джо, одна из наиболее отвратительных ролей, которую ему когда-либо приходилось играть. Но чертовски легкая. Кроме того, трансплантационная хирургия тесно связана с интересующими его областями гибридизации и мутации.

Основная проблема – отторжение тканей. Если преодолеть это препятствие, в биологии произойдет настоящий прорыв. Но тканевая несовместимость – серьезное препятствие. Если человеческий организм отторгает необходимый для его спасения орган, принадлежащий другому человеку, насколько интенсивнее станет оно отторгать чужеродную или мутантную ткань?

Но уже виден свет в конце разреза: мозговая ткань не отторгается. Это ткань иного класса. Она не чувствует боли и не восстанавливается и не регенерирует. Джо держит язык за зубами и особенно не распространяется насчет пересадки мозга, но он знает, что идея витает в воздухе среди хирургов, занимающихся пересадкой органов.

«Почему бы не пересадить мозг Эйнштейна в тело молодого мотоциклиста, чей мозг погиб при аварии?»

Многих подобные идеи заставляют содрогнуться от ужаса. Боже мой, но ведь это может кончиться бессмертием! Всего-то дел – перекинуть мозг из одного тела в другое! И рано или поздно они задумаются о том, так ли уж надо ждать, пока в их распоряжении появится жертва автокатастрофы.

– Вызываем доктора Сибли… – это ас трансплантаций, он может пересаживать мозги один за другим без остановки.

Подобные перспективы не интересуют Джо. Разумеется, это возможно, но зачем это нужно? Межвидовые пересадки открывают более увлекательные перспективы. Например, мозг шимпанзе в человеческом теле. Свободный от уродливых эмоциональных блоков, столь тщательно установленных в человеческом мозгу заинтересованными сторонами, шимпанзе сможет проявить себя как сверхгений, иначе говоря, ему удастся реализовать несколько больше потенциала человеческих возможностей.

И стоит ли останавливаться на этом? Стоит ли вообще останавливаться?

Джо останавливаться не будет. Ему просто негде останавливаться. Он не может полюбить человеческое существо, потому что у него нет внутри ничего человеческого, необходимого для этого чувства. Но он способен любить некоторых животных, потому что кое-что животное у него имеется.

Горе – очень болезненное переживание для Джо – «стальные слезы лил Плутон»[20].

Он ощущает боль пластинами своего черепа, искусственной рукой, синтетическим глазом, каждым проводом и цепью микрочипов, каждым атомом своим и фотоном.

Затевая свой проект, посвященный изучению отторжения трансплантатов и иммунной реакции у животных, Джо, вместо того чтобы собрать бригаду иммунологов или хирургов, стал набирать кадры, не имевшие хирургической практики или опыта научно-исследовательской работы. К тому времени, когда студент заканчивает медицинский факультет, его голова настолько забита непереваренной, зачастую ошибочной информацией, что он уже просто не способен мыслить. В добавлении к неправильной информации, студент усваивает также целый набор застарелых предрассудков.

Будучи признанным хирургом с множеством впечатляющих степеней и титулов, Джо без особых трудностей выбил финансирование для своего проекта.

Ему достаточно было указать на экономическую выгодность предприятия: набранный Джо персонал согласился работать за четверть средней заработной платы, принятой в подобных лабораториях. Так уж ли необходимо сманивать деньгами звезду иммунологии из какого-нибудь другого проекта? Большинство компетентных хирургов все равно не станут заниматься этим ни за какие деньги:

– Мы не ветеринары!

Действительно, любой хирург, который согласился работать в Зверинце, как его все называли, наверняка или недостаточно компетентен, или хуже того. Доктор Бенуэй – единственный доктор медицины, принимающий участие в программе, да и то его лицензия была недавно поставлена под сомнение.

Джо подчеркивает необходимость наличия технических навыков, особенно упирая на знания в области электротехники и электроники. Мальчишки, которые с детства любят разбирать и собирать (пусть не всегда успешно) разные вещи. В любом случае, хирурги мало чем отличаются от механиков, кроме того, что в большинстве случаев механики из них никуда не годные.

Вот некоторые из людей, которых принял на работу Джо:

Электрик, изобретатель

Компьютерный программист, хобби – изготовление мух для ловли форели

Математик, органическая химия

Резчик по дереву и слоновой кости

Оружейник, часовщик

Ветеринар, лишили лицензии за лечение ручных скунсов

Оружейник, изобретатель

Цирковой иллюзионист, гипнотизер

Чертежник, увлекается конструированием моделей кораблей в бутылке

– Хватай!

Бригада Зверинца с головой окунается в дело, подвергая животных немыслимым операциям… сердца, почки, легкие, печенки, аппендиксы пересаживаются в операционной, где зачастую идут одновременно шесть операций; хирурги передают органы и инструменты из рук в руки, поскальзываясь на залитом кровью полу. Мозги перекидывают из одного лотка в другой, словно яичницу.

– Пошевеливайся! У меня здесь беременная самка бородавочника!

День за днем на носилках уносят сшитые вместе из разных частей тела подопытных животных – одних на вскрытие, других в реанимацию. Трудно поверить, но после подобных операций животные оправлялись и оказывались в состоянии ходить, лаять, выть и рычать, так что даже удавалось до некоторой степени изучать их поведение.

Мяуканья в Зверинце не было слышно, потому что Джо не использовал кошек, так же как и енотов, скунсов, норок, лемуров, лис или любых других тварей с высоким уровнем интеллекта. Он вовсе не хотел изучать или наблюдать последствия этой сомнительной хирургии на этих животных – немых свидетелей того, что когда-то Творец умелыми, деликатными и любящими пальцами насаждал жизнь на планете Земля, пока процесс не завершило злое животное по имени Человек, и эволюция остановилась.

Поскольку Человек, вне всяких сомнений, это финальный продукт. И вовсе не потому что гомосап – это вершина совершенства, глядя на которую сам Бог, задыхаясь от восторга, бормочет: «На большее я не способен!» – а именно потому, что Человек – это неудачный эксперимент, зашедший в биологический тупик и обреченный на неизбежное вымирание.

– Отлично, парни, тогда давайте пробьем выход наружу!

Идея гибридизации пронизывает все отношения между человеком и другими биологическими видами, потому что только существо, которое будет походить и на человека, и на животное, сможет перекинуть мост через межвидовую пропасть. Речь идет скорее о ментальных гибридах, мифологических конструкциях, чем о реальных самостоятельных организмах, способных к репродукции.

В задачу Хранителя входит выращивание этих наполовину сформировавшихся созданий и реализация их потенциала. Некоторые существа вырастить удается только ценою жутких страданий, другим же не в силах помочь ничто. Все предыдущее образование, все тривиальные приемы, весь прошлый опыт совершенно бесполезны в данной области…

Он нежно прижимает дух животного к себе, скрестив на груди ладони. Первый в своем роде, единственный в своем роде, прижимается к Нему с полным доверием. У этого существа в мире больше нет никого. И поэтому следует взять на себя полную за него ответственность. Никто другой не возьмет. В чем нуждается это существо? Он должен выяснить это и предоставить ему любой ценой. Ты теперь уже настоящий Хранитель, а не ученик Хранителя, как прежде.

Стоит тебе выйти наружу, и ты уже отвечаешь за себя сам. Тебе самому придется звать на помощь и соизмерять свой призыв с силой твоей потребности в помощи. На этой планете столько говорили о любви, и после всего, что было сказано и сделано на этот счет – а сказано было гораздо больше, чем сделано, – мало кто понимает, что существует любовь намного более сильная, чем любовь мужчины к женщине или мужчины к мужчине, любовь, которая не окрашена ни половым влечением, ни религиозной моралью. Любовь к созданию, которое ты сотворил из всей твоей сущности, превосходит всякую другую любовь.

И ты можешь даже умереть, потеряв это существо, в котором заключена вся твоя жизнь, каждое твое дыхание, каждый твой жест, вся твоя усталость и боль, воплощенные в единственном объекте, ибо такое горе способно убить. Он начинает понимать, почему люди идут на все, что угодно, только бы не попасть в подобную ситуацию. Но он обязан попасть в нее. Ибо взял на себя роль Хранителя.

У дверей бунгало на Палм-Бич, ожидая такси в аэропорт. Похож на мою мать, лицо грустное, как тогда, когда я видел ее в последний раз. Для нее так было лучше. Она очень долго болела. Мертвое лицо моего отца в крематории.

– Слишком поздно. Они уже отъехали от «Кобблстоун Гарденз»[21].

3

Неферти поглощает свой завтрак за длинным деревянным столом вместе с пятью членами экспедиции: англичанином, французом, русским, австрийцем, шведом. Они разместились в большом сарае, мастерской, заполненной картотечными шкафами, койками, сундуками, полками для инструментов и оружейными пирамидами.

Англичанин обращается к Неферти:

– Ты только посмотри на себя, астронавт хренов! А все надеялись, что ты наведешь здесь порядок…

– Трудновато вдохновлять на подвиги, когда все мои инициативы на корню зарубаются критиками, у которых за спиной – машина компьютеризированного контроля над сознанием.

– Какие еще там критики! Вставай! И вдохновляй нас!

Неферти испытывает внезапный прилив энергии. Он подскакивает до самого потолка. Другие продолжают жевать. Русский, в промежутках между порциями еды, изучает какие-то графики, лежащие у него на столе. Неферти проходит сквозь потолок и натыкается на слой слежавшегося снега. Он прорывается сквозь снег в небо цвета кобальтового хрусталя, раскинувшееся над руинами Самарканда.

Внизу он видит какую-то постройку на сваях, судя по виду – турецкую, которая возвышается над глубоким голубым озером. Он опускается на землю и пересекает небольшой рукав озера по сваям, концы которых возвышаются на пару футов над поверхностью воды, пока не добирается до спиральной лестницы с широкими ступенями, выложенными голубыми и красными керамическими плитками. Ему хочется остаться здесь, несмотря на многочисленные опасности, угрожающие ему. Все равно нет ничего хуже застоя. Он готов даже покинуть свое старое тело, и с этой мыслью он начинает подниматься по ступенькам, ведущим к возвышению, расположенному на высоте двадцати футов над поверхностью озера.

В конце подъема Неферти оказывается перед дверью из полированного серебристого металла, в котором отражается его лицо и его одеяние. Он облачен в татарское платье… золотое шитье, бахрома из красных и голубых шелковых нитей, кафтан с твердыми накладными плечиками и войлочные сапожки. На поясе висит искривленная сабля. Лицо Неферти помолодело, как и его худощавое, мускулистое тело. Зубы – желтые и крепкие, как старая слоновая кость, губы искривлены в безрассудной усмешке. Судя по всему, Неферти грозит неминуемая опасность, взывающая к решительным действиям.

Из двери выступает замок в виде кольца. Он поворачивает кольцо, и дверь открывается. Из-за двери выскакивает маленькая серая собака. Неферти знает эту собаку – он велит ей заткнуться. Следом за собакой появляются еще два пса – черный и коричневый.

Неферти пытается закрыть дверь за собой, но не может понять, как работает механизм.

Он заходит в маленькую комнату, где вдоль стен стоят низкие диваны, а в стены вбиты крючки для одежды. Рядом с прихожей – еще одна комната того же размера, отделенная перегородкой с проходом возле дальнего конца. Во второй комнате находятся два человека – старик в серой джеллабе представляет Неферти полноватому евнуху средних лет с беззубым ртом в коричневом халате; в лице евнуха безошибочно читается властность, хитрость и изворотливость. Старый евнух – Повелитель псов-привратников.

Неферти кланяется и говорит:

– Вы оказали мне честь.

Евнух кланяется в ответ. Судя по всему, речь пойдет о чем-то важном и неотложном.

Слуга приносит мятный чай и стаканы. Трое собравшихся приступают к переговорам. Псы-привратники сидят неподвижно, переводя взгляд с одного говорящего на другого.

Старый евнух достает из кожаной сумки потрепанный томик «Офицеров и джентльменов»[22].

Серая собака принюхивается и на миг оскаливает желтые клыки.

Затем евнух достает оттуда же вилку, на которой видны следы засохшего яичного желтка. Коричневый пес принюхивается, и его глаза загораются.

За этим следует страница из газеты, фуфайка с номером 23 на ней, нож с полой ручкой. Черная собака принюхивается… перегородка откатывается в сторону. Псы-привратники гуськом выходят за дверь.

Когда Неферти приказал серой собаке заткнуться, он пошутил – псы-привратники никогда не лают. Безмолвные и целеустремленные, они следуют по ., пятам своей жертвы на расстоянии нескольких дюймов. Как бы быстро ни поворачивалась жертва, псы-привратники всегда остаются у нее за спиной. Это небольшие собаки, не более двадцати фунтов весом, с длинными заостренными мордами, несколько похожие на шипперке[23].

Псы-привратники не охраняют врата, а отворяют их и приводят за собой смерть.

В поисках литературного прецедента обратимся к роману Саки (Гектор Хью Манро) «Несносный Бассингтон».

Комусу Бассинггону, который упустил богатую невесту, попросив у нее в долг пять фунтов – ничто так не раздражает богатых, как то, когда у них просят небольшую сумму денег взаймы, – приходится отправиться на работу в Южную Африку.

Прощальный обед изобилует предзнаменованиями:

– Я не знала, что у вас есть собака, – говорит леди Веула.

– У нас нет собаки, – отвечает Комус. – Во всем доме ни одной.

– Могу поклясться, что я видела собаку, которая шла за вами по пятам сегодня.

– Маленькая черная собака, похожая на шипперке? – приглушенно спрашивает Комус.

– Да, она самая.

– Я тоже видел ее сегодня вечером. Она выбежала из-за моего стула, когда я стал садиться на него.

– А раньше вы ее никогда не видели? – поспешно спросила леди Веула.

– Только однажды, когда мне было шесть лет. Она спустилась вслед за моим отцом по лестнице.

Леди Веула ничего не сказала. Она знала, что отец Комуса умер, когда самому Комусу исполнилось ;шесть лет.

, Заметьте, что маленькая черная собака проследовала за Комусом в столовую. В этом случае она выглядит скорее вестником, чем носителем смерти. Кто натравил на Комуса пса-привратника? Бассингтон изначально обречен как воплощение порочного, несносного мальчишества. Трудно провести отчетливую Границу между вестником и носителем – одно постепенно перетекает в другое.

Средневековый хронист Гюнтер Бранденбургский пишет: «Еще ни разу чума не являлась без того, чтобы сначала кто-нибудь не повстречал оборванного и дурно пахнущего мальчишку, лакающего воду, словно пес, из городского источника, а затем поспешающего далее». Чуму, кстати, именовали тогда Черной Смертью.

А вестник легко может обернуться носителем. Пес-привратник также полон злым роком и несчастьями, как змея по весне – ядом. Пса-привратника натравливают на вполне определенную жертву. Кто-то сказал, что человек создал собаку по своему образу и подобию – причем взяв за основу худший вариант. Соответственно, твой личный пес-привратник всегда является выражением худших сторон личности своей жертвы. Пес-привратник подходит к своей жертве, как ключ к замку.

Черная магия действует наиболее эффективно в предсознательных, маргинальных сферах. Наиболее действенны проклятья, брошенные мимоходом. Если у человека есть основания опасаться психической атаки, самое лучшее – это сделать себя как можно более заметным для того или тех, со стороны кого ожидается атака, поскольку сознательные атаки, которые привлекают внимание объекта, редко приводят к успеху и часто рикошетом поражают атакующего.

Подобная стратегия особенно подходит для критиков. Разрешите включить ваше имя в телефонный справочник, подвергайте писателей нападкам по радио, делайте все, что угодно, ради того, чтобы ваш образ постоянно пребывал на переднем плане внимания неприятеля. А лучше всего – вынудите писателя дать публичное опровержение какого-нибудь предпринятого вами особенно злостного искажения фактов или фальсификации. Вот, например, как следует критиковать автора, который потратил шесть лет на написание романа: «Этот неопрятный винегрет, судя по всему, наспех сляпанный за пару недель».

Правило, которое действует практически всегда: никогда не опровергайте критика и не отвечайте на его нападки, какими бы несправедливыми ни казались вам его заявления. Не позволяйте критику выманить вас на красную тряпку, словно быка на корриде. Не замечайте этой тряпки, даже если критик доходит до того, что начинает бессовестно перевирать цитаты из вашего произведения.

Написание предубежденных, сбивающих читателя с толку рецензий входит в число обязательных упражнений для адепта прикладной черной магии. Обозреватель может укоренять в сознании читателя стойкие неприятные ассоциации в связи с книгой, создавая у него впечатление, что эта книга абсолютно пустая, но не объясняя почему и тщательно избегая ясных И точных образов, которые могли бы привлечь внимание читателя.

Эта процедура основана на научных предпосылках, на так называемом законе Петцеля, который утверждает, что образы сновидений воспринимаются не на сознательном, а на предсознательном уровне. Примите во внимание также гипотезу Фрейда о том, что нейтральный характер предсознательного восприятия позволяет под его покровом вырваться на волю материалу, который не был бы иначе пропущен «цензором» сознания, так что отрицательные аффекты тяготеют к области предсознательного восприятия. Действительно, наблюдается пятидесятисемипроцентная корреляция между предсознательными воспоминаниями и пиковыми отрицательными аффектами. Чарльз Фишер говорит по этому поводу, что сновидения имеют тенденцию подчеркивать незначащие в состоянии бодрствования детали жизни.

Существует еще один трюк: частое обращение к общим понятиям, таким как «средний человек» и редакционное «мы», для того, чтобы заставить читателя примкнуть к высказанному рецензентом неблагоприятному мнению и в то же время замаскировать ментальную лакуну под прикрытием беспредметного и неопределенного «мы». Не следует забывать технику неправильно понятого слова: пересыпайте рецензию редкими словами, которые заставят читателя полезть в словарь. Вскоре читатель начнет чувствовать легкое чувство отвращения с симптомами тошноты при одном только упоминании об обсуждавшейся книге.

Джулиан Чендлер, книжный обозреватель престижной нью-йоркской ежедневной газеты, владеет всеми этими приемами. Для своих профессиональных желчеизлияний он избрал так называемое Движение Битников и отточил на нем до совершенства принципы антиписьма. Писатели используют слова для создания образов. Чендлер использует слова для их разрушения.

В тот день он отправил свежую рецензию в редакцию и договорился с редактором о встрече в три. Перечитав текст своей рецензии, он чувствует уютное, голубовато-холодное свечение в каждой клеточке своего тела. Акция уничтожения удалась на славу, и он это понимает. И редактор тоже это поймет. Две колонки текста – и ни одного зрительного образа… слова, чистые слова. Это вызывает у читателей подавленность и беспокойство, сопровождаемые негодующе-возмущенным бормотанием.

«Действие начинается в Колорадо с преследования одинокого бандита соперничающей бандой, внезапно переносится в горы Йемена целым столетием позднее, где экспедиция ищет неких таинственных обезьян, которым гортань служит половым органом, но встреча с ними вызывает эпидемию чудовищной (о, боже мой!) чумы. Когда эпидемия кончается, герой вновь возвращается на Дикий Запад, где с ним происходит целый ряд запутанных и не имеющих никакого отношения к сюжету приключений… читатель, догадавшийся, по примеру Тезея, взять с собой нить, чтобы выбраться из лабиринта, не померев от скуки в компании этого прозаического Минотавра, возможно, доберется до бессмысленной и надуманной развязки… «Небо темнеет и пропадает». «Столько мучений и все ради этого?» – подумал ваш покорный слуга. Время от времени, правда, надо всем этим витает слабая тень человека, написавшего «Голый Ланч», чтобы показать нам, что он еще не совсем умер, а просто спит, погружая в сон и своих читателей».

Внезапная тишина, которая так часто случается в больших городах… уличный шум стихает, пауза, пробел, и одновременно ощущение, что за дверью кто-то стоит. Этого не должно происходить без предупреждения – даром он, что ли, платит три с половиной тысячи в месяц за квартиру.

Обозреватель подходит к глазку. Площадка пуста до самого выхода из лифта. Он сдвигает засов и открывает дверь. Маленькая черная собака проскальзывает в квартиру, легко, словно ветер, коснувшись ноги жильца. Тот хватается за тяжелую трость, которую он держит за дверью.

– Кыш отсюда!

Но собаки нигде не видать.

«Наверное, забралась под мебель», – решает обозреватель. Но, несмотря на обследование всех темных углов при помощи электрического фонарика, собаку обнаружить так и не удается.

«Наверное, опять за двери юркнула!»

На следующее утро обозреватель жалуется швейцару.

– Собака, сэр?

Судя по всему, ирландец-швейцар с негодованием отметает в сторону даже предположение, что он мог позволить посторонней собаке проникнуть в дом. В конце концов, он швейцар или кто?

– Да, маленькая черная собачонка.

– Маленькая черная собачонка, сэр? (С легким ударением на словах «маленькая» и «черная».)

Джулиан Чендлер худ и невысок ростом. Его семья происходит с острова Джулиан, и он любит хвастаться примесью черной крови. Это невиданная дерзость со стороны швейцара, но лицо его при этом абсолютно бесстрастно, и вот он уже приветственно улыбается другому жильцу.

– О, добрый вечер, доктор Гринфилд!

– Добрый, Грэйди!

Доктор Гринфилд – пожилой белый протестант англосаксонского происхождения, подтянутый, несмотря на все свои шестьдесят, розоволицый, с седыми усами.

Внезапно критик чувствует, как все его тщательно лелеемое почтение к американской элите падает к его ногам кучей туалетной бумаги. Он обдумывает, не написать ли менеджеру дома жалобу на непочтительного швейцара, но потом решает, что лучше этого не делать. В конце концов, какая-то странная собака, которая заходит в квартиру, а потом исчезает…

– Исчезает, вы сказали? А может, вы просто чего-нибудь лишнего понюхали?

Явившись в свой любимый ресторан, Чендлер видит, что метрдотель занят в дальнем конце зала рассаживанием компании посетителей, и медленно проходит к своему обычному столику. Метрдотель замечает критика и направляется к нему с дежурной улыбкой на лице, которая внезапно начинает гаснуть.

– Извините, мистер Чендлер, но мы не пускаем в ресторан домашних животных.

– Домашних животных? О чем это вы?

– О вашей собаке, сэр.

– Но у меня нет собаки!

– Сэр, я видел ее собственными глазами. Маленькая черная собака.

– С улицы, наверное, забежала. Во всяком случае, у меня никакой собаки нет.

Метрдотель явно не верит Чендлеру…

– Гм, по-моему, она спряталась где-то под столиком. Он подзывает официанта, который недовольно заглядывает под столик.

– Пусто…

Камбала оказывается жестковатой, и критик остается недоволен обедом.

Чендлер появляется в редакции в самом начале четвертого.

– Проходите, мистер Аллертон вас ждет.

Новенькая секретарша, еще даже толком не выучила, как зовут редактора. Чендлер стучит в дверь кабинета и заходит внутрь.

К его удивлению, из-за стола, чтобы пожать критику руку, встает незнакомый мужчина: молодой кареглазый блондин, который, кажется, парит в нескольких дюймах над полом.

Пожав руку, он тем же способом возвращается обратно на свое место.

– Какой ужас, вся эта история с Карлом?

– Какая история? Я ничего не знаю! -•– Он сошел с ума.

– Когда это случилось?

– Вчера днем… впал в буйство, насколько мне известно… утверждал, что за ним по пятам следует черная собака.

Чендлер потрясен. Карл всегда славился своей выдержкой.

– Где он? Мы были близкими друзьями. Новый редактор пожимает плечами.

– По-моему, где-то в лечебнице на севере штата. Он роется в корректурах, лежащих на столе.

– Мистер Чендлер… эта ваша рецензия на последнюю книгу. У. С. Холла… вы так категорично утверждаете, что это – плохая книга, но совсем не объясняете причин.

– Но…

Боже, неужели этот болван настолько непрофессионален?

– Но что? – Молодой человек вопросительно поднимает тонкие брови.

– Ах, так… а я думал…

Распоряжение Карла по поводу Холла было яснее ясного: давить при любой возможности.

– Что вы думали?

– Я думал, что от меня требуется неблагоприятная рецензия.

– Требуется? Мы стараемся давать беспристрастные оценки. В конце концов, разве не такова задача критики? Я бы вас попросил переписать это и принести, а мы подумаем…

Слепошарый, известный под кличкой Вижу, и Доставучий, известный под кличкой Хер, – секретные агенты отдела Специальных Операций. Хер – коренастый бывший полицейский, обладающий красной рожей и злыми глазками типичного копа. Их редко используют против вражеских агентов; в основном их жертвами становятся штатские: писатели, художники, кинематографисты, интеллектуалы, изобретатели и исследователи, которые представляют опасность для Большой Картины.

Большая Картина – это план бегства с планеты кучки избранных. Точка отправки – Веллингтон, Новая Зеландия. После этого в действие приводится программа уничтожения. Абсолютно очевидно, что Большая Картина – очень деликатный проект. Даже простые подозрения о том, что проект существует, могут нанести ему серьезный ущерб. Как сказал поэт: «После такого признания как оправдаться?»[24]

Оба агента обучены приемам самообороны на тот маловероятный случай, если жертва перейдет в контратаку. Обычно она бывает слишком растеряна, чтобы оказать спонтанное физическое сопротивление. Тем более что нападение обычно совершается в тот миг, когда жертва наиболее физически уязвима. Агенты обладают инстинктом, который помогает им безошибочно выбирать время для атаки.

Вижу – более сложное изделие, чем Хер, плод экспериментов по созданию искусственного характера, рассчитанного на компьютере для воздействия на конкретную жертву. Он является во всех отношениях диаметральной противоположностью жертвы. Внешность у него совершенно неприметная: он не красив и не уродлив, не высок и не низок, темноволосый, сероглазый, мосластый, идеальный муж для низкорослой, рыхлой и глупой бабы.

Жертва посетила литературную конференцию в Харроугейт. Это был тихий ужас. Страх окутывал гостиницу как одеяло, он окутывал чахлый садик за гостиницей, конференц-холл. Когда жертва взяла в руку микрофон, она почувствовала, что рука дрожит.

Первый утренний поезд до Лондона набит битком, так что писатель покупает билет в вагон первого класса. Но и в первом классе в купе заняты все места. Напротив него сидит молодой человек, который читает «Офицеров и джентльменов». Когда поезд подъезжал к вокзалу Виктория, молодой человек посмотрел на него прищуренными глазами, источавшими ненависть, словно две ядовитые жабы, так что писатель даже уронил на пол спичечный коробок. Позднее он увидел этого типа в голове длинной очереди на стоянке такси. Ненависть и отвращение в глазах Вижу возникают именно тогда, когда они могут произвести наиболее сильное впечатление на жертву.

Хер много пьет и набирает вес. Большая Картина вступает в завершающую фазу: ее руководители захватывают контроль над президентами, премьер-министрами, членами правительств и спецслужбами. К голосам малочисленной оппозиции никто не прислушивается. Поэтому услугами Хера пользуются все реже и реже. На самом деле он создает для департамента постоянные проблемы. Им уже дважды приходилось вносить за него залог, когда его арестовывали за оскорбление действием и непристойное поведение.

– В следующий раз выпутывайся сам.

Почувствовав потребность промочить горло, он заходит в паб на Уорлд'з Энд. В пабе двое мужчин за дальним концом стойки, рядом с ними на полу калачиком свернулся бульдог хозяина паба. Сам хозяин протирает стойку. Хер собирается подозвать его и заказать выпивку, но тут бульдог замечает Хера и начинает рычать. Собака скалит желтые клыки, шерсть у нее на загривке становится дыбом.

– Что это на твоего пса нашло?

– Ничего особенного, – отвечает хозяин, продолжая протирать стойку. – Просто ему не нравятся такие звуки.

– Какие звуки?

– Звуки, которые вы издаете.

– Но…

Тут мужчины за дальним концом стойки поворачиваются и неодобрительно смотрят на Хера. Видно, что это крепкие орешки.

– Черт бы вас всех побрал! Совсем с ума тут посходили! – восклицает Хер и поспешно покидает паб.

И только тут он замечает, что за ним по пятам следует маленькая черная собака. Он резко оборачивается и пытается пнуть собаку, но та вновь оказывается у него за спиной. Он делает несколько попыток, но собака всегда успевает перебежать за спину.

Вскоре собака становится для него чем-то вроде наваждения. Она следует за ним несколько кварталов, а затем исчезает. Через некоторое время он покупает тяжелую трость из древесины терна. Несколько дней собака отсутствует. Затем, когда он идет по Олд-Бромптон-Стрит в районе, где раньше находился отель «Императрица», собака вновь возникает у него за спиной – маленькая черная собачонка, от которой исходит странный рыбный запах. На углу Олд-Бромптон-Стрит и Норт-Энд-Роуд он резко оборачивается и бьет тростью. Трость рассекает воздух. Хер теряет равновесие и падает прямо под колеса грузовика, развозящего белье из прачечной.

Несчастный случай с Хером попадает в колонку происшествий на последних страницах газеты. Известие о смерти коллеги попадается на глаза Вижу и вызывает у него подозрения. Он – педантичный человек с фотографической памятью. Он берет в прокате пишущую машинку и составляет детальный отчет обо всех заданиях, которые он выполнял для британской военной разведки: «Я Был Профессиональным Дурным Глазом MI-5». Он отдает конверт на хранение своему адвокату, чтобы в случае внезапной смерти от несчастного случая или иных причин тот передал материалы в «The News of the World», :«People» и другие, более консервативные органы печати, включая лондонскую «Times».

В MI-5 при известии о гибели Хера удивленно поднимают брови.

– Похоже, Хер просто нажрался и упал под машину, точка. Туда ему и дорога.

– Это точно, что туда ему и дорога, но…

В том же кабинете несколькими днями позже:

– Вижу перепуган, он угрожает передать информацию в газеты. Хочет денег и американский паспорт !«а новое имя.

– Пусть отдохнет.

Агент кидает на стол конверт:"

– Это оригинал, из сейфа адвоката. А на его место мы положили другой, содержащий безумные, параноидальные бредни.

– Великолепно. Думаю, Генри сумеет решить эту проблему.

Вижу пьет пиво за угловым столиком в пабе на Норт-Энд-Роуд.

– На кого это ты пялишься?

Четверо скинхедов в ботинках со стальными мысками идут по бару.

– Послушайте, я ни на кого не смотрел. Лицо паренька искажает гримаса ненависти.

– Это ты-то ни на кого не смотрел?

Вижу приходит в сознание в палате реанимации.

– Да, вам порядком досталось. Ничего, к счастью, не сломано, но, возможно, имеется сотрясение мозга. Мы бы вам посоветовали остаться в больнице еще на пару дней.

– Нет, я уже чувствую себя хорошо.

Интерн пожимает плечами. Черная собака выскакивает из больницы следом за Вижу. Это, решает он, устройство слежения. Они пытаются выяснить, где находится конверт. Но когда он открывает дверь своей комнаты, собака первой проскальзывает внутрь. Он пытается схватить ее, но острые, словно иголки, зубы тут же впиваются в руку.

– Черт побери! – Вижу захлопывает дверь. – Ну все, сукин сын, теперь ты мне попался!

Он достает из потайного ящика полуавтоматический револьвер двадцать второго калибра с глушителем и начинает заглядывать под стулья и открывать шкафы. Из раны на руке капает кровь.

– Должно быть, в ванной спрятался.

Вижу заглядывает за дверь ванной, смотрится в зеркало. Через несколько секунд все кончено.

Агент отдела спецопераций беседует с судмедэкспертом:

– Не заметили ничего необычного?

– Гм, кое-что заметили. Во-первых… расположение раны – прямо посередине лба, да и выстрел был произведен под каким-то странным углом. По всему судя, он стоял перед зеркалом в ванной. Обычно стреляют в висок, или, в случае профессионалов, в рот. В полиции это называют «курнуть пороху» или «пососать ствол». И еще: эта рана на руке – такое ощущение, словно его барракуда покусала.

– А не могли это быть осколки? Может быть, он разбил кулаком оконное стекло? У нас есть основания полагать, что с психикой у него не все было в порядке.

– Не думаю. В ране осколков не обнаружено, к тому же все следы порезов направлены в одну сторону.

– Кошка поцарапала?

– Комната была закрыта изнутри. Ваш человек Генри, который вел наружное наблюдение за покойным, вызвал полицию. Офицер, который вошел в комнату вместе с вашим агентом, утверждает, что никаких животных в комнате не было.

Отделу спецопераций все это не по душе: неизвестен ни злоумышленник, ни мотивы, ни способ убийства. Если допустить, что мотивом послужила месть Херу и Вижу со стороны одной из жертв их профессиональной деятельности, тогда убийца не мог не сознавать, что эти агенты – не более чем платные наймиты. Следовательно, в качестве следующего шага он попытается добраться до их хозяев. А как можно спрятаться от Неизвестного?

До Брэдбери, начальника отдела, доходили слухи о «Маргарас», международной спецслужбе, которая не подчиняется ни одному правительству, ни одной известной группировке. Он всегда отмахивался от этих слухов как от абсурдных – откуда же тогда у этих людей берутся деньги? Теперь он готов поменять свое мнение, а он не из тех людей, которые любят менять свое мнение.

И зачем тогда они заставили насторожиться хозяев, начав с убийства их слуг? Нехотя Брэдбери вынужден признать, что к подобной процедуре часто прибегает и его собственное ведомство. На профессиональном жаргоне это называется «потрясти дерево». Они нарочно предупредили хозяев, чтобы вынудить их на поспешные и плохо продуманные действия.

– Принесите мне личные дела Хера и Вижу за все годы работы.

Дела были заведены в 1959 году, двадцать пять лет назад. Многие из жертв спецопераций к настоящему времени уже мертвы. Он вскоре отыскивает нужного ему человека: Уильям Сьюард Холл – писатель, разумеется. Холл выступил против приема на работу Хера и Вижу и ушел в отставку в знак протеста против проекта, которым занимался отдел.

– Вы не знаете, что это за тип – этот Холл. Он никогда не сдается. Он только больше раззадоривается. Кончать с ним надо, вот что я вам скажу.

– Полагаю, Хер и Вижу смогут преподать ему урок именно такой интенсивности, чтобы до него все дошло в лучшем виде.

И они преподали ему урок, ничего не скажешь, думает Брэдбери, – научили неослабной ненависти и смертельному упорству. Идиоты! Когда враг таков, его следует добить, а не бросать работу на середине!

Пес-привратник – артефакт ограниченного применения. Наш наиболее гибкий агент – это Маргарас, Белый Кот, Сыщик, Охотник, Убийца, также известный под кличкой Каменный Хорек. Это стопроцентный альбинос; вся шерсть на его теле снежно-белого цвета, а глаза – жемчужно-белые диски, светящиеся в темноте тускло-серебристым светом, который при необходимости может концентрироваться в лазерный пучок. Поскольку у него нет собственного цвета, он может принимать любой. У него тысячи имен и обличий. Его кожа белая и гладкая, как – алебастр. Он владеет умением шевелить по отдельности каждым своим волосом и по желанию может прижать их к коже на голове, может поднять их дыбом или сложить в гриву. Его длинные ресницы и брови чуют малейший запах. Волосы на его гениталиях и заднице могут испускать оглушающий электрический разряд или впрыскивать яд – смертельный, словно яд Морской Осы.

Некоторые утверждают, что, призвав Маргараса, мы тем самым нарушили Правила. Он слишком опасен. Как только он учует запах добычи, его уже не остановишь. И настигает он тебя вовсе не для того, чтобы лучше обнюхать.

По мере приближения Маргараса воздух начинает светиться, его наполняет мускусный запах, похожий на запах озона, а свечение постепенно приобретает фиолетовый электрический оттенок. Мало кто способен дышать воздухом, отравленным зловонием взявшего след Маргараса. Ничего не существует, пока не становится предметом наблюдения, а Маргарас – лучший наблюдатель в своей области.

– Открывай, Хер! У тебя там венецианец!

– Я убью тебя, сукин ты сын! СВЕТ – МОТОР – КАМЕРА

Погоня подходит к завершению. Повсюду собаки воют, скулят и визжат, чуя приближение Маргараса.

– Что ты от меня хочешь?

– Не задавай глупых вопросов…

А теперь посвети ему прямо в лицо, дай ровно столько света, чтобы можно было рассмотреть поношенную красную обивку сиденья первого класса с бронзовым номером через усыхающую на глазах прозрачную оболочку, источающую зловоние сжавшегося в комок смертного страха, последние миазмы ненависти из центра визжащей пустоты, пустулы на его лице наполняются гноем и лопаются, разбрызгивая гнилостный яд по всей гостиничной зале для завтраков.

– Миссис Харди, на помощь! Он совсем рехнулся! Вызовите полицию! Вызовите скорую помощь!

Маргарас может выслеживать добычу по приметам, по маленьким уликам, которые любое живое существо оставляет за собой, он даже может взять ел ел в компьютерном лабиринте – ему доступны все секретные файлы. Власть имущие мира сего, те, кто действуют за кулисами, трясутся от страха при одной мысли о том, что на них может упасть его свет.

Тускло-серебристый свет глаз Маргараса способен проникать в другие программы и стирать их. Он – это Вызов, Выбор, Выход. Его противники отчаянно стараются избежать света Маргараса, словно кальмары, прячущиеся в облако собственных чернил.

Предпочтения в еде и питье, вкусы в живописи, музыке, поэзии и прозе. Постепенно возникает фоторобот, впитавший в себя энергию сотен предпочтений и вкусов. Он может прятаться в снеге и солнечном свете на белой стене, в облаках и камнях, он движется по улице вместе с ветром, который гонит по мостовой обрывки газет, клочки музыки и серебряной фольги.

Будучи альбиносом, Маргарас может по своему желанию менять цвет глаз, шерсти, кожи, пока ему не удается стать для жертвы «пробелом». Когда это удается, бесполезно уже говорить ему: «Кыш!», «Брысь!», «Отвали!» или «Пошел прочь!». Белое Мурчание: лишенный цвета, он притягивает все цвета и краски; лишенный запаха, впитывает все запахи – чем противнее, тем активнее, – превращая их в вихри, водовороты, торнадо, в жуткие Пахучие Смерчи, которые создают за собой такую зону пониженного обонятельного давления, что живые существа взрываются в ней, а их внутренние запахи тут же всасываются в Смерч-Вонючку, и тот кружится и кружится все быстрее и быстрее, извергая целый мальстрим грязи и отбросов во всех направлениях, и вновь набирается сил, очутившись над кладбищем; гробы лопаются, покойники вырываются наружу и кружатся во Взрывчатой Польке. Он всасывает в себя целиком нужники вместе с визжащими в них от страха стариками, размахивающими в воздухе засранными каталогами «Монтгомери Уорд»[25].

Запахи также могут служить одним из наиболее тонких и действенных способов оживления воспоминаний о прошлом и былых чувств.

– Нюансы, понимаете.

Мудрый старый педераст в кардинальской мантии, от которого веет легким ароматом тления, перебирает янтарные бусины четок шелковистыми желтыми пальцами, снимая кончиками слои пахучих отложений.

– Ах, Египтом попахивает…

Запах хлорки в плавательном бассейне ИМКА, чистый запах голых мальчиков… бывают и другие, дорогуша. Ну-ка, нюхните вот этот, из времен до Первой мировой, когда люди путешествовали паровозами и не имели паспортов. Я имею в виду, разумеется, не быдло всякое. Уютный, верно? И запах двадцатых годов… ах, давно ушедшие деньки, фляжка с виски на бедре, енотовые манто.

А теперь отнюхаем назад – к тем временам, когда гомо сап появился на свет, возможно, в недобрый час. Почувствовали разницу? Там нет никого. Не с кем поговорить. Не на кого производить впечатление. Голливудские воротилы просто сдохли бы там со скуки, словно водолаз с перерезанным шлангом. Лично меня это бодрит. Я бы смог там помечтать о том, каким бы сделал мир я. Ах, ну да ладно…

И вы легко почувствуете разницу между воздухом до и после шестого августа 1945 года: это уж сто процентов. Раньше никто не умел взрывать атомы, из которых все мы состоим… немного силы и ловкости – и каждый имел шанс жить вечно… но теперь…

Маргарас расследует Дело о Мертвом Сне. Если хочешь уничтожить индивидуума или целую культуру, уничтожь их сны. Именно это сейчас и осуществляется в глобальном масштабе.

Функция снов, как утверждают, заключается в том, чтобы избавить клетки мозга от ненужных связей – если исходить из этой теории, то в мозгу во время сновидений происходит нечто вроде неврологической уборки квартиры. Эта же теория утверждает, что если нарочно вызывать определенные сновидения, то можно причинить психике вред, потому что при этом в мозгу будут укрепляться связи, от которых он пытается избавиться. «Мы видим сны, для того чтобы забыть их содержание», – утверждают представители этой школы.

Но Джо знает, что сновидения являются биологической необходимостью, как и состояние сна, с которым они связаны. Человек, лишенный сна, умирает. Маргарас уверен, что это война на уничтожение. Можешь смело забыть о своем биологическом и духовном предназначении в космосе. Можешь смело забыть о Западных Землях. И заранее договорись обо всем с компетентным гробовщиком.

Но отчаянная борьба может изменить исход схватки. Джо выслеживает агентов венерианского заговора, которым всегда присущи весьма характерные методы и цели. Их отличает антимагическая, авторитарная, догматическая настроенность. Они – смертельные враги тех, кому дорога магическая вселенная – спонтанная, непредсказуемая, живая. А они хотят видеть ее контролируемой, предсказуемой и мертвой.

В 1959 году один из членов английской научной элиты сказал Брайону Гайсину: «Каково вам ощущать себя одним из последних людей на Земле?»

Брайон сохранил невозмутимый вид, и тогда венерианец игриво добавил: «Не переживайте, жизнь в резервации будет не так уж плоха!»

Программа правящей элиты в оруэлловском «1984» звучала: «Мы хотим вечно попирать своей ногою лицо человечества!» Это звучит наивно и оптимистично. Ни один вид не сможет выжить и в течение одного поколения при той программе, с которой мы имеем дело сейчас. Это не программа вечного или просто длительного господства. Совершенно ясно, что это программа, нацеленная на уничтожение.

Джо пришел к выводу, что люди слишком увлечены зарабатыванием денег, чтобы создать атмосферу, благоприятствующую научным исследованиям. Джо не питал, в отличие от Кима, ни малейших иллюзий насчет возможности переписать историю. Для него это было всего лишь еще одним проявлением безответственного пидарства: ишь ты, он будет переписывать нашу историю, а мы будем сидеть сложа руки и ждать! Нет уж, без слез всецело вверься предопределенью[26].

ПРЕДОПРЕДЕЛЕНИЕ расхаживает в атомной футболке – мерцание его радиации озаряет тьму.

Джо решает поместить свое тело в криогенную камеру на пятьдесят лет. Вдумчиво разместив миллион долларов на бондах и срочных счетах, организовав целую систему из подставных фирм и абонентских ящиков, Джо рассчитывает проснуться богатым человеком.

А как же насчет Кима?

– Ну, – Джо пожимает плечами. – Полагаю, что в Стране Мертвых каждый обязан заботиться о себе сам. По крайней мере, он может надеяться что никакой посыльный из фирмы почтовых заказов не заставит его выскочить из котла, не доварившись до конца. К тому же это ему вряд ли удастся с дыркой пять на семь под левой лопаткой.

Джо насаживает на крючок наживку: светловолосого нордического Ubermensch'a с Олимпиады 1936 года – герра Хеллбрандта. Да, да – адского такого господина[27].

Какая удачная идея! Почтовый штемпель колумбийского Медельина. Гонорар две тысячи долларов в год (выплачиваемых в любой валюте по выбору) переводится через центр генетических исследований. Заинтересованные лица могут обратиться к нашему представителю в Мехико-Сити… Abogado Hernandez Desamparado, 23 avenida Cinco de Mayo, Mexico , D.F.[28].

Джо никому не доверяет. Но им все известно. Они ждут его. Он принимает решение: оставить след, который произведет шок в будущем, – нотариально заверенную историю болезни и рентгеновские снимки, демонстрирующие результаты магнитотерапии, описание случаев полной ремиссии раковых опухолей, которые при традиционных способах лечения закончились бы смертельным исходом в течение нескольких недель или месяцев. Опухоли относятся к разным типам рака, к ним прилагаются инструкции по изготовлению терапевтического устройства из легкодоступных и недорогих материалов. В основе устройства лежит райховский Оргонный Аккумулятор – конструкция из органического материала, облицованная листовой сталью или слоем «стальной мочалки». Джо внес в конструкцию некоторые изменения: в частности, использовал намагниченное железо, что значительно повышает эффективность устройства.

На первый взгляд рак так же непреложно реален и неуправляем, как ядерный взрыв. Цепная реакция деления клеток? Стоит ей начаться, как она становится похожа на детонировавшую атомную бомбу. Смерть – конечный продукт судьбы, исполнение предназначения. Нечто должно состояться в положенное время, и после того, как оно состоялось, нет больше никакого смысла в пребывании исполнителя в этом мире. Судьба = Рен.

Раковая клетка, вирус не обладают судьбой, не обладают человеческим предназначением – их суть сводится к бесконечному самовоспроизведению. Поскольку у них нет никакой миссии, которую следует исполнить, то у них нет и никаких причин умирать. Если такая причина появляется, то смерть неизбежна. Окончательной целью раковой опухоли или любого вируса является полное поглощение пораженного организма. Следовательно, вместо того чтобы убивать раковые клетки, необходимо способствовать их росту, чтобы они заместили собой все клетки хозяина.

Самый эффективный путь – создание крысы, состоящей на сто процентов из вирусных клеток. В этом случае вместо кучи сложно устроенных органов мы будем иметь дело с недифференцированными клетками. Вместо того чтобы пытаться сохранить крысе жизнь, мы будем пытаться сохранить жизнь раковым клеткам. Вместо того чтобы поддерживать жизнедеятельность организма, мы начнем поддерживать жизнедеятельность его Смерти. Если пациент сможет стать своей Смертью, он обретет бессмертие.

Смерть неразрывно связана с функцией. По завершении функции наступает смерть. Поэтому вместо вступления в замшелую корпорацию медиков, посвящающую все свои усилия борьбе со Смертью, не следует ли во всем Ей способствовать?

Для Джо рак – не более, чем еще один этап пути. Рак явился в наш мир вместе с Промышленной Революцией, будучи отражением идеологии производства идентичных объектов на сборочной линии. Рак – это аналогия производства деталей автомобилей, жестяной тары, бутылок и печатного слова, примененная к репликации человеческих клеток. Джо было с высокой колокольни насрать на рак. В его задачу не входило спасение человеческих жизней. Он явился в мир, чтобы коренным образом изменить уравнение человеческого существования.

Заметки были опубликованы в Альтернативной Прессе вместе с детальными планами. Вскоре со всех концов страны начали поступать свидетельства. «Лайф» опубликовал «разоблачительный» материал. Последовали предупреждения от ФДА[29], и вскоре институты, занимающиеся исследованием рака, раздули настоящую истерию. В рядах противников начинается смятение: доктор Икс, преуспевающий онколог, практикующий в одном городе на Среднем Западе, просит, чтобы его имя не упоминалось в публикации: «Я видел это собственными глазами… ремиссию и полное рассасывание казавшегося абсолютно неоперабельным новообразования».

По всей Америке люди изготовляют накопители самой различной формы – в виде пирамид, космических костюмов, рыцарских доспехов – и размещают их на высоких башнях, в горах и пустынях, в водолазных куполах, устанавливают их в дуплах деревьев, растущих в глубине леса и увитых лианами и орхидеями, в скальных городах и пещерах, на лодках и на дирижаблях. Остановить это невозможно, и медицинской бюрократии вскоре придется пожалеть о своих опрометчивых и тщетных попытках. Вскормленные на самообмане, приученные к повиновению и почитанию, они пытаются «урезонить» разгневанных пациентов или, что еще хуже, внушить толпе благоговейный страх одним своим видом, но этот трюк вскоре совершенно перестает действовать.

Холл в своей жизни прочел немало книжек о врачах. Его собственный доктор Бенуэй в сравнении с другими выглядит просто ярким образцом ответственности и компетентности. Пожалуй, наиболее тошнотворное произведение в этом жанре – книга, которая называется «Гордость врачевателей». Не забывайте, что есть у пациента рак или нет, решает патолог. Врач вскрывает пациента. Находит нечто подозрительное, отрезает кусочек и посылает патологу. Врачи стоят и ждут, крутя в пальцах скальпели. Вспыхивает зеленая лампочка.

– Она злокачественная, парни! Поехали. Надо успеть, пока не пошли метастазы.

Так вот, среди всей этой самой гордости врачевателей-рукосуев один приземистый, неказистый и к тому же страдающий импотенцией патолог обнаруживает, что один здоровенный хирург время от времени вставляет его старушке. И тогда он организует все так, что у блудливого хирурга находят рак простаты, а от этого, как всем известно, есть только одно спасение. Хирурга кастрируют, а яички относят к патологоанатому. Сжимая яйца врага в своей руке, он удивляет свою супругу тем, что принимается ебать ее по первому разряду. Но это не последний сюрприз, припасенный им для нее: кончая, патолог запихивает отрезанные яйца в глотку дамочке. Unappelitlich[30], как выражаются немцы.

Но большинство из них все же не такие жуткие типы. Обыкновенные, никудышные, жадные, бессердечные, нетерпимые к чужому мнению человечки с раздутым самолюбием. Вот, например, МайкСеддонс из «Окончательного диагноза»: рыжий, привлекательный и пустой, как приемный покой. Как кто-нибудь может поверить в экстрасенсорное восприятие или во что-нибудь подобное перед лицом громадных больничных комплексов и прочих монументов, возведенных во славу прогресса, науки, рациональности и врачевания? Этот порочный типчик втюрился в девятнадцатилетнюю медсестру. Они делали это в шкафу для швабр, где воняло «Мистером Клином». Он предложил. Она согласилась.

А затем у нее обнаруживают костный рак. Приходится срочно отнять ей левую ногу, суеверно скрестив скальпели, в надежде на то, что рак не пойдет дальше Желает ли он ее по-прежнему после того, что случилось? Она дает ему пять дней на размышление. Он размышляет. С унылой ясностью он видит, что ждет его в будущем. О да, когда речь идет о его собственных интересах, он становится весьма прозорлив. Вот он плетется в операционную, Большой Сильный Мужчина С Комплексами.

– Хирургу необходима сила воли, – говорит он. И он прав. Что бы он делал без силы воли? Наш пациент, плетущийся в операционную, явно при смерти – он взялся бы сейчас оперировать даже мумию, – а она хромает за ним следом на своем новеньком протезе.

– Не могла бы ты шевелиться побыстрей?

– Я и так стараюсь изо всех сил, милый.

«Ну почему она не хочет ходить на костылях», – думает он раздраженно. А вслух произносит:

– Почему бы тебе не научиться использовать реактивную тягу, раз уж ты так вонюче пердишь?

Конечно, звучит это грубо, но рак и в самом деле воняет. Разумеется, не ее вина, что она находится в таком вызывающем отвращение состоянии, или все же ее? Его мать постоянно повторяла:

– Сын, в этой жизни каждый получает именно то, чего он хотел, и именно то, чего он заслужил.

Люди неизменно верят в такие вещи, по крайней мере, покуда получают именно то, что, по их мнению, они заслужили.

Внезапно Майку приходит в голову неуместная старая шутка. Неизбывный коммивояжер, главный герой неизбывных анекдотов, замечает привлекательную женщину в вагоне-ресторане. Когда он возвращается в купе, то обнаруживает, что по прихоти судьбы место этой женщины – на нижней полке напротив его верхней полки. И тогда он начинает пожирать женщину взглядами. Она снимает парик. Она вынимает стеклянный глаз. Она выплевывает искусственную челюсть. Она отстегивает деревянную ногу, нахально смотрит на коммивояжера и спрашивает:

– Тебе что-нибудь от меня надо?

– Ты же знаешь, что мне надо, так отстегни это и брось мне на верхнюю полку.

Он начинает хохотать. Она интересуется причиной смеха. Наконец он раскалывается, и она пинает его своим протезом. На рану приходится наложить пять швов.

Итак, Джо, словно спасающаяся бегством каракатица, оставляет за собой облако чернил в виде Оргонной Терапии Рака, которая напоминает лекарство от смерти, – ибо рак и смерть почти синонимы. Возбуждение охватывает онкологические палаты и избавившихся от рака выписанных пациентов, а вместе с вернувшимися жизненными силами возвращается вопрос: почему врачи скрывали этот метод лечения? Почему ФДА во внесудебном порядке сожгло книги Райха и запретила публикацию результатов его исследований? (Один судья отказался выслушивать любых свидетелей по этому делу.)

Врачебная профессия перенесла ужасающую потерю престижа и доверия к себе, усиленную отчаянными попытками дискредитировать новый метод лечения, невзирая на огромное количество свидетельств в пользу его эффективности. Были времена, когда табличка «доктор медицины» прикрепленная к машине, служила защитой от вандализма. А теперь врачи то и дело сталкиваются с проколотыми шинами или с надписью УБЛЮДОК-ДУШЕГУБ мылом на ветровом стекле.

Одно нагромождается на другое. Излишние операции, пациенты, умирающие в карете скорой помощи. «Мы не можем допустить, чтобы бригада скорой помощи самостоятельно ставила диагноз».

У женщины сердечный приступ. Ее муж вызывает скорую.

– Я не могу послать к вам скорую, пока вы точно не скажете мне, что с вашей женой.

– Я же сказал вам – у нее СЕРДЕЧНЫЙ ПРИСТУП!

– Я не могу послать к вам скорую, пока вы точно не скажете мне, что с вашей женой.

– У НЕЕ КОРОНАРНАЯ НЕДОСТАТОЧНОСТЬ! СЕРДЕЧНЫЙ ПРИСТУП!

– Я не могу послать к вам скорую, пока вы точно не скажете мне, что с вашей женой.

Потенциально полезные и безвредные медикаменты и методы лечения вытесняются с рынка… смертельно опасные средства продвигаются на рынок. Последний пример: так называемые нестероидные противовоспалительные препараты для лечения артритов. В Англии восемь человек скончались от печеночной недостаточности, вызванной препаратом «Орафлекс», и тем не менее из продажи его так и не изъяли – просто сменили торговое имя.

Я видел телешоу, в котором представитель компании, так и сочащийся враньем тип пытался убедить женщину, что ее гепатит может быть вызван совершенно посторонней причиной.

– Я уверена, что это из-за лекарства. . Обширный бюрократический заговор, основанный на злоупотреблении властью…

Медицинские бунты 1999 года: все началось в ожоговом центре одного из госпиталей на Среднем Западе. В ожоговых центрах действует политика сведения использования обезболивающих средств к незначительным дозам, поскольку заживление ожогов может потребовать многих недель лечения. Все это – на основе утверждения, что частое использование анальгетиков может привести к зависимости. Поэтому пациентам приходится выносить муку обработки ран, при которой мертвая кожа и плоть удаляются с поврежденных частей при помощи жесткой щетки. Крики слышны по всей больнице и даже на автостоянке.

Группа космонавтов-любителей, которая именовала себя «Космами», приземлилась в ожоговом центре после того, как их самодельная ракета взорвалась, обдав их дождем горящего ракетного топлива и градом раскаленных добела осколков.

Всего в ожоговый центр поступило десять «Космов». Все они получили при поступлении по 25 мг демерола. После этого – ничего, кроме аспирина и дарвона. «Космы» не кричали, когда с них сдирали старую кожу, но излучали такую ненависть и злобу, что трое медсестер уволились в первый же день. Единственной медсестрой, оставшейся на дежурстве, оказалась высокая, потрясающе красивая негритянка с примесью китайской крови.

– Если бы тут решала я, то я вам, парни, дала бы столько джанка, сколько душа пожелает. Ну и что такого, если вы на него слегка подсядете? В eaiuev возрасте с иглы слазят за пять дней.

После первой же обработки ожогов «Космы» выдвинули ультиматум: «Морфин каждые четыре часа или мы сбежим из больницы».

– Что за ахинея? Никакого вам морфина, и никуда; вы от нас не сбежите!

– Поговорите с моим братом, он у меня юрист по медицинским делам!

– Вы собираетесь удерживать здесь этих люде! против их воли?

– Ради их же собственной пользы. Если они уйдут из больницы, то погибнут через несколько дней от инфекции.

На чердаке организовали частную клинику. Когда полиция организовала на клинику налет, чтобы найти запрещенные наркотики, два пациента погибли от полицейских пуль, а один полицейский скончался от полученных ран. Все это показали по телевизору. Вскоре пациенты начали демонстративно покидать палаты. После того как угроза рака была устранена, больничные комплексы начали казаться всем недопустимой и дорогостоящей роскошью.

– Пятьдесят лет эти ебаные коновалы прятали от народа лекарство!

У Джо в почке был камень, но в больнице ему не поверили. Перепутали его рентгеновский снимок с чужим. Говорят, что нет боли страшней, чем когда выходит камень из почки. Неудивительно, что Джо стал вождем Медицинских Бунтов 1999 года.

Вскоре движение пациентов за уход из больниц распространилось по всей стране:

– МОРФИН, ИЛИ МЫ УХОДИМ!

– МИМУ! МИМУ!

Врачи неуверенно топчутся, словно скотина, почуявшая опасность..

– Ничего от них не дождешься, кроме больничной койки!

– Бей ебаных коновалов!

Охранники незаметно ускользают куда-то, и толпа врывается внутрь.

– Вот, поймал одного мясника!

– Да, похоже, ему придется сейчас сделать операцию!

– Черт побери, еще как придется! Он нуждается в срочной потрохэктомии! Подайте-ка мне скальпель!

– Вызываются доктор Фриденхоф и доктор фон Штрейсшнитт!

Входит профессор фон Штрейсшнитт, окруженный своими скальпеленосцами, сжимающими в руках пилы и двухфутовые ножи.

– Мы обязаны произвести – как вы сказали? – потрохэктомию. Две почки? Сразу видно, что жид. Rauschmit!

По оценкам, за неделю Длинных Скальпелей было уничтожено более десяти тысяч врачей, медицинских бюрократов и директоров фармацевтических компаний. Убийства ни в коем случае не носили хаотического характера. У бунтовщиков имелись при себе списки. «Вот ублюдок, который не помог мне, когда у меня камень выходил в приемном покое».

А еще в пламени эфира погибло на миллиарды долларов бесполезной аппаратуры.

ПАНИКА… СПАСИТЕ… БЕЗУМИЕ!

День, когда выбило пробку. Время невероятных опасностей и экстазов. Любое желание, любая мечта, любой кошмар внезапно обернулся реальностью на прокопченных улицах, в подземных переходах. Коп на углу, который молотит дубинкой всех, кто попадает в его поле зрения, – законопослушных пассажиров с дипломатами в руках, хорошеньких женщин прямо со страниц Vogue, собак на поводках, – вопя при этом: «Я не люблю тебя, и я не знаю тебя, / И будь я проклят, если я не проучу сейчас тебя!»

Изголодавшие леопарды и тигры, выпущенные из зверинца в Сентрал-Парке, заполонили «Лютецию». Один проворный посетитель спасся, швырнув свой шницель из оленины леопарду, который сожрал его в один присест. Перепрыгнув через выпотрошенные тела гурманов, хитрец укрылся в безопасном месте.

Пилот выпрыгивает с парашютом из горящего самолета, показывая пассажирам средний палец:

– Увидимся в церкви!

Доктор Бенуэй вновь появляется на сцене. Он созерцает палату интенсивной терапии, полную мертвых пациентов. Их убила одна шведская медсестра, которая принимает ванну дважды вдень. Она подливала им аммиак и «Мистер Клин» в капельницы.

– Я думала, что это прочистит их организмы, доктор.

– Гм, да, неожиданная мысль, сестра. Один день – и все кончено. Вынесите этих жмуриков отсюда, и пусть мертвецы сами хоронят своих мертвецов. Мир существует для тех, кто жив, а мы отчаянно нуждаемся в свободных койках. Разместите на них следующую смену!

Бенуэй поворачивается к герру профессору. Его глаза сверкают от безумной решимости и веры.

– An die Arbeit.[31]

Авенида Пятого Мая в Мехико-Сити имеет загадочной вид: здесь, в этом районе, сохранились вышедшие из употребления ремесла. На доме номер 23

Джо обнаруживает табличку с потемневшими золотыми буквами: HERNANDEZ DESAMPARADO, ABOGADO/ ASUNTOS DE DOCUMENTOS Y EMIGRACION[32].

Три этажа вверх в скрипучем открытом лифте, дверь которого – в конце длинного коридора. Джо стучит: тире – точка – точка. Дверь немедленно открывается, и из нее как чертик из коробочки появляется человек. Такое ощущение, словно он за ней прятался. Он элегантно одет в темный костюм, начищенные до блеска сапожки и жемчужно-серый галстук с жемчужной булавкой.

– Сеньор Хеллбрандт?

Десампарадо протягивает худую смуглую руку, гладкую и холодную на ощупь, словно брюхо ящерицы, выползшей из-под камня. Он проводит Джо в маленькую комнатку со старым письменным столом с откидной крышкой, перед которым стоит кресло-качалка. Возле стола стоит еще один стул – старый дубовый стул с сиденьем и спинкой, обтянутыми кожей. Джо садится на него.

Abogado садится в кресло-качалку, закидывает одну тощую ногу на другую и поворачивается к Джо. Это семидесятилетний старик с презрительным выражением лица, очевидно хроническим. Он берет со стола четыре листа бумаги, скрепленные медной скрепкой. Джо замечает, что от скрепки на бумаге остался зеленоватый след. Бумага старая и толстая, словно пергамент. Изучив бумаги через очки с бифокальными линзами в золотой оправе с таким видом, словно то, что в них написано, является одновременно скучным и отвратительным, Десампарадо наконец начинает говорить свистящим, словно шелк, шепотом.

– Генетические исследования. Если разобраться с Расой, можно разобраться со всем остальным.

Сказав это, он посмотрел на Джо с таким видом, словно оценивал его способность понять «все остальное». Джо сразу признал в нем такого же мертвеца, как он сам – по затрудненным, болезненным жестам, интонациям и мимике, которые давались адвокату только немалым усилием воли.

– В рамках проекта вам будет предоставлена полная свобода действий.

Какое-то время кажется, что старик слишком устал, чтобы продолжать говорить. Его слова повисают, словно остывший пепел, в воздухе кабинета, в который через единственное закопченное зарешеченное окно из армированного проволокой стекла льется тускло-серый свет.

С очевидным усилием Эрнандес Десампарадо снимает одну ногу с другой.

– Нужно подписать эти бумаги.

Джо приходится мобилизовать все свои силы, чтобы достать перо из кармана и просмотреть все контракты и формы, которые abogado положил перед ним на стол. Затем, сделав глубокий вздох, он концентрируется на Одной Точке, аккуратно подписывает документы один за другим и кладет лицевой стороной вниз на лист промокательной бумаги в кожаной рамке.

Десампарадо берет подписанные документы и помещает их на полку, скрытую где-то в глубинах старого стола.

Во время этого фарса, который, казалось, будет длиться вечно, Джо чувствовал, как весь его скопленный буквально по крупицам запас жизненной силы вытягивается из него, превращаясь в холодную серую дымку. Он покрылся мурашками, почувствовав, что находится в присутствии вампира, принадлежащего в вампирической иерархии к намного более высокому рангу, чем он сам. Но у Джо не было времени на политес.

Существует множество разновидностей вампиров. Старые вампиры, лежащие в гробу, завернувшись в плащ, вымерли вместе с Белой Лугоши[33].

В настоящее время вампиры объединились и наняли хороших пиарщиков для улучшения своего публичного имиджа. Парень по имени Уинстон изложил давно назревшую концепцию благотворного вампиризма: «просвещенная взаимозависимость» – вот как он это описывает. Брать понемногу, оставлять на потом.

Однако, в соответствии с неумолимой логикой вампиризма, они всегда берут больше, чем оставляют. В этом вся суть вампиров. И существуют вампиры наоборот, которые отдают часть своей энергии, словно удобрение, чтобы в будущем иметь лучший урожай. На вершине иерархической лестницы стоят, если можно так выразиться, астрономические вампиры, напоминающие по своей природе черные дыры, которые всасывают абсолютно все и ничего не выпускают наружу. Джо надеется, что ему так и не придется пойти на практическое использование антивещества.

Джо внимательно присматривается перед тем, как ступить на улочку. Снова на линии фронта, снова в Египте. Но это Египет совсем другого периода. Здесь в воздухе веет отравой единобожия. Страна захвачена арабами-мусульманами. Фараоны мертвы, их боги обратились в пыль. Остались одни пирамиды, храмы и статуи…

Он в Каире, он – член запрещенной исмаилитской секты. Купец, путешествующий в сопровождении двух телохранителей. Не упускать проводника из вида, пробираясь через лабиринты улочек, базаров и лавок, кислая вонь бедности и ворчливой собачей злобы. У него при себе короткий меч, короткая эбеновая палица и отравленный кинжал. Очень важные и, я бы добавил, смертоносные асексуары.

Дальнее Собрание – это просто маленькая чайхана со скамьями вдоль стен, расположенная в удаленной части рынка. Поскольку все места заняты, посторонний человек просто пройдет мимо. Сейчас, при их приближении, три человека встают, расплачиваются и выходят. Это сигнал для пришедших войти и занять свои места.

Джо впервые встретился с Хассан-ибн-Саббахом, который сидел на скамье напротив него в шести футах. Он записал в своем дневнике:

«У меня тут же сложилось впечатление о нем, как об очень суровом и решительном человеке, причем я никогда прежде не встречал подобной решительности. В нем нет ничего от заурядного жреца-фанатика. Жрец есть посредник, а посему по самой своей природе – распространитель измышлений. Хассан-ибн-Саббах – Имам, а это подделать невозможно. Достаточно обратить внимание на его глаза – бледно-голубые, временами почти белые. Его разум чист, как вода в подземной реке, и течение его столь же причудливо. Никогда невозможно с уверенностью сказать, где подземная река выйдет на поверхность, но когда она выходит, сразу становится ясно, что это могло произойти только в этом месте и больше нигде.

Возникает вопрос: каким образом боги и демоны Египта организовали и заставили работать изощренный бюрократический аппарат, контролировавший и распределявший бессмертие, награждая им по своему произволу горстку избранных? Тот факт, что избранных было немного, косвенно свидетельствует о том, что отбор осуществлялся на основании какого-то редко встречающегося признака.

Ограниченное и подлежащее отзыву, бессмертие действительно существовало. Именно поэтому никто не бросал вызов системе. Каждый хотел стать Богом сам, не изменяя условий игры. Другими словами, они простирались перед фараонами и Богами, от лица которых фараоны правили и говорили…

Затем пришли религии единобожия – иудаизм, христианство, ислам, – которые обещали бессмертие всем, кто соглашался соблюдать несколько простых правил. Молись и не ошибешься. Молись и веруй – веруй в очевидную ложь и молись бесстыжему обманщику.

Бессмертие есть одновременно цель и функция. Разумеется, немногие способны соответствовать такой цели. А этот христианский Бог, сражается ли он в рядах своих почитателей? Ничуть. Словно трусливый офицер, он держится подальше от поля брани, купаясь в сопливых молитвах своих подхалимствующих говноедов-почитателей – своих псов».

В Мехико-Сити Ким устраивается на работу в оружейный магазин и работает над усовершенствованием макахуитля. Это единственное эффективное оружие, изобретенное ацтеками, которое представляет собой осколки обсидиана, вставленные в деревянную рукоятку, формой напоминающую молоток для игры в крикет. Лезвия, острые как осколки стекла, воздействие которых усилено весом тяжелой деревянной рукоятки… опытный воин в звании Кровопийцы или Скорпиона мог перерезать обе ноги своему противнику одним взмахом такой палицы… Ким изготавливает макахуитли самых разнообразных форм, некоторые даже в виде длинных хлыстов из гибкого дерева… или в виде коромысла с рукояткой посередине, чтобы удерживать в руках… можно прятать его за спиной… один удар по горлу… а еще плетки с кожаными звеньями, в каждое из которых вшито по несколько обсидиановых зубцов: при желании их можно смазать ядом.

Ким любит бродить по рынку, смешавшись с толпой. Жажда крови, похоть и жестокость, поднимающиеся от отравленной почвы, возбуждают его… вонь пульке и мочи, канав с нечистотами, перца, кукурузных лепешек и жарящегося мяса, лица, словно явившиеся из какого-то затянувшегося мрачного сновидения… лица цвета закопченной меди, глаза, сверкающие невинной дикарской яростью… кофейного цвета плоть, благоухающая ванилью, цветок гардении за ухом, отвратительные, зверские лица, вздувшиеся от холодного мертвящего злорадства, безрукий попрошайка, ловящий зубами презрительно брошенную ему хлебную корку.

Юный аристократ проходит мимо, окруженный свитой флейтистов и телохранителей… водоворот толпы клубится вокруг уличных фокусников и музыкантов… жонглер швыряет в воздух кремниевые ножи… труппа мимов изображает жертвоприношение. Они строят пирамиду из деревянных ящиков. Вот приводят заключенного, который разыгрывает отталкивающую пантомиму подлого страха. Его волокут к алтарю. Жрец вонзает в тело нож, и брызжет кровавый фонтан. Зеваки фыркают и разражаются хохотом, резким как кремниевые лезвия, сверкающие в лучах солнца.

Во время прогулки Ким старается, чтобы его сознание было подобно зеркалу, в котором не отражается ничего. Он не дает никому повода обратить на него внимание. Внезапно горячий первобытный страх поднимается над землей и волной накатывает из открытых дверей лавок. Он понимает, что произошло. Он довел пустоту до той точки, в которой она обретает форму. Его увидели. Какой-то человек останавливается прямо перед ним и смотрит на него. Другие тоже останавливаются, показывают на него пальцами и кричат неизвестное ему слово:

– Диндин! Диндин!

Все взоры обращаются к нему, пылая красным огнем ненависти и отвращения.

Макахуитлем, зажатым в руке, Ким наносит прямой удар стоящему перед ним человеку и рассекает ему шею до самого позвоночника. Затем вприпрыжку кидается бежать вдоль по улочке. Какой-то человек хватает Кима за руку… отшатывается, почувствовав, как вулканическое стекло рассекает сухожилия на запястье… прыжок через стену… в сад… через открытую дверь. Он слышит тяжелое дыхание преследователей у себя за спиной. Ким достает из заплечного мешка платок, накидывает его себе на голову и вымазывает пальцы в собачьем дерьме. Когда преследователи появляются из-за угла, он прислоняется к глинобитной стене, вытягивая вперед свои грязные руки.

– Бакшиш! Бакшиш, почтенные господа!

Один из преследователей плюет в его сторону на бегу. Ким ждет, продолжая протягивать свои зловонные руки. Толпа пробегает обратно мимо него, бормоча себе под нос Слово. Слово, которое ему непонятно… темные бессмысленные лица показывают на него пальцами, разражаются хохотом. – Понюхай розы, Диндин.

Лица, раскрасневшиеся от зловонного злорадства… скорпионья болезнь знает теперь и смотрит на него.

– Попался!

Рывок прямиком через стену… останавливается под кипарисом возле канала. Сначала смывает собачье дерьмо с рук, затем кровь с одежды и, наконец, ополаскивает свой верный Мак. С удовольствием обнаруживает лоскуты гортанного хряща, прилипшие к обсидиановым зубьям. Они режут и ломают кости, а обломки костей, в свою очередь, увеличивают разрез.

Ким, чувствуя взгляды спиной, словно ковбой из старого вестерна с Джоном Уэйном, неспешно оборачивается, просовывая пальцы в свою обсидиановую перчатку.

У него за спиной стоит маленький зеленый человечек. Гладкая мраморно-зеленая кожа, яшмовые глаза смотрят искоса, словно кошачьи. Он улыбается зеленой улыбкой, похожей на древний выщербленный нефрит.

– Теперь уходить мочь. Попался. Следовать за ним По мосту медленное паренье задевая землю падая вперед через кукурузные поля лягушки квакают дошел до реки вода разлилась и берега заболочены. Проводник раздвигает кусты на краю воды, там за ними судно, легкий плот, привязанный по бокам к двум каноэ. Они садятся в лодку и выгребают на середину мутного потока.

4

Ким знает, что умер. Но он все еще не добрался даже до окраин Западных Земель.

Его вызывают к Окружному Инспектору.

– Как это так вышло, что Инспектор – не я. Я же написал «я – Инспектор».

; – Нет, ты этого не писал. Ты наткнулся на это слово. Или, точнее, ты нашел то место, где написано слово «Инспектор», и прочел его. Писатели не пишут: они читают и переписывают то, что уже написано до них. Так что ты читаешь приказы, которые затем оглашаются через твоего представителя, Инспектора. Имама. Старца.

– Таким образом, я – человек, которому доверена очень важная и, позволю себе добавить, очень опасная миссия?

Он снисходит до кривой улыбки.

– Мне казалось, что моя последняя миссия тоже относилась к этой категории.

– Да, и ты доблестно завалил ее. А теперь тебе предстоит отыскать путь в Западные Земли. И выяснить, при каких обстоятельствах они были созданы. В чем ошиблись египтяне, нагромождая пирамиды из своих вонючих мумий. И зачем им необходимо было сохранять физические тела. Ким отвечает ему по учебнику:

– Потому что они не решили правильно уравнение, заданное паразитической женской Другой Половиной, которая нуждается для существования в физическом теле, так как паразитирует именно на нем. Таким образом, для того, чтобы поддерживать Другую Половину в состоянии, к которому та привыкла за долгие миллионы лет, египтяне обратились, к достойной порицания и противоречащей здравому смыслу вампирической технологии. Если же, с другой стороны, проникновение в Западные Земли совершается при помощи контакта двух лиц мужского пола, миф двоичности разрушается и инициируемый становится способен осознать истинное положение дел. Западные Земли являются естественным, неиспорченным состоянием всех существ мужского пола. Мы были совращены с пути к нашему биологическому и духовному предназначению Половым Врагом.

ОИ превращается в русского комиссара:

– Поглядите-ка, этот человек очень хорошо подготовлен.

– Мозги в порядке! – скрежещет пятизвездочный генерал.

Тони Аутвейт разгребает огонь с капризным бабьим выражением. Он берет каминные щипцы, ухватывает ими уголек размером не больше грецкого ореха и перекладывает его на другое место.

– Нас интересуют весьма специфические моменты – технические данные, то, что можно применить на практике, – а не бессмысленные и беспредметные разглагольствования. Нам нужны чертежи Западных Земель. Яснее ясного, что эта информация засекречена – возможно, что на всей земле нет ничего секретнее, поскольку речь идет о биологическом и духовном оружии, которое делает всякое другое оружие совершенно излишним. Рай для человечества… или, по меньшей мере, для тех его представителей, кто окажется в состоянии принять его и заплатить за это необходимую цену. Платить придется Крысолову, сами понимаете. Иначе его дудочка заиграет совсем другие песни.

ОИ вручает Киму кусок пергамента, на котором что-то нарисовано. Ким чувствует, что от пергамента веет ужасом и мерзостью.

– Фрагмент древнего майянского кодекса. Гораздо более раннего, чем тот, что в Дрезденском музее.

Грубый рисунок в красно-желтых тонах выглядит, словно поблекшая татуировка: человек, привязанный к ложу. Над ним склонилась гигантская сколопендра длиною в шесть футов.

– Бог-Сколопендра. Эти монстры когда-то существовали на самом деле и питались человеческой плотью. Твоя миссия заключается в том, чтобы вернуться в те времена и…

– Прикинуться младенцем Моисеем в тростниках? – Да. Понимаешь, гигантские сколопендры были выведены путем воздействия радиации особого типа на обычные экземпляры. Это может повториться… вернее, это обязательно повторится, и предотвратить Это можно только, если твоя миссия будет выполнена.

13 июня 1982-го года. У Каменного Дома. Глядя через окно возле входной двери на траву, деревья и кусты, я довольно отчетливо различаю высокую каменную стену, затянутую виноградной лозой настолько, что кажется зеленой, и древнее каменное здание, тоже заросшее. Это примитивное одноэтажное сооружение с наклонной крышей.

Вхождение в состояние, в котором мне удается их рассмотреть, довольно болезненно, связано с усилием воли, с каким-то вывихом. Здание выглядит так. как эта ферма могла бы выглядеть лет так через пятьсот, если бы ее покинули люди… мертвая безмолвная зелень, угрожающая и давящая.

Что случилось здесь?

Так вот, по-моему, началось это все в Хилл-Сити. Население 173 человека… или 172? Неважно. У нас речь пойдет о сто семьдесят третьем, о старике Поттере – не то что бы он сам жил в Хилл-Сити, Боже упаси! Он жил милях в четырех за городом, да еще полмили в сторону от дороги, в маленьком каменном домике, который сам и построил: лет двадцать он там жил, люди говорят. Откуда пришел – никому не ведомо. Раз в месяц старик Поттер заглядывал в город – прикупить провизии, так я вам скажу, что, по нашему мнению, и один раз в месяц многовато было.

Тут у нас лавкой командует Марс Харди, так вот. приятнее в обращении человека не бывало с сотворения мира. Он ведет себя как джентльмен с неграми, с индейцами и даже с китайцами, что железную дорогу строят, но вот со стариком Поттером у него всегда выходила осечка. Да и не у него одного.

– Что-нибудь еще, мистер Поттер? – спрашивает он, бывало, а про себя думает: «Хочу, чтоб этого старого хрена сей же момент из моей лавки ветром сдуло!»

А старик Поттер только мотнет своей башкой и посеменит так из лавки вон: вот это-то всех и раздражало, походочка эта его – быстрая такая и беззвучная. Зимой и летом он носил длинное черное пальто, так вот – выглядело это так, словно пальто само и ходит.

И все же что-то было неладно с этим стариком Поттером, а что – никто из нас толком сказать не мог. Мне просто лихо становилось, если он ко мне подходил поближе, а шериф наш – так тот сказал: «Я скорее пристрелю его, чем хоть раз дотронусь».

Впрочем, нам до него особого дела не было, пока однажды вдруг юный Тим не притащил один маленький чемоданчик. Его родители померли от скарлатины, и тогда юный Тим пошел жить к Паркерам, которые ему доводились родней, и вот уж во все этот парень свой нос совал. Так что когда старик Поттер отправлялся в город, Тим бегом к нему – посмотреть, как у того все там устроено.

и – Забавный домик, – отчитывался он Паркерам. – Вместо окон дыры, зимой, должно быть, там не жарко. И при нем еще один сарай, футов так восемнадцать на двадцать, на замок закрыт – так в том окна есть, только шторы всегда опущены.

Тим не засек, чтобы Поттер фермерскими делами шибко занимался: огорода – и того не было. Но Поттер всегда расплачивался наличными, так что, видно, он с собой горшок с деньгами припер в наши края. Впрочем, воровством Тим не занимался. Просто сведения собирал. Он заказал себе отмычку и в один пре красный день открыл замок на сарае и забрался внутрь Поначалу ему ничего рассмотреть не удалось – из-за штор, – так что он пошел к окну и поднял их. И ту; увидел такое, что тут же дал стрекача и бежал без передышки до самого города.

– Боже мой, вы и представить не можете, что у него там! Ящики, полные сколопендр – огроменных. в некоторых аж по два фута будет!

– Теперь, когда он вернется домой и увидит поднятые шторы, он сразу догадается, что к нему кто-то наведывался, – сказал мистер Паркер.

– Оно и к лучшему, – говорит шериф. – Может, испугается и смотает удочки.

– И оставит здесь всех этих тварей? А если они разбегутся?

– Тогда чего же мы ждем?

Мы вскочили на коней, прихватили канистры с техническим спиртом и динамит и через полчаса был уже в пути. Мы собирались сжечь это место дотла, по возможности вместе со стариком Поттером, только все равно никто бы из нас не решился дотронуться до него, поэтому мы решили сначала пристрелить его, сжечь уже труп.

Но мы опоздали. Старик Поттер, видать, что-то почуял, опередил нас и выпустил своих сколопендр на свободу.

Мы спешились и начали осторожно продвигаться вперед, держа ружья наизготовку, когда мистер Харди вдруг завопил:

– Господи, меня кто-то укусил!

Мы смотрим – а у него в ногу вцепилась шестидюймовая сколопендра, волосатая такая, и вгрызается все глубже и глубже. Нам пришлось выколупывать ее по кускам, а Харди от этого совсем ополоумел, орал, что ему все нутро огонь жжет, головой об землю бился. Ну, помер он, а мы дали драпу. По дороге Галлахера тоже укусила сколопендра, так что до города добралось нас только четверо.

Сколопендры распространились по всему краю. Противоядия от их укуса не существует, и люди обычно умирают, но один, который получил слабую дозу, когда отошел, рассказал, что ощущения такие, словно попал в раскаленную добела печь, где тебя рвут на части гигантские сколопендры. Глядя на жертву укуса, сразу становилось ясно, что более мучительную смерть трудно придумать. Сколопендры распространялись все дальше – уже имелись пострадавшие в Мичигане, Миннесоте, Иллинойсе, Огайо и Небраске. Казалось, их ничто не остановит, но в некоторых местах они словно бы пропадали, хотя никто не понимал почему – может, дохли там по какой-нибудь причине.

И тогда, наконец, построили Карантинную Стену, так чтобы все сколопендры за ней остались – по крайней мере, так они надеялись, – и обошли ее всю в защитных костюмах для надежности. Считалось, что через стену сколопендрам не перебраться – электрическое ограждение, полоса яда, полоса клея. Разумеется, зараженные земли засыпали тоннами пестицидов, но все равно часть тварей выживала.

Об этом сейчас все болтают. Одни говорят, что никаких сколопендр нет, а все это – выдумки, чтобы бедноту согнать с лучших земель и забрать их себе. Да-да, поговаривают даже о том, чтобы через стену перебираться и начинать там строиться.

Остров Эсмеральдас славится своими гигантскими сколопендрами, которые, как утверждают, в некоторых случаях достигают неправдоподобной длины в пятнадцать дюймов. Существуют значительные расхождения во мнениях насчет того, представляет ли укус сколопендры опасность для человека, и (насколько мне известно) выделяемый этими тварями яд до сих пор не был ни проанализирован, ни классифицирован. Всем нам известны россказни о том, что на ногах сколопендр имеются ядовитые шипы, от которых, если сколопендра пробегает по человеческой коже, остаются следы в виде гноящихся гангренозных язв. По моему мнению, россказни эти носят совершенно мифический характер. Сколопендра наносит укус при помощи пары жвал, растущих на головном сегменте ее тела, а вовсе не при помощи ножных шипов.

Однако существует определенная фактическая основа для этих сенсационных историй. Доктор, практиковавший в Пуэрто-Рико, рассказал мне, что сталкивался с укусами сколопендр. Они вызывают местный некроз тканей, который, в случае отсутствия лечения, может привести к гангрене. В этом случае пораженную область следует удалить хирургическим путем, а рану промыть дезинфицирующим раствором, после чего закрыть ее легким пористым перевязочным материалом. Он предположил, что яд сороконожки может относиться к тому же классу, что и яд коричневого паука-отшельника, широко распространенного на Среднем Западе и Юге США. Смертельный исход редок и обычно бывает вызван вторичной инфекцией некротической язвы.

Данные о яде сколопендр разрознены и часто противоречивы. Существуют таблицы, демонстрирующие сравнительную силу яда различных видов змей с указанием смертельной дозы, количества летальных случаев в год и процента выздоровлений, также нетрудно найти соответствующую информацию касательно ядов пауков и скорпионов. Но чтобы найти подобную информацию о сколопендрах, необходимо изрядно покопаться в справочниках. К счастью, среди моих знакомых имеется один молодой человек по имени Дин Рипа, который словно сошел со страниц какого-нибудь романа Джозефа Конрада.

Дин -. профессиональный змеелов, который поставляет рептилий в зоопарки и частные коллекции. Это очень опасная и низкооплачиваемая работа. Его три раза кусали змеи, а доходов его с трудом хватает на то, чтобы покрыть финансовые затраты, связанные с путешествиями в отдаленные уголки мира, где он охотится на свою ядовитую добычу. Во время его долгого путешествия по Гане вождь одного племени умер в тот день, когда Дин прибыл в деревню, и Дин тогда едва унес оттуда ноги. Примерно в тот же период он написал следующее письмо в ответ на мой запрос по поводу яда сколопендры:

«Мой дорогой Холл, отвечаю на ваш вопрос касательно сколопендр: существует более 3000 видов этих тварей. Размеры сколопендр варьируются от 1 см в диаметре до примерно 30 см в длину; они имеют от 15 до 177 пар ножек. Для охоты сколопендры используют ядовитые железы, протоки которых выходят в кусательные жвала, расположенные на головном сегменте туловища. Сколопендры относятся, со всей очевидностью, к категории метамерносегментированных животных, обладающих билатеральной симметрией с двойным вентральным нервным жгутом, обыкновенно имеющим по ганглию в каждом сегменте и разрастаниями нервной ткани выше и ниже аксиальной линии в анальном сегменте. Сколопендры обладают половым диморфизмом. Внешние половые органы самцов зачастую скрыты внутри анального сегмента, поэтому определить пол не всегда бывает просто. Впрочем, легкого нажатия на анальный сегмент обычно бывает достаточно, чтобы заставить сколопендру выпростать гениталии, после чего определение пола особи не представляет сложности.

Но вы хотели знать в основном про яд. Существует обширная, хотя и разрозненная литература, исследующая его воздействие на человека. В более старой литературе имеются упоминания о летальных исходах в результате укуса представителями семейства сколопендровых, но современные авторы не склонны доверять этой информации; поскольку в большинстве подобных случаев жертва не видела, кто именно ее укусил, виновником смерти могли быть скорпион или ядовитая змея. Существует рассказ об офицере армии южан, по обнаженным животу и груди которого проползала сколопендра, после чего на коже образовался след из многочисленных красных точек, образующих полосу. Вскоре у пострадавшего начались сильные и болезненные судороги, сопровождавшиеся вздутием и отеком пораженной области. Человек этот скончался через двое суток.

Укус распространенной в Европе Scolopendra cinguiata причиняет боль и, в тяжелых случаях, ведет к воспалению ранки, отеку и поверхностному некрозу тканей, но боль быстро проходит, и все симптомы исчезают в течение нескольких дней. Один человек по фамилии Клингель был укушен не менее тридцати раз особями этого вида сколопендр. В двадцати шести случаях единственным симптомом была боль, которая исчезала в течение двадцати минут. В остальных четырех случаях наблюдались более острые болевые ощущения, похожие на ощущения от укуса осы: укушенная рука онемевала, и возникали болезненные ощущения в шее и грудной клетке. Эти симптомы также проходили в течение одного-двух дней. Иногда же укусы и вовсе оказывались безболезненными, особенно в тех случаях, когда сколопендре предлагали за час или менее до этого полакомиться мучными червями.

Укус S. heros, как утверждают, вызывает острую боль, кроме того, сколопендра, проползая по коже, оставляет за собой красный след. Укус S. subpinipes сопровождается острой болью, образованием пузырей, отеков, местного воспаления убонов и подкожного кровоизлияния. Укус южноамериканской S. viridicornis вызвал болевые ощущения, которые длились восемь часов, и небольшой поверхностный некроз, заживший через двенадцать дней. Существует еще много отчетов с описанием похожих симптомов: тошнота, головная боль, вздутие обширной области вокруг укуса с ярко выраженной черной точкой в центре, подкожные кровоизлияния и т. п.

Судя по всему, наиболее опасные виды встречаются в Индии, Бирме и на Цейлоне: укусы заживают медленно, иногда в течение трех месяцев. В каждом случае развивается воспаление лимфатических узлов, сопровождающееся отеком, а также воспалением кожи и подкожных тканей. В большинстве случаев на месте укуса протекают локальные некротические явления, которые в некоторых случаях прогрессируют до общей картины изъязвления, напоминающего ползучую гангрену (быстро распространяющиеся струпные язвы).

Наиболее серьезные симптомы наблюдаются при укусе сколопендр, которые достигают размера 33 см, распространенных на Андаманских островах. Клингель обнаружил, что иногда укусы экземпляров, которых не кормили в течение нескольких дней, тем не менее не причиняют особенного вреда, таким образом, слабое действие яда в данном случае нельзя приписать отсутствию яда в ядовитых железах. Бедняга Клингель: интересно, не на себе ли он ставил подобные эксперименты? Единственный достоверно описанный смертельный случай касается семилетнего ребенка, которого ужалила в голову филиппинская сколопендра.

Действие укуса сколопендры зависит от времени года. Зимой, как правило, укус вызывает образование маленькой припухлости, которая исчезает в течение часа. Весной, когда сколопендры особенно активны, укус вызывает воспаление, которое длится до трех дней, а укус в палец может привести к отеку всей укушенной конечности.

Воздействие яда сколопендры может быть также изучено путем его впрыскивания различным видам животных. Исследователь по фамилии Врио в 1904 году впрыскивал яд французской сколопендры кроликам. Доза в два кубических сантиметра яда вызывала паралич задних конечностей, а впоследствии – абсцесс и смерть через семнадцать дней. Инъекция трех кубических сантиметров второму кролику вызвала смерть в течение одной минуты. Врио отмечает, что воздействие было подобно воздействию яда гадюки и сопровождалось практически мгновенным параличом и некрозом.

Как-то раз я позволил очень крупному экземпляру Chilopoda ужалить меня в средний палец руки. Я нашел эту тварь в трухлявом пне и поймал ее в кулак, думая, что она не посчитает меня потенциальным противником. Но она придерживалась иного мнения, так что я был ужален, хотя интоксикация была не особенно сильной.

В последнее время меня преследуют странные совпадения, которые заставляют меня усомниться в собственном рассудке. Ночью я просыпаюсь и обнаруживаю, что несколько змей вырвалось на свободу и ползают по всему дому. Дверь, которая вечером была закрыта на ключ, утром оказывается отворенной. И к тому же эти странные сны: гротескно высокая фигура, тощая, как скелет, и касающаяся головой потолка, нависает над моей кроватью и рассматривает меня, пока я сплю. Я пытаюсь проснуться, но мне это не удается. То ли эти видения вызваны малярией, то ли всему причиной этот чертов Атах. Он кажется добрым малым, но с этим народцем нельзя быть уверенным ни в чем. Он принес мне сегодня на ужин какое-то варево, и, наверное, я попрошу его разделить со мной мою скромную трапезу. Тогда мы увидим, кто кого перехитрил!

Ваш преданный Дин Рипа»

Городишко Эсмеральдас расположился по берегам маленькой, глубокой лагуны, соединенной с морем узким проливом. Лагуна окружена лесистыми горами, отдельные вершины которых достигают 3000 футов.

На протяжении всего шестичасового плавания от берегов Тринидада дул свежий морской бриз, но как только корабль вошел в лагуну, бриз утих, и тяжелый давящий зной немедленно окутал нас. Над лагуной, со всех сторон прикрытой горными вершинами, висел мертвый удушливый штиль. Я осмотрел склоны гор в поисках следов человеческого жилья, но не обнаружил таковых. Странно – ведь в горах наверняка прохладнее, и туда должны проникать морские ветра.

Корабль тем временем бросил якорь. Наш багаж скинули на пирс. Матросы даже не стали ждать, когда мы вознаградим их за усердие. Они проворно взобрались обратно на корабль, который тут же развернулся и поспешно направился к выходу из лагуны. Я перевел взгляд с полусгнившего причала на немощеные улочки и на тянущиеся вдоль них дома, а вернее, хижины, крыши которых были крыты ржавым листовым железом, прибитым к подгнившим местами планкам, отчего казалось, будто их поразила некая разновидность проказы.

При первом же взгляде на Эсмеральдас я ощутил ужас и подавленность, подобных которым я не испытывал до этого ни разу в жизни.

Мне доводилось посещать высокогорные поселения в Андах… высота тринадцать, четырнадцать тысяч футов над уровнем моря, даже посреди белого дня стоит жуткий холод. Все жители носят серые войлочные головные уборы, а после заката солнца еще и закутывает шарфами лицо, так что из-под них видны одни лишь красные от дыма глаза. Домишки их лишены дымоходов – вместо них имеется лишь примитивное отверстие в крыше над очагом. В тех краях распространены странные кожные болезни – некоторые из них встречаются исключительно в одной какой-нибудь заброшенной горной долине. Огромные лиловые наросты на лице, горбуны, с горбами мягкими, словно гнилая дыня. По глинобитным полам бегают морские свинки – местные жители употребляют их в пищу. Еще один источник пищи для обитателей этих мест – встречающиеся на плоскогорьях мелкие озерца с ледяной водой, в которых обитает множество лягушек.

Я путешествовал по Сахаре: в одной гостинице стол вместо скатерти был покрыт толстым слоем черных мух. Мухи… мухи… не успеваешь вилку поднести ко рту, как она уже вся ими облеплена. Я видел кладбища волосатых айнов… эрегированные фаллосы на могилах мужчин, грубо вырезанные из дерева и расписанные охрой, – расщепленные фаллосы, на которые садятся порхающие в воздухе снежинки. Да, я видывал немало унылых уголков нашей планеты, но ни над одним из них не витали столь чудовищно густые миазмы злой и недоброй силы, как над Эсмеральдас.

Чиновник вышел из запряженного лошадьми фиакра и медленно направился в нашу сторону. Это был мужчина лет пятидесяти, вызывающе нечистоплотный, похожий на Питера Лорра[Паспорта, сеньоры… документы (исп.).

– Мы прибыли сюда изучать сколопендр. Ваш остров славится гигантскими сколопендрами.].

– Pasaportes, senores… documented.[34]

Начальник полиции подозрительно рассматривает документы: глаза его стеклянно-серые, как глаза рыбы, и прикрыты тонкой пленкой – такой, какая встречается у змей и ящериц.

– Цель вашего визита, senores? – внезапно рявкает он, глядя на нас с безумной враждебностью.

Чиновник бледнеет.

– Зачем это вам нужно, senores?

Голос его явно дрожит.

– Потому что это наша работа, нам за нее платят. Мы представляем Национальное географическое общество, Смитсонианский институт и Музей Пибоди в Гарварде.

Устрашенный громкими именами, чиновник бессильно падает на плетеное сиденье.

– Разумеется, разумеется, я именно так и предполагал.

Он вытирает пот с лица грязным шелковым платком.

– Разумеется. У нас есть с собой рекомендательные письма с Тринидада…

Полностью капитулировавший чиновник продолжает вытирать пот.

– …письма к мэру города и к губернатору острова.

– Я и тот и другой, senor, и к тому же еще начальник полиции.

– Отлично. Тогда эти письма вам. Может ли ваш город похвастаться наличием гостиницы?

– Хвастаться тут особенно нечем, но у нас имеется гостиница, называется «Отель Сплендиде».

– Может ли кто-нибудь отнести наш багаж туда?

– Это будет не так-то просто…

Несколько мужчин бродят неподалеку по пирсу в тусклом свете надвигающихся сумерек. Начальник полиции делает им знак и показывает на наш багаж.

Бездельники издают странные, шипящие звуки и торопливо удаляются. Внезапно перед нами возникает кривозубый, жилистый человечек с темными щетинистыми усиками.

– Моя Хосе! – он тыкает себя большим пальцем в грудь. – Много плохая люди тут.

Он плюет вслед удаляющимся теням и закидывает наши чемоданы на тележку.

Посредине отеля Сплендид находится внутренний дворик, в котором растут несколько чахлых банановых деревьев и авокадо. Поскольку в патио обычно выплескивают кухонные помои, там постоянно стоит гнилостный запах. По утрам свиньи и цыплята шумно роются в куче отбросов.

Управляющий гостиницы – старый китаец. Он машет рукой в сторону доски, на которой висят ключи. Судя по всему, кроме нас постояльцев в гостинице нет. Мы выбираем номер, выходящий окнами на улицу и на лагуну. В углу обнаруживаем огромного серого паука.

– Холосый звелюшка! – объясняет нам китаец. – Сколопендла убегай, чёлный вдова този убегай!

Мы решаем поселиться вместе с Арахнидом – так мы окрестили нашего восьминогого ангела-хранителя.

Номер – просторная комната на втором этаже, с крюками в стенах для гамаков и окном, снабженным противомоскитной сеткой. Мы садимся на чемоданы, потому что стульев в комнате нет, и пытаемся поднять настроение с помощью рома и прохладительного напитка под названием кока-кола, который, как утверждают, содержит в себе изрядное количество кокаина – ингредиента, который нам сейчас абсолютно необходим. И напиток этот весьма хорош вместе с легким сухим ромом, который я предпочитаю тяжелому темному рому из патоки.

Экспедиция состоит из пяти человек: доктора Шиндлера, ботаника, доктора Шенберга, обладающего энциклопедическими познаниями во всем, что касается пауков и скорпионов, доктора Сандерса – жилистого молодого англичанина с соломенного цвета шевелюрой (он – химик) и Криса Эванса, нашего фотографа.

И, наконец, меня, взявшего на себя роль летописца нашей экспедиции. У меня имеются некоторые познания в специальностях моих спутников, поверхностные по большей части, но позволяющие мне видеть связи, которые иначе ускользнули бы от их внимания. Мы приехали сюда для отлова сколопендр и сбора образцов их яда для последующего анализа при помощи имеющихся в нашем распоряжении скромных возможностей. Мы можем, разумеется, легко раздобыть мелких экспериментальных животных для оценки токсичности яда. С этим обычно не бывает никаких проблем в таких убогих и нищих краях, как тот, в котором мы очутились.

Позвольте мне сообщить вам, что я ненавижу сколопендр более чем любое другое создание на этой злосчастной планете. И я не одинок в своем отвращении. Многие признавались мне в том, что питают особую антипатию к этим тварям, которые по всему своему устройству столь далеки от царства млекопитающих. Несомненно, одной из важных целей нашей экспедиции является выяснение того, насколько обоснована эта всеобщая неприязнь к сколопендрам, так же как и вызываемый ими ужас. Возможно, что существуют и такие, кому сколопендры по душе. Впрочем, мне попадались люди, которые держат дома тарантулов и скорпионов, но я не встречал ни одного любителя сколопендр. Лично я относился бы к такому оригиналу с глубоким подозрением.

Я могу потрепать своего кота и сказать: «Ну что, котик, тварь ты такая, нравится тебе?» – но попробуйте себе представить мужчину или женщину, которые с удовольствием стали бы чесать сколопендре брюшко. «Ах ты моя сколопендрочка!» Если бы такой человек обнаружился, я бы приказал прикончить его без лишних церемоний, ибо в данном случае мы имеем дело с предателем рода человеческого.

В первую же ночь нас разбудили какие-то скребущие звуки, и в свете фонаря мы увидели Арахнида, сцепившегося в смертельном поединке с самой большой сколопендрой, которую мне когда-либо доводилось видеть. Не зная, как вмешаться в ход сражения, чтобы не причинить вреда нашему странному союзнику, мы встали вокруг и стали наблюдать. Наконец Арахнид одолел сколопендру, которая, показывая нам свое мерзкое желтое брюхо, корчилась и извивалась на полу преотвратительнейшим образом еще долгое время после того, как ее голова была уже отделена от туловища.

Арахнид затем принялся пожирать поверженного противника. Заснуть нам после этого уже не удалось.

Мы встали при первых же лучах зари. Судя по всему, нам следовало подыскать себе более безопасное пристанище. Впрочем, в этом вопросе нам вскоре улыбнулась удача.

Как нам стало известно, за несколько лет до нашего приезда (точнее назвать время жители затруднялись) на острове вспыхнуло восстание рабочих. Революционерка, которую звали Долорес – женщина, получившая образование в Англии, – возглавила восстание. По словам начальника полиции, история была довольно загадочная. Пеоны внезапно взялись за оружие и захватили бы весь остров, если бы не вмешательство британских войск. Тогда мятежники окопались в южной части острова, где они взимали дань с местного населения и построили систему укреплений и тоннелей, сохранившуюся до настоящего времени. Так продолжалось два года, пока наконец мятежники не были разбиты наголову, а их предводительницу Долорес не казнили публично.

Старая тюрьма была расширена, чтобы вместить в нее всех арестованных англичанами повстанцев, а вокруг возвели стену со сторожевыми вышками. Пятерых главарей судили и приговорили к смерти. Остальных выслали на Тринидад, где они работали как каторжники на плантациях. Войска квартировали в тюрьме еще несколько месяцев, после чего их направили на другие острова.

Начальник полиции рассказал мне, что бытовые преступления на острове невозможны. Место здесь маленькое, и каждый знает все про всех. При этих словах начальник многозначительно поднес палец к глазу. Слежка жителей друг за другом – одно из любимейших развлечений обитателей Эсмеральдас. Бинокли и телескопы почитаются как предметы роскоши, и общественное положение человека определяется тем, какими возможностями для слежки он располагает. Город буквально охвачен эпидемией шантажа. За медную монетку или леденец любой ребенок охотно донесет на собственных родителей. Из всего этого я сделал логическое умозаключение, что начальник полиции в таком случае не может не быть самым значительным шантажистом в городе.

Во время революции почти каждый житель острова стал шпионом, потому что никто не знал, какое количество агентов мятежников на самом деле просочилось в прибрежные городки. Суд над мятежниками, благодаря огромному количеству противоречивых доносов, грозил стать таким запутанным, что англичане предпочли перенести слушания в военный трибунал на Тринидаде.

Таким образом, за умеренную плату тюрьма полностью перешла в наше распоряжение. Поскольку строилась она в расчете на большое количество заключенных, мы разместились там со всеми мыслимы ми удобствами. Из деревянных сторожевых вышек три уже повалились, но одна все еще находилась во вполне пристойном состоянии.

Затем мы напомнили начальнику полиции о цели нашей экспедиции.

– Тут у нас есть один человек, который знает об этих тварях очень много… слишком много, – сказал нам начальник. – Он живет в глубине острова. Тут он сделал жест, который явно свидетельствовал о том, какого он низкого мнения о всех, кто живет «в глубине».

Коллега-ученый мог бы оказаться нам неизмеримо полезным, к тому же путь до него вряд ли был далек, ведь ширина острова составляла всего лишь восемь миль. В таких местах всякий обычно знает, где кто живет, а уж если речь идет о чужеземце – то и подавно. Но люди, к которым мы обращались, делали вид, что ничего не слышали о знатоке сколопендр. Одни говорили, что путь туда слишком далек, другие – что у них дел по горло, а третьи – что человек этот давно покинул остров.

Наконец Хосе согласился проводить нас до дома этого исследователя за изрядное вознаграждение.

– Они бояться, – сказал он, постучав кулаком по своей тощей груди. – Моя мачо, моя не бояться сколопендровый люди. Люди брехня собачий рассказывать.

Мы запаслись провизией на сутки, вооружились мачете и двуствольными шестизарядными пистолетами калибра 410. Я давно пришел к выводу, что это самое действенное оружие в том случае, если не ожидаешь встретить никого крупнее змеи или человека. В Малайе я однажды остановил одержимого амоком, выпалив ему в шею из обоих стволов с расстояния в десять футов.

Немощеная улочка внезапно резко уткнулась в заросли сорняков, кустарника и первые деревья джунглей. Но джунгли эти совсем не походили на дождевые леса Южной Америки, поскольку были низкорослыми. То там, то здесь виднелись пальмы «сабаль», различные кустарники, кокосовые пальмы, банановые деревья, отдельные тиковые деревья. По тропинке было трудно Идти, и нам все время приходилось расчищать себе дорогу при помощи мачете.

Тем временем я пытался получить от нашего проводника хоть какие-нибудь сведения по поводу сколопендрового культа.

– Кто такие эти «сколопендровые люди»?

Хосе сплюнул.

– Плохая люди… сильно сумасшедшая… молиться ебаный таракан.

Я сразу же вспомнил о египетских скарабеях, богине-скорпионе и изображениях сколопендр, которые часто встречаются в майянских кодексах. В одном древнем майянском кодексе (подлинность его, впрочем, весьма сомнительна) изображен человек, привязанный к ложу, на которого собирается напасть гигантская сколопендра от шести до восьми футов длиной.

– У них бывают собрания?

Глаза Хосе сузились:, он явно что-то прикидывал.

– Пожалуй.

Я решил временно прекратить расспросы.

Тропинка вилась вверх по склону горы, стояла удушливая жара. Но я почему-то устал от ходьбы гораздо больше, чем мне было обычно свойственно при подобных обстоятельствах. Казалось, словно какое-то тяжелое бремя неотступно и злобно гнетет каждого из нас. Несколько раз проводник сбивался с пути, и нам приходилось возвращаться назад, чтобы отыскать тропу. Впереди, все время громко тявкая, бежала собака, принадлежавшая Хосе, – помесь эрдельтерьера с какой-то другой породой.

Казалось, что мы в пути уже давно, но, посмотрев на часы, я убедился, что не прошло еще и часа. Внезапно собака залаяла громче, и мы подумали, что она загнала на дерево какого-нибудь зверя. Но когда мы добрались до места, то увидели в земле нору, окруженную разбросанными пальмовыми ветвями, из которой доносился собачий визг, полный страдания. Заглянув в яму, которая была глубиной футов в шесть, я увидел на ее дне собаку, которая корчилась, пронзенная бамбуковыми кольями. Судя по всему, это была ловушка, оставшаяся здесь со времен восстания.

– Dios, – беззлобно выругался Хосе. – Pobrecito[35]. Лучше будет, если вы ее пристрелите, senor.

Я поднял свой 410-й калибр и прикончил собаку выстрелом в голову, затем перезарядил пистолет, и мы продолжили путь.

Проводника, судя по всему, смерть собаки оставила совершенно безучастным. Он открыл рот, положил туда палец и сделал вид, что жует его.

– Ее жрать слишком много… жизнь здесь тяжелый.

К полудню мы достигли поляны, на которой стояла хижина на сваях.

– Aqui, senores[36].

Какой-то человек медленно спустился к нам навстречу с помоста. Редко когда в жизни мне доводилось испытывать к кому-либо такую неприязнь с первого взгляда. Человек был довольно высокий, худой, с длинными редкими светло-рыжими волосами и засаленными свалявшимися усами. Он скорчил гримасу, которую, судя по всему, следовало считать улыбкой, показав ряд гнилых зубов и обдав меня потоком столь тлетворного дыхания, что я невольно отшатнулся. Я не мог заставить себя пожать ему руку, но, судя по всему, он от меня этого и не ожидал. Он просто стоял у меня на пути, закрывая дорогу к своему дому.

Глаза его были мутно-серого цвета, словно их покрывали катаракты, и беспокойно метались в глазницах, стараясь избежать встречи с нашими взглядами, в то время как их владелец постоянно совершал какие-то неприятные и суетливые движения, словно его руки и ноги шевелились независимо от его собственной воли. Я представил по одному всех моих спутников, и каждый раз он только кивал в ответ, не произнеся ни слова.

– Мы из Музея Пибоди, прибыли сюда для изучения и отлова местных сколопендр.

При слове «сколопендры» человек вздрогнул, и кончики его усов зашевелились.

– Нам сказали, что вы можете нам помочь.

– Я ничего не знаю, – грубо отрезал усатый. – Я изучаю бабочек. По-моему, сколопендры водятся совсем в другой части острова… на западе.

– Ах, вот как! В таком случае не посмеем более отнимать ваше время, – сказал я, одновременно живо представляя себе при этом, как выглядело бы его лицо, если всадить в него заряд картечи шестого номера. У меня почему-то было ощущение, что вместо крови в этом случае из его головы хлынет поток отвратительной белой жидкости.

Мы повернулись и пошли прочь от хижины.

– Muymalo recibido[37], – прокомментировал произошедшее Хосе.

Остров Эсмеральдас надолго запал в голову Холлу. Несколько ночей он не мог покинуть его, пока как-то утром не проснулся, увидев сон о Пространстве Мертвых Дорог:

Мы плывем по широкой реке, и с каждым днем она становится все шире и шире, берега превращаются в далекую зеленую полоску или вообще исчезают в утреннем тумане. Наша лодка – это аутригер с двумя закрытыми сверху крышками долблеными каноэ, которые используются в качестве поплавков с бамбуковым настилом между ними.

Две мачты, на которых мы поднимаем на заре паруса, чтобы поймать утренний бриз, днем служат также креплениями для навеса, защищающего нас от солнца и дождя. А по ночам мы привязываем края навеса к палубе.

Проводник отыскивает быстрое течение ближе к середине реки, а затем возвращается обратно к берегу при помощи возвратных течений, точно так же, как водители съезжают с автострады на боковое ответвление. Время от времени мы проплываем мимо ферм: недостроенные дома, уже пришедшие в упадок, маленькие поля, расчищенные под бананы и юкку – корнеплод, который неизменно присутствует в жестяной обеденной миске любого жителя Амазонии.

Постепенно проток сужается, и мы набираем скорость. Проводник теперь все время настороже, он переходит из одного течения в другое, словно серфингист, а деревья и песчаные берега проносятся мимо.

– Приближаемся к проходу!

Беззвучный поток воды проносит нас через узкий пролив. Неферти видит под водой траву, очевидно, сушу здесь затопило совсем недавно. Впереди – неприступная зеленая стена растительности, но они проносятся через узкую протоку и оказываются на глади большого озера. Какое-то время их все еще несет быстрым течением, и вскоре они теряют землю из вида.

Внезапно течение исчезает, и они начинают медленно дрейфовать в безбрежном спокойствии, пока окончательно не останавливаются.

«Корабль наш спит, как в нарисованной воде, рисованный стоит»[38].

Вода чистая и прозрачная – такая же, как воздух над ней. Они могу рассмотреть верхушки огромных валунов, лежащих на глубине в сотню футов, которые постепенно уходят в чернильную темноту, раскинувшуюся под ними, словно бархатное покрывало, чуть-чуть колышущееся, когда что-то шевелится в пучине под ним. В прозрачной воде возле поверхности не видно ни одной рыбы, их присутствие выдает себя лишь едва различимыми глазом шевелением и складками темноты.

Озеро раскинулось во все стороны до самого горизонта, огромное круглое синее зеркало с красным пятном в том месте, где солнечный диск касается воды. Легкая волна, поднявшаяся из глубин, мягко покачивает лодку, указывая на то, что под ней только что проплыло какое-то крупное животное.

Проводник сверяется со своей картой, которая раскладывается, словно аккордеон. Карта ярко раскрашена, и на ней изображены диковинные твари. Некоторые из них словно растут в землю кверху ногами: отростки от их нижних конечностей болтаются в воздухе.

– До ближайшего течения триста миль, – сообщает он, небрежно роняя слова. – Мы можем взяться за весла.

– Мы можем взяться за весла? – переспрашивает Неферти, показывая пальцем на солнечный диск, который не сдвинулся ни на йоту за последнюю минуту.

Уилсон, проводник, потерявший лицензию Белого Охотника за то, что подстрелил носорога из базуки, поворачивает к Неферти свои холодные голубые глаза, взгляд которых заставляет подумать о том, что они всю жизнь смотрели только в прицел ружья.

– Все что нам нужно, это чтобы кто-нибудь нас подтолкнул. В этой воде полностью отсутствует трение.

Он быстро проводит рукою в воде. Черная тень кидается следом, и острые зубы смыкаются в нескольких миллиметрах от его пальцев.

– Видите, сколько нам удалось бы продержаться, очутись мы в этой чертовой воде. Трение полностью отсутствует… рыба-обскура может плавать с невероятной скоростью.

– Тогда почему бы нам попросту не начать вместе выдувать губами воздух, повернувшись в сторону кормы?

– Это ничего не даст. В этом чертовом воздухе силы трения тоже отсутствуют. Толчок, который нам необходим, не может исходить ни от воды, ни от воздуха. Гм… – тут глаза его внезапно вспыхнули, словно серные спички. – Мы в Итоне часто соревновались между собой в дрочке… на скорость и на расстояние. Надо сказать, что все, кто обычно выигрывал состязание на скорость, впоследствии тяготели к пистолетам и ружьям, в то время как победители соревнований на дальность – к дальнобойной винтовке, из которой можно убить человека на расстоянии шестисот ярдов. Так что, возможно, если мы оба встанем на корме и выстрелим, то… судя по всему, со скоростью у вас все в порядке, верно?

– Верно. Когда я настроен на соответствующий лад, мне хватает двадцати секунд.

– Что ж, советую вам немедленно настроиться на этот самый лад, черт побери. Метаболизм наших организмов полностью застопорится в течение часа… Уже осталось только пятьдесят минут, так что нам нужно поторапливаться. Дифференциальное давление должно сдвинуть нас из точки неподвижных координат…

Неферти кивает в знак согласия, скидывает с себя набедренную повязку и швыряет ее куда-то назад с таким видом, словно расстается с ней навсегда. Его узкие желто-зеленые змеиные глаза сужаются еще больше, он становится похожим на змею, застывшую в молчаливой сосредоточенности, почуяв близость добычи. Его соски, уши и нос вспыхивают ярким, сочным багрянцем.

Уилсон стоит неподвижно, как статуя, и только его пульсирующий фаллос и глаза, оглядывающие далекий горизонт в поисках цели, выдают в нем живое существо. Вот оно… взгляд его застывает… яички сжимаются. Он сильнее сжимает спусковой крючок. Все начинается с его длинных, приспособленных для хватания пальцев ног. Его тощее тело блестит, словно рыбья чешуя. Затем все собирается в узел возле Главной Точки Неферти, которая расположена на два дюйма выше того места, где находился бы его пупок, если бы у него он имелся. Рычащая, бешеная тварь – олене-козлокот – рвется из него наружу. Неферти кричит от невыносимой боли, в то время как рога пробивают изнутри его череп, а фонтан крови брызжет из носа.

Уилсон выжимает остатки. Мишень исчезает из его поля зрения. Лодка начинает двигаться – сначала медленно, а затем все быстрее и быстрее.

– Вперед! – вопит Уилсон.

Ухватившись за скамейки, они с трудом удерживают лодку, которая мотает кормой, словно попавшийся на крючок марлин. Вскоре они попадают в течение со скоростью двадцать миль в час.

Уилсон показывает пальцем:

– Остров Пендра.

Уже на расстоянии пятидесяти ярдов они начинают ощущать черную насекомую вонь, которая впитывается в волосы и одежду. Такое ощущение, словно сколопендры ползают прямо по тебе.

– Не пори горячку, герой. Сначала надо с ними со всеми разобраться.

Когда они сходят на сложенную из известняка пристань, кучка чиновников в заношенных мундирах с ржавыми пистолетами в полусгнивших кобурах окружает их, протягивая к ним руки, словно попрошайки.

– Documentes, senores. Рог favor… passaportes, – скулят они.

Уилсон отстраняет их одним взмахом руки, и они валятся на спины и барахтаются, пытаясь встать на ноги, словно перевернутые жуки.

– Мы направляемся в «Клуб исследователей». Там подают приличные стейки и холодное пиво.

Темные улицы освещены только тусклым светом керосиновых фонарей, которые горят там и тут в окошечках лавок. Никто не покупает выставленный в них товар: старые открытки и журналы, заплесневелые мясные пирожки в целлофановой упаковке, заветренные шоколадные батончики. Никто даже не останавливается посмотреть.

Вокруг повисло молчание, плотная толпа полуобнаженных людей с потухшими глазами; видно, что они умирают от истощения.

– Приходится пошевеливаться, понимаешь. Этим беднягам негде спать. А если они остановятся, то упадут, и тогда им конец. Ну, вот мы и пришли.

Здание выглядит так, словно его перенесли с площади Сент-Джеймс[39] прямиком в это место, полное незастроенных участков, мусорных куч и открытых сточных канав. Идеально правильная каменная кладка уже затянулась мхом и каким-то вьющимся растением, густо усеянным желто-зелеными цветами, издающими отвратительный запах – смесь запаха свежих экскрементов и дешевых духов, какими пользуются шлюхи. Внутри дома зловеще мерцает тусклый желтоватый свет.

– Опять электричества нет, – объясняет им Уилсон, не поворачиваясь.

Портье э допотопной ливрее, по которой ползают слизни, выходит из-за своей конторки и встает у них на пути.

– Вы – член клуба, сэр? – властно вопрошает он.

Уилсон толкает портье одним пальцем, и тот валится на пол, слабо дрыгает ногами в воздухе и резко выгибает спину.

– Я бы на вашем месте не стал на него наступать, – предупреждает Уилсон. – Омерзительное зрелище.

Он проводит нас по мраморной лестнице к бару.

– Что за непорядок, Джордж? Опять мертвец у дверей?

– Я сожалею, сэр. Ужасно сожалею. Но в наши дни почти невозможно нанять живую прислугу… А ему удавалось справляться со всем этим отребьем из Делегаций… Ну, вы-то понимаете, сэр, о чем я говорю.

– Скотч со льдом, Джордж, и…?

– «Перно».

– Ваше «Перно», сэр. Самое в этом забавное, сэр, что мало кто из них доживает до дня выдачи жалования. – Бармен наклоняется к нам поближе. – Представляете, предыдущему пьяный моряк снес голову всего три дня назад. Тот так и осел, прямо как мешок.

– Надо думать. У вас есть свободные комнаты, Джордж?

– Клуб пуст, сэр. Можете занимать любую свободную комнату, но я был бы вам премного признателен, если бы вы выбрали что-нибудь на этом этаже. Тяжело мне с моей спиной ходить по лестницам.

– Отлично, Джордж, в любом случае мне не доставило бы радости заставлять тебя лазить по лестницам. И попроси, чтобы с кухни прислали два стейка и холодное пиво. Мы будем в восемнадцатом номере, сразу тут, за углом.

Джордж смеется.

– Все будет в наилучшем виде, мистер Уилсон. Я поджарю стейки и принесу их вам.

В комнате пахнет затхлостью, словно в ней давно никто не жил, – так пахнет в курортных отелях после окончания сезона.

– Джордж, этот джентльмен – из журнала «National Geographic». Приехал сюда изучать местные условия.

Джордж бросает на Неферти суровый взгляд.

– Уж не знаю чего их изучать, сэр. Я придерживаюсь такого мнения, что чем меньше знаешь, тем легче жить.

– Помнишь, Джордж, того испанского профессора, большого специалиста… тоже члена Клуба?

– Да, разумеется. Иностранец, сэр? Он к нам уже давно не заглядывал, но у нас имеется его адрес.

– Отлично, положи его утром рядом с ботинками мистера Неферти. Скажи, Джордж, а Университет по-прежнему открыт?

– Не уверен, сэр. Если вы спросите мое мнение, то я считаю, что с него все и началось… со студенческих бунтов, сэр.

– По-моему, Джордж, причины все же несколько глубже.

– Да, сэр. Так часто бывает, сэр. Вам больше ничего не нужно, сэр? Спокойной ночи, сэр.

На следующее утро, после хорошего английского завтрака, мы выходим в город. Сначала небольшая прогулка. Единственное такси в Зоне реквизировано в полное распоряжение Делегаций. Мы в зоне развалин, свободных участков и постепенно разрушающихся недостроенных зданий. Некоторые из них, предназначавшиеся под жилье, теперь таращатся десятью этажами железобетонных плит и ржавой железной арматуры. Некоторые этажи заселили арабские семьи вместе со своими козами и курами.

– А это правда, что здесь водятся гигантские сколопендры?

– Правда. Видел их собственными глазами… тошнотворное зрелище. Вонь такая, что с ног сбивает.

– А правда, что им приносят в жертву людей?

– Ну, честно говоря, не без этого.

Ряд низких, не выше трех этажей, домов, частью глинобитных, частью бетонных, в причудливых сочетаниях, иногда стоящих прямо поперек дороги, так что пришлось построить над ними эстакаду или проложить под ними тоннель. Все это в целом походит на гигантский улей, построенный какими-то насекомыми, чувство симметрии у которых было нарушено, после того как им скормили дозу изменяющего сознание наркотика.

– Улицы тут нужно выбирать тщательно. Некоторые кончаются тупиком. И одному Господу известно, сколько мертвецов гниет в этих норах.

– Что здесь произошло?

– Рухнул рынок акций, – говорит Уилсон, показывая на заполонившую улицу толпу. Ему каким-то образом удается находить в ней проход и идти вперед с такой легкостью, как если бы на улице не было ни единой души, кроме него самого и Неферти.

Постараюсь объяснять по-простому, по-понятному. Допустим, страна обанкротилась. В сейфах не осталось золота, правительство печатает бумажные деньги, которые ничем не обеспечены. От этого ситуация только ухудшается, так что вскоре эти бумажки уже не годятся даже на то, чтобы подтирать ими задницу. То же самое и здесь. Было выпущено очень большое количество подложных человеческих акций. Они не обеспечены ничем. Вместо золота обеспечением в данном случае служит Сек, измеряемая в Энергетических Единицах. А у них больше нет Секем. А началось все с того, что они начали урезать потихоньку норму Секем каждому на несколько единиц – в расчете на то, что никто ничего не заметит.

– И как много здесь гигантских сколопендр?

– Ну, в начале существовал единственный экземпляр. Но он быстро приспособился к обстановке. Теперь их тут штук тридцать.

– Влияет ли на них дефицит Сек?

– С чего бы? Они от этого только растут как на дрожжах. Как и большинство насекомых и некоторые растения. Секем необходима только млекопитающим. Вы обратили внимание на то, что здесь нет животных? Ни кошек тебе, ни белок…

– Я думал, что их просто съели.

– Нет, ни в коем случае. Они ушли сами – пришел Крысолов с дудочкой и увел их.

Уилсон снова устремляет взгляд на бредущую мимо толпу:

– Самое очевидное решение: вырыть глубокую яму и загнать туда их всех, пока у этих человеческих акций еще наличествуют реакции.

С этими словами он тыкает прохожего острым концом своей электрической трости. Прохожий издает нечеловеческий вопль и отпрыгивает на шесть футов.

– Видите, что я имел в виду? А затем дело только за бульдозерами. Вы, по-моему, хотели полюбоваться на сколопендр? Натяните-ка вот эту маску.

Впереди нас – стоящая стеной толпа изможденных людей, многие из них полностью обнажены и выставляют напоказ чудовищно деформированные гениталии.

– Похоже, нам сейчас понадобятся наши хлопушки.

Это пистолеты калибра .10 с цилиндрами, содержащими пули 0.33. Пули эти имеют заостренный конец из твердого металла, основание из того же материала и корпус из мягкого металла, который расплющивается при попадании, образуя диск размером в половину серебряного доллара.

– Эта пуля расплющивается о человеческую плоть и не проникает внутрь. Зато она прекрасно входит в ту жижу, что у насекомых под панцирем. Ну что же, пожалуй, пора начинать.

Револьверы стреляют практически бесшумно и хлопки их звучат не громче, чем хлопок, когда вынимаешь пробку из бутылки наполовину выдохшегося шампанского, но последствия весьма эффектны. Тела разлетаются ошметками во все стороны, словно гнилые арбузы.

– Накинь-ка этот одноразовый дождевик, герой.

Набросив на плечи длинные пластиковые плащи.

они проходят в брешь, проложенную пулями; под ногами у них все еще корчатся и дергаются оторванные когти и мандибулы ларв. Затем они осторожно, чтобы не запачкаться, выбрасывают плащи в мусорный бак.

В воздухе слышится жужжание сколопендр, принадлежащих к крылатой разновидности: они откладывают яйца в несчастных.

– Как они вылупляются… это еще то зрелище… вон там, гляди!

Нагой человек разрывает пальцами свою плоть, крича от боли, в то время как голова сколопендры пробивается сквозь его кожу в брызгах крови и гноя. Молчаливая толпа проходит мимо, лица ничего не выражающие, оцепеневшие. Обреченная жертва бьется в конвульсиях на земле, в то время как голова еще одной сколопендры пробивается наружу через головку его пениса. Еще одна сколопендра, проев насквозь глазное яблоко, появляется из глазницы. Уилсон добивает несчастного метким выстрелом из своего Н&К .Р-7.

Зона узких проходов между рядами проволочных клеток – шесть футов в длину, четыре в глубину, пять в высоту, – составленных в четыре ряда. В верхних рядах половина клеток пустует, потому что немногие могут вскарабкаться туда по веревочным лестницам и бревнам, на которых сделаны топором засечки. Нижние клетки битком набиты мертвецами и умирающими людьми, у которых сил не хватает даже на то, чтобы выплеснуть ведро с отходами на глиняные дорожки, проложенные внутри этого человеческого крольчатника, переходящего постепенно в голые склоны холмов и развалины жилых кварталов.

Они попадают в небольшой амфитеатр с высеченными из известняка трибунами, окружающими небольшую круглую сцену не более двадцати футов в диаметре, вымощенную каменными плитами. В середине круга находится каменная стела, покрытая мелкими надписями, выложенными из волос, когтей, глаз и ножек сколопендр; иероглифы шевелятся и спазматически дергаются, от чего время от времени наползают друг на друга, перепутываются или превращаются в каракули. Камень живет своей собственной отвратительной жизнью. Под стелой на топчане лежит обнаженный мужчина, привязанный к ложу кожаными ремнями. Топчан изготовлен из твердых пород древесины, а ноги мужчины просунуты в отверстия на мраморном полу – судя по виду, очень древнего происхождения.

Зрители тоже полностью обнажены, если не считать изящных ожерелий в виде сколопендр и браслетов из золотых сегментов с опаловыми глазками; рты зрителей приоткрыты, воздух наполнен их зловонным дыханием, мышцы и кожа на черепах находятся в постоянном движении, корча различные рожи, расширенные зрачки похожи на сверкающие черные зеркала, в которых отражается гнусный идиотский голод.

– Мы едим вместе с пендрами.

Судя по всему, это lajeunesse doree[40] Пендравиля.

Неферти и Уилсон пробиваются в первый ряд. Робкие «пендры», как именуют местных жителей, уступают им путь.

Слышится звук текущей воды. Когда резервуар наполняется, механизм поднимает бронзовую решетку, установленную с одной из сторон театра. Оттуда показывается голова огромной сколопендры, от которой исходит вонь, словно от дерьма стервятника, нажравшегося дохлых земляных крабов. Человек, привязанный к топчану, начинает кричать, завидев сколопендру. Та поднимает голову повыше и оглядывается, явно реагируя на звук.

Неферти стоит в изголовье топчана, небрежно положив одну руку на стелу, и вытягивая вторую в направлении гигантской сколопендры, которая тем временем приближается с жуткой скоростью. Пальцы Неферти превращаются в шевелящиеся в воздухе лапки сколопендры, они прикасаются к стеле и одним незаметным движением стирают древние надписи, которые осыпаются пылью на землю.

Сколопендра на глазах сморщивается и наконец рассыпается облаком красной пыли, которое поднимается в воздух и медленно оседает на зрительные ряды. Связанный человек вырывается из кожаных пут, которые тут же превращаются в черный порошок.

Миссия выполнена.

5

Неферти пробирается по узким улочкам населенных сельской беднотой трущоб на окраине Мемфиса. Взгляды, давно потухшие от нищеты, болезней и голода, буравят ему спину. Встречные мужчины отворачиваются, а женщины прикрывают лица, ибо он принадлежит к ненавистной и страшной касте Писцов, к элите, в руках которой – власть.

Неферти родился на побережье в семье рыбака. Его родители были бедны, но не так, как эти жители долины. Есть такие ракообразные – их еще зовут морскими скорпионами, – которые в большой цене у богачей, а Неферти знал, где они ловятся, точно так же, как ему всегда было известно, живет ли в определенном доме скорпион или сороконожка. Он чует их примерно так же, как чует приближение опасности. От морских скорпионов исходит та же самая эманация – в более слабой концентрации, но он ее ощущает.

– Сушить весла! Морские скорпионы тут.

Когда он доставлял лакомый продукт богачам, ему часто делались различные предложения. Но он давно уже пришел к выводу, что предложения бывают разные – не все из них следует принимать. И вот не так давно он наконец получил стоящее: стать Писцом, пойти в ученики к старому педерасту Сезострису.

Неферти запоминает иероглифы с потрясающей скоростью. У Сезостриса еще никогда не было такого ученика. Неферти знает, что отклонения от нормы в любую сторону (а особенно в положительную) вызывают подозрения. Но у него мало времени.

Неферти расписывает заранее все встречи на каждый день и свое поведение в ходе этих встреч. Разумеется, ему приходится все этим заниматься в тайне от Сезостриса. Прогуливаясь, он мыслит иероглифами, составляет их из увиденного им по дороге: рогатой совы, ног, глаз, рта, раскинувшейся перед ним пустынной улицы. И сам он, на каждом шагу своем, выписывает некий иероглиф: «выступать вперед» – ноги и глаза (ожидание дороги), сноп пшеницы в поле (его эрегированный член под набедренной повязкой). «Выступать вперед, ожидая тебя, из тех, кто был прежде»: ноги, глаза, рот, дорога, указующий перст, эрегированный член, сноп пшеницы.

Каждый отдельный иероглиф можно написать многими способами. Затем иероглифы складываются в картинку, а картинка обладает способностью двигаться. Целые панели покрыты иероглифами, которые можно по всякому переставлять. Неферти изобретает собственные иероглифы, обозначающие отдельные панели и последовательность их соединения в целое. Если соединение произведено правильно, рогатая сова загорается ярким светом.

Официальная должность Аббаты – Надсмотрщик над Писцами, и хотя Писцов так много, что работы на них на всех не хватает, он сохраняет свою власть над ними, выполняя обязанности, в чем-то похожие на обязанности современного художественного критика.

Писцы разделяются на множество школ традиционалисты, натуралисты, функционалисты, ситуационисты, пунктуалисты, хаотисты, головоломщики. Аббата неизменно поручает работы самым зашоренным, консервативным и банальным писцам, поэтому рынок постоянно завален их безжизненными и лишенными всякой художественной ценности произведениями. Но его положение становится шатким: торговцы начинают советоваться со своим собственным Надсмотрщиком. Даже самые безвкусные и вульгарные парвеню из среды нарождающегося купеческого класса начинают жаловаться, что от фресок веет скукой, что все они нарисованы в одной перспективе и при одинаковом освещении.

– Нам нужны работы головоломщиков!

В работах писцов, принадлежащих к школе головоломщиков, все иероглифы образуют в совокупности большую картину: глаз, фаллос, вода, птицы, животные рассказывают целую историю. Вначале кажется, что перед тобой – просто какая-то несколько странная картинка, но затем на небе и на водной глади начинают проступать иероглифы, они выскакивают юркими ящерками, проносятся через картину прыткими зайцами минут, выползают неподвижными жабами столетий, вылезают из кучки экскрементов, брошенных злобной обезьяной, брызжут каплями из ручьев, мальчишка мастурбирует в тени совиных крыльев, флюгер-вертушка вращается на ветру.

Власть Аббаты зависит от его способности заставить других Надсмотрщиков поддержать его линию. Это ему с каждым днем удается все хуже и хуже.

Всем становится очевидно, что его вкусы наносят ущерб состоянию дел на рынке. Остальные надсмотрщики начинают сторониться Аббаты, избегая витающего над ним запаха поражения, и, как поговаривают, Старец «заказал» его своим ассасинам.

Кинжал может ударить из-за любого угла, из любого дверного проема. Да, у него конечно же есть телохранители, но любой из них может оказаться агентом Аламута.

Времена стояли тревожные. В небесах шла война:

единственный Бог возжелал истребить всех прочих и завладеть абсолютной властью. Жрецы переметывались с одной стороны на другую. Революция начиналась на Юге, надвигалась с Востока и из Западных пустынь. Богатые безраздельно владели не только землей и богатствами: они безраздельно владели Западными Землями. Ведь только членам определенных семейств дозволялось мумифицировать себя и таким путем достигать бессмертия.

Сам Неферти примкнул к бунтовщикам, последователям Многобожия. Жрец Единобожников недавно выпустил новый эдикт, запрещающий содомию. Она карается отныне сажанием на кол. Теперь его отношения со старым педерастом Сезострисом стали источником повышенной опасности.

Покровитель Неферти – добрый, беспомощный старик, предпочтения которого меняются изо дня в день. Он никак не может решиться, какую сторону занять ему в жестоком конфликте, вспыхнувшем по вопросу о количестве богов. Неферти медленно подталкивал его к мысли, что нейтралитет в данном случае невозможен – особенно в свете последнего эдикта. Его враги только и поджидают, чтобы воспользоваться подобным случаем. Пытаясь же не заводить себе врагов, Сезострис добьется только того, что у него не останется друзей, на которых он мог бы понадеяться.

Неферти намеревался завладеть секретным папирусом Западных Земель. Считалось, что писцам его уровня не полагается даже знать о существовании подобного папируса. На случай ареста он постоянно носил при себе алавастр с ядом и стилет с бороздкой, наполненной ядом кобры.

Ученики Писцов проживали в общих опочивальнях, где царила суровая дисциплина. Впрочем, Неферти удалось избежать этой сомнительной чести в силу своих особых отношений с Сезострисом. Особое положение Неферти в сочетании с исключительными способностями делали его легкой мишенью для ненависти и зависти окружающих, мощных как удар кулака и острых как лезвие топора.

Иероглиф плюющейся кобры обеспечивает защиту и покровительство. Он знает, когда и каким плеваться ядом, и у него имеются единомышленники. Но в настоящий момент его положение крайне шаткое. Чтобы продолжать связь с Сезострисом ему приходится все время изобретать новые и новые места свиданий: иногда это потайная комната в деревенском домике, иногда – секретные пещеры или гроты.

Каждый Писец обязан знать назубок пантеон египетских богов: Ра, Бает, Сета, Озириса, Амона, Гора, Изиду, Нут, Хатор. Часть божеств известна только немногим посвященным – Кричащий Скорпион, например. Этот полукот, полускорпион, как говорят, родился от священного союза Бает и Богини-Скорпиона, у которой верткий хвост, напитанный смертельным ядом, цепкие кошачьи когти и насекомые мандибулы; вызвать это божество можно лишь при помощи самых кошмарных заклинаний. А еще существует Бог-Сколопендра, с членистым телом, ядовитыми клыками, выступающими из шейных желез, и прозрачной человеческой головой, в которой за красными фасетчатыми глазами мерцает раскаленный добела человеческий мозг. Укус Бога-Сколопендры ведет к ужасной агонии; жертва выглядит так, словно ее зажарили живьем. Бог-Сколопендра обитает в пещерах из красного песчаника, находящихся в огнедышащих Южных Землях.

Неферти изготовляет маленькие бруски из глины и твердых пород дерева, на них он вырезает выпуклые изображения иероглифов, так что ему остается только намазать поверхность бруска чернилами и оттиснуть изображение на папирусе, чтобы получить надпись. Этим способом он может призывать Демонов и Помощников с целью заставить их выполнить, в зависимости от обстоятельств, конкретное задание. Они располагают особыми возможностями, оружием и способами передвижения, у них свои враги и друзья, начальники и подчиненные.

У одного из Помощников характерная вмятина на головке члена: там, где Создатель оставил отпечаток своего пальца. Это был Его большой палец, но размером он не больше человеческого мизинца, только с тремя суставами вместо одного. Этот Помощник оставляет за собой мускусный запах, раскаты грома и синий аромат морского ветра. Его зовут Повелитель Ветров. Быстроногий и тонкокостный, он легко ступает по трясинам и зыбучим пескам, без усилия вскарабкивается на отвесный утес или на стену дворца. Его тонкие длинные пальцы могут свернуть шею или оторвать руку человеку. Он способен парировать самый быстрый удар шпаги и увернуться от летящей стрелы. Он – твой Помощник в опасных странствиях, он вытащит тебя из самых безысходных ситуаций. Он знает, как задушить спящего врага при помощи семенного шнурка Банг-утот, он источает ароматы доблести и опасности, хорьковых желез и пропитанных благовониями кружев, на которых остались пятна от вылазок в астральные пространства.

Его майянский аналог – А Пук, покровитель уличных мальчишек, бродяг и изгоев общества: лицо, изваянное из зеленого мрамора, пухлые выпяченные губы, глаза, рассыпающие искры, словно лезвия яшмовых ножей. Он знает каждый закоулок в трущобах Теночтитлана, все притоны и вонючие улочки Сколопендра-Сити. Его гладкий, полупрозрачный фаллос имеет зеленоватый окрас и источает аромат грибка и поганок, густых джунглей, не поддающихся дрессировке диких котов, орхидей, мха и старых камней.

Еще один Помощник – это пребывающее в подростковом возрасте Ка бога Амсу. Этому созданию, обладающему сверкающей, лучезарной красотой, известны самые тончайшие нюансы всего, что связано с сексом и флиртом. Только он способен защитить от богинь сексуального уничтожения и смертоносного оргазма, от вампирши Лилит и от Икстаб – богини веревок, капканов и любовного удушения. Его фаллос представляет собой пульсирующую трубку, наполненную розовым опалесцирующим светом. Его запах, сладкий и тяжелый, наполняет тело мурашками и щекоткой наслаждения. Его волосы – огненно-красного цвета. Даже богиня Бает трепещет перед ним, превращаясь во влюбленную шлюху.

Помощник-Целитель – это флегматичный серый дух с добрым, печальным лицом, поскольку на его долю выпало много страданий. Но, несмотря на это, он расторопный и шустрый. Боль гаснет под его пальцами и болезнь ослабляет хватку. С ним приходит «запах чистых бинтов, свежий утренний ветерок, освежающий чело больного лихорадкой, сон после бессонной ночи.

У каждого Помощника имеется соответствующий Демон-Супостат. Многие духи подвизаются сразу в обеих ролях. Некоторые старые демоны одержимы беззубой и беспомощной ненавистью, утолить которую им удается, только вселившись в тела злобных стариков – вахтеров и швейцаров.

Фараон примкнул к лагерю Единобожников, но у него практически нет опоры среди придворных. Очевидно, рано или поздно его просто убьют. Неферти не имеет ни малейшего желания примыкать к гиблому делу, целей и задач которого он к тому же все равно не разделяет, но Фараон и его тайная полиция пока что по-прежнему следят за ним. Шпики повсюду, они подслушивают и подсматривают. Приходится из кожи вон лезть, чтобы изображать из себя невиновного.

В какой угодно час дня или ночи Фараон может призвать любого к себе во дворец.

– Фараон ожидает тебя! Иди!

Нет времени даже одеться; набросил поспешно халат – и в путь.

Перед тем как направиться к трону, становишься в шеренгу. Дворцовые стражники, принадлежащие к касте генетически модифицированных евнухов, движутся вдоль шеренги, обыскивая всех на предмет оружия. По их команде посетитель медленно направляется к трону.

– Стоять!

Посетитель останавливается у подножия трона для Просвечивания. Фараон, на алебастрово-бледном лице которого горят черные, как у змеи, глаза, смотрит на тебя, мимо тебя, сквозь тебя, пытаясь отыскать скрытый в твоих мыслях кинжал, прислушиваясь к шелестящим на губах неосторожным словам, принюхиваясь, не пахнет ли от тебя потом страха и вины. Стражники стоят наготове по обе стороны трона. Когда легким движением посоха Фараон дает тебе знак подойти, ты стараешься ничем не выдать своего облегчения; иначе, неровен час, он взмахнет жезлом стражникам, и те накинутся на тебя и оттащат от трона.

Неферти владеет искусством телепатического блокирования и обмана. Нельзя делать вид, что твое сознание совершенно свободно от мыслей – ты сразу вызовешь подозрение. Необходимо создать завесу из ложных и безопасных мыслей, которая обманет Фараона: «Неужели я сейчас стою перед лицом живого бога?» Лесть никогда не бывает слишком грубой.

Стоит ли говорить, что враги, несомненно, попытаются воспользоваться ситуацией. Существуют телепаты-чревовещатели, способные подбросить в твой мозг нелояльные мыслишки: «Как долго еще эта свинья будет править нами? Рано или поздно этому фараонишке конец… скорее рано, чем поздно…» . А еще существуют Метатели Запахов, которые могут, подобравшись к жертве в толпе, метнуть в нее запах. Люди начинают шипеть и расступаться в стороны, оставляя жертву в центре круга, образованного горящими от ненависти и отвращения глазами. Иногда Метатели Запахов пользуются моментом Просвечивания для того, чтобы дискредитировать соперника, который предстает пред ликом Фараона, разя экскрементами. Впрочем, это опасный прием, потому что знаток этого искусства может отшвырнуть запах обратно в сторону атакующего, причем интенсивность вони при этом возрастает вдвое.

Тайная Живопись, несмотря на то что является довольно распространенным преступлением, наказывается сажанием на кол в виде раскаленного добела бронзового фаллоса. Тайные Живописцы разделяются на племена, причем Неферти принадлежит к Племени Кобры. Члены этого племени всегда имеют при себе орудия самоубийства и собираются в тайных местах, чтобы похвастаться друг перед другом своими смертоносными сокровищами. При возможности они носят с собой одновременно максимальное их количество.

Места их сборищ являются тайными не в том смысле, что они хорошо сокрыты от посторонних глаз. Для непосвященного они выглядят как совершенно обыкновенный жилой дом или трактир. Если незваный гость зайдет в одно из таких мест, он не увидит ничего достойного внимания – скорее, напротив, ничего кругом не будет казаться достойным интереса или способным доставить удовольствие Пища окажется не то чтобы плохой, но именно такой, какая ему совсем не нравится. Если он отважится вступить с кем-либо из присутствующих в половую связь, соитие это окажется крайне неприятным, одновременно болезненным и отвратительным. Простыни на кроватях окажутся чистыми, но будут вызывать такое ощущение, словно они грязные и дурно пахнут.

Один из гурманов, пишущих для путеводителей, зашел в такое место и вышел оттуда, чуть не лишившись всех своих вкусовых сосочков. Он стенал и закатывал глаза, словно Бешеный Жеребец в исполнении Джимми Дуранте[41], отведав в качестве закуски какую-то омерзительную дрянь, после которой ему подали консервированные сардины, которые полагалось есть прямо из банки рожком для обуви, и запивать «Грин Ривер». На второе же ему предложили мясные обрезки из лавок, закрытых санитарной инспекцией, вымоченные в заплесневелом кетчупе, в сопровождении молочного коктейля на вишневом сиропе, щедро приправленного хрустящими на зубах не до конца растворившимися гранулами дешевого синтетического солода, за которым последовал фруктовый салат из консервированного ананаса и мушмулы с «Постумом»[42].

Они никогда не возвращаются. А иногда просто не успевают вовремя оттуда убраться. Некоторые разновидности вампиров, которые могут прикидываться и мужчинами и женщинами, проникают в комнаты к молодым людям. Предлагаемое ими наслаждение неотразимо, и жертва попадает в зависимость от этих ночных визитов, конца которым не может положить ни замок, ни заклятье. Постепенно жертва теряет всякий интерес к общению с людьми. Она живет исключительно ожиданием очередного визита вампира, после каждого из которых все больше слабеет и теряет интерес к жизни. Со временем несчастный становится похож на живую мумию. – Сексуальные вампиры уменьшили в десятки раз сельское население и опустошили обширные области. Многие начинали подозревать, что эти вампиры на самом деле – призраки мумий, которые таким образом поддерживают свое бессмертие и получают энергию, необходимую для того, чтобы поддерживал существование Западных Земель.

Надвигается революция: многие из крупных имений уже захвачены партизанами.

Партизанский вождь Мементот пригрозил «Я уничтожу каждую долбанную мумию, которая только попадет мне в руки! Богачи поливают Западные Земли кровью феллахов, строят ее на костях феллахов, освещают ее тьму их душами».

В ужасе богачи вызывают наемников с юга, мерзких эфиопов, которые наслаждаются пытками пленников. Распространено так называемое «сожжение в кисее». Жертву оборачивают в полосы кисеи, пропитанной пчелиным воском, пока она не начинает походить на мумию, а затем поджигают, чтобы полюбоваться Пляской Мумии под аккомпанемент флейт, их ужасные трели заглушают вопли горящей жертвы

– Пляши! Пляши! Пляши! – кричат зрители, покатываясь со смеху.

Пронзительное прерывистое шипение – и партизаны атакуют, словно молчаливые голодные духи Один из них прерывает танец мумии ловким ударом меча, отделяющим голову от обуглившейся плоти Голова с губами, застывшими в жуткой гримасе, па дает посреди наемников. Безвольные, словно марионетки, нити которых выпущены из рук хозяевами, укрывшимися в неприступных цитаделях, наемники под угрозой обнаженной стали тотчас забывают о похоти, пробужденной созерцанием пытки, и пополняют ряды партизан или же, рассеявшись, возвращаются в Жаркие Земли юга.

Посреди Жарких Земель – семь артезианских колодцев, и все поселения в этих краях жмутся к источникам влаги. Дома в них лишены окон, если не считать маленьких вентиляционных отверстий, затянутых тканью, пропитанной маслом, чтобы внутрь не проникли насекомые. Масло жители также наносят на кожу, выходя на улицу, а одежда состоит из нескольких слоев шелка и высоких сапог до колена. Из дома же они выходят только по ночам, когда температура опускается до пятидесяти градусов. Дома охлаждаются постоянно смачиваемым водой слоем мешковины: чем сильнее жара, тем больше влаги испаряется, создавая холод.

Колодцы питаются от подземных рек, которые иногда изменяют свое течение. В Японии жители принимают такие горячие ванны, что в них приходится оставаться абсолютно неподвижным до тех пор, пока не остынет вода. Одно движение – и ты ошпаришься до смерти. Та же ситуация в этих краях с воздухом, только он, в отличие от воды, не остывает никогда. Одно быстрое движение – и ты тут же поджаришься. Чтобы пересечь комнату, приходится потратить целый час. От разговора могут обгореть губы, а язык так распухнет от ожога, что заполнит глотку и умрешь от удушья. Три месяца этого кошмара, а затем едва ощутимо повеет свежестью, проливая бальзам на измученное тело, и ветра Господни принесут дождь.

Некоторые весьма ценные минералы встречаются только в этих краях: металл, который можно лепить как глину, но который впоследствии застывает и становится прочным, как бронза, и горючий металл, который мерцает холодным матовым огнем, проливая во все стороны невидимый дождь смерти. Контакт с ним означает смерть в течение пары недель: плоть и внутренности высыхают, а кости становятся хрупкими и переламываются как тростинки. Только при помощи металлической мази можно защититься от смертельного излучения Горючего Серебра.

Компания Тайных Живописцев из Племени Кобры собралась на убогом постоялом дворе-. Они пьют великолепное вино, поданное в терракотовых кружках. «Чужаку» же здесь подадут вино, похожее больше на мочу, от которого скрипят зубы и оскоминой сводит рот. Правда, не все посторонние относятся к «чужакам» и не от всех стремятся поскорее избавиться. Но некоторые категории посетителей точно относятся к числу нежелательных гостей: это доносчики, дворцовые шпионы, распространители сплетен и слухов, фанатики и набожные ублюдки.

Как обычно, собравшиеся сравнивают свои орудия убийства и самоубийства, ядовитые булавки, кольца, зажимы, серьги и зубы, капсулы с ядом, зашитые под кожу, пропитанную ядом одежду. Для самоубийства лучше всего яды кобры или мамбы, которые действуют быстро и безболезненно, даже доставляют определенное удовольствие – многие даже уже пристрастились к яду кобры как к наркотику.

Яд кобры, высушенный и введенный в тщательно подобранной дозе внутримышечно, вызывает чувство эйфории, длящееся до трех часов. Частое употребление ведет к зависимости, при которой иммунитет к яду возрастает. Это – полезное свойство в том случае, если яд кобры применяется как боевое оружие.

В настоящее время употребление яда кобры ограничено церемонией инициации, а также дозволено немногим продвинутым адептам, которые общаются между собой при помощи змеиного шипения, урчания и иногда коротких визгливых криков, которые у рептилий соответствуют состоянию истерики. Вскоре у любителей яда кобры холодеет кровь, и они перестают видеть сны. Симптомы абстиненции ужасны: холодная кровь с температурой 24°С разогревается буквально в течение нескольких часов обратно до 36,6°С. Пациентов следует всеми возможными способами удерживать от самоубийства. Промышленные дозы героина – единственное спасение в том случае, если яд кобры недоступен, и, поскольку кобры не :всегда оказываются под рукой, немногие рискуют подсесть на эту опаснейшую субстанцию. К счастью, зависимость возникает только при достаточно долгом употреблении.

А сейчас обратимся к некоторым из наиболее печальных примеров: хммм, да, Регги Карлтон… неизвестные особенности которых в своем роде наиболее отталкивающие. На самом деле человек чувствует подкатывающий к горлу прилив тошноты… отвратительный член, выпирающий прямо под пупком, сморщенная пурпурно-черная головка. Ствол выдается вперед, плоский в утолщении, с небольшими узелками пурпурно-розовой плоти вокруг короны, выделяющими смертельный яд. Пустые мертвые глаза, омерзительный конец. Изуродованные дети молят позади него о пощаде.

Все члены деформированы, одни распухли и имеют форму луковицы, другие тонкие как карандаши, двузубые пенисы с крошечными клыками вгрызаются друг в друга, извергая яд, пронзенная толстая кишка, пенис, теперь медленно растущий из пупка.

Эти демоны Босха состоят в приятельских отношениях с Габонской Гадюкой, жирной змеей с симметричными узорами коричневого, белого и черного, в толщину она как средних размеров бедро, сужающаяся к притуплённому хвосту. Голова ее выглядит как маленькая лопатка, полупрозрачные серо-розовые ядовитые железы с каждой стороны пасти, в основании морды два небольших пурпурно-розовых отростка, которые, сокращаясь, осязают жертву (точные копии членов Габонцев). Вместо того чтобы извиваться подобно благопристойной змее, Габонская Гадюка ползет прямо вперед на своих ребрах, как целеустремленная гусеница.

Несмотря на их толщину и апатичный внешний вид, они могут двигаться с огромной скоростью, чтобы поймать в броске крысу или вцепиться в ладонь зазевавшегося человека. Яд одновременно гемо– и невротоксичен, часто приводя к жестокому поражению нервной системы. Кровь, в которую попадает яд, удерживает его в нервной системе, а это в свою очередь приводит жертву к наиболее вероятному исходу – гангрене и другим инфекциям. Если человек не умирает от огромных клыков Габонской Гадюки, сочащихся ядом, он часто остается полным инвалидом. В одном случае жертва была парализована ниже шеи, в другом медленно умирала от развившегося воспалительного процесса. Рука жертвы была уже ампутирована, инфекция проникла в мозг.

В довершение всего этого, Габонская Гадюка рычит, как рычала бы собака, если бы она была хладнокровной. Этот вой возвращает нас обратно к некоторым особям, которые появились в конце Эры Копий. Размером примерно с волка, отчасти рептилия, отчасти эмерджентное млекопитающее. Вероятно, оно было хладнокровным, с шерстью и зубами рептилии. Выглядело довольно многообещающе. Другие были теплокровными, покрыты чешуей и с волчьими зубами. Что случилось? Скорее всего, неприятности с термостатом.

Бры культивируют в своей среде настороженную, злую сонливость, которая в любой миг может превратиться в холодную истерику убийственной ярости. Члены культа поклоняются многим ядовитым змеям, живущим смертью и приносящим ее: например, мамбе, которая падает с ветвей деревьев зеленой лентой, приоткрыв рот. Это тонкая стройная хрупкая змейка шести футов в длину и не толще трости. «Очень проворный. Очень толковый», – как писал Хемингуэй о генерале Омаре Брэдли. Ядовитые зубы у нее маленькие, поэтому местного раздражения или отека не возникает. Человек может даже не знать, что его укусила мамба, пока язык его и ноги не начнут заплетаться, и он не рухнет на землю. Врач в приемном покое констатирует через час: «умер в пути», если там найдется приемный покой и врач. Безболезненная смерть.

Дюки слишком вульгарны с точки зрения Бр.

Кучка медлительных Бр собирается в квартире на Чейни-уок, надеясь воспроизвести там атмосферу сонной египетской полуденной жары. К несчастью, отопительная система не функционирует. Человек из «Лондон Электрик», который один имеет право ремонтировать ее, пробормотал что-то насчет «сгоревшего элемента» три недели тому назад и с тех пор более не появлялся.

Они возбужденно ползают и шипят, выслушав рассказ Сандуна о том, какую бойню три Дюки учинили в одном голубом баре в Челси:

«Они стояли у стойки бара, в белых галстуках, словно сошли с рекламы «Эрроу Коллар» 1920 года работы Д. К. Лейендекера[43], и вдруг они уже без штанов с голой задницей, ничего не замечая, прихлебывают шампанское и курят турецкие папиросы, в то время как отвратительные Дюки, урча, прыскают на них своим смертоносным ядом. На выходе в панике человек пятьдесят, вереща от страха, затоптали друг друга.

Дюки ищут Сосуд, который они могли бы оплодотворить своей смертоносной спермой, поэтому время от времени они устраивают подобные облавы. Но пидоры дохнут стаями, словно отравленные голуби. Дючий яд разъедает плоть, прожигает в ней дыры. Дюки оправляются и говорят: «Негодные сосуды. Поползли оттуда, пусть эти малые поварятся здесь в собственном соку. Мерзкие типы».

– Какая отменная история! Стоит взять с них пример!

Территория, контролируемая войсками Фараона, постоянно сокращается. За ее границей – вакуум власти, опустошенные земли, дворцы и виллы, которые никому не принадлежат.

«Первые стали последними, а последние – первыми. И так продолжалось целое столетие», – сообщает летописец.

Землевладельческая аристократия, бежавшая в города, пополняет собой ряды новой бедноты, зарабатывает себе на хлеб поденной работой и милостыней, которую раздает Фараон. А их имения переходят к партизанам, которые, не имея средств, для того чтобы развернуть товарное производство, ведут натуральное хозяйство, охотятся и рыбачат…

Тридцать мужчин и мальчиков собрались в комнате, их луки и копья прислонены к стене, они сидят за длинным столом и пьют перегнанное вино. Они обсуждают, какими демонами им предстоит встретиться после наступления физической смерти, которая может настичь их в любое мгновение. Соперничающие племена, наемники и бывшие солдаты, отбившиеся от рук, прочесывают страну, словно стаи диких псов. Время от времени собравшиеся советуются с Книгой Мертвых, свитками и картами, лежащими на столе.

Демонические стражи сделали мумификацию необходимым условием для допуска в Западные Земли.

Почему, собственно говоря? Очевидно, мумии служат резервуарами, в которых собирается и хранится плазма феллахов, необходимая для продолжения существования тех, чьи тела стали этими мумиями. В обмен на это мумии-кровососы получают относительное бессмертие, словно тли, которых доят рыжие муравьи-скотоводы.

Таким образом, Единственное Божество, поддерживаемое светской властью, навязывается массам во имя Ислама, Христианства, Государства, ибо любой светский лидер тоже мечтает стать Единственным. При таком режиме всякий, кто достаточно умен или хотя бы просто наблюдателен, автоматически становится «подрывным элементом».

– Чем это ты тут интересуешься?

А древние боги длят свое жалкое существование в качестве фольклора для туристов.

– Не хотеть куклу ю-ю, мииистер? Сушеный голова? Человечий кость? Сильно настоящий! Сильно карош!

Единственный Бог может позволить себе ждать. Единственный Бог и есть само Время. А Время обладает талантом превращать все живое и спонтанное в никому не нужную рухлядь, вроде бородатого анекдота. А почему бородатый анекдот никому не нужен? В силу словесного повторения.

Итак, кто же изготовил все эти прекрасные создания, кошек, лемуров и норок, хрупких крошечных антилоп, смертельно ядовитых голубых змеек, деревья и озера, моря и горы? Те, кто владели тайной творения. Ни один ученый не в состоянии выдумать ничего подобного. Ученые повернулись спиной к тайнe творения.

Куклу ю-ю, миистер?

Внутри обрезки ногтей.

Хороший ю-ю, миистер,

Плати доллар, не пожалей.

Сушеный голова, миистер?

Лучше вряд ли найдешь!

Человеческий кость, миистер?

Сильно настоящий!

Сильно карош!

Западные ученые, разумеется, полагают, что египетские зверообразные боги – не более чем измышления Примитивного и отсталого народа, лишенного благ, предоставленных человечеству промышленной революцией – революцией, в которой производство стандартизированных человеческих существ уступает место производству гораздо более эффективных машин. , Однако в основе любого измышления лежат факты. Я рискну предположить, что в определенное время и в определенном месте зверообразные боги действительно существовали и вера в них порождена их существованием. В этом случае монолитная концепция Единственного Бога была разработана с целью предотвратить революцию, которая могла бы смести границы, проложенные между биологическими видами, приведя тем самым к невообразимому хаосу, ужасу, радости И кошмару, неведомым страхам и восторгам, диким вихрям предельного опыта, неисчислимым потерям и приобретениям, чудовищным тупикам.

Тем, кто при рождении не нюхнули такого пороху, место ли им среди нас?

Культ Сокола, жесткий взгляд безжалостных и голубых глаз в ярких солнечных лучах; культ Совы, огромные желтые глаза ночного жителя и острые как иглы когти; летающие хорьки и рептилии…

Но Единственный Бог владеет временем и тяготением. Тяжкий, как пирамида, невообразимо уплотненный, он может позволить себе ждать. У Многих Богов времени не больше, чем у мотыльков, хрупких и трогательных, словно ворох сухих листьев, или чем у прозрачных летучих мышей, которые заполоняю: воздух один раз в семь лет, чтобы оставить после себя невообразимую бурю ароматов.

Представим себе Вселенную Единственного Бога ВЕБ. Душа содрогается в ужасе от подобной перспективы. Такой бог всеведущ и всемогущ. Поскольку Он может все, Он не может ничего, поскольку любое действие требует противодействия. Он знает все, следовательно, Ему нечему учиться. Он не может отправиться никуда, потому что Он и так уже повсюду, слов но коровье дерьмо в Калькутте.

ВЕБ – это предварительно записанная вселенная в которой бог выступает как носитель, на которое произведена запись. Это одномерная, термодинамическая вселенная, поскольку любое трение отсутствуем в ней по определению. Поэтому Ему приходится выдумывать трение и конфликт, страдание, страх, болезнь, голод, войну, старость и Смерть.

ВЕБ работает словно старинные часы: они идут все медленнее и медленнее, потребляя при этом все больше и больше того, что мы на нашем профессиональном жаргоне называем Энергетическими Единицами Сек.

Магическая Вселенная, МАВ, это вселенная, населенная множеством богов, которые зачастую пребывают друг с другом в конфликте. В этом случае не возникает парадокса всемогущего и всеведущего Бога, который допускает страдания, зло и смерть. – Что случилось, Озирис? Почему у нас голод? – А что поделать, враги напирают. У меня у самого брюхо подвело.

– Не можешь ли ты даровать нам бессмертие? – Я могу дать вам только прибавку. Дотянуть срок лет до двухсот. А дальше выкарабкивайтесь сами как можете. У большинства ничего не выйдет. Шанс где-то примерно один на миллион. Но, с точки зрения биологии, это не такой уж и маленький шанс.

Мы имеем представление о ножах, переселении душ и пении. Любая человеческая мысль может быть изображена расщепленным пером на сухих стеблях папируса. На поверхности камня и папируса человек и природа становятся плоскими, и объем их исчезает, сохраняясь отчасти только в случае надписей на камне или бронзе. Мы знали о существовании перспективы. Мы игнорировали ее преднамеренно. Наш мир был плоским миром, и всему в нем навеки было присвоено свое имя, а право давать имена вещам принадлежало нам. С появлением перспективы имена вырвались из бумажного плена и поселились в сознании людей, так что отныне уже никогда не удастся обеспечить их неизменность.

Средства самоубийства подрывают устои. Мы не противимся тому, чтобы царь имел имя и однажды каменные изваяния, что в обычном понимании наверняка тайна и бронзовая перспектива… гнев одушевленной пыли рычащей словно пес… лай и урчание черного гранитного безмятежного кристаллического общения в лучах солнца… возрождается в лодках топь до самого неба полна плотами, дым от костров в предзакатном тумане … вспышки невинности… рождение и пение на болотах.

Бог Последнего Шанса, маловероятного исхода, Бог пьяного в стельку драчуна, который поднимается с пола и посылает противника в нокаут, Бог слепого Самсона, разрушающего храм, Бог скакуна, который шел последним, но перед финишем вырвался вперед и победил, Бог гибельных странствий, Помощник на пути между Смертью и Повторным Рождением, на пути в Западные Земли.

Переселение душ делает твое положение практически безнадежным, ибо он – Бог-Чудотворец, Бог всяческих Почти и Если Только, и он требует от верующих в него больше, чем любое другое божество. Не призывай его, если ты не готов рискнуть, при почти полном отсутствии шансов, сделать ставку на невероятный исход. Призрачный Шанс потребует от тебя полной преданности и безграничной смелости. У него нет времени на тех, кто не платит по векселям, на трусов и на колеблющихся.

Он – Бог Второй и Последней Попытки, Бог одинокого воина, Бог схватки на ножах, на мечах, Бог дуэли на пистолетах, Бог исследователей, первопроходцев неведомых дорог, первооткрывателей новых ремесел и орудий, тех, кто отважился шагнуть в непроглядную тьму, в которую не входил до него ни один смертный… Бог Мутаций и Перемен, Бог надежды в безнадежности, он приносит с собой запах морей, обширных открытых пространств, запах отваги и целеустремленности… запах молчания, окружающего исход борьбы.

Великое Пробуждение начинается с ужаса перед мертвой, бездушной вселенной. Все старые ответы оказались ложными: Церковь, Государство. Все сотни культов с их ответами на вопросы превращаются в обман при неумолимом белом свете Белого Кота, в обман, за которым не скрывается ничего, кроме страха и пустоты.

Сначала информация проникла в желтую прессу: «The Enquirer», «People», «The World»: В ДРЕВНЕЕГИПЕТСКИХ ПАПИРУСАХ СКАЗАНО, ЧТО ЖИЗНЬ ПОСЛЕ СМЕРТИ ГАРАНТИРОВАНА КАЖДОМУ.

В каждом выпуске какая-нибудь чушь на эту жареную тему: вот, например, домашняя хозяйка получила от мертвого мужа подсказку, как выгодно сыграть на бирже. Но постепенно из папирусов начинают извлекаться очень точные инструкции о том, как проникнуть в Западные Земли. Новость обрушивается на ждущие дождя жарким летом гольф-клубы посреди покрытых холмами пустынь американской глубинки, мертвых безнадежных пространств отчаяния, словно вспышка света и надежды, упавшая на окутанную мглою землю. Огромное грибовидное облако ближе и ближе с каждым днем.

Точно так же как моряки Старого Света внезапно открыли круглую землю, которую можно оплыть и нанести на карту, так пробудившиеся пилигримы жадно пожирали взорами видения обширных пространств по ту сторону Смерти, которые следовало создать, открыть и картографировать; ждущие любого, кто рискнет сделать шаг в неизвестное – шаг, последствия которого будут столь же радикальными и необратимыми, как выход живых существ из воды на сушу. Но этот шаг станет шагом из Слова в молчание. Из Времени в Пространство.

Паломничество в Западные Земли началось, и путь лежит через Страну Мертвых. Волны опьянения одна задругой захлестывают планету, погруженную в море безмолвия. В лицах этих людей читается надежда и целеустремленность, полная готовность ко всему, поскольку это самая опасная изо всех дорог, ибо каждый из пилигримов встретит на ней и победит собственную смерть.

Правительства падают одно за другим просто из-за того, что никто не обращает на них внимания. Носители власти, лишенные вампирической энергии, которую они высасывали из своих подданных, превращаются у всех на глазах в то, чем они на самом деле являются: в управляемые компьютерами мертвые маски, за которыми – пустота. А что скрывается за компьютерами? Дистанционное управление. Разумеется. Они вовсе не собираются быть здесь, когда весь этот старый сральник взлетит на воздух. Здесь нет ничего, кроме старых записей. Сотрите их немедленно, от них радиация прет как от бородатого анекдота. Посмотри на тюрьму, в которую ты заключен, в которую заключены мы все. Это исправительная колония, которая стала Лагерем Смерти. Местом Второй и Последней Смерти.

Отчаяние – это топливо революции. Только тот, кто бросит здесь все, во что он некогда верил, может надеяться на побег.

На этот раз Неферти жил в Поездах на другом берегу реки. Там когда-то располагалась товарная станция Канзас-Сити – лабиринт рельс, стрелок, пассажирских и товарных вагонов. Время от времени вновь прокладывали новые пути и перетаскивали вагоны с места на место при помощи дрезин или лебедок. Здесь проживает где-то около тысячи обитателей. За окном гудят локомотивы. Мы развлекаемся тем, что записываем их гудки и пропускаем запись через эхокамеры, разрушенные складские помещения, выбитые окна, опустевшие вокзалы, дешевые гостиничные номера, пустынные запасные пути, смешиваем их с приглушенным туманом звуком ревуна, криками потерявшихся кошек, фермерскими прудами в сумерках, кваканьем лягушек, светлячками, звуками музыки, доносящимися с поля для игры в гольф. Некоторые локомотивы – старинные паровозы – время от времени совершают путешествия в Денвер или Сент-Луис. Другие, стоящие на заросших травой и заржавевших запасных путях, не ездят уже никуда, и в этом тоже заложен определенный смысл.

В настоящий момент эти отчаянные молодые пар ни, вознамерившиеся любой ценой проникнуть в Западные Земли, никак не могут понять, а не попал и ли они уже прямиком туда. Надо двигаться, двигаться, двигаться, а куда? Чем быстрее меняешь места тем больше одно становится похоже на другое. Кукуруза и трава растут между путями, многие вагоны за тянуло диким виноградом.

Неферти раздвигает стебли плетистых роз и входит в вагон-ресторан. Мальчики в белых костюмах и черных масках на лице бросаются ему навстречу.

– Добрый вечер, белый хозяин, можем предложит,, суп-пюре из сома со спаржей… пикантная штучка!

Они стягивают маски и устало опускаются на стулья.

– Даже и не знаю, удастся ли нам стронуть с места эту штуковину.

– Если вам нужны поезда, которые ходят, то их тут полно. Куда намылились? В Сент-Луис или, может, в Долину? Сходить в «Дом Давидов», поглазеть, как девки жрут дерьмо? Черт побери! Я знаю, вам такое по вкусу. Или вытащить из канала де Пер утопшую шлюху, пролежавшую в воде пару недель, а затем понюхать ее да на ней поваляться? Пеория и бордель Розы Пантапон? Денвер и Мэри Солонина?

Мальчики жарят сома на спиртовке. Почему бы просто не побыть здесь и не отдохнуть. Посмотреть на то, как старуха-река катит свои мутные волны?

Мальчики угощают друг друга мартини.

– Вот тебе, Джонс, – и он вручает ему блестящую десятицентовую монетку.

– Ой, масса, ты настоящий белый хозяин, добрый белый хозяин. Когда моя умрет, пусть моя похоронят В одном гробу с хозяином, так чтобы его член воткнулся в моя жопа. .

– Очень похвальное желание, Джонс. Как тебе нравится должность старшего носильщика?

– Эти слова звучат для моих ушей музыкой сперм… то есть я хотел сказать «сфер», босс.

Но игра в черного слугу и белого хозяина быстро надоедает, и мы это знаем. Но все равно играем в нее вновь и вновь. Твоя смерть всегда с тобой. Тебе не надо далеко ходить, чтобы ее найти.

Он смотрит на закат за рекой.

– Где мои дымовые шашки, ниггер? Я хочу, чтобы солнце заходило в дымку.

– Мы их все извели на дымовые бомбы во время Последнего Бунта.

Последний Бунт был восстанием против старого надоевшего образа жизни, против Церкви и Государства, власти неспособных над неспособными, против биологического самоубийства. Когда дым развеялся, выяснилось, что почти ничего не уцелело… опустевшие здания и Секху, человеческие останки.

После обеда Неферти прогуливается по рынку. Товар разложен на палубах плавучих домов и на лотках, расставленных вдоль реки.

Он берет в руки барабанное пневматическое ружье. Шесть дротиков вкладываются в цилиндр, который поворачивается рукой, при этом дротики вылетают из него один за другим. Ружье длиною в два фута и внешне напоминает флейту. Он покупает два запасных цилиндра, дротики и набор ядов: полосатого осьминога, морской змеи, каменной рыбы, цианид. Он выбирает функциональную модель из эбонита с алюминиевым стволом.

Одноразовые трубки, не толще перьевой ручки, изготовленные из эбонита, тика, слоновой кости. Они прекрасно помещаются в набор Писца – к ним прилагаются маленькие пузырьки, содержимое которых можно смешивать между собой, чтобы добиться наилучшего результата, словно цветные чернила. Гладкоствольный револьвер, каждая пуля, отлетев на десять футов, распадается на шесть дротиков размером с ноготь, которые разлетаются веером шириной в фут Из такого не промажешь, одним выстрелом можно сразу завалить полную комнату подонков или бегущую следом за тобой толпу преследователей.

Отдохнувший от жизни в поездах, очищенный пустотой, Неферти вновь готов отправиться в бесконечное путешествие над холмами и вдаль. Его одежда густо покрыта множеством карманов, в которых размещается запас инструментов, наркотиков и оружия

Он учился в Академии Ловкости Рук. Прикинувшись нагим мальчиком-танцором, он однажды обработал ножом для холощения поросят чресла враждебного ему шейха, после чего тот зачах и умер от стыда. С накрашенными глазами и хрупкой худенькой фигуркой, он больше смахивал на красивую и коварную женщину, чем на мужчину – иначе говоря, целеустремленно работая над собой, он довел свое женское начало до смертельно опасной концентрации.

Неферти идет дальше, аккуратно разложив свои приобретения по различным кармашкам. На спине у него небольшой рюкзак. В руке – трость из гибкой «стали с крюком на конце. При помощи его он может зацепить противника за щиколотку или за горло, таким образом, трость служит как бы продолжением его руки. В этих местах имеет смысл быть бдительным: уголком глаза он видит, как противник выскакивает из узенькой боковой улочки и бросается на него. Неферти поворачивается и вгоняет пропитанный цианидом дротик прямо в грудь врагу. Лицо человека синеет на глазах, и он падает ничком, роняя вперед зажатый в руке нож.

Неферти продолжает идти, и у него на пути встает мальчишка.

– Что ищешь, миистер?

– Одежду, юноша, довольно специфическую одежду.

– Наверное, ты имеешь в виду одежду от El Hombre Invisible?[44]

– Верно.

– Это дорогое удовольствие, миистер, сам сейчас увидишь. Я отведу тебя в мою лавку.

– Неферти! Какая честь для моего скромного заведения!

Старик поднимается с места, весь его вид выражает оскорбительное высокомерие.

– И чем же я могу быть тебе полезен? – спрашивает он, потирая руки.

– Мне нужен плащ.

Старик бледнеет, лицо его застывает.

– Это запрещено законом.

– А что здесь не запрещено законом?

На лице старика возникает самодовольное и порочное выражение.

– Разумеется, все под властью Большой Картины.. Да, у меня есть то, что тебе нужно. Сейчас увидишь.

Они спускаются в подвал. Подвешенные на специальных рамках-манекенах в витрине хрупкой, тонкой, светом залитой, шесть футов в высоту, висят Плащи-Невидимки. Похожая на толстый черный бархат, ткань их впитывает в себя все больше и больше темноты – один такой плащ в состоянии впитать в себя, словно губка, свет целой комнаты или улицы.

Неферти натягивает на себя плотный свитер, трогает пальцами темно-синюю джеллабу, смотрит на высокие, до бедра, сапоги.

– Одеяние тьмы, senor. Разумеется, размеры бывают самые разные. Вот плащ для утренних и вечерних сумерек – цвет, сами понимаете, темно-серый, ткань, как всегда, напоминает толстый бархат, который становится светло-серым в первом утреннем свете, оставаясь черным по углам, словно непроявленная кинопленка, словно отпечаток самой тьмы. Капюшоны… да, ими еще можно крутить в воздухе над головой, создавая вихри тьмы, а вот тонкие тугие лосины-невидимки, свитер-водолазка и шапка-ушанка. Очень эффектный комплект. Но и плащи в старинном стиле до сих пор пользуются популярностью, ведь только их полами можно по-настоящему шуршать… шуршание бархатной тьмы выдавливает глупые слова из вонючего рта настоящих красношеих американцев.

Неферти накидывает плащ на плечи. Мягкий и легкий как воздух, он окутывает его тело, повторяя каждый его изгиб. Шляпа облегает голову словно парик, плотно прилегая ко лбу и затылку под капюшоном , а высокие сапоги изящно ступают по толстой мягкой подстилке тьмы.

Он выходит в аркаду, под сводами которой располагается рынок. Дело близится к вечеру. С многих лотков уже убран товар. Осязаемая тишина опустевшего рынка, гнетущее отсутствие людского многоголосья, представителей всех слоев общества, идущих что-нибудь купить или продать; никого и ничего – ни легкого пожатия плеч, ни ряби на водной глади.

Те, кто всю жизнь провели на рынке, могут распознать характер продавца по тому, какая именно тишина наполняет его закрытую лавку или то место под сводами аркады, где он расставляет свои лотки и раскладывает товары. Ибо человек определятся не столько тем, что он собой представляет, сколько тем, чем он не является, подобно тому, как зубило каменщика вырезает изваяние из каменной глыбы. Так разносчик воды оставляет за собой движущийся тоннель тишины, прохладной тишины, которая утоляет любую жажду.

А вот тишина, оставшаяся после крикливого инвалида, торгующего всякой бесполезной рухлядью. Легкий запашок ладана, рассасывающийся в воздухе, – штиль, и вот уже маленькие людишки стерли за ним его след. Многосоставная тишина партизан молчания. Многие бегут отсюда прочь, потому что мало кто способен дышать в воздухе, полностью лишенном слов.

Неферти идет, обхватив себя за плечи, чтобы никто не заметил темного пятна в том месте, где не следует быть никакой тени. Под аркадами всегда полно теней, и, кроме того, рынок пуст или практически пуст.

Он проходит мимо маленького кафе со скамьями вдоль стен, на которых люди сидят, пьют чай из мяты и передают друг другу трубки скифом… смех у него за спиной.

Он выходит на большой пустырь, усыпанный камнями и песком, – на этом месте обычно выгружают привезенные на рынок товары. Запах лошадей и конского навоза, скотины и сыромятной кожи, кислый запах пота погонщиков верблюдов. Он поднимает голову к небу: на небе горстка облаков. Ему придется двигаться дальше, ступая по теням облаков.

И вдруг – тропа, упирающаяся в деревья, и журчание воды. Затем внезапно ветер меняется, и он выходит под яркий солнечный свет. Надо поторапливаться.

Раздается крик. Его заметили. Четверо мужчин спешат к нему, доставая на бегу ножи, поднимая с земли камни или ржавые железные прутья. Неферти выхватывает свое барабанное пневматическое ружье – пуфф! пуфф! пуфф! – выдохами смерти плюется ствол.

Он попадает зарядом с ядом кобры в главаря, пузатого мерзавца с круглой поросячьей рожей и редкими ресницами. Зазубренный дротик погружается на целый дюйм в жирное волосатое брюхо. Главарь широко открывает рот, спотыкается и падает на колени, остальные спотыкаются об него и валятся в кучу, словно футболисты во время игры. Дротик с ядом каменной рыбы, боль такая, словно в кровь впрыснули кислоту. Перед ним возникает еще один человек, он заносит для удара плотницкое тесло… Смесью белены и яда кобры прямо ему в открытый рот. Он все еще пытается размахивать теслом, но мышцы руки уже одеревенели.

Преследователь, в которого угодил дротик с ядом каменной рыбы, все еще кричит. Постепенно собирается толпа, возникает, будто из-под земли, люди вьются вокруг, выжидая подходящий момент, словно акулы. Рано или поздно их взгляды обратятся на Неферти.

Неферти громко заявляет:;

– Неужели вы не видите, у него припадок! Немедленно приведите Знахаря!

Они все начинают разглядывать кричащего человека, и за это время Неферти успевает скрыться под сенью деревьев.

6

Когда Апрель обильными дождями

Разрыхлил землю, взрытую ростками…

Паломников бессчетных вереницы

Мощам заморским снова поклониться

Стремились истово.

Сама мысль о паломничестве, несомненно, способна вскружить голову любому: обмыть увядшие корни под весенним дождем, внезапный аромат морей, обширные безлюдные просторы, одновременно праздные и взывающие к труду, – любое подобное предприятие привлекает под свои знамена бродячую толпу мошенников, зазывал, посредников, торговцев снадобьями и, наконец, наемных убийц.

Таги[45], или, иначе, Лицедеи, вновь при деле. Это братство убийц, которые только и делают, что дожидаются радостного крика:

– Битхо! (Чужак!)

И тут же попутчики, которые до тех пор выдавали себя за Бухгалтера, Хиппи, Сервайвелиста, Фермера, Художника, Ученого, Строителя, Поп-Музыканта,

Человека из ЦРУ или КГБ, как один сбрасывают с себя маски и начинают душить несчастных битхо.

Как спасти свой караван от Лицедеев? Разумеется, их можно предварительно проверить на электрометре, но это лишнее. Самоочевидные духовные истины невозможно подделать, так же как невозможно «подделать» поэзию, картину или хорошую еду, а отсутствие правды в подделке немедленно становится очевидным в глазах того, кто способен отличить правду ото лжи. Тогда почему столь многие попадаются на избитые уловки уголовников, которые нацеливаются прибрать к рукам чужие денежки путем мошенничества или принуждения? Ответ прост: жертва страшится преступника, она страшится его силы воли, большей, чем у нее самой, блеска в его глазах. Она слушает его с открытым ртом, словно трехлетнее дитя.

Обманщик творит, что захочет.

Я боюсь, тебя Ветхий Обманщик,

И твоей костлявой руки!

Не бойся, не бойся, пришедший на бал, -

Это тело еще не рассыплется в прах.

Возьмем, к примеру, инсценировку убийства: Жулик, воспользовавшись пузырем, наполненным свиной кровью, делает вид, что убивает одного из своих сообщников, сорвавшего сделку, в которую жертва вложила все свои сбережения, рассчитывая на ней неплохо заработать. Таким образом, жертва становится невольным сообщником преступления. Затем ее увозят куда-нибудь подальше от места преступления и продолжают доить ее.

– Похоже, у меня для тебя плохие новости. Родственники требуют вскрытия.

– Я думал, вы все уже уладили.

– Мы тоже так думали.

Сначала им приходится заплатить врачу за свидетельство о смерти «от естественных причин». Затем выясняется, что этого врача недавно судили именно за подделку свидетельства о смерти и с тех пор все его свидетельства проходят тщательную проверку. К счастью, нам удалось договориться с чиновником в отделе регистрации, что он уничтожит папку с нашим делом Внезапно всплывает случайный свидетель убийства поломойка, задремавшая в стенном шкафу, слышал выстрел. Всех этих людей следует «подмазать».

Жертва страшится преступника, но при этом отчаянно желает войти в полный риска мир Желторотого Вайля и Козырного Малыша. Она неосмотрительно заглатывает морковку и сразу же тянется за следую щей. А иногда вообще берет дело в свои руки.

– Генри, говорю я тебе, что с меня хватит. Он мне все звонил и звонил без конца.

– И что ты сделал?

– Я сменил адрес. Но тогда он нанял частного сыщика, чтобы найти меня. Он даже подыскал для меня целую кучу лохов. Богатых лохов. Но мне от него уже ничего не нужно, даже денег.

– Ты же мне сам как-то говорил, что тебе нужна идеальная жертва? Ну так вот, ты нашел, что искал. Послушай, у тебя телефон, кажется, звонит.

На пути в Вагдас, Город Знаний, приходится долго плутать и кружить по лабиринтам невежества, глупости и заблуждений. Как и Таги, паломники, каждый из которых путешествует под видом представителя какой-нибудь профессии, делают вид, что не знают друг друга, но в случае опасности или угрозы они встают против нее единым фронтом.

Часто случаются таможенные проверки, поэтому нам приходится изобретать различные уловки, чтобы скрывать от чиновников оружие и наркотики. Наркотики мы перевозим под видом пищевых продуктов, консервов или мазей, оружие прячем в трости и ручки, разбираем на кажущиеся не связанными друг с другом части, скрываем в каблуках или зашиваем в складки одежды, засовываем под упряжь. Иногда мы вынуждены заставлять животных глотать лепешки, внутри которых находятся наркотики или боеприпасы, а затем выковыривать ценный груз из их помета или, в случае спешки, убивать животных, вспарывать им брюхо и извлекать оттуда содержимое.

В караване, к которому мы примкнули, несколько сотен путешественников, и за ними по пятам следует шайка такого отъявленного жулья, какое и мне нечасто доводилось встречать. Они все надеются разбогатеть, привлеченные россказнями о неслыханном количестве золота и драгоценных камней, ценных пород дерева и редких трав, которые принесут им такое богатство, что остаток дней они смогут провести в роскоши и безделье. Кроме того, с нами следует немало повозок и вьючных животных, часть которых к тому же тянут за собой фургоны и телеги, которые постоянно застревают во время переправы через реки или на топких местах.

Дорога в Западные Земли, по определению, самая опасная дорога в мире, потому что проходит она по ту сторону Смерти, по ту сторону основных Богом положенных стандартов Страха и Опасности. Это самая охраняемая дорога в мире, поскольку она дает доступ к самому драгоценному дару во вселенной: к Бессмертию.

Каждый однажды вступает на эту дорогу, но только один из миллиона проходит ее до конца. Однако, с точки зрения биологии, один на миллион – это НЕ такой уж плохой шанс. Египтяне и тибетцы совершали это путешествие после смерти, и их Книги Мертвых содержат очень точные предписания – точные и беспрекословные.

Кто составляет правила? В Вагдасе, который служит отправной точкой для Паломничества в Западные Земли, большинство школ придерживаются мнения, что ни в коем случае не следует дожидаться смерти для того, чтобы отправиться в путь. Если ты будешь ждать смерти, тебе придется вступить с ней в бой на ее условиях, а это почти всегда кончается проигрышем. Лучшее, на что можно рассчитывать в этом случае, – это рождение в другом теле.

– Не медли, мальчик! Отправляйся в путь!

– В путь. Как, прямо сейчас?

В Вагдасе полно людей, которые объяснят тебе как в Вагдасе, Городе Знаний, расположен Рынок Паломников. Он простирается, насколько хватает взгляда во всех направлениях. В нем имеются части, расположенные под землей, и части, расположенные над землей, – обширные, сложные сооружения, вздымающиеся в воздух на несколько тысяч футов.

Знание может существовать во множестве различных форм и контекстов. Уединенные залы, увитые плющом, наполненные молодыми людьми в одеяниях ученых… типичное чаще всего скрывается вовсе не там, где ему должно быть, дабы избежать привычных клише, так что со временем нетипичное поведение само превращается в клише и возвращается на круги своя.

Знание может быть взрывчатым, как процесс превращения Вещества в Энергию, смертельным, словно вирус, единственным лекарством от которого служит Смерть. Знание может объединять людей в тайное братство – общее знание некоего деяния или обряда настолько отвратительного, что непосвященный не в состоянии даже догадаться, что подобное вообще возможно. Поэтому сами братья чувствуют себя в полной безопасности, только когда собираются вместе и молчат.

Рынок похож на улей с ячейками тайных обществ, причем постоянно возникают все новые и новые. Большинство из них так или иначе связаны с паломничеством и требуют от своих адептов серьезной подготовки, которая необходима им для того, чтобы выжить любой ценой… они обучаются владению многочисленными видами оружия и боевых техник, медитацией, випассаной[46], дзеном и новыми синкретическими дисциплинами, совмещающими древние учения с последними достижениями в изучении нейрологии и физиологии мозга.

Другие же общества паразитируют на паломниках, и посему Вагдас переполнен разнообразными мошенниками и жуликами, торгующими подложными картами Западных Земель, продающими несуществующие дома и земельные участки. И вот вы оказываетесь на вашей прекрасной вилле, расположенной прямо напротив входа в Диснейленд на берегу чистого голубого озера, садитесь на скамеечку, и тут озеро вытекает у вас на глазах в трубу, презрительно хлюпнув на прощанье… хлююююп.

Сутенеры, проводники, барыги, турагенты шныряют по рынку, словно акулы. На каждом углу самозваные мессии пронзают прохожих пламенными взглядами:

– Ты живешь неправильной жизнью!

– Только у меня ты сможешь узнать, как достичь личного бессмертия.

Многочисленные свами и ринпоче, проповедники ЗДЕСЬ И СЕЙЧАС:

– Нет ничего, кроме здесь и сейчас, друзья, кроме того, что вы видите собственными глазами. Если вы научитесь видеть это, то ВЕЗДЕ И ВСЕГДА будет принадлежать вам.

Неотесанные сервайвелисты, обвешанные оружием, чуют заразу со всех сторон.

– Да будут прокляты наркоманы и извращенцы!

– Требуем федерального секса и инъекций марихуаны!

А коммунисты тем временем требуют бессмертия всем трудящимся.

Не медли. Отправляйся в путь. Как?

Существуют электромагнитные камеры, в которых можно мгновенно покинуть пределы собственного тела. Будь осторожен: проверь внимательно, на самом ли деле ты покинул собственное тело или это одна из тех обманок, как в фильме «Миссия невыполнима», когда человеку кажется, будто он у себя дома в России, а на самом деле он находится в оперативном отделе ЦРУ.

Это опасная дорога. Вы наверняка повстречаете на ней каждую западню, каждую ошибку и каждый капкан, на который только покупался гомо сап со времен Адама и до наших дней.

Вагдас – самый озабоченный модой город в мире, самый подверженный междоусобным раздорам и самый чувствительный к любому нюансу или перемене. Дело в том, что большинство паломников не знают ровным счетом ничего. Поэтому они постоянно в поиске, и любое новое поветрие тут же собирает вокруг себя кучку безумных приверженцев, высматривающих и вынюхивающих, что это может им дать. Поветрия моды сотрясают Вагдас так же часто, как торнадо – Канзас или ураганы – Майами.

Новое оружие? О нет, не такое уж и новое. Древнее, как Египет: молотильный цеп. Но внезапно все кругом одержимы этой идеей: цепы с вплетенными в них живыми змеями, сколопендрами и скорпионами в контейнерах из тонкого стекла, отравленные иглы дикобраза, морская оса, заключенная в миниатюрном аквариуме.

– Ах, мадам, я никак не мог взять в толк, какой бриллиант будет приличествовать вашей несравненной красоте… и вдруг – на тебе! – я понял.

Он ловко извлекает крошечного полосатого осьминога из контейнера, выполненного в виде сигаретной пачки, и прикладывает его к ее напрягшейся от ужаса шее. Осьминог вспыхивает ярко-голубым цветом, который распространяется налицо жертвы, она начинает раскачиваться из стороны в сторону в кресле и наконец падает лицом в торт-безе с мороженым

Затем в моду входят духовые ружья в форме перьевых ручек или карандашей для рисования, изготовленные из бамбука, тикового дерева, черного дерева или слоновой кости.

– Дело не в ружье, дорогуша, дело в том, как правильно взять его в рот.

Типичные краснорожие английские колониальные полковники очень успешно изображают типичные английские припадки кашля… кхе кхе кхе… и с каждым кхе изо рта вылетает по дротику, отравленном;, ядом габонской гадюки. Словно в «Маске Красной Смерти». Гостиная клуба завалена телами отравленных агентов, у которых из каждого отверстия и поры кожи хлещет кровь…

Элегантный юный выпускник Оксфорда с неповторимой элегантностью выдувает дротик из духового ружья, изготовленного из слоновой кости, которое он держит между большим и указательным пальцем.. фьють… этот аргумент снимает все возражения со стороны его оппонента. Неотесанные типы, которые плюются дротиками, словно пулеметы… Тьфу Тьфу Тьфу! (Уродливого оперативника ЦРУ с мордой, похожей на лягушачью, выплевывает наружу из бара «Парад».) Поющие художники плевка… ля-ля-ля… дротик летит по воздуху… духовые ружья в виде флейты и кларнеты-пищали… и трубы, которые выстреливают по десять дротиков зараз под звуки «Блюза Мертвеца». Ирландские тенора так и сыплют дротиками, табакерки и смертельно опасные Чихалы… «Чихать я на тебя хотел!» – и он вычихивает дротик, словно пулю из ружья.

Многие паломники пытаются всего лишь быть стильными, делая то, что считается в настоящий момент модным, прикольным, передовым, самым супер-пупер продвинутым. Они вывихивают конечности и ломают позвоночные диски, принимая фешенебельные позы, которые постоянно меняются с устрашающей скоростью… неуклюжие, неряшливые, нелепые позы выходят из моды… напряженные, собранные, грациозные входят… небрежные, расхлябанные выходят… внимательные, серьезные входят… секс в моде, секс не в моде… в моде, не в моде… налево, направо. Ты никогда не станешь стильным, Брэд, если не выпрямишься, не ссутулишься слегка, не расслабишься, не соберешься… не своди глаз с собеседника… да научись ты смотреть мимо… смотри прямо в глаза… стой… иди… стиль – это капкан.

Один сменяет другой все быстрее и быстрее по мере того, как Верховный Арбитр издает свои декреты еженедельно, ежедневно, ежечасно. Люди избавляются от вышедшей из моды одежды прямо на улице, ухмыляются при виде не столь проворных соперников, которые так и не достигли александрийского совершенства в искусстве моментального переодевания. Каждый имеет при себе туалетные принадлежности на случай внезапной перемены в моде на прически; можно встретить даже таких, что остригают вышедшие из моды длинные волосы или сбривают бороды прямо в ресторане, на улице или в подземном переходе – и вот отрезанные волосы, подхваченные сквозняком, плавают в тарелках посетителей, словно какая-то пряная трава. Они летают из заведения в заведение, как брошенные кем-то бумеранги. Приходишь в одно место одетый в кожу и слышишь в ответ «извините, сэр», приходишь в смокинге – и тебя вышвыривают из «кожаного» бара.

Лицо Арбитра похоже на серый воск, губы у него очень красные, глаза недобро поблескивают. Он обезумел: то набедренные повязки, то длинные платья, то бритые головы, то прически в стиле денди восемнадцатого века, то тоги, то джеллабы. Всем приходится постоянно ходить, имея при себе большой чемодан.

Вагдас, Город Знаний – точка, откуда паломники отправляются в Западные Земли. Поскольку опасности, которые могут встретиться по пути, весьма разнообразны и специфичны для каждого пилигрима, можно только предполагать, какое снаряжение и провизия могут потребоваться ему. Но каким бы загадочным, изысканным, утонченным, эксцентричным, александрийским ни оказался ваш заказ, Ваги его выполнят.

Город переполнен преподавателями рискованных практик и поставщиками наркотиков, вызывающих опасные иллюзии: Магический Пузырь вызывает видения озера, населенных городов, храмов, проспектов, по которым паломник шагает, освободившись от своего тела, не ведая ни усталости, ни голода, ни жажды. Но проходит несколько часов и видение исчезает, оставляя путешественника наедине с его голодом, жаждой, плотскими потребностями, неуклюжим, неловким телом, скучной, колючей, тупиковой вселенной, где все остается точно таким же, как всегда. Ни тайны тебе, ни волшебства. Смерть так же прозаична, как ежедневная газета для плоского ума, как судно под кроватью для терминального ракового больного. Этот мир не скрывает ничего за собой, потому что ничего собой не являет – это мертвое пустое место, не имеющее ни смысла, ни цели. Неудачливый путешественник, который потратил все свои средства на Магический Пузырь… ЧПОК… грязная поверхность, за которой ничего нет.. запах горелого пластика и гнилых апельсинов.

Путешественник останавливается перед бетонной стеной, разрисованной пастельно-голубыми и бледно-розовыми пирамидками, сломанный ящик, что-то вроде токарного станка – пустой бетонный мешок. Конструкция, расположенная возле стены, поддерживает пластиковую крышу – пластик местами треснул, зазубренные края разломов. К стенам примерзли какие-то тощие уродцы, похожие на тени людей, оставшиеся на стенах Хиросимы после взрыва атомной бомбы. Тени неподвижны. Судя по окнам, здесь когда-то был магазин… прейскурант на балке из светлого дерева.

Ты знаешь, что за стеной никого нет. И вообще все это только фотография. Посмотри на тени, которые должны плясать на ветру. Но они неподвижны. Посмотри на большое темно-серое окно: слева то, что могло бы быть ногой тощего человека-палки с подтяжкой для носок. А голова – по правую сторону от окна, рот открыт, усики.

Таги орудовали в Индии в первой половине девятнадцатого века, до появления железных дорог. В то время путешественники и паломники передвигались группами, и могло пройти не менее недели или даже месяца, прежде чем исчезновение группы оказывалось замеченным. Лицедеи-Душители присоединялись к каравану путешественников поодиночке, делая вид, что не знакомы друг с другом. У каждого была своя легенда: кто-то выдавал себя за купца, кто-то за аптекаря, солдата или кузнеца, причем каждый из них действительно владел этим ремеслом. Жертв своих они именовали битхо (чужаки).

Как только раздавался сигнал, Душители набрасывались на путешественников, убивали их и грабили. Затем они пробивали трупы мотыгами во многих местах, для того чтобы газы, выделяющиеся при разложении, не привлекли собак, гиен или шакалов, и хоронили их в земле, разведя над могилой бивуачный костер. По оценкам Душители убили за двадцать лет где-то около миллиона битхо. Это был один из крупнейших преступных заговоров в истории. Все таги поклонялись Кали, богине разрушения.

Паломники в Западные Земли путешествуют группами через области, в которых орудуют вооруженные по последнему слову техники современные Душители. Во время биваков разыгрывается множество сцен, достойных мыльной оперы:

Вот перед нами молодая пара под навесом. Она – либеральная вассарианка[47], он – стареющий Душитель в амплуа инженю. Лицедейство помогает ему выглядеть молодым.

ОНА: Нам давно пора поговорить о наших отношениях.

ОН: А о чем тут говорить, радость моя? По-моему, у нас все славненько.

ОНА: Славненько? Славненько – и всего-то, Джерри.

ОН: Венди, не двигайся!

Он подстреливает навскидку черную мамбу, которая тянулась к жемчужному горлышку Венди.

ОН (глядя на мертвую змею): Видишь, Венди, что я имел в виду под «славненько». Это когда один человек может надеяться на другого перед лицом смерти.

ОНА: Похоже, я поняла, Джерри. Пока мы вместе, у нас всегда будет так.

Битхо!

Ее зрачки расширяются от ужаса, а лицо бледнеет. Она падает на пол. Он вытирает окровавленный нож; выражение его лица при этом – спокойное, безразличное, даже безмятежное.

Бывший полицейский и два хулигана пьют вместе, поставив бутылки и стаканы на упаковочные ящики, выполняющие роль импровизированного бара.

– Садимся в тачку, едем, находим какого-нибудь лоха… подзываем его по-дружески, «Эй, уважаемый, подойдите к нам на минутку», он тут к нам подходит, лыбится на нас. – Тут говорящий оскаливает свои отвратительные желтые зубы в кошмарной гримасе. – А затем даем ему прямо в зубы. – Он гримасничает еще раз. – А затем даем ему прямо в зубы.

Полицейский говорит:

– Лучше ткни ему в яйца своей палкой. Тут ему и крышка, и можешь делать с ним все, что хочешь.

– А затем даем ему прямо в зубы…

БИТХО!

Третий выпивоха достает из кармана пистолет с глушителям, стреляет рассказчику прямо в пасть, затем стреляет полицейскому в пах.

Сигнальщик – тот, кто кричит «битхо!», – должен иметь опыт, потому что именно ему предстоит выбрать удобный момент для нападения. Некоторые специализируются на психологии межличностных отношений и доходят даже до того, что влюбляются в битхо и спасаются с места бойни вместе с ней (или ним). Но клич «битхо!» проникает в самую душу человека:

сколько раз доводилось наблюдать самые что ни на есть трогательные отношения между мужчиной-тагом и женщиной-битхо, но звучит клич, и приходится выполнять свой долг перед Кали.

Бивак паломников. Наводнение задержало их в пути на несколько дней. Они сидят и греются у костров или же бесцельно и беспокойно слоняются по лагерю. Все беседы окутаны дымком двусмысленности и скрытого страха. Люди обмениваются репликами, надеясь, что они что-нибудь да значат. У них нечего друг другу сказать, но они боятся молчать, поэтому все, что они говорят, кажется плоским, пресным и бессмысленным. Тень смерти омрачает лицо каждого. Каждый боится своего соседа, и не без оснований, ибо плата за знакомство с Лицедеем – Смерть.

Гор Неферти слегка подустал постоянно играть роль инженю, вечно изображать жизнерадостного мальчишку: Но жизнерадостность – мощное оружие, которое не раз выручало его из разных передряг, к тому же – это оружие, которое мало весит. Киловатты следует экономить. Иначе в самый критический момент у тебя возьмет и сгорит предохранитель.

Сумерки царят в трущобах Некрополиса. Стены домов такие высокие, что на уровне улиц местами всегда ночь. Свет здесь – драгоценнейший товар. И улицы эти все глубже и глубже уходят под землю, потому что их разрыхляют бестолковые, бессвязно лепечущие мертвецы… слой за слоем могил, все глубже и глубже во тьму. Богачи живут на солнечной стороне, вдоль Светлых Улиц, куда каждые сутки на один час проникает солнечный свет. Другие же зарываются все глубже и глубже в мрачную бездну.

Неферти где-то на засыпанных камнями окраинах Некрополиса, в глубокой долине, но все еще над поверхностью земли. Надвигаются ранние сумерки, и в сером полумраке воздуха, насквозь пропахшего смертью, с десяток собак-трупоедов подбираются к нему, а за ними по следу ползет оборванная шайка рычащих в предвкушении добычи расхитителей гробниц.

Он смотрит на них, улыбается и пускает в ход свою жизнерадостность. Сначала он испускает слабый лучик, не сильнее огонька светлячка, от которого собаки начинают еще сильнее урчать и тянуться к его паху, горлу, поджилкам. Когда не знаешь, что делать, не делай ничего. Вот он чувствует его – огненный шар где-то в области пупка, который поднимается к горлу и брызжет из его глаз сверкающей россыпью света. Собак и грабителей отшвыривает назад. Они убегают, скуля и повизгивая.

Гор Неферти заходит в Монтажную – место, где мечты становятся явью. Иногда, разумеется. Происходит это следующим образом: ты прокручиваешь в голове некий сценарий, составленный из отдельных сновидений. Сложное электронное оборудование материализует сны. Впрочем, «материализует» – неточное слово, потому что существует несколько уровней материализации. Смертельно Твердая Материя может убить тебя. Вырубить медным кастетом, как призрак Джо Варланда в «Короткой дороге домой».

Рыхлая, призрачная сила, вложенная в последний крепкий удар.

В этой вселенной Смертельно Твердая Материя играет роль чего-то вроде универсального стандарта. Некоторые люди слишком жмутся, дорогуша. Заказывают обед, а затем пытаются улизнуть, не заплатив по счету. Вот новость для вас, жмоты: ни хрена у вас те получится. Потому что это ваш счет.

Если люди слегка порезвятся, не позволяя себе лишнего, никаких проблем. Побарахтаются на мелком месте, фигурально выражаясь. Мы никогда не теряем ни одного сновидца – ну, разве только если он ненароком не заплывет туда, где глубоко. Как работает эта машина? В основном, путем концентрации наличного материала. Усилитель снов. Неферти лениво прогуливается, веки сонно опущены, на лице – выражение скучающего презрения… проводники, зазывалы, барыги, шлюхи всех мастей. На пути у него встает барыга. – Отменный Монтажный Джанк!

Монтажный Джанк – самое жуткое, на что только можно подсесть. В первый раз приход длится восемь часов. Затем, когда кайф кончается, испытываешь кокаиновый отходняк, алкогольно-барбитуратное похмелье и героиновую ломку в одном флаконе. Дозу приходится постоянно повышать, а приход длится все короче и короче.

Он отмахивается от барыги легким жестом руки. Магазины здорового питания гарантируют натуральное происхождение продуктов… змеиный яд, насекомые, рыбы и моллюски. По большей части совершенно неисследованная территория. Яд каменной рыбы содержится в зазубренных шипах, которые отламываются от ее тела, когда впиваются в плоть, и причиняют, наверное, самую мучительную боль, какую только может испытать человек. Впрочем, укол героина снимает болевой синдром – ну а что будет, если смешать его с ядом королевской кобры или полосатого осьминога? Ощущение пронзает все тело. Моча с запахом гнилой рыбы.

Техник, занимавшийся расфасовкой сухого яда кобры, случайно вдохнул небольшое количество порошка. Он испытал ощущение острой эйфории. Яд кобры, под торговым названием кобраксин, использовался в 30-е годы как обезболивающее на терминальных стадиях рака. Потом его изъяли из продажи из-за высокой стоимости производства и… «Мы не хотим, чтобы нам пришлось бороться еще с одним видом зависимости, – сказал высокопоставленным наркочиновник. – Не дай Бог, начнут грабить зоопарки».

Один старый змеелов во Флориде кололся ядом кобры каждый день на протяжении сорока лет и выглядел весьма молодо для своего возраста, который ведал один только Бог, да и Тот запамятовал. Он был, наверное, единственным человеком на земле, который мог выжить после смертельной дозы яда кобры.

Нейротоксины, такие как яд кобры, морской змеи, крайта, тигровой змеи, мамбы или полосатого осьминога, не причиняют боли и в определенных дозах могут вызывать даже приятный эффект. Гемотоксины, такие как яд гремучей змеи, мокассиновой змеи, сколопендр и большинства гадюк, вызывают болезненные отеки и вздутия. И к тому же всегда существует опасность гангрены или других затяжных инфекций. Многие змеи, например, габонская гадюка, имеют яд, обладающий одновременно гемотоксическим и нейротоксическим действием. Экстракты животного яда можно переработать в препараты для инъекций и для вдыхания.

Денди в восемнадцатом веке нюхали табак из табакерок. Буфотенин, извлеченный из ядовитых желез жабы, при вдыхании вызывает крапивницу, и слюна приобретает розоватый оттенок. Некоторые безумцы предпочитают принимать снадобье перанально. В этом случае они вступают в сношение с Духом Мамбы, лицо их принимает зеленоватый оттенок, и зеленые слюни свисают у них с подбородка до самой земли.

Неферти натыкается на нескольких старых знакомых по Городам Красной Ночи, и они отправляются в ближайший змеиный притон, просто чтобы немного развлечься – почему бы и нет? Два полубезумных молодых пидора с маленькими крылышками купидонов на спине вскакивают и обмениваются выстрелами дротиков, смоченных в змеином яде. Смерть или Наслаждение, вероятность пятьдесят на пятьдесят – что может быть приятнее? Бар обставлен со вкусом, в древнегреческом педерастическом стиле: мраморные статуи и стелы вдоль стен, колоннады, под которыми прохлаждаются обнаженные юноши.

Попадание! Ужаленный ноша падает на колени, на лице его написана идиотическая похоть, губы и язык опухают, кровь стучит у него в висках, нарисованное голубое небо темнеет, он умирает, извергая семя… остальные юноши берут его на руки, смотрят на него с улыбкой ужасной сопричастности на устах, с бесстыдным пониманием рассматривают своего любовника вплоть до последнего, ломающего кости спазма. Из фаллоса умирающе! о юноши вырывается фонтан крови, с губ слетай крик экстаза.

– В какие дурацкие игры играют здесь!

Кучка голых сколопендровых людей сидят с идиотскими ухмылками друг на друге, покрытые эрогенными язвами, проникающими до самой кости. Они медленно расчесывают радужные болячки, которые лопаются под их ласковыми пальцами, извергая по токи отвратительно пахнущего желтого гноя, смешанного с кровью, и содрогаются при этом в гальванических спазмах.

Но для нас это не более чем забавное зрелище. Мы не балуемся наркотиками, доставляющими эти животные радости. Многие пуристы предпочитают брать яд от живой змеи, как это делала Клеопатра, подвергавшая себя укусам аспида; по их уверениям, им удается достигнуть такой степени взаимопонимания со змеей и даже с пауком, что те впрыскивают именно ту дозу яда, которая необходима.

Два Дюки по очереди прикладывают к себе ядовитые зубы огромной урчащей габонской гадюки весом не менее тридцати фунтов. У них начинается приход.

кровь брызжет из их глаз, задниц и членов, сочится из каждой поры кожи; потом, по мере того как начинает действовать нейротоксин, потоки ее становится слабее. Вот они лежат в коме, покрытые кровью, и их личные врачи направляются к ним, чтобы вколоть противоядие и провести симптоматическое лечение, когда Дюки уже находятся на грани смерти. Змея испускает сонный стон и отправляется пожирать брошенную ей тушку кролика.

Ну, и разумеется, неизбежный педераст, одетый царицей Клеопатрой, дорогуша, в хороший день он выглядит на все девяносто, лет семьдесят назад он пользовался славой самого красивого мужчины на свете, вот он появляется, сжимая в руке аспида, театральным жестом прикладывает его к своей груди, в то время как медики вкалывают ему в ягодицу дозу противоядия.

– Клеопатра, годится ли с людьми так поступать?

– Годится. И особенно с царицей… ах, ах, солдат…[48] Он делает вперед несколько вихляющих шагов, затем мешком валится на пол. Сердечный приступ. Или, может быть, противоядие подвело. Короче говоря, умер, как настоящая царица.

Сумасшедшие, которые хотят выглядеть особенно отвратительно, прогуливаются со скорпионами и сколопендрами, ползающими по всему их телу. «Ах, дорогуша, я в такой депрессии, только Пендра может поднять мне настроение!» И прямо посреди заведения стягивает штаны и прикладывает футовую сколопендру к своему набухшему члену. Обедающие надолго запомнят это зрелище.

– Посмотри, он у него полностью переродился в рубцовую ткань!

Голливудские магнаты, расслабляющиеся возле бассейна, атакованы полосатыми осьминогами. Пьяный сценарист внезапно вскакивает с места, его шатает.

– Что с тобой, Джо?

Все замолкают. Джо извлекает из своего портфеля нечто, похожее на крошечные голубые тарелки-фрисби, на руках у него резиновые перчатки.

– Вы думали, что можно купить талант, а затем, когда он иссякнет, выбросить его на помойку? Сейчас я вам покажу, что такое подлинный талант!

Он начинает разбрасывать голубые тарелочки… Плюх, на впалую грудь… Плюх, на жирную круглую морду.

Они плавают в бассейне, словно огромные дохлые карпы, белые животы уставились в небо, все еще по дернутое серой дымкой.

Звук способен оказывать болеутоляющее воздействие. К сожалению, в настоящее время мы еще не располагаем музыкой, обладающей боевой эффективностью.

Вспомните старый анекдот про английского джентльмена в Индии: как-то раз он столкнулся с невоспитанным местным юнцом, который не захотел уступить ему дорогу. Когда слуга англичанина направился к молодому человеку, чтобы столкнуть его с тропы, тот выхватил из-за пояса флейту, словно это было оружие. Затем он умчался прочь.

В правительственном рестхаузе, несмотря на шесть порций виски, англичанин так и не мог заснуть: его мучили кошмары.

«В три часа ночи я проснулся от самого отвратительного и мерзкого звука, который я когда-либо слышал. Словно покойник свистел мне на ухо – я не могу найти других слов, чтобы описать это. Я не стыжусь признаться в том, что, схватив мои брюки, я тут же обратился в паническое бегство. На следующий день я обнаружил, что моя собака и бой из туземцев не успели вовремя спастись бегством… глаза выкатились из орбит, на лицах застыла гримаса ужаса, столь чудовищная, что я не могу заставить себя рассмотреть ее подробнее. Я приказал немедленно поместить тела в гробы и заколотить крышки. В этой проклятой музыке была заключена какая-то столь отвратительная тайна, что ни один человек в здравом уме не мог выслушать ее и не умереть».

Собака, судя по всему, тоже была в здравом уме.

Все мечтают об абсолютном оружии… о каких-нибудь лучах, каком-нибудь приспособлении. Нет ничего более жуткого, чём стоять перед опасным и злобным врагом; не имея в своем распоряжении ничего, кроме психического оружия, которое может сработать, а может и не сработать. Но только в том случае, когда душа уходит от страха в пятки, можно наткнуться на идею подлинного стоппера.

Индуизм учит, что Небесный Мир представляет для души большую опасность, чем Мир Адский, потому что он более обманчив и может привести к фатальному заблуждению, заключающемуся в повышенное самомнении и ощущении собственной неуязвимости. Словно борец, душа должна постоянно тренироваться, иначе она может размякнуть на своем эфемерном троне. Так блеск дворца, постоянные парады, величественные корабли, золото и ляпис-лазурь, ко десницы и лучники могут постепенно заставить человека забыть о предельной реальности вселенского конфликта…

«Спокойствие – лишь маска перемен. /Мы улыбаемся, не чувствуя подвоха»[49].

Словно семейный альбом Романовых. Церемонии с утра до вечера. Каждый обед – государственное со бытие. Как можно сохранить хотя бы толику разума и выдержки на бессмысленном и банальном маскараде? Они и не смогли сохранить. Стали такими же пустыми и банальными, как роль, которую они сыграли в распаде Российской империи… летние дворцы яхты, матросы и марширующие войска, государственные банкеты и охоты – сплошные развлечения и никакой пищи для души. Неудивительно, что они не замечали сгущавшихся туч, очевидных для бесстрастного объектива фотоаппарата.

Разумеется, блеск Древнего Египта был несравненно ярче. Повсюду золото и бриллианты, рабы и войны, все опьяняющие ловушки неограниченной власти. Отрезанные руки, истекающие кровью на столбах в саду. Он был Главным Псарем, но злоумышленники отравили пять отборных мастифов, привезенных с севера. Мало что представляет для души такую опасность, как абсолютная власть. Помните, она дается с определенной целью, ради выполнения четко определенных задач. Наша цель – КОСМОС.

В Вагдасе цели или заранее согласованы, или не признаются никем. Что же касается способа достижения цели, существует множество теоретических и практических расхождений, сильные разногласия. При условии соблюдения одного правила – единая авторитарная система будет гибельна для цели и приведет только к возвращению всех застарелых обманов, к возрождению старых иерархических структур.

Разумеется, подобной свободой могут воспользоваться и пользуются группировки, которые, не покладая рук, работают над тем, чтобы уничтожить свободу и установить Однопартийное Единобожие. Но они вымирают одна за другой. Мы присвоили многим из них категорию 00 – Общественной Опасности – и избавляемся от них, как избавляются от больных ящуром коров.

Фильм, который разворачивается кадр за кадром… а теперь представь себе, что ты умер и вся твоя жизнь предстает у тебя перед глазами в виде пространственной панорамы, огромного лабиринта комнат, улиц, ландшафтов, расположенных не во временной последовательности, а в ассоциативной, которая к тому же подвержена постоянным переменам. Комната на чердаке в Сент-Луисе перетекает в нью-йоркский лофт, из которого ты можешь выйти на танжерскую улицу. Все, с чем ты когда-либо был знаком, будет представлено там. Это, разумеется, случается в снах В этом случае, когда имеешь дело с противником стратегия заключается в том, чтобы заманить его или ее на свою территорию. Вместо того чтобы Пересекать реку, перемани людей с другого берега на свой берег, где тебе известна местность и где ты можешь призвать на помощь своих союзников.

Город, похожий на Танжер, расположенный на берегу реки с сильными приливами, которая протекает на том месте, где располагалась Авенида де Эспанья Я вместе с Уорингом и его слугой Таргуисти нахожусь в Пансионе на Набережной. Мы на балконе с видом на реку, сидим в плетеных креслах и наблюдаем в свете заката, как акульи плавники мелькают по переливчатой поверхности воды между плывущими по реке лодками. Пахнет водорослями и стоячей морс кой водой. Приятная, ленивая обстановка: мы потягиваем плантаторский пунш, или джин-слинг, или иногда ром с кокосовым молоком, но во всем этом имеется одна фальшивая нота.

В тот же самый пансион каждый вечер приходит питаться старый набожный козел, потому что его жена слишком религиозна, чтобы готовить еду, читает Библию до глубокой ночи, а еще в нем ошивается около трех десятков этих отвратительных типов, которые именуют себя свидетелями Иеговы. Мы вместе с Уорингом разрабатываем план, как избавиться от них раз и навсегда, пожаловавшись на них зятю Таргуисти, который служит в полиции в звании капитана. С такими уродами, как эти, любые средства хороши.

Как это часто случается, судьба подталкивает мою руку. Как-то под вечер я стою на задах пансиона, и тут ко мне бочком, словно злой старый краб, подкатывает этот богоизбранный козел и говорит: «Ты считаешь, что Миссури – это кусок дерьма? Так вот, я из Миссури», – а затем направляется в вестибюль, чтобы усесться там читать свою Библию. Я вижу, как его жена перед каркасным домом постройки 1910-х годов где-то футах в семидесяти от меня сплетничает еще с одним куском венерианского говна по имени Сестра Уиллоуби. Тогда я взлетаю в воздух футов на пятьдесят просто ради хохмы – собственно говоря, почему бы и нет? Она замечает меня и верещит: «Сатана! Сатана! Сатана!» – кидается в дом и выскакивает оттуда с ружьем в руках.

Моя Вселенная еще менее стабильна, чем Вселенная Дона-Хуана; временами я – безупречный воин, временами я веду себя как робкий житель пригородов из карикатуры в «Нью-Йоркере». Но в настоящий момент я как раз нахожусь в отличной боевой форме, поэтому я скатываюсь к ней с неба, словно на невидимых санях, выхватываю ружье из ее рук и загоняю ее, визжащую и брыкающуюся, на ближайший холм, где превращаю ее в кролика и застреливаю из ружья, а затем беру тушку и отношу ее в пансион на кухню, чтобы повар приготовил ее на ужин.

За ужином этот отъевший жопу библейский пердун со своим безобразно жирным сынком, который выглядит так, словно его вылепили из одного куска протухшего сала, все время постанывает: «Господи, о Господи, куда же подевалась моя спутница жизни?» И бросает на меня взгляды – не подозрительные взгляды, а такие, каких он удостаивает любого невоздержанного распутника, употребляющего пиво за ужином. Я совсем позабыл о том, что он – вегетарианец, так что мне не придется насладиться зрелищем того, как он пожирает свою вторую половину В любом случае, нельзя терять времени. Мы должны успеть в комиссариат, прежде чем он подаст туда за явление об исчезновении своей супруги и прежде чем Сестра Уиллоуби начнет пророчествовать языками.

– Извините, что беспокою вас делами соседей, но эта старуха Уиллоуби совсем спятила и обзывает американских школьных учительниц, полноправных владелиц карточек «Америкэн Экспресс» вавилонскими блудницами, а Пансион на Набережной вот-вот разорится, потому что преподобный Нортон читает проповеди о вреде пьянства прямо в баре… эти люди могут распугать туристов.

Взгляд капитана полиции серьезен, лицо его мрачнеет.

– Но пришли мы сюда в основном из-за того, что, Как вам известно, не так давно его жена пропала без вести. – У нас имеются сильные подозрения… все на это указывает… свидетели слышали выстрел…

– Его ружье, разумеется, зарегистрировано. (Доблестная марокканская полиция обо всем позаботилась.)

– Капитан, мы подозреваем, что он съел останки своей жены. У них существует такой ужасный обычай. А старуха Уиллоуби… она крайне опасна. Она же может взять и наброситься натуриста, спокойно идущего в банк. Марокканцы – народ образованный и цивилизованный. «Бенемакада»[50] славится даже в Америке, с какой готовностью они берутся за лечение психически больных прежде, чем те успеют совершить что-нибудь ужасное.

(Чем быстрее Сестре Уиллоуби впрыснут успокаивающее, тем лучше – говорю я про себя.)

Затем мы все набиваемся в полицейскую машину, хватаем старуху Уиллоуби и отвозим ее в «Бенемакаду»… кратчайшим путем к жемчужным вратам. Из дверей к нам выходит молодой английский интерн, стягивая на ходу белый халат.

– Я дал ей такую дозу торазина, что хватило бы и бешеному коню. Прежде чем она отключилась, она порола какую-то чушь насчет того, что вы, словно дьявольский коршун, упали с небес, схватили ее сестру и превратили ее в кролика.

Он иронично приподнимает бровь.

– Неужели все это правда, старина? Поздравляю, отличная работа! Ага, похоже пора колоть ее снова – она поминает Божье имя всуе!

Затем настал черед достопочтенного Нортона.

– Но моя жена пропала всего лишь сегодня днем! Я зашел в дом и увидел, что ее там нет, как и Сестры Уиллоуби, с которой мы вместе молимся по вечерам.

– А ваши соседи рассказывают совсем другую историю. Они говорят, что миссис Нортон отсутствует уже почти две недели.

Капитан достает папку с бумагами.

– Мистер Нортон, у вас есть разрешение на ношение оружия. Где ваше ружье?

– Так сразу не могу сказать. Обычно оно висит у меня за дверью вот в этом углу. Может быть, его украли арабы?

Входит полицейский с ружьем.

– Оно было зарыто под домом, капитан.

– Мистер Нортон, я вынужден арестовать вас по подозрению в убийстве. Мы цивилизованные люди. В нашей стране нет смертной казни. Вы можете даже отделаться двадцатью годами в случае, если убийство было совершенно из ревности.

С гадкой ухмылкой он подталкивает Нортона локтем.

– Она еблась с каким-нибудь арабом. Вы обезумели. Убили ее, даже не отдавая себе отчета в том, что делаете. Должно быть, в тот момент вашей рукой водил сатана. Исповедуйтесь и облегчите душу.

– Я убил мою возлюбленную Мэри? Вы или сошли с ума, или вас подкупили коммунисты!

– Подобные заявления могут только ухудшить ваше положение.

Капитан подает знак другому полицейскому, и тот выходит вперед, держа в руках скелет.

– А это вы как объясните?

– В нашей секте существует такой обычай.

Я многозначительно смотрю на капитана; он кивает мне в ответ.

– Точно также, как некоторые хранят дома прах… – мы обычно сохраняем целиком скелет, ибо в Писании сказано «Предстань предо мной нагим до костей твоих». Недешевая работа, кстати, все кости тщательно просушены и абсолютно соответствуют санитарным нормам. Когда-то это была моя тетушка Клара.

– Это скелет вашей жены, мистер Нортон. Вы не только убили, но и съели ее!

Стоит ли говорить, что всех остальных тоже быстренько схватили и депортировали на судне, перевозившем скот, так что с гадючьим гнездом было покончено.

Немногие из паломников добираются до города Последнего Шанса. Праздность, потворство собственным страстям, алкоголь, наркотики, старость, глупость препятствуют им. Но единственное непреодолимое препятствие на пути туда – это отсутствие смелости особого рода, смелости взглянуть в глаза главному противнику, окончательному врагу. Если эта смелость у тебя отсутствует, то нечего и мечтать добраться до Последнего Шанса. Каждый паломник, который при жизни не стеснялся решать проблемы при помощи насилия, обязан пройти через Последний Шанс. А пройти через него нельзя, не вступив в Последнюю Схватку. Эта схватка может закончиться твоей второй и окончательной смертью. В Последнем Шансе на карту поставлено все.

Отдельные крутые парни прибывают туда, вооруженные атомными пулями. Одной такой пули достаточно, чтобы разнести на атомы не только противника, но и все, что его непосредственно окружает – например, салун или отель. Таких Атомных Парней все обходят стороной. Эта часть Западных Земель напоминает Дикий Запад: фальшивые фасады, ветер пахнет полынью, салуны, отели, китайские прачечные и опиумные притоны, бордели и игорные дома. Это для тех паломников, кто любит пострелять, для стрелков..

– Завязывай со своим Атомным Дерьмом и веди себя как мужчина. Какой из тебя, к черту, Барсук-Медоед, если ты силен выпендриваться только перед шлюхами, школьными учительницами и хорошенькими веснушчатыми мальчишками?

– Извини, но тебе МЕНЯ никогда не понять.

Существует также Закон о Дуэли, который продуман специально для того, чтобы испортить жизнь всем, кто нечист на руку, всем, от кого не было никому пользы со дня их рождения до дня их смерти, да наступит он сегодня.

В течение пяти Дуэльных Дней, соответствующих майянской неделе Уайеб, следует принимать все вызовы, не уклоняясь ни от одного. Разумные граждане укрываются в пулеметных вышках или подземных убежищах, вооруженные до зубов, но безумцы расхаживают повсюду, выкрикивая: «Я знаю, вы там прячетесь, богатеи беложопые… Выходите на бой!»

Щелчок выстрела с пулеметной вышки. Пуля калибра 45-70 затыкает крикуну рот, вышибая из затылка сгусток мозгов и раздробленных позвонков.

А еще есть Сезоны Охоты, внезапные, словно торнадо, когда на улице прохожие стреляют в прохожих. Дуэлянты в компании своих секундантов и хирургов расхаживают по улицам, вваливаются в бары.

– Ты что-то мне сказал?

– Нет, это был не я!

– А мне показалось, что ты мне что-то сказал…

Предупреждение всем жителям округа Дуглас… надвигается сезон охоты, всех жильцов просим немедленно вернуться в свои дома.

Закон о Дуэли считается важным инструментом, предотвращающим массовые беспорядки и политические революции. Идея заключается в том, чтобы все войны оставались маленькими и индивидуальными… Человек на человека, один на один. Любой, кто чувствует, что его достало, может отправиться в ближайшее Дуэльное Заведение и там решить свои проблемы. Люди перестают носить злобу в себе, статистика сердечных приступов идет на убыль, и – клянусь Пастером, Листером[51] и Доком Хальстедом![52] – вместе с ней и статистика раковых заболеваний.

Выбор можно сделать здесь. Моментальные дуэли по всем правилам в присутствии хирургов…

– Черт побери, сэр, ну и рана! Да тут может проехать фургон, запряженный четверкой лошадей.

Денди восемнадцатого века:

– Ах, да!

Он смотрит на того, кто бросил ему вызов так, словно пытается рассмотреть его в телескоп.

– Как вызванный на дуэль я имею право!

Он отвешивает противнику пощечину и щелкает языком.

– Такое очаровательное лицо, мне не хотелось бы его портить сабельными шрамами. Рапира, конечно, оставляет всего лишь маленькое отверстие… но этого достаточно.

Он берет понюшку из табакерки.

– Давайте условимся на какое-нибудь пристойное время… скажем, в полдень? Я бы не хотел пропускать мой dejeuner[53].

Оба – фехтовальщики равного уровня. Секундант консультируется с солнечными часами.

– Похоже, я опоздаю на ленч с герцогиней! – вздыхает он.

Хирург уже пьян. Поспешное совещание. Противники удаляются в кабинки для переодевания и выходят оттуда с кинжалами в обеих руках, полумесяцы острой, как скальпель, стали выступают из носков их сапог, и маленькие стальные шипы, позволяющие наносить удары в пах, украшают подъем. Мелькают руки, ноги, во все стороны брызжет кровь. Один из противников, живот которого вспорот пинком в область пупка, изрыгая ненависть, словно умирающий хорек, швыряет кинжал и попадает другому между ребер, прямо в сердце.

Ничья. Придется проводить повторную схватку.

Очаровательный мексиканский мальчик смотрит на противника, который намного старше его. Обоюдоострые мачете, восемнадцатидюймовые лезвия, настолько острые, что ими можно брить волосы на руках или на груди. Но chico[54] проворен. Он наносит противнику удар по тыльной части ладони, рассекая сухожилия и вены. Но противник бросает мачете, не дрогнув ни мышцей лица, ловит его босой ногой, •перекидывает в левую руку и раскалывает надвое череп мальчишки, словно кокос.

Юнкерская студенческая дуэль зашла слишком далеко. Все началось с того, что высокий саксонец украсил шрамом лицо наследника княжеского титула.

Секунданты с улыбками раскланялись…

– Achja, achja…

Но князю это не понравилась. Слегка припав на ногу, он размахивается от бедра и сносит саксонцу, голову. Голова катится по траве, изумленно рыча. Секунданты в ужасе.

– Unerhort! Unerhort!

Mein Gott, Er hat den Kopf ganz abgeschnitten![55]

Многие из этих стычек кончаются практически гарантированной смертью обоих драчунов, но любая дуэль, в которой оба обязаны погибнуть, исключается не столько потому, что на это существует какой-то запрет, сколько из чистого отвращения на биологическом уровне к подобному подходу. Рискнуть головой – это здорово. Но самоубийство столь же отвратительно, как самооскопление.

Два мальчика, раздетые по пояс, стоят напротив друг друга с плетками в руках, тонкие полосы перфорированной стали пропитаны ядом каменной рыбы. Один порез – и смерть наступает после длящейся несколько секунд кошмарной агонии. В глазах бойцов пылает ненависть. Они похожи, как два близнеца, и сходство их растет с каждым мгновением. Первый из мальчиков испускает пронзительный вопль и прыгает на противника – фшшш, мимо.

Атакующий отпрыгивает назад. Противники кружат, глаза от напряжения как узкие щелки. (Ручки плеток изготовлены из гибкой стали или пружин. Степень гибкости – главный секрет успешного боя на плетках.)

Ложный выпад в лицо, затем ударом из нижней позиции с разворотом на ноге… всего лишь царапина, но этого достаточно. Зрители пихают друг друга в бока.

Мальчик играет с болью. Земля волнами ходит под его ногами. Шмяк… мощный удар по предплечьям и грудной клетке. Вжик… Ответный удар по лицу и шее. Оба валятся замертво на землю, лица вздулись настолько, что в них не осталось ничего человеческого.

Плетка – оружие, словно самой природой созданное для того, чтобы пропитывать его ядами, так что – в отличие от дротика или стрелы – все, что вам остается, это решить, каким именно ядом воспользоваться.

Неферти выбирает плетку в лавке… плетки в виде самопишущей ручки и офицерского стека… маленькие искривленные лезвия, вделанные в эту модель, замаскированную под зонтик. Полые лезвия можно наполнить всякими деликатесами… десять сколопендр и чашка молотых пауков-отшельников… гангренозные язвы, которые за несколько мгновений проедают плоть до самой кости… встроенные полости для яда… или можно распылять его при помощи элегантного пульверизатора… кусочки зазубренных лезвий, вшитые в кожаные ремни. Или, если вы предпочитаете что-нибудь в фольклорном стиле, осколки обсидиана на полосках замши, выдержанные в маринаде из яда черной вдовы, дурмана, аконита и токсина голубого крайта… двуручные плетки с лезвиями скальпелей и свинцовыми грузиками, которыми можно с одного удара перебить противнику ноги… десятифутовые пастушьи кнуты со стальными шестидюймовыми наконечниками, заточенными с обеих сторон, и острыми, как иглы, концами.

Неферти выбирает трость с плеткой на конце из полосок бамбука, пропитанных кураре и ядом полосатого осьминога.

Последний Шанс – это город, в котором большое значение придается любезности. Поскольку выбор оружия всегда остается за тем, кого вызвали на поединок, пьяный задира в питейном заведении даже не представляет себе, на что он может нарваться., таранный бой на аэропланах времен Первой мировой, средневековый турнир или сражение на велосипедных цепях верхом на мотоциклах. Дуэлянт, не имеющий никаких специальных навыков, может на стоять на «фифти-фифти»: один пистолет заряжен, другой нет, выбор определяется жребием. Противники стреляют друг в друга одновременно с расстояния в пару шагов. Или две пилюли – одна содержит глюкозу, другая – цианистый калий. Противники глотают пилюли и ждут.

«Фифти-фифти» – самый страшный из всех видов дуэли, потому что здесь ничто не зависит от мастерства. Для того чтобы биться на пистолетах или шпагах, достаточно обыкновенной храбрости, «фифти-фифти» – это нечто совершенно иное.

Дуэлянты сидят за столом напротив друг друга. На столе – две чашки чая и две белые пилюли на серебряном подносе. Кто берет первый, определяется бросанием костей или чем-нибудь в этом роде. Тот, кому выпало выбирать, глотает пилюлю и запивает ее чаем.

Противник глотает другую таблетку. Затем они принимаются ждать… все дело здесь в ожидании. Как долго? Пилюли можно изготовить так, чтобы они растворялись за любое количество времени. От шестидесяти секунд до двенадцати часов.

Далее дуэль ведется на сигаретах. Время растворения равно времени, за которое можно успеть выкурить сигарету. Противники закуривают и смотрят друг на друга.

– Я намерен докурить мою до конца!

Другой смеется сухим, скрипучим смехом, словно скорпион, пожирающий своего товарища.

– Знаешь, как оно действует? Словно удар молнии… сразу со стула свалишься.

– Я свалюсь?

– А кто еще? Я-то везучий.

– Сказал он и умер.

Выживший обычно делает под себя от радости.

Большинство людей не рискуют соглашаться на «фифти-фифти». Весть о «фифти-фифти» способна очистить от людей любой бар во мгновение ока.

– Ты что-то сказал?

– Нет, мистер, это был не я. Я спешу домой к пожилой маме, несу ей свечи с опиумом.

В любом случае выбор того, будет ли это поединок или «фифти-фифти», зависит от того, кто вызывает на дуэль. А как происходит вызов?

– Эй, ты, бздо, кончай прятаться за своей цианидной пилюлей, выходи на бой как мужчина!

– Боишься довериться удаче, стрелок?

– Да пошел ты в жопу, камикадзе безбашенный!

Но время от времени любитель пострелять бросает вызов поклоннику «фифти-фифти» и наоборот. В этом случае всегда дается десять дней на подготовку. Впрочем, любому стрелку известно, что новичкам, которые в руках никогда до этого не держали оружия, иногда невероятно везет у барьера.

Да и от поклонника «фифти-фифти» удача рано или поздно отворачивается.

Атмосфера в городе Последний Шанс стоит обходительная, гибельная, сосредоточенная. Поскольку люди являются сюда, чтобы встретиться лицом к лицу со своим врагом; и если уж человек явился сюда, значит, у него имеется смертельный враг, которого он никогда не простит и который никогда не простит его. В Последнем Шансе ты рано или поздно встретишься со своими врагами. А пока – в твоем распоряжении отели и рестораны на любой вкус и карман.

Если в городе и возникают какие-нибудь правила, то возникают они только спорадически, да и то – лишь в определенных районах. Существуют трущобы, в которых живут те, кто согласен на все, и весь город кишит шайками убийц, потому что многие богачи не хотят вступать со своими противниками в честный поединок. Куда безопаснее нанять кого-нибудь, кто нападет на твоего противника из засады или выманит его в нужное место. Но эти профессиональные дуэлянты обычно живут недолго.

В настоящий момент Ким разыскивает помощника шерифа по имени Зед Барнс. Зед всегда стреляет в пах, за это его прозвали Барсуком-Медоедом, потому что, говорят, Барсук-Медоед в драке всегда целится в пах.

Однажды Ким вышел поссать солнечным ранним утром. Фффффт… пуля, выпущенная Зедом из винтовки калибра 30-06 с расстояния в триста ярдов, прошла в полудюйме от его члена.

– Я еще доберусь до тебя, Барсук! – поклялся Ким.

Он взял свой короткоствольный особый калибра .44 и двуствольный карабин-пистолет 20-го калибра, вскочил на чалую кобылу и принялся искать. А пах на всякий случай прикрыл стальным щитком.

Медоед свалил в Мексику с дюжиной засранцев вроде нею. Некоторые из них до этого работали в Бельгийском Конго, где пристрастились собирать отрезанные черные гениталии в качестве трофея, другие же набрались опыта в качестве охранников и надсмотрщиков на каучуковых плантациях в Путумайо. Он оккупировал маленький мексиканский городок Чиуауа, усилив свое воинство всем отребьем из близлежащих мест – парни, которые сжигают заживо кошек на костре… этот явно подойдет Медоеду в качестве бойца.

Он процветает, его осведомители просачиваются в каждую дыру. Тех, кого подозревают в измене, пытают до смерти на глазах у Медоеда и его лизоблюдов, которые в свою очередь, когда впадают в немилость, сами занимают место на дыбе.

Теперь, когда Зеду становится известно, что Ким пожаловал в Последний Шанс и разыскивает его, он не может упустить такой возможности избавиться от своего самого опасного врага. Зед знает, что в честном бою ему не устоять. Поэтому он планирует подстрелить Кима издалека при помощи своей снайперской винтовки 30-06 с телескопическим прицелом.

Медоед заявляется в город, переодетый зачуханым старым старателем, и вваливается в «Салун и Универсальный Магазин Скрэнтона».

– Яичницу с ветчиной!

Он съедает яичницу.

– Пинту виски.

Он выпивает пинту виски и заползает в свой грязный спальный мешок. Маскировка первый сорт.

Киму отлично известно, что Зед рискнет покинуть свое убежище и подставить голову, потому что Ким для Зеда – что-то вроде наваждения. Стоит только чему-нибудь стрястись с Зедом – ну, скажем, понос прошибет, – как он сразу подозревает, что Ким подкупил поваров, чтобы отравить его. Из-за этого он как-то раз сварил своего верного повара в кипящем жире. Из-за этого от него отшатываются даже самые преданные сообщники.

Он неизбежно попал в ту же самую ловушку, в которую попадали все противники Хассана-ибн-Саббаха. У султана не встает? Это работа Горного Старца! И султан приказывает бросить на съедение крокодилам всех своих красавиц-наложниц.

Зед сам явится к Киму. И Ким сразу же узнает, когда он появится, по тому, что у каждого человека так же индивидуально, как отпечатки пальцев, – по запаху.

Гончие псы могут выследить человека в городе среди миллионов других человеческих существ. Но у Кима имеется египетская гончая, которая берет след через столетия. Он дает ей понюхать грязное белье Зеда, которое он достал, подкупив мальчишку-слугу – единственного человека, которому Зед продолжал доверять.

Египетские гончие не лают и не скулят. Когда они нападают на след, у них краснеют уши и кончик морды. Чем ярче краснота, тем ближе источник запаха.

Ким заходит в заведение Скрэнтона вместе с египетской гончей на поводке, и надо же было так случиться, что Старый Старатель просыпается в то же мгновение, гончая принюхивается к нему, и ее уши вспыхивают ярко-красным светом, и кончик морды – тоже, и тогда Ким говорит:

– Выходи, Варне, кончай прикидываться Старым Старателем.

На лицо Зеда при этом стоит посмотреть: на нем читается малодушие и панический страх. Он оскаливает зубы, глаза выпучены, хватается как ужаленный за свой «сайдвиндер» с пулями 45-го калибра, отравленными ядом щитомордника в такой концентрации, что одной пули хватило бы на пятерых мужчин. Но он промазывает и попадает в проходящую мимо корову, которая, отчаянно промычав, валится на землю замертво. Ким разносит Зеда на клочки одним выстрелом, заодно уничтожив при этом одну из стен заведения.

Увидев, как у собаки покраснели уши, хозяин заведения, мистер Скрэнтон, тотчас же укрылся в погребе, вырытом для защиты от торнадо. Он требует от Кима заплатить за свое разгромленное заведение, за консервы на сумму примерно в двести долларов, испарившиеся прямо на полках, так что все вокруг пропахло фасолью в томате, и салун придется все равно сносить под основание, чтобы отстроить сначала из новых досок, – ну а хуже всего то, что все вокруг начало вонять испарившимся Зедом Барнсом, а худшей вони, пожалуй, на свете и быть не может.

Так вот все и вышло с Зедом Барнсом. Противник-то так себе, нестоящий, но эта пуля из ствола 30-06, просвистевшая прямо у кончика Кимова члена, – этого просто так оставить, не поквитавшись, никак было нельзя.

Говорят, что Адама сотворили из глины. Что ж, Зеда Барнса в таком случае сотворили из дерьма стервятника. Господь – не чистоплюй, он берется творить из любого материала, лишь бы только на свете жило больше созданий, которые кормятся Его дерьмом и производят новое. «Плодитесь и размножайтесь».

Им нужно все больше, больше и больше, чтобы заполнить фабрики и офисы, все больше, больше и больше, чтобы потреблять производимое ими дерьмо.

И тогда Бог начинает халтурить. Он начинает производить безымянные человеческие экземпляры. Дословно Безымянных Засранцев, БЗ. Имя им грязь. Имя им дерьмо. У них нет ни Ангела-Хранителя, ни Сердца, ни Двойника, ни Тени. У них нет ничего, кроме Праха, жизнь в котором поддерживается энергией, позаимствованной из Энергетического Банка… физические тела, живущие на просроченные векселя жизненной силы.

Убийство Зеда могло вызвать эпидемию паники, поскольку планка, которой должен соответствовать уровень человеческой скотины, постоянно снижается. Еще недавно она находилась на уровне гориллы. Вот она уже опустилась до уровня свиньи и продолжает все падать и падать.

7

Дорога в Западные Земли извилистая, непредсказуемая. То, что сегодня было легкой прогулкой, завтра может превратиться в смертельный маршрут. Очевидный путь – это приманка, на которую клюют дураки, а опаснее всего Серединные Пути, пути умеренности, здравого смысла и осторожного планирования.

Неферти склонен к острым переживаниям, поэтому его тянет к уголовному миру Квартала Парий, квартала отверженных, больных, сумасшедших, наркоманов, мастеров запретных ремесел, подпольных бальзамировщиков, абортмахеров, хирургов, производящих сомнительные операции по пересадке органов. Старые мозги, юное тело? И вот перед нами старый дурак, приобретший юное тело, но не юношеский пыл. Он продал свою душу за член торчком.

Можно сказать, что порочна любая методика бессмертия, которое основывается на продлении жизни физического тела, на его постоянной починке, когда производится замена то одной, то другой детали, словно тело – это старый автомобиль. Это то же самое, как если бы на бегах ставить постоянно на фаворита, а в случае проигрыша удваивать ставки. В этом случае вместо того, чтобы отделиться от тела, ты погружаешься в него, становишься все более и более от него зависимым с каждым вдохом пересаженных легких, с каждым семяизвержением молодого фаллоса, с каждым опорожнением юного кишечника. Но методика трансплантации привлекает тем не менее множество дураков, которым с удовольствием окажут помощь в Квартале Парий.

Лондон, Париж, Рим, Нью-Йорк… тебе известны все улицы, площади и мосты. Чтобы попасть в нужное место, стоит только посоветоваться с картой, и вот – цепочка огоньков покажет тебе, как добраться до нужного места на метро.

Но в Вагдасе кварталы, улицы, площади, рынки и мосты каждый день меняют форму и положение на карте, словно караваны кочевников. Комфортабельные, дорогие дома, окружающие чистенькую площадь (у каждого жильца – свой ключ от подъезда), могут превратиться прямо у тебя на глазах в опасное для жизни гетто. Нет, карты кончено же существуют. Но они устаревают в день своей публикации.

Для того чтобы найти Квартал Парий, Неферти использует следующий метод: надо представить себя на фоне какого-то пейзажа из твоего прошлого – желательно такого, которого больше не существует. Среди зданий, которые снесли, и улиц, которые перестроили. То, что некогда было пустырем, где змеи прятались под ржавыми листами железа, превратилось в автомобильную стоянку или жилой дом. Не всегда обязательно начинать с пейзажа, который больше не существует. Строгих правил в этом вопросе нет, одни рекомендации. Хочешь выбрать наугад любое место? По определенным признакам сразу можно определить, подходящее ли место выбрано. А теперь – в путь! Привычка и умение помогут тебе добраться до того места в Вагдасе, которое тебе нужно.

Неферти хочет попасть в самые отвратительные трущобы Квартала Парий. Он одет в не внушающую подозрений одежду вроде той, что носят небогатые странствующие купцы, которые могут позволить себе лишь одного телохранителя: Они медленно пробираются мимо бесконечных нищих. Неферти швыряет монетку безрукому прокаженному, который ловит ее гнойной ямой, расположенной на месте, где когда-то был нос, а затем вытряхивает ее в глиняный горшок вместе со сгустком гноя и крови. Нищие подступают к Неферти, выставляя напоказ свои язвы. Телохранитель размахивает в воздухе плеткой с медными наконечниками, и нищие пятятся назад, плюясь и изрытая ужасные проклятия. Один из них поворачивается к Неферти и телохранителю задом, поднимает край одежды и, гнусно ухмыляясь, извергает струю жидкого дерьма.

Они заходят в винную лавку, где проводится Хульное Игрище. Подобные развлечения запрещены Отделом здравоохранения, поскольку они приводят к загрязнению атмосферы. Но в этом квартале запреты действуют плохо. Хула – высокое искусство, наподобие фламенко.

Вот Дух Хулы овладевает одним созданием неопределенного пола, облаченным в женское платье. Оно вскакивает и, выбрав себе жертву, начинает передразнивать каждое ее движение и ужимку с отталкивающей злобой и подлинной страстью, кривляясь буквально в нескольких дюймах от лица несчастного.

Следом за ним истерия охватывает Английского Майора: его холодное, украшенное моноклем лицо искривляется, и поток омерзительной брани срывается с его уст – поток, каждое слово в котором разит, словно экскременты, перешедшие в газообразную форму. Он визжит и кидается на врага, но тут же захлебывается в приступе жуткого кашля.

Присутствующие обступают соперников полукругом. Неферти размахивает в воздухе отравленной плеткой. Лица и руки покрываются шрамами, чернеют, набухают и лопаются. Неферти вкладывает плетку в чехол. (Плетка убирается в чехол следующим образом: сначала рукоять продевают через чехол, а затем тянут за нее вверх, и тогда плетка прячет ремешки в чехол, словно осьминог, втягивающий щупальца.)

Неферти поправляет воображаемый монокль.

– Пойдем, прогуляемся, а эти уроды пусть варятся в собственном соку. Меня от них тошнит.

Он останавливается возле лавки благовоний, чтобы умастить лицо и руки, а затем посыпает одежду душистым порошком.

Они заходят на Повонялый Двор… стойка вдоль одной из стен, пара столов. За стойкой – обезьяночеловек, гибрид бабуина, щерящий длинные желтые клыки. Когда Обезьян наклоняется через стойку, осторожные посетители стараются прижаться к противоположной стенке. Вот его ненавидящие красные глазки останавливаются на Неферти. Во взгляде Обезьяна читается нечто вроде уважения. В голосе звучит подобострастность:

– Чем могу вам служить, благородный сэр?

Неферти заказывает абсент с опиумом. Телохранитель – двойное бренди с соком манго. Неферти делает глоток и оглядывается по сторонам: кучка молодых аристократов из дворцового квартала в поисках приключений, за одним из столов – компания отвратительных Дыхарей. Принимая определенные травы в смеси с экскрементами сколопендр, они добиваются у себя столь зловонного дыхания, что оно сбивает с ног человека с расстояния шести футов, а на меньшем расстоянии может просто убить.

У каждого Дыхаря имеется свой особенный рецепт. Одни используют помет летучих мышей, другие – блевотину стервятников, наевшихся гнилых земляных крабов, некоторые же – жидкость, извлеченную из тела плохо забальзамированной мумии. Существуют даже специальные лавки, в которых Дыхари приобретают соответствующие компоненты. – Они состязаются друг с другом в том, чье дыхание зловонней. Правда, употребляемые ими смеси постепенно разъедают десны, губы и нёбо.

Один из Дыхарей делает выдох в сторону стола, за которым сидят придворные, и мертвые мухи дождем валятся прямо в кружки с выпивкой. Дыхарь шепелявит волчьей пастью:

– Благородные господа, приношу вам мои извинения, я просто хотел, чтобы мухи не досаждали вашим сиятельным особам.

Неферти содрогается, вспомнив свою встречу со старым Дыхарем…

Вот он преграждает ему дорогу. Губы у него давно сгнили, а в уголках рта копошатся черви.

– Милостыня, благородный господин.

– Прочь с моего пути, падаль!

Но старый Дыхарь не сходит с места. Он улыбается и червь выпадает у него изо рта.

– Прошу вас, любезный господин.

Неферти стреляет ему в брюхо из своего особого 44-го калибра. Дыхарь складывается пополам и из его рта вылетает струя такой отвратительной вони, сопровождаемая дождем из гнилых зубов и червей, что Неферти теряет сознание.

Очнулся он в одной из палат Дворца в окружении придворных врачей. Очнувшись, он тут же вспомнил, что с ним случилось, и его рвало до тех пор, пока не пошла зеленая желчь. Хуже всего было известие о том, что при столкновении было осквернено его собственное Ка. За этим последовало три месяца тщательного очищения, во время которого Неферти ел одни лишь фрукты и пил чистейшую родниковую воду, пока здоровье не вернулось к нему.

Молодой привлекательный Дыхарь с гладкой лиловой кожей, напоминающей кожуру тропического плода, подплывает к Неферти.

– Высокочтимый господин, – мурлыкает он, – я могу выдыхать много разных запахов.

И с этими словами он окатывает Неферти волной тяжелого липкого мускусного запаха, от которого у того кровь приливает к чреслам.

– Я могу показать, как перебраться через Дуад.

Дуад – это река экскрементов, одно из самых опасных препятствий на пути в Западные Земли. Чтобы переступить границы жизни, ты должен переступить через все то, что с ней неразрывно связано – через дерьмо, кишечные газы, мочу, пот и сопли жизни. Холодное презрение здесь столь же опасно, как и зудящее любопытство – две стороны одной и той же фальшивой монеты. Необходимо добиться состояния полной и тихой отрешенности, и тогда Дуад расступается перед тобой, словно элегантная головоломка. Пересечение Дуада было для Неферти вдвойне сложным, поскольку при жизни он подвергался воздействию смертельной христианской отравы.

Поэтому он утвердительно кивает, и Дыхарь, Повелитель Сильных Запахов и Нечистых Ветров, ведет его по лабиринтам улочек, тропинок, лестниц, мостов, помостов, через постоялые дворы и площади, патио и дома, где люди едят, спят, испражняются, занимаются любовью. Это бедный квартал, где мало кто может позволить себе роскошь владеть отдельным домом, куда не могут проникнуть посторонние. Здесь существует много различных степеней приватности. В некоторых домах проход посторонним разрешается только через сад. Другие живут в клетушках без дверей посреди утоптанных улиц или в лабиринте тоннелей под городом, или на крышах, где соседи развешивают сушиться белье и держат своих овец, коз и кур. Некоторым разрешено взимать с прохожих дань. Отдельные маршруты являются исключительной прерогативой членов какого-нибудь клуба, секретного общества, секты, политической группировки или ремесленной гильдии. Стычки по поводу права на проход случаются часто и бывают обычно кровавыми. В этом квартале нет общественных служб – ни полиции, ни пожарных, ни канализации, ни водопровода, ни больниц. Отдельные семьи или сообщества предоставляют подобные услуги, да и то не всегда.

Неф отпускает далеко вперед своих зорких разведчиков. Некоторые называют их духовными помощниками или проводниками. В их задачи входит производить рекогносцировку, чтобы хозяин знал, что ожидать, и был предупрежден обо всех опасностях, возможностях, друзьях и недругах, которые могут повстречаться ему на пути. Но они возвращаются, принося лишь скудные и весьма поверхностные сведения о лежащей перед Неферти области… сведения сами по себе довольно занятные и ценные, но вряд ли пригодные в настоящее время.

Неферти находится в «Золотом Очке» – супернизкопробном гей-баре, расположенном в конце длинной петляющей улочки, протоптанной многими поколениями людей, пробиравшихся через кучи человеческих и звериных объедков, лежащих на вытертых камнях, пожелтевших от многолетнего контакта с экскрементами и мочой. Бар этот расположен на окраине Вагдаса, и шакалы здесь столь же обычны, как дикие кошки. Неферти отпивает глоток и оглядывается по сторонам: три старых пидовки у дальнего конца стойки, жалкие стервятники, жадно трясущиеся над мертвечиной, с типичной для них устрашающей развязностью.

– Отсоси у меня, Смерть!

Отвратительные куклы… Неф узнает в тощем рыжем мужчине за стойкой наемного убийцу, с которым он немного знаком. Опытный… выполняет заказы Ватикана.

Проходя мимо трех пидовок, он роняет на ходу почти непроизвольно:

– Отвести бы вас к ветеринару, уродов, чтоб он вас усыпил.

Фотография мочащегося бельгийского мальчика и розовая раковина из папье-маше, пожелтевшая от грязи лет. Когда Неф стоял и мочился, дверь кабинки распахнулась, и оттуда выскочил мужчина – тощий турок с козлиной бородкой. Из его ширинки колом торчало.

– Хочешь?

Вернувшись в «Золотое Очко», он подал знак Дыхарю: «Там есть черный ход».

Дверь ведет в коридор, похожий на музейный, заполненный промозглым холодным воздухом. Как только Неферти входит в коридор, дверь у него за спиной захлопывается. Неферти чувствует поток черной ненависти, в высшей степени отталкивающей и в то же время какой-то печальной и безнадежной.

Что ненавидит его с такой силой? Нечто, что не является им и никогда им не станет. Его ненавидят за то, что он такой, какой есть, потому что у тех, кто его ненавидит, выбор один – стать им или умереть. Человек определятся тем, чем он не является. Так пусть их ненависть станет тем самым зубилом, которое высечет изваяние потрясающей красоты. Каждое проклятие, каждый плевок, каждое ворчание вслед, каждое припадочное брызгание слюной, каждый злобный бабий вопль за спиной полируют его мрамор, удаляют с его поверхности все дефекты, разглаживают скривившиеся уголки рта и морщины тревоги на мраморном челе. Все визгливые нападки отражаются от этой сверкающей поверхности и сморщиваются на глазах, словно бациллы, попавшие в чашку с антибиотиком.

Профессиональная клеветница-лесбиянка подкрадывается, чтобы оросить мой безупречный мрамор своими едкими пищеварительными соками.

– Ах, мое потерянное ребрышко! – говорю я ей. – Прошу, поцелуй большой палец у меня на ноге… там есть небольшая неровность, нарост какой-то… вот-вот, сюда капни кислотой… Спасибо, свободна.

Мегера изрыгает зеленую желчь.

– Ах ты, онанистка поганая! Надеюсь, ты захлебнешься собственной рвотой!

Неф испытывает чувство холодного, как камень, облегчения. Отстали… правда, надолго ли?

Неферти вместе с привлекательным Дыхарем пробирается через цветочный рынок. Какая-то старая кошелка набрасывается на них с криком:

– Ты высосал весь запах из моих цветов! Voleur[56]

– Только для того, чтобы вернуть его назад в десятикратном размере, – отвечает Дыхарь и выдыхает такой аромат цветов, что весь рынок окутывается облаком липкой медовой сладости.

Они проходят мимо ресторана «Нотр-Дам».

– Voleur! Моя еда вся стала на вкус как опилки! Ты высосал из нее весь запах!

Дыхарь оборачивается, делает выдох, и аппетитный чесночный дух окутывает весь квартал. Повсюду люди со слюной, текущей изо рта, мчатся в сторону «Нотр-Дам».

– Я прокладываю себе путь, словно осьминог. Понимаешь, я что-то вроде вампира наоборот. Беру немного, возвращаю сторицей. Возвращаю больше, чем им нужно, по правде говоря. «Ни минуты на месте» – вот мой девиз. Только так жить и стоит. Честно говоря, односторонний вампиризм – это самое печальное, что только может случиться с человеком. Я имею в виду тех, кто пытается сохранить свое тело в неизменном виде при помощи краденой энергии. Некоторые выпивают все, что находят вокруг, а потом воют в безлюдной пустыне. Другие немножко берут, потом немножко возвращают – но в результате берут они всегда больше, чем возвращают. Главная ошибка в том, что все они хотят сохранить себя в неизменном виде. На самом деле «неизменный вид» – это самая главная смертельная ошибка, или СО, которая не признает ничего, кроме очевидной перемены цвета кожи. Помните того белого типа в Йоханнесбурге, которого пчелы покусали так сильно, что он весь почернел? Его отвезли в госпиталь для черных, и когда он очнулся, то сразу принялся кричать: «Куда вы меня затащили, черные сволочи?»

– Ты в гостях у своих Па и Ма, ниггер!

Встречая здесь незнакомцев, Неферти обходится без своего Эго, без своего Я, без своей личины. Здесь защищаться не от чего. Он чувствует, как с него спадает старая броня, как она падает к его ногам, словно мешковина, обнажая его хрустальный скелет, как она сгорает, словно колпачок в коулменовской лампе… черный плащ, который разрывает в клочья ночной ветер.

В двадцатые годы у всех были сельские домики, в которых обычно проводили выходные. Я помню коулменовские лампы, которые горели со страшным шумом, запах химических туалетов… Кхаибит, моя тень, моя память – тебя разрывает в клочья ночной ветер.

МЕДОВАЯ ДВЕРЬ

Рабочие в каменоломне наткнулись на слой окаменевших пчелиных сот. Медовая сладость, скрытая под камнем долгие века, вырвалась наружу, и фараон, Нужник VIII, Великий и Ужасный, учуял ее за пятьдесят миль в своем дворце. О Нужнике VIII поговаривали, что он способен учуять, когда кто-нибудь из его подданных испражняется, и определить по запаху, кто это именно.

Он немедленно направил на место находки своих самых умелых резчиков по камню. Слой окаменевших сот вырезали из камня и доставили во дворец. Вырезанная глыба была неправильной формы, размером десять на восемь футов и местами до двух футов в толщину.

Нужник VIII был очень стар, поэтому он повелел забальзамировать себя. После предварительных процедур, во время которых из тела фараона извлекли внутренние органы и мозг, вычистили, высушили и натерли останки, мумию, вместо того чтобы, как обычно, обмотать льняными бинтами, поместили нагой в саркофаг, вырезанный из окаменелых сот и заполненный медом.

С давних времен известно, что сахар консервирует, и вскоре другие последовали сладкому примеру Нужника VIII, Великого и Ужасного, повелев поместить свои мумии в апельсиново-земляничное варенье, в смесь лотосового и розового сиропов, в глицерин, смешанный с осколками опала… саркофаг, покачивающийся на оси, чтобы осколки могли плавать в глицерине, и маленькое хрустальное окошечко, чтобы наблюдать через него покойника в его последнем пристанище.

Жрецы обеспокоены и бьют копытами, словно скот, почуявший опасность. Наплыв неортодоксальных методов бальзамирования может подорвать доверие к Нашей методике, стенают они. И страхи их не лишены основания.

Бальзамировщик Златокож открыл метод, при помощи которого на мумию можно наносить тонкий слой металла: для этого мумию сначала следует покрыть древесным углем, а затем погрузить в чан, содержащий смесь солей золота, меди и серебра, и подключить к устройству, действие которого мастер тщательно хранил в тайне. С Золотой Кожей уже не надо бояться насекомых, трупоедов, времени и воды. Однако при этом первичная мумификация должна производиться с особенным тщанием, иначе заключенная в металл плоть подвергнется отвратительному разложению с разжижением всех тканей и костей.

Златокож оставляет на оболочке мумии маленькое отверстие, герметично закупоренное и залитое сургучом. Каждый год в день, когда покойный был зачат, производится ритуал Обнюхивания: печать ломается и собравшиеся сановники, приблизившись к мумии, обнюхивают отверстие. Если есть хоть малейшие признаки тления, бальзамировщика разрубают на мелкие кусочки, которые сжигаются на жарком пламени, раздуваемом десятью нубийскими рабами до такого жара, что каждая клетка плоти виновного превращается в пар, пока от него ничего, совсем ничего не остается, и даже пепел развевают затем на полуденном ветре, дабы смешался он с пылью и песком. Это самое худшее, что может случиться с бальзамировщиком мумий, который уже считал, что ему зарезервирована и оплачена уютная квартирка в Западных Землях.

Иногда конкурент, уволенный работник или злой шутник могут пробраться в гробницу, проколупать отверстие в золотой коже и влить туда полную клизму жидкого дерьма, гнилой крови, трупных соков и тщательно подобранной культуры червей, извлеченной из мертвого стервятника. Затем злоумышленник запечатывает отверстие и полирует поверхность металла, чтобы его вмешательство осталось незамеченным.

Сегодня день Пятого Обнюхивания, и по этому поводу собралась представительная толпа. Во время предыдущих обнюхиваний из отверстия выходил сладкий, пряный запах, и гости одобрительно вздыхали. На этот раз, как только бальзамировщик взламывает печать, пробку выбивает и наружу вырывается струя вонючей мерзости, окатывая обступивших саркофаг сановников дерьмом и извивающимися червями.

Но Златокож избегает казни, поскольку фараон и верховный жрец усмотрели во всем этом проделки злого демона Фуку, известного также как Убийца Мумий, поскольку в качестве жертв он выбирает обычно беспомощные мумии.

Фуку – это бог нахальства. Он никого и ничего не уважает. Однажды он крикнул фараону Двоенужнику Великому IX: «Только попробуй дерзить мне, и я буду дрочить член твоей мумии, пока она не кончит!»

Творение Хаоса, Бог проказников и привидений, ненавистный для всех лицемеров, фанфаронов, мошенников и надутых ослов… дикий, отвязанный, он не подчиняется никому, кроме Пана, бога паники Вы встретите его везде, где Пан мчится сквозь визжащую толпу под пронзительные звуки флейт.

Недорогие бальзамировщики часто предлагаю! накопительную схему: ты платишь фиксированную сумму в месяц в фонд мумификации. Проживешь ли ты полвека или умрешь завтра – твое будущее в Западных Землях уже гарантировано. (Пара стариков, обняв друг друга за плечи, позируют на фоне своего скромного загородного домика.)

Западные Земли в настоящее время стали доступными для среднего класса – для купцов и ремесленников, спекулянтов и авантюристов, сутенеров, расхитителей гробниц и придворных. Жрецы заламывают руки и предрекают скорое перенаселение духовного мира. Но Египту также грозят вторжение извне и гражданские беспорядки. Поэтому фараон решает бросить средним классам кусок пожирнее, чтобы заручиться их поддержкой. Он дарит им Бессмертие.

– Если мы утратим доверие среднего класса, они поставят свои умения на службу партизанам и мятежникам.

– Ваши слова правдивы, о Нужник, Великий и Ужасный! Но мы привыкли жить по старинке.

– А я не привык? В то время туда пускали только избранную публику. Но если дело зайдет слишком далеко, мы всегда сможем уничтожить лишние мумии.

Союзы Бальзамировщиков всегда предлагают самые дешевые услуги, потому что дело в них поставлено на конвейер. Каждая бригада бальзамировщиков выполняет только одну операцию: одни удаляют мозги, другие – внутренние органы, третьи – обматывают мумию бинтами. В этом деле они достигли немалой сноровки и проворства. Работа, которая занимала месяц, теперь делается за один день.

– Хепера жалуется. Его раздражает скорость перемен, – брюзжит Верховный Жрец. (Хепера-Скарабей, бог становления, носится туда-сюда со все возрастающей скоростью. В отчаянии он опрокидывается на спину и болтает в воздухе лапками.)

Три часа двадцать три минуты от Смерти до Мумификации: час на то, чтобы хорошенько выпотрошить тело, час на просушку, час на обработку в известковом чане, внутренние органы перекладываются в изящные вазы, которые запечатываются и помещаются на хранение в общественное хранилище, которое постоянно патрулируется вооруженными охранниками и где за влажностью и температурой тщательно следят.

– Понимаете, о Нужник, Великий и Ужасный, ситуация выходит из-под контроля.

– Верно. Но рано или поздно это неизбежно случается.

Даже безродные феллахи несут забальзамированных родственников в свои амбары для вяленья рыбы и коптильни. Теперь в Западные Земли может попасть практически любой.

Молодое поколение ставит под сомнение саму идею мумификации:

– Вечно жить с одной и той же старой жопой? Под такие песни молодежь плясать не будет.

– Да от них разит, как от окаменелого говна!

– А у вас есть какие-нибудь лучшие предложения? – спрашивает серьезный молодой писец. – Нам известно, что мумификация обеспечивает относительное бессмертие. – Он обращается к Неферти. – А вы можете предложить что-то лучшее, чем этот сомнительный способ?

– Я предлагаю вообще отказаться от бессмертия на таких условиях. Я намерен искать другие пути спасения. Кто вообще выдумал всю эту фигню насчет мумий?

– Боги.

– А кто они такие, чтобы навязывать нам свои условия?

– Они те, кто в состоянии навязывать нам свои условия.

– Попасть в Западные Земли означает освободиться от страха. Сможете ли вы освободиться от страха, если будете пытаться сохранить навечно свое физическое тело? Тело – это лодка, которую бросают за ненадобностью, перебравшись на другой берег, или продают, если найдется дурак, который ее купит… она же дырявая, как решето… как решето.

Неферти и Дыхарь стоят перед дверью из окаменевших пчелиных сот.

– Это крышка его саркофага, – говорит Дыхарь.

– А что вы сделали с фараоном Нужником VIII, Великим и Ужасным?

– Мы его съели. Он оказался удивительно хорош на вкус.

Дыхарь дышит на дверь вязкой липкой сладостью. Неф поспешно отступает в сторону, чтобы не засахариться на месте, поскольку сладкое дыхание бывает порою таким же смертоносным, как и тошнотворное.

Дверь поворачивается на смазанных маслом шарнирах. Праздник Дыхарей уже в полном разгаре. Поющие Дыхари испускают соответствующие запахи, мексиканские музыканты отрыгивают жареной фасолью и соусом чили. Повсюду печи для выпечки хлеба и тортильи.

Покровитель Дыхарей – Хумбаба, Бог Отвращения, что едет верхом на шепчущем южном ветре, чье лицо – масса гниющих потрохов, чье дыхание – благоухание смерти. Ни одно благовоние, ни одни духи не могут справиться с вонью Хумбабы. Он – божество всего, что выделяется и гниет, и,, следовательно, – Повелитель Будущего. А еще – Пазузу, Бог Лихорадок и Чумы… в его дыхании больницы и гангрена, плоть прокаженных, гноящиеся железы, черная рвота, холерный понос, вонь горелой пластмассы и гнилых апельсинов.

Он обучит Нефа тому, как скакать верхом на запахах.

– Встань вон там.

Дыхарь становится на расстоянии шести футов от Нефа лицом к нему и делает Падальный Выдох. Неф, как ему и велели, впускает запах в себя. Ощущение такое, словно жуешь очень острый перец или нюхаешь нюхательную соль, голова сразу прочищается, легкость, возбуждение от того, что ты вдыхаешь смерть и, не дрогнув, вкушаешь ее запах, ее тление, ибо ты вдыхаешь собственную смерть.

Вдохни глубже, это смерть.

Смерть – это глубже. Вдохни.

Это глубже. Вдохни смерть.

Вдохни это. Глубже – смерть.

Ищущему бессмертия важно помнить, что ничего не стоит воспринимать слишком серьезно. Но при этом излишнее легкомыслие тоже может привести к фатальным последствиям… ну и что с того?

Мы покидаем «Золотое очко». Через черный ход… ступеньки уводят вниз… тысячи каменных ступенек, заваленных мусором, вниз, вниз, вниз и вдаль, словно пикирующий самолет. Поворот рычага – и ты скользишь по невидимой воздушной плоскости, теряя высоту. Именно так мы скользим вниз по лестнице. По обеим сторонам – колючий кустарник и кактусы… похоже на Гибралтар. Неужели мы – знаменитые гибралтарские мартышки, спускающиеся по склону скалы? Вниз, в бараки, где женщины стирают белье и сплетничают. Мальчишки на велосипедах. Британцами родились, британцами умрем – мертвые пальцы в дыму указывают на Гибралтар.

Лестница заканчивается маленькой бетонной площадкой на обочине автострады. По другую сторону автострады – другая точно такая же площадка, но добраться до нее невозможно. Больше вокруг ничего не видать. – Ощущение полной опустошенности… здесь нет ничего, совсем ничего.

Я сажусь на маленькую бетонную полочку, прислонившись спиной к поросшему травой склону холма. Я гляжу на травинки под моей щекой и протягиваю ноги на каменных ступеньках, ведущих к дороге. Передо мной автострада, но по ней никто никуда не «дет. Стоит ли двигаться дальше? Я оглядываюсь на вестницу. Небо темно от дождевых облаков. Похоже, что я жду здесь чего-то… застрял надолго.

Сел на поезд. Ночь, я вижу снаружи воду, мимо проплывают мерцающие огоньки, затем поросшие зеленью скалистые склоны, локомотив свистит покачивание потряхивание перестук тук-тук набираем скорость… Ратон-Пасс… обветшавший склад окна выбиты проносится мимо… раскачиваясь из стороны в сторону когда я иду по проходу в туалет… запахи застоялого табачного дыма, пара и железа и сажи и экскрементов, въевшихся в потрескавшиеся кожаные сиденья. Я не вижу моего отражения в зеркале на двери туалета… пустое зеркало… ту-тууууууууу… звук гудка тает вдали… Поезд мчится вдоль берега какой-то широкой реки или залива…

Посмотрите на эти их Западные Земли. На что они похожи? На дома и сады богачей. Неужели Бог не может предложить ничего другого? Что ж, говорю я, значит, настало время явиться новым Богам, которые не будут соблазнять нас столь жалкими подачками. О таких вещах даже думать опасно. И вообще жить опасно, дружок, большинство от этого просто умирает. Нет смысла пытаться выжить, постоянно избегая опасности, когда нам абсолютно нечего терять (ведь мы уже и так потеряли все), а в случае победы вся вселенная будет нашей. В свете всего, что нам известно, о прощении не может быть и речи. Не забывай, мы для них – хуже кошмара. Можно ли верить в договоры, пакты и соглашения, если твой противник ненавидит тебя лютой ненавистью? Разумеется, нельзя.

Мы можем создать свои собственные Западные Земли.

Нам известно, что существование Западных Земель обеспечивается кровью и энергией феллахов; вампирические мумии собирают их точно так же, как собирают воду в одно место, чтобы создать искусственный оазис. Подобный оазис существует до тех пор, пока есть вода и известна технология ее собирания. Однако существует и другой вид оазисов – самодостаточный, поддерживаемый усилиями самих его обитателей, не нуждающийся в постыдной вампирической подпитке.

Мы можем построить страну мечты.

– Но как сделать мечты осязаемыми?

– Никак. Именно в этом и заключается главная ошибка цивилизации мумий. Они пытались снабдить дух телом. Но дух, заключенный в тело, перестает быть духом. Наши мечты будут нематериальными.

Так что, разве не именно этим занимается искусство? Да и вообще все творческие профессии? Обретение бессмертия. Покуда существует расхлябанное, глупое так называемое «демократическое общество», призраки различных зануд, недостойных моего внимания, будут толпиться вокруг меня посреди учиненного ими безобразия.

Мы, поэты и писатели, мы – другие, мы – намного чище, мы живем в вечерних светлячках, в звуках паркового оркестра и в гудке далекого поезда, мы живем в служанке, чистящей вареное яйцо для выздоравливающего, который выздоровел давным-давно, мы живем в снеге на могиле Майкла, который падает с неба, мягкий и пушистый, словно ставя точку в судьбе всех живых и мертвых, мы живем в зеленом свете в конце тоннеля, в последнем и величайшем из всех снов человечества…

Мне наплевать на Христианского Бога. Когда Белый Бог пожаловал вместе с испанцами, индейцы принесли ему в дар фрукты, кукурузные лепешки и шоколад. Но Белый Христианский Бог взял и отрезал им руки. Может быть, он не несет ответственности за поступки христиан-конкистадоров? Нет, несет. Бог всегда несет ответственность за тех, кто ему поклоняется.

Что я делаю в Гибралтаре в компании моей мрачной Ба? Жду, разумеется. Что же еще можно делать в Гибралтаре? Ждать: парохода, банковского перевода, письма, когда сошьют костюм, когда починят машину, когда примет английский врач.

Первую ночь Холл проводит в отеле «Скала». Он выясняет, что не переносит английский колониальный туман, что комната маленькая и неуютная, что рабочие стучат по утрам, когда ему хочется спать. Он выписывается из отеля и находит на Мэйн-стрит комнату с окном, выходящим в вентиляционную шахту. Подниматься в комнату нужно по темной лестнице затем пройти мимо плохо освещенной конторки портье. Чем же таким странным воняет в этом месте? Это смесь запахов жареной картошки-фри и протухшей рыбы, матрасов, которых никогда не просушивали на солнце и постоянной тридцатиградусной жары. Он вспоминает, что тот же самый запах стоит в дешевых гостиницах Панама-Сити.

Он договорился, что почту для него будут оставлять в конторе банка «Ллойдз», где у него открыт счет.

– Извините, сэр. Для вас ничего нет.

Он обналичивает чек и прогуливается по Мэйн-стрит в тени Скалы. Это огромное нагромождение камней, кустов, крепостных укреплений и радиовышек видно из любой части города.

Британцами родились, британцами умрем.

Чайное заведение с кафельным полом и растениями в горшках, длинная комната, вытянувшаяся футов на пятьдесят вглубь от входа с улицы, зеркала на стенах отражают Галифакс, Мальту, военный и гражданский персонал, разговоры об уходе в отставку, жаловании и слугах. Он начинает задыхаться в этой атмосфере, расплачивается и выходит на улицу, сопровождаемый неодобрительными взглядами: «Этот явно не из колониальных служащих».

Лавки с отрезами ирландского твида, фотоаппаратами, биноклями, музыкальными шкатулками, индийские магазинчики, точно такие же, как индийские магазинчики в Панаме, на Мальте и на Мадагаскаре… шарики из слоновой кости, вставленные один в другой, гобелены с тиграми и бородатыми всадниками, сжимающими в руках ятаганы. Кто покупает всю эту дрянь? Он начинает подозревать, что все это – просто прикрытие для какого-то чудовищного заговора. Вполне возможно, ведь очень многие индусы занимаются обменом валюты.

Бар для солдат и матросов с вращающимися дверями, матросы из Танжера, выбравшиеся на день за покупками. Чай «Эрл Грей», джем от «Фортнум и Мейсон», коричневый сахар, специальное сливочное печенье. Костюм еще не пошит. Портной обещает закончить завтра. Стоит ли задерживаться долее на Скале?

Назад в гостиничный номер, тяжелый ключ оставлен на полочке. Кровать не заправлена… простыни грязные, и запах от них тяжелый, на цвет ни белые, ни серые – цвет сахара в сиротском приюте – и мокрые еще, липнут к коже, словно потный саван. В пять тридцать он встает и выпивает две порции неразбавленного виски у себя в номере, сидя на простом стуле из темного, покрытого пятнами дерева, портрет Эдуарда VII на стене – судя по всему, подарок от компании, которая устанавливала сантехнику – медные трубы и бачки под потолком, из которых постоянно капает.

В обеденном зале практически пусто… старомодный коммивояжер с грузом музыкальных шкатулок, дешевых транзисторных приемников и ручных фонариков из Гонконга. Официант нехорош собой, обрюзгший, курчавые черные волосы и золотые зубы, засаленный черный пиджак и белая рубашка с черным от грязи воротничком.

Он нехотя заказывает стейк, картофель-фри и полбутылки красного вина.

– Ах да, еще принесите мне сразу двойное виски.

– У нас нет разрешения на торговлю крепкими спиртными напитками.

– Да у вас вообще ничего нет!

Стейк тонкий, морщинистый и прожаренный до твердости подошвы. С картофеля-фри капает жир, а официант ставит на стол бутылку сладкого белого вина.

– Принеси мне красного вина, ты, мартышка гибралтарская, или я тебе горло перегрызу! – шепчет он одними губами на грани слышимости. Официант отшатывается, на его лице – недоумение и злоба. Холл тычет пальцем в меню.

– Унесите вот это… и принесите это.

Официант хватает со стола бутылку и удаляется, бормоча себе что-то под нос. Скатерти примерно такого же цвета, что и простыни, на них пятна от еды, вина и пива, сигаретный пепел. Невыносимая обстановочка. Он вспоминает, что по дороге из аэропорта возле Восточного пляжа он видел указатель: «Отель Панама».

Холл выписывается из гостиницы и находит такси на маленькой площади под деревьями, на которых чирикает целая стая воробьев.

– Это где-то в направлении Восточного пляжа…

«ГИННЕС» – САМОЕ ТО ДЛЯ ТЕБЯ.

Бетон и колючая проволока, затянутая сорняками и виноградом, радиовышки, бараки, возле которых испанки развешивают белье на просушку и сплетничают голосами, звучащими как трескотня попугаев… испанские мальчишки с велосипедами.

В «отеле «Панама», в отличие от всех остальных гостиниц на Скале, персонал вежлив. Ему показывают комнату наверху с видом на бараки рабочих, радиовышки и Скалу. Чистенькая, с большой, комфортабельной кроватью, шкафом и письменным столом, ванная комната с большой розовой фаянсовой ванной и горячей водой в изобилии.

На следующий день он заглядывает в «Ллойдз».

– Извините, сэр, для вас ничего нет.

Черт побери, мой корабль отплывает через три дня. Если книги не прибудут к этому времени…

От гостиницы начинается дорога, которая идет вдоль пляжа до изгороди вокруг летного поля где-то в пятистах ярдах от входа в отель. В другом направлении дорога соединяется с главным шоссе, которое идет вокруг всей Скалы где-то на расстоянии сорока футов от берега моря. Около того места, где дорога с Восточного пляжа впадает в главное шоссе, находится муниципальная станция сжигания мусора, над которой постоянно клубится столб дыма, пятнающего небо черной жирной копотью.

Снова в «Ллойдзе».

– Все прибыло, сэр. Распишитесь вот здесь…

Давно бы так. Пароход отплывает завтра в 9 вечера.

Он покупает хозяйственную сумку-авоську, чтобы упаковать книги. Не будет распаковывать, пока не окажется в каюте. Еще покупает выпивку, печенье и немного сыра. Подчиняясь какому-то порыву, сворачивает в боковую улочку. ДОКТОР ХЕНЛИ, ТЕРАПЕВТ И ХИРУРГ. Хм, почему бы не попробовать затариться?

Убогий кабинет, такой же убогий, как и одежда доктора. Хенли немного за шестьдесят, он высокий и худощавый, с пронзительным взглядом голубых глаз, словно сорока, которая высматривает блестящую вещицу, чтобы утащить ее к себе в гнездо.

– Итак, чем могу быть вам полезен, юноша?

– Доктор, у меня проблема. Я – морфинист, а завтра я отправляюсь на пароходе в Венесуэлу… пятнадцать дней пути.

– Хмм… да, это действительно проблема.

– Я могу продержаться на одном гране в день, доктор.

Холл достает двадцатифунтовую купюру из бумажника. Врач смотрит на деньги.

– Я могу выписать рецепт не более чем на десять гран, и то это будет выглядеть подозрительно, или же на пять гран дилаудида[57].

– Давайте дилаудид.

Доктор выписывает рецепт. Холл вспоминает свое темное прошлое. Темное пятнышко то там, то здесь. Гонконг, Сингапур, Аден, Александрия. Как это он так все мимо Гибралтара?

Доктор звонит куда-то по телефону, вешает трубку.

– Идите с рецептом в английскую аптеку на Мэйн-стрит… спросите сеньора Рамиреса.

Без промедления Холл мчится в аптеку. Сеньор Рамирес кидает беглый взгляд на рецепт.

– Пару минут, сэр.

Он возвращается с пузырьком из темно-коричневого стекла.

– С вас десять фунтов, сэр.

Аптекарь знает, что этот клиент с ним спорить не будет.

Холл – единственный пассажир на почтовом пароходе. Как только он оказывается на борту, якорь поднимают. Замечательная каюта: кровать, письменный стол, стул и вешалка. Он вводит себе одну восьмую грана и засыпает.

Он просыпается от покачивания парохода и запаха моря. После завтрака распаковывает книги. Где еще, кроме Лондона, купишь книги, которые тебе нужны? Разве что еще в Париже; многие источники – на французском, но из Парижа книги пришлось бы ждать неизвестно сколько времени. Вот, здесь все, что нужно… состав яда сколопендры, клинические случаи, иллюстрации с примерно тремястами видов этих тварей. Он снимает крышку с портативной пишущей машинки.

8

День Благодарения, вторник, 24 ноября 1985-го года. Город будущего по названию Леукан, компактный комплекс зданий из красного кирпича с балконами и пожарными лестницами. Я сижу на кушетке, покрытой дешевым армейским одеялом, и баюкаю белого младенца. В смысле, совсем белого. У него даже зрачки белые. Я не очень хорошо вижу его лицо. У младенца – длинные белые клыки. Белые глаза его сверкают, словно бриллианты или свежий снег, от него исходит возбуждающий мускусный звериный запах, обрезки целлулоидной ленты освещают на миг крохотные кинотеатры случая, перед тем как сгореть наподобие колпачков коулменовских ламп.

Улица словно плот, угол Першинг и Уолтон… угол отрывается и уплывает сквозь деревья, рыболовы удят прямо с тротуаров, слегка покачивается листва, белка застывает стоп-кадром, старые декорации обветшали, они осыпаются со страниц, волны накатывают на волноломы, старые фотографии скручиваются и рассыпаются на клочки… желтое мерцание фонарей, гигантские листья, они едят розовый торт, лист картона отрывает от стены поднимающимся ветром, пирсы размываются прибоем, развалины дома, дождь, серое небо.

Посмотри на этот летательный аппарат, похожий на подержанный автомобиль или самолет, изношенный милями пути и трагическими ошибками. Ничего, в одну сторону долетит, утешаешь ты себя. Аппарат называется «Дай Бог Доберемся».

– Джо, похоже, крыло отваливается.

– Оба крыла, босс.

– Что ж, тогда залатай их.

(Он раньше был большим воротилой, никак не может привыкнуть к тому, что его космический корабль пришел в упадок; если «упадок», конечно, достаточно сильное слово для того, в каком состоянии находится эта колымага.)

– Залатать? Чем, босс? Пластырем и жевательной резинкой? А чего бы тебе самому не надеть страховочный пояс и не поступить по-мужски? Вылезай и латай сам.

– Я? Что?

И тут до него начинает доходить. Эти старые денежные мешки во многих отношениях хуже полковников КГБ.

Ким паясничает и кривляется, напялив на себя капитанскую фуражку. Он одновременно находится в глубоком космосе посреди студеной темноты, и в то же время в своем городе, который похож на кусок реквизита. Город Лоуренс продается целиком, и кто-то его покупает – то ли русские, то ли кто-то еще. Единственное, что связывает Кима с Землей в настоящий момент – это кошки; в то время как сцены из его прошлой жизни лопаются у него перед глазами, словно мыльные пузыри, улетают через Кошачий Лаз, в котором видны нерегулярные вспышки, которые то появляются, то исчезают. Он слегка касается пульта управления, чтобы воскресить отдельные моменты покоя и волшебства, такие, как маленький зеленый северный олень в Форест-парке, маленький серый человечек, который играл в построенном мной домике из кубиков, а затем выскочил через тут же растворившийся в воздухе кошачий лаз.

Двери повсюду, со всех сторон… пруд в сумерках, прыгает рыба, кот вспрыгивает ко мне на колени и упирается лапой в живот…

Эта жара и покой, эти мирные сцены…

Интересно, выпивал ли Вордсворт? А может быть, он был тайным опиоманом? Опоясывающий лишай, ясное дело. Мы – люди светские, мы все понимаем. А может быть, он был заурядным английским педофилом?

– А вот тебе фартинг, Люси.

– Ух ты! Целый фартинг, сэр, и все мне?

– Да, моя сладкая уточка, все тебе. (Все тебе, если ты мне дашь.)

– Что стряслось с моим сахарочком?

– Ах, понимаете, сэр, надвигается зима и мне нужно новое пальто.

– Но я тебе уже покупал пальто в прошлом году.

4 января 1986 г. Мне снится, что я снимаю комнату на двоих вместе с Иосифом Сталиным. Комната представляет собой альков, расположенный сбоку от коридора, ведущего в ресторан. Дело происходит в Чикаго, хотя город на Чикаго совсем не похож. Он похож на кинодекорацию, окутанную серым туманом. На другой стороне реки – восточная часть Сент-Луиса, сорняки растут на потрескавшихся мостовых, маленький заповедник в духе двадцатых годов… повсюду протянуты телеграфные линии, запах пароходного дыма и заросли, в которых живут бродяги.

Я смотрю на Сталина и понимаю, что руки этого человека по локоть в крови миллионов жертв. Разумеется, он приказал бы меня убить с такой же легкостью, как и любого другого представителя разлагающейся буржуазии. Но этот Сталин настроен дружелюбно и совсем не похож на того Сталина, которого я знаю по фотографиям и киножурналам. Он тоже невысок ростом, но не носит усы. Мой Сталин средних лет, небрит, плохо одет и неопрятен.

– Логово медведя находится в Чикаго.

А это уже цитата из последовательности снов, виденных мной в Танжере в 1963 году. В то время я не понимал ее смысла. Не понимаю и сейчас. А вот еще один:

– Капитан Берне был арестован сегодня в связи с убийством, произошедшим в море на подходе к Чикаго. Свидетели на берегу наблюдали яркую вспышку, произошедшую в момент ареста.

– Жизнь – это мерцающая тень, начинающаяся с боли и ею же кончающаяся, – сказал мне как-то во сне Иэн Соммервиль.

А что это за дрянь ест дядюшка Джо? Что-то черное, похожее на кровяную колбасу. Я не могу оторвать взгляда от этого процесса, который кажется мне символом массовых убийств. Тяжелее всего даются первые несколько сотен тысяч. После этого, как утверждают, дело идет все легче и легче. Эта жирная пища, которую он ест, не вызывает у меня никаких чувств – ни плохих, ни хороших. Он мне даже не отвратителен.

Но у него определенно вид человека, который имел некогда вес… «Посмотрите, вот это Аль Капоне, а это – Джон Бэрримор, или Джек Бак, или Манолете». Человек, который имел некогда вес… вот он сидит, в рубашке без воротничка, медная запонка расстегнута. И все же он некогда имел вес… никаких сомнений.

Это даже не частная комната. Через окно я вижу кассовый аппарат и официантку, которая ведет клиентов к столику. Люди среднего возраста из тех, что обращаются к своей жене «матушка».

– Так вот, мы с матушкой были в Мексике, и нам там ужасно не понравилось. У матушки разыгрался геморрой, и во всей Мексике нам не удалось достать свечей, так что я им прямо так и сказал: «Когда же у вас, ребята, здесь будет цивилизация?» И аптекарь мне ответил: «А на фиг нам ваш сифилис, у нас тут своего хватает», а потом продал матушке опиумную свечу, и ей слега полегчало».

Официантка похожа на Оливку, жену моряка Полая – длинная шея и цыплячья головка. Я смотрю на дядюшку Джо. Он знает тайну власти: выжидай долго и действуй стремительно. Гитлер умел действовать стремительно, но не умел выжидать. Сталин был терпелив как настоящий крестьянин.

Начните игнорировать собаку, и она тут же примется скулить и скалить зубы в собачей улыбке, словно Гэри Купер в роли обаятельного миллионера – в самой отвратительной из ролей, которые ему доводилось играть. Он, понимаете ли, эксцентричный миллионер, когда покупает пижамы, то покупает только верх без штанов… правда, обаяшка?

– Только верх, сэр? Я боюсь, что…

Менеджер отчаянно жестикулирует.

– Ах да, разумеется, мистер Уэнтуорт. Я отлично вас понимаю… только верх.

Вот он сидит за фортепьяно, заигрывая со служанкой:

– Трали-трали-вали, а вот и наша Салли!

И отвратительно ей подмигивает. Но она тут же наедается зеленого лука, и он отшатывается.

– Надень мне сначала кольцо на палец, а до тех пор… я буду бороться с тобой при помощи любого овоща, что окажется у меня под рукой.

На такого Купера наблевать мало. Он это заслужил. Знаешь, в чем разница между звездой и актером? Актер может играть любую роль, но звезда всегда играет саму себя. Это то самое неуловимое нечто, которое только Гэри Купер способен внести в любую роль, независимо от того, что именно он вытворяет на экране – вешает ли лучшего друга за кражу скота или изображает Среднего Американца.

Да, звезда может играть саму себя многими способами. Посмотрите на Джона Уэйна в «Красной реке»… Вот группа парней нанимается перегонять скот… тата-та-там. Но когда начинаются серьезные проблемы, два паршивых труса дезертируют.

Вот их ловят и приводят к Дьюку, который покачивается в седле, как всегда пьяный в стельку, и, отхлебывая из бутылки, рычит:

– Они у меня надолго это запомнят. Ублюдки визгливо огрызаются:

– Ну, давай попробуй, пристрели нас!

Дьюк делает добрый глоток, вытирает рот тыльной стороной ладони, а потом рычит самым мерзким голосом, который мне только доводилось слышать:

– Нет, я вас буду вешать.

Впрочем, его пиар-менеджер не дает ему это сделать.

– Это повредит твоему имиджу, Дьюк. Надо позвать Старика, чтобы он выстрелил тебе в ногу и все испортил.

Дезертиры исчезают незаметно, как койоты, да они, в сущности, койоты и есть.

Позднее, в интервью, он отстаивал свою исходную позицию.

– Черт побери, я все равно повешу этих сукиных детей! Я согласен, чтобы обо мне думали как о жестоком человеке с тяжелым характером, но не хочу, чтобы меня представляли злым или мелочным.

Что тут можно сказать? Иногда немного мелочности украшает человека. По крайней мере, трудно представить, как бы она могла испортить Дьюка.

Голливуд способен разъять человеческую душу по косточкам. Не существует такой человеческой мечты, которую Голливуд не смог бы низвести до состояния чудовищной пародии. Знайте, человеческая оболочка лопнула… и из нее наружу прямо на первую полосу «Volkischer Beobachter» выползает чудовищная сколопендра с головой Голливудского Жида.

История нацистского движения, спрессованная в трехминутный фильм. Пивной путч… «Майн Кампф».. Олимпийские игры… концентрационные лагеря, блицкриг… русский фронт… бункер… казни в Нюрнберге… палач на острове Самоа пытается смастерит!, электрический стул… удар тока испепеляет его.

Старый сержант танцует хулу.

– Хотелось поехать мне на Самоа, хотелось увидеть там птицу моа.

Наступает миг, когда в ослепляющем нас потоке дерьма человек внезапно прозревает и видит все, и как это все связано между собой в единое целое. И он становится этим всем, и оно становится им, и исчезает одиночество, исчезает разобщенность, и приходит безграничная любовь. Он узнает все вопросы и все ответы – вернее, ответ, в сущности, всего лишь один, и тогда он садится и пишет «Дитя природы»[58] и выздоравливает.

В жизни научись любить

И в ответ любимым быть.

Атака легкой кавалерии: наше преимущество неожиданность. Враждебный вирус не может позволить себе быть гибким. Они не могут поверить в то что мы в состоянии выжить после передачи их, на первый взгляд непогрешимых, программ.

Космический аппарат изготовлен из световых волн, поэтому сознание путешественника должно быть абсолютно пустым. Любые тяжелые мысли будут разнесены на атомы чудовищной скоростью. Цель расположена в Южной Юте… всем эскадрильям на базу… координаты 23… продолжаем наблюдение… тарелки… сетчатые конструкции поднимаются и опускаются, тротуары словно огромные механические игрушки… обратный магнетизм… они могут извлечь мысли из твоего мозга и втянуть их… стена впереди… очень узкий проход… черная стена… проход словно трещина… выгребаем на озеро Одинокой Звезды…

Озеро пусто, пристань для яхт обветшала. Несколько разрушенных остовов заполнены водой. Я сажусь в алюминиевую шлюпку и выгребаю на середину неподвижной черной водной глади. Яростные атаки визжащих демонов с картин Босха чередуются с нападениями красношеих линчевателей негров, гомофобов и рычащих псов… колючая проволока… собаки… вышки… Achtung! Пулеметный огонь… застряли в старых военных фильмах.

Я вспоминаю игру, в которую в детстве мы играли в школьном автобусе:

Первый ребенок: «А я к тебе домой мокасиновую змею подброшу!»

Второй ребенок: «А я твоей матери в электрическую грелку кобру засуну!»

Первый ребенок: «А я серных вдов напущу в сортир твоей бабушки!»

Второй ребенок: «А я подкину пиранью к тебе в ванну!»

Первый ребенок: «А я подолью серную кислоту в твое полоскание для рта!»

Второй ребенок: «А я добавлю азотную в твои глазные капли!»

Чудеса изготовляются из самых неподобающих компонентов. К тому же они – крайне опасное оружие Когда пропала уже всякая надежда, чудо становится последним средством, к которому мы прибегаем.

Есть только две эпохи – Эпоха Чудес и Эпоха Тотального Антиволшебства, Античуда – полностью предсказуемая причинно-следственная вселенная, которая на полных парах мчится в Великое Ничто.

Оргоновые генераторы, арестованные полицией. Кровоточащий Христос, время подходит к концу Ползучая победа термодинамики.

Чудо Белого Кота:

У Белого Кота имеются миллионы заступников, которые будут биться за него, жертвуя собой.

– Долой Правление!

– Долой Ядерный Заговор!

– Выйдите к нам и объясните, чем вы там занимаетесь!

Мякиш подпрыгивает:

– Да вы, наверное, собрались погубить нашего Белого Кота?

Сейчас Мякиш лежит у меня на коленях и громко мурлыкает. Он очень любит ласку, мой маленький шоколадный Мякиш.

Неожиданный ингредиент? Чем может быть опасен старик-кошатник? Опасность грозит всегда оттуда, откуда ее меньше всего ждешь. Огромные черные коты жадно лижут Млечный Путь.

Выползайте из-под стола, члены Правления: настало время лицом к лицу встретиться с Белым Котом и теми, кто за ним скрывается.

Неужели они боятся безвредного, неизбежного кота? Нет. Боятся они тех Богов и духов, которых Белый Кот воплощает. «Кот – это сам Ра во плоти». И еще есть много других невидимых сил – сил, которые они считали уничтоженными, выведенными из игры или взятыми в окружение.

– Скажу вам, что я думал – сквозь такую блокаду ничто не прорвется… и никто… но вот он здесь… Белый Кот.

Кот, светящийся безжалостным белым пламенем: вот из тьмы высвечиваются секретные файлы и донесения, вот – директивы и меморандумы, вот все тайное становится явным. Ни одного неосвещенного угла. Власть, оказавшись на свету, сморщивается и. тает.

Свет пролит на дезинформацию и на планы по эвакуации ограниченного персонала, немногих избранных, которые должны выжить после ими же развязанной планетарной катастрофы.

Операция «Клипер»: космический парусный корабль, приводимый в движение потоком излучения, возникшего в результате взрыва, который превратит Землю и всех ее обитателей в дымящийся пепел. Все эти сведения – плохой пиар, совсем никудышный.

Эй Джей Крамп был филантропом. Был он им ж всегда. За многие годы до своего обращения он пришел к выводу, что лучше платить зарплату другим чем получать ее самому. Он был таким скрягой, что не захотел платить даже бухгалтеру, и вел все счета сам в огромных гроссбухах, хранившихся в его гряз ной конторе, откуда он ворочал многомиллионными делами своей торговой сети, охватившей всю страну от побережья до побережья. Как-то в Рождество, просматривая гроссбухи, он развил свой предыдущий вывод: лучше давать деньги другим, чем делать их самому.

И тогда он основал Фонд Крампа. Первым делом он построил на свои деньги турецкие бани с поилкой для лошадей перед входом. Зачем он их построил? Он что, был чистюлей, этот старичок? Нет, чистюлей он не был, и даже никогда не принимал ванну из страха, как бы чего не вышло. Но он любил чистоту в других А почему поилка для лошадей? Он что, любил животных? Нет никаких причин считать, что он их любил хотя прилюдно он никогда не обидел ни одного животного.

И это было далеко не все, что он сделал для города. Еще он основал приют для бездомных животных. Особенно он любил кошек. И он никогда не практиковал эвтаназию. «По-моему, вряд ли можно помочь кошке, убив ее». Когда соседи приходили пожаловаться на то, что сбежавшие из приюта кошки охотятся на птиц, он разместил по всему городу сотни птичьих кормушек. А еще он организовал приюты и суповые кухни для бездомных. Во всех этих заведениях на стене висит портрет учредителя в полный рост.

Таким образом, он практически освободил себя от уплаты налогов. Дом, в котором он жил, стал именоваться Институтом международного питания, специализирующимся на пищевых пакетах, содержащих витамины, минералы и протеины в специальной «крамповской» упаковке размером не больше пачки сигарет и поэтому очень удобной для раздачи.

Сегодня Рождество. Старый Крамп сидит и вспоминает прошедшие рождества. Что ж, ему всегда нравилось отдавать все другим. Конечно, состояние при этом тает в размерах, но затем все возвращается обратно в виде сложных процентов.

Рождественский подарок… он поглаживает белого кота, лежащего у него на коленях. Сколько еще рождественских дней впереди…

Где-то лет пятнадцать тому назад я придумал телевизионное шоу под названием «По первому зову». Герои шоу должны были появиться в студии и ответить на целую кучу трудных и очень личных вопросов. В качестве героев могли бы выступать как знаменитости, так и никому неизвестные персонажи. Если приглашенный в студию человек отказывался прийти или не приходил вовремя, вместо него на те же самые вопросы отвечал похожий и соответствующим образом одетый статист-двойник. Не будь статистом. Явись, если тебя позвали.

Эта идея оставалась безо всякого применения вплоть до нынешнего утра. Иногда случается так, что средства массовой информации способны довести нервную систему субъекта до такого состояния край него возбуждения, что с ним случается сатори. Это так называемое Психанутое Сатори, и оно является одним из труднейших путей к постижению истины чему свидетель Эзра Паунд. Никто в здравом уме не станет благодарить раздражавшую плоть песчинку за то, что она породила жемчужину. Более того, наверняка никто это и не станет делать, в ужасе отшатнувшись от откровения, порожденного подобной при чиной.

Нынешним утром я придумал телепередачу, основанную на идее Белого Кота. Белый Кот символизирует серебристый свет луны, проникающий во вес закоулки небес и очищающий их от тьмы к приходу нового дня. Белый Кот именуется санскритским словом Маргарас, которое означает Охотника, Исследователя, Следопыта – Того, Кто Идет По Следу. Он также убийца сил, таящихся во мраке. Все тайны и мотивы и сущности становятся явными в ослепительном серебряном сиянии Белого Кота.

Передача могла бы называться «Кошачий глаз». Ее участники один за другим предстают перед Кошачьим Глазом. Это немного похоже на старую игру «Прав да или штраф». Организовано это следующим образом: допустим, в Уорвике, штат Род-Айленд, живет какой-нибудь бесполезный засранец, который убил бродячую кошку, сварив ее заживо в микроволновой печке. Мы устанавливаем его имя и адрес. Мы фотографируем его дом и его самого. Мы берем интервью у его соседей.

А затем мы вызываем его на нашу передачу. ПРАВДА. Он, разумеется, отказывается. ШТРАФ. Мы показываем его по телевизору. Мы используем для этого отталкивающего двойника-статиста. Мы показываем его фотографию. Мы показываем его дом. Мы приглашаем зрителей звонить по телефону и комментировать увиденное. Лучше бы он пришел на передачу. Штраф может оказаться таким, что жертве этого не пережить. Ей приходится переезжать в другой город. Менять имя. Но Белый Кот все равно найдет его. Мы никогда не оставим его в покое.

Другая передача могла бы называться «Правда и награда». Непризнанные художники, невознагражденные таланты, забытые изобретатели, идеи и концепции – скромные труженики сил Джун, Маленького Народца.

Подходящий пример: приюты для бродячих животных, где их бессрочно содержат, не убивая. Ах да, извините… положено говорить «не усыпляя». А как вы отнесетесь, если «усыпить» предложат вас! Плохо отнесетесь? Ну так вот, животным это тоже не нравится. Они прекрасно чувствуют свой смертный час, поэтому приюты так называемого «Общества за туманное обращение с животными» на самом деле – лагеря смерти. Я бы не смог работать там ни за какие деньги. Нет, конечно, эти лагеря приносят определенную пользу. Там находят новых хозяев для части животных и т. д. Добро пожаловать. Только не на мое шоу.

Существует два постоянных приюта в окрестностях Нью-Йорка и еще один в Чикаго, который называется «Три-Хауз». Мы показываем в нашей передаче проделываемую ими работу, призываем направлять пожертвования и выслушиваем полезные предложения. Мы разыскиваем тех, кто неизвестен, кто не вознагражден по заслугам. Тех, кто остановился и помог. Тех, кто пригрел сирых. Джонсонов этого мира. Мы караем говнюков и вознаграждаем джонсонов.

Придите, пьяницы и наркоманы… придите, лишенные покоя извращенцы.

Примите свои пусть опоздавшие, но заслуженные лавры.

Кто бы вы ни были и что бы вы ни сотворили.

Набожные уроды, чистоплюи, милые люди, общественники, зануды.

Прочь ваши лапы от лавровых венков.

Это – знак Бессмертия, и он не для вас.

Луиза Боган[59].

Дорога в Западные Земли – самая опасная дорога в мире, и вследствие этого прошедший ее бывает вознагражден больше всех. Само знание о существовании этой дороги нарушает заключенный с людьми завет: никому не позволено преодолеть боль, страх и смерть или хотя бы узнать о том, что священный завет с человечеством был заключен под угрозой наказания болью, страхом и смертью. Больше всего на свете они боятся, что их миллионнолетний обман будет однажды раскрыт.

Проникнуть в Западные Земли означает навсегда оставить скрижали завета пылиться в нужнике человечества по соседству со старыми почтовыми каталогами.

Город Вагдас охватывает обширную территорию вокруг озера, постепенно переходя в пригороды и сельские окраины; Вагдас и прилегающие к нему центры предлагают широчайший выбор разнообразных стилей жизни. Неф часто путешествует наудачу, зачастую выбирая дорогу при помощи орла или решки.

Его постоянно сопровождает Неку – юноша ослепительной красоты – и Мекем, тело которого – словно оживший мрамор, а душа бесстрастна как у изваяния. Они приходят на перекресток, и Неф улавливает слабый запах сколопендры, похожий на запах горящих пряностей, принесенный жарким ветром, обжигающим кожу и скребущим легкие. Они возвращаются по собственным следам назад и поворачивают в другую сторону.

Ha закате они приходят в город, стоящий на берегу топкого озера. Обогнув угол, он ощущает кожей лица дуновение ветра с озера… чистый, чистый синий аромат. Эта часть Вагдаса застроена старыми домами из красного кирпича: дома окружены деревьями и садами, крыши их крыты черепицей, шифером и листовой медью. Лужайки тянутся до самого берега озера, подходят к пирсам.

Дом на Першинг-авеню отстоит далеко от мощеной улочки, его стены отполированы долгими столетиями. Неферти находит ключ. Поворачивает его в замке. Входит и тут же спотыкается о кучу игрушек, наваленных у порога… одно Рождество задругам, слой за слоем… на самом верху лежит винтовка калибра 30-30 и коробка патронов. Отвалившаяся лепнина хрустит под ногами, словно снег.

Он движется по направлению к столовой, где громоздятся грязные тарелки, заходит в кладовую и на кухню, прокладывая путь между кучами мусора. Он выходит на заднее крыльцо, выходящее на двор и садовую дорожку. Сад зарос сорняками, как джунгли. Фасад жилого дома, выходившего на Юклид-авеню, обвалился, окна выбиты, там давно никто не живет… от всего этого места разит запустением и заброшенностью.

Взяв винтовку в руки, он выходит через сад по потрескавшемуся бетону садовой дорожки и оказывается на улице, по которой никто не ходил уже двадцать или даже тридцать лет. За сорняками, вьюнком и маленькими деревцами тротуара уже почти не видно.

Что здесь стряслось? Ничего. Причины смерти не представляют ни малейшего интереса. Они так и не смогли стать событием. Они умерли, потому что не имели никакого повода, чтобы жить… благопристойные атеисты.

Сны необходимы тебе, это твоя биологическая потребность и это твой путь в космос – иначе говоря, твой путь к божественности. К. тому, чтобы стать одним из Лучезарных. Отсюда можно сделать вывод – Боги сами по себе являются биологической необходимостью. Они – неотъемлемая часть Человека.

Вспомните фараонов: они обладали Богоподобием. Они совершали деяния, требовавшие от них сверхчеловеческих силы и ловкости. Они умели читать в умах и сердцах людей и предсказывать будущее. Они становились Богами, а Бог время от времени обязан сурово карать преступников – отрубать руку вору или отрезать губы клятвопреступнику.

А теперь представьте себе какого-нибудь академического, гуманистического, шатко-католического интеллектуала в качестве Бога. Он же просто не сможет никому причинить ни малейшей боли. И что тогда произойдет в мире? Ровным счетом ничего. Не будет никаких ужасных катастроф. Даже старушка какая-нибудь – и та не сгорит при пожаре. Исчезнут ураганы, торнадо, противостояние, боль, распад. Исчезнет смерть. И тогда благопристойные атеисты, которые никогда не могли ни смириться с существованием Бога, ни взять самим его прерогативы, просто рассыплются в порошок, словно печенье, вымоченное в «Постуме» много лет тому назад… последний дрожащий «Овалтайн»[60].

«Профессор погиб в США в результате несчастного случая». Старая вырезка из «Хроники дня» за 1960 год, которая прождала все эти долгие годы, чтобы занять надлежащее место в паззле Большой Картины.

Он досылает патрон затвором и выбивает выстрелом пыльную витрину магазина… дзыннь!.. из дыры вырывается затхлый воздух с облаком пыли.

Никто живой не дышал им уже многие годы. Ни ветерка… опавшие листья лежат на земле, не шелохнувшись.

Он направляется на запад, выходит на Мэриленд-террас и идет по ней до Кингз Хайвей. Призрачный багаж, покрытый слоем пыли. Фасад отеля «Парк Плаза» ввалился внутрь, словно в здание попала бомба, а гостиничный холл заполнен опавшими листьями и грязью, сквозь которые растет трава и вьюнок. Бронзовая статуя мальчика позеленела от времени и заляпана птичьими экскрементами.

Он пересекает Кингз Хайвей и идет мимо больших домов из мрамора и красного кирпича, мимо пыльных теплиц с разбитыми стеклами: ветви растений выползают наружу из отверстий с зазубренными краями и стелются по грязному, потрескавшемуся стеклу. Нигде не видно ни одного скелета. Стекло выпадает из покосившейся рамы и разбивается… следом за ним еще одно… еще одно. А вот я вижу, как отваливается кусок штукатурки, доски гниют у меня на глазах. Лучше будет свалить отсюда, пока я еще состою из плоти и костей.

Бегом пересекает Линделл и оказывается в Форест-парке… прудик, куда он частенько забрасывал сеть и ловил мальков и лягушек, чтобы посадить их потом в ведро… дальше, вперед… в сторону Зоопарка и холмов.

Вот передо мной Сент-луисский зоопарк, заросший бурьяном, словно античные руины. С трудом удается различить тропинки, разрозненные заборные столбы то там, то тут; бассейн затянут водорослями, но вода в нем прозрачная. Заглянув в зеленый полумрак, можно различить скелет медведя, который слегка покачивается в такт колышимой ветерком поверхности воды, и при каждом покачивании от бассейна веет трупным душком.

Он осторожно продвигается вперед… внезапный запах слоновника. Плонк… дзыниь… пуля, выпушенная из винтовки с глушителем. Он падает на землю и откатывается в сторону. В клетках по соседству когда-то обитали мелкие хищники… волки и лисы… мускусный запах.

Он совершает перебежку к питьевому фонтанчику. Перед ним какое-то здание… стреляют явно с крыши.

«Застигнут в зоопарке врасплох в момент преступления». (Вырезка из старой газеты.)

Это Берлинский зоопарк. Он снова играет роль бойца войск СС. Как было глупо с его стороны согласиться на эту встречу, ведь на кон поставлено более 50 000 в американской валюте.

Он рассматривает крышу. Там что-то шевелится. Он прикладывает к плечу винтовку калибра .30-.30. Выстрел очень громкий, и сноп пламени вырывается из ствола. С крыши падает человек, сжимающий в руках винтовку с глушителем. Английский агент, скорее всего.

– Halt!

Девятимиллиметровая пуля свистит у него возле уха. Он резко оборачивается и попадает в полицейского; того отбрасывает выстрелом назад, пистолет вылетает из его рук.

Он отчетливо различает немецкого полицейского в черной униформе и чистенький вороненый «Хеклер & Кох Р-7», который полицейский драил каждый вечер; полицейского отшвыривает назад и пистолет вылетает у него из руки так, словно полицейский обжегся об него и сам отбросил в сторону. Затем полицейский падает, пропадая из виду, а пистолет падает на траву с глухим стуком. Люди кричат у него за спиной, показывают на него пальцем, но они становятся все меньше и меньше, словно он рассматривает их в перевернутую подзорную трубу.

«Когда убиваешь копа, отрезаешь дорогу к отступлению», – припоминает он самодовольно. Ему не хочется слишком долго философствовать по этому поводу. От таких рассуждений недалеко и до утверждений типа «На все воля Аллаха». К тому же фраза эта придумана писателем, а значит, от нее за милю разит кумовством, если не вопиющим надувательством.

Изгородь… он терпеть не может это ощущение опасных пружинистых витков у себя под нижней частью живота. Он достает из ящика с инструментами кусачки, перерезает проволоку и пробирается в брешь, спускается по крутому глинистому склону к шоссе. Кто это их так развалил?., бетонные блоки… корни деревьев выкорчевали их из земли… настанет время – они прорастут сквозь наши кости… и щебеночная дорога до самого входа… порыв горячего ветра со стороны Мидуэя, запах попкорна, слонов и больших кошек… ему слышится трубный рев и приглушенное рычание. Сегодня жарко, и кошки волнуются.

Укротитель Львов, Великий Арманд, в тяжелом запое. Внезапно он испугался, и кошки учуяли это. Слон растоптал трехлетнего малыша в кровавый фарш. Похоже, над цирком висит какое-то проклятье.

Надвигается гроза, в воздухе – духота и тяжесть, предвестники насилия. Группа юнцов с застывшими лицами, бледными от лютой ненависти, смотрят и ждут чего-то. Они не смеются, почти не говорят.

.– Они в любую минуту могут разнести это место ко всем чертям… им это уже не впервой, – говорит старый зазывала.

Он баррикадируется у себя в фургончике и достает револьвер.

–ЭЙ, ДЕРЕВЕНЩИНА!

А затем пузатый абориген набрасывается на него с шестом от шатра, и тогда он стреляет ему прямо туда, где рубашка заправлена под пояс, и хулиган падает на землю, вереща, как кастрированный поросенок.

Он бросается в бегство. У него имеется план. Великий Арманд, укротитель кошек, ведет себя как презренный трус. Он хлещет самогонку из Джорджии, налитую в банку из-под вина «Мэйсон».

– Я не могу идти к ним. Они разорвут меня на КЛОЧКИ.

– Я не прошу тебя входить к кошкам. Просто выпусти их наружу.

Они мчатся в их сторону, сжимая в руках крючья для крепления палаток, колья, ножи, ружья и топоры. И тут на них выскакивают рычащие кошки. Тогда деревенщина в передних рядах начинает в ужасе пятиться, но давление задних рядов бросает их вперед, прямо кошкам в пасть, люди валятся на землю кучей, словно во время футбольного матча, кошки окончательно теряют рассудок и прыгают на кучу сплетенных рук, ног и туловищ, кусая человеческое мясо и разрывая его когтями.

И тут дождь обрушивается на землю с потемневших небес.

Джо сохранил отрывочные воспоминания о Стране Мертвых: каменные улицы, мостовые с нефтяными пятнами… зеленая мгла физически ощутимых агрессии и зла… зеленая, как торнадо. Но это неподвижный торнадо – тяжелая, сосущая пустота. Лица прохожих проплывают мимо, погруженные в плотную зеленую среду, они утратили всякое человеческое подобие – настолько черты их искажены ненавистью, озлобленностью и отчаяньем… лица, отягощенные алчбой и страстями, о которых мы не имеем ни малейшего представления. Ветры, несущие жгучую боль, проносятся по улицам, порождая волны криков, стонов, всхлипов и дикого безумного хохота Глаза мерцают, из них сыплются голубые искры… все улицы имеют наклон вниз, люди поскальзываются на нефтяных пятнах и с криками устремляются в черно-зеленый мрак.

КПП… безжалостная Полиция Смерти проверяет, просеивает. Арест означает Вторую и Последнюю Смерть. Какого-то мальчишку волокут прочь, он испускает последний, отчаянный и тонкий крик.

Ка Джо, быстрая и легкая, как тень, легко преодолевает это препятствие. Полицейский замечает, как что-то мелькнуло, и поднимает свое смертоносное оружие. Оно похоже на «лучи смерти» из игрового автомата. Ка Джо устраняет полицейского из тяжелого пневматического пистолета, стреляющего микроскопическими снарядами, выпущенными под чудовищным давлением. На месте, где стоял коп, остается только дыра, всасывающая пространство черная дыра.

Теперь надо бежать. У него за спиной черная дыра всасывает в себя целый полицейский патруль. Они мчатся через огромный заброшенный луна-парк, затянутый буйными зарослями терновника и каких-то колючих лиан. И тут до него доносится запах Дуада – смесь ароматов гниющих цитрусовых и горелой пластмассы.

Разрушенный, охваченный пламенем элеватор… поезд американских горок, охваченный пламенем, разбрасывает, словно шутихи, верещащих пассажиров по всему Мидуэю. Нефть стекается в черные лужи… запах испражнений земли. В некоторых местах возникают забавные островки спокойствия, ощутить сполна которые можно исключительно в контексте тотальной опасности. Потому что это оно. Ты предоставлен сам себе. Ты стоишь перед лицом Второй и Последней Смерти. Вязкие берега Дуада подкидают тебя.

Дуад течет через собравшиеся толпы, уходя куда-то в небо, к чертовым колесам, туннелям, автодромам… среди толпы то тут, то там, подобно вихрям, вспыхивают драки, после которых на залитых маслом улицах остаются лежать оторванные члены, кровавые ошметки мозгов, обрывки кишок… гибкое, похожее на ласку животное с огромными глазами скользит между трупов, лакая кровь и поедая мозги… откровенная и чудовищно реальная опасность, скрывающаяся за грубыми подделками, и кажущаяся реальной опасность, которой веет даже от самых безобидных иллюзий.

Комната Смеха, Лабиринт Ужасов, карусели, Мидуэй, тиры, дрессированные животные, паноптикумы, наводнения, пожары, взрывы, дешевые отели и закусочные, бары, купальни, мошенники, зазывалы, сутенеры, яркие кричащие цвета – розовый, оранжевый, вишнево-красный, лиловый, ярко-зеленый, орущая музыка, фейерверки…

Джо осыпает ливень из ракет и римских свечей, жгучая боль. Перед его глазами возникает лицо Кима.

– Ему чуть было не удалось это.

Внезапно наступает лютый холод – такое ощущение, словно температура внезапно опустилась на пятнадцать градусов… ледяной пот, небо становится ярко-зеленым по краям, и тут же большие кошки бросают свою постанывающую добычу под фургончиками, деревенские хулиганы поспешно покидают поле боя пробегая с криками по Мидуэю, а с неба начинаю! сыпаться градины величиной с куриное яйцо, которые пробивают дыры в балаганах циркачей. Слоны неистово трубят, а затем раздается звук, похожий на низколетящий самолет: вагончики раскидывает, слов но спичечные коробки, верещащих кошек подбрасывает в воздух вместе со змеями и карликами из паноптикума, огромные шатры взмывают в небо, колышки вырывает из земли, и они носятся по воздуху как стрелы… скамейки, кресла и мешки с песком из тиров, куклы-пупсы и скрежещущие железнодорожные вагоны, захваченные черным смерчем и поднятые им в небо.

Пригородная пара, принимавшая в гостях Хозяйку Предприятия, с ужасом увидела, как лев свалился с неба прямо на клумбу роз, а затем выскочил оттуда с гневным ревом и набросился на фригидную матрону, саму миссис Уордли. Та в ужасе взмахнула руками… Аххххх!.. лев разгрыз ее голову, словно тухлое яйцо с тонкой скорлупой. Ее хрупкие старые кости разбросаны по каменной террасе, а слуги и официанты спасаются стремительным бегством: некоторые ищут спасения в доме, другие рассыпаются по саду.

Кошка тем временем хватает пытавшегося скрыться педераста, владельца антикварной лавки. «Помогите!» – верещит тот. Его юный любовник, сын хозяев, выскакивает из дома с двустволкой и выстрелом из одного ствола сносит голову своему любовнику, а выстрелом из второго убивает льва.

– Я просто ничего не соображал в тот миг, – объяснял он полиции. – Он был моим лучшим другом!

И с этими словами он падает в каменные объятия дежурного по отделению, отчаянно рыдая.

Светский лев убивает настоящего после торнадо.

Пытаясь спасти друга, на которого напал выброшенный торнадо лев, Уильям Брэдшинкль III случайно застрелил насмерть своего друга, Грега Рэндольфа.

Брэдшинкль заявил, что, прибежав на место происшествия с двустволкой в руках, он на мгновение лишился рассудка. Выстрелом из первого ствола он попал Рэндольфу в лицо. Тогда лев бросился на стрелка, и тот выстрелил во второй раз, убив на этот раз льва.

Молодой человек прокомментировал это следующим образом: «Я в ужасе. Он был одним из моих лучших друзей».

Гостиная в доме Брэдшинклей. Дом расположен в нефешенебельном районе на севере Сент-Луиса возле холмов Форест-парка. Однако участок хороший, большой, на известняковом холме с деревьями и садами, остров спокойствия посреди района складов, фабрик и старых кирпичных доходных домов для бедных рабочих.

Из гостиной открывается вид на сад, рыбный садок, туманный горизонт и красный закат – все как на полотне Тернера. Дом парит над Сент-Луисом, словно волшебный ковер-самолет.

Билли – поразительно красивый юноша: темные волосы, голубые глаза и вечно недовольное выражение лица, свидетельствующее о непрерывном раздражении.

(«И что, неужели это и есть жизнь? Да как они осмелились подсунуть мне такую дрянь? Дерьмо, моча и вонь – и привыкай, как знаешь. Жизнь, мой милый, это блюдо, которое может прийтись по вкусу только самому невзыскательному стервятнику. Зачем я вообще оказался здесь?)

– Мою руку словно кто-то подтолкнул, мама.

– Никто ни в чем не винит тебя, милый. Миссис Рэндольф звонила. Она сказала, что это несчастный случай и что она знает, как ты любил Грега. Я сказала ей, что ты принимал транквилизаторы.

– Это хорошо, но, понимаешь, когда я нажимал на курок, у меня было полное ощущение, что я взял верный прицел и картечь не попадет в Грега… мою руку словно кто-то подтолкнул…

– Конечно, конечно, дорогуша. Мы все во власти Сил. Их много, и они часто конфликтуют между собой. Это часть некоего Плана.

Грег как раз рассуждал о том, что он без ума от зеленого цвета неба во время торнадо, и тут я посмотрел вверх и увидел, как лев парит в воздухе прямо над нашим гаражом, и я понял, что это настоящий лев из цирка, который целую неделю давал представление на холмах Форест-парка. Грег не мог его видеть. Потому что стоял к нему спиной, но я тут же побежал в дом за ружьем. Я не знаю, почему он не побежал за мною следом. Когда я добежал до двери на террасу, я увидел, что лев свалился в кусты роз. Уколы шипов наверняка разозлили его, потому что он выскочил оттуда с ревом и сразу же набросился на миссис Уордли, которая как раз собиралась сойти с террасы в сад, и швырнул ее на пол террасы, и миссис Уордли – ей-богу! – разбилась на куски, словно какая-нибудь сосулька, причем крови почти не было, а та, которая была, оказалась необычно густой и похожей на какую-то красную кислоту. Посмотрите… ее не удалось отмыть, она будто въелась в камень. Вот из чего она была сделана… изо льда и кислоты. А затем я увидел, как Грег, охваченный идиотской паникой, мчится к бассейну. Когда я вернулся с ружьем, лев уже настиг его около бассейна, и тогда я прицелился льву прямо под левую лопатку. Затем, когда я нажал на спусковой крючок, я внезапно увидел в прицеле лицо Грега, который от страха совершенно потерял человеческий облик.

– Пусть мертвые хоронят своих мертвецов, – буркнула миссис Брэдшинкль.

– Но, мама, объясни мне, как только такая херня могла случиться?

– Не ругайся. Я так, к слову сказала.

– Нет, и этот лев, который свалился с зеленого неба, растопырив когти! Просто китч какой-то египетский! Ему только светящихся крыльев не доставало!

– Я часто болею, но быстро выздоравливаю, – проскрежетал попугай в клетке.

Билли бросает на него раздраженный взгляд.

– Мерзкая птица!

Как это часто бывает в случае исключительно красивых людей, раздражение его не передается окружающим. Его внешность настолько совершенна, что в ней уже нет почти ничего плотского, поэтому он слов но бы вообще не присутствует в физическом мире – того и гляди возьмет и превратится в портрет.

– Мама, я хочу представить тебе Кима Неферти Карсонса, Фараона Двоенужника Великого, того, уста которого изрекают справедливость и истину, лучшего стрелка к западу от Пекоса…

Ким берет руку миссис Брэдшинкль в свои руки…

– Замысел Богов безупречен.

Они прогуливаются возле рыбного садка. Лесистые холмы внезапно заканчиваются отвесным известняковым утесом, возвышающимся на пятьсот футов над гладью озера. Они стоят на уступе высотой где-то футов в восемьсот, поэтому, пока не подойдешь к краю, создается полное впечатление того, что склон холма спускается к озеру полого.

– Что случилось с Сент-Луисом?

– С каким Сент-Луисом? Никогда о нем не слышал.

– Как вы спускаетесь вниз, к озеру?

– О, тут под землей целый лабиринт пещер… по ним можно спуститься вниз, к гротам на берегу.

Мыс тянется на целых шестьсот футов, после чего соединяется с материком,, а на другом конце он расширяется от силы футов до трехсот, и на этом расширении расположен небольшой сад. Дом имеет вид носовой части большого корабля, который бросил якорь среди камней и деревьев на материке.

Лабиринт пещер протянулся вглубь на многие мили. Никто не знает, насколько далеко уходят тоннели. Некоторые кончаются тупиком, другие открываются в, гигантские пустоты, в которых находятся подземные реки и озера. Там царит влажное и мертвенно-недвижимое великолепие, плотная атмосфера, в которой очень трудно дышать. Человек может легко задохнуться среди безлюдных волшебных стран, магических окон, разрушенных замков.

Они садятся на берегу мраморного бассейна, населенного человекообразными тритонами.

– Нам пришлось переселить их сюда из более удаленных пещер из-за обрушения сводов. Часть погибла во время путешествия по сухим тоннелям. Мы несли с собой столько воды, сколько могли, но иногда ее не хватало. В живых осталось только трое…

Кожа тритонов похожа на переливчатый перламутр, в огромных прозрачных серых глазах стоят отражения обрушившихся древних пещер, в которых они обрели приют многие тысячи лет тому назад, скрываясь от многочисленных хищников, населявших сушу, воду и воздух. Когда тритоны впервые поселились в пещере, в нее еще проникал свет через расщелину в скале. Но потом расщелина постепенно сомкнулась. Ослепшие за долгие тысячелетия глаза тритонов теперь служат им органами дыхания: радужные оболочки расширяются и сокращаются, прогоняя воду через легкие.

Тритоны настолько печальны, что от одного взгляда на их щемит сердце. Это застарелая первобытная боль, боль тупиковой ветви эволюции.

– Жизнь чрезвычайно опасна, выжить после нее удается очень немногим… Я всего лишь скромный гонец. Древний Египет – единственный период в истории человечества, когда Врата Анубиса – Врата Бессмертия – оставались открытыми. Но, к сожалению, доступ к ним был захвачен и монополизирован неподходящей публикой… примитивными биологическими вампирами. Тебе предстоит встретиться с человеком, который призван покончить с этой монополией. Его имя – Хассан-ибн-Саббах, ХИС.

9

Шестое июня 1985 года, пятница. Я нахожусь где-то в Иране, рассматриваю карту, пытаясь найти на ней тайное место по имени Джумбара, где Хассан-ибн-Саббах скрывался от своих врагов. Оно расположено к северу от столицы. На карте, по идее, его не должно быть, но оно отчетливо нанесено.

Вот я замечаю щель в известняковой глыбе, заглянув в которую, я вижу крепкого старика, каменного старика с руками и ногами из полированного мрамора.

Каменный Человек дал ХИС необходимую силу для того, чтобы наголову разбить врагов и собрать воедино своих разрозненных союзников.

Опасность является для человека биологической необходимостью, так же как сон и сновидения. При встрече со смертью ты обретаешь бессмертие на то время, пока продолжается прямая конфронтация с ней. Представители западного среднего класса крайне редко сталкиваются с опасностью, а когда все же это происходит, они переживают случившееся как ужасное и неожиданное потрясение. Но опасность постоянно сопровождает каждого из нас, поскольку существует наша смерть. Мектуб[61]: судьба наша предречена и только поджидает момента, чтобы явиться пред нашим потрясенным взором.

Можно ли вступить в противоборство со смертью, не подвергаясь непосредственной физической опасности? Можно ли достичь Западных Земель, не пережив физической смерти? Именно этими вопросами и задался Хассан-ибн-Саббах.

Дон Хуан утверждает, что каждый человек постоянно носит с собой свою смерть. Совершенный воин находится в постоянном противостоянии со своей смертью и именно поэтому бессмертен. Поэтому в Аламуте вся система обучения была нацелена на то, чтобы ученик испытал встречу со своей смертью. После этого предстоящая гибель воспринималась учеником как логическое завершение пути. Совершив убийство, ассассины даже не пытались скрыться с места покушения, хотя это означало неминуемое пленение и пытки. Совершив убийство, они как бы преодолевали ограниченность собственного тела и его физическую смерть. В лице жертвы ассассин уничтожал свою собственную смерть.

Для оперативника современной политической разведки все это – романтический бред. Погубить ценного агента, на подготовку которого ушли долгие годы? Почему бы и нет, если в его задачу входило одно конкретное убийство, одна строго определенная задача? Но современный оперативник занят совершенно другим делом, чем посланцы ХИСа. Современная разведка занята расширением и защитой политических общностей. ХИС же подготавливал отдельных личностей к существованию вне физического тела, в космическом пространстве. Это логический эволюционный шаг. Физическое тело в своем современном виде не приспособлено к космическим условиям. Оно слишком тяжелое, поскольку снабжено костяком, необходимым для сохранения вертикального положения в условиях сильного гравитационного поля.

Политические структуры становятся все менее и менее совместимыми с реалиями космической эры. Они неумолимо пресекают саму возможность нашего выхода в космос, пытаясь установить на земле единообразие, которое исключает появление эволюционно-значимых мутаций.

Скачковая теория эволюции утверждает, что мутация возникает в течение геологически короткого времени, если происходит скачкообразное отклонение условий от точки равновесия. Рыбы, перенесенные из одной среды обитания в другую, совершенно новую, уже через несколько поколений демонстрируют целый спектр биологических изменений. Но фенотип быстро восстановится, если подселить к мутантам достаточно большое количество стандартных особей. Мутации возникают в ответ на резкое изменение условий в рамках небольших изолированных групп. Но единообразная среда неумолимо стремится к ассимиляции всех изолированных групп.

Я – кот, который гуляет сам по себе, и для меня все супермаркеты на одно лицо, как и люди, что в них ходят – от Хельсинки до Сан-Диего, от Сеула до Сиднея.

Что Хассан-ибн-Саббах открыл в Египте? Он открыл, что Западные Земли существуют, и понял, как найти в них дорогу. Это и был тот самый сад, что он показывал своим последователям. А еще он открыл, как выступать в роли Ка по отношению к своим последователям.

В момент смерти Рен, Секем и Кху покидают тело, словно крысы – тонущий корабль. Ка никогда не бросит тебя. Она – словно офицер на передовой, который разделяет смертельный риск со своими солдатами изо дня в день, а не от случая к случаю, как Иисус. Если ты погибнешь в Стране Мертвых, Ка погибнет вместе с тобой. Навсегда. Таким образом, у тебя нет иного проводника из Страны Мертвых в Западные Земли, нежели твое Ка, а дорога туда – самая опасная дорога в мире, потому что на ней ты встречаешься лицом к лицу со своей смертью. Не верьте в христианского Бога, или в Аллаха, или в какого-нибудь еще второсортного божка, в их жалкие небеса со всеми их жемчугами, позолотой и гуриями, в богов для рабов и лакеев, которые лгут, раздавая обещания… не верьте в Рабьих Богов.

Я часто видел ХИСа в парках, скверах и чайханах. Он встречался с множеством людей, и никогда эти встречи не бывали случайными. Он словно собирал паззл из отдельных кусочков – кусочек там, кусочек здесь, – словно Изида, воскрешающая Озириса, тело которого разрезали на четырнадцать кусков и разбросали по всему Египту. Насколько я помню, особенно много времени она потратила, пытаясь отыскать его член.

Каир и Александрия в то время считались культурными столицами мира. Ученые из Китая, Индии и Европы приезжали работать туда. Официальной религией был ислам, но наряду с ним существовали евреи, христиане-копты и множество мусульманских сект.

ХИС имел связи среди представителей академической элиты, которые не знали, что он замышляет. А он тем временем планировал захватить Западные Земли, уничтожив охраняющих вход в них демонов-стражников путем убийства их человеческих оболочек. Он уже составлял список.

Для того чтобы действовать в плотном мире, демон должен завладеть человеческим телом. Добрые духи обитают в деревьях, в воде и в воздухе. Когда они проявляются в человеческом облике, они делают это только по искреннему желанию и осознанной просьбе владельца этого облика. Демоны же, как сыщики, в приглашении не нуждаются. Если они вошли в тебя, то тебе потребуются в буквальном смысле адские усилия, чтобы изгнать их обратно. Они так же отчаянно нуждаются в теле, как наркоман в морфии… это так тепло и приятно… к тому же от простуды помогает.

Уничтожь носителя демона, и тому придется отправиться восвояси. Но демоны умеют хорошо прятаться. Они могут скрываться под личиной владельца лавки, почтового служащего… особенно им по вкусу консьержи, швейцары и сантехники. Как различить среди них тех, кто должен быть принесен в жертву, дабы изгнать демона? Опытный оперативник сразу чует врага. Или же вычисляет его при помощи специальных методов.

Телевизионная программа, посвященная испытаниям вакцины против гепатита В на гомосексуалистах-добровольцах. Интервью с одним из них:

– Сколько половых партнеров было у вас в течение последних шести месяцев?

– Шести месяцев? (Хихикаем) Ну, я точно, конечно, не помню, но…

Вот оно, гнездовье бесов…

(Подслушано в Лондоне из беседы двух бойскаутов: «Бесы, они как сюда попадают? Трахают бойскаутов – и дело сделано».)

И вид у них вовсе не демонический. Чем более привычным становится что-нибудь, тем меньше оно вызывает страха и враждебности. Когда слово «гей» входит в обиход и одна мамаша, перегнувшись через изгородь, говорит другой «Мой сын – гей», то уже совсем недалеко до процессии родителей, несущих плакаты:

Мой сын – гей

И это ОК.

Я горжусь тем, что мой сын – гей.

Но – и это «Но» с большой буквы – определенный процент людей, меняющийся в зависимости от окружения и контекста, движется в противоположном направлении: чем больше геев перестают скрывать свою ориентацию, тем истеричнее, злобнее и просто агрессивнее ведут себя враги. Это – одержимые демонами человеческие оболочки. По словам их познаешь ты их.

По наклейке на бампере: УБЕЙ ПИДОРА, ПОРАДУЙ БОГА.

ХИС уже составлял список. Много демонов-оперативников в тот период скрывалось среди ортодоксальных мусульман. Демоны вообще питают слабость к ортодоксам, потому что те никогда не замечают присутствия демона в своем теле и не пытаются дать ему пинка под жопу.

Однако мы до сих пор еще так и не сделали первого шага к тому, чтобы обнаружить Западные Земли и попытаться проникнуть в них. Существуют ли еще Западные Земли? Завоевателю свойственно обычно уничтожать прежних богов. Но если завоеватели были христианами, то в этом не было никакой необходимости. Египтяне сразу же потянулись к христианству, словно стервятники к падали. Основа обеих религий – вера в воскресение тела. Собственно говоря, вся идея анумий к этому и сводится.

Но ислам – это дерьмо совсем другой выделки. В любом случае Западные Земли не могли исчезнуть бесследно, не оставив после себя планов и карт.

Именно их нам и предстоит найти. Я и мои два телохранителя, ХИС и его любовник, который, как и Иисус Христос, по профессии – плотник, и еще четыре исмаилита, безмолвных, как тени.

Сначала мы направляемся в Мемфис, где нас ждет дом, расположенный в конце длинной извилистой улицы в торговом квартале. Сад окружают высокие стены с острыми штырями наверху. Дом сторожат два больших, постоянно рычащих пса.

При виде их лицо Хассана омрачается, и он говорит телохранителям несколько слов на неизвестном мне диалекте. Телохранители выхватывают короткие мечи и убивают собак несколькими точными удара ми. Как только тела собак закапывают в землю, и дома выходит великолепный белый кот.

Мы посещаем храмы и изваяния… ничего не подозревающие смотрители выпрашивают у нас бакшиш. Изваяния внушают трепет – некоторые из них имеют в высоту до пятидесяти футов, огромные руки из полированного гранита с шестифутовыми кулаками, нашедшие бессмертие в камне.

То, что не меняется здесь никогда: река, ил и феллахи, с душами и мутными, желтоватыми глазами, забитыми этим илом. Феллахи – пища Озириса, ил – его экскременты, река – обширный писсуар, в который все боги опустошают свои мочевые пузыри, а из вонючего ила рождаются Боги-Цари, которые раздают дар бессмертия кучке избранных – жрецам и писцам, визирям и князьям, чтобы построить Западные Земли так же, как рабы строят им пирамиды, гробницы и храмы.

Слушающий благ. Но еще более благ повинующийся.

Западные Земли слеплены из ила, из смерти феллахов, из энергии, которая выделяется человеком в момент смерти.

Я начинаю понимать, что Шишкари из «Нагого обеда» – это Собиратели Смерти, точно так же как Феку – это Собиратели Дерьма. Иероглиф для глагола «появляться на свет» – это изображение жука-навозника, Хеперы. Из чужой смерти они строят Западные Земли, а из боли, страха и тошноты – Дуад, выполняющий роль крепостного рва вокруг Западных Земель, спасающего их от наводнения толпами простолюдинов.

Все эти мысли рождаются в голове под гашишный дымок и мятный чай среди цветов и деревьев нашего сада. Для того чтобы выдавать себя за странствующего купца, мне приходится приобрести некоторое количество розовой эссенции, мускуса и редких пакистанских ягод, которые вызывают видения утонченного, пышного тления, благоухающих трупов и гниющих цветов.

Феку, Собиратели Смерти, настолько специализированы, что лишены всякого сходства с человеческими существами. Их лица обладают бронзовым блеском, словно надкрылья жужелицы. Их рот – фиолетовый клюв, огромные яркие, блестящие черные глаза лишены всякого намека на человеческие эмоции, словно глаза насекомых. Длинный розовый хоботок может выдвигаться изо рта на расстояние двух футов, высасывая из жертвы энергию, освобождающуюся в момент смерти. Насильственная смерть наиболее питательная, потому эти твари слетаются словно стервятники к местам битв, бунтов и казней.

Первая картинка до явления Богов… банковские грабители из 1930-х, дорожные карты, разложенные на кухонных столах, заброшенные фермы, в которых скрываются бандиты.

– Они наверняка выставят посты тут… и тут… мы можем прорваться здесь.

– Хмм… они не догадаются, что мы уже здесь… будут обкладывать дом за домом.

– Похоже на правду… давайте так и попробуем., поехали.

Как всегда, он чувствует холодный сосущий страх, в горле пересыхает, и он с трудом выдавливает:

– Да, поехали. Зададим им жару.

«Интересно, – думает он, – а им тоже страшно?

Наверняка страшно, только они об этом не говорят. Вот выдержка!»

Зачем он ведет такую жизнь?.. Ведь каждая минута может стать последней… вот тебе и ответ. На то время, пока тебе приходится постоянно сталкиваться со смертью, ты обретаешь бессмертие. Это всегда выглядит одинаково: сначала тошнит и сосет под ложем кой от страха, затем ты чуть не падаешь в обморок… и вдруг внезапно накатывает волна отваги, чистое, восхитительное ощущение, словно ты заново родился. Он где-то читал про одного стрелка с Дикого Запада и о том, как тот себя чувствовал после удачной дуэли. Но иногда страх не отступает и становится все сильнее и сильнее, в надежде сломать тебя, но если ты выстоишь и сломается страх, право надеяться переходит к тебе.

Как выглядел Хассан-ибн-Саббах? Кем он был. Последние сорок лет своей жизни ХИС находился в горной крепости Аламут на севере той страны, что ныне называется Ираном. Из Аламута Старец рассылал своих ассассинов туда, где, по его мнению, требовалось их присутствие. Говорят, он направлял агентов даже в Париж. У нас нет точной информации о подготовке, которую проходили ассассины. Достоверность скудных исторических данных, которыми мы располагаем, во многих случаях вызывает сомнение – как, например, рассказ Марко Поло о небесных гуриях, среди которых будет проводить время мученик, исполнив свою миссию. Женщин в Аламуте не было.

Рассказывают, что ХИС обезглавил «собственного сына за то, что тот пронес бутылку вина в крепость. Несомненно, истинная причина была иной. Скорее всего, парень организовал заговор с целью убийства Старца. Такое случается даже в лучших восточных семействах.

За исключением этого мы мало что о нем знаем. Шутил ли он, улыбался ли, пил ли вино? Некоторые утверждают, что в последние годы он стал алкоголиком и что то вино, которое пронес в крепость его сын, предназначалось для него и было отравленным. Слухи… мало что удается понять из них об этом человеке, а то, что удается, не вызывает симпатии. Поневоле перед глазами встает недоброе, суровое лицо неприступного старого муллы. Лицо, на котором невозможно прочесть ничего о личной жизни, привычках, странностях его обладателя, который, скорее всего, подозревает об этой своей особенности, и она его вполне устраивает.

Разумеется, я был с ним знаком лично, но знать я его совсем не знал. Этот человек отличался многоликостью и разносторонностью. Он в буквальном смысле преображался с каждым новым днем. Иногда от ЕГО лица исходило ослепительное сияние чистого духа. B другие дни суровые серые морщины, прорисованные страхом и отчаянием, свидетельствовали о том, что Старец потерпел какое-то поражение в духовной битве. В битву вступают с целью победить в ней, поэтому поражение неизменно сопровождается отчаянием. За одно я ручаюсь: он был боевым офицером из тех, кто никогда не потребует от своих солдат идти на то, на что сам он пойти не готов. Он готов был биться бок о бок с рядовыми, поливая своей кровью каждую отвоеванную пядь.

В частности, он много вращался в исламских кругах. Тогда существовало множество отклонений и сект – например, сентиментальные суфии, слишком терпимые, чтобы представлять для кого-нибудь опасность. А еще – подобный лабиринту мир арабских учений и философских школ, в те времена являвшийся передовым рубежом цивилизации и подаривший такие ценные нововведения, как дистилляция и ноль, сделавшие возможными, соответственно, пьянство и бизнес. Что бы Берроуз и «Ай-Би-Эм»[62] делали без ноля? Из всех этих сект и течений особенным преследованиям подвергались исмаилиты, поскольку они проповедовали ересь, казавшуюся особенно гнусной в глазах ортодоксов, а именно претендовали на основную прерогативу Творца – право творения новых существ.

Вы видите, как напряглась и пульсирует, словно обеспокоенный червяк, жилка на лбу задумавшегося муллы. Руководство передается путем прямого контакта с имамом, в ходе которого тот выбирает нового имама. Подделать это невозможно. Любой, обладающий духовным зрением, различит фальшивку.

Человеческая участь, если ты принял ее, родившись в человеческом облике, безнадежна… или почти безнадежна. Имеется один шанс на миллион, а это не так плохо для биологического существа. Начни с самого начала: девять десятых твоей деятельности – бессмысленная суета, прикуривание сигарет, что-нибудь еще в том же роде… девять десятых балласта, который тянет тебя на дно… все шансы на стороне сдающего.

Считается, что кино концентрирует немногие моменты осмысленного действия, но и в кино балласт доходит до шестидесяти процентов. Возьмем, например, «Крестного отца»… резать, резать и еще раз резать. Кому интересно смотреть, как он покупает персик, надевает пальто, выпивает бокал вина? В конце концов останется десять минут настоящего движения, и получится очень хороший фильм. Таким образом, весь сценарий одной жизни можно прожить за неделю, а частенько и быстрее. А в некоторых статистах так смысла и вообще не больше, чем на пару секунд.

Представь себя на планете, движущейся с такой скоростью. Каждая встреча стремительна, как встреча с кометой. Воздух хрустит от опасности, страха, горя и экстаза. Быстрее, быстрее, еще и еще быстрее.

Русский представитель порвал Атлантическую хартию на клочки и подтер ими задницу к большому изумлению Ассамблеи ООН.

– Да она и на это-то не очень годится, – проворчал он.

Готовность номер один ожидается с минуты на минуту… в Центрах управления… подготовить к пуску… отбой… президент на горячей линии… проверка боеготовности быстрее быстрее доберитесь до конца контрольной линии и подключите сюда шину подачи команд… все быстрее быстрее и быстрее смена партнеров быстрее быстрее и быстрее… НАТО постоянно меняет планы… палец технического сержанта тянется к кнопке… президент на горячей линии… быстрее и быстрее, горячее и горячее… палец отодвигается от кнопки, снова тянется к ней… быстрее и быстрее, ближе и ближе… ГОТОВНОСТЬ НО/ … президент на горячей линии… три русских головы слетели с плеч., головы катятся, катятся, катятся… в Кремле идет такая перестрелка, какой и на Диком Западе не видывали...

Старец, Хассан-ибн-Саббах, стоит, окутанный озоновым дымком решимости, великолепный в своем обличье имама…

– Это будущее может и не наступить, если вы все нанесете удар в нужное время в нужном месте. Итак человеческая жизнь содержит в себе лишь немного рассеянных на всем ее протяжении моментов, которые обладают смыслом и ценностью… это совсем необязательно мгновения создания каких-нибудь убийственных шедевров – взгляд, брошенный на ночное небо над Сент-Луисом или в каком-нибудь другом месте, может оказаться именно им. Или встреча с белым котом, лежащим на рыжей глинобитной стене и рассматривающим крыши Марракеша… такой кот – воплощение самого Ра. Удержать эти мгновения невозможно: «Если ты видишь нечто прекрасное – не цепляйся за него, если нечто отвратительное – не уклоняйся от встречи», – советует тантрическое предание. Откуда бы ни брались подобные мгновения, они всегда крайне редки – так как же прожить унылые годы и годы, наполненные жизненным балластом, волоча нашу стареющую плоть из одного места в другое? Только одним образом: помня всегда о том, что ты – мой агент, а не швейцар, садовник, лавочник, плотник, аптекарь или врач, которым тебя считают окружающие.

– Скольких сегодня на тот свет отправили, Док? – спрашивает, проходя мимо тебя, коллега-агент в Хиксвилле. И ты чувствуешь себя превосходно, говоря в ответ какую-нибудь глупость или банальность, ты упиваешься обманом и двусмысленностью, радуешься оттого, что ты – не совсем тот, кем видят тебя все вокруг, – ты гораздо опаснее.

И тогда исполнение самой банальной роли становится утонченным наслаждением… например, выслушивание расистской ахинеи из уст какого-нибудь красношеего. Я уже занес его в мой список. Ему никуда не деться.

– Вы не представляете, как вы правы по поводу этих жидов! Читали «Протоколы сионских мудрецов»?

И партия в покер в субботу вечером… ты выигрываешь всегда, когда хочешь, уверенно, с тайным презрением, и они каким-то образом ощущают это презрение и, проигрывая, хотят тем самым угодить тебе… Настоящая человеческая комедия, которая разыгрывается для твоего увеселения.

Но в основном все же ты ждешь только момента, чтобы приступить к действию. Когда же наступает этот момент? Когда твое Ка начинает направлять твои действия, и ты сливаешься с ним в единое целое.

Ка, твой двойник, обладает в Стране Мертвых теми же шансами, что и ты сам. Если ты умираешь, умирает и оно. Если тебя пытают, то и оно мучается. Так что ваши интересы полностью совпадают. Ибо только ни этом может строиться абсолютное доверие. Ка всегда оказывается рядом в нужный момент, и оно же подсказывает тебе, что этот момент наступил.

Ка мужчины действует как агент, отстаивающий мужские интересы в самом широком смысле слова и право на бессмертие – в первую очередь. Вспомни твой сон, в котором женщины на велосипедах, одетые в серые джемпера и шорты, проносятся мимо трибун, вздымая вверх сжатые кулаки и скандируют; «ДА ЗДРАВСТВУЕТ СМЕРТЬ!»

Помни, что Ка мужчины – тоже мужчина, поэтому если ты обнаружишь в себе женское Ка, знай, что это – коварная самозванка, за которой радостно устремляется устрашающее большинство умственно отсталых и одурманенных самцов, жаждущих, чтобы их поскорее превратили в свиней. Помни, что египетский иероглиф, означающий отъявленного труса, изображает женщину в мужской одежде, иначе говоря – женское Ка, завладевшее мужским телом.

Ка каждого человека сугубо индивидуально, но люди, похожие друг на друга, имеют и схожие Ка. Они до определенной степени взаимозаменяемы. Исходное мужское Ка – это и есть имам. Наиболее простой способ осуществить контакт между Ка – это половой акт. Секс – это то, что лежит в основании страха, ибо именно при помощи секса мы были заманены в ловушку человеческого бытия, которое есть безнадежный тупик. Ка может быть освобождено при помощи полового акта, в котором полностью отсутствует элемент страха.

Магические ритуалы начинаются со слов: «Да не имеют Лучезарные власти надо мной!»

Какой неуместный торг! Неужто Лучезарные – чьи-то дворовые псы? Сделал дело и валяй обратно к себе на небеса, гак, что ли?

И вот адепт традиционной магии, запугав Лучезарных парочкой-другой амулетов и пластмассовым жезлом Соломона, затем задабривает их дымком ладана, купленного в «Вулворте», затем онанирует или трахает свою девку, после чего духи якобы повинуются ему и выполняют любое его желание.

Нет, пусть Лучезарные войдут в меня! Я хочу стать одним из них, за этим я их и призываю.

Я знаю, что нарушаю этим все мыслимые законы и правила полетов. Ну и что с того? Наступает Время Полной Перезагрузки. Цель контактов с демонами, элементалями, суккубами, инкубами, светящимися мальчиками, Лучезарными заключается в том, чтобы вступить с ними в связь и породить желательное потомство, под каковым я подразумеваю потомство с большим потенциалом выживания.

В современном Египте или в тех областях, где находятся развалины майянской и ацтекской цивилизаций, мы сталкиваемся с «усеченной историей»: сегодняшняя реальность здесь потеряла всякую связь с историческим прошлым и представляет собой единый неподвижный блок застывшего времени. Так что последнее место, в котором стоит искать ключи к тайнам Древнего Египта, – это Египет современный.

Я бы хотел побывать в Египте тысячу лет назад, во времена Хассана-ибн-Саббаха. Как раз в это время начинается складываться концепция спасения через осуществление политических убийств. Первый истинный ключ к тайне – древнеегипетская концепция Семи Душ. ХИС понимает, что Ка. или Двойник, и является проводником в Сад. Однако, чтобы осуществить свою функцию, Истинное Ка должно убить Ложное Ка в воплощенной форме. А Ложное Ка, или Феку, обязано явить себя в тот момент, когда истинное Ка полностью овладеет человеческим организмом. Собственно говоря, функция человеческого организма – служить сосудом для истинного Ка. Таким образом, враги ХИСа представляют собой различные воплощения ложного, паразитического Ка.

Феку обладают тем преимуществом, что они бесконечно плодовиты и взаимозаменяемы, словно экземпляры одного и того же вируса. Феку проникает в Ка и немедленно начинает реплицировать его поддельные копии. Они обладают определенным сходством с оригиналом, как клетки рака печени обладают сходством с нормальной печеночной тканью. Выглядит, как настоящая, но сравнения с ней не выдерживает. Раковая и здоровая клетки не могут сосуществовать в одном и том же месте.

Религии – это вид оружия, и некоторые из них обладают значительным быстродействием. Стоит только посмотреть на бурную экспансию ислама к вратам Вены, в южную Испанию, на восток в Персию и Индию, на запад до Геркулесовых Столбов и в глубь Черной Африки. В зонах усеченного времени, таких как Египет, рекомендуется использование метода «водолазного колокола», потому что время в таких зонах отвердело и потеряло подвижность.

– Задрайте люк, мистер Хислоп, мы погружаемся.

Мы опускаемся ниже слоев, заполненных газетами и шумящими толпами, через эпохи Насера и Фаруха – толстого печального шута – через душные обеденные залы в «Шепперд-отеле», который сожгли восставшие – пламя пожарища смешивалось с мерцающим светом канделябров в квартирах британских колониальных служащих, уверенно, как актеры, игравших свои роли невозмутимых и исполненных самообладания колонизаторов… ниже спрессованных призывов муэдзинов, удушающего застоя арабского мира, спускаемся к вспышке энергии, которая докатилась до врат Вены, до южной Испании, а затем – ЩЕЛК! – и Аллах на тысячу лет погрузился в творческий кризис.

Представьте себе Берроуза, который в течение тысячи лет повторяет: «Солнце остывает на веснушчатой коже мальчика».

Аллаху Акбар… Аллаху Акбар…

В течение тысячи лет Аллах строчил как безумный. поэтому сейчас самое лучшее, на что он способен, – это писания Хомейни. Вот что я вам скажу, у этих старых мулл в глазах есть нечто жуткое. Они смотрят куда-то в сторону, вверх и слегка влево, и выражение у них на лице при этом крайне неприятное. Что-то мертвое и деревянное в этих лицах. Халтурная работа, Аллах, – нас, наследников Шекспира, на такое не купишь.

Самый жуткий творческий кризис случился у меня как раз тогда, когда повествование подошло к Хассан-ибн-Саббаху и Египту, где Горный Старец, как считают, постиг тайну тайн, что позволило ему впоследствии вербовать сторонников, засесть в Апамуте и управлять своими ассассинами на расстоянии.

Я понял, что весь мой подход к ХИСу оказался ошибочным. Я вознес его на высокий пьедестал, а затем, под влиянием остаточных христианских рефлексов, начал призывать его себе в помощь, словно какой-нибудь католик, сжимающий в пальцах брелок с изображением своего святого. Разумеется, потерпев поражение, я почувствовал себя преданным. Впрочем, мне постоянно казалось, что он тоже потерпел поражение и обвиняет в этом меня. Вместо того чтобы расспрашивать о всяких пикантных подробностях, я задался другим вопросом: было ли ХИСу так же плохо в Египте, как мне в гостинице «Императрица»? И тут же я понял, что ответ будет положительным!

Потому что я – это ХИС, а ХИС – это я. Я не агент и не представитель, которого бросили, как только дела пошли туго, и от которого где-то в конторе на другом краю земли отрекся шеф. Но ведь именно этому и учил ХИС! Ка ассассинов сливались с Ка ХИСа воедино. С этого момента он стал представлять такую же (а вернее – ту же) опасность, что и его ассассины.

До ХИСа доходит, что его неудачная попытка стать визирем султана мотивирована глубокой неуверенностью в себе. Некоторые назвали бы это даже трусостью. Он отчаянно нуждался в защите от своих врагов, которые ненавидели его за то, что он себя представлял, но еще в большой степени за то, чем он мог бы стать. Поскольку ХИС представлял собой реальную угрозу их паразитическому существованию. Это самоочевидный духовный факт.

Попасть в руки таких врагов – все равно, что очутится в аду, и ХИСу чудом удалось избежать этой опасности.

Застряв в Египте, без денег и без последователей, ХИС очутился в отчаянном положении. Он чувствовал, как ненависть сгущается вокруг него: рычащие псы и привратники, враждебные чиновники и домовладельцы. Он проходит мимо трех стариков, сидящих на скамейке перед маленьким кафе. Они провожают его холодными, враждебными взглядами. Он идет, чувствуя ненависть, словно град маленьких камешков, который сыплется ему на спину.

Он резко оборачивается… уличный мальчишка стоит у него за спиной, по-собачьи оскалив зубы. Мальчишка сплевывает. Старики смотрят. Никто не хочет связываться с ним. Он поворачивается и быстро уходит.

Жарко, словно в духовке. Он должен найти крышу над головой на последние деньги. Он отправил несколько сообщений своим последователям, но не знает, получили ли они их и может ли он рассчитывать на помощь, а если да – то когда.

Ему не нравится домовладелец – здоровенный бородатый мужчина, от которого разит прокисшим вином и луком. Он соглашается, но просит заплатить за неделю вперед.

– Я засуну расписку вам под дверь.

Это ему тоже не нравится. Слова джентльмена должно быть достаточно. Но он слишком устал, чтобы продолжать поиски.

Крошечная комнатка с решетчатой дверью – единственным источником свежего воздуха, тюфяк на полу, подставка с кувшином для воды и тазом, к стене прибито несколько деревянных крючков. Он ополаскивает теплой вонючей водой лицо, снимает с себя джеллабу, и вешает ее на крючок. Он растягивается на тюфяке в одной набедренной повязке, майке и поясе, на котором висит нож в инкрустированных ножнах, и немедленно погружается в лихорадочный сон.

Кто-то ломится к нему. Он накидывает джеллабу и открывает дверь. За нею стоит домовладелец.

– Что вам надо?

– Что мне надо? – фыркает домовладелец. – Конечно, деньги.

– Но я заплатил вам за неделю вперед. Домовладелец взирает на него с холодным высокомерием.

– Ты мне ничего не платил.

«Иностранец, – думает домовладелец. – Из Ливана или еще восточнее; еретик, скорее всего. Таким людям нечего делать у нас в Каире».

– Если ты не уберешься отсюда, я вызову полицию. Тебе это, сдается мне, совсем ни к чему.

ХИС понимает все. Волна гнева распространяется вверх по спине, волосы на затылке встают дыбом, вспышка света вырывается из его глаз.

Домовладелец ловит воздух ртом и делает шаг назад; острый нож, воткнутый под ребро, входит ему в самое сердце. Лицо его приобретает мертвенно-бледный оттенок, и он беззвучно шевелит губами, словно рыба.

ХИС проворно возвращает нож в ножны, затягивает обмякшее тело в комнату и укладывает его на тюфяк. Он обыскивает покойника и находит привязанный к поясу мешочек с деньгами. Он выходит из комнаты и закрывает за собой дверь.

Вниз по лестнице и быстрым шагом на улицу. Завернув за угол, он чуть не сбивает с ног женщину. Она открывает рот, чтобы обругать его, но тут же осекается и отшатывается в сторону.

В первый раз с момента своего приезда в Египет он чувствует себя свободным и цельным, пробираясь по узеньким петляющим улочкам туда, куда несут его ноги. С подобными людьми можно разговаривать только так.

Вечер, с реки дует ветер. ХИС понимает, что голоден, как волк. Он не ел уже двое суток. Он заходит в маленькую харчевню, со скамейками вдоль стен. Котлы с супом побулькивают над очагами с древесным углем, а на столе стоит корзина со свежим хлебом.

– Заходите.

У этого человека уродливое морщинистое лицо. У него отсутствуют передние зубы, но, наливая ХИСу половником в миску похлебку из баранины с нутом и вручая ломоть горячей, только что с пылу, коричневой лепешки, он улыбается особой, только ему одному присущей улыбкой.

ХИС быстро приканчивает суп и просит добавки. Когда он заканчивает с едой, человек приносит трубку с кифом, раскуривает и передает ХИСу.

– Я проделал далекий путь с Востока, – говорит ХИС, тщательно подбирая слова. – Зовите меня Измаил, кстати[63].

Владелец заведения протягивает ему руку… одно длинное и одно короткое рукопожатие.

– Это имя для меня почтенно.

Он приносит две чашки мятного чая и вновь набивает трубку.

ХИС рассказывает трактирщику о домовладельце: тот кивает.

– Я знаю этого человека. Он сам чужестранец, хетт. Числился полицейским информатором. Так что вам было бы лучше как можно скорее покинуть Каир.

Мемфис: лабиринт причалов и конюшен, соединенных помостами, вонь рыбы, речного ила, сточных вод и пота феллахов. Взгляды, полные вязкого, как ил, неприятия, втыкаются в него, холодные и бесчувственные, словно крадущийся бочком скорпион. ХИСа сопровождает молодой лодочник, Али – кудрявый юнец с острым лисьим личиком и недоверчивым взглядом беспризорника. От мальчишки исходит слабый запах мускусной кошки. В руках у него – тяжелая палка, а в ножнах из крокодиловой кожи, подвешенных к поясу, – мачете.

Отойдя немного от реки, они попадают в район, застроенный огороженными виллами с решетчатыми воротами. Как всегда, собаки начинают сходить с ума, учуяв ХИСа, они прыгают на решетку и грызут железо. ХИС считает эту бессмысленную ненависть признаком трусости, поскольку он знает, что собаки видят в нем не просто обычного чужака или пришельца, а угрозу самому их существованию, нечто полностью противоположное собачьей сущности. Ни одна собака на земле никогда не дождется ни пищи, ни ласки, ни крова от этого человека или от его последователей.

Они сворачивают в квартал скромных домиков, населенных оптовыми торговцами, ремесленниками, купцами, писцами, бальзамировщиками, колдунами и колдуньями.

Али громко стучит своей палкой в зеленую дверь, запертую на тяжелый медный засов. Дверь открывается, и лысый старик с блестящими карими птичьими глазами приглашает их внутрь. Он закрывает дверь, запирает ее на засов и проводит их в комнату, выходящую во внутренний дворик. У старика такое же лисье лицо, что и у Али, и от него исходит точно такой же мускусный запах.

– Этому человеку нужен амулет от собак, – говорит Али.

Старик улыбается, обнажая беззубые десны.

– Да, он ему и вправду нужен. Я слышал, как вы идете от самой реки. Конечно, такие амулеты существуют… но амулет не может ничего без воли своего владельца. Это как с оружием. Вам знакома кошачьи богиня Бает?

Он показывает на исполненную кричащими цветами картинку, висящую на стене: Бает с косой, по колени в крови… море крови поднимается до самых небес.

– Каждой богине соответствует определенный бог. Мало кто знает о том, что существует кошачий бог Кунук, но он очень силен именно потому, что почти неизвестен. Понимаете, известный бог вынужден выполнять столько просьб, что на всех у него не хватает сил.

Кунук изображен маленьким – пять футов роста – существом, покрытым мягким серебристым мехом. У него опаловые глаза. Он ходит с косой, которую умеет мастерски метать, так, что она сносит врагу голову и возвращается к Кунуку в лапы, словно бумеранг. Это бог-жонглер, который может жонглировать одновременно тремя серпами.

Это дикий, свободный, капризный дух, одержимый время от времени ледяными страстями. В руках слабого или робкого человека его амулет не только бесполезен, но и попросту опасен, потому что навлекает на его обладателя атаки, которые Кунук отказывается отражать. В сем споре места нет для честного серпа[64] или для его жутких трехдюймовых когтей, одним взмахом которых можно выпустить жертве кишки. Иногда он обезглавливает собак, а затем жонглирует их головами на передвижных ярмарках в глуши.

Его голос так же пронзителен, как и его серп. Мало кто способен расслышать его, и еще меньшее число людей способно подражать ему. Ни одна собака не может вынести голоса Кунука: словно раскаленные докрасна иголки впиваются и впиваются ей в уши, пока кровь не брызнет из носа и глаз. Для любой же кошки этот голос звучит утонченной негой. Заслышав его, она выгибает спину и начинает мурлыкать. Быстрее всего контакт с Кунуком можно установить через его голос.

На одной из стен – множество деревянных полочек, на которых лежат шкуры зверей и пресмыкающихся, черепа, снадобья, бутылки, горшки и связки трав. Кот с отдающей синевой серой шубкой заходит в комнату из сада и трется о ноги ХИСа.

Старик возвращается с серебряной шкатулкой, три дюйма на пять и дюйм в глубину. Внутри шкатулки лежит хрупкая конструкция из отрезков золотой, серебряной и медной проволоки, припаянных к дну и стенкам шкатулки. Он надевает на шкатулку крышку; с одной стороны в крышке видны прорези в виде иероглифов. Старик поднимает коробку вверх, и едва различимый звон наполняет комнату.

ХИС чувствует, как этот звук, вибрирующий, словно струна арабской лютни, пронзает его до костей. Ноющая боль в зубах и черепе, высокая частота воспринимается, словно острый щуп серебристого света.

– Мне кажется, это ответ на ваш вопрос касательно собак… теперь ответьте мне на мой вопрос касательно вознаграждения.

– Конечно. Но сначала я хотел бы испытать устройство. Я не сомневаюсь в вашей честности, но оно может не захотеть работать в моих руках.

– Разумеется. Выйдите из калитки и поверните направо. Идите по улице, пока не увидите мечеть. Кличка собаки – Цербер. Обычно она появляется безо всякого приглашения.

Мальчик встает, но старик останавливает его жестом.

– Он должен пойти один. Иначе испытание не будет подлинным. Он должен также оставить здесь палку и нож.

ХИС чувствует, как его охватывает холодный, тошнотворный страх.

– Если вы совсем не верите в эту коробочку, то она вам ничем не поможет.

Непослушными пальцами ХИС достает нож из ножен и выкладывает его на стол. Он делает глубокий вдох. Страх сдавливает ему грудь все сильней и сильней. Кружится голова.

– Помните, шкатулка не предаст вас только в том случае, если вы не предадите ее.

ХИС выходит из калитки на полуденную улицу походкой человека, поднимающегося на эшафот, борясь со страхом и проигрывая эту борьбу с каждым шагом. Он чувствует, что вот-вот упадет в обморок. Руки обессилели. Если бы у него даже был при себе нож, он не смог бы вынуть его из ножен. Ему хочется устремиться в бегство, он уже чувствует, как моча и дерьмо струятся по его ляжкам. Он прижимает шкатулку к бешено колотящемуся сердцу. Вдохнув поглубже воздух, ХИС сосредотачивается на Главной Точке, которая располагается в двух дюймах над пупком. Он почерпнул эту тайну и многие другие приемы боевых искусств от одного приезжего из стран Дальнего Востока.

Спотыкаясь, подволакивая ноги, идет он, а вот впереди уже голубой купол мечети… открытая калитка… утробное рычание… огромная черная собака. При виде ХИСа ее глаза вспыхивают зеленым пламенем. Волосы встают дыбом на спине животного, собака приседает, мышцы напрягаются, готовя тело к смертоносному прыжку. ХИС вынимает шкатулку из-за пазухи и наставляет ее на Цербера.

Он чувствует, как поток ци устремляется по его руке к шкатулке, и слышит слова учителя: «В нужную минуту я буду рядом с тобой». ХИС внезапно успокаивается. Страх отступает от него. Собака, заворчав, пятится назад, затем снова переходит в наступление.

ХИС собирает свое ци во вспышку серебристого света. Собака отпрыгивает, визжа от гнева и боли. Затем она пытается напасть вновь, но ХИС направляет на нее дополнительный поток ци. На этот раз собака отлетает назад так, словно была привязана к невидимой цепи. Кровь струится у нее из ушей и носа. Скуля и повизгивая, Цербер испуганно тявкает и мчится со всех ног обратно в сад.

ХИС чувствует, как что-то медленно и тихо рассасывается в воздухе вокруг него, растекаясь по залитым солнечным светом тенистым улицам, по белым стенам и дверным проемам. Старик подходит к калитке и смотрит на ХИСа подозрительно и недобро. ХИС вынимает из-за пазухи шкатулку, и привратник, съежившись, пятится назад.

– Держи калитку закрытой, а собаку – на цепи. Калитка захлопывается. Лицо привратника и рычание собаки тают в его памяти словно остатки снов.

– Ну что ж, теперь я убедился.

– Тогда поговорим о вознаграждении. Речь идет не о деньгах. Это стоит дороже денег. Мое право служить вам.

В отличие от других хозяев ХИС неотделим от своих слуг. Если слуга совершает промах или терпит поражение, то это промах и поражение ХИСа. Поэтому слуг себе он подбирает тщательно. Точнее говоря, он не нанимает их вовсе. Как можно считать слугой часть самого себя? Со слугой обычно поддерживают некоторую дистанцию. Тут же, напротив, речь идет об особой близости, идентичности, лежащей в основе отношений.

Функция Хранителей заключается в том, чтоб охранять дитя во время трудного периода после первой смерти. Это трудная, опасная и неблагодарная работа. Неудача здесь не знает оправданий, а успех – награды. Хранитель должен совмещать безжалостную компетентность во всем, что касается охраны дитя, с глубокой нежностью к охраняемому ребенку.

Хранитель впервые появляется в момент зачатия, таким образом он на биологическом уровне связан с подопечным. Обычно Хранители обладают сильно развитым рефлексом прижимания к груди. Они прижимают к груди детенышей скунса, енота или лемура…

– По телевизору показывали овцебыка по колено в глубоком снегу, и мне так захотелось прижать его к груди, потому что это – благородное животное с огромными влажными черными глазами, покрытое густым мехом.

Вопрос о вознаграждении ставить бесполезно. Хранитель отличается от Кху. Кху бессмертно и оставляет тело после наступления смерти. Кху не подвергается испытаниям в Стране Мертвых. Оно действует из самых лучших побуждений, но его обязательства ограничены.

Преданность Хранителя не знает границ. Его задача почти та же самая, что и у Ка, но все же несколько отличается. Можно сказать, что Ка выполняет по отношению к Хранителю обязанности Офицера-Куратора. Для того чтобы эффективно выполнять свои функции, Ка должна находиться в постоянном контакте с Большой Картиной.

В Вагдасе проживает множество профессиональных охранников, специализирующихся в различных профилях. Например, одно агентство подготавливает охранников, способных различать тагов. Эти ловкие оперативники выглядят как типичные агенты: холодные глаза, никаких личных чувств по отношению ни к кому, за исключением требований профессиональной чести в их игровой вселенной.

Возьми любой шпионский роман:

Шеф улыбается, когда Питер заходит в кабинет, Известно, что у некоторых агентов от улыбки Шефа случалось обморожение организма.

– У тебя проблемы с этим еврейчиком?

– Он со мной несколько неприветлив, – уклончиво отвечает Питер.

– Кто бы сомневался. Мы будем обращаться с этим жиденком как с нормальным евреем, с высококлассным профессиональным евреем из Резерфорда, штат Нью-Джерси, а не как с жиденком. Скажи ему напрямик: «Хочешь стать членом нашего престижного гойского «Кантри-клуба»?» Нам нравятся воспитанные евреи, которые умеют делать атомные бомбы и рассказывать еврейские анекдоты.

Питеру в этот момент Шеф показался старым дезинсектором с холодными глазами, который выбирает, на какую отравленную приманку лучше всего пойдут крысы, поселившиеся на складе… немного патоки, немного консервированного тунца и от души мышьяка. Питер понимает, что находится в присутствии великой личности. В приступе умиления он льстиво восклицает:

– Я только сейчас начинаю понимать, с каким бессердечным мерзавцем имею дело!

Шеф польщен, но ничем не выдает этого.

– Ну, можно, конечно, и так выразиться. Но я называю это – действовать как профессионал.

– Даже в том случае, если это означает…

– Кодовое слово – ЧПОК.

– Количество жертв может достигнуть нескольких миллионов.

– Миллиардов, Питер, миллиардов, – Шеф разводит руки в стороны и улыбается. – Это же все посторонние, Питер. Никто из наших людей не пострадает. Операция «Бункер».

– Как долго это продлится?

– Пока все немного не остынет. Затем мы воскреснем из пепла, как Феникс, за исключением того, что пепел будет не нашим – гореть придется быдлу.

Питер сладко ежится. Вот это истинное величие. Такое не подделаешь.

– Вы на самом деле бессердечный мерзавец! – восклицает он.

– Просто оброни где следует пару намеков… комната в Бункере для правильных евреев. Ты понимаешь, что я имею в виду… для белых евреев. Никаких галицийских выродков… мне тут недавно объяснили, что в Португалии – не только самые лучшие устрицы, но и евреи – первый сорт.

– Он сменил пластинку, Шеф. Ни с того ни с сего взял и брякнул: «Нас, евреев, не любят именно из-за того, что среди нас встречаются жиды».

– Завтрашний день всегда погожий, – загадочно отвечает Шеф. – Так что с бедным мальчиком больше нет никаких проблем.

– Ни малейших. Попался на наживку с первого захода: «Что тебе делать в компании ниггеров, мартышек и мыромоев? Почему бы тебе не примкнуть к белым людям, таким же, как и ты сам?»

– А как идут дела у нашего черномазого?

– Для нужного черномазого место в Бункере всегда найдется.

– Тоже попался на наживку, верно? Верит в Американскую Мечту, как все ниггеры… что ж, как сказало одно менструальное влагалище другому. «Похоже, это у нас в крови».

На лице Шефа расплывается сальная улыбочка.

Люди без убеждений. Любой может их купить, но чести в этом мало. Если вербуешь в свою охрану такие кадры, то в лучшем случае они будут недолго и ненадежно охранять тебя от самих себя… охранный бизнес – это, в сущности, рэкет.

– Если у тебя котелок работает, ты мне заплатишь, чтобы откупиться от меня.

Постоянный шантаж, и цены растут на глазах.

Поэтому одни агентства охраняют тебя от тех, кто охраняет тебя от Душителей и так далее. Гитлер создал СС, чтобы защитить себя от СА и впоследствии устранить СА. Проживи он дольше, ему бы потребовался кто-то, кто бы смог защитить его от СС, а затем защитить от тех, кто защищает его от СС… конца этому не бывает. Единственный выход – сделать своим единственным охранником своего злейшего врага.

Как-то я видел на картинке воздушный шар, который неожиданно взмыл в воздух. Некоторым из тех, кто держал его за веревки, не хватило IQ на то, чтобы вовремя отпуститься, и шар потащил их за собой вверх. Не прошло и секунды, как они уже болтались в сотне футов над землей. На высоте тысячи футов у них кончились силы, и они свалились на землю. Основной урок, который можно извлечь отсюда: хочешь жить – отпускай вовремя.

Сформулируем это по-другому: не цепляйся, когда Хранитель велит тебе отпустить.

Немедленно.

Допустим, ты был одним из тех, кто держался за веревки. Отпустил бы ты веревку вовремя, то есть как только шар рванул вверх? А сейчас я скажу тебе интересную вещь: теперь, после того как ты прочитал этот абзац, шансы, что ты отпустишь веревку вовремя, значительно возросли. Иначе говоря, литература – если она вообще на что-либо годится – нужна для того, чтобы предупреждать об опасности…

Отпускай!

Кое-что по поводу условий существования в Стране Мертвых: с жильем там трудно, особенно если ты его имел и потерял, а частной жизни практически не существует. Двери тонкие, иногда их вообще нет, и тогда из жилого помещения можно попасть сразу в коридор, проход или прямо на улицу, кроме того, внутрь можно попасть и другими способами, поэтому любого можно застичь прямо в его норе – разумеется, если ему повезло и у него вообще есть нора. Ванные комнаты оборудованы из рук вон плохо. Приходится бриться возле унитаза осколком зеркала вместо бритвы.

Как обычно, я искал место, где позавтракать, что всегда связано с известными сложностями. Наконец я очутился в кафетерии в общем зале. Покойный Микки Портман встал в очередь следом за мной. У него, как всегда, нет денег… я угощаю. Уже почти одиннадцать. Осталась последняя порция. Холодный, водянистый испанский омлет, брошенный на грязную тарелку, плюс непропеченный тост и холодный кофе. Зачем нам, мертвецам, вообще есть? Я думаю, по привычке.

На этот раз мы живем в подвале: бетонные коридоры, деревянные перегородки и двери из проволочной сетки. Я обитаю на полке, расположенной на высоте пятнадцати футов над бетонным полом, залезать на которую нужно по шаткой железной лестнице. Полка шести футов в ширину и имеет легкий наклон наружу, поэтому я постоянно боюсь свалиться с нее. У дверей стоит уборщица-арабка по имени Фатима и ждет разрешения войти внутрь.

Часто наши жилища похожи на номера в гостиницах с лифтами, которые всегда привозят не туда или застревают между этажей. Бродячие собаки привязываются к жильцам в коридорах, и некоторые берут их к себе в номера и заботятся о них. По-прежнему трудно найти свободное место, чтобы позавтракать – в одном месте официант внезапно заявил мне, что их ресторан недостаточно изыскан для меня – и постоянная опасность быть выселенным из жилого помещения.

Белые Охотники вызываются защитить тебя от особенно опасных животных, рептилий и амфибий, обитающих в Дуаде и заполненных миазмами низинах, трясинах и болотах, окружающих его. Убивать этих тварей приходится долго, иначе нет уверенности, что действительно прикончил их. В отличие от тех, кто защищает от Душителей, у Белых Охотников существует свой кодекс чести. Они обязаны спасти жизнь даже того клиента, который вызывает у них отвращение, ценой своей собственной жизни.

Мы проламываемся сквозь густой подлесок и выходим на луг, спускающийся к реке. Противоположный берег скрыт туманом.

– Ну что ж, пошли.

Белый Охотник останавливает своего клиента:

– Вы не пройдете и пяти футов. Посмотрите…

Он берет камень и бросает его в сторону луга. Камень пробивает тонкую корку грязи, из дыры вырывается пар, и трава вокруг нее вянет и сморщивается, словно на картине Ван Гога, а затем наружу внезапно появляется дымящийся коготь.

– Дело не только в липком, горячем и тягучем, как резина, иле, через который не проберешься ни пешком, ни вплавь. В этом горячем иле водятся хищники. Они, разумеется, слепы, но стоит только проломить сухую корку, и они хлынут на поверхность:

огромные черви с круглыми ртами, работающими как дисковая пила, крабы и змеи с кривыми зубами, острыми, как иголки. Лучше пройти через джунгли.

Мы сворачиваем в сторону, обходя смертоносный луг, покрытый глянцевой зеленой травой. Кроны гигантских деревьев над головами. Тропинка идет в тени. Огромная сколопендра выползает из горячего сернистого источника, текущего из расщелины в известняковых скалах. Уилсон стреляет в нее из двустволки; выстрелом сколопендре разрывает брюхо. Вонючее, выпотрошенное туловище извивается на земле, выпуская из жвал струйки яда, который, попадая на камни, прожигает в них дыры.

Представьте себе следующий сценарий: ХИС и Неф, пройдя путь паломников, достигают Западных Земель. Знание, которое они приносят с собой оттуда, способно разрушить существующий порядок, установленный Венерианскими Хозяевами, деятельность которых ведется под покровом авторитарных организаций: церкви, коммунистической партии. Собственно говоря, все действующие в настоящий момент правительства подчиняются им. Власть давным-давно монополизирована.

Все, что остается – это захватить власть в какой-нибудь маленькой стране и установить там систему. не связанную никоим образом с остальными системами. Именно это ХИС и совершил в Аламуте. Для начала отменяется само понятие преступления без жертвы. Если человек желает принимать наркотики, это больше никого не касается. Немедленно на новое государство обрушиваются КГБ, ЦРУ, все разведки мира с требованиями тотчас же прекратить реформы – и точка.

Именно поэтому ХИСу и Нефу пришлось покинуть Египет, когда им на хвост сели все агенты мира. Наконец они достигли Аламута, который ХИСу удалось удерживать в течение тридцати лет. Он не потерпел, как считают многие, поражение. Просто он никогда не занимался территориальной политикой в старом духе. Никогда и не предполагалось, что Аламут будет существовать вечно. Планировалось, что нужно продержаться в нем столько, чтобы успеть подготовить достаточное количество агентов для будущей борьбы, которая разворачивается прямо сейчас, прямо здесь, перед вашими глазами. Линия фронта была обозначена.

– Писание утверждает, что Оккультное – наш враг.

Рожденный во Христе сукин сын прислушивается к Голосу Хозяина, словно собака на этикетке граммофонной компании.

– Магия – наш враг. Творчество – наш враг.

АЛАМУТ

В некоторых случаях хватает нескольких минут. В других на это уходят долгие годы. Иногда вообще ничего не выходит. Это грустно, но ни одна работа не бывает полностью бесполезной. Когда все получается, они оба понимают это сразу. Это невозможно подделать. Ни сам ХИС, ни его ученик не в состоянии подделать это. Возьми чистого пустынного мальчика, лишенного защитной зажатости, и ты немедленно обретешь доступ к его Ка. Тайное Имя может быть написано, и ассассин отправлен на задание.

Он проходит через податливую калитку в Волшебный Сад, сверкающий всеми оттенками золота; он знает, что Старец появится перед ним и объяснит когда, где и как нанести удар.

Ноги сами приводят его в меблированные комнаты. Домовладелец – печальный мужчина среднего возраста. Они обмениваются тайными жестами. Имя домовладельца – Темсемани. Он расстилает карту города и показывает на ней, по какому пути во время праздника будут проносить паланкин султана.

В течение трех дней Али посещает это место под освященной временем личиной проказливого уличного мальчишки, которого гоняют от витрин хозяева магазинов.

Шестьдесят лет назад султан предпринял поход против кочевников западных пустынь – дурацкий поход, поскольку кочевники разбегались при первом появлении армии.

Немного о походе: Султан в компании наложниц и придворных расположился в шикарном шатре. Это фатоватый, необычайно красивый молодой человек с чертами лица такими холодными, что они кажутся высеченными из мрамора. Разведчики нашли асфальтовое озеро, которое дымится и булькает от подземного жара. Султан повелевает собирать асфальт в бочки. Он может потом пригодиться при обороне крепости от штурмующего противника.

Несколько молодых бедуинов пристали к войску: они выполняют всякую грязную работу в обмен на еду. Взгляд Султана останавливается на одном из мальчиков, и в глазах его вспыхивает жадное пламя. Он делает знак. Мальчик кидается к нему, ослепительно улыбаясь.

– Бегать умеешь?

Мальчик с готовностью кивает, ожидая, что его пошлют куда-нибудь гонцом: это хорошая возможность получить еду и от отправителя и от получателя послания. По приказу султана один из разведчиков выливает ведро расплавленного асфальта на мальчика и подносит к нему факел. Крича от смертельной муки, мальчик пробегает пятьдесят ярдов и валится на песчаный холм.

Султан подходит к нему, втягивая носом запах жареного мяса и сгоревшего асфальта. Мальчик лежит на животе, его тело дергается в судорогах. Султан презрительно переворачивает тело носком сапога. Какое-то мгновение мальчик смотрит на него, источая ненависть обуглившимися глазами.

Музыка начинает звучать с раннего утра. Султан с часу на час появится. Бородатые сирийские стражники уже выстраиваются вдоль улиц, держа горизонтально обеими руками длинные палки для того, чтобы держать на расстоянии толпу. Али проскальзывает вдоль края толпы. Раздаются приветственные крики, Али чувствует, как холодок пробегает у него по спине, в глазах вспыхивает яркий свет и пред ним появляется Горный Старец, окутанный в мантию света.

Султан к этому времени превратился в старика с аккуратно подстриженной белой бородкой. Он должен выглядеть великолепно, но у него это не получается. Он выглядит злым, мелочным и раздражительным старикашкой. Он никогда не смотрит прямо перед собой, а вечно куда-то вверх и несколько влево. Неизвестно, что он там видит, но ему это явно не по нутру.

Султан правил долго, царство его процветало. Он устраивает приемы, во время которых любой подданный может явиться к нему с жалобой. Слава о его милосердии и мудрости распространилась по всей стране. Построенные им акведуки и зернохранилища спасли народ от голода. Неимущим он бесплатно раздает хлеб и суп. Армии стоят на страже границ, и народ не ведает страха.

Али пробирается сквозь ликующую толпу: обыкновенный уличный мальчишка. Береги кошелек. Лицо Султана – маска из желтой слоновой кости, которая выражала бы благородное спокойствие, когда бы не глаза, Мертвые, словно асфальтовая лужа.

Пора! Али снова чувствует холодок, пробежавший по спине, а из зрачков его вырывается вспышка серебристого света. Улица качается у него под ногами, когда он, наклонившись, ныряет под палки стражников. Он стрелой кидается к паланкину Султана.

С недоверчивой гримасой Султан переводит глаза на юношу, внезапно появившемуся в четырех футах от него, и тут маска спадает у него с лица, и все, что остается – это чистый животный страх. Она разлетается вдребезги от пронзительного вопля султана:

– Ты!.

Кинжал Али вонзается султану под подбородок и выходит из макушки. Один из свидетелей утверждал, что в этот момент глаза Султана вспыхнули огнем и сгорели, как две капли смолы.

Визирь-евнух неуклюже ковыляет прочь от паланкина, крича:

– Взять его живым!

Но хеттская стража уже размозжила череп Али своими палками.

– Но я же сказал…

– Мы не расслышали тебя, повелитель. Стражник многозначительно подмигивает визирю.

– Да я тебя…

– Стоит ли, повелитель!

– Ладно… будь впредь осторожнее и помни, что приказы здесь отдаю я.

– Мы не забудем этого, повелитель.

• Глядя на ухмыляющиеся бородатые лица, визирь чувствует холодный спазм ужаса.

Если бы со всеми было так просто. Мне пришлось лишь проскользнуть в руку, как в перчатку. Иногда не так-то легко направлять парня вроде этого Али. Иногда управление блокируется, и всегда существует вероятность вмешательства врагов в передачу. Дело может кончиться тем, что они полностью прервут связь между тобой и агентом. Обычно всегда остается какая-то щель, в которую можно вклиниться, но когда связь исчезает полностью, это верный знак того, что операция провалена бесповоротно. Они завладели твоим агентом и направили его по ложному следу. Необходимо поспешно выйти из игры.

Султан в любом случае не прожил бы долго, окруженный неизбежными амбициозными генералами, вероломным визирем и двумя угрюмыми наследниками. Старцу известно все, что случится дальше. Визирь быстрехонько отравит наследников, отправит генералов завоевывать дальние страны и установит умеренный режим. Это трусливый, продажный, ленивый, но ужасно хитрый субъект. В то время как покойный султан преследовал сектантов не покладая рук и, вследствие этого, завел себе множество смертельных врагов, новый режим проявит терпимость, благодаря чему жизнь для Старца и его агентов существенно облегчится.

Старик-садовник выбивает пепел из трубки для курения кифа. Он сидит неподвижно на табуретке в тени сарайчика. Кажется, будто он к чему-то прислушивается; голова и верхняя половина туловища почти незаметно покачиваются из стороны в сторону, словно кобра, зачарованная флейтой заклинателя змей.

Старик встает. Он берет в руки косу и проверяет лезвие. Он подходит к пруду и возвращается к прерванному занятию – подравнивает траву, растущую вдоль его берега.

Начало вечера: в это время Генерал всегда гуляет в саду. Сейчас у него великолепный садовник, который в своем ремесле превзошел всех своих предшественников. Генерал останавливается, чтобы полюбоваться тем, как работает садовник. Старый и неторопливый, садовник двигается в соответствии с каким-то своим внутренним ритмом.

«Словно танцует под музыку», – думает Генерал. Эта мысль помогает ему избавиться от постоянных дум о Горном Старце. Он подготавливает поход против Аламута, он поклялся избавить Персию от этого еретика и искоренить его пагубный культ. Ненависть так терзает его, что он может проснуться посреди ночи, сквернословя и изрытая проклятия. Ему чудятся ассассины за каждым кустом.

Поэтому сейчас он с облегчением следит за точными движениями садовника. А тот работает, постепенно ускоряя темп, движется все быстрее и быстрее, пока его движения не превращаются в безумный танец дервиша. Слишком поздно Генерал расслышал пронзительный визг флейт, грозный бой барабанов и с гневным рычанием схватился за свою саблю.

Коса сверкает в солнечных лучах, срезая божбу Генерала на полуслове, и голова его падает с плеч на розовую клумбу, и лежит там, наколотая на шипы, скривив губы в жуткой гримасе. Тело делает несколько неуклюжих па, словно танцующий медведь, и валится на землю, орошая ее густым фонтаном темной крови, брызнувшим из обрубка шеи.

Из дворца выбегают стражники. Старый садовник, приплясывая и крутясь, идет им навстречу, пока танец не прекращают пронзившие тело насквозь острия копий и клинки сабель.

Эй Джей заявляется на бал-маскарад, нарядившись мексиканским бандитом: грязные, рваные бумазейные брюки, рубашка и широкополое сомбреро, пробитое пулями во многих местах.

– Chinga!– вопит он, выхватывает из-за пояса мачете и одним ударом обезглавливает русскую лайку Леди Кэролайн.

Потом он показывает мачете на отрезанную голову и в отвратительной пантомиме передразнивает непристойные предсмертные судороги, сотрясающие собачье тело. Огромный резиновый пенис вываливается из его ширинки и дергается, окатывая гостей струей отвратительно пахнущего желтого гноя.

– Если кому-нибудь не по вкусу мой поступок, я могу ради него достать свой мачете еще один раз.

Он вновь входит в зал – на этот раз в виде пирата с повязкой на глазу, абордажной саблей, кремневым пистолетом за поясом и ручным стервятником на плече, распевая гнусным голосом: «Пятнадцать человек на сундук мертвеца!»

Он выхватывает абордажную саблю из-за пояса и обезглавливает полковника Гринфилда, лицо которого, багровое от гнева, падает прямо на блюда с омарами «ньюбург», обрызгивая гостей густым сливочным соусом.

– Йо-хо-хо и бутылка рома!

Он сносит голову с плеч миссис Уордли, на лине которой застыла смесь ледяного презрения и неприкрытого ужаса. Голова катится по террасе, подпрыгивая, как мяч, и рассыпая во все стороны бриллианты из порвавшегося ожерелья.

– Черт подери! – восклицает дегенеративный английский лорд, обнажая желтые лошадиные зубы. Заляпанные кровью гости ползают по полу, пытаясь собрать рассыпавшиеся бриллианты.

Эй Джей обезглавливает амбициозного молодого политика. Отпавшая челюсть, тускнеющие глаза словно умоляют выслушать их владельца, отдать еще один голос его медоточивому языку, который высовывается изо рта по самый корень в тот же самый миг, когда мертвые глаза выкатываются из орбит.

– Пей, и дьявол тебя доведет до конца!

Эй Джей выхватывает свой двуствольный кремневый пистолет, заряженный обрезками железа вперемешку с кристаллами цианида, и убирает двух агентов в штатском, прежде чем те успевают выхватить «узи» из специальных чемоданчиков со сложным запорным механизмом.

Старик-садовник танцует, сжимая круги. Плоп! – и голова старлетки, слетев с плеч, падает в воды голубой лагуны.

В Аламуте музыканты и адепты делают перерыв для того, чтобы попить мятного чая. Они сосредоточенно упражнялись в активации агента на расстоянии при помощи музыки. Старец веселит их до упада, демонстрируя им свою куклу в натуральный рост с седой бородой и глазами из голубого стекла, испускающими лучи света.

– Понимаешь, сын мой, все настоящее, все прошлое и все будущее может заключаться в единственной ноте.

Кукла квакает в ответ:

– Подари нам еще немного твоей мудрости, о великий!

– Поскольку музыка воспринимается всем телом, она может служить средством коммуникации между двумя организмами.

Цэрэушник наклоняется поближе, обшаривая комнату своими глазами-лазерами.

– Очень надежный способ передачи приказов и получения информации при работе с нелегалами.

Музыкальный шпионаж. Агент посещает концерт и получает приказы. Информация и директивы распространяются через уличных певцов, музыкальные радиостанции, джукбоксы, пластинки, школьные ансамбли, насвистывающих мальчишек, артистов кабаре, поющих официантов, транзисторные приемники.

Красные паруса на закате,

На горизонте морском…

«Красный» уровень угрозы.

Пусть мой любимый вернется

Живым и здоровым в наш дом.

Всем агентам вернуться в Центр.

Группа русских спецагентов, выряженных южанами-фермерами, орут во всю глотку «Звездно-полосатое знамя» на политическом митинге.

И ракет красный свет…

Русские ракеты уже в пути.

И последний луч солнца.

Русские Ракеты Уничтожили Вашингтон, Округ Колумбия.

– Спасаемся в холмах!

Каких еще холмах? Счетчики Гейгера тараторят, не умолкая. Распадающиеся атомы свинца излучают последние слоги истории человечества. Поток органа прекратил свое течение. Христос кровоточит. Времени больше не будет. Радиация победила со счетом полураспада.

«Когда металл начинает гнить, чудо уже не чудо», – говорил мудрый старый техасский шериф. Молодой помощник шерифа размышлял про себя, как можно заставить свинец потерять гибкость. Может, тут нужна любовь доброй женщины и яблочный пирог? «Что-нибудь в этом роде, ничего особенно сложного», – думал он, наблюдая, как тюрьма рассыпается на куски. Этого шериф уже не мог снести.

– В чем человек может быть уверен, если даже его темница рассыпается на куски? Ну-ка немедленно на место, нечестивые отродья! – вопит он, хватаясь за расплавленный револьвер и не находя рукояти.

– Лишь дураки преступников жалеют, делам которых помешала казнь[65], – цитирует Ким, выбрасывая из спасательного плотика олуха-южанина.

Акулы довольно быстро кладут конец его ужасным воплям.

– Интересно, сколько времени бы ему потребовалось, чтобы прийти к тем же выводам в отношении меня? Думаю, что очень и очень много.

Он отхлебывает из коньячной фляжки и открывает банку тушенки, восхваляя Аллаха за то, что у него есть глаза, дабы видеть, и руки, дабы толкать. Солнце раскатало на темной поверхности вод алую дорожку, уходящую в небо. Еще один глоток из коньячной фляжки в честь удачного избавления от неприятного соседства.

Внезапно лодка начинает слегка покачиваться из стороны в сторону, словно кто-то пошевелил океанское дно, не потревожив при этом поверхность воды – так иногда осторожно наклоняют аквариум, стараясь не порвать при этом тонкую пленку, держащую на плаву щепотку рыбьего корма. Впрочем, именно эту роль он сейчас и играет. Щепотки рыбьего корма.

Ему вспоминается Дух Акулы, маленькая деревянная фигурка, которую вырезают туземцы где-то на островах Тихого океана. Он видел одну такую в Берлингтонском музее, в Лондоне… лукавый взгляд, загадочное выражение лица, очень древнее и терпеливое, за которым таится холодный, безжалостный, неумолимый голод вечного несытого, готового что угодно разорвать и проглотить рта. Индивидуальная акула может погибнуть, но акулий голод бессмертен – он тут же находит себе другое вместилище. На протяжении триста миллионов лет акулы существуют, практически не изменившись, благодаря большой пасти, способной раздирать на куски что угодно, и брюху, способному это «что угодно» переварить.

Вряд ли Homo sapiens способен просуществовать еще тысячу лет в своем современном обличье. Потрясающе глупое животное, к тому же наделенное отвратительнейшими манерами. К тому же что такое годы, если всего лишь не способ и не мера человеческого восприятия? Существует ли время, если нет никого, способного измерить его ход? Разумеется, не существует, ибо время – всего лишь фикция, сотворенная человеческим разумом.

Справа впереди Ким замечает черную тень, поднимающуюся из воды, – судя по всему, это остров, хотя на берегу не видно ни одного огонька. Ким поднимается и гребет к далекому берегу, лицом по курсу, как это принято на Средиземном море, наклоняясь вперед при каждом гребке, который толкает лодку далеко вперед, затем медленно откидывается назад, сушит весла и вновь резко наклоняется вперед. Остался еще час до наступления полной темноты.

Книга со светящимися плетьми роз, вьющимися вокруг букв и прорастающими сквозь них. Он видит, как розы прорастают сквозь его тело, болезненные алые полупрозрачные шипы вырастают из пальцев на его руках и ногах, пенис его распускается на конце розовым бутоном.

На другой стороне улицы он замечает людей в белых одеждах, стоящих в дверном проеме. Люди пропускают его, и он входит в пустое белое помещение, залитое сиянием, исходящим от его тела. Его глаза стали темно-пурпурными розами с черными тычинками зрачков, его рот полон зубов, похожих на розовые шипы. Он вырастает то в одном, то в другом месте благодаря переполняющей его бесшумной растительной силе. Наконец он оказывается в комнате с тремя белыми стенами – четвертая отсутствует. Силуэты хищных птиц скользят по голубому хрупкому, словно яичная скорлупа, небу. Там, где у комнаты отсутствует стена – обрыв высотой в триста футов, а под обрывом расстилается долина.

Внезапно перед ним возникает старик с чем-то вроде кисти в руках. Он пишет ей в воздухе приказы: «Выйди назад через ворота, пройди мимо двух привратников и на развилке поверни налево». Дорога ведет вверх в знакомый край гигантов, карликов и замков, дверей, которые распахиваются сами, открывая проход на лестницы, затем опять захлопываются, магия пауков, зеркал, карт, кофемолок, вилок и ложек.

Он заходит на средневековый постоялый двор, и холодные враждебные лица поворачиваются в его сторону. Он садится за стол и кладет на него руки.

– Кабатчик!

Неопрятный мерзавец выглядывает из-за стойки, которую он драит грязной вонючей тряпкой.

– Ты меня, что ли?

– Тебя. Принеси мне пиво, хлеб и сыр, да поживее!

– Может, ты, приятель, не туда забрел?

– Сейчас мы посмотрим, кто из нас не туда забрел. Роза говорит, двигаясь при этом так быстро, что превращается в расплывчатое пятно. Руки, пальцы, ладони, острые, как иголки, торчащие шипы на мгновение смыкаются на шее кабатчика. Роза втягивает стебель, возвращаясь за стол. Кабатчик ощупывает горло и видит кровь у себя на пальцах.

– Вы абсолютно правы, сэр! – говорит кабатчик, не сводя глаз со стола, за которым сидит Роза, но тут человек в форме дворцовой стражи входит в помещение и извлекает из ножен меч.

– Чужестранец, ты должен последовать за мной! У тебя есть бумаги?

Роза направляет на стражника пальцы левой руки, выпростав из них шипы, которые впиваются стражнику в грудь. Лицо стражника сперва багровеет, потом становится бледным, как смерть. Он медленно оседает на пол.

Снаружи темнеет, и ветер, который только что мяукал, как котенок, начинает завывать, словно бешеный кот. Роза расправляет полы плаща, словно перепончатый лемур, планирующий с дерева на дерево, оседлавший порывистый ветер, летящий над долиной все быстрее и быстрее, ускоряясь при помощи реактивной струи сернистых, раскаленных добела кишечных газов, рассекая небо, словно комета, подталкиваемый скопившейся в нем за миллионы и миллионы лет энергией животного пищеварения.

Я захожу выпить в нешумный бар, столы накрыты, приглушенные звуки беседы, хорошо одетые клиенты – судя по всему, статисты. Метрдотель чрезвычайно почтителен, как и положено; он подводит меня к свободному столу.

– Доктор позвонил и просил передать, что задержится на несколько минут, сэр. Что желаете выпить?

Я заказываю мартини с абсентом – коктейль, прославивший это заведение. Напитки смешивают, а затем охлаждают в морозильнике. Если кто-нибудь рискнет попросить подать этот коктейль на кубиках льда, его тут же вышвырнут из заведения на мощеную улочку, ведущую к дверям.

Входит Доктор и усаживается напротив меня. Седой старичок приятной наружности, лживый как Желторотый Вайль. Два мартини материализуются на столе.

– Извини, что заставил тебя ждать, Билл.

Он поднимает бокал. Мы пьем. Он улыбается улыбкой знатока.

– Похоже, ситуация вышла из-под контроля.

– Из-под чьего?

– Из-под моего, разумеется.

Он заглядывает в пустой бокал, покручивая его в пальцах.

– Прямо-таки не знаю, что мне делать с тобой, Билл. Честное слово, не знаю.

– Когда не знаешь, что делать, не делай ничего.

– Отнюдь… когда не знаешь, что делать, делай что-нибудь. Это, возможно, будет твой последний поступок перед тем, как паралич сомнения охватит тебя В терминальной стадии этого заболевания больных приходится насильно кормить, потому что они не могут решить – есть им или не есть.

Старый плут наклоняется, смеется и хлопает меня по плечу.

Отменный стейк из оленины с диким рисом появляется передо мной на блюде, старик улыбается краешком рта, покачивает головой и смотрит на стол. Мне это все не нравится. Как-то это все выглядит гадко, банально и фальшиво… крайне фальшиво.

– Так вот, Билл, ты и сам прекрасно понимаешь, что вышел за рамки и причинил куче уважаемых людей море хлопот. Возьми хотя бы старую Графиню X. – мигрень, или мсье Y. – язва разыгралась. Теперь тебе стоит прислушаться к голосу разума.

– Я слушаю. Где голос разума?

– Ты меня не понял. Мы не собираемся говорить тебе, что ты должен сделать. Это глупо.

– Зависит от того, с какой стороны на это посмотреть.

– С нашей, Билл, с нашей.

– Ну что ж, вы тогда с нее и смотрите.

Доктор откидывается на спинку стула, разводя руками в деланном испуге.

– Не разочаровывай меня, Билл! Мы всегда относились к тебе снисходительно… подумаешь, старый комедиант.

– Все сказано этими словами, добрый сэр!

– Можешь считать как тебе угодно, Билл.

Доктор расхаживает по патио запущенной виллы двадцатых годов, построенной в испанском стиле. Где-то во Флориде или Южной Калифорнии, вероятно. Ночь благоухает ароматом цветущих кактусов, звезды на небе – словно увядшие гардении.

– Я хочу предложить тебе сделку.

– В обмен на что?

– Выслушай сначала, что мы предлагаем: милое безопасное местечко, стрельбище, плавательный бассейн и все, что ты хочешь, Билл. Мы – люди великодушные. Ты, похоже, слегка переутомился. У нас есть специальные сыворотки, которые поправят твое здоровье.

Зачем нужна жизнь, если у нее нет больше цели? Ютясь в неладно скроенном теле, купленном по дешевке на толкучем рынке, он, если такая вещь, как «он», вообще существует, не более чем контейнер для ребенка, сформировавшегося из его тела и разума. Каждый обученный им ассассин становится его ребенком. Он сам превращается в своих собственных агентов и связных.

Голос Старца – тонкий, сухой, шелестящий, словно змея, меняющая кожу.

– Настоящая битва еще впереди. Мы здесь просто репетируем, не больше. Вы узнали теперь, что такое полная сосредоточенность убийцы, осознающего, что именно и по какой причине он убивает.

Безрассудные дни преследования и бегства, точно рассчитанной по времени засады, быстрый удар ножом в переулке, чувство, возникающее после убийства, сладкое и чистое, словно рождение заново, постоянная настороженность, сокрушающая усталость, новое убежище каждую ночь, документы на новое имя – то купец, то святой человек, то нищий, то врач, то лицо без определенных занятий, странник по опасным дорогам шатких союзов, неполного доверия, вероломной верности. (Он знает, что этот человек предаст его. Не следует возмущаться по этому поводу.) Безопасные пристанища, которые вовсе не безопасны. (Он знает, что сегодня вечером он не сможет туда вернуться. Там его поджидает западня.) Он в безопасности только здесь, в Аламуте. Никто не тронет его и пальцем. Но нет ничего опаснее, чем полная безопасность.

10

ДОЛИНА

Не существует дороги ни в Долину, ни из Долины, поскольку та со всех сторон окружена отвесными скалами с нависающими козырьками. Так каким же образом в Долине все-таки появилось население? Никто не помнит, но Долина населена уже многие годы. В Долине родилось, выросло и умерло уже несколько поколений, правда, ни одно из них не было многочисленным. Пищи не хватает. Через всю Долину протекает ручей; люди построили запруду и начали разводить в водоеме рыбу. Также вдоль ручья протянулись кукурузные поля. Иногда удается подстрелить птицу, ящерицу или змею. Большинство детей приходится убивать при рождении. Продолжать род суждено немногим.

Возможно, утверждают некоторые, их заметят сверху и сбросят веревки. Рассказывают легенду, будто один человек сделал летательный аппарат из шкурок ящериц, змей и рыб, сшитых вместе и натянутых на раму из легкой древесины. Строил он его целую жизнь и закончил свою машину только к семидесяти. Она походила на гигантскую стрекозу с крыльями шестидесяти футов в размахе.

Потоки теплого воздуха, которые поднимаются из Долины в жаркую погоду, вычислил он, смогут удерживать его летательный аппарате воздухе. Он сможет поднять только одного человека, да и то пассажир должен быть очень маленького веса. Решили отправить тринадцатилетнего мальчика. Строитель к тому времени стал довольно грузным стариком, поскольку его хорошо кормили, чтобы он мог строить аппарат, который вызволит людей Долины из плена. Воздухоплавательное устройство назвали «Esperanza»[66].

У Строителя имелось приспособление, похожее на рамку лозоискателя, сооруженное из тонких рыбьих костей. Он вытягивал руку с приспособлением вверх, проверяя подъемную силу воздуха, и приспособление казалось продолжением его руки, шишковатой и искривленной от долгих лет кропотливого труда. Затем Строитель разочарованно мотал головой.

Но вот наконец поток воздуха потянул приспособление вверх, оно начало дрожать, подпрыгивать в руках и показывать вверх, прямо в небо, ограниченное горизонтом отвесных скал. И тогда Строитель утвердительно кивнул.

– Время пришло, но следует торопиться.

Мальчик занял место в аппарате. На прощания не оставалось времени. Мужчины и женщины Долины осторожно подняли огромную птицу у себя над головой на высоту своих вытянутых рук.

– Ahora[67]

Они запустили аппарат в воздух. Аппарат рванулся вперед и чуть было не упал на землю, но в этот миг восходящий поток подхватил его, потянул вверх, все выше и выше, почти до уровня нависших над Долиной уступов, и тут чешуйки на змеиной, рыбьей и яшеричьей коже заискрились под лучами заходящего солнца, которое уже не было видно со дна Долины.

А аппарат поднимался все выше и выше над погруженной в тень Долиной, оседлав ветер словно гриф… и тут одно крыло оторвалось, и аппарат, клюнув носом, вошел в штопор. Другое крыло переломилось пополам, ударившись о вершину скалы, и мальчик камнем понесся вниз, в темноту, волоча за собой похожие на паутину части сломанного фюзеляжа.

Это случилось давным-давно. Насколько давно, никто уже и не помнит. В Долине Нет никакого смысла считать года. Помнят об этом только старики, а сколько старикам лет, не знают даже они сами. С тех пор никто больше не пытался улететь из Долины.

Долина узка, ширина ее в самой широкой части не превышает шестисот ярдов, поэтому солнце заглядывает в нее каждый день только на несколько часов. Поэтому жители Долины вывели сорт кукурузы, растущий при свете звезд и Луны, – бледно-голубую кукурузу с металлическим привкусом, которая слабо люминесцирует в темноте. Эта кукуруза очень питательна, однако при этом разрушает десны; зубы выпадают, а затем дело доходит и до мягкого нёба… в конце концов и язык, и десны оказываются изъеденными до самой кости, поэтому лица взрослых Кукурузников похожи на ухмыляющиеся черепа, а тела их от содержащихся в кукурузе примесей начинают светиться в темноте. Большинство из нас воздерживались от употребления опасного злака, зная, что при длительном употреблении начинается поражение костей, пока позвоночник не оказывается полностью разрушен… но даже тогда голова живет еще несколько часов после этого.

Единственное, что поддерживает в нас жизнь – это музыка, а в ней Кукурузники не знают себе равных. Они поют, и странный, вязкий звук срывается с их гниющих десен, утонченно-печальный, стенание живой протоплазмы, а пальцами они перебирают струны хрупких инструментов, изготовленных из перьев, рыбьей кожи, сухих листьев и крылышек насекомых… инструменты рассыпаются под их прикосновениями, хрупкие флейты лопаются и осколки их падают на землю…

Одно время мы выращивали острый красный перец, но случились заморозки, и все растения замерзли. Я думаю, мы бы тогда все наложили на себя от горя руки, если бы не grifa[68].

Мы посадили ее там, где лучи солнца будут падать на нее наибольшее время – в центре Долины возле ручья. Листья растений – темно-зеленого, почти черного, цвета с маслянистым отблеском. Один раз затянешься трубочкой – и хватает на много часов. Как и все в Долине, выдача листьев строго нормирована. Почему никто не пытается нарушить это правило? Потому что мы прекрасно понимаем ограниченность наших ресурсов. Рыба, grifa, зелень крапивы, муравьи, ящерицы и змеи, мох, растущий у края утесов, птицы, все строго распределяется между нами всеми. Те, кто заняты созданием инструментов, получают паек вне очереди, и им полагается прибавка. Иногда у Кукурузника уходит несколько лет на то, чтобы создать инструмент, который разрушится во время исполнения одной-единственной песни.

Чему еще мы посвящаем наше время? Каждый день мы должны рассчитать наш рацион, что требует сложных вычислений – нужно учесть всю наличную рыбу, количество початков лунной кукурузы, площадь, занимаемую крапивой и мхом. Ошибка в расчетах может привести к голоду и вымиранию нашего племени. Мы обязаны верить, что наше племя священно и что необходимо продолжать наш род. . Очень часто звучат слова: «Сегодня еды не будет». Или же придется ограничиться скудной порцией вареных крапивных листьев. Разведение огня связано с некоторыми сложностями, но у нас имеются Зажигательные Стекла. Иногда случается праздник: например, кто-нибудь убьет две большие змеи, и тогда можно подать к столу лишнюю рыбу. В этих редких случаях Кукурузники устраивают музыкальное представление, на следующий день после которого некоторые умирают. Их тела следует изрубить на мелкие кусочки и использовать для удобрения полей лунной кукурузы, предназначенной для прокормления будущих поколений Кукурузников.

Настоящий Кукурузник отмечен, как и священник, особой печатью. Кукурузник в семье – это в одно и то же время проклятие и благословение. Заметить первые признаки Кукурузника у ребенка можно, когда тот достигает отроческого возраста: выражение сонного отчаяния на лице, выражение, какое можно было бы ожидать увидеть у ненасытного демона в голодный год, но с оттенком благородного смирения, которое побеждает голод. В юности Кукурузники проворны и сильны. В этом возрасте многие из них пытаются выбраться из Долины. Очень немногие добираются даже до скального козырька.

Но вскоре гниение поражает молодых Кукурузников. Они просыпаются по утрам, выплевывая зубы, сгустки крови и гной. Именно в это время они приступают к изучению древних песен и музыки, начинают создавать свои собственные инструменты. Они также изготовляют пиво из лунной кукурузы, которое пьют во время праздников. Употребление Смертного Хмеля обычно заканчивается летальным исходом. Одна кружка убивает в течение трех дней… три дня кошмарной ломоты в костях и кожных кровотечений, похожих на кровавый пот. Чтобы не умирать этой кошмарной смертью, Кукурузник обычно просит кого-нибудь убить его после праздника на рассвете. Для этого, как правило, используется обсидиановый нож, которым наносится удар под ребро со стороны сердца.

Мысли о побеге из Долины занимают всю нашу жизнь. Возможно, нам удастся прорыть туннель. Один раз такая попытка уже предпринималась, но после пяти лет напряженного труда туннель стал таким длинным, что в него перестал поступать свежий воздух, и все его строители задохнулись во время работы. С тех пор прошло много времени, стены туннеля обвалились, однако вход в него до сих пор виден. Отличное место для охоты на змей и ящериц.

Некоторые посвящают всю жизнь упражнениям, цель которых заключается в том, чтобы покинуть собственное тело и улететь из Долины. Внетелесникам обычно выдают дополнительные порции grifa, но подавляющее большинство считает их обыкновенными ленивыми бездельниками.

– Послушай, чувак, еще немного и у меня все сложится, догоняешь?

Но как-то все не складывается и не складывается, а тем временем рождаются дети, умирают старики.

Не существует способа послать куда-нибудь сообщение из Долины. Привязать записку к ноге птицы? О таком мы даже и не слыхивали. Пытались как-то подавать сигналы дымом, но наши запасы горючих материалов слишком скудны, и мы вынуждены нормировать их расход.

Бестелесники увлечены передачей мыслей на расстояние. Один из них соорудил приспособление из кусочков горного хрусталя и проволоки, полученной при расплавлении металлических самородков в огне костра. Затем он сделал из жабр крупной рыбы чашечки, которые надел себе на уши, и прикрепил к чашечкам проволоку, связанную с кристаллами хрусталя. И тогда в чашечках раздался какой-то треск и хрип вперемешку с обрывками музыки и человеческой речи. Мы их слышали… они нас нет. Но теперь мы знали, что они существуют.

По этому поводу был устроен большой праздник. Все напились. Достали все запасы лунного пива и листьев grifa. Мы так и не выбрались наружу, но повод для праздника все же имелся. Мы не одни во Вселенной! Вне нашей долины существует разумная жизнь! Они найдут нас! Они опустят с утесов веревки. Они поднимут нас из Долины туда, где солнце сияет весь день. У нас всегда будет пища. Мы попадем в Рай!

И в один прекрасный день это случилось. Мы услышали над головой какой-то рев, посмотрели вверх и увидели нечто похожее на легендарную Стрекозу, парящее над нами высоко в небе. Мы начали махать руками и кричать. Летательный аппарат некоторое время повисел над Долиной, затем развернулся и улетел. На следующий день он вернулся, и вместе с ним прилетело еще несколько таких же.

Наконец один аппарат опустился в Долину и приземлился около ручья. Тут же Бестелесники кинулись к аппарату, из которого наружу вышли двое.

– Mucho gusto… buenos dias… muchos anos aqu[69].

Вышедшие из аппарата люди объяснили, что скоро они эвакуируют всех жителей Долины, но в настоящий момент могут взять с собою только пятерых. Тогда пять Бестелесников залезли в аппарат, который тут же взлетел.

Следом за ним приземлился еще один, но пилоты, завидев приближающуюся к ним толпу Кукурузников, тут же снова поднялись в воздух.

– Этих болванов немедленно надо подвергнуть карантину.

– На моей вертушке, по крайней мере, они точно не полетят.

– Мы свяжемся с Атлантой.

Они предусмотрительно сбрасывают с вертолета несколько мешков с продовольствием.

Установлен строгий карантин… вокруг Долины выставлен кордон солдат. Армейские вертолеты парят над Долиной, чтобы никто не попытался проникнуть в нее с воздуха. Вертолет, арендованный представителями прессы, заставили вернуться обратно, предупредив, что отдан приказ стрелять по любому воздушному судну, которое попытается нарушить карантин.

Все население Долины, сорок мужчин и тридцать пять женщин, вывезены в Атланту техниками в защитных костюмах и помещены в изолированное помещение. Сама Долина расположена в Колумбии, но местные власти с радостью препоручили все дело гринго, чтобы не понести самим ответственность за вспышку какой-нибудь чудовищной болезни.

Вскоре установили, что Кукурузники страдают от особой формы лучевой болезни. При этом, однако, ни в самом зерне, ни в язвах на телах больных самые чувствительные детекторы не смогли выявить никаких признаков радиации. Исследователи пришли к однозначному выводу: «Если этиология этого заболевания действительно связана с радиацией, то речь идет о какой-то форме излучения, неизвестной науке на настоящий момент».

Представители прессы, разумеется, погрязли в домыслах и шумно требовали, чтобы им разрешили взять интервью у представителей племени Долины, хотя их твердо предупредили, что возможность эпидемии неизвестной болезни создает все предпосылки для применения норм чрезвычайного положения. Никто, кроме ученых и врачей из Центра инфекционных болезней, не может быть допущен к жителям Долины, пока не будет достоверно установлено отсутствие возбудителя нового опасного заболевания, способного уничтожить беззащитное человечество.

Журналисты ворчали и рыскали вокруг Центра, набрасываясь с микрофонами на каждого входящего и выходящего. Тщательные эксперименты установили, что Кукурузная Болезнь не передается от человека к человеку и вызывается каким-то веществом, содержащимся в кукурузе или в почве, на которой она произрастает. Но выделить это вещество никак не удавалось.

Наконец жителей Долины выпустили на свободу и организовали пресс-конференцию, на которой царили Бестелесники, поведавшие миру легенду о Стрекозе по имени «Esperanza». Тайна появления людей в Долине стала предметом бесчисленных гипотез и домыслов: Долина стала недоступной в результате землетрясения и оползня – племя Долины произошло от астронавтов, уцелевших при крушении космического корабля, – они или их предки спустились в долину по веревочной лестнице, которая внезапно сорвалась с креплений.

Затем Кукурузники создали рок-группу «Светящаяся кукуруза» и жутко разбогатели. Когда они перестали есть лунную кукурузу, они тотчас же выздоровели, а внешний вид поправили при помощи пластической хирургии. Те из Кукурузников, кто не вошел в группу, рассеялись по всей Америке, в основном по испаноязычным кварталам Jtoc-Анджелеса и Нью-Мехико. Несколько Кукурузников поселилось в Нью-Йорке.

Не прошло и нескольких лет, как все забыли про Долину.

Эйнштейн, которого в семье все называли Относительным Дядюшкой, написал формулу превращения материи в энергию, и поэтому многие считают, что для всех было бы лучше, если бы его утопили в младенчестве в тростниках. Также он установил, что скорость света равняется 186 000 милям в секунду. Земля испускает свет именно с этой скоростью. Любой фактор можно измерить количественно, а любой количественный фактор рано или поздно исчерпывается во Вселенной, в которой существует время. Фотография сама не излучает света, поэтому нужен свет для того, чтобы получить изображение на ней. Каждый раз, когда кто-нибудь снимает фотографию, количество наличного в природе света уменьшается. Поначалу это происходит медленно, просто по краям поля зрения возникает черная каемочка… словно бормотание голосов на грани слышимости.

Отчаянно смелое похищение световых волн… грабителям удалось уйти с миллионом киловатт, стоимость которых на черном рынке может составить около сотни миллионов. Световые Единицы, или СЕ, представляют собой маленькие прямоугольники, очень похожие на толстые кредитные карточки: СЕ нужно вставить в конвертер, чтобы превратить их в определенное количество светового излучения.

Вы хотите чтобы в вашем доме и саду было светло днем? (Вернее, в соответствии с поясной нормой, вы обязаны сделать, чтобы это было так.) И у вас имеется небольшой кусочек неба, висящий над вашей норой, словно зонтик? Состоятельный средний класс… на голову выше тех, кто живут в Вечной Тьме… или представители творческих профессий… в один день у них все сверкает, как рождественская елка, а на следующий день темно хоть глаз выколи.

Дилеры с черного рынка света… «Столовая Джо», вывеска погасла давным-давно. Десятиваттная лампочка горит над стойкой, кабинки погружены во мрак. Мальчик ныряет в кабинку.

– Раздобыл немного света. Хочу на ширево махнуться.

Глаза мальчика привыкли к постоянной темноте. Ты не поймешь, что такое темнота, пока действительно не исчезнет свет. Любой свет. Он с непривычки моргает в мутном свете тусклой лампочки. Ему требуется ровно столько света, сколько нужно, чтобы попасть в вену. Вскоре он ослепнет совсем, и тогда ему понадобится Светлый Мальчик, который водил бы его повсюду.

Определенное количество света можно произвести из своей собственной материи, если у тебя таковая осталась, а еще за определенную плату можно произвести переливание света. Политики пытаются убедить избирателей в том, что если те отдадут им голоса, то свет попрет из них, словно дерьмо. Но света становится все меньше и меньше, и об этом знает каждый. Он покидает планету со скоростью 186 000 миль в секунду и никогда не возвращается назад. Наступит время, когда свет нельзя будет купить ни за какое количество световых единиц.

Кончится день,

И ляжет тень

На холмы,

На поля,

На леса.

Первое знакомство Джо со Страной Мертвых: первое, что он отметил – нефтяные пятна на мостовой тускло освещенных улиц, или, может быть, просто участки лоснящейся темноты, но все-таки ему запомнился запах нефти и угольного газа. Небо черного и темно-зеленого цветов.

Он подходит к дому на Першинг-авеню. В доме его мать, но тут длинная шея, словно у пресмыкающегося, поднимается из его тела, склоняется над головой матери и начинает жадно пожирать ее сзади, как какая-то древняя гигантская рептилия с асфальтового болота. Его мать выскакивает из спальни с криком:

– Мне снился ужасный сон! Мне снилось, что ты пожираешь меня сзади!

Гейзер, черный кот – союзник в этой слабо освещенной и пахнущей нефтью зоне. В ту ночь, когда потерялся Руски и я начал думать, что зря привез его сюда, Гейзер нашел и принес его домой, точно так же как Флетч притащил снятого с дерева котенка русской голубой породы.

Существует множество других мест… район ресторана/гостиницы/вокзала. Очутившись там, люди сразу же забывают номер своей комнаты и с трудом находят дорогу в нее, выйдя позавтракать, причем место, где можно позавтракать, тоже бывает ужасно трудно найти.

«Les Grand Hoteldes Morts»[70]: эскалаторы, лестницы, сложный многоуровневый лабиринт номеров, ресторанов и магазинов. На эскалаторе я пару раз замечаю Иэна Соммервиля, потом встречаю его еще несколько раз в коридоре или зале ожидания. К стойке администратора стоит длинная очередь людей, желающих получить ключи от комнаты. У меня зарезервирован номер 317, но я не уверен, что он мне достанется – такая толпа людей ломится в гостиницу. Многие из них выглядят как американцы – короткие стрижки, рюкзаки на плечах, – несомненно, военнослужащие из Вьетнама. Я слышал, что там недавно опять была жуткая резня.

Вся эта зона похожа на что-то вроде обширного вокзала – воздушного, морского или железнодорожного – с большим количеством гостиниц, ресторанов, кинотеатров, магазинов. Я нахожу Иэна на полуэтаже перед каким-то бутиком. Он рассеян, полупрозрачен и холоден… извиняется и заходит внутрь. Он представляет собой занятное сочетание математика (из тех, кто на самом деле понимает квантовую теорию) и холодной, стервозной бабы. Будучи старше и мудрее меня, он видит, что наша встреча неуместна. Но я иду следом за ним через минуту и прошу продавщицу позвать его.

– О, разумеется! – отвечает она, и Иэн выходит из бутика.

Мы обмениваемся несколькими бессмысленными фразами, когда неважно кто именно что сказал.

– Брайон здесь?

– Нет, его не будет.

– Интересно, мой номер все еще зарезервирован? – печально сетую я. Айэн не имеет никакого представления на этот счет.

– Прошлой ночью я спал на топчане в одной комнате с еще четырьмя или пятью людьми.

– Что ж, по крайней мере это откровенно, – категорически заявляет он и отворачивается от меня.

Внутри бутик представляет собой множество кабинок, соединенных друг с другом самым причудливым образом. В бутик заходят несколько молодых негритянок, и Иэн болтает с ними, но это какая-то странная болтовня… странные повороты беседы, непонятные намеки… он заманил нас в этот бутик на незнакомой планете, где он чувствует себя как дома, а я нет, и ничто не в силах заполнить возникшую между нами брешь. У него здесь какой-то бизнес, о котором я не имею ни малейшего представления.

Гостиница называется «La Farmacia»[71], но я не могу найти в ней ни одной аптеки, чтобы купить кодеин. Похоже, что дело происходит в каком-то европейском городе… Снова ищу, где бы позавтракать. Вечная проблема. Добираюсь до конечной станции метро, потом возвращаюсь обратно в гостиницу. Там должен быть ресторан. Захожу внутрь, там битком набито, и официант говорит нам: «Это неподходящее место. Ресторан недостаточно изыскан». Я почему-то сразу вспоминаю один анекдот, который рассказывала мадам Рубинштейн: , – Ах, Ричард, какая жалость, что вас не было вчера на моей вечеринке!

– Но, принцесса, вы же меня не пригласили!

– Разумеется, это ведь была очень изысканная вечеринка.

Небольшой щелчок по моему самолюбию и от кого! – от уродливого, угловатого итальянца с мосластыми ногами, впалой грудной клеткой, заросшей густым волосом, пробивающимся между пуговицами рубашки, нечесаной гривой, одетого в засаленный черный костюм.

Добираюсь обратно до своего номера. Две маленькие собачки встречают меня в коридоре и следуют за мной в номер. Одна – коричневая, другая – серая. Судя по всему, это – Псы-Привратники, но поскольку я и так уже в Стране Мертвых, то беспокоиться не о чем.

Страна Мертвых: длинная улица, обсаженная с обеих сторон деревьями, кроны которых практически смыкаются над головой. Он доходит до конца улицы:

дальше – уходящая вниз железная лестница. На ступеньках он находит деньги, которые тотчас же с сознанием долга выбрасывает в урну, произнося при этом: «Мусорить нехорошо. Никогда этого не делайте».

В Стране Мертвых количественная денежная система бесполезна, и любой, кто попытается воспользоваться таким платежным средством, тотчас же приобретет репутацию невоспитанного деревенщины. Но в самом низу лестницы, которая ведет к каменной набережной, я высматриваю монету размером примерно с серебряный доллар. Она отчеканена из серебра или какого-то похожего светлого металла. Две лопатки на барельефе почти соприкасаются, точно так же как они соприкасаются на спине у кота русской голубой породы, если тот чистых кровей. Это Монета Кошатника, если быть совсем точным – Монета Любителя Русской Голубой Породы, поскольку в Стране Мертвых денежная система основана на качественных принципах и деньги отражают качества, которые путешественник проявил во время своей жизни. Кошачью Монету может найти только тот, кто любил кошек.

Существуют Монеты Доброты: их обладатель помог кому-то бескорыстно, словно гостиничный клерк, предупредивший меня о полицейской облаве, или полицейский, оставивший у меня в кармане косяк, чтобы мне было что покурить, сидя в «обезьяннике». Существуют Детские Монеты. Я вспоминаю ребенка из моего сна, у которого глаза были на стебельках, как у улитки, и он спросил меня: «Ты меня любишь?» – «Да!»

Бывают также Монеты Слез, Монеты Отваги, Монеты Джонсонов, Монеты Неподкупности.

Существует ли такая вещь, которую ты не стал бы делать, сколько бы денег тебе ни предложили? Какое бы вознаграждение ни пообещали? Даже за возвращенную молодость? Монета Неподкупности удостоверяет тот факт, что ее обладатель нечувствителен к любому подкупу, который можно выразить в количественном виде. Она удостоверяет, что он решительно отверг Сделку С Дьяволом.

Монета не может быть похищена или передана тому, кто не имеет права ее использовать. Ее невозможно подделать. Украденная монета обычно тускнеет и покрывается черным налетом. Она всегда будет издавать фальшивый тон при проверке камертоном. У каждого владельца магазина или кабатчика имеется камертон, при помощи которого проверяется подлинность монеты, которой расплачивается клиент. Подлинная Монета Кошатника звенит гармоничным мурлыканьем. Фальшивая или ворованная шипит и фыркает. И так с каждой монетой – каждая издает свои особые звуки.

Монета Правды, на которой начертан китайский иероглиф, обозначающий"«человека, верного своему слову», звенит правдой. Расписки не требуется. Если монета фальшивая, она звенит глухо и лживо, как проповеди Джерри Фолуэлла[72].

Ложь вылезает наружу.

– Пожалуйста, расписочку.

– Я положу ее под дверь.

– Великолепно. Вот тогда я и дам вам деньги. Некоторые монеты необходимы для того, чтобы обменять их впоследствии на другие. Только монеты трусости, унижения и стыда могут быть обменяны на Монету Истинной Отваги. Детскую Монету, Монету Кошатника и Монету Доброты можно купить только на Монету Слез, а Детскую Монету и Монету Кошатника можно обменять на очень редкую Монету Контактера. Эта монета свидетельствует о том, что ее обладатель вступал в психический контакт с другими существами. Существуют монеты, удостоверяющие Контакте Котом, необходимые для получения монет Животного Контакта.

Монета Последнего Шанса, монета скакуна, который шел последним, но перед финишем вырвался вперед и победил, монета пьяного в стельку драчуна, который поднимается с пола и посылает противника в нокаут, монета слепого Самсона, разрушающего храм. Невозвратимая, необходимая для последней отчаянной ставки, Монета Маловероятного Исхода. Одноразовая монета.

Так много монет – и ни одну не купишь за деньги или за какое-нибудь другое количественное платежное средство. Дьявол же признает только такие.

– Что-нибудь, что ты не стал бы делать за деньги? За возвращенную молодость? За Бессмертие!

– Разумеется. Я не стал бы выкалывать кошке глаз… и много чего другого.

Сделка тут же отменяется.

– Ах, ну если ты у нас такой…

Да, я такой. Я лучше буду и дальше ковылять в моем семидесятилетнем теле, чем соглашаться на лоховскую сделку.

Опять какой-то склад. Кики, какой номер дома? Полуклубное вторжение. Возобновить связь, что больше не приносит радости?

Знакомство обстоятельства полицейский осведомитель.

(Пауза для моей реплики.)

Сновидения в пансионах шепот разносится от Мехико до Парижа… пыль бессонных ночей.

(Индеец вышел.)

Лимфатическая серая зима гулять в сезон реплики.

Я занимаюсь толстым крысомальчиком.

– Пшшш.

Планета ленивых животных.

Призрак колибри не приносит плодов.

(Холодный смешок.)

Они ушли прочь, оставив ставень хлопать на ветру.

Следы шин в замерзающей грязи.

Бандана, заскорузлая от высохшего семени, в сухом ящике в пустой гостинице рядом с обезвоженным трупом таракана.

Капли дождя на паутине, пустые уборные летних школ.

Яичная скорлупа, влажные хлебные корки, очески волос.

Пустой просторный лофт: пыль от штукатурки сыплется на мое плечо, словно первое шевеление паруса перед штормом после долгого душного штиля.

Вот штукатурка осыпается уже по всему потолку. Быстрее наружу!

С мальчиком из журнала, который делает это в канаве. Летняя ночь дышит жабрами, покрытыми кристаллами соли, пористый вкус на его языке в щебенке надкрылий и раковин, камней в орнаменте из роз в подворотнях, сумрачно-голубая прохлада шелковых простыней, благоухание гиацинтов. Мама и Па отвезут меня в Либерти, штат Огайо, в студенческий городок. Кики это не нравится.

Теплый ветер зимняя стерня

Начало вечера в 1920-е

Комната над цветочным магазином рядом с незастроенным участком, где я находил змей под листами ржавого железа.

Маленькая зеленая змейка ласково тычется носом в мое лицо.

Запах из кабаков бутлегеров, белые шелковые шарфы, смокинги, призрак 1920-х, тающий на бумаге.

Рождество было теплым сажа на тающем снеге

Гуляя по граниту стены на Юклид

И я сказал своему двоюродному брату:

«Не могу поверить, что уже Рождество».

Рождественской ночью

Стоит в доме тишь,

Все крепко заснули,

И спит даже вошь…[73]

Комната с высоким потолком

Омары в комнате с

высоким потолком.

На другой стороне улицы вечеринка

следует прекратить немедленно

Мик Джаггер и я думаем

опустили шторы

Было больше

Я ушел на охоту

Помни это

Псы выли прошлой ночью

Покормить собаку

Молния на юге Испании

Позволь мне рассказать тебе пару кристаллов

и ананасов… остался омар

хочешь омара?

Заняться любоффью с тобой

в комнате с высоким потолком

Душистые бутоны роз дорогой старый принц

Толстый и блестящий в своих солнцезащитных очках

Мертвый на стульчаке

Избирательные историки, валяйте

Не будь таким обидчивым

Тенистый в квартире

Я любезно бросил взгляд на толику центрального отопления

Толику кошечки и центральное топление

Полная дурость и все же если б я мог

Телефонный звонок раздается с неба

Замусорено серебром и БУМ БУМ

Хошь шампанского? А я когда?

Боже мой, это все так -

Омар…

Белые медведи пасутся на пышных зеленых лугах. Верещащий негритенок приплясывает в костях гражданских лиц… изумрудные смерчи.

– Все время от нее остаются одни только пальцы ног.

Эти волшебные видения полностью лишены обычных человеческих эмоций и переживаний. Дружба, любовь, вражда, страх или ненависть полностью отсутствуют. Не существует ни правил, ни последовательности действий, при помощи которых можно привести себя в соответствующее состояние. Вследствие этого подобные видения – заклятый враг любой догматической системы. Любая догма обязана предписывать путь, последовательность шагов, которые приведут к обещанному догмой спасению. Христианский рай с его перламутровыми вратами и поющими ангелами, исламский рай с бессмертными шлюхами и потоками воды, коммунистический рай пролетарского государства. Иначе просто не остается места для иерархической структуры, которая посредничает между догмой и человеком, направляя последнего по Единственному Верному Пути.

Чтобы воспроизводиться во времени, любая структура должна обладать предсказуемой повторяемостью. Видения и пейзажи Западных Земель существуют в пространстве, а не во времени – это иная среда с иным освещением, свободная от привязки к временным координатам и потребности в самовоспроизведении.

Я вспоминаю, как посетил однажды выставку первых образцов голограмм: в основном там были представлены шахматные фигуры, заключенные в стеклянные коробочки. Созерцание этих объектов вызывало странное тягостное чувство, ощущение какой-то неуместности. Среду, в которой возникает видение, можно подделать. Голограмма и есть такая подделка. Но ощущение она вызывает на редкость неприятное и раздражающее. Голограмма – это иллюзия магии, лишенная всякой магии.

Один из самых редких духов, увидеть которого удается немногим, это Оленекот – полукот, полуолень. В этом духе воедино объединены пожиратель травы и пожиратель плоти. Он имеет ярко-зеленый окрас, голову и рога оленя и кошачьи когти. Он может взбираться на деревья и бегать с невероятной скоростью. Когда он ест траву, у него оленьи зубы. Рассмотреть его можно только на прогалинах леса при черно-зеленом освещении, обыкновенно предшествующем появлению торнадо.

Ибо Оленекот – это дух торнадо и смерчей, которые обладают кошачьим проворством и оленьей стремительностью. Глаза у него – черно-зеленые, и из них сыплются молнии. Ему хватит сил вынести любой груз отчаянья и безнадежности, страха, апатии и смерти. Как только этот дух вызван, все бремя черной магии и негативных энергий поглощается вихрем и направляется обратно к своему источнику, всосанное черной воронкой. Не существует заклинаний, при помощи которых можно вызвать этого духа – для этого нужна полная пустота.

Найди маленькую круглую прогалину, окруженную со всех сторон кустами и деревьями, но открытую сверху. В центре прогалины на пирамиде из черных камней установи кварцевый барометр. Камни должны быть гладкими и отполированными выделенным во сне семенем. Встань затем на северной стороне прогалины. Освободи разум от всех мыслей и чувств, изгнав мысли и побуждения через позвоночный столб в направлении копчика. В этот миг твой скелет превратится в горный хрусталь. Все твоя плоть превратится в мох, температура упадет на двадцать градусов за двадцать три секунды, и барометр будет падать и падать, пока не лопнет во вспышке черного света. И тут ты узришь Оленекота в черно-зеленых лучах торнадо.

Он появится перед тобой на одно мгновение застывшего времени. Затем ты услышишь, как ветер свистит в деревьях: свист его сначала звучит как мяуканье, но вскоре превращается в кошачий вой, пирамида рассыпается, и черные камни начинают летать вокруг Оленекота. Небо и деревья, озеро и река – все втягивается в черную воронку. Не останется камня на камне. Оленекот – это дух тотальной революции и тотальной перемены. Оленекот – это дух Черной Дыры.

Я РАБОТАЮ ДЛЯ ЧЕРНОЙ ДЫРЫ, В КОТОРОЙ НЕ ДЕЙСТВУЕТ НИ ОДИН ЗАКОН ФИЗИКИ

Работаю для дыры,

Словно мул до поры.

У меня нет своей норы,

Блуждаю во мраке земной коры,

Выползаю то там, то тут, Нигде меня не ждут,

Я – вне правил людской игры.

Я – аномалия,

У меня нет человеческого Я,

Никто не может спасти меня,

Я тружусь, не зная ни ночи, ни дня,

Я – замок без ключа, я – дым без огня,

Аномалия.

Высота этих деревьев – двести тридцать футов. Подняв голову, он видит то, что с первого взгляда кажется ярко окрашенными листьями, но цвета стремительно меняются, когда налетают цветные ветра, перемешивая между собой красный, оранжевый, желтый, рыжий, после чего остается только зелень листвы и синь неба, пронзительная до боли. Под деревьями бежит тропинка, очень старая, вытоптанная в глубину словно канава, на три-четыре фута. То здесь, то там корни деревьев выступают из почвы и проползают по дну желоба… надо быть внимательным при ходьбе.

Но он замечает, что его тело само обходит все препятствия. Он чувствует необычайную легкость в ногах, шагает широко. Одежда обтягивает его мускулы, пальцы ног помещены каждый в отдельный мешочек, гениталии защищены протектором. Это его вторая кожа, сделанная из какого-то легкого, прочного, гладкого материала в желто-зеленых пятнах. Материал этот меняет цвет, когда он переходит из тени на свет.

Тишина переполняет каждую пору его тела, он не может заставить себя даже подумать: «А где я, собственно говоря, нахожусь?» Он чувствует, что понятия «идти» и «достигнуть цели» для него превратились в неразрывное целое, не разделенное линейной словесной последовательностью.

Он проходит мимо длинного низкого здания. Сточная канава уходит куда-то вдаль. Вдоль здания тянется что-то похожее на железнодорожные пути, которые разбегаются вдали в разные стороны, подчиняясь какому-то сложному замыслу. По этому лабиринту в состоянии пройти только жители здешних мест, поскольку схема лабиринта встроена им прямо в душу. Тот, кто привык к другим лабиринтам и другим схемам, никогда не сможет найти из него выход.

Он видит каналы, тропинки и мосты, сеть, протянутую к небу, снабженную запутанной системой плотин и шлюзов, садов и плавучих домов, которые буксируют гигантские черепахи с кольцами для крепления канатов на панцирях. У черепах на лапах между пальцами. – перепонки, и они плавают невероятно проворно и быстро, волоча за собой баржи с грузами и пассажирами.

Вдали в молочном свете он видит безбрежное озеро. В небе не видно ни солнца, ни луны. Очевидно, подобное мягкое освещение создано отраженным рассеянным светом. Внезапно на тропинке ему встречаются люди. Их тела кажутся совершенно неуместными здесь.

Теперь он вспомнил. Время от времени ему не удается вспомнить содержание сна в состоянии бодрствования. Он прогуливается, окруженный огромной людской толпой как будто восточной внешности.

Светит яростное жаркое солнце, люди вокруг него полураздеты. Они молчаливы, неторопливы, и на лице у них видны явные признаки истощения. Не слышно ни звука: только палит солнце, а вокруг – молчаливая людская толпа.

Он бредет среди толпы с большой закрытой корзиной в руках. Он где-то взял ее, но никак не может найти место, чтобы оставить. В том сне он испытывал странный страх оттого, что ему приходится все брести и брести сквозь толпу, не зная, где положить груз, который он таскает в руках уже так долго.

Наконец он наткнулся на железнодорожные пути, по обеим сторонам которых стояли в ряд развалины домов. На тесных задних двориках виднелись полусгнившие домики уборных и живые изгороди из терновника, пыльные тряпки, вывешенные на просушку. Сама почва в этом месте казалась какой-то мерзкой и заброшенной. Бесконечное течение людского потока через бесконечное время. Предупреждение… вспышка ужаса, мрачное будущее, грех и падение в пропасть между великолепием и тьмой. Жуткое сновидение, скрипучее и шаркающее, словно старые ноги по половицам, и, кто знает, возможно, нечто гораздо большее.

Двадцать пятое декабря: Вчера я переписал отрывок со сном из романа «Сердце, Одинокий Охотник» Карсон Маккаллерс[74].

Я вспоминал свой сон, когда внезапно по спине у меня пробежал знакомый холодок, обычно предшествующий изумленной и пугающей догадке…

« Что у меня в корзине?»

Повторяющийся сон о том, как ты заходишь в темную комнату. Кто-то лежит на постели. Я просыпаюсь с криком: «Нет! Нет! Нет!»

Совсем скорзинился. Яростное жаркое солнце в небе. Корзину некуда поставить, а он все идет и идет сквозь молчаливую толпу людей с признаками истощения на лицах. Они голодны не от нехватки пищи, а от нехватки чего-то другого. Чего-то, чего у них нет. Не зная, где положить груз, который он таскает в руках уже так долго.

Дитя умирает в корзине. И никто не поможет под этим яростным солнцем в старой кинокартине, жизнь из которой вытекает медленно и молчаливо, словно это людская толпа.

Слова старого Белого Охотника:

Ты никогда не узнаешь, что такое подлинная отвага, пока не потеряешь ее. Потеряешь полностью, до последней капли… пока не рухнешь в грязь. И нет радости большей, чем радость, приходящая в тот момент, когда твоя отвага возвращается к тебе. Вот почему многие после такого переживания теряют интерес к жизни. Как можно испытать нечто большее? А если ты не в состоянии испытать ничего большего, зачем ты топчешь землю?

Никогда не бросайся на страх очертя голову. Все это враки насчет того, что нужно собрать нервы в кулак: чем крепче ты будешь сжимать кулак, тем сильнее будет становиться страх. Лучше впусти его внутрь и присмотрись к нему. Какой он формы? Какого цвета? Пусть страх проползет через тебя насквозь. Замри. Сделай вид, что ты его не видишь и не слышишь. Веди себя как ни в чем не бывало. Интересно, что там сегодня подадут на этой факультетской вечеринке? Несомненно, какой-нибудь смертоносный кислотный пунш, что-нибудь такое, от чего меня немедленно скрючит изъязвленная грыжа. Вспомни побольше факультетских и офисных вечеринок, и ты убедишься в том, что острое чувство страха и острое чувство скуки не могут сосуществовать в одной душе одновременно.

Существует множество способов провести черту между собой и страхом. Молчи и позволь страху болтать, сколько ему заблагорассудится. Ты узнаешь его по его поступкам. Смерти не нравится, когда ее разглядывают в упор. Смерть всегда живет в ожидании изумленного возгласа: «Это ты?!»

Последняя, кого ты ожидаешь увидеть, и, в то же время, – кто еще это может быть, кроме нее?

После очередного неудачного покушения на де Голля, когда его машину обстреляли из автомата, генерал сказал, смахнув осколок стекла с плеча: «Епсоге!»[75]

Смерть не могла ухватиться за него. Не смей говорить «А, это снова ты!» Смерти. Она этого терпеть не может.

МАШИНА ЖЕЛАНИЙ

Старый писатель жил в вагончике возле реки, стоявшем на насыпи на месте старой свалки, которой больше уже не никто не пользовался. Свалка принадлежала компании по сбору вторсырья, а он был кем-то вроде сторожа. Командиром мусорной кучи. Иногда он даже надевал по этому случаю на голову фуражку яхтсмена. Писатель больше не писал. Творческий кризис. Случается.

Был рождественский вечер, смеркалось. Писатель только что прогулялся полмили до стоянки грузовиков, где подавали горячие сандвичи из индейки с гарниром и подливкой. Неся домой сандвич, он услышал мяуканье. Маленький черный кот стоял у него на пути. Тогда он поставил на землю пакет с покупками, наклонился к коту, а тот прыгнул к писателю на руки и с громким мурлыканьем потерся ему о грудь.

Снег падал на землю большими мягкими хлопьями. «Словно саван, окутывающий всех живых и мертвых», – подумалось писателю. Он принес черного найденыша к себе в вагончик, и они вместе полакомились сандвичем с индейкой.

На следующий день он прогулялся до ближайшего продуктового магазина и запасся кошачьими консервами. Он назвал котенка Гейзером в честь так называемых «Черных Гейзеров». Это расщелины в земной коре, расположенные на морском дне на глубине двух миль: там нет ни света, ни кислорода и чудовищное давление. Кажется очевидным, что никакая жизнь не может существовать при подобных условиях. Однако в окрестностях Черного Гейзера жизнь кипит: огромные крабы и кольчатые черви длиной в четыре фута и морские моллюски размером со столовую тарелку. Когда их вытаскиваешь на поверхность, стоит вонь, которую ни с чем не спутаешь. Дело в том, что все эти существа питаются выделяющимся из расселины сероводородом, газом с запахом тухлых яиц.

Гейзер был странным котом. Его мех был блестящий и черный, как сажа, а его глаза – молочно-белые и светящиеся в темноте. Он очень быстро вырос. Гейзер, создание лишенной света бездны, где жизнь того типа, который мы знаем, не может существовать, приносил с собой свет и многоцветие, как в радужной пленке, иногда возникающей на поверхности смолы. Оттуда, где полностью отсутствует кислород, где царит давление, способное раздавить подводную лодку, словно пустую жестянку из-под пива, он приносил жизнь во всем ее разнообразии. Вскормленные на фосфоресцирующих минералах, его глаза сверкали, словно два алмаза. Его тело было словно изваяно из отсутствия света. И Гейзер любил писателя особенной любовью, пылкой, как вулкан, и сокрушительной, словно землетрясение, – любовью, ценить которую умел только сам писатель.

И писатель начал снова писать. Рассказы о животных, разумеется. Он пролистывал номера «Альманаха жизни животных Одюбоновского общества»[76] в поисках персонажей… Летающая лисица с длинными тонкими черными пальцами и узкой печальной черной мордой, совсем как у Гейзера. Летучая мышь-рыболов, которая выглядывает из пустого черепашьего панциря. Бледная летучая мышь ползет по земле – единственное рукокрылое, питающееся с почвы. Писатель поглаживает рисунки, переворачивая страницы, и тянет их к себе, словно (он однажды это видел) кошка-мать, собирающая своих пятерых котят. При виде черного лемура с круглыми красными глазами и высунутым маленьким красным язычком писатель испытал почти болезненное наслаждение… шелковая шкурка, блестящий черный носик, сама воплощенная невинность. Бушбейби[77] с огромными круглыми желтыми глазищами, пальчики на руках и ногах с крошечными присосками… Росомаха с густым черным мехом, распластанным по земле телом, головой, наклоненной вбок, обнаженные в оскале зубы, демонстрирующие неисправимо порочный нрав. (Она помечает свою пищу пахучим секретом, вызывающим рвоту у всех остальных животных.) Великолепный кольцехвостыи лемур, который скачет с ветки на ветку, словно подпрыгивает на ходуле-пого[78], скользящий лемур с двумя занятными складками в мозгу. Ай-ай, одно из редчайших животных, размером с кошку, с длинным мохнатым хвостом, круглыми оранжевыми глазами и тонкими костлявыми пальчиками, каждый из которых заканчивается острым, как булавка, когтем. Столько всяких тварей, и всех их он любит.

А затем Гейзер исчез. Старый писатель обошел всех соседей с фотографией Гейзера в руке. Он предлагал вознаграждение в пятьдесят долларов. Наконец он купил Машину Желаний. Пользоваться ей очень просто. Помещаешь фотографию, обрезок ногтя, волос или что-нибудь еще, связанное с предметом твоего желания, между двух медных пластин, активированных патентованных магнитным устройством, питающимся от сети. Затем загадываешь желание..

– Ну, мистер, я никогда не утверждал, что оно действует, но я лично знаю одного мужчину, который таким образом свел прыщи с уродливого личика своей дочки. Впрочем, пока прыщи не сошли, никто не замечал, до какой степени оно уродливо, поэтому, возможно, ему и не следовало этого делать. Затем он пожелал, чтобы его бабушку поменьше мучил геморрой. И что же: раньше шишки у нее были размером с хорошего выползка, а теперь они вроде тех маленьких красных червячков, которых рыболовы насаживают на крючок. Другой парень вывел цепня у своей тетушки, и та набрала десять фунтов веса за одну неделю.

– А желания положительного свойства она в состоянии выполнить? Например, вернуть потерявшегося кота?

– Наверняка сказать не могу, однако, по-моему, для этой машины нет невозможного.

– Все в том, что не сделано и в шаткой неуверенности.

– Кто это сказал?

– Эзра Паунд.

– Передайте Эзре, чтобы умерил свою гордыню. И помните, что это смертельно опасное приспособление. Это вы должны знать: один человек пожелал смерти своему соседу. Сосед спятил, явился к этому человеку с бензопилой и распилил его, словно дамочку в аттракционе у иллюзиониста – с той только разницей, что в отличие от дамочки наш герой потом уже не выскочил из ящика, раскланиваясь перед публикой. А затем, очевидно перевозбудившись от собственной удали, убийца сам упал замертво. Поэтому подумайте хорошенько, прежде чем пожелать кому-нибудь что-то дурное.

Старый торговец Машинами Желания падает на колени и вздымает руки в молитвенном жесте.

– Девок мне побольше и денег до хрена! – юродствует он.

Бог Удачи терпеть не может нытиков, халявщиков и жмотов. Попроси у машины чего-нибудь ноющим голосом и вскоре у тебя появится десяток новых причин для нытья. А у тех, кто пристает к Машине с осторожными просьбами, отнимается и то, что имелось.

– Мне нужно так немного.

– В таком случае немного у тебя и будет.

– Ладно, вот вам ваша машина в подарочной упаковке, как на Рождество. А меня еще клиенты ждут.

Вернувшись в вагончик, писатель распаковывает машину и подключает. Он садится перед ней и мысленно формулирует просьбу, чтобы Гейзер вернулся к нему, живой или мертвый, чего бы это писателю ни стоило. Он знал, что исполнение этого желания может иметь в качестве последствия землетрясение (вещь небывалая в этих краях) или зимний торнадо. Возможно, что в результате этого даже погибнет наша Вселенная.

– Будь что будет.

Из окна вагончика он видит, как снежинки кружатся в воздухе, словно хлопья соли в сувенирном пресс-папье. Его желание подобно руке великана. Оно может взять пресс-папье и перевернуть его кверху ногами. Оно может разбить его. Он видит, как Гейзер мчится по зимней стерне, неумолимо приближаясь к вагончику. Затем – в это трудно поверить – он слышит, как Гейзер, мяукая, скребется в дверь. Он распахивает дверь, и тьма заполняет вагончик.

«Похоже на то, что он открыл дверь, чтобы впустить свежий воздух, и тут с ним случился сердечный приступ, а потом он просто замерз», – сказал полицейский пресс-атташе.

Прыткий амбициозный репортер провел собственное расследование и напечатал статью, которая стала его путевкой в Нью-Йорк к вершинам славы в качестве репортера-расследователя, специализирующегося на случаях с налетом мистики.

Странная История С Писателем И Призраком Его Кота.

«Прямо-таки «Сумеречная зона»[79] какая-то! – рассказывает сосед. – Я не мог поверить собственным глазам!»

Когда Уильям Сьюард Холл поселился год назад в Лост Форк, только одному человеку было известно, кто он такой и откуда приехал. Этого человека звали Юджин Уильяме, и был он ушедшим на пенсию профессором английской литературы. Следующий отчет составлен на основе беседы с профессором Уйльямсом:

Тридцать лет назад Холл написал книгу под названием «Мальчик, который вырезал деревянных зверушек». Сюжет строился вокруг мальчика-инвалида, что вырезал из дерева фигурки животных, которые впоследствии оживлял при помощи ритуала, включавшего в себя мастурбацию. Когда все его творения вновь превратились в мертвое дерево, он оживил их в последний раз, покончив с собой, после чего ожившие зверушки разбежались но лесу. Эта книга сделала Холла знаменитым. Она подверглась как жестокой критике, так и неумеренным восхвалениям. После этого Холл больше ничего не написал.

Пока Холл жил в Лост Форк, его никто не навещал, кроме профессора Уильямса.

– Он был интересным собеседником, но я быстро усвоил, что он не любит говорить, почему он не написал ни одной книги после «Мальчика». Когда я поднял эту тему, он ужасно расстроился и попросил меня никогда больше не поднимать ее вновь, причем тон его был таким траурным, что я сразу понял, как глубоко он пережил написанное. Это он покончил самоубийством в своей книге.

На Рождество я уехал в город. Вернувшись в начале января, я отправился навестить Билла. Он сказал мне, что в Рождество нашел кота и назвал его Гейзером. Я слышал странные мяукающие звуки, но самого кота так и не видел. Затем я догадался, что эти звуки издает сам Билл не открывая рта, словно чревовещатель. Все это мне показалось странным, но не шло ни в какое сравнение с тем, что последовало потом.

Билл открыл банку с кошачьими консервами, все время издавая те же самые звуки, так что я чуть было не начал видеть воображаемого кота собственными глазами. Затем он встал на четвереньки и начал мурлыкать и тереться об чьи-то невидимые ноги. Распрямившись, он высыпал консервы на блюдечко и поставил его на пол. Затем он снова опустился на четвереньки и принялся есть с блюдца.

Это было невыносимое зрелище, после которого я целую неделю не мог заставить себя пойти к нему в гости. Когда я все же пришел, я обнаружил Билла в отчаянии. «Гейзер, – сказал он мне, – исчез!» Он собирался назначить вознаграждение тому, кто найдет кота, и показать его фотографию всем соседям. На фотографии нельзя было различить ничего, кроме нечеткого черного пятна, но люди подыгрывали старику и делали вид, что на ней действительно изображен кот. Черный, разумеется. Я уже начал подумывать о том, чтобы раздобыть черного котенка, а потом сказать Холлу, что нашел его в окрестностях вагончика, но прежде, чем я успел осуществить мой план, Холл рассказал мне о Машине Желаний, при помощи которой можно вернуть Гейзера. «Что ж, – сказал я, – почему бы не попробовать?»

Больше мне рассказать нечего. Судя по всему, так или иначе он осуществил свое желание.

– А что случилось с Машиной Желаний?

– Она у меня. Полицейские нашли рукописное завещание, по которому все личные вещи писатель оставлял мне. Их было немного: кухонная посуда, кошачьи консервы, кое-какие инструменты, мачете, револьвер «Ругер Спид-Сикс Магнум», двуствольное охотничье ружье «Росси» двенадцатого калибра и Машина Желаний.

– Вы пытались воспользоваться ею?

– Нет… но кто может отказаться от соблазна, когда в его распоряжение попала «Обезьянья лапа»[80]?

Удивительное, безумное время в Париже в 1959 году, «Разбитый Отель», rue Git-le-Coeur, 9. Мы считали себя межпланетными агентами, вовлеченными в смертельную схватку… поединки… шифровки… засады. В то время мы свято верили в это. Сейчас? Кто знает? Нам обещали показать, как вырваться отсюда, как выйти за границы Пространства-Времени. Мы получали депеши, устанавливали контакты. Все было наполнено смыслом. Опасность и страх переживались со всей подлинностью. Когда кто-нибудь хочет убить тебя, ты это чувствуешь. Надо сниматься с места и вступать в схватку.

Ты помнишь, как я послал энергетический импульс, и во всем районе Эрлз-Корт в Лондоне до самой Норт-Энд-роуд вырубилось электричество? Это случилось в той самой моей комнатке за пять фунтов в неделю, в гостинице «Императрица», которую давным-давно снесли. И как я вызывал ветер, словно Конрад Вайдт в одном из фильмов про волшебство и магию, где он стоял на вершине башни, вздымая к небу руки: «Ветер! Ветер! Ветер!» Ставни сорвало со всех лавчонок на Уорлдз-Энд, а приливные волны то ли в Голландии, то ли в Бельгии, то ли где-то там еще вызвали смерть нескольких сотен человек.

Дальше все напоминает научную фантастику. Не самые лучшие ее образцы, но в то время все это шло за чистую монету. Имелись жертвы… и немало.

Что ж, вырваться нам так и не удалось. И серьезного задания нам не дали. Каждый сам за себя. Как старый бродяга в сновидении, который сказал: «Похоже, мы проиграли». А когда ты проиграл, иначе и быть не может.

Но в то время я еще видел лиловые пятна в небе и временные вихри на речном берегу. Я вспоминаю цыгана с обезьянкой, которая прыгала через обруч под старый прилипчивый мотивчик, и танцующего медведя в наморднике и дрессированную козу, взбиравшуюся по лестнице, мальчика-флейтиста из Германии с волчьим личиком и острыми зубками.

И вот я сейчас здесь, в Канзасе, со своими кошками, словно почетный агент разведки какой-то много световых лет назад погибшей планеты. Словно? Кто может сказать наверняка?

Режиссер бегает по опустевшей палубе, выкрикивая бессмысленные приказы. Рация не работает. Пушки заржавели много световых лет тому назад. Тень, Память, чудовищно изувеченная, цепляется за Прах, за Секху. Душа, которой надлежит оставаться в теле после того, как все остальные его уже покинули: Прах, который позволяет другим спастись бегством, удерживая то вместилище, в котором они обитали прежде.

Палм-Бич, штат Флорида, Санфорд-авеню, 202. Мы с мамой пьем коктейль из бурбона с содовой, который я готовлю каждый день в четыре часа пополудни. Мы пытаемся сделать так, чтобы мой сын Билли не попал в какую-нибудь новую историю перед ожидающим его судом по обвинению в подделке рецептов на амфетамины.

Мама заходит в мою комнату с мешком, полным пустых бутылок из-под парегорика, найденных ею в комнате Билли. Они там попросту валялись на полу к радости любого наркоагента. Я отношу мешок на берег озера Уорт и, положив в него для тяжести камень, выбрасываю в воду.

Каждый день я дохожу по песчаной дорожке до берега моря и стою там в ожидании, пока наступит четыре часа пополудни. Однажды полицейская машина увязалась за мной и ехала следом некоторое время. Затем они остановились, развернулись и уехали.

– Да это просто какой-то старый хрен с тросточкой в брюках с подвернутыми манжетами.

Наконец я решаюсь съесть персик.

Сновидение развертывается на этом фоне, среди песка и выброшенных морем обломков дерева. Здание в форме буквы L с открытой дверью. У двери стоит старый бродяга, который произносит:

– Мы проиграли!

Были моменты катастрофических поражений, и моменты триумфов тоже были. Полная сосредоточенность убийцы. Когда потерпишь поражение, узнаешь, что это такое. Малодушный страх и бесчестье. Продолжать бой, лишившись оружия. Брошенный всеми. Отрезанный от всего. Но по-прежнему мы носим нашу щегольскую униформу, похожую на униформу далекой давно погибшей планеты. Депеши из штаба? Какого такого штаба? Каждый сам за себя – если у него еще только осталась эта «самость». А осталась она не у многих.

Я гляжу на большую книгу – бумага изготовлена из какого-то плотного полупрозрачного материала. Страницы голубоватого цвета, с неразборчивыми рисунками. Книга прикреплена к полу балкона. Я смотрю на книгу, и тут входят две китаянки и говорят кому-то, кого я никак не могу подробно рассмотреть:

– Это смехотворно. В конце концов, он всего лишь старый бродяга.

В битву вступают с целью победить в ней, а если битва проиграна, то случается именно это. Однако просто уцелеть в бою – это уже в каком-то смысле победа.

Смерть Души многообразна: восьмидесятилетний старик пьет воду из переполненного унитаза, засорившегося от дерьма.

– Мы проиграли.

Онкологические отделения, где смерть так же банальна, как судно под кроватью. Просто пустая постель, приготовленная для следующего Праха. Ходячий Прах, заполняющий обширные больничные корпуса, оккупированные призраками небытия.

Дверь закрывается за тобой, и ты понимаешь, куда попал. Эта планета – концлагерь… Смерть Вторая и Последняя. Шансов вырваться – один на миллиард. Это последняя схватка.

Помни, по первому твоему слову Гейзер возьмет тебя с собой…

Новобрачные Погибли При Внезапном Пожаре…

– О, только не это! – в ужасе восклицает незадачливый чародей. – Он сделал мне неудачную операцию, от которой я стал паралитиком, а затем увел у меня мою кралю. Я хотел всего лишь разрушить его карьеру, подав на него иск о профессиональной некомпетентности, чтобы его лишили практики и ему пришлось существовать на скромные акушерские заработки, а ей – торговать безделушками на Пиккадилли. Я вовсе не хотел, чтобы они сгорели. Ну да, я обмолвился, сказав, что «пусть его душа горит в аду и пусть эта сука изжарится вместе с ним». Но я вовсе не имел в виду…

Будь осторожен и помни, что и добром можно поперхнуться. Например, один умник загадал желание, чтобы все его желания немедленно исполнялись. Проснулся, захотел умыться и побриться – хлоп! не успел и глазом моргнуть, а уже все исполнилось, и в желудке завтрак, а на счету еще один миллион, все быстрее и быстрее, так жизнь его вся и прогорела за несколько секунд. Он цепляется за Радость, Юность, Невинность – волшебные мгновения, которые лопаются у него под пальцами, словно мыльные пузыри.

Мистер Харт хочет обладать абсолютным оружием, чтобы всегда чувствовать себя в безопасности. Его лицо покрыто болезненными пустулами, которые вот-вот лопнут от желания раскрыть всем тайну настолько отвратительную, что немногие, узнав ее, смогут жить дальше. Все разбегаются в панике у него на пути или валятся замертво на землю – языки вывалились из ртов, глаза выкатились из орбит. Возможно, эти выкатившиеся глаза видят сейчас Гейзера.

Джо ходит по дому, заваривая чай, куря, читая всякий хлам, и внезапно обнаруживает, что время от времени у него перехватывает дыхание. В эти моменты с его губ срывается звук и это стон, вызванный невыносимой болью. Это не та боль, когда можно точно ответить на вопрос «где болит?». Это даже в строгом смысле слова не его боль. Это похоже на то, словно внутри него чудовищно страдает по не вполне известной ему причине какое-то существо, которое дает о себе знать в виде непреодолимой усталости, неспособности делать простейшие вещи – например, написать заявление о продлении водительских прав. Каждый вечер Джо засыпает с твердым намерением сделать это завтра, но наступает утро, и он понимает, что просто не в состоянии это сделать. Мысль о том, чтобы сесть и что-нибудь сделать, причиняет ему косвенную боль, которая так изматывает его, что он теряет даже способность двигаться.

Что с ним? Во-первых, у него отсутствует точка отсчета, позволяющая определить свое положение в пространстве. Он не может выбраться отсюда, потому что у него нет местоположения в пространстве, обозначающего то, откуда надо выбраться. Его «я» рассыпается на кусочки и клочки, строчки из старых песен, обрывки цитат, брызги решимости и целеустремленности, которые улетают в никуда, словно души, покидающие тело в момент смерти.

Первой отчаливает Рен – Тайное Имя, Судьба, Значение. Режиссер носится по накренившейся палубе. В затрапезных номерах гостиниц актеры поспешно пакуют чемоданы:

– Брось весь этот хлам, Джон. К нам явился Режиссер, а ты знаешь, что это значит в шоу-бизнесе.

– Каждый сам за себя!

Затем Секем, Энергия. Техник, который знает, на какую кнопку жать. Но кнопок не осталось. Он исчезает, рыгнув на прощание.

Затем Кху, Хранитель, интуитивный проводник по гибельному лабиринту. Теперь ты предоставлен самому себе.

Затем Ба, Сердце. «Пыл юности с годами тускнеет жертвенным огнем»[81].

У него ничего не остается, кроме любви к кошкам. Человеческие чувства превратились в пожухшие безжизненные обломки, сваленные в дальний ящик стола. «Держал фотографию маленького мальчика в своей морщинистой руке… смутный силуэт коляски вдали, кто-то задвинул ящик стола» – (нарезка, год примерно так 1962-63).

А может, эти страдания испытывает Ка, Двойник? Попавшая в ловушку, побег совершить невозможно, да и куда бежать, она сама не понимает?

А еще существует Тень, Память, произвольно выбранные и продемонстрированные сцены… барсук, подстреленный воспитателем-южанином в Лос-Аламосе, и вот сморщенная мордочка катится вниз по склону, истекая кровью в агонии.

Джо застывает на несколько секунд, парализованный обжигающим гневом. Он выхватывает ружье из рук воспитателя и бьет прикладом по лицу.

– Но он мог укусить кого-нибудь из мальчиков.

Мальчиков? Даже похоть уже умерла. Мальчики подмигивают ему один за другим, словно мертвые звезды. Барсук превратился в кучку праха и костей. Воспитатель умер давным-давно во сне от сердечного приступа. Темная фигура нависает над ним и приставляет автоматический пистолет сорок пятого калибра к его груди.

– Но я, я же… я…

Пули впиваются в его грудь, обрывая его дыхание. Он стоит на пустынном склоне холма, сжимая в искривленных артритом пальцах ржавое ружье, которое выглядит, словно старый корень, проросший из расколотого приклада.

Директор школы А. Дж. Коннелл называл учеников не иначе как «мои гиббоны». Бесхвостые обезьяны. У-ха! Но гиббон – это очень опасное животное. Один мой друг как-то раз несильно отпихнул своего ручного гиббона в сторону, а тот, заверещав от злобы, прыгнул и порвал ему клыками бедренную артерию. Знал, что делал. Друг выжил, но сразу же отдал гиббона в зоопарк. А как бы вы поступили на его месте? Да просто бы убили.

Большой Дом в Лос-Аламосе. Боже мой, как же там было холодно в спальнях! «Ну-ка все начинаем ковылять, как утки!» – кричал воспитатель, который руководил пятнадцатиминутной гимнастикой перед завтраком. Ветер и пыль… а весной теплый ветер приходит сюда… Лос-Аламос. Тень огромного грибовидного облака падает на землю.

Пруд Эшли по-прежнему на старом месте. Джо выудил форель, большую форель, двенадцать дюймов. Ешь спинку… косточки форели.

Аромат благовоний. Он любил жечь душистые палочки в своей комнате в Лос-Аламосе и читать «Маленькие Голубые Книжки»[82].

Двадцатые годы, я ищу квартиру в Виллидж. На мне плащ, а в руке у меня шпага – прямая шпага длиною три фута в деревянных резных ножнах с медной скобой. Можно ли подвесить ее на правый бок, чтобы мне не пришлось сейчас снимать весь пояс?

Шпага: «JesuisAmericain, Catholique etgentilhomme[83].

Я зарабатываю на жизнь своей шпагой». – Джозеф Конрад «Золотая стрела».

Оплакивай ошибки, ставшие зримыми. Какую форму примет вырвавшееся со взрывом наружу новое существо, последний и отчаянный шанс? Патрон 12-й калибр, картечь 4-й номер или никогда не взрывчатая честность. Разумеется, дело все в искренности и решимости пьяного драчуна насчет мальчика. Бабах, и вот он твой гибрид, со скоростью света ежик. Туз в дыре кошки скребут путь закопав твои собственные законы природы мы создаем наш чертеж курка по прихоти. Часть ХИС взлетела в небо как же насчет гибрида? Да кивнул примитивный непредставимый не время. Хранитель самый печальный выстрел со слезой в душе. Большой Взрыв пулевое искусство[84] оргазм любого конкретного только однажды в своем роде. Шанс безнадежное послание вспыхивает вместе с отчаянной последней ставкой неба Руски взрывает дом чертеж вызов непоколебимым результатам так же просто как выжать энергию при помощи прямого акцентированного мазка кисти.

Я хочу попасть в Западные Земли – они лежат прямо перед нами, на том берегу бурлящего потока. Этот поток ледяных нечистот, именуемый Дуадом – помнишь? Вся грязь и ужас, страх, ненависть, болезни и смерть в истории человечества пролегли между тобой и Западными Землями. Струись, Дуад! Мой кот Флетч растягивается рядом со мной на кровати. Ветви дерева – словно черные кружева на фоне серого неба. Прилив радости.

Сколько времени нужно человеку, чтобы постичь, что он не хочет и не может хотеть того, что он «хочет»?

Только побывав в Аду, можно увидеть Рай. Воспоминания из Страны Мертвых, приливы блаженной вневременной радости, радости столь же древней, как страдание и отчаяние.

Старый писатель больше не может писать, потому что он достиг предела слов, предела того, что можно сделать при помощи слов. А что потом? «Британцами родились, британцами умрем». Сколько времени можно болтаться без дела в Гибралтаре, где усатые всадники с палашами в руках охотятся на тигров, где шарики из слоновой кости, вложенные один в другой, ни одного шва не видно, чайные заведения, длинные комнаты с зеркалами по обе стороны, утомленная фуксия и резиновые растения, магазины, торгующие английским джемом и чаем от «Фортнум и Мейсон»… цепляются за свою Скалу, словно мартышки, а Скала становится все меньше и меньше.

В Танжере закрыли бар «Парейд». На Гору опускаются Тени.

– Поторопитесь, заведение закрывается!

КОНЕЦ

Примечания

1

И доколь ты не поймешь:

Смерть для жизни новой!

Хмурым гостем ты живешь

На земле суровой. – И. В. Гёте.

2

Спасайся, кто может (франц.).

3

Танец Смерти (франц.).

4

Музей американского искусства в Нью-Йорке.

5

Каждый сам за себя! Спасайся, кто может! (Франц.)

6

Мужчина, мужчина, НАСТОЯЩИЙ мужчина (нем.). Песня Марлен Дитрих из кинофильма «Голубой Ангел».

7

Штурмовые отряды маршируют (нем.).

8

Коржибски, Альфред (1879-1950) – американский философ и психолог польского происхождения, создатель неаристотелевой логики.

9

Здесь: спокойным (нем.).

10

Здесь: насмерть (нем.).

11

«Гибель богов» (нем.).

12

Настоящий весельчак (франц.).

13

Здесь: будь умницей! (Франц.)

14

Очень душевная (нем.).

15

В 1912 году Чарльз Даутон заявил, что нашел вблизи английского города Пилтдаун останки (челюсть и череп) переходной формы от примитивного получеловека-полуобезьяны к гомо сапиенс. Эта находка вызвала настоящую сенсацию. Не менее 500 докторских диссертаций было написано после изучения останков. Пилтдаунский человек был торжественно водворен в Британский музей палеонтологии как явное доказательство теории Дарвина. В 1949 году сотрудник музея Кеннет Оукли вздумал проверить датировку новым тогда радиоуглеродным методом. Результат был ошеломляющим. Оказалось, что челюсть и череп принадлежат разным существам. Челюсть, по результатам анализа, вообще никогда не находилась в земле и, скорее всего, принадлежала незадолго до того скончавшейся обезьяне, а череп находился там от силы десятки, но никак не сотни или тысячи лет. Дальнейшие исследования показали, что зубы пилтдаунского человека были довольно грубо обтесаны, чтобы добиться совпадения челюстей.

16

Южноафриканская саванна.

17

Эзра Паунд «Canto LXXXI».

18

В. Шекспир «Макбет», акт 1, сцена 7 (пер. Б. Пастернака).

19

Из «Пролога к Сатирам» А. Поупа.

20

Строчка из стихотворения Дж. Мильтона «I! Penseroso».

21

«Кобблстоун Гарденз» (Булыжные Сады) – название магазина садовых аксессуаров в Сент-Луисе, принадлежавшего отцу Берроуза.

22

Роман английского писателя Ивлина Во.

23

Порода охотничьих собак. Выведена в Бельгии в начале 16 века.

24

Т.С. Элиот «Геронтион» (пер. К. Фарая).

25

Одна из старейших в мире служб доставки по почте.

26

В. Шекспир «Антоний и Клеопатра», акт 3, сцена 6 (пер. Б. Пастернака).

27

Hellbrandt – адское пламя (нем.).

28

Адвокат Эрнандес Десампарадо, авеню Пятого Мая, 23, Мехико, Федеральный Округ (исп.).

29

Food and Drug Administration, Американская медицинская ассоциация.

30

Неаппетитно (нем.).

31

За работу! (Нем.)

32

Эрнандес Десампарадо, адвокат. Выдача документов и эмиграция (исп.).

33

Американский актер (1882-1956), исполнитель роли Дракулы в классической голливудской постановке.

34

Лорр, Питер (Ладислав Левинштейн) (1904-1964) – характерный актер голливудского кино, игравший злодеев и негодяев.

35

Бедняжка (исп.).

36

Это здесь, сеньоры! (Исп.) И он махнул рукой куда-то в сторону.

37

Очень дурной прием (исп.).

38

С. Т. Кольридж «Поэма о Старом Моряке» (пер. Н. Гумилева).

39

Площадь в Лондоне, основное место расположения фешенебельных клубов.

40

Золотая молодежь (франц.).

41

Дуранте, Джимми (1893-1980) – джазовый пианист, звезда 20-х годов.

42

Кофейный напиток на основе ячменя и цикория.

43

Лейендекер, Джозеф Кристиан (1874-1951) – знаменитый американский художник, работавший в области рекламы и журнальных обложек.

44

Человек-невидимка (исп.).

45

Таги, или пхасингары, – тайная бенгальско-кашмирская тантрическая секта, поклонявшаяся Кали и приносившая ей в жертву путников. Существовала с XI по середину XIX века.

46

Випассана (видение на языке пали) – древнеиндийская техника медитации.

47

Вассарианка – выпускница Вассар-колледжа в Покипси, штат Нью-Йорк, одного из самых престижных женских колледжей США, основанного в 1861 г.

48

В. Шекспир «Антоний и Клеопатра», акт V, сцена 2 (пер. Б. Пастернака).

49

Строка из стихотворения Эдвина Арлингтона Робсон; (1869-1935), американского поэта.

50

Психиатрическая лечебница в Танжере.

51

Листер, Джозеф (1827-1912) – английский хирург, изобретатель антисептики.

52

Хальстед, Уильям Стюарт (185-1922) – американский врач, изобретатель кокаиновой анестезии.

53

Завтрак (франц.).

54

Мальчик (исп.).

55

– Неслыханно! Неслыханно! – Боже мой, да он ему совсем отрезал голову! (Нем.) – Как изящно!

56

Вор! (Франц.)

57

Дигидроморфинон, синтетический опиат.

58

Популярная песня Эдена Эйбеза, исполнявшаяся, в частности, Нат Кинг Коулом и Фрэнком Синатрой.

59

Боган, Луиза (1897-1970) – американская поэтесса и литературный критик.

60

Горячий растворимый напиток на основе солодового экстракта.

61

Мектуб (араб.) – букв, написанное. По исламским представлениям судьбы всех людей вписаны ангелами в особую книгу, хранящуюся на небесах.

62

Дед писателя Уильям С. Берроуз-старший (1857-1898) был изобретателем механического арифмометра, а также основателем компании «Burroughs Adding Machines», ставшей впоследствии основой для создания корпорации IBM.

63

Этими словами начинается роман Г. Мелвилла «Моби Дик».

64

Измененная цитата из В. Шекспира «Ричард III».

65

В. Шекспир «Король Лир» акт 4, сцена 2 (пер. Б. Пастернака).

66

«Надежда» (исп.).

67

Сейчас! (Исп.)

68

Конопля (исп.).

69

Как приятно… добрый день… мы здесь уже много лет (исп.).

70

«Гранд-Отель Мертвецов» (франц.).

71

«Аптека» (франц.).

72

Фолуэлл, Джерри (1933) – американский телепроповедник и религиозный деятель, основатель организации «Моральное Большинство».

73

Переделка известнейшего рождественского стихотворения Клемента Мура «The Night Before Christmas» (в оригинале должно быть «мышь»).

74

Маккаллерс, Карсон (1917-1967) – американская писательница, представительница школы «южной готики».

75

Опять! (Франц.) Фрэнсис Макомбер и Лорд Джим: потеря отваги. Оба рухнули в грязь. Возвращение отваги: Смерть.

76

Общественная природоохранная организация в США, названа в честь знаменитого американского орнитолога Жан-Жака (Джона Джеймса) Одюбона (1785-1851).

77

Бушбейби (Galago) – род африканских полуобезьян.

78

Ходуля с двумя подножками и пружиной для подскакивания.

79

Популярный американский телевизионный научно-фантастический сериал (1959-1964), продюсер и сценарист Род Серлинг.

80

Рассказ английского писателя У. У. Джейкобса (1863– 1943), в котором речь идет о талисмане, выполнявшем желания с неожиданными и неприятными для желавшего последствиями.

81

Дж. Г. Байрон «Стансы для музыки» (пер. С. Маратова).

82

Популярная (общий тираж – 300 миллионов экземпляров) серия дешевых изданий классики, выпускавшаяся американским издателем Э. Хайдельманом с 1919 по 1949 год.

83

Я американец, католик и джентльмен (франц.).

84

Разновидность авангардной живописи, которой в последние годы жизни увлекался Берроуз: картины создавались при помощи стрельбы по пластинам из различных материалов.

Content

Уильям С. Берроуз
Западные Земли

Брайону Гайсину (1916-1986)

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Примечания