Анна Литвинова, Сергей Литвинов

Ледяное сердце не болит

ГЛАВА 1

Люблю – и любима.

Люблю. И любима.

Надя пробовала два этих слова на вкус, и оба казались ей восхитительными.

А еще стояла потрясающая зимняя погода: яркое-яркое солнце, и мороз двадцать пять градусов, и снег аж звенел под ногами. Подружки и коллеги ныли, что холодно, – но насколько же лед и солнце лучше, чем вечный ноль с серой жижей под ногами, с фонтанами грязных брызг из-под колес чумазых авто! А ведь совсем недавно, в декабре, казалось, что слякоть будет длиться бесконечно, и Дима шутил, что в связи с глобальным потеплением выражение «мороз и солнце – день чудесный» аннулируется и его теперь будут помещать в словарях с пометкой устаревшее…

А когда начались морозы – все изменилось. И даже москвичи как-то добрее друг к другу стали. Или это Наде только казалось, оттого что она была влюблена? Машины – невиданное дело! – пропускали на «зебрах» закутанных пешеходов. Автомобилисты давали друг другу «прикурить» от аккумуляторов и таскали товарищей, что не завелись, на буксирах. И не брали за помощь денег.

В метро позволяли греться бомжам и бродячим собакам. И несмотря на обычную толчею, лица у многих пассажиров подземки стали такими просветленными, словно они только что с заграничных курортов вернулись. Народ в подземке стал куда вежливей, и кое-кто даже улыбаться незнакомым начал. И шутить.

Нет, думала Надя, минус двадцать пять с солнцем – гораздо больший кайф, чем серое не пойми что около нуля. И сил откуда-то появилось столько, что до этой зимы Наде такое и не снилось. Раньше целые вечера порой проводила, лежа на диване с книжкой и сушками, свернувшись калачиком, и даже сходить на кухню, чаю налить, было лень. А по утрам она еле-еле просыпалась от будильника, потом ползала, собиралась, словно сонная муха, по пять минут раздумывала перед зеркалом: краситься ей или дать коже денек отдохнуть?

Совсем не то сейчас. Вот и сегодня проснулась Надя затемно, сама, без всякого будильного трезвона и полная бодрости. Нацепила на Родиона собственноручно сшитую шлейку, по морозному утру выгуляла его, в магазине парного мяса купила. И настроение такое хорошее, а силы как будто изнутри распирают! Потом вернулась домой и – вот уж чего от себя никак не ожидала! – стала жарить мясо с картошечкой: самую обыкновенную, но любимую Димину еду. Чтобы вечером, когда он приедет, на готовку не отвлекаться, а просто подогреть жарево в микроволновке и выставить на стол вместе с Диминым же любимым красным сухим вином. И самой наслаждаться сытной едой и терпким вином и с удовольствием смотреть, как гражданский муж уминает за обе щеки, и нахваливает, и добавки просит.

А потом Надя – до выхода на работу! – успела еще интенсивную зарядку сделать. Лет семь все собиралась взяться за гимнастику, да не могла себя заставить, а теперь все будто само собой получилось, и без всяких с ее стороны усилий. Результат не замедлил сказаться: она с Нового года на три килограмма похудела! И никак нельзя утверждать, что она делала это ради Димы – хотя, наверное, ему гораздо приятнее обнимать сильное и мускулистое тело, чем вялое и бесформенное. Главное: Надя после зарядки чувствовала себя собранной, упругой, веселой, звонкой – словно заснеженный московский асфальт на лютом морозе.

Вот и получилось, что к девяти утра, когда на работу пора выходить, Надежда столько дел переделала, сколько раньше и за неделю не успевала. А когда в библиотеку она приедет – тут и Димка должен позвонить: прямо с вокзала. Целых четыре дня она его не видела – будь неладны эти его командировки! – и теперь Надя чувствовала, как соскучилась, и предвкушала встречу, и даже немного робела, словно перед самым первым свиданием. Неужели они сегодня вечером опять будут вместе? И ночью тоже? Надя не могла поверить в свое счастье – а тут еще снег блистает на солнце, и даже асфальтовая дорога, вся в инее, тоже сверкает – и машин на ней, грязно-серых, мало-мало. И сосед, с которым они столкнулись в парадном, ей улыбнулся…

И кажется, словно и сосед, и снег, и дорога, и солнце повторяют, подхватывают Надино искристое настроение: влюблена и любима!.. Любима и влюблена!..

***

Если бить – то в самое больное место.

Жизнь, похоже, подходит к своему логическому концу.

Но осталось еще выполнить свою Миссию. Оплатить счета.

Платить по этим счетам ИМ придется не деньгами. Не услугами. И даже не унижением.

Они за все заплатят иначе. Внезапностью наказания, страхом и болью.

Самым большим страхом и самой мучительной болью из всех, какие только может испытывать человек.

***

Дима в Питере нарочно взял билет на самый поздний поезд.

Он был «сова» и терпеть не мог рано вставать и рано ложиться. В скором поезде, когда храпят попутчики, – тем более. К тому же на вечер он достал билет на спектакль у Додина. Потом он не спеша пешком отправится с улицы Рубинштейна на Московский вокзал.

Утром Полуянов в своем номере принял душ. Неторопливо позавтракал в ресторации. Из гостиницы выписался – походная сумка была не тяжела: три пары носков, футболки да детектив в мягкой обложке.

Дима привык все командировочные дела проворачивать в самые первые дни. Последний день в любой поездке старался оставлять свободным и посвящать его культурной программе и прогулкам по городу. А если этот город Питер – тем более. Питер – самый, считал журналист, красивый и своеобычный город планеты, чудное, странное место, малая родина.

Но сей февральский денек к прогулкам по Северной Пальмире явно не располагал. Нева практически вся замерзла. Закутанные в шарфы и шапки люди брели по льду реки от Петропавловки к Стрелке.

Снежные бурунчики завивались по Дворцовой, вихрились вокруг Александрийского столпа. И хоть термометр в арке Генерального штаба показывал всего-то минус пятнадцать, с Невы задувал такой свирепый промозглый ветер, что казалось, вот-вот выжжет глаза и спалит щеки. На улице находиться было совершенно невозможно. Хорошо еще, что Надюшка заставила его надеть теплый шарф и лыжную шапочку (никаких кепок, шляп и шапок Полуянов категорически не признавал). Но тут без них решительно было не обойтись.

И все равно пришлось передвигаться короткими перебежками. Он выскочил на Невский и тут же зарулил в кафе «Литературное», где пил последний в своей жизни шоколад Александр Сергеевич. Здесь за белыми скатертями сидела подмороженная парочка иностранцев. Официанты говорили на трех языках (на всех, включая русский, одинаково плохо). Дима заказал кофе и принялся просматривать свои блокноты: если он вдруг в ходе командировки что-то упустил и с кем-то не встретился, еще не поздно это поправить. Нет, кажется, все в порядке. Охвачены учителя, дети, родители, районо, прокуратура и даже профессор из педагогического. Товара на статью хватает.

Журналист расплатился за кофе (редкой поганости!) и снова вышел на Невский.

И опять ледяная промозглость, ветер со всех сторон, хочется в тепло. Бегом-бегом Полуянов донесся до ДЛТ[1]. Здесь он погулял меж прилавками, согрелся и купил Надежде чашку с типично питерским узором: синяя ажурная решетка местного фарфорового завода. Коллеге Кире с работы приобрел шоколадного «Оскара» (бедная девчушка всерьез мечтает о карьере в кино). Секретарше главного Марине Максимовне купил шоколадного ежика.

Затем еще перебежка под ледяным ветром – и он уже в «Севере», в царстве кофейно-кондитерского духа. Здесь он не смог удержаться и снова выпил кофе в бумажном стаканчике и съел пирожное буше. Нигде, ни в знаменитейшем кафе «Флориан» в Венеции, ни в кондитерской «Демель» в Вене не подавали (во всяком случае, по мнению Полуянова) таких вкусных сластей, как в Питере. В «Севере», когда он скромно стоял у столика, рядом с другими приезжими и аккуратно лакомившимися питерцами, в голову ему пришла центральная тема будущей статьи. Затем снова короткий бросок по Невскому – шарф наверчен по самые глаза, закрывает рот и нос. Но колючий ветер холодил руки, ноги – и ничего не оставалось делать, как забежать в «Сладкоежку» близ Елисеевского…

…К концу дня от кофейно-пирожной диеты во рту у Димы образовался сладкий привкус. Даже спектакль у Додина – как всегда, смотрящийся на одном дыхании и как всегда – трагический (если не сказать тоскливый) – не смог его перебить. Срочно захотелось пива и чего-нибудь солененького – это желание Полуянов, выйдя из театра, немедленно осуществил в заведении «У тещи на блинах» у Пяти углов. А потом уже побрел мимо Владимирского собора, Кузнечного рынка в сторону Московского вокзала. Ночной влажный ледяной ветер дул, казалось, из каждой подворотни и проникал в мельчайшие щели сквозь одежду. Редкие встречные шли по пустынному переулку, закутанные шарфами до глаз – не до красоты сейчас, не до стиля. И даже продавцы цветов, бомжи и попрошайки, в любую погоду тусующиеся у Кузнечного рынка, куда-то попрятались.

Дима настолько увлекся сражением с хладным ветром, что даже миновал, не обратив внимания, ту самую подворотню, через которую они с Надеждой убегали от бандитов – а вслед им неслись автоматные очереди[2]. И ведь хотел же остановиться, вспомнить. Подумать только, как давно это было! А теперь они с Надькой живут гражданским браком, почти как муж и жена. И Дима ни на секунду не сомневался: стоит ему заикнуться о том, что надо-де «оформить отношения» – Надя немедленно согласится. А может, и в самом деле жениться? Вон он без нее всего четыре дня, а уже скучает. Тянет его к милой Надюшке. Хочется ее увидеть, обнять… Но жениться – это ведь полный и бесповоротный конец молодости, необязательности, свободе…

Дима настолько промерз, бредя по переулку в сторону Лиговки, что не стал даже заходить (как собирался)

во двор, где они когда-то жили с мамой. Не глянул – в очередной раз! – на бывшие свои окна, за которыми обретались теперь совсем другие люди. Они хоронились за стеклопакетами и чужими шторами и не подозревали, сколько разнообразных детских воспоминаний хранит для Димы их просторная квартира с высоченными потолками…

Последний рывок – Полуянов перебежал Литовский проспект и устремился к боковому входу в Московский вокзал.

Слава богу, поезд уже подали, и в вагоне оказалось тепло.

Не дожидаясь попутчиков, Дима разделся до спортивного костюма и забрался на вторую полку под одеяло. С собой прихватил блокнот – милое дело после командировки, уже в купе, просмотреть записи, сделанные в поездке. И составить план статьи, которую он уже завтра будет писать.

…План был вчерне готов в половине третьего ночи. Дима отложил блокнот на сетчатую полочку, потушил ночник и повернулся лицом к стенке.

Он понятия не имел, что даже в сей поздний час о нем думают два человека.

Первой была засидевшаяся в ночь за книжкой Надя. Однако любовь, теплота и радость, с которыми она вспоминала Диму, с лихвой компенсировались и даже перекрывались той злобой и ненавистью, с какими думал о нем совсем другой человек…

…На-следующее утро столичные минус двадцать пять и сухое безветрие показались курортом по сравнению со вчерашней питерской влажно-ветреной погодкой. Дима бодро шагал по московскому перрону. Настроение было прекрасным. Во-первых, он выспался. Во-вторых, статья была практически готова – осталось сесть написать. В-третьих, мельком очаровав проводницу, удалось разжиться хорошим кофе.

Прямо с перрона он позвонил по мобильному Надежде. Черт, ведь и вправду соскучился по ней.

– Я приехал, – доложил Полуянов.

– Я рада.

Какое-то кокетство в Надькином голосе появилось, эротизм, чего раньше в жизни не было. С таким придыханием она произнесла это короткое «я рада», что внутри у него прямо все зашевелилось, забурлило.

– Я хочу тебя видеть. Прямо сейчас.

– Ничего не выйдет. Я на работе.

– Сбежать! Взять отгул! Уволиться!

– Не могу. У нас сегодня совещание у директора. Меня пригласили.

– Вот как? А я тебе хотел одну вещь сказать…

– Скажи.

– По телефону не стану. Такие вещи по телефону не говорят.

– Ну, вечером скажешь.

– Если я доживу до вечера.

– Тьфу, дурачок, типун тебе на язык!

– Ладно, тогда я тоже поеду на работу.

– Дим, знаешь, что…

– Что?

– Я очень жду вечера.

– А я – еще больше.

В метро уже миновал первый утренний час пик. Полуянов решил сразу ехать в редакцию. Всего пять остановок, одна пересадка. А в голове статья уже сложилась. Можно без промедления запереться в своем кабинетике и отписаться. А потом сдать статью в секретариат – и гуляй. Он поедет к Надюшке, она сегодня в первую смену, и они скоро увидятся. От этой мысли потеплело на душе.

На входе в редакционный корпус Дима за руку поздоровался с пожилым охранником.

– Что-то тебя, Дима, давно видно не было.

Называть на «ты» звезд отечественной журналистики было одной из привилегий редакционных стражей – своего рода компенсацией за их монотонный труд.

– Из командировки только приехал.

– А-а! Где был? В Лондоне или в Караганде?

– В Питере.

– Ну, и как тебе Питер? Бока повытер?

– Дремлет притихший северный город, – цитатой из песни ответил Полуянов, – низкое небо над головой. А как тут у вас?

– Тебе вчера рукопись принесли.

Дима скривился, словно двести граммов спирта хватил без закуски.

– Кто принес?

– Не представился.

– Мужик?

– А ты хотел длинноногую дивчину?

– Хотел.

– Зря хотел.

– А вы уверены, что рукопись именно мне, а не, скажем, Сереге Ветрову? Или – в отдел писем?

– Не, мужик просил конкретно тебе передать. Да вот тут и на конверте надпись: «Дмитрию Полуянову, лично в руки».

Из недр своей конторки охранник достал широкий, к тому же и толстый конверт из крафт-бумаги. Наклеенная на пакет аккуратная бумажка с отпечатанными на принтере буквами гласила, что послание и в самом деле адресовано Полуянову. Ни обратного адреса, ни подписи, ни фамилии отправителя на конверте не значилось. Дима снова сморщился:

– Вот графоманы неугомонные! – Взвесил послание в руке. – Да тут «Сага о Форсайтах», не иначе.

– Круче бери, – подыграл охранник. – «Война и мир».

– Ладно, прогляжу на досуге. Счастливого дежурства.

Полуянов пожал охраннику руку и пошел к лифтам. Он испытывал сильнейшее искушение сунуть конверт, не вскрывая, в ближайшую урну – однако мешало уважительное отношение к письмам трудящихся, которое юному журналисту успели привить на излете советских времен. Да и конверт был столь объемист, что ни в какую корзину не влез бы.

Дима поднялся на шестой этаж, который занимала редакция родных «Молодежных вестей». Прошел по пустоватому коридору в свой кабинет. Руководители нынче были на летучке, а рядовые сотрудники только подруливали в контору. Сейчас главное для Полуянова было не дать себя увлечь редакционным пустозвонством, байками и текучкой, а сохранить утренний настрой на написание питерской статьи, уже выстроившейся и выкристаллизовавшейся.

И ни в коем случае, конечно, не читать никаких графоманских рукописей.

…К трем часам дня статья была готова. Конечно, отвлекаться Дмитрию все равно пришлось. Заходил ответственный секретарь, требовал немедленно сообщить название еще не дописанного произведения и его точный объем. Неутомимая общественница Евгения Семеновна из кадров собирала деньги на коляску для только что родившей Анюты Бессоновой. Малышка Кира получила в презент питерского шоколадного «Оскара», расцеловала Диму в губы и звала в буфет попить кофе (журналист проявил стойкость и отказался).

Позвонила по городскому Надя. Никто, после того как погибла мама, не радовался ему – и его возвращениям, его приездам, его словам – столь же искренне, как Надя. И Полуянов очень ценил ее теплоту и ее свет.

Наконец он поставил точку. Вызвал на экран статистику: почти одиннадцать тысяч знаков. Как раз хватит на подвал.

– Сейчас надо сходить пообедать, – вслух сам себе сказал Дима, – потом придумать заголовок, сдать статью и вперед, домой. Точнее – к Надьке.

Окна его кабинета выходили на задний двор и типографию, откуда даже через двойные пластиковые рамы доносилось мерное гудение печатных машин. Но клочок двора все равно искрился снежными иглами под ледяным солнцем. Из труб вентиляции на крыше поднимались шапки пара.

Оставалось еще одно: разделаться с только что присланной рукописью, и Дима машинально, думая одновременно о названии статьи, морозе и Наде, ножницами вскрыл конверт. Ухватив двумя пальцами, вытащил из него содержимое. Что за чертовщина!

В письме оказались сложенные газетные листы формата А2. Газету Полуянов моментально узнал по верстке: не что иное, как его родные «Молодежные вести». Дима, в поисках хоть какого-нибудь внятного содержимого, отбросил первую газету, вторую, третью… А вот дальше… Когда он рассмотрел предмет, лежавший в специально вырезанном для него углублении на газетном листе, ему стало дурно.

Потому что в лужице черной крови, пропитавшей вокруг газетный лист, лежал обрубок человеческого пальца. Судя по маленьким размерам – то был мизинец. А аккуратный маникюр свидетельствовал, что мизинец когда-то принадлежал женщине.

***

Через три минуты Полуянов стоял внизу перед охранником.

– Скажите, а кто мне передал эту рукопись?

– Не знаю, Димуля, не я вчера дежурил. А что там, бомба?

– Почему бомба?

– На тебе лица нет.

Страшную находку журналист положил в сейф. Железный монстр застоялся в его кабинетике еще с советских времен (когда-то тут обретался секретарь партбюро редакции газеты, называвшейся в те времена «Комсомольскими вестями»). Дима аккуратно сложил в несгораемый ящик все, что связано с диким посланием. Сначала – две газеты с лежащим внутри их обрубком пальца. Сверху – прочую макулатуру и, наконец, сам конверт. Его Дима брал за ребра: может, на нем сохранились отпечатки пальцев отправителя? Хотя по меньшей мере два человека – он сам и охранник – уже хватали конверт со всех сторон без всякой осторожности. И вот теперь журналист выспрашивал у дежурного о происхождении посылки. Он пытался успокоиться, но, видать, это плохо ему удавалось: даже страж заметил, что на нем лица нет.

– Бомба? – Дима постарался быть развязным. – В каком-то смысле, в журналистском, – да, бомба. То есть сенсация. А кто вчера на вахте стоял? Или когда там пакет принесли?

– Вчера Матвеич дежурил. Так что ты у него выспрашивай.

– Вы уверены, что пакет принесли именно вчера? А не раньше?

– Вчера, Димуля, точно. Мне и Матвеич сегодня утром на пересменке сказал: вот, вечером Полуянову мужик какой-то рукопись притащил. Не забудь, типа, передать. Да что там, в пакете-то?

– Не могу сказать. Редакционная тайна. А то «Комсомолец» сенсацию упрет. А у вас телефончик Матвеича есть?

– Конечно.

– А где он живет, часом, не знаете?

– Кажется, где-то в Бескудникове. Да только ты его сейчас не застанешь. Он на рыбалку собирался.

Что за люди ненормальные!.. Охота им яйца морозить!.. Ну давайте хоть телефон его. Позвоню ему вечерком. Будем надеяться, что ваш Матвеич под лед не провалится. Как его полное имя-отчество?

В свой кабинет Дима поднялся, разжившись телефоном вчерашнего охранника: Иван Матвеевич Сахаров, 462-… Судя по первым цифрам номера, Иван Матвеевич действительно жил в Бескудникове. Значит, пока конверт с чудовищным грузом достиг Полуянова, он побывал в руках как минимум двух человек – двух редакционных церберов.

Дима набрал номер вчерашнего стража. Длинные гудки были Полуянову ответом. Видно, как и предсказывал его товарищ по работе, Матвеич в свой законный выходной пробавляется подледной рыбалкой. Вот ненормальный!.. Тогда журналист достал визитницу, перелистал ее и нашел телефон, к которому он еще ни разу не прибегал с тех пор, как они с Надеждой вели расследование по делу о смерти своих матерей[3]. Набрал номер.

– Майор Савельев, – немедленно бодро откликнулась трубка.

Это было большой удачей. За пять лет, прошедшие с тех пор, как Полуянов встречался со старшим оперуполномоченным, тот мог оказаться где угодно: в другом округе, в отставке, в Чечне, на Лубянке… А Савельев – ура! – сидел по тому же самому телефону, да еще и в звании был повышен на одну ступень. Редкая удача, что Дима его нашел, да еще с ходу.

– Поздравляю вас, товарищ майор, с новой, большой звездочкой.

– Кто говорит? – Голос опера звучал жестко.

– Корреспондент «Молодежных вестей» Дмитрий Полуянов. Помните такого?

– Тебя забудешь, – проворчал Савельев. Тон его стал чуть любезней.

– У меня к тебе, майор, дело есть: очень важное, срочное и конфиденциальное. Можем повидаться?

– У тебя что, горит?

– Очень горит.

– Тогда дуй ко мне прямо сейчас. Минут пятнадцать тебе хватит? А то в семнадцать ноль-ноль я убываю.

– Понял. Лечу к тебе, майор, мухой. Закажи пропуск.

Савельев на другом конце провода усмехнулся:

– А у нас в УВД вход свободный. Вот выход – нет.

***

Полуянов понял, что дурака свалял, когда поехал с вокзала не домой, а прямо в редакцию. Отписаться ему, видишь ли, не терпелось. Сейчас «Королла» его стоит, заметенная, на платной стоянке у дома на Краснодарской улице – да и аккумулятор у нее наверняка сел от мороза. Зато в руках ему теперь приходится таскать командировочную сумку. И ехать к Савельеву в его Первое Северное УВД на метро надо восемь остановок с пересадкой. А в багаже рядом с грязными футболками и подарком Наде – коробочкой с питерской фарфоровой чашкой – страшный груз: завернутый в черный полиэтилен палец на газетной подложке. А если Диму по пути мент какой остановит? Попросит показать содержимое сумки? Вот и этот сержант на выходе из подземного перехода как-то подозрительно на него посмотрел… Ф-фу, отставить паранойю: сроду никакие мильтоны Полуянова не обыскивали, даже документы не просили предъявить. Сказывалась внешность, совсем не тянущая на «лицо кавказской национальности». Почему менты вдруг заинтересуются им сейчас? Или они могут заметить Димину нервозность? Поди потом объясняйся, что отрубленный женский мизинец ему передали под видом рукописи…

Когда Полуянов добрался до станции «Водный стадион», время приближалось к четырем. Надя уже выходит с работы домой. Но думать о ней сейчас некогда, все мысли – как бы не упустить Савельева. Дима, как вышел из метро, позвонил майору по сотовому. Тот буркнул:

– Ну, сколько тебя можно ждать?!

– Еще три минуты! – заверил Полуянов и бросился ловить машину, чтобы домчаться до УВД.

***

Самое главное: точно определить объекты.

Затем вычислить в каждом случае направление основного удара.

И нанести его всем. Если не одновременно – он не может один разорваться на три части, – то в самый короткий временной промежуток.

На столе были разложены фотографии. Сделанные исподтишка мощным телеобъективом, они в точности свидетельствовали, кто для них, для каждого из троих, является болевой точкой.

Потому что самая болевая точка – это любовь.

А любовь – это чувство, которое сложнее всего скрыть.

Особенно когда люди не считают нужным ее скрывать.

***

Юля прокричала последний раз и откинулась на спинку коляски. Взъерошила волосы Ваньки и оттолкнула его от своих бедер.

– Молодец, – выдохнула она с прикрытыми глазами. – Какой же ты суперлюбовник!

Она сказала это не только потому, что в ту минуту искренне так думала, но и потому, что он ждал от нее этих слов. Не открывая глаз, она почувствовала, что он расплылся в улыбке. Иван поднялся с колен и нежно поцеловал ее в губы.

– Принеси мне воды, – попросила она. – Пожалуйста.

Ванечка покорно потащился на кухню, а она подъехала на своей коляске к окну. Они не задергивали штор, и когда она открыла глаза, перед ней предстала величественная панорама Поклонной горы и Кутузовского проспекта с сотнями спешащих машин.

Нежно ступая, ее любовник, абсолютно голый – как она любила, – принес ей минералки. Она приняла стакан из его рук и удовлетворенно подумала: «Когда ты сама – личность, тебе ничто не может помешать жить полной жизнью. Ни болезнь, ни инвалидность – ничто. Главное – верить в себя и иметь волю к победе. И еще – цель в жизни. Например, разбогатеть. Продвинуться. Или – отомстить. И если ты по-настоящему захочешь, все вокруг будут, словно герои кукольного театра, выполнять твою волю».

***

Майор Савельев запер по настоянию Полуянова дверь своего кабинета, где размещались еще двое оперуполномоченных, сейчас отсутствующих. Он надел резиновые хирургические перчатки и с каменным лицом взял в руки отрезанный мизинец.

– А ты-то сам его не узнаешь? – спросил майор у журналиста.

– В смысле?!

– Ну, может, он какой твоей знакомой принадлежит. Точнее, принадлежал?

– Ну, знаешь ли, майор, я девчонкам на мизинцы обычно не смотрю.

– Девчонкам, может, и нет. А если это жена? Близкая подруга? Постоянный половой партнер? Неужели не узнаешь, а, корреспондент?

На один миг дурнота, которую во время разговора с опером старательно подавлял Полуянов, подступила к самому горлу. Он вдруг представил отрезанный палец Нади. Нет, его бы он узнал.

– Нет. Этот мизинец мне незнаком, – глухо проговорил Дима, отвернувшись к окну. Он старательно переключал свое внимание на синее небо за окнами, белые дымы от ближайшей стройки, опоры электропередачи в серебристом инее. Не хватало еще блевануть здесь, прямо в кабинете у майора.

– А почему ты, журналист, не хочешь идти официальным путем?

– Что ты имеешь в виду?

– Обратиться в отделение по месту – где сделана находка? – твоей работы. Написать заяву. Добиться, чтобы возбудили уголовное дело.

– Ага. Чтобы у ментов из нашего отделения появился еще один висяк. А меня б затаскали на допросы. Я уж лучше как-нибудь сам.

– Ты же знаешь, крыспондент, самодеятельные расследования порой печально заканчиваются. Для тех, кто их начинает.

– В своей практике я этого как-то не заметил.

– Значит, тебе просто фатально везло… А чего ты от меня-то хочешь?

– Чтоб ты отправил это на экспертизу. А потом рассказал мне о результатах.

– Хм. Это тебе будет недешево стоить.

– Сколько?

– Мой знакомый судмедэксперт предпочитает хорошее виски.

– Будет для него бутылка «Блэк Лейбл». И для тебя – коньяк.

– Я предпочитаю водку. Ладно. Я твой мизинец, конечно, на экспертизу отдам. Ради тебя. Совру чего-нибудь эксперту. Но могу тебе кое-что сказать сразу.

– Ну?

– Мизинец отрубили у живой женщины.

Снова подступила дурнота, и снова Полуянов усилием воли справился с ней. Сглотнул, глубоко втянул воздух, деловито (насколько смог) поинтересовался:

– С чего ты взял?

– Кровищи много. Если б рубили у трупа, крови столько бы не было.

***

Надя вернулась домой, как всегда в последнее время, в прекрасном настроении. Она не знала, что в жизни так бывает: если уж тебе начинает везти, то везет во всем. Стоило ей только Диму приручить, как и другие радости на нее, словно из рога изобилия, посыпались. Наверное, счастливый человек какие-то особые флюиды излучает, благодаря которым к нему новая удача притягивается.

Мало того, что Надежда похудела – она еще и похорошела. Глаза засияли. Раньше на нее, пока от работы до дома добиралась, ни один, бывало, мужик за всю дорогу не взглянет. А сейчас каждый второй внимание обращает, от юношей пятнадцатилетних до пятидесятилетних стариков. И даже вслед оглядываются. А кое-кто вдобавок приставать начал – сроду такого в ее жизни не было. Вот и сегодня: шла Надя от метро домой, а на заснеженной тропинке ее догоняет мужчина:

– Девушка! Девушка!

Надя оглянулась. Лицо – лет за сорок, а то, может, и за пятьдесят. Седые виски. Норковая шапка, добротная дубленка, свежевычищенные сапоги.

– Вы обронили!

Протягивает белый, слегка снежком прихваченный матерчатый носовой платок.

– Нет, вы ошибаетесь. Это не мой.

Надя давно уже, как современная девушка, на бумажные платки перешла.

– Да вы не бойтесь, – радушно улыбается мужчина, улыбка у него хорошая, – я не Яго и не Отелло.

А он еще вдобавок и начитанный.

– Я не боюсь, – тоже улыбнулась Надя, – ведь я не Дездемона.

– Вы Шекспира любите?

Мужчина пошел рядом по снежной тропинке, хоть его никто и не приглашал. Ну и пусть, ничего опасного, светло, и народ кругом ходит.

– Кто ж его не любит, – сказала она.

Надя совершенно не хотела с ним знакомиться, но почему бы просто не поддержать разговор с культурным человеком.

– Ну, не скажите. Вон Лев Толстой Шекспира на дух не переносил.

– Толстой имел право.

– Я в девятнадцатом доме по улице Мамина-Сибиряка живу.

– А я в семнадцатом, – зачем-то сказала Надежда.

Ведь оборотная сторона счастья: всем на свете людям доверять, и желать им добра, и не верить, что они ей могут желать зла.

– У меня, кстати, билеты на «Гамлета» в Художественный театр есть. Хотите, сходим вместе?

– Я замужем, – совершенно уместно соврала Надежда.

– Ну и что? – искренне удивился попутчик. – Я же вас не в ночной клуб приглашаю, а в приличное место. МХТ, Трухин, Пореченков, Хабенский. Есть на кого посмотреть.

– Нет-нет, извините, но это невозможно.

– Да ваш муж только рад и благодарен вам будет, если вы один раз в жизни оставите его вечером одного, наедине с диваном и телевизором!

– Вы же его совсем не знаете! – смеясь, проговорила Надежда.

– Очень хорошо знаю.

– Откуда?

– Да потому что все мужчины одинаковые. Я сам такой.

– Как же такой, если сами в театр меня зовете?

– Да это только потому, что вы – девушка необыкновенная, и ради вас я готов хоть в театр, хоть в турпоход, хоть на луну.

– Откуда ж вы знаете, что я необыкновенная?

– А это по самому первому взгляду видно. И по вашим глазам, и по разговору, и по рукам… «Все в ней гармония, все диво…» Это про вас писал поэт…

– Ну ладно, все. Мы пришли.

– Как жаль. Вы, конечно, не пригласите меня на чашечку кофе?

– Конечно, нет. – Надежда сказала это самым категоричным тоном.

– Тогда позвольте представиться.

Незнакомец вытащил из кармана позолоченную визитницу, протянул ей карточку. На ней значилось:

Ершов Георгий Алексеевич

ООО «Аргус»,

Генеральный директор

И всего один телефон: 764 -…

– Это мой прямой, – пояснил Георгий Алексеевич, генеральный директор. – Вы позволите узнать, как зовут вас?

– Надежда.

– А вы мне свой телефончик не дадите?

– Я же говорю: я замужем. И муж у меня очень ревнивый.

– Ох, как ужасно. В таком случае мне остается ждать вашего звонка. Вы знаете, Надежда, я могу оказаться вам очень полезен. В самых разных сферах жизни, от билетов на «Гамлета» до покупки дачи. И от горящих туров за границу до адвокатских услуг.

– Я учту.

Надя сунула визитку в карман дубленки и вбежала в подъезд – с твердым намерением никогда, естественно, приставале не звонить. И никогда больше его не видеть. Но сам факт того, что милый, образованный и взрослый человек обратил на нее внимание и добивался ее расположения, добавил в и без того лучезарное настроение Надежды дополнительные радужные краски.

***

Выйдя из УВД, Дима немедленно набрал номер охранника-рыболова. На сей раз телефон ответил густым, хрипловатым, не очень трезвым мужским голосом:

– Алле-о?

– Как улов, Иван Матвеич? – поинтересовался Дима.

– На обед хватит. Кошке. А это кто?

– Дмитрий Полуянов из «Молвестей».

В течение трехсекундной паузы подледный рыбак осмысливал, кто ему звонит, и наконец сказал:

– А, помню! Специальный корреспондент. Чего звонишь?

– Срочный разговор имеется. Надо встретиться.

– Н-да? Чего тебе вдруг приспичило?

– Давайте, я к вам подъеду и все расскажу.

– Ну подъезжай.

Охранник изъяснялся весомо и лапидарно. Такое бывает у некоторых мужчин – после двухсот водки.

– Бутылку привезти? – поинтересовался Дима. В трубке хмыкнули:

– Странный вопрос.

– Да я к тому спрашиваю: на месте ли ваша домашняя полиция? А то скандалов у вас в доме не хотелось бы.

– Жена у дочки. Приезжай с открытым забралом.

Охранник редакционно-издательского комплекса «Свободная пресса» Иван Матвеевич Сахаров продиктовал Диме адрес.

Полуянов подошел к обочине и поднял руку. Уже смеркалось, и если он в Бескудниково на метро поедет, вообще никуда сегодня не поспеет.

***

Едва Надежда вернулась домой, пошла прогулять Родиона: чтобы уж потом, когда Дима приедет, он им не докучал. Сама переоделась, на таксу нацепила по случаю мороза шлейку и отправилась. Родя сразу начал носиться как электровеник: все на свете нюхал, всюду нос свой совал, рыл снег и оглушительно тявкал.

Надя гуляла долго, даже успела замерзнуть – а красное солнце ухитрилось свалиться за горизонт. Постепенно темнело. Но Наде почему-то хотелось, чтобы Дима встретил ее, пока она с Родей гуляет. Узнает ведь бешеная сосиска своего друга Полуянова, навстречу бросится, радостно облает. А потом уж и Надежда подойдет, сдержанно обнимет Диму на виду у всего двора.

Гуляли до полшестого, а друг-журналист так и не появился. Настроение у Нади потихоньку начало портиться, меркло вместе со студеным морозным днем. «Обещал ведь уйти с работы часа в три, в крайнем случае в четыре, и немедленно – сюда». Заели непрошеные мысли: «Что он там, в редакции, делает? Срочная работа навалилась? Или, наоборот, отмечает возвращение из командировки? Или еще какой праздник? Ведь гулянки у них, в редакции, никогда не кончаются. Бражничает там вместе с коллегами, вместе с Кирой этой ужасной?» С которой, Надежда была уверена, Полуянов раньше спал…

Но позвонить ему по мобильному (Димочка ей, кстати, на Новый год сотовый подарил) и выяснить все наверняка Надя не хотела. Гордость не позволяла: «Он задерживается, не я. Вот пускай сам и звонит!»

…Надежда, естественно, не замечала, что из стоявшего в дальнем углу двора белого «Форда Транзит» за нею наблюдает пара внимательных глаз. Иногда наблюдатель брал, для верности, лежащий перед ним бинокль и наводил окуляры на девушку. И он даже на расстоянии понял: к концу прогулки ее настроение заметно испортилось.

***

А Полуянов в то же самое время сидел на кухне (помещении, служащем подавляющему большинству бывших советских людей гостиной) и вел разговоры за принесенной им бутылкой сорокаградусной с охранником Матвеичем. На конфорке булькала и изрядно воняла уха – очевидно, из выловленной сегодня рыбешки.

– Слушай, ну как он, этот мужик, выглядел? – приступил Дима к допросу после первого дружно выпитого шкалика. – Тот, что рукопись мне принес?

– А зачем тебе это?

– Я ж объясняю, Матвеич: документы он мне принес, – начал врать Полуянов. Не рассказывать же всем встречным-поперечным, что в действительности было в конверте. – Документы – важные. Практически компромат. А ни адреса, ни имени отправителя нет ни шиша. Вот я и хочу мужика того найти. Спросить у него: где он документы взял? Как нашел? Поговорить надо с ним, понимаешь? Чтобы понять: не фальшивку ли мне впаривают.

Полуянов, как журналист опытный, знал, что рассчитывать на более-менее откровенные ответы можно, только если втолковать собеседнику, зачем ему, Диме, нужны сведения. И при этом он еще должен тебе поверить.

– Значит, ни имени, ни адреса мужика ты не знаешь, – резюмировал охранник, подцепляя из плоской баночки кусочек селедки в винном соусе. – А на что тебе тогда его внешность? Все равно не найдешь.

– А вдруг это мой знакомый? Или я его уже однажды видел? Вдруг по твоему описанию его узнаю? Ну, давай, Матвеич, не тяни. – И Дима наполнил высокие шкалики водкой.

– Стоп. Перерыв, – отмел намечающуюся вторую охранник. – Вспоминать будем… Значит, записывай.

Дима достал блокнот и взял ручку на изготовку. Он не сомневался, что и без того словесный портрет курьера запечатлеется в его памяти до последней черточки – однако люди обычно обижаются, когда в ходе интервью корреспондент ничего не записывает, если не на диктофон, то хотя бы в блокнот: вроде как пренебрежение к их словам выказывает.

– Было это, значит, вчера с утра. Мужик роста невысокого. Не более ста семидесяти.

Дима занес данные в блокнот. Кивнул поощрительно:

– Уже хорошо. А как он выглядел?

– В шапке-ушанке он был. Шапка херовая такая, ношеная. Из кролика. Серая, кажется. Уши опущены.

– А лицо?

– В темных очках он был.

– В очках? А вчера в Москве солнечно было?

– Да-а, светило оно, блин, солнышко. Но не грело ни фуя.

– Значит, мужик, скорей всего, в редакцию на машине приехал?

– Почему это?!

– Ну, вел автомобиль в очках, чтобы солнце не слепило, а потом вышел из тачки, а очки забыл снять…

– Не! Не на машине он приехал, точно.

– Почему ты так решил, Матвеич?

– Такие люди на машинах не ездят.

– Такие – это какие?

– А пожмыханные.

– Какие?

– Ну, облезлые.

– Он что, облезлый был?

– Ага.

– А в чем эта облезлость проявлялась?

– Какая-то куртка… Выцветшая, что ли… Ботинки стоптанные… Не чищенные давно… Я, честно говоря, сразу подумал: придурок. С крышей не дружит…

– Па-анятно… Ценные сведения, Матвеич, даешь ты мне, зело вельми ценные…

Еще одно золотое журналистское правило: любой рассказчик нуждается в поощрении. Если он, конечно, дело рассказывает, а не шелуху какую-нибудь.

– А он спросил, как найти меня? – продолжил допрос Дима. – Хотел со мной лично встретиться? Или сразу конверт передал?

– Спросил, работает ли у нас журналист Полуянов. Я сказал, да. Он говорит: «Тогда пакет ему передайте». Я спрашиваю: «Чего там?» А он: «Просто рукопись». Ну, и все. А потом бочком, бочком, и к двери… Ах, елки-моталки, уха-то!..

Охранник опомнился, вскочил, бросился к бурлящей кастрюле. Выловил шумовкой изрядное количество рыб – все величиной с ладонь, выложил их на тарелку, а взамен всыпал в кастрюлю нарезанную уже картоху и полстакана манки.

– Ну, минут через двадцать поспеет, – с чувством законной гордости и полного довольства собой молвил рыболов.

– Давай тогда за твои рыбацкие успехи.

Дима наполнил шкалики водкой. Мужчины чокнулись, рыбак опрокинул свой стопарь, а журналист задержал огненную влагу во рту. Затем поднес к губам бокал с колой, и, пока Матвеич наслаждался волшебным действием сорокаградусной на организм, выплюнул в бокал свою порцию.

Этому трюку с водкой Полуянова научила подруга его боевой юности, авантюристка Танька Садовникова[4]. А ту наверняка просветил, в свою очередь, ее отчим, высокопоставленный чекист на пенсии Валерий Петрович: очень похоже на маленькие чекистские хитрости. Незаменимый фокус, когда приходится пить, а голова при этом должна быть ясной. Если достичь определенной сноровки, упоенные собутыльники ничего не замечают.

Некоторая доза спиртного все ж таки попала в организм, и потому Диме вдруг подумалось с удивительной ясностью: «Лоб, уши и волосы он закрыл (имея в виду под ним странного гостя, принесшего отрубленный палец) шапкой-ушанкой. Глаза – солнцезащитными очками. А рот?»

– А борода у мужика была? – спросил Дима. – Или усы?

– У какого мужика?.. – Матвеич пару секунд въезжал, что называется, в тему, а потом выдохнул: – А-а, ты все о нем… Не, усов у него не было. И бороды тоже.

– А какой у него рот был? И нос?

– Какой-какой!.. – вроде даже сердито откликнулся старый рыбак. – Рот как рот. Нос как нос. Че я тебе еще могу рассказать?!

«Н-да, кажется, я выудил у него все, что мог», – подумал Дима, а вслух сказал:

– Ну, давай, Матвеич, по одной на посошок, и я побежал.

– Как побежал?! – возмутился собутыльник. – А уха?!

Полуянову совершенно не улыбалось хлебать уху из рыб-мутантов, выловленных в смеси серной и соляной кислоты (в которую давно уже превратились подмосковные речушки и водохранилища), и он твердо отверг предложение:

– Не могу, старина. Надо срочно заметку в номер писать. На первую полосу. Завтра с утра сдавать, а у меня еще конь не валялся.

– Пренебрегаешь? – с оттенком угрозы произнес охранник.

– Просто очень спешу, – миролюбиво откликнулся Дима.

Взгляд Матвеича упал на недопитые полбутылки огненной воды. После ухода гостя он сможет сосредоточить на ней усилия единолично, заедая их ухой. Тоже не кислый вариант.

– Ну и фуй с тобой, – разрешил старый рыбак. – Чеши, раз ты такой занятой.

Они заглотили по последней, обнялись на прощание (водка, выпитая на кухне, удивительно способствует сближению мужчин – если только не перебарщивать). Затем Дима вывалился в загаженный подъезд, потом – в ледяную ночь, где хрустел снег и даже, казалось, сам воздух. Запоздавшие прохожие торопились домой. Полуянов глянул на часы. Мать честная, уже половина девятого! Как незаметно летит время, когда на столе появляется водяра, – даже если ею не злоупотреблять.

Дима вышел на мостовую и поднял руку, привлекая таксистов, частников, маршрутку – кого угодно, лишь бы вывезли его отсюда и доставили наконец к Надюхе. Какая-то смутная, несформулированная идея болталась в мозгу… Какая-то имелась в рассказе охранника неправильность, нестыковка… Что-то такое саднило. А что конкретно – Полуянов своим слегка опьяневшим мозгом не мог понять…

Тормознула «шестерка». За рулем – джигит. Азербайджанцы заполонили рынок столичного частного извоза. Дима уж и не помнил, когда он ездил на такси с русским шофером.

– Куда? – прозвучал гортанный вопрос.

– Улица Малыгина.

– Дашь скока?

– Сто пятьдесят.

– За двести поеду.

– Идет.

И в тот момент, когда Полуянов взгромождался на переднее сиденье – с уже порядком опостылевшей ему за сегодня командировочной сумкой, – он вдруг понял, что за несоответствие терзало его изнутри последние минут двадцать.

Мужик, принесший в редакцию «рукопись», а точнее отрубленный женский палец, выглядел, судя по описанию охранника, типичным фриком, графоманом, сумасшедшим. Пожмыханный, как он сказал. Нечищеные ботинки, кроличья шапка, старая куртка. Но вместе с тем адресат на конверте: «Молодежные вести», Дмитрию Полуянову – был отпечатан на хорошей бумаге, на хорошем (скорее всего, даже лазерном) принтере. Совершенно не вязались вместе компьютер с принтером и ободранные ботинки и куртка…

…Когда душа уже была готова оторваться от тела… Кажется, это было тогда, – в больничке… Когда боль и унижение были особенно сильны… Когда уже приоткрывались ворота, чтобы уйти навсегда… Тогда, на границе между забытьём и явью, вдруг явилась она, Мать…

Лица не видно, лишь различим в ночи смутный, но хорошо знакомый родной силуэт. И – голос. Это был Ее голос, в этом можно было не сомневаться.

И ее голос проговорил, спокойно и плавно (и оттого торжественно). Проговорил одновременно и ласково, и утешающе, и неколебимо уверенно. Он произнес всего одну фразу:

ТЫ ЕЩЕ НЕ ВЫПОЛНИЛ СВОЕГО ПРЕДНАЗНАЧЕНИЯ!

Голос прозвучал – и через мгновение исчез. И Она – тоже исчезла. И даже не успеть было спросить самое главное: а в чем оно заключается, сие Предназначение?

Эта мысль сверлила голову в течение ночи, однако ответ так и не появлялся.

А утром стало понятно, что нет, тело еще не готово умирать, как бы ему ни было тяжело и страшно… А потом сам собой пришел вопрос: «Так в чем оно состоит, это его Предназначение?..» И приходилось ломать голову долгими днями и ночами, что помогало отрешиться от страданий, расслабиться – ив итоге выжить…

И только недавно с ослепительной ясностью стало очевидно, о чем говорила тогда Мать. И в чем оно состоит, сие Предназначение на земле. Да! Да! Да!

Да, все стало на свои места. Надо выполнить Предназначение, и тогда можно спокойно уйти.

Мама будет довольна.

ГЛАВА 2

Надька на него вчера полвечера дулась. Как будто право имеет. Ну, подумаешь, обещал он приехать часа в четыре, а появился в десять. Но ведь он же ра-бо-тал! Неужели не понятно? У него профессия такая. Рабочий день – равно как и ночь – не нормирован. Журналист не приходит, как какой-нибудь мэнагер, со службы в семь часов. И не будет приходить. И всегда могут возникнуть обстоятельства, когда ему нужно экстренно – днем, вечером, ночью – куда-то мчаться. Собирать срочный материал, ловить нужного человека, писать репортаж в номер.

На естественный Надин вопрос: «Почему ж ты не позвонил, убоище?! Изверг рода человеческого! Я ж волновалась!» – последовал полуяновский не менее естественный ответ: «А зачем звонить? Я ж не знал, когда освобожусь и смогу приехать».

Словом, никакого взаимопонимания они не достигли, Надька отправилась спать, а Дима съел в одиночестве ужин – мясо с картошкой. (Вкусно, надо сказать. Что-что, а готовить Надежда умеет.) С горя и с устатку хлопнул две рюмки водки, залежавшейся в холодильнике еще с Нового года. Принял наконец душ, выкинул грязное белье из сумки в стирку – и тут обнаружил фарфоровую чашку питерского завода (вот балда, даже забыл подарить Надьке презент из командировки!), а потом сон сморил его настолько, что Полуянов рухнул рядом со спящей Надей. Завернулся во второе одеяло и даже домогаться ее не стал.

Проснулся Дима в несусветную рань: в четверть седьмого – от сушняка, но в бодром, развеселом настроении. Дворники уже шкрябали лопатами, убирали выпавший за ночь снег. Многие окна в доме напротив светились. Кое-кто, закутанный, поспешал на автобусную остановку. Сосед раскочегаривал стоящую под окном «пятерку», с ревом прогазовался. Термометр показывал, что на улице минус двадцать семь.

Дима хлопнул стакан минералки, затем опрокинул чашечку кофе – а потом отправился выгуливать Родиона, который уже бешено носился по кухне, тыкался носом и молотил хвостом по табуреткам. Во время короткой, но весьма бодрой прогулки Диме пришла в голову замечательная идея, как с Надеждой примириться. Он погнал развеселившуюся таксу домой.

А когда вернулся, налил в новую, купленную в Питере фарфоровую чашечку кофе – и подал Наде в постель. За подобные поступки девушки обычно отдавали журналисту все самое дорогое, что у них есть.

Надюшка не стала исключением. Поцеловала, потрепала волосы – а закончилось все бурным сексом. Пришлось радио включать на полную громкость, чтобы соседей не смущать. Потом они вместе пошли в душ – и там опять полюбили друг друга.

Когда все кончилось, Дима подумал (чего он никогда, конечно, не скажет Надежде): «Когда случается такое счастье, что и ты любишь, и тебя любят, секс получается намного вкуснее, ярче и безоглядней, чем если в постели сводят вас другие чувства: одиночество или просто похоть. Или меркантильные соображения. Или желание кому-то досадить… Словом, секс вместе с любовью гораздо приятнее, нежели без любви. Надо же, – самоиронично подумал он, – не исполнилось мне и тридцати, а я своим умом дошел наконец до понимания сей простой истины».

Потом Надька выжала апельсиновый сок и сделала горячие бутерброды, и они дружно позавтракали, а Дима рассказывал попутно о Питере, о своих командировочных успехах, о написанной уже статье. Историю с женским мизинцем в конверте Полуянов предусмотрительно решил замолчать.

– А о чем ты мне вчера хотел сказать? – поинтересовалась Надя.

– Я? Тебе?

– Ну да, вчера, когда из Питера приехал, ты мне звонил и что-то такое говорил.

– Не помню.

– Н-да? – Надя сразу увяла.

– Нет, помню. Но не сейчас, не наспех. Потом, может быть, вечером.

– А что у нас будет вечером?

– Ну, отписался за командировку я вчера. Так что могу чувствовать себя почти вольной птицей. Поеду за машиной. Заряжу аккумулятор, потом на работу. А вечерком мы с тобой можем куда-нибудь сходить.

– Например, куда?

– Например, в кино. А предварительно перед этим перекусим где-нибудь.

– М-м, звучит заманчиво. Созвонимся?

– О да.

…По пути к себе на Краснодарскую улицу Дима понял, что общественным транспортом он уже сыт по горло. Народу до краев, и эти бесконечные пересадки…

Пусть на личном автомобиле ты в Москве скорее не передвигаешься, а сидишь в пробке – но зато сидишь на теплом мягком сиденье, в одиночестве, и слушаешь музыку, и думаешь о чем-то приятном. Например, о том, что вечером, после кафе и кино, снова окажешься с Надей в постели… А он ведь брякнул, и она ждет от него каких-то важных слов, и их, наверно, надо будет все-таки произнести – сегодня… Но страшно…

…Первым делом, достигнув района, где был прописан, Полуянов отправился к своей машине. Попробовал ее завести – и, о чудо! – его железная ласточка отозвалась: бодро прокрутился стартер, с пол-оборота схватился движок. Никакого аккумулятора и заряжать не понадобилось! Что значит иномарка, да еще и новая!..

В знак благодарности к послушной ласточке журналист тщательно расчистил снег с ее крыши, стекол и боков. Затем подрулил к собственному подъезду со всеми понтами, на четырех колесах.

В подъезде поздоровался с консьержкой, открыл почтовый ящик. Газет Полуянов не выписывал – хватало тех многочисленных, что он прочитывал и просматривал на работе. Переписки посредством обыкновенной почты тоже ни с кем не вел. Запросто обходился «мылом» – почтой электронной. В ящике в подъезде обыкновенно оказывались счета, бесплатные газеты и рекламные листовки. И сегодня – то же самое. В лифте Дмитрий бегло просмотрел бумажный мусор. Предлагают установить пластиковые окна, застраховать машину по ОСАГО, приглашают на открытие гипермаркета. Плюс – счет за один телефонный разговор. И еще конверт с его именем и адресом, но без обратных координат. Наверняка директ-мейл, прямая рассылка.

Дома Дима свалил макулатуру на тумбочку, прошествовал на кухню, включил телевизор. Решил вознаградить себя за утренние достижения: дальнюю ездку на метро из Медведкова в Марьино и заведшуюся с полтычка машину. Подарком станет настоящее эспрессо в кофейном автомате. Гостя у Надежды, Полуянов скучал по своей кофе-машине, однако не торопился перевозить ее – как и прочие любимые вещи. Все ему казалось, чем больше своего он перетащит к Наде, тем меньше у него станет свободы и тем ближе он окажется к роковому моменту женитьбы. Но теперь, когда он сделает ей предложение, – можно и кофеварку эспрессо перевозить.

Полуянов пощелкал программами на кухонном телевизоре. Одиннадцать утра, смотреть решительно нечего. Остановился на столичных новостях. Кофейный автомат зашумел и выплюнул порцию кофе.

Дима вспомнил о нераскрытом конверте и вернулся в холл. В конверте помещался твердый и плотный лист. Гораздо плотнее, чем обычная бумага. Почему-то Полуянову вдруг вспомнился страшный вчерашний пакет с отрубленным пальцем. «Чепуха, – сказал себе он. – Какая-нибудь реклама пиццы на дом: салат «Цезарь», «Четыре сыра», доставка в течение двадцати минут…» Но сердце все равно противно екнуло.

Ножницами Полуянов вскрыл пакет. Внутри оказалась фотография. Черно-белая.

Фотка была сделана, очевидно, скрытой камерой. Снимали, судя по всему, хорошей «зеркалкой» – Дима непроизвольно, как профессионал, оценил качество снимка. Применяли, похоже, мощный «телевик», потому что объект, не подозревающий, что его снимают, был виден как на ладони. И еще: судя по зимней одежде и снеге на заднем плане, фотографию сделали совсем недавно.

Сознание Полуянова цеплялось за эти детали – потому что не хотело вдумываться в самое главное, самое страшное.

Тайно сделанное фото запечатлело Надю.

А вместо глаз у нее были две прожженные сигаретой дырки с оплавленными краями.

***

Дима позвонил гораздо раньше, чем Надя рассчитывала. Всего-то в половине двенадцатого. Оттого что Надежда не ждала звонка столь рано, к рабочему телефону, стоявшему на столе в читальном зале отечественной истории, первой подскочила Кристина, малышка-глупышка. Она и раньше, до того, как Митрофанова стала с журналистом по-настоящему встречаться, бросала на парня двусмысленные косяки и даже внаглую приглашала Полуянова «проводить ее до дома» или «выпить по чашечке кофе». А уж теперь, когда Надя стала жить вместе с Дмитрием, прямо аж извелась. Почему не она? Почему Надя? Слишком старая (как казалось глупышке), толстая и правильная. Иногда Надежде думалось, что отбить у нее Полуянова стало чуть ли не целью существования Кристи. Хотя бы рога ей наставить, чайник на нос прицепить. По телефону она разговаривала с Димочкой самым томным тоном, а когда видела его с Надеждой, бросала ему откровенно жгучие взгляды, выпячивала тощую грудь и не упускала ни единой возможности погладить журналиста по руке или по плечу. Не понимала, дурища, что таких, как она, – с голубыми глазками и ватными мозгами – по Москве бегают сотни, тысячи, миллионы. И если бы Дима за эффектной фактурой охотился – он нашел бы ее где-нибудь в другом месте, а не в Историко-архивной библиотеке. На журналиста-то и миллионерши западали, и настоящие модели с подиумов, не чета кривоногой Кристинке. Однако огульно списывать сослуживицу со счетов было бы непростительным ротозейством. С мужиками вообще надо постоянно быть настороже, поелику они суть существа мало предсказуемые и легко воспламеняющиеся. Хуже малых детей.

Вот и сейчас Надежда прислушалась: кому это там Кристинка пропела в трубку со столь сексуальным (как ей самой казалось) придыханием?

– Я так pa-ада тебя слы-ыша-ать!.. И я, Ди-имочка!..

Митрофанову кольнула мгновенная ревность. Гадючка! Какое она имеет право столь фамильярно обращаться к журналисту? Или – вдруг почему-либо имеет!

Но, очевидно, на сей раз Полуянов (которого любая пустоголовая красотка могла развести на кокетливый треп – и, увы, вероятно, не только треп) бросил девчушке что-то нелицеприятное. Потому что Кристинка переменилась в лице, скривилась, словно ее чистым уксусом напоили, и довольно зло сказала Митрофановой:

– Твой звонит!.. – И фыркнула: – Мужлан!.. А еще журналист!

Надя выхватила трубку:

– Привет, Димка!

Голос, раздавшийся ей в ответ, оказался взволнованным и напряженным.

– Надя, у тебя все в порядке?

– Да, – недоуменно произнесла она. – Все в порядке. А что?

– Надя, я тебя попрошу: никуда сегодня из библиотеки не выходи. Ладно?

– Почему? А мы с девчонками в кафе пообедать собирались… – сообщила Надежда.

– Не надо! Не надо никуда ходить! – взволнованно прокричал Полуянов. – У вас в библиотеке пирожки вкусные – вот и пообедайте в буфете пирожками!

– Да что случилось-то?

– Я все расскажу. Но – потом. Не по телефону.

– Ну, ладно…

– Я заеду за тобой. Прямо к концу твоей работы. Но ты меня не внизу, не на крыльце жди, ладно? Оставайся в зале. Увидишь в окно, что я подъехал, «Короллу» мою увидишь – только тогда и спускайся. Поняла?

– Да что происходит-то?

– Я все объясню при встрече.

У нас в зале окна не на улицу выходят, а во двор, – позволила себе покапризничать Надя. – Я тебя не увижу.

– Значит, постоишь у окна в коридоре, – отрезал Дима. – И еще. Не разговаривай ни с кем посторонним. Ни по телефону, никак. Ни от кого не принимай никаких вещей. И, пожалуйста, все время будь на виду. Рядом с другими людьми. Поняла?

Голос друга звучал весьма взволнованно, поэтому у Нади лишь достало слабо пошутить:

– Почему ты опеку такую надо мною взял? Приступ ревности?

– Хуже.

– Ты можешь объяснить, в конце концов, в чем дело?

– Я уже говорил: не сейчас. И не по телефону… Я тебя прошу: пожалуйста, будь осторожна. Я буду звонить в течение дня. И – жди меня вечером.

***

Дима еще раз бросил взгляд на страшную фотокарточку.

Выжженные сигаретой глаза.

Похоже на языческий обряд. Колдовство вуду.

И еще – на какую-то чисто женскую разборку.

Маленькую ехидную бабскую месть.

Или, может, и вправду это угроза?

Может, ему таким образом пытается отомстить какая-то девушка? Им, так сказать, соблазненная и покинутая?

Может, та же Кирка? Она как раз и фотографирует хорошо, и фотик редакционный с телеобъективом имеет… Но ей-то зачем надо такие фортели выкидывать? Да, он дал слабину. Они два раза с Киркой переспали – еще до того, как Диминой постоянной девушкой стала Надежда. Однажды это случилось после общередакционной пьянки. Второй раз, когда всей конторой ездили на выходные на экскурсию в Ростов Великий. Но Дима ничего Кирке не обещал. И оба случая произошли, что называется, по обоюдному согласию (правда, когда головы обоих были здорово затуманены спиртным). Вдобавок он хорошо понимал (или думал, что хорошо понимает), зачем понадобилась коллеге интрижка с ним. Во-первых, его голос в редакции далеко не последний, и теперь он на всех планерках и «топтушках» защищает – не может не защищать как благородный человек! – Киркины материалы. Во-вторых, головокружение от вина, любопытство, его имидж сладкого любовника… Не могут устоять девушки пред его чарами…

«Нет, нет! – воскликнул про себя Полуянов. – Не могу понять, зачем Кирке угрожать Наде!»

Разошлись они с ней нормально… Верней даже не разошлись, а просто оборвали свой производственный роман. И никаких не было тебе слез, скандалов и объяснений. Вот и вчера он Кирке «Оскара» шоколадного из Питера привез, а она обрадовалась, запрыгала, в губы его расцеловала… Неужто притворялась, а у самой на сердце – яд? Да нет, это ж какой актрисой надо быть, причем старой школы, на уровне Тереховой или Чуриковой, чтобы столь умело притворяться!.. К тому же у Кирки сейчас и постоянный парень, кажется, имеется: она вроде даже рассказывала: он – сисадмин в крупной фирме, на «Нексии» за ней после работы заезжает…

И потом: Кирку можно было бы в чем-то подозревать, если б фотография была одна, сама по себе… А вчерашний палец? Отрубленный женский мизинец? Бр-р, едва вспомнишь об этом, и холодок бежит по спине…

Полное ощущение, что обе посылки – дело рук маньяка. Что-то за ними стоит нехорошее. Гадкое, неразумное, сумасшедшее. Да-да, вот именно – сумасшедшее. Ужели слово найдено?

Итак, отправитель фотографии и пальца – псих.

Или – психопатка. Почему-то возникло у Полуянова чувство, что оба письма прислал ему душевно нездоровый человек. Наверно, из-за маникюра на отрубленном пальце… Или из-за этих выжженных Надиных глаз… Почему-то показалось Диме, что за обеими посылками стоит женщина…

Минуточку, но «рукопись» в редакцию принес мужчина. Да, мужик, однако же – странный мужик. В шапке, надвинутой на лоб, с опущенными ушами. В черных очках. Ниже среднего роста. Вполне может быть, что таким образом замаскировалась женщина… Или, что вернее, она курьера для передачи нашла? Какого-нибудь алкаша из ближайшего магазина?

«И что же, она, чтобы меня попугать, сама себе мизинец отрубила?! Бред какой-то! Ты бредишь, Димуля!..»

Чтобы отвлечься, он рассмотрел конверт, в котором прислали угрожающее фото. Адрес напечатан на лазерном принтере. Кажется, на том же самом, что и адрес на пакете с пальцем. Жаль, сверить нельзя, потому что пакет – на экспертизе у майора Савельева.

А послано письмишко, судя по штемпелю, три дня назад. Отправлено – с Главпочтамта на Мясницкой. Очень грамотно и разумно. Совсем не похоже на деяния сумасшедшего. На главной почте страны ежедневно тысячи людей бывают, и пойди установи, кто депешу в один из многочисленных почтамтских ящиков бросил.

Так, дальше. Судя по штемпелю, на местную почту послание прибыло вчера. А сегодня утром его бросила в Димин ящик почтальонша… Вырисовывается интересная хронология: три дня назад (Полуянов в командировке в Питере) НЕКТО отправляет ему с Мясницкой опоганенное фото Нади. На следующий день тот же НЕКТО (или другой?) заявляется в редакцию, чтобы передать ему, Диме, окровавленный палец… Сделаны два хода.

И почему-то Полуянов решил, что это – не последний ход. Что это не конец, и назревает, напрашивается следующий шаг…

Не дай бог! Трудно даже представить, каким он будет…

И тут (видимо, по ассоциации с размышлениями на эпистолярную тему) Диме вспомнилась одна история… Давняя история… Но она… вполне могла быть подверстана под идею о ненормальной женщине, мстящей журналисту… Точнее, история была даже о ДВУХ ненормальных дамах…

…Итак, он закончил четвертый, предпоследний курс университета. Боже, как давно это было! Полуянов, с одной стороны, студент. А с другой – уже успешный и заметный журналист (благодаря своим публикациям в «Молодежных вестях»). Жизнь казалась ему в тот момент чем-то вроде трамплина, по которому он все разгоняется и разгоняется – и совсем скоро оттолкнется от него и отправится в дальний красивый полет…

Сдана сессия. Парней посылают на военные сборы.

Естественно, и день, и ночь перед выездом на сборы проходят в проводах – то есть в непрекращающейся гулянке. Двадцать первое июня. Самый длинный день в году. Сначала пляж в Серебряном Бору, затем чья-то огромная квартира на Кутузовском проспекте. А наутро им следовало явиться на военную кафедру с вещами. А утро, наступающее после самой короткой ночи в году, – утро двадцать второго июня…

И оттого, что действует перекличка дат с роковым сорок первым (очевидно, всосанная поколением Полуянова с молоком матери), и оттого, что выпито уже немало, в какой-то момент ему вдруг представилось, что вовсе не на военные сборы (всего-то на месяц!) они отправляются, а – в действующую армию. Может быть, даже на войну.

А почему нет? По тогдашней жизни ничто не исключалось. Все было возможно. Время-то шло какое!.. В прошлом октябре танки били прямой наводкой по Белому дому. До сих пор неспокойно в Абхазии и Приднестровье. Что-то непонятное и неприятное заваривается, нависает в Чечне – возможно, и там начнутся боевые действия… А ведь есть еще и Южная Осетия, и воюющая Югославия, и… И кто знает, куда Верховный главнокомандующий, большой пивун, драчун и забавник, прикажет завтра направить войска – включая свежеиспеченных лейтенантов, без пяти минут специалистов по психологической борьбе… Поэтому накатывало тогда на Диму временами ощущение – генетическая память, что ли, отвязавшаяся под воздействием водки «Распутин»? – что не на мирные сборы они завтра отправляются, а прямиком на фронт…

В той огромной квартире на задворках Кутузовского проспекта присутствовали, естественно, не только парни, но и девчушки – какие-то не факультетские, не свои. Откуда-то взявшиеся пигалицы из областного педа: курс, наверно, первый…

За полночь вся компания вывалилась на старинный сталинский балкон. Под ними вел свою хлопотливую жизнь троллейбусный парк: вспыхивали, словно выстрелы из темноты, искры на контактных проводах… А потом вдруг пошел короткий, но мощный ливень, и вспышки молний, и раскаты грома над самым балконом казались канонадой… Будто артиллерия била прямой наводкой…

Дима даже не заметил, как они остались на балконе вдвоем с маленькой и худющей Юлей – она целый день, и на пляже, и в квартире, и вечер напролет во все глаза смотрела на него… А потом резкий порыв ветра вдруг накрыл их обоих облаком косого дождя… И он взял девушку за руку и утащил ее с балкона, и они оказались в пустой комнате – народ рассосался по углам и закутам большущей шестикомнатной квартиры… И Дима со смехом стянул с себя насквозь промокшие рубашку и джинсы, а затем приступил к девушке и стал целовать ее мокрые щеки и пухлые страстные губы…

– Ты будешь ждать меня, Юля?

– Да.

– Что бы ни случилось?

– Да. А ты? Ты, Дима, вернешься – ко мне?

– Да.

– И мы все-все время будем с тобой?

– Да.

Гром, дождь, вспышки троллейбусных искр провоцировали диалог в мужественном стиле Хемингуэя. От раскатов грома и завтрашней неминуемой разлуки казалось, что эта худая девчушка, лежащая рядом с ним, – чуть ли не последняя, чуть ли не единственная женщина на свете…

– Ты обязательно вернешься.

– Ну конечно.

– И мы будем вместе.

– Да.

– Навсегда.

– Угу.

– И я выйду за тебя замуж.

– Да.

Для него это было как игра. А для нее? Неужели она и вправду верила в то, о чем они говорили в постели – в уже давно немодном телеграфном стиле лейтенантов и охотников на слонов?..

С первыми автобусами компания покинула гостеприимную обитель. Шестикомнатка на Кутузовском, как выяснилось, принадлежала Юле. И училась она не в педе, а в МГИМО.

Дима остался с нею в квартире вдвоем. Девушка накормила Полуянова подгоревшей яичницей и настояла, что проводит Диму до пункта сбора. Все было как всерьез, словно в пьесах Розова и фильме «Летят журавли».

У факультета, под изумленными взглядами товарищей (что это за пигалицу Полуянов притащил?), Юля бросилась к нему на шею и изо всех сил, будто в последний раз, обняла – в тот самый момент, когда раздалась команда: «По маши-инам!»

– Дима, я буду тебе писать.

– Хорошо.

– Каждый день.

– А я – тебе. Как только смогу…

И еще долго она махала рукой, пока автобус, увозивший Диму, не скрылся за поворотом на Тверскую… И в тот самый миг, когда Юля исчезла за углом, он подумал, что все кончилось, она ушла из его жизни. Конец. И никакого желания ничего продолжать. И Юля, если этого еще не поняла, то скоро поймет – так же, как уже понимал он…

…Форма Полуянову шла. Пилотка сидела залихватски, ремень подчеркивал узкую талию и широкие плечи. Каждый вечер Дмитрий пришивал на гимнастерку подворотничок из старой, но белоснежной тряпки и драил сапоги гуталином из десятилитровой канистры. По утрам рота пробегала три километра по стадиону военного городка – в кирзовых сапогах и синих сатиновых трусах. По вечерам маршировали, впечатывая сапоги в асфальт под старинную строевую песню: «Уходил я в армию в но-я-бре, провожала милая на за-ре!.. На-а-а за-ре, на-а-а за-ре, провожала милая на заре!..» К тому же они стреляли из «Макаровых», сидели в противогазах и костюмах химзащиты в палатках, наполненных отравляющими газами, и даже по желанию (Дима пожелал) несколько раз прыгнули с парашютом.

Он не ждал от Юли никаких писем. Их и не было – шесть дней.

А на седьмой – пришли все семь. Семь толстенных конвертов, переполненных Москвой, бытом – и любовью.

«…Я спать боюсь, потому что мне снишься ты, и мне больно от этих снов. Жутко знать, что ты далеко, Димушка. Не думай сейчас ни о чем плохом и трудном, помни одно: никого у меня нет нужнее тебя, и я очень жду, когда ты вернешься…»

И далее в том же духе. Полуянов не испугался столь сильного накала чувств, но – напрягся. Слегка напрягся. Отписался коротким юмористическим произведением. Воспевал (цитируя устав) «тяготы и лишения воинской службы».

А потом послания от Юлии бесперебойно поступали с каждой почтой. Градус любви не снижался. «…Письмо, о котором ты писал, что весь день таскал в своей гимнастерке, я десять раз поцеловала, а теперь оно лежит у меня под подушкой…» Столь горячее чувство льстило воину, чуть не впервые столь надолго оторванному от дома.

Всерьез насторожило его пришедшее на сборы послание матери. «Мамочка, мамочка, как ты беспокоилась всегда обо мне – и о возможной злой жене тоже!» Тогда Евгения Станиславовна еще была жива, работала врачом, и они с Димой жили вместе.

«Сегодня ко мне домой приходила твоя новая девушка – Юля. Она очень мила, очень худа, приветлива – и очень юна. О тебе, Дима, она говорит с нескрываемым восхищением, даже с каким-то придыханием. Из контекста ее речей я поняла, что она считает вашу свадьбу делом решенным. Юля уже чуть ли не называет меня мамой. Я, конечно, всегда подчеркивала, что женитьба – это дело твое, и только твое, но если ты собрался совершить сей важный шаг в твоей жизни, я думаю, тебе надо было предварительно поставить в известность меня…»

Вот тут Полуянов взъярился. «Какого черта! Что это девица себе вообразила?! Как смеет являться без спросу в мой дом?! Травмировать маму разговорами о женитьбе?!. И откуда она вообще домашний адрес мой узнала?!. Да она сумасшедшая, в конце концов!..»

Письма от Юли и далее поступали с редким постоянством: раз в день. Дима, в свою очередь, решил ей больше не писать. Он не станет объясняться с ней на пятисоткилометровом расстоянии. Он даст ей отповедь лично. В Москве.

«Я знаю, когда вы прибываете в Москву, и уже считаю часы до этого момента. Конечно, тебе надо повидаться с мамой – и это еще как минимум плюс два часа нашей разлуки… Но потом… Потом, я думаю, ты сразу приедешь ко мне; родители мои – как, впрочем, и все время – на даче; но ты не бойся, я тоже сумею тебя накормить, поэтому ты у своей мамы ешь, пожалуйста, немного; я тебе приготовлю кое-что вкусненькое – а что, это секрет…»

Последнее письмо почему-то произвело самое неприятное впечатление – может быть, оттого, что было написано красными чернилами. А еще два письма, поступившие в часть в последний день сборов, Полуянов решил даже не вскрывать. Сунул в свой рюкзак: «Когда-нибудь после прочту!..»

А дальше все развивалось по сценарию, предсказанному Юлией в письме, написанном красным. Дима действительно заехал на пару часов на проезд Шокальского к маме, где принял душ, переоделся, а мамочка его накормила, – а потом помчался на Кутузовский к Юле. Если быть честным, его вело не одно только намерение дать ей отповедь и покончить с этой историей. Ох, не только. Месяц в казарме, месяц без женщин – а ему только двадцать один исполнился… Бушует, волнуется кровь, играют гормоны… И еще он думал (что греха таить!): может, он не разглядел подлинной, настоящей, великой любви? Может, Юлия, несмотря на некоторую бредовинку, – та самая избранница, которая и нужна его мятущейся душе?

…Едва он вошел во двор, как увидел ее фигурку. Юля стояла на том самом балконе и в печальном ожидании смотрела на арку, в которой он должен был появиться. Едва только она увидела Полуянова, ее лицо исказилось радостью, и она тут же исчезла с балкона. И не успел Дима подойти к подъезду – Юля выскочила оттуда, как была, в халате и тапочках, и с криком: «Ди-имушка-а!..» – повисла у него на шее.

Конечно, мужчина слаб. Правда, сейчас в свои тридцать с хвостиком Полуянов сумел бы выдержать характер. И в последний день – вечером, намеченным для расставания, – не стал бы укладываться с девушкой в постель. Но в двадцать один год… После месяца воздержания… После всех шуточек и анекдотов казарменных жеребцов… Короче, не успел Дима опомниться, как они оказались на диване в той же комнате – там уже было расстелено накрахмаленное белье, курились восточные благовония, а у изголовья поджидала бутылка французского шампанского в серебряной чаше со льдом… После того как все кончилось, Юля сначала истерически расхохоталась, а потом разрыдалась на его груди…

Спустя пару минут, чувствуя себя последней сволочью, Полуянов выскользнул из-под одеяла и стал натягивать джинсы.

– Ты что, уходишь?! – потрясенно спросила Юля, сверкая глазками из-под одеяла.

– Да, ухожу, – бухнул Дима. – Навсегда.

– В смысле?!

– Нам надо расстаться.

– Расстаться?! Почему?! Зачем?! Да ты что?! Мы же… Мы же только что встретились!..

– Извини, Юль, я, наверное, гад и скотина и совершенно тебя не стою… Но я не могу ответить на твои чувства, – наконец выдавил он заготовленную фразу. И припечатал: – Ничем не могу.

– Но ты же… Мы же… – Девушка от шока не могла произнести ничего членораздельного. – Ты же говорил… Ты же хотел…

– Ничего я тебе не говорил, ничего не хотел и ничего не обещал, – тоном сурового судьи провозгласил Полуянов.

Не-ет!! – отчаянно выдохнула Юля. А потом вскочила, голая, на ноги на диване и закричала еще громче, так, что у Димы в ушах зазвенело: – Не-е-ет!!!

Руки и ноги ее подрагивали, словно в лихорадке.

Полуянов лишь пожал плечами.

И тогда Юля схватила так и не раскупоренную бутылку шампанского и запустила ею прямо в Диму. Он еле успел уклониться. Бутыль бухнула о стену и с грохотом, с пенными брызгами разорвалась на десятки осколков. Один из них, острый словно шило, вонзился в Димино плечо – но в первый момент он не почувствовал боли. Тем более что за бутылкой последовала ледница со всем своим содержимым. Чаша ударилась о стену, издав сильнейший металлический звон, а затем рассыпала кубики льда по всему полу. А потом девушка сама тигрицей бросилась на Диму, целя растопыренными пальцами с острыми ногтями прямо в глаза. Полуянов еле успел перехватить ее за локти – и швырнул обратно на постель. Несмотря на Юдины маленькие габариты и худобу, справиться с оскорбленной женщиной было не просто. Она успела зацепить Диму ногтями по груди. Из плеча, куда вонзился осколок бутылки, текла кровь. Дима и Юля тяжело дышали.

– Все, с меня хватит, – холодно произнес Дима. – Я ухожу. Мы больше не увидимся.

– Поберегись, Полуянов! – зловеще прошептала Юлия. – От меня еще никто просто так не уходил!

Дима пожал плечами, стер кровь рукой. Надел рубашку и, застегивая пуговицы, пошел к входной двери. И тут Юля издала отчаянный вопль, вскочила с кровати – но бросилась не к своему обидчику, а в другую сторону, в глубь прохладной квартиры. Мгновение – и она оказалась уже в столовой, выходящей окнами на проспект. Еще через секунду распахнула настежь широкие рамы и запрыгнула на подоконник. Затем, развернувшись, обиженно, но победоносно взглянула на вбежавшего за ней Полуянова.

Что ему еще оставалось? Не убегать же. Юноша подошел поближе. Тогда он проклинал тот день, час и секунду, когда связался с этой бешеной.

– Я прыгну, – исступленно прошептала она. – Если ты уйдешь, я прыгну.

В ее глазах сверкал нездоровый огонек.

Не приближаясь к Юле, Дима сел в старинное, сороковых годов, кожаное кресло. Сказал спокойно, медленно, степенно:

– Сейчас воскресенье, вечер. Все возвращаются с дач. На проспекте полно машин. Куча народу.

Юля против воли оглянулась, посмотрела вниз, побледнела. Закусила губу.

Дима тем временем продолжал тихо и смиренно:

– И что же они увидят? На асфальте лежит девушка. Непричесанная. Неприбранная. С расплывшейся тушью. К тому же – голая, все изъяны фигуры на виду…

Только тяжелое дыхание да сцепленные в замок руки могли выдать волнение Полуянова, но его голос, он надеялся, звучал спокойно и ровно.

– К тому же ты порезалась. Об осколок от бутылки. Из ноги кровь идет.

Юля посмотрела на свои ноги. Ойкнула. Села на подоконник. Слава богу, подумал Дима, один шаг навстречу жизни она сделала. Юлия водрузила раненую ногу на коленку другой. Стала вытаскивать из подошвы застрявший стеклянный осколок. Перемазала руку кровью.

– Давай я помогу, – предложил Полуянов и подошел к ней вплотную. – Я сын врача, а значит, сам почти что врач.

Дима нащупал стеклянную занозу, ухватил ее ногтями и вытащил.

– Ай! – вскрикнула Юля отчаянно, а потом вдруг словно обмякла и повалилась вперед, в объятия юноши. Он едва успел ее ухватить, а не то она свалилась бы на пол.

Девушка почти ничего не весила, и все ее мышцы были расслабленны. Дима подхватил ее на руки и отнес в ту самую постель, что предназначалась им в качестве брачного ложа. Уложил, укрыл одеялом, заботливо его подоткнул. Глаза Юли были закрыты. «Ей нужна нянька, а не муж, – подумал он одновременно и со злостью, и с состраданием. – Где, интересно, пропадают ее родители? У нее, похоже, истерика – если не что-нибудь похуже…»

Юлю под одеялом стала бить дрожь.

– Сейчас я принесу тебе чаю, – ровным голосом сказал Полуянов. Достал из шкафа еще одно одеяло, навалил на девушку сверху. Досадливо затушил восточные благовония. Отправился на кухню, поставил на плиту чайник. На сковородке засохли жареные пельмени из пакетика. Очевидно, то было праздничное блюдо, которым юная хозяйка собиралась его удивить.

Чайник вскипел, Дима налил в кружку некрепкой заварки, положил в напиток четыре столовые ложки меда. Вернулся в спальню. Юля лежала без движения, с закрытыми глазами. – Однако по тому, как напряженно вытянулось ее тело, Полуянов понял, что она не спит.

– Ну, давай выпей чайку, – миролюбиво сказал он.

– Уходи, – протянула она глухо, не открывая глаз. – Немедленно уходи.

Дима поставил чай на прикроватную тумбочку.

– Он горячий и очень сладкий. Как раз такой тебе сейчас нужен.

– Убирайся, – проговорила Юля, не пошевелившись. – Я не желаю тебя больше видеть. Никогда.

– У тебя все будет хорошо, – сказал Дима. Его затопила жалость к ней. И досада на самого себя: как он мог с такой связаться!

– Уходи, – еще раз повторила она. – И забудь мой адрес, и телефон, и дорогу ко мне. Я тебя ненавижу!

– Хорошо.

Полуянов вышел из комнаты, обулся в прихожей. Посмотрел на себя в зеркало. Глаза ошалевшие, на рукаве рубашки кровь. Непроизвольно подумалось: «Связался черт с младенцем. Вот только если, по большому счету, разбираться, то непонятно: кто из нас двоих – черт, а кто – младенец?»

Он захлопнул дверь в квартиру, сбежал по ступенькам. В те годы Полуянов зачитывался Фрейдом, Юнгом, Леонгардом. Поэтому он без труда поставил Юле «диагноз»: «Демонстративно-застревающий тип личности. Когда нет зрителей, она, сто процентов, не станет повторять попытки суицида…»

После всех психологических испытаний ему потребовалось немедленно выпить. Выскочив из подъезда, Дима направился в сторону ДАСа, где ему наверняка удастся найти собутыльников – среди тех иногородних сокурсников, кто, как и он, оттрубил сегодня военные сборы…

…Однако точку в той истории, как оказалось, ставить было рано. Через три дня на домашний адрес Полуяновых пришло письмо – в конверте, подписанном знакомым почерком, красными чернилами. Дима, не читая, порвал его и выбросил обрывки в мусоропровод. Спустя два дня пришло еще одно послание. Той же рукой, опять же в багровых тонах, был выведен адрес. Змей-искуситель подтолкнул Полуянова под локоть: открой! Дима распечатал конверт, пробежал послание глазами:

«Я встретила Его вчера в баре «Гиннесс». Он высокий, красивый, мускулистый. У Него очень красивые руки и плечи (не то что у тебя, Дима!) и чувственные губы. Его глаза манили меня, возбуждали, призывали. Между нами без единого слова установилась незримая связь, едва только я вошла в бар. Не успела я выпить свой кофе по-ирландски, как Он склонился над моим столиком…»

«Какая мерзость!» – подумал Дмитрий. Его взгляд против воли выхватил еще несколько строк из середины письма: «…Его губы оказались теплыми и мягкими.

Раньше я никогда не знала столь восхитительных, столь нежных губ! Он медленно целовал меня, и я одновременно возбуждалась и расслаблялась…» А потом еще ниже: «…Это был взрыв сверхновой, звездопад, огненный дождь. Кажется, я кричала, не помню что, и извивалась под Его губами… Ни с одним мужчиной в мире я не испытывала никогда такого наслаждения, как с Ним!..»

Читать дальше Диме не хотелось. «Неважно, правда ли это. Скорее всего, вымысел. Случай так называемого вранья. Она пытается задеть меня, уязвить, вывести из себя. Не бывать этому!»

Распечатанное письмо постигла та же участь, что и первое, – порванное на клочки, оно улетело в дыру мусоропровода.

Мама, Евгения Станиславовна, не подзывала Диму ни на чьи телефонные звонки. Мобильника тогда у него еще не было.

Вскоре он должен был уезжать в университетский турлагерь «Буревестник» под Туапсе.

В день отъезда в их квартире в десятом часу утра раздался звонок. Он разбудил Полуянова. Мама, слава богу, работала в первую смену. Встрепанный небритый, Дима, едва успев накинуть халат, отворил дверь.

В полусумраке лестничной площадки он различил сухопарую женскую фигуру. На пороге стояла дама лет сорока с пышной прической.

– Вы – Дмитрий Полуянов, – утвердительно произнесла она с брезгливостью в голосе.

– Я самый, – пробормотал студент.

– Вы позволите мне войти, – столь же безапелляционно проговорила дама, делая шаг в прихожую. Не проснувшемуся окончательно Полуянову оставалось лишь посторониться.

– Я – мама Юлии, – представилась дама, и голос ее прозвучал величественно, словно говорила королева в изгнании.

Дама оказалась модно одета, правда, всего в ней было чересчур: слишком эффектный красный костюм, под ним – не сочетающаяся по цвету малиновая водолазка, излишне высокие каблуки, а также чрезмерно короткая (для ее возраста) юбка, открывающая неожиданно полноватые ножки. На пальцах женщины блистало несколько бриллиантовых колец, рубиновое колье полыхало поверх водолазки, а из ушей свисали безмерно тяжелые золотые серьги. С ее воцарением в тесной прихожей Полуяновых словно заполыхал пожар.

– Чем обязан? – пробормотал Дима, не ожидая от явления Юлиной маман ровным счетом ничего хорошего.

– Он еще спрашивает! – аффектированно, хорошо поставленным голосом проговорила дама. – Он соблазняет мою дочь, морочит ей голову, обещает на ней жениться, и он! – меня! – еще спрашивает!..

– Я не несу никакой ответственности, – пожал плечами Полуянов, – за все то, что нафантазировала себе ваша дочь.

– Нафантазировала?! Да ты самый настоящий негодяй! Как жаль, что я не мужчина!.. Я бы вызвала тебя на дуэль!.. На пистолетах!.. Или хотя бы на драку на кулаках! Я бы научила тебя, как положено обращаться с девушками!..

«Еще одна истеричка», – подумал Полуянов и устало спросил:

– Чего вы от меня хотите?

– Ничего! Ровным счетом ничего мне от тебя не нужно! Разве что – взглянуть в твои молодые, но уже такие бесстыжие глаза!

– Взглянули? – кротко поинтересовался студент, потихоньку напирая на дамочку – так, чтобы при первой возможности выдворить ее из квартиры.

– Негодяй! – воскликнула маман. – Ты должен вернуть мне письма, написанные моей дочерью! Я не позволю, чтобы их перелистывала чужая и равнодушная рука!

– Пожалуйста, никаких проблем, – пожал плечами Полуянов. – Я их верну. Только без двух последних, где ваша дочь расписывала мне прелести секса с другими мужчинами. Их я порвал.

– Каков мерзавец! – словно апеллируя к полному залу зрителей, промолвила дама. – Он оскорбил мою дочь, а теперь пытается унизить и меня!

«Спокойствие, только спокойствие», – сказал самому себе Дима, покинул прихожую, а через минуту вернулся со стопкой писем от Юлии.

Видимо, того времени, что он отсутствовал в коридоре, даме хватило.

Спустя полгода, намывая пол в прихожей, Димина мама обнаружила под обувной тумбой иголку с почерневшим, прокаленным над огнем острием. Кроме как из рук оскорбленной матроны, заговоренному амулету в полуяновской квартире взяться было неоткуда. «Какая низость и какая дикость!» – печально прокомментировала тогда сей факт Димина мама, от которой он не стал таить историю с визитом «неудавшейся тещи» (по возможности окрашивая его в юмористические тона).

А тогда, летом, Полуянов сунул в руки матроны стопку писем:

– Получите, и до свидания.

– Н-да, а он быстр, – оскорбленным тоном произнесла маман. – Он очень скор на расправу!

Она повернулась к Диме спиной – студент открыл даме дверь.

– Прощайте! – величественно бросила дама, переходя на «вы». – Надеюсь, что никогда больше не увижу вас.

– А я – вас, – чистосердечно сказал Полуянов.

– А вы к тому же еще и хам, – изрекла напоследок дама – впрочем, студент последнюю реплику почти не расслышал, захлопнув за незваной гостьей дверь.

…Вся эта история оставила неприятный осадок. И хотя Полуянов, видит бог, не считал, что поступил тогда слишком уж дурно, – почему-то вспоминал ее с чувством вины. Но за двенадцать лет неприятное приключение почти забылось, стерлось из памяти, и вот только теперь, при получении двух страшных писем с отрубленным мизинцем и с изуродованным Надиным фото, оно вновь всплыло во всех подробностях из глубин памяти.

Почему первыми вдруг пришли в голову те две тетки – юная Юля и пожилая франтиха, ее мать?.. Потому что один из проделанных трюков – выжигание глаз на фото Нади – был вполне в духе матери, подсунувшей соблазнителю дочери закопченную иголку? Или оттого, что настолько личные (до неприличия!) письма он в последний раз получал именно от Юлии?

«Но давай разберемся в ситуации спокойно и непредвзято, – сказал сам себе Полуянов. – Выжигание глаз на фото счастливой соперницы было бы, пожалуй, для парочки истеричек актуально, когда бы со времени нашего разрыва с Юлией прошло две недели или месяц… Хотя бы – два… Но – двенадцать лет?! Да Юля с тех пор встретилась с десятком (а может, судя по ее темпераменту, и сотней) мужчин, девяносто девять раз испытала разочарование, а на сотый – нашла подходящую себе душу. И, наверно, из несчастного жилы тянет и вьет веревки. А тот, страдалец, подтыкает ей одеяло и чай приносит в постель… С какой вдруг стати ей вспоминать через двенадцать лет меня?!. Узнавать о существовании Нади, следить за ней, фотографировать ее?.. А палец?.. Неужели кто-то из этих двоих, мать или дочка, сам себе отрубил мизинец?.. Это вообще в голове не укладывается… К тому же в обоих жутких письмах чувствуется рука настоящего, конкретного психа. А если взять холодную статистику, то она говорит нам, что женщины сходят с ума примерно в три раза реже, чем мужчины».

Дима не помнил, откуда он почерпнул последний факт – где-то слышал или читал. Он, как и большинство журналистов, знал «немногое о многом». И не знал «многое о немногом». Или, как говорилось в редакции о том же самом, но в ироническом ключе, «знал все, но неточно».

Конечно, Юлия и ее мамашка – парочка еще та. (Как, кстати, звали маманю? Полуянов даже если и знал, то прочно забыл.) Но подозревать их… Спустя столько лет…

А с другой стороны, не зря же немедленно по получении письма с Надиной фотографией в его голове всплыла та самая история? Дима привык доверять своей интуиции и понимал, что, коль скоро ему вспомнились именно те две истерички, значит, их надо, по меньшей мере, проверить.

Что ж, посему хватит рефлексий. Пора действовать.

Дима за всю жизнь не выкинул ни единого своего блокнота. Значит, и тот, где записан телефон Юлии, живущей у Триумфальной арки, валяется где-то дома. В глубине стола, в секретере, на антресолях – где-нибудь.

Дима начал поиски, и, несмотря на полный бардак в собственных архивах, спустя всего полчаса они увенчались успехом. Вот она, адресная книжка, которую он вел в институте. Устроившись на полную ставку в «Молодежные вести», он приобрел себе новую. Лишь немногие счастливцы или счастливицы из прежней записнухи удостоились чести быть занесенными в следующий кондуит.

Итак, открываем страничку на букву Ю. И вот, пожалуйста, меж номерами журналов «Юность» и «Юный натуралист» (ныне практически умерших), как курица лапой, записано: «Юлия». И – телефон тот самый, домашний: 243-…

Та-ак… Ну, номер, наверное, сменился, а вот место жительства, возможно, что и нет. Шестикомнатную квартиру на Кутузовском проспекте без чрезвычайной нужды не разменивают.

Недолго думая, журналист взял телефон и набрал номер.

Сначала долго никто не отвечал, а потом вдруг раздался голос, удивительно похожий властными интонациями на голос Юлиной маман, каким Дима его помнил. Как там, бишь, ее звали?

– Здравствуйте, могу я поговорить с Юлией?

Голос на другом конце линии мгновенно стал настороженным. Даже нет, не настороженным, а, скорее, подозрительным:

– А кто ее спрашивает?

– Знакомый.

– Какой знакомый?!

– Старый знакомый, еще по институту.

– Как вас зовут, молодой человек?

Голос его собеседницы теперь звучал не просто подозрительно – в нем, можно сказать, появились панические нотки.

– Меня зовут Миша, – легко соврал Полуянов.

– Миша?! Это который Миша?

– Может быть, хватит меня допрашивать?! – вдруг неожиданно для самого себя рявкнул Дима. – Может, вам уже пора просто позвать Юлю?!

Мужской рык странным образом воздействовал на собеседницу. Ее тон неожиданно сменился с наступательно-параноидального на горький:

– Значит, вы ничего не знаете…

– Ничего, – подтвердил Дима. – А что случилось?

– Юли сейчас нет, – голос прозвучал трагически, разве что наречие «сейчас» вселяло толику оптимизма.

– А когда она будет?

– Понятия не имею.

– А где она? Как я могу с ней связаться?

– Можете считать, – раздался тяжелый вздох по ту сторону телефонной линии, – что Юля умерла. И трубку немедленно повесили.

ГЛАВА 3

Маменька позвонила, как всегда, не вовремя.

У Юли как раз начинался в чате роман с американцем Крисом. Конечно, было крайне мало шансов, что Крис, как Ванечка, когда-нибудь приедет к ней и осуществит все ее фантазии в реале. Однако виртуальная любовь – тоже любовь. И даже секс в сети порой бывает ярче, чем в жизни.

Слава богу, Юлиного английского лексикона и литературного дара сполна хватало, чтобы разговаривать о любви с кем угодно из жителей нашей планеты. Обо всех сторонах любви, в том числе самых интимных.

Услышав телефонный звонок, она быстро набрала на клавиатуре по-английски: «Извини, мне надо отойти на пару минут» – и взяла трубку.

– Он звонил мне, – не поздоровавшись, с места в карьер, начала маменька высокопарным тоном. Местоимение «он» в ее исполнении прозвучало весьма значительно.

– Кто – «он»? – не поняла Юля.

– Твой Полуянов! Он спрашивал – тебя, представился каким-то дурацким Мишей, но я все равно сразу же его раскусила!..

– Ну и что, мама? – стараясь быть спокойной, проговорила Юля, однако сердце екнуло, кончики пальцев задрожали.

Как это «что»?! – немедленно возвысила тон маменька. – Как это «что»?! Ведь с него, Полуянова, все началось! И твоя болезнь! И смерть отца! После встречи с ним все в нашей семье пошло наперекосяк!.. Я не понимаю, как ты, Юлия, можешь говорить о Полуянове так спокойно! И даже не пытаться!.. Даже пальцем не пошевелить, чтобы воздать ему за все его грехи!.. С твоими-то талантами!.. Твой Полуянов заслужил самой суровой кары!..

– Ему бог воздаст, мамочка.

– Бог?! Знаешь такую хорошую русскую поговорку: на бога надейся, а сам не плошай.

– Мамочка, ну что я могу сделать… – простонала Юля.

– Не «ты», а «мы»!.. Мы с тобой! Мы вдвоем очень даже многое можем сделать! И должны!..

– Ох, мамочка…

Если Юле болезнь ударила в ноги, то мамуле – явно в голову. Она всерьез вообразила себя – ни больше ни меньше – экстрасенсом, черным магом, ведьмой.

И Юдина болезнь произошла не просто так. Это божья мета. Знак того, что она избрана богом. И потому – должна помогать матери.

– И я уже начала, – продолжила та, – да, начала работать против него.

– Ох, мамуля, избавь меня, пожалуйста, от подробностей.

– Вот ты всегда такая! Чистоплюйка!..

С мамой становилось все тяжелее и тяжелее. И хотя они жили теперь в том же доме, что и раньше, только в двух отдельных квартирах (трех– и двухкомнатной), Юле приходилось тщательно дозировать свое общение с матерью. И запрещать ей являться без предварительного звонка, и не брать телефонную трубку. Она уже пожалела, что откликнулась на звонок сейчас. Ее ждал, манил, звал к себе экран компьютера. Там Крис уже два раза напечатал: «Где ты, Джулия?.. Ну, где же ты?!.»

После того как она побыла в Сети и мулаткой из Таиланда, и кисейной барышней пятнадцати лет из русского города Верхнетурьинска, она однажды нечаянно и с удивлением заметила: мужики гораздо активней клюют на правду. Надо только не вываливать ее на них немедленно. После того как первое знакомство завяжется, вполне можно упомянуть, что она – девушка-инвалид из российской столицы. Когда Юля начала говорить правду, она стала получать гораздо больше предложений выйти замуж, встретиться, познакомиться и завязать серьезные отношения – а уж о виртуальном сексе и говорить нечего: каждый второй собеседник почти немедленно предлагал ей удалиться в «приватную комнату».

Жизнь, считала Юлия, – это приключения души, а не тела. И благодаря Интернету ее жизнь продолжала оставаться бурной и полной событий. В ней хватало места ярким чувствам: любви, ревности, нежности, соперничеству, мести.

***

Полуянов еще раз набрал проклятый номер – старый, давно забытый Юлькин телефон. Теперь он был вглухую занят.

Дима залез в холодильник. В наличии имелся лишь засохший плавленый сырок, три сырых яйца и полшоколадки.

Журналист выпил еще чашечку несладкого кофе с шоколадом. От ударной дозы глюкозы и кофеина настроение повысилось, но что делать дальше, по-прежнему было непонятно.

Он снова набрал старый телефон Юли. Короткие гудки сменились безответными длинными. Что это значит? Вздорная мамаша поговорила с кем-то и тут же убежала? Насчитав двадцать пять долгих сигналов, Дима повесил трубку.

«Может, сумасшедшая мамахен берет трубку, только если звонят свои? После какого-нибудь обусловленного, зашифрованного сигнала?» – подумалось Диме.

Он набрал номер, выждал три гудка – положил трубку. Затем позвонил снова – никакого отзыва.

В следующий раз Полуянов оборвал соединение после четвертого «бипа». Опять набрал номер – ничего.

Уже потеряв надежду поговорить с Юлиной мамашей (как, бишь, ее звали?), он выслушал пять гудков, отбился, снова позвонил… Бесполезно…

И как прикажете понимать последнюю фразу полубезумной мамашки: «Можете считать, что Юля умерла…» Не: «Юля умерла…» И не: «Для вас Юля умерла…» А: «Можете считать».

Что это значит? Юля уехала за границу? Сидит в тюрьме? В безнадежном состоянии находится в больнице?

Гадать можно бесконечно. Информации явно недостаточно для того, чтобы сделать тот или иной вывод.

Что теперь ему делать? Ехать туда, на Кутузовский? Разбираться лично с придурочной несостоявшейся тещей?

Или снова попросить помощи у майора Савельева?

Предъявить ему второй конверт, попросить, чтобы эксперты выдали заключение: один и тот же гражданин посылал оба пакета или нет? Узнать у опера то, о чем он, Дима, не удосужился спросить вчера: случались в последнее время в Москве исчезновения женщин? Проходили по сводкам женские трупы с отрубленным мизинцем?

Надо что-то делать, и поскорей. Уже первый час, а он сегодня еще обещал встретить Надю после работы. И уж подстраховать, защитить свою девушку он должен обязательно, кровь из носу.

***

И опять Кристинка первой кинулась к телефону, и опять у нее случился облом. Прошипела:

– Надька, тебя!

И пока Надежда шла к трубке по проходу меж полок со словарями и энциклопедиями, сослуживица ехидно пропела:

– А ты у нас, Митрофанова, зве-езда-а! Все тебе мужики звонят. И все ра-азные!..

– Слушаю, – сухо произнесла Надя в телефон. По реакции Кристи можно догадаться, что звонит не Дима, а раз это не он, ей ровным счетом нет никаких резонов быть любезной.

В трубке раздался приятный мужской баритон:

– Смотрите, милая моя проснулась! В.Шекспир, «Отелло», акт 2, сцена 3. (Перевод А. Радловой.)

– Кто это? – нахмурилась Надя.

– Ваш вчерашний знакомый, Георгий.

– Как вы узнали мой телефон?

Заминка на том конце линии. Надежда переспросила – резко, наступательно:

– Вы – что? Следили за мной?!

Кристина, ушки на макушке, делала вид, что раскладывает читательские требования, при этом внимательнейшим образом подслушивала их диалог – точнее, реплики Митрофановой. Надя досадливо повернулась к сослуживице спиной и постаралась говорить тише.

– Что вы! Я ни в коем случае не следил за вами! – воскликнул в трубке приставала. – Консьержка сама мне о вас все рассказала.

– Зачем вы звоните? Что вам от меня надо?

– Хочу предупредить вас.

– О чем?!

– О грозящей вам опасности.

– Опасности?! Мне?

– Да, именно так, дорогая Надежда. И еще – человеку, которого вы называете своим мужем и который на самом деле является всего лишь вашим сожителем. Я имею в виду Дмитрия Полуянова.

– Что вы несете?!

– Это достоверный факт, – внушительно проговорил бархатный баритон.

Что происходит?! И Дима только что звонил, взволнованный… Говорил, что ему и ей что-то угрожает…

– Хотите, – продолжал невидимый собеседник, – я расскажу вам все подробности: кто, что, почему?

– Ну, валяйте.

– Только не по телефону. Давайте встретимся.

«Никаких встреч!» – хотела было отрезать Надя – тем паче что Дима предупреждал, что ей не следует никуда выходить из библиотеки и ни с кем видеться. Наверное, у самого близкого ей человека есть основания для опасений… Но потом Надя подумала: а что, если незнакомец и вправду сообщит ей что-то важное?

– Ну же, Надя, – поторопил голос в трубке. – Я не сделаю вам ничего плохого.

– Хорошо, – выдохнула она. – Приезжайте.

– Куда?

– Ко мне на работу. Я думаю, вы прошпионили, где находится моя библиотека.

Телефонный собеседник только хохотнул.

– Но не раньше конца рабочего дня – четырех, – предупредила Надя.

«Дима обещал меня встретить после работы. Что ж, я сведу мужиков вместе. Натравлю своего Полуянова на этого Георгия. Пусть Дима сам с ним разбирается».

– О, спасибо вам, Надя! Я непременно приеду к четырем.

– Ждите меня у входа в библиотеку, на улице. Вы на какой машине будете?

Странно, но простой Надин вопрос привел собеседника в замешательство.

– Ни на какой, – наконец выдавил он. – Я приду пешком.

– Отлично, – сказала девушка и повесила трубку.

Теперь она немедленно свяжется по мобильному с Димой и расскажет ему о странных домогательствах.

Надо только в курилку или в туалет уйти – а то Кристя от любопытства скоро из штанов выпрыгнет.

***

– А теперь – смотри в камеру. Представь, что там будто бы находится твой папочка. И обращайся к нему. Скажешь все, как мы договорились. Ну, начали?

Она кивнула.

– Поехали!

Пауза. Девушка растерянно смотрела на видеокамеру, лежащую на столе. Разбитые губки дрожали.

– Ну?! Что ты молчишь?!

От резкого голоса она дернулась, как от удара. Чтобы не расплакаться, глубоко вдохнула воздух.

– Давай по новой. Не волнуйся. Все будет хорошо.

Пришлось подойти к камере, перемотать пленку, снова нажать «play».

– Поехали! Дубль два!

– Дорогой папуля, – прошептала девушка, глядя в сторону объектива. – Пожалуйста, не волнуйся за меня. Я вернусь к тебе. Только не надо меня искать или обращаться в милицию. Пожалуйста, никому не рассказывай, что я… Что меня – похитили… Просто собери десять тысяч долларов. Для тебя это небольшие деньги, я знаю. Как их передать, тебе расскажут потом. И я очень прошу: не обращайся в милицию или к частным детективам… Если ты это сделаешь, меня убьют. Пожалуйста, собери деньги – и не делай больше ничего…

– Стоп! Все! Закончили! Ты молодец!..

***

Дима позвонил майору Савельеву – из своей квартиры, но по сотовому: специально, чтобы милиционера в расход не вводить. Тот был с ним не слишком любезен.

– Ну, что еще там у тебя случилось, кр-рыс-пон-дент?

Полуянову захотелось ответить в оперском стиле – грубовато, однако он смирил себя и, стараясь быть кротким и кратким, рассказал о новом письме, о фотографии Нади с выжженными глазами.

– Да? – без всякого энтузиазма откликнулся майор. – Ну, подвози эту свою улику. Покумекаем, что можно сделать. Только не сейчас, у меня дел до черта. Лучше завтра, с утра.

– В одиннадцать в управлении? – предложил Полуянов.

– Лучше в десять. И с предварительным созвоном, чтоб я на месте был.

– А ты, кстати, не проверял: случались в последнее Время в Москве похищения женщин?

– В органы с заявами по данному поводу никто не обращался.

– А трупы неопознанные, невостребованные?

– Дотошный ты, Полуянов!.. И прилипчивый!.. Ответ – отрицательный. Во всяком случае, ни одной такой, чтобы при жизни маникюр себе делала.

– Значит, только одни бомжихи?

– Надо же, догадался!.. Ладно, бывай, кррыспондент. До завтрева.

Во время разговора с опером мобильный телефон Полуянова несколько раз пропищал. Это означало, что кто-то другой пытается ему прозвониться. А едва он нажал «отбой», трубка разлилась музыкальной темой из «Крестного отца». По мелодии он понял: названивает ему кто-то из весьма немногочисленного списка «родные и близкие».

***

Чтобы поговорить с Димой начистоту, Надежде пришлось организовать целую экспедицию: проникнуть сквозь дверь с кодовым замком на черную лестницу, а там еще на три пролета вниз спуститься, чтобы всякие куряки не подслушали.

Усевшись на продранный стул, весь в пятнах от сигаретных ожогов, Надя рассказала гражданскому мужу все с самого начала: и про вчерашнего приставалу, и про его сегодняшний звонок.

– А вы популярны, милочка, – басом прокомментировал Надины откровения Полуянов. Однако в его голосе она различила нотку досады. Видимо, для Димы стало неприятным откровением, что на нее вдруг стали обращать внимание посторонние мужчины. До сих пор успех у лиц противоположного пола являлся исключительно Диминой привилегией.

– А почему ты в прошлый раз мне звонил? О какой такой опасности предупреждал? – спросила Надежда.

– Давай поговорим об этом позже, при встрече, – опять ушел от ответа Полуянов. – Я твой план принимаю на сто процентов. Буду у библиотеки в четыре и встречу твоего чудака. И выясню у старого козла, что ему от тебя нужно.

На взгляд Нади, вчерашний мужик не был таким уж старым (а козлом – тем более), однако она не стала спорить. Поняла: ведь Димочка просто ревнует. Ее – ревнует! Чуть не впервые в жизни! Это было так неожиданно и приятно, что Надю просто затопила волна гордости – а еще умиленного снисхождения к Полуянчику: тоже мне, нашел к кому ревновать! Да неужели он не понимает, что для нее сейчас никакие другие мужчины, кроме него, Димы, не существуют?! Ну, и хорошо, наверное, что не понимает… А то совсем нос задерет… Вот и сейчас, в свойственном ему безапелляционном стиле, он стал отдавать указания, что ей надлежит делать.

– В четыре часа будешь стоять в коридоре на своем этаже. Смотри вниз. Как только увидишь седого гиббона на крыльце библиотеки, звякнешь мне по мобиле. Я буду в вашем переулке в своей «Королле» его ждать. Когда он появится, выйду и с ним поговорю.

– Только, пожалуйста, без разборок.

– Никакого махания руками не будет – как бы кому этого ни хотелось. Один лишь интеллигентнейший базар. Не бойтесь, женщина, я не запятнаю ваше доброе имя в глазах сотрудников Историко-архивной библиотеки – славного очага отечественной культуры.

– Ох, Дима, – вздохнула Надя, – все бы тебе шуточки…

***

После всех телефонных звонков, успешных и не слишком, у Полуянова только и осталось времени, чтобы заехать куда-нибудь впихнуть в себя пару чизбургеров – и мчаться в сторону Надькиной библиотеки.

Пока «Королла» стояла рядом с домом, все ее стекла покрылась изморозью. Пришлось очищать скребком. Движок завелся сразу, но совершенно без охоты. Будто жаловался на свою нелегкую судьбину: «Бу-бу-бу…»

Полуянов не спеша поехал. Шины на морозе стали будто пластиковые, аж звенели на ледяном асфальте. Сцепления с дорогой совсем не чувствовалось, поэтому пришлось рулить с осторожностью. Зато машин в городе было мало – попрятались все от мороза. А те, что сидели-таки за рулем, видать, чувствовали себя полярными первопроходцами, кем-то вроде Амундсена или Пири. Среди шоферов даже возникло какое-то своего рода полярное братство. На светофорах народ порой улыбался друг другу – ну а редким женщинам, из тех, что оказывались за рулем, – и сам бог велел. Улыбка на светофоре… Потом машины трогаются на зеленый, и все вокруг, в том числе и прекрасная незнакомка, исчезают в клубах пара, вырывающегося из выхлопных труб, – будто не на двигателях внутреннего сгорания народ ездит, а на паровозах…

В итоге, с толком закусив в канадской котлетной, Полуянов появился в переулке, где располагалась Надина библиотека, на двадцать минут раньше срока: в пятнадцать сорок. Отзвонился ей, сказал, что он на боевом посту. Стал вглядываться в граждан, выходящих и входящих в библиотеку.

Народу у очага знаний толклось мало. Сессия недавно закончилась, новый семестр только начинался – посему студенты, за вычетом совсем уж завзятых «ботаников», посещением Историко-архивной библиотеки себя не утруждали. Да и у редкого научного работника хватало смелости выползать в такой мороз из своего дома или с кафедры, чтобы посетить храм культуры. Лишь единицы, в шапках с опущенными ушами, замотанные по самые глаза шарфами, появлялись на крыльце. Одни – с тем, чтобы скорой пробежкой потрусить к метро. Другие, напротив, быстро-быстро ныряли в спасительное тепло библиотеки.

Скуки ради Дима позвонил в редакцию. Сперва чтобы узнать официальные новости, – ответственному секретарю.

Тот сказал, что полуяновский материал из Питера стоит в завтрашнем номере и его надо сократить на тридцать строк.

– Ты приедешь, Полуяныч?

– Ради того, чтобы тридцать строк вычеркнуть? Нет уж, доверяю тебе. Ты у нас – ас сокращения и правки.

– Эта услуга тебе дорого обойдется.

– Ваша цена, граф?

– Три бутылки родного «Гиннесса».

– Две.

– Принято.

Затем, чтобы выяснить новости неофициальные, журналист звякнул секретарше главного Марине Максимовне. По ее словам, в редакции царила тишина, и «главнюга» Димой не интересовался. Да и вообще: как обычно, отсутствия Полуянова на рабочем месте никто не заметил. Он уже приучил коллег и начальство, что штаны в редакции не просиживает, а где-то бродит, носится, вынюхивает – а потом, бац, приносит «гвоздь» на полосу или даже на цельный разворот.

Между тем ярко-малиновое солнце, устав светить сквозь морозную дымку, свалилось за стены библиотеки. Минуло четыре. Затем четыре десять, четыре двадцать. На библиотечном крыльце и около него не появлялось ни единого подозрительного гражданина. Никого, кто бы там остановился и дожидался. В одном из окон четвертого этажа время от времени появлялось белое пятно: лицо Нади. Она выглядывала вниз – ничего. Она, конечно, должна была видеть полуяновскую машину в конце переулка.

В четыре двадцать пять Дима позвонил ей на мобильный.

– Полчаса опоздания – недопустимо ни для кавалера, ни тем более для маньяка, – заявил он Наде веселым тоном.

– Что прикажешь делать?

– Поедем по своим делам. Выходи на крыльцо, я тебя встречу.

Надежда спустилась через пять минут. Полуянов, дожидавшийся у входа, небрежно чмокнул ее в щеку.

– Испугался твой поклонник серьезного мужского разговора, – констатировал он.

– Да? – возразила Митрофанова. – А откуда он мог знать, что разговор ему предстоит серьезный и мужской! Он что, наш с тобой телефонный разговор прослушивал?

– Наверно, ты его предупредила, – по-прежнему шутейно высказался Дима.

– Ха-ха-ха. Как смешно, – прокомментировала Надя.

И в этот миг рядом с влюбленными материализовался шкет, от горшка два вершка – в сдвинутой набекрень ушанке, румяный, что твое зимнее солнце.

– Вам просили передать, – звонким голосом отрапортовал ребенок и протянул Надежде большой конверт.

Она автоматически взяла пакет, а Дима уцепил юного гражданина за плечо.

– Кто просил передать? – спросил он строго.

– Дяденька.

– Какой еще дяденька?!

– Ну, такой, взрослый. В шапке.

– Кому он просил это передать? – продолжал допрос Полуянов, чуть сжимая детское плечо.

– Я не знаю.

– Как «не знаю», когда ты нам пакет принес?!

– Ну, дядька меня спросил, – заныл ребенок, – знаю ли я Историко-архивную библиотеку? Я сказал «да», а он сказал, что здесь на ступеньках будет девушка стоять. Такая, в дубленке и белой шапке, полненькая…

– Я те дам, «полненькая», – тряхнула шкета за второе плечо Надя.

– Ну, не на-адо, – противным голосом проскрипел юнец.

– Спокойно, дядя, – остановил нытье пацана Дима. – А вы, миледи, – повернулся он к подруге, – держите себя в руках. – И обратился к ребенку: – Ты знаешь, что находится в конверте?

– Не-ет… Чессно слово, не-ет…

– Тебе дядя этот заплатил?

– Да, он тридцать рублей мне дал. И сказал, что мне еще девушка добавит, от щедрот. Так и сказал: «от щедрот».

– А дядя этот на машине был или пешком?

– Пешком.

– Ты уверен?

– Ага, он потом к метро пошел.

– Так, может, у него там, у метро, тачка стояла?

Юный курьер секунду подумал, а потом ответил:

– Не, он на машине вряд ли ездит. Сильно у него лицо от мороза красное. И руки.

Надя с Димой переглянулись.

– Да ты прямо юный следопыт! – похвалил журналист. – Руки красные заметил! Наверно, оперуполномоченным будешь, когда вырастешь. – И скомандовал Наде: – Ну-ка, полненькая девушка, выдайте будущему майору МВД тридцать рублей от ваших щедрот.

– Червонца ему хватит за глаза и за уши, – проворчала Надя, протягивая юнцу мятую купюру.

– Ну, лети, юный Меркурий, – скомандовал журналист и отпустил плечо мальца. – Ты сегодня неплохо заработал, на два пива хватит.

– Какое пиво? – возмутилась Надя. – Ребенку еще и десяти лет нету.

– Ну, значит, на клей «Момент», – легкомысленно бросил Дима, за что получил от подруги жизни легкий подзатыльник.

Впрочем, шкет не слышал последней антипедагогической реплики Полуянова: он со всех ног дунул по направлению к метро.

На сей раз на конверте не имелось ни фамилии получателя, ни адреса. Белый стандартный пакет без всяких отметок.

Полуянов прямо на морозе, на крыльце вскрыл конверт. Присвистнул: в нем лежала плоская коробочка с надписью «CD-R».

Дима осмотрел коробочку со всех сторон, затем заглянул внутрь: там, как положено, имелся лазерный диск. И больше – ничего. Ни одной пометки ни на коробочке, ни на диске.

– Что ж, Надежда, – заявил репортер, – думаю, нам придется вернуться в твои пенаты. На рабочее место, я имею в виду.

– Зачем?

– Я надеюсь, ваша библиотека хоть отчасти компьютеризирована? И в ней есть компы с си-ди-приводом?

***

У Полуянова нашелся билет Историко-архивной библиотеки – хранился еще с тех времен, когда он работал над делом об украденных отсюда рукописях[5]. Впрочем, у журналиста имелись с собой на всякий случай пропуска в самые разнообразные учреждения и организации Москвы. А туда, куда ксивы не было, он, как правило, проникал и без оной.

Впервые после того как Надя стала встречаться с Димой по-настоящему, она привела его на свою работу – и от этого чувствовала одновременно неловкость, гордость и даже легкое головокружение. Лицо ее раскраснелось. Она шла по коридорам и лестницам впереди него, широкими шагами, Дима поспешал за ней.

Надежда подмечала: какими долгими, волоокими, даже щенячьими взглядами провожают Полуянова женщины. И ее коллеги– сотрудницы, и грымзы – научные работники, и даже посетительницы – студентки. А на Надю, сопровождавшую красавца, они бросали ревнивые, завистливые косяки.

Ох, Дима, Дима!.. Может, недаром покойная мама предостерегала Надежду: красивый муж – чужой муж? Может, и не подходит ей Полуянов? А нужен кто попроще? И ценить ее больше будет, и ей с ним будет спокойнее?..

На входе в единственный в библиотеке компьютеризированный зал они, как нарочно, нос к носу столкнулись с Надиной начальницей, и та – пятидесятилетняя сухая ведьма, а туда же! – окинула Диму многозначительным и многообещающим взглядом. Наде пришлось их познакомить:

– Дмитрий Полуянов, журналист. Мой, мм-м, друг… Вера Степановна, моя начальница…

– Очень приятно, – разулыбалась начальница молодому красавчику, а девушке не преминула сделать замечание – власть свою над ней ее кавалеру продемонстрировала: – Надя, не дело, что вы расхаживаете по залам в верхней одежде. Посетители должны раздеваться внизу, а вы – в гардеробе для сотрудников или, в крайнем случае, на своем рабочем месте.

Надю аж в жар бросило оттого, что ее взялись отчитывать при Диме.

– Хорошо, мы сейчас у меня разденемся.

Дима, когда они миновали Веру Степановну, Надю поддержал – прошелестел вполголоса:

– Ну и карга!.. И как ты с ней работаешь?!

– Начальников не выбирают, – вполголоса философски заметила Митрофанова.

К счастью, из родного зала отечественной истории уже свалила свиристелка Кристина с ее потугами обольстительницы. На пост заступили положительные пожилые дамы из вечерней смены: сухая Наталья Тимофеевна и полная Валентина Егоровна. Они на Полуянова пусть и посматривали с нескрываемым любопытством – однако в их взглядах хотя бы не присутствовало выражение, присущее дамочкам помоложе: а вот я сейчас тебя съем! К тому же бабульки оказались по-настоящему радушны, встретили молодых людей как родных, все порывались напоить их чаем с абрикосовым вареньем, однако Надя с Димой отказались решительно. Скинули свои дубленки – и были таковы.

Когда они наконец засели в компьютерном зале за персоналку, журналист шумно выдохнул:

– Ну, Надежда, если б я знал, что твои дамы-коллеги будут рентгенами меня просвечивать, – лучше бы мы в интернет-кафе пошли.

Надя уж не стала, естественно, говорить Диме, что сотрудницы по отношению к нему, наглому красавчику, просто проявили большее любопытство, чем к рядовым ухажерам.

Журналист, не теряя времени даром, включил компьютер, пробормотав сквозь зубы:

– Ну и рухлядь!

Вставил в дисковод полученный си-ди, а когда программа «рухляди» диск обнаружила, пробормотал:

– Оказывается, здесь записан видеофайл, – и нажал на «play» в окне программы AC/DC.

Видеозапись оказалась небольшой – продолжительностью всего сорок восемь секунд, и когда экран после традиционных черно-белых полос ожил, Надя увидела на нем из-за плеча Димы девушку. Молоденькую – лет, наверное, шестнадцати, а то и пятнадцати. Девушка, одетая в футболку, неподвижно сидела на табурете на фоне голой бетонной стены. Съемка велась то ли в подвале, то ли в гараже, то ли где-то на заброшенном промышленном предприятии. Словом, мизансцена походила на то, как снимают заложников в Ираке, – только, в отличие от тех записей, никого из похитителей рядом в кадре не было. Невзирая на средний план, было заметно, что юное создание растерянно и утомлено.

Девушка зашевелила губами – однако из колонок раздавалось одно только шипение. Дима до отказа увеличил на тумблере громкость – но лишь слышнее стал «белый шум». И вдруг грянул громовой голос. С соседних столов на них стали озираться, и Дима быстро уменьшил звук.

Но говорила не девушка. Звук и не попадал в ее артикуляцию. За кадром звучал мужской голос. Он говорил со странным акцентом, и лишь после нескольких фраз Надя поняла, что голос, видимо, изменили каким-то электронным фильтром, и потому он походил на голос робота: механический, скрипучий. По ритмически правильной речи Надя догадалась – мужчина за кадром декламирует стихи. Она вслушалась в монотонный голос.

…Вы совершили то,

Что обездушивает соглашенья

И делает пустым набором слов

Обряды церкви. Небеса краснеют,

И своды мира, хмурясь, смотрят вниз,

Как в судный день, чуть вспомнят ваш поступок…[6]

Тут декламация оборвалась, но от этого голос девушки слышнее не стал. Она по-прежнему беззвучно несколько раз пошевелила губами. А голос за кадром проговорил:

Бог мщения уступит мне место,

Чтобы я покарал злых!..

И тут изображение пропало, по экрану поплыли черно-белые зигзаги.

Выждав минуту-другую – на мониторе ничего нового не появлялось, – Дима второй раз нажал на «play». И снова возникли знакомые кадры – девушка, беззвучное шевеление губ, а потом – механический голос. Надя с Димой вслушались в первые слова – те, что они сначала пропустили:

…Вы сделали такое,

Что угашает искренность и стыд,

Шельмует правду, выступает сыпью

На лбу невинности и чистоты…

А дальше пошло уже слышанное.

– Что это? – прошептала Надя, когда запись закончилась во второй раз. Она имела в виду все, что они увидели: девушку в бетонном узилище, ее беззвучное послание, декламацию за кадром. Однако журналист понял вопрос подруги прямолинейно и попенял:

– Ай-яй-яй, Митрофанова, а вы еще с высшим образованием. Что у вас было, миледи, по зарубежной литературе?

– «Четыре».

– Оно и видно, что «четыре». Художественный свист за кадром – монолог Гамлета. Как раз то место, где он обличает матерь свою, королеву Гертруду, в том, что она вступила в преступную связь с убийцей – дядей… Ах, не забыть мне в этой роли старика Высоцкого!.. А каков был Гамлет – Солоницын в постановке Тарковского в «Ленкоме»!..

– Что ты несешь, Полуянов?! – нахмурилась девушка. – Какой Солоницын, какой Высоцкий?! Тебе сколько лет было, когда Высоцкий умер?!

– Семь, – мгновенно ответил журналист. – А что, я был интеллигентным и любознательным мальчиком. И если противные контролерши меня иногда не пускали на вечерние спектакли, мне мама моя все в лицах пересказывала.

– Вот так всегда, – вздохнула Надежда. – Ты знаешь все – однако неточно, в основном – с чужих слов.

– Да ладно, Гамлет!.. Данный монолог, по-моему, всего лишь деталь. Я бы дорого дал, чтобы вместо мелодекламации услышать, что там говорит эта девушка. И еще…

Дима по новой прокрутил, теперь уже без звука, запись.

Руки девушки – лежащие, по всей видимости, на коленях, – постоянно в кадре не присутствовали. Однако в какой-то момент она сделала экспрессивный жест, и на экране стала видна ее десница. Дима щелкнул виртуальной клавишей «stop». Заложница – или кто она? – замерла на фоне стены с приподнятой дланью. Журналист приблизил курсор к руке, увеличил план. Стало отчетливо видно, что кисть девушки перевязана – а сквозь бинт проступает кровь.

– Что это значит? – поинтересовалась Надя.

Ничего, – отмахнулся Полуянов, но по его нахмуренному челу она поняла: Дима что-то знает. И он посвящает ее далеко не во все подробности происходящего.

Дима вытащил из компьютера диск, бережно положил его в свою кожаную сумку.

– Пойдем, Надюшка, где-нибудь посидим, попьем кофейку, посудачим о делах наших скорбных.

***

Своей базой молодые люди избрали кафе «Чашечка и блюдечко» на Маросейке. Дима долго разводил Надежду на пирожное. Показывал на витрину: «Смотри, какое тирамису! А рулет с маком! А этот штрудель!..» В конце концов Надя, вечно заботившаяся о своей фигуре, так и норовившей потолстеть, прошипела: «Я убью тебя, Полуянов!» – и заказала фруктовый салат без всяких сливок. А Дима без зазрения совести принялся пожирать огромный кусище «Черного леса», запивая его бадьей кофе по-американски.

Затем он, с очевидной неохотой, рассказал Наде о сегодняшнем письме и даже продемонстрировал ей отвратительную фотку, на которой была изображена сама Надя с выжженными точками глаз. (О первом пакете, с окровавленным мизинцем, он даже не обмолвился.)

– Поэтому, – резюмировал журналист, – давай, Надюшка, думай: кто тебя может с такой силой ненавидеть.

– Твои враги – мои враги, – пожала плечами она. Настроение у нее после жуткой фотографии категорически испортилось. Даже свежая клубника вкупе с киви и бананами в горло не лезла. – Тем более что фотку тебе домой прислали.

– Однако, – парировал Полуянов, – именно к тебе пристают разные маньяки: и лично, и по телефону, и даже с помощью юных посыльных.

Затем Дима попросил Надю рассказать как можно более подробно о вчерашнем разговоре с уличным «кадром» и о сегодняшней с ним телефонной беседе.

– Да что там рассказывать, обычный треп, – попыталась отнекиваться она, – как будто ты сам никогда на улице к девушкам не приставал.

– Надя! – строго проговорил журналист. – Если я тебя о чем-то прошу, пожалуйста, делай в точности, что я прошу.

Тон Полуянова стал настолько ледяным, что она пошла на попятную. Стала припоминать – сначала нехотя, а потом все более увлекаясь – реплики вчерашнего мужика. А журналист открыл блокнот и стал туда что-то записывать. Узнав, что приставала в разговоре с Надей Отелло с Яго поминал, а также приглашал ее на «Гамлета» в МХТ, вполголоса прокомментировал:

– А он, по-моему, какой-то крейзанутый на Шекспире, тебе не кажется?

Когда же Надя сказала, что мужик оставил ей свою визитную карточку, Дима аж подскочил на месте:

– И ты молчишь?! Карточка у тебя с собой?

– Да.

Надя покопалась в портмоне и передала ему через стол визитку. Дима, нахмурясь, изучил ее, а потом заметил:

– Могу держать пари, что акциями ООО «Аргус», в коем числится твой друг Георгий Алексеевич Ершов, на бирже не торгуют. И, вполне возможно, про этот «Аргус» ни в одной налоговой инспекции не слыхивали.

– Думаешь, ООО на визитке – просто блеф?

– Ага.

– Почему?

– Адреса организации нет. А телефон указан только мобильный. Кстати: почему бы тебе, Надежда, по нему не позвонить?

Она нахмурилась:

– И что я скажу?

Дима дернул плечами.

– Поблагодаришь за подарок, переданный с юным курьером. Поинтересуешься, по какой причине товарищ не пришел на свидание лично.

– Почему бы тебе самому не позвонить?

После того как увидела отвратительную фотографию, в Надежду просто бес какой-то вселился: хотелось все, что ни скажет Полуянов, оспаривать.

Дима был кроток – заметил с широчайшей улыбкой:

– Ну, я же, в отличие от тебя, не красивая девушка (правда, немного полненькая), и он совсем не ко мне клинья подбивает…

– Ладно, – без энтузиазма вздохнула Надя.

– Держи мобильник – все равно контора мои звонки оплачивает. Поставь на громкую связь. Я буду слышать – может, что-нибудь тебе подскажу по ходу беседы. – Дима не преминул выдать порцию инструктажа. – И когда он ответит, включи диктофон на сотовом на запись. С помощью вот этой кнопки.

Надя оглянулась: в кафе в этот предвечерний час было безлюдно. Несколько парочек ворковали у окна. Две студентки усердно дымили, словно собирались перекрыть рекорд по потреблению никотина. Одинокий юный пижон что-то настукивал на клавиатуре ноутбука. Никто на них с Димой не обращал никакого внимания, не собирался подслушивать разговор. Делать нечего – с видимым отвращением она набрала номер, указанный на визитке.

– Слушаю, – раздался из лежащей на столе трубки бархатный баритон. Надежда узнала его: конечно, тот самый, что звонил сегодня утром в библиотеку.

– Это Надя, – представилась она.

– Какая Надя? – Голос звучал с искренним удивлением.

– Надя Митрофанова, – чувствуя себя дура дурой, ответила она.

– Простите, но я вас не знаю, – вежливо, но сухо ответствовал голос.

В другой ситуации Надежда после подобного атанде немедленно прекратила бы разговор, но на нее выжидательно смотрел Дима…

– Вы мне сегодня звонили, в библиотеку, – сказала она. – А вчера мы с вами познакомились недалеко от метро «Медведково». Вы еще мой платок подняли. Помните?

– Простите, нет.

– Да как же нет?! А кто мне диск сегодня передавал, вместе с мальчишкой?

– Простите, но вы, девушка, по-моему, меня с кем-то спутали.

– Передо мной ваша визитная карточка. Вы дали мне ее вчера. Вы Георгий Алексеевич Ершов?

– Н-да.

– И ваш телефон: 764-…?

– Точно.

– Тогда, значит, – с досадой проговорила Надежда, – вашими визитными карточками завладел какой-то проходимец. Какой-нибудь мистер Хайд. Ходит и раздает их направо-налево. Извините и до свидания.

Она сердито нажала на кнопку «отбой» – не дожидаясь, покуда в трубке дозвучит до конца учтивое:

– Всего хоро…

– Бред какой-то! – развела руками Надежда. И бросила Диме: – Но ты-то мне веришь?! Что за дебил этот мужик?! Вчера ко мне приставал, карточку давал, сегодня свидание назначил – а теперь от всего открещивается!

– Я-то тебе верю, – мягко проговорил Дима. – Я-то верю каждому твоему слову, от самого первого до самого последнего.

И настолько он это мягко, даже любовно произнес, что Надино раздражение практически мгновенно сменилось умилением: вот он сидит перед ней, самый близкий на свете человек, который, что бы она ни сделала, что бы ни сказала, всегда будет на ее стороне – против всего остального мира.

– Наверно, это я дурак, – задумчиво сказал Полуянов.

«Ого, – подумала Надежда, – у вечно правого, уверенного в себе журналиста проявилась самокритичность». А Дима добавил:

– Не надо было ему по моему мобильнику звонить. Он незнакомый номер на определителе увидел и насторожился.

– Так ведь откуда он знает, что это твой телефон? Может, это как раз мой, – возразила Надя.

– Черт, не уверен я… Твой-то библиотечный номер он откуда-то выяснил… значит, и мобильный узнать мог… Слушай, а может, ты и вправду сейчас не с тем твоим ухажером разговаривала? Вдруг он тебе вчера чужую карточку зачем-то дал?

– Да я его по голосу узнала!.. И сегодня это он мне в библиотеку звонил, и вчера подходил – тоже. Одного не понимаю: зачем ему сейчас придуриваться?

– Есть два варианта, – усмехнулся Полуянов. – Либо он законченный псих, страдающий раздвоением личности, либо…

Дима сделал паузу, заглядевшись на то, как официантка в коротенькой юбчонке расставляет приборы, склонившись над соседним столиком.

– Либо – что? – нетерпеливо спросила Надежда.

– Либо, – докончил фразу ее ветреный спутник, – он тоже псих, однако очень умный и коварный. Счет, пожалуйста, – обратился он к официантке.

За окнами кафе на Москву уже опустился вечер, больше похожий на полярную ночь. И машины, и редкие прохожие – все следовали по Маросейке в клубах ледяного пара. Фонари светили сквозь морозную дымку.

– А ты мне вчера еще что-то важное собирался сказать, – перевела разговор на другую тему Надя.

Ну, видишь, какие дела закрутились!.. А то, что я тебе собирался сказать, требует спокойной обстановки, цветов, шампанского…

– Ну, спокойной обстановки у тебя, Полуянов, сроду в жизни не будет… А против шампанского с цветами кто бы возражал… Все в ваших руках, сэр…

– Нет только времени. Времени – прямо-таки категорическая нехватка… Хотя… – Дима поколебался. – …я могу тебе в быстром темпе сделать одну предъяву. Ты пока мне ничего отвечать не обязана, а потом, когда хорошенько подумаешь и если твой ответ будет положительным, появятся и цветы, и шампанское…

– Ну, говори.

– Знаешь, Надька, я в Ленинграде подумал и решил… В общем, я почувствовал себя каким-то одиноким, неприкаянным… Словом, давай выходи за меня замуж.

Эти слова прозвучали ужасно буднично – Дима в кино ее и то торжественней приглашал. У Нади непроизвольно вырвалось:

– И это – все?!

– Что – все?

– Все, что ты хочешь мне сказать?!

– Надюшка, я же тебя предупреждал. Времени сейчас нет. Не до лирики! Вокруг столько непоняток! Столько вопросов и столько дел!..

– Дел – каких? – нахмурилась Надя.

– Для начала – я отвезу тебя домой. И, как наиболее уязвимое звено нашего экипажа, там оставлю. Если хочешь, могу купить по дороге какой-нибудь диск – посмотришь, пока меня не будет, кино.

– А ты?

– А я – поеду по делам. Вновь возникшим.

– Какие же это у тебя вдруг возникли дела?

– Дела? Ну, для начала надо узнать: о чем говорит девушка с диска.

– И как ты собираешься это сделать?

– Есть кое-какие задумки, – туманно отвечал Дима.

…Надежда впервые в своей жизни жила с мужчиной. Впервые каждодневно делила с представителем противоположного пола кров, хлеб и постель. И не переставала удивляться, насколько же мужики все-таки отличны от женщин. Время от времени разница психологии ее просто в шоковое изумление повергала. Да, конечно, о различии мужицкого и женского характеров ей когда-то рассказывала мама, а потом – подружки. И женские журналы о том же писали. Но слышать истории со стороны – одно, а прочувствовать своей кожей – совсем другое. Например, несложный (но обидный) факт, что для мужчины (как бы он тебя ни любил и как бы ты ни была ему дорога) все равно работа стоит на первом месте. А работа любимая – тем паче. И он готов все бросить: и тебя, и семью, и даже слово свое нарушить – как только звук боевой трубы позовет его на подвиги. Кликнет на важное или неважное – но Дело. И мужику совершенно плевать, что ты будешь сидеть одна, пялиться в ненавистный телевизор и с тоской следить за убегающей стрелкой часов. Тем более в тот день, когда он тебе вроде как предложение сделал. (Или думает, что сделал.) И попробуй ему сейчас выговорить – твой герой ответит с возмущением: «Но ведь я же работаю, дорогая!» И прозвучит это столь пафосно, будто бы его работа заключается в немедленном обеспечении вечным счастьем и благополучием не только тебя лично, но и всего человечества…

– Мы же с утра договаривались: идем в кино. А раз ты не можешь, я пойду одна, – капризно возразила Надя, хотя одной в кино ей идти совершенно не хотелось.

– Нет! – решительно покачал головой Полуянов.

– Почему «нет»?

– Потому что я волнуюсь за тебя.

– Я взрослая девочка, не надо за меня волноваться.

Слушай, – потерял терпение Дима, – за тобой охотится какой-то маньяк, псих, у которого неизвестно что на уме, – а ты фордыбачишься. Это, Надя, не игрушки. Едем домой без разговоров. И если ты будешь изображать из себя маленькую девочку – «я не поеду, хочу в кино!..» – мне придется остаться дома с тобой.

– Пожалуйста, оставайся.

– Тогда я тебе, как маленькой, – продолжал Дима, – буду читать весь вечер «Курочку Рябу». Или «Колобка».

– Нет у меня дома никакого «Колобка»… Да ладно, езжай, – вздохнула Надя. – Я себе и без «Курочки Рябы» найду занятие. Мне не привыкать.

***

Дима в тот день возвратился домой глубоко за полночь. Надя уже спала и сквозь сон слышала, как хлопнула дверь, как началось радостное тявканье и прыжки Родиона.

Потом загудела микроволновка – Полуянов подогревал себе ужин, вчерашнюю картошку с мясом. Раздалось звяканье «дежурной» бутылки водки – видать, он решил выпить целебного народного средства с устатку. Надежде захотелось встать, поцеловать любимого в непослушные волосы на затылке – но сон оказался сильнее, и она только на другой бок перевернулась и соскользнула в теплый и черный мешок.

Затем, спустя, как ей показалось, изрядное время, Димочка плюхнулся рядом, натянул на себя одеяло и немедленно захрапел, лежа на спине. Надя проснулась, досадливо перевернула тяжелого со сна, словно колода, Полуянова на бок (он хрюкнул и стих), а сама встала в туалет.

Заглянула на кухню. Димочка – вот умница, начинает поддаваться дрессировке – не только посуду за собой убрал, но и помыл ее, и стол вытер. Часы показывали половину третьего. Родион грустно и одиноко спал в уголке, свернувшись в подобие клубка.

Надя открыла холодильник – судя по уровню жидкости в бутылке, водки Дима выпил в одиночку немного, всего рюмки три.

На дверцу холодильника магнитом была прилеплена записка. Размашисто, на весь лист, Полуянов изобразил своим летучим почерком:

Надюха!

Разбуди меня завтра вместе с собой. Я тебя отвезу в твою библиотеку. Насчет замуж я не шутил.

Цалую.

Д.П.

«Ох, Дима-Димочка!.. – вздохнула про себя она. – Не можешь ты не подурачиться. Даже в таком серьезном деле, как женитьба».

Она сняла записку с магнита. На листке на свету проявились выпуклые штрихи: что-то было написано на обороте. Хоть и хотелось спать, любопытство пересилило, и Надежда перевернула листок. Там было начертано рукой Полуянова (видно, сидел тут, на кухне, попивал водку и размышлял):

При чем здесь Шекспир ?

При чем здесь Надя?

При чем здесь я ?

А палец?

Дальше было отчеркнуто, и следовал новый столбик вопросов.

Узнать у Савельева:

1. Что за ООО «Аргус» ?

2. Установочные данные на Ершова Г.А.

3. Показать оперу диск, узнать про возможные похищения девушек.

4. Передать ему оба конверта и фото.

5. Данные экспертизы пальца! Ускорить!

«Что-то Димка недоговаривает, – в очередной раз поняла Надя. – Какой такой палец он имеет в виду?»

Однако сон победил любопытство, глаза слипались, и жалко было уставшего Диму расталкивать, чтобы спросить. Надя вернулась в комнату, забралась к нему под бочок, обняла рукой его сильное тело (Полуянов довольно заворчал сквозь сон) и скоро уснула.

Она и знать не знала, и думать не думала, что это их последняя совместная безмятежная ночь.

ГЛАВА 4

Роман Иванович Бахарев проснулся от звонка мобильника, и сразу же, не успел он даже взять трубку, на него навалилась боль. Вся, разом: и моральная, и физическая. Причем боль физическая – в голове, печени, желудке, которой он хотел заглушить другую, – сколько же он вчера выпил? – все равно не шла ни в какое сравнение с болью душевной. Страдание тут же впилось в него – иглой за грудиной, и его охватила такая тоска, что хоть ты плач, хоть вой – все равно ничто не поможет.

– Але? – хрипло спросил Роман Иваныч в трубку, валяющуюся у кровати вперемешку с брюками и носками. Попутно успел глянуть на будильник; половина седьмого. Он мог поспать еще как минимум полчаса. Может, этого получаса ему как раз не хватило, чтобы тоска если не вовсе ушла, то хотя бы чуть-чуть утишилась?

– Что ты узнал? – без предисловий раздался в трубке заполошный голос бывшей жены.

– Фули ты звонишь так рано?! – рявкнул Бахарев.

– А-а, ты спишь!.. – обличающе завопила старая дура Анжелка. – Да как ты можешь сейчас спать, не понимаю?! Я всю ночь глаз опять не сомкнула!..

– Чего тебе надо?! – проорал Роман Иваныч.

– Я хотела узнать, что нового. – Жена переменила обличающий тон на плаксивый.

– Что нового?! – крикнул Бахарев (странно, но от его собственного ора боль уменьшалась, словно он передавал ее посредством крика бывшей супруге). – Ничего!! Фули может быть нового?! Мы с тобой вчера в двенадцать говорили! Что могло за шесть часов случиться?!

– Все! Все, что угодно, могло случиться! – сквозь слезы крикнула Анжелка. («Вот потаскуха, дряблая, вышедшая в тираж потаскуха, что ж и она-то еще мне нервы мотает!»)

– Не знаю я ничего! – завопил Роман Иваныч. – Нету ничего нового!

– Ты как хочешь, Роман, а я иду в милицию.

– Нет!! – рявкнул он. – Я сказал тебе: нет! Я! – тебе! – запрещаю!

– Ты бл…ям своим запрещай! – заорала в ответ Анжелка. – Ганке своей! А мне ты никто, понял?! Давно – никто!.. А Машеньке – я мать!

– А я – отец! Отец, в бога твою и в душу мать!

– Да? – ехидненько проскрипела Анжелка. – А ты уверен? Уверен, что отец ты?

Когда уже кончилась любовь и пришла ненависть, она частенько изводила его: «А уверен ли ты, Рома, что ты – отец Марии? Может, ее отец – Вовик? Или Кирюшка? Или вообще Ахмет? Я ведь с вами со всеми тогда спала!..» Она об этом талдычила все то время, пока они разводились. Тогда Бахарев приучил себя не обращать внимания на эти провокации – ведь дураку понятно, что Машенька – его дочь. Что в него она – и ростом, и статью, и носиком, и разлетом бровей. Его это дочка, его, он с самого начала это чувствовал, и потому любил без всякой меры, и баловал, и любовался… И вот теперь, когда произошло несчастье, старая проститутка жена опять вытащила из чехла прежнее оружие – единственно, чтобы его уязвить больнее.

– Засунь свой поганый язык себе в задницу! – проорал Роман Иваныч. – И ни слова больше о милиции! Я делаю все, что могу!

– А что ты можешь? И что ты делаешь?

Бахарев на самом деле произвел, наверное, все действия, возможные при нынешней поганейшей ситуевине. Он встретился с полковником Ткачевым из МУРа, объяснил расклад и попросил помочь – но только при полной конфиденциальности, чтоб ни одна собака посторонняя не узнала о похищении, чтобы не добралась эта информация до суки-похитителя… И еще Роману Иванычу устроили встречу с батоно Резо, старым вором в законе, одним из тех смотрящих, кто следит, чтобы на преступном рынке столицы – шла ли речь о похищении машин, людей, кражах, вооруженных грабежах – не находилось бы места для посторонних, для разного рода неорганизованных дилетантов. И Резо тоже обещал помочь. (Бахарев даже представить себе не мог, как и чем он потом расплатится за его услугу, – никаких денег и связей может не хватить!) Но участие старого вора в законе означало, что вся работающая на грузина армия – а у него штыков побольше, чем у МУРа, и они лучше организованы и оснащены – ищет сейчас Марию.

Однако никаких вестей нет ни от бандитов, ни от милиции, а время идет, и Роман Иваныч до сих пор не знает, что с его девочкой и где она… И он тоже, может, хотел бы, как его бывшая жена, излить на кого-нибудь всю свою горечь и беспокойство – так ведь не на кого!.. Не на Ганку же, красавицу-пустышку, та ведь здесь совсем не при делах… Ей Машенька – ноль, пустышка, которой он дарит (отрывая от нее, пустоголовой) турпоездки и украшения…

Бахарев попытался успокоиться.

– Еще раз тебе, Анжелика, повторяю, – сказал он в трубку ровным тоном. Иначе, на повышенных тонах, старую супружницу ведь не переубедить, и она действительно в ментуру попрется, официальную заяву про дочку строчить. А из ментовки сейчас информация утекает, прямо хлещет изо всех дыр, в две секунды до похитителя дойдет… – Ни в какую милицию ты, Анжелика, не ходи. Не нужно тебе ни о чем заявлять. Менты и так в курсах ситуевины на самом высоком уровне. И они ищут нашу девочку, только втихаря, чтобы суку-похитителя не спугнуть. Не надо, Анжела, в милицию, поняла?

– Да-а… – протянула бывшая жена. – Поня-яла… – Рассудительный тон на малых оборотах порой оказывал на нее успокаивающее действие, типа валерьянки. – Но я же тебе говорила… Говорила же я… – завела новую, теперь заунывную песню супружница. – Нельзя Машеньку здесь, в проклятом совке, оставлять. Надо ее в Англию учиться отправить или в Швейцарию, а ты: «Я не могу… При моем положении…» Вон другие люди, с положением и повыше тебя, спокойно своих детей за границу пристраивают и не боятся ничего… А ты… Да тебя просто жаба задушила, все твои деньги на бл…ей уходят, на Ганку твою… Нет чтобы дочери помочь…

– Ладно, Анжела, – устало сказал Бахарев. – Давай закончим. Если я чего узнаю, сразу тебе отзвонюсь.

То, что его жаба задушила дочери помогать, разумеется, было самым мерзким враньем, на которое только бывшие жены по отношению к бросившим их мужьям способны. Уж он-то для Машеньки своей ничего не жалел. Все готов был отдать, все купить. Для единственной-то кровиночки! Когда вместе жили, супружница все наоборот гундела, что балует он дочь: и куклы самые лучшие импортные, и «Денди», и компьютер, единственный в классе… А уж платьица!.. Как конфетка доченька была одета! Как королева! И из-за границы не вылезала, особенно в последнее время. На зимние каникулы во Францию или Англию, на весенние – на Кипр, на летние – в Гоа или на Мальдивы… И этой старой кошелке, Анжелке, тоже приходилось летние и зимние поездки оплачивать: чтобы, значит, девоньке не было скучно и находилась она под присмотром… Единственная моя, крошечка, деточка!..

Она и в детстве-то красивой была, а уж как стала в девушку превращаться – у Романа Иваныча аж дух захватывало. Куда до нее Ганке, куда Анжелке (не сегодняшней, конечно, а молодой, со времен его жениховства)! Высокая, статная, с точеным личиком, с формами великолепными. Не раз при взгляде на нее у Бахарева начинал шевелиться его неугомонный дружок в штанах – да Роман Иваныч ведь не мразь извращенская, он дружка сразу осаживал и лишь любовался Машенькой, как драгоценной скульптурой, изящнейшей статуэткой. Благодаря доченьке он новую любовь к женщине познал: не плотскую, не тяжелую, с желанием обладать, да немедля, а иную – воздушную, легкую, восторженную. Когда только смотришь на предмет любви во все глаза и каждым его движением восхищаешься. Такого у Бахарева даже в давно забытой средней школе не случалось: чтоб просто смотреть, и радоваться, и наслаждаться, и гордиться!.. И безо всякого вожделения!..

А какая к нему ревность подкатывала!.. Порой при одной только мысли, что мальчишки, прыщавые онанисты, на девоньку его смотрят совсем другим взглядом – плотским. И что Машенька, пожалуй, совсем скоро в потных ручонках какого-нибудь худосочного фраерка окажется. Слава богу, вдали от Романа Иваныча она все-таки росла – а то, ей-богу, увидел бы ее с каким-нибудь молодым скунсом в обнимку, вырвал бы, наверно, парню все хозяйство с корнем!

И вот теперь: у кого она? С кем она? Что с ней?.. Неужели чьи-то лапы ее терзают? Унижают? Больно делают?.. А-а-а, не могу об этом думать!! Отдайте ее, меня возьмите, все у меня заберите – только Машеньку мою отдайте!!

Бахарев даже не заметил за потоком этих мыслей, как успел выбриться и одеться: рубашка, галстук, пиджак. Вот что значит школа, двадцать пять лет в строю, вся тягомотина происходит на автопилоте. А мозг в это время обычно работает, строит планы: с кем встретиться, какое совещание провести, кому что сказать, на кого из руководства с тем или иным вопросом выйти – чтобы и самому уцелеть, и дальше продвинуться, и соперников закопать. Но сейчас не до схем, не до работы Романа Иванычу, вся голова одной только доченькой занята: Маша, Машенька, девочка ты моя! Был бы он крещеный, пошел бы в церкву, в ноги Божьей Матери бухнулся: спаси и сохрани, все возьми, только дочку отдай!.. Так ведь Бахарев, дурак, не покрестился, потому что столько лет партийным был, а потом, когда все перевернулось и секретари обкомов стали с постными рожами и свечечками в алтаре стоять, не прочухал момента, не обратился: все ему казалось ниже его достоинства, что какой-то попик, ладаном пропахший, будет его с головой в купель окунать. Вот и отстал от жизни, а ему даже и Анжелка, и Ганочка говорили… Даже и Машенька: «Папка, окрестись, тебе легче станет!..»

В кухне – огромной, двадцатидвухметровой – Роман Иваныч на автопилоте открыл холодильник. В нос шибанул продуктовый запах: мяса, колбасы, масла, сала, початой банки красной икры… Обычно Бахарев покушать любил, и Ганка, перед тем как уехала, холодильник-то для него забила. Но сейчас, с похмелья да на диком нерве, он чуть отдуха съестного не сблеванул. Достал только коньяк – армянский, как с молодости, еще с райкома комсомола привык. Эх, не за то отец сына бил, что сын пил – а за то, что похмеляться любил.

А он и не похмеляется, он лекарство себе готовит, подобное лечит подобным…

Сварил жбан кофе (зерна с Кубы привез, когда со столичной делегацией в Гавану летали), ухнул туда меда и стопарик коньяку.

Затем залпом выпил. Это был его, бахаревский фирменный рецепт лекарства от всех болезней – от гриппа до головной боли. Не говоря уже о похмелье.

И впрямь – полегчало. И физически: голова меньше болеть стала, колики в печенке отпустили, за грудиной шип вонзающий не такой острый… Да и морально получше стало: беспокойство и жалость к дочке чуть притупились. Тут и шофер позвонил: «Роман Иваныч, я внизу».

– Спускаюсь, – бросил в трубку Бахарев.

От лекарства собственной выделки бросило в пот. Роман Иваныч утерся бумажным полотенцем, глянул в окно. По-пре-жнему холодина, дымки, простой народец иноходью чешет в метро. И сотни окон в сотнях домов зажглись – людишкам пора на работку. А вдалеке – с девятнадцатого этажа видно – купола Кремля подсвеченные, храм Христа Спасителя… «Может, покреститься все же надо, ведь что-то же люди в религии этой, опиуме для народа, находят?»

Бахарев вышел из квартиры, спустился вниз на скоростном лифте фирмы ОТИС (все в их новом доме самое дорогое, лучшее, импортное и фирменное!). Машинально открыл почтовый ящик: бывало, Ганка какие-то письма получала, родственников у нее оказалась куча, причем, чем дольше они вместе жили и чем выше Роман Иваныч подымался по карьерной лестнице, тем больше их становилось. Вот и сегодня – конвертик с марочкой. А в нем – что-то плосконькое и твердое, квадратное. И на конверте адрес напечатан на принтере, и в нем: его, господина Бахарева, фамилия – имя – отчество. Уфф! И сразу сердце заколотилось, заколотилось! По диагонали нетерпеливо разорвал Роман Иваныч конверт. А там – в упаковке диск лазерный, то ли для того, чтобы кино смотреть, то ли чтоб музыку слушать. Бахарев сразу догадался, зачем этот диск, прыгнул обратно в лифт, и, пока скоростной подъемник вздымал его обратно на девятнадцатый этаж, он только ногами переступал и тяжело дышал: быстрее, быстрее, быстрее!..

В квартире – даже дверь входную, стальную, не то что не закрыл, нараспашку оставил – бросился прямо в ботинках, в дубленке в Ганкину комнату, где стоял самоновейший компьютер. Дрожащими почему-то руками – сроду они у него не дрожали! – включил процессор и даже дрянь эту выезжающую отыскал, диск туда корявыми пальцами вставил. И тут опять телефон прозвонил – снова шофер:

– Роман Иваныч, что-нибудь случи… На шофера гаркнул:

– Пшел на фуй, я занят!!

И вот – да, да! – на экране свет, изображение, и на фоне какой-то бетонной стены – она, она, деточка, Машенька, сокровище мое!.. Живая! Изможденная – но, кажется, не покалеченная, здоровая. И говорит ему – глядя прямо в глаза и в душу:

– Дорогой папуля, пожалуйста, не волнуйся за меня…

***

В то же самое время, когда над морозной Москвой едва занимался новый день, Надя вместе с Димой неспешно продвигались в потоке машин к центру города. То ли все столичные водители каким-то чудом сегодня завели своих железных коней, то ли отчаялись ждать более теплой погоды, но пробка, невзирая на лютый мороз, на проспекте Мира скопилась знатная.

Полуянов проявлял хладнокровие, обычно ему за рулем не свойственное. Спокойно телепался меж старым «Пассатом» и новеньким «Мерседесом» да слушал утреннее радиошоу.

Надежда была с Димой знакома – если не считать детства, в новой, взрослой жизни – уже почти пять лет, а совсем близка – месяцев семь и успела заметить:

когда все идет своим чередом, Дима может и пошуметь, и даже наорать (правда, потом всегда извиняется). Но если вдруг что-то случается, Полуянов словно в лед превращается. Проявляет завидное хладнокровие, выдержанность и трезвый рассудок. Никогда не паникует, а думает и действует быстро и четко.

– Ну как, Димчик, – спросила она, – ты узнал вчера, что говорила та девушка с диска?

– А то! – не без гордости ответствовал он, приглушив брекфест-шоу (последнее означало, что он не прочь поговорить).

– Интересно, как?

– Знаешь, есть такие люди – сурдопереводчики. Они нормальную речь на язык глухих переводят. Я о них как-то очерк делал. Вот к одной из этих дамочек я и обратился. Они мне артикуляцию той несчастной девчушки с диска на нормальный язык и переложили.

– Ну, и что она говорит?

– Обращается к своему папане. Просит, чтобы тот ни в коем случае в ментовку не заявлял. И выплатил похитителям десять штук долларов.

– Всего десять тысяч? А почему так мало?

– Вот и я о том же подумал. Я сначала решил даже, что мне неправильно перевели. Нет, раз пять ленту с переводчицей пересмотрели – и действительно: требуют всего десять «зеленых дубов».

– А какое отношение ты к этой девушке имеешь?

– Без понятия. Ни какое отношение – я, ни какое – ты. Я даже, грешным делом, стал подсчеты вести: а может, это я – отец той девчонки? И она ко мне обращается?

– Ну и что ты вычислил?.. – усмехнулась Надя.

– Теоретически – могу я быть ее папашей, но практически – никак.

– Что это значит?

А это значит, что жить с девчонками я начал с четырнадцати лет. Значит, у меня вполне могла быть взрослая дочь. Однако первая партнерша ни разу от меня не беременела.

– Фу. Избавь меня от подробностей своей личной жизни.

– Ты сама первая спросила.

– Нет, ты первый начал хвастаться… Почему вы, мужики, такие идиоты? И количеством своих девушек гордитесь, словно сбитыми самолетами?

– Вопрос риторический. За подробностями обращайтесь в Институт тендерного анализа.

– Может, у тебя с той девочкой, которую похитили, что-то было?

– Ответ отрицательный. Данную особу я раньше никогда в своей жизни не видел. А ты?

– Я?! Я вроде тоже нет… Надо, наверно, вше раз диск посмотреть.

– Вернешься домой – посмотришь. Я вчера ночью его на жесткий диск в твоем компьютере скопировал.

– А оригинал где?

– Оригинал я сегодня оперу Савельеву отдам.

– Ах да, ты же с ним встречаешься. Когда?

– В десять.

– В десять? Ты же не успеешь. Смотри – уже без десяти девять: А он где сидит?

– На улице Адмирала Макарова.

– Ого! Тогда точно не успеешь.

– Ну, не успею – значит, опоздаю, – с деланым легкомыслием проговорил Полуянов.

– Брось. Перестань. Высади меня у метро – я сама доеду.

– Нет.

– А ты повернешь сейчас на Третье кольцо и с него направо, на Ленинградку. От центра помчишься к своему оперу по свободному шоссе.

– Нет, я тебя довезу. До библиотеки. Как обещал.

– Да зачем, Дима?!

– Так надо.

– Дима, не смеши людей. Чего ты боишься? Утро, уже светло, народу везде полно. Что со мной может случиться?

– Сказал «довезу» – значит, довезу, – молвил Дима, но уже без прежней уверенности.

– Вон метро «Алексеевская», сдай вправо и тормози.

– Едем, я сказал.

Надя чувствовала: предложение бросить ее здесь и мчаться к оперу пришлось Диме по душе, и лишь врожденное джентльменство мешает ему согласиться. И тогда она решила похулиганить: изо всех сил вдавила клаксон. Едущий впереди «Пассат» шарахнулся, без вины виноватый.

– Перестань, Надька!

– Давай тормози! А то я всю дорогу дудеть буду!

И Полуянов, делая вид, что поддается шантажу, сдал вправо и притормозил возле подземного перехода. Как раз на противоположной стороне проспекта Мира располагалось метро «Алексеевская».

– Пожалуйста, будь осторожна, – не преминул сказать он. – Никогда не разговаривай с неизвестными.

– Да неизвестные со мной сами не хотят разговаривать, – улыбнулась Надежда. – Как показал наш с тобой вчерашний звонок.

Они поцеловались на прощание, и, как всегда, у Полуянова слегка перехватило дыхание от того, как пахло от Нади – нет, не только знакомыми духами, а каким-то внутренним, органичным, присущей одной только ей – и чрезвычайно приятным – запахом. Она вылезла из машины, легко помахала рукой и весело побежала к подземному переходу. Дима пару секунд следил за ней в зеркало заднего вида – и никакое предчувствие (как он вспоминал позже) его не посетило, ничто тревожное не омрачило сердце…

***

Возле Рижского вокзала Полуянов свернул направо. И капитально завяз на Третьем кольце – начиная от проспекта Мира на запад здесь всегда, даже в мороз (или в сезон отпусков), стояли пробки.

Долго-долго журналист влачился до «Динамо», а потом, как было предсказано Надей, все-таки полетел на всех парах по Ленинградке в сторону «Водного стадиона». Правда, пришлось останавливаться на «Соколе», идти в гастроном – покупать обещанное виски для судмедэксперта и водку для майора Савельева. В итоге к УВД он подрулил с пятнадцатиминутным опозданием. Позвякивая бутылками в пакете, поднялся к оперу.

Заглянул в его конуру – там находились трое сотрудников (двоих других Дима видел впервые) и о чем-то разговаривали на повышенных тонах. Дым в комнате стоял коромыслом. Когда журналист всунулся в кабинет, толковище немедленно прекратилось, и сидящий ближе всех к двери милиционер в штатском рявкнул:

– Стучаться надо!

Завидев Полуянова, Савельев небрежно бросил товарищам:

– А, это ко мне. – И крикнул Диме: – Подожди в коридоре! Ща выйду.

Ожидание растянулось еще минут на пятнадцать, и все это время мимо журналиста с его пакетиком проходили люди в штатском и в форме, бросая на него профессионально изучающие взгляды. Спасибо, хоть паспорт с пропиской не стали проверять.

Наконец появился Савельев. Лицом он был хмур. Без предисловий бросил:

– Пошли покурим.

Они отправились на лестницу, майор достал свою «Яву».

– Вот тебе с твоим медэкспертом за труды, – протянул ему пакет Полуянов. Он старался подладиться под деловой тон опера.

Савельев заглянул в полиэтиленовую сумочку, оценил содержимое, бросил:

– Мерси тебе с кисточкой.

– Слушай, майор, история продолжается. – И так как опер не выказал ни малейшего интереса, продолжил: – Вот такую фигню я получил по почте. – И продемонстрировал оперу фотографию Нади с выжженными глазами.

– Что за гражданка? – без особого интереса спросил Савельев.

– Моя девушка. Надежда Митрофанова.

– А она каким боком причастна к истории с пальцем?

– Не знаю. Не понимаю. И потому – напрягаюсь.

– А ты не напрягайся. Если по поводу каждого психа напрягаться, быстренько с ума спятишь.

– Это у вас, в ментуре, отрубленные пальцы и выжженные глаза – дело житейское. Я с подобным как-то редко сталкиваюсь.

– Ну и не лезь в ментовские дела. Кто тебя просит?

Майор, наверно, был с похмелья – или не выспался.

или получил с утра пистон от начальства. Во всяком случае, нормального разговора с ним у Полуянова никак не получалось.

– Я бы и рад не лезть, – усмехнулся Дима, – да меня это дело зачем-то само находит. Меня вывели на ту девушку, у которой палец отрубили.

– Да? – вяло поинтересовался Савельев. – И где она?

– Здесь, – журналист протянул оперу диск в коробочке.

– И где я, по-твоему, должен это слушать? – буркнул милиционер, даже не протянув руки, чтобы взять си-ди.

– Не слушать, а смотреть. В компьютере.

– Ты знаешь, какие у нас в управлении компы? Времен Губчека, еще с гибкими дискетами. Ты бы лучше, чем работой посторонней хороших людей загружать, управлению компьютер современный подарил.

– Аппетиты растут, – словно бы в сторону прокомментировал Полуянов. – Вчера виски, сегодня комп. Завтра, я так понимаю, понадобится патрульный «Форд».

– Ладно, крыспондент, не обращай внимания, – слегка сдал назад опер. – Работы много. Петровка наседает.

– Это не в связи с пропавшей девушкой?

– Да нет, какая девушка!.. Я ж тебе говорил: по Москве никаких заявлений о пропаже женщин за последние две недели не поступало.

– А по стране?

– По стране!.. Может, еще по всему миру? Может, Интерпол запросить?

– Тем не менее девушку похитили. Полагаю, ту самую, чей отрубленный палец зачем-то прислали мне. Здесь, – Дима потряс диском, – она сама о похищении говорит. И просит своего папочку собрать выкуп. Десять тысяч долларов. Поэтому налицо состав преступления. Похищение людей с целью выкупа. Надо уголовное дело возбуждать.

Опера при последних словах всего аж перекорежило. .

– Почему же папаша девушки или другие ее родственники сами в милицию не придут, заяву не напишут?

– Может, они написали?

– Я ж тебе талдычу: я проверял – случаев похищения людей в Москве за последние две недели не зафиксировано.

– Откуда мне знать, почему они молчат. Вас, ментов, наверно, боятся.

– Вот! – поднял палец Савельев. – Именно! Они боятся правоохранительных органов. И я тебе скажу, почему. Потому что вся эта история сильно смахивает на подставу. На элементарное разводилово.

– В смысле?

– В том смысле, что девчушка эта – либо наркоманка, либо связалась с дурной компанией. Она с приятелями и решила инсценировать покушение, чтобы с родителей бабки струсить. А родители об образе жизни этой «потерпевшей» прекрасно знают, поэтому в органы и не заявляют.

– И ради того, – недоверчиво протянул Полуянов, – чтобы слупить с предков деньги, девушка самой себе палец отчекрыжила? И мне его зачем-то послала?

– Очень может быть, – кивнул опер.

– С чего ты взял?!

– Как сказал мне эксперт, осматривавший отрубленный пальчик, рана нанесена очень острым предметом с широким лезвием. Скорее всего, топором. И еще: имеется большая вероятность того, что при данной операции применялась местная анестезия.

– Анестезия? Девушке вкололи обезболивающее?!

– Именно. Или она сама себе вколола.

Пораженный, Дима секунду даже не знал, что оперу ответить, а тот похлопал его по плечу и сказал:

– Вот так-то, крыспондент… Ну, ладно, давай сюда свой диск. Я в интернет-кафе заскочу, посмотрю его сегодня. Как, ты говоришь, он к тебе попал?

Полуянов слегка растерялся от неожиданного вопроса, от пристального взгляда, а потом промямлил:

– Э-э, мне – точнее, не мне, а моей девушке – его передали.

– Кто передал?

– Какой-то малец. Курьер.

– А у того диск как оказался?

– Его, сказал шкет, некий дядька ему дал, попросил передать моей девушке, заплатил тридцать рублей.

Знаешь, Полуянов, раз уж ты частного детектива из себя строишь – я бы на твоем месте внимательней присмотрелся к своей девушке. Митрофанова Надежда, говоришь?

– Зачем?

– На предмет того, а не связана ли она с этой историей? И тебе голову морочит?

– Исключено, – помотал головой Дима. – Я свою девушку с пеленок знаю.

– Ну, тебе видней, – ухмыльнулся опер. – Давай. – Он протянул Диме руку. – Заболтался я тут с тобой. У меня еще дел хренова гора.

– Сэнкс фор кооперэйшен, – саркастически сказал журналист. И перевел: – Спасибо за сотрудничество.

– Ладно, лет с кип коннект, – хлопнул его по плечу Савельев и пошел в сторону своего кабинета.

***

«Да, свидание с опером прошло совершенно бесполезно, – думал Дима, усаживаясь в машину. – Всем своим видом и разговором он демонстрировал, что я с этим делом уже у него в печенках сижу. До чего же русские люди не любят работать!.. А менты особенно!..»

Полуянов порулил по узкой улице Адмирала Макарова в сторону центра. У аптеки таились в засаде гаишники. То ли скорость мерили, то ли палили выезд на встречную полосу.

«Да, очень неохотно трудятся сейчас менты, – продолжал свою думу Полуянов, – если работа не сулит им немедленной материальной выгоды. Или, на худой конец, не грозит серьезным пистоном от начальства… Да и кто в России работает из одной лишь любви к искусству? Наверно, нас таких на всю страну трое осталось. Надька, врач Сашка Давыдов да я».

Поворачивая на мост, журналист столкнулся еще с одной засадой дорожной полиции: палили поворот направо из второго ряда.

«И все-таки… Можно попробовать поставить себя на место Савельева. Вот, скажем, приходит ко мне графоман и начинает меня учить, на какую тему следует сделать статью да как ее написать. В первый раз я, конечно, его милостиво выслушаю да и спроважу. А если второй раз придет со своими дилетантскими суждениями – я ведь его, пожалуй, и пошлю на три веселые буквы. Так что майор еще, можно сказать, со мной цацкается. Да и потом: какую важную информацию он мне продал!.. Девушке, оказывается, анальгетик вкололи, перед тем как палец рубить… Какая-то несвойственная бандитам забота о жертве…»

По направлению к Тверской машины по Ленинградке катились лихо: половина двенадцатого, утренний час пик прошел. На скорости около ста журналист на зеленый проскочил все светофоры, а потом снова свернул на Третье кольцо.

«И все равно: ни на один мой вопрос опер не ответил. Вернее, я даже не успел их задать. Ни кто такой Ершов, ни что такое ООО «Аргус», ни какое отношение эта девушка имеет ко мне, а тем более к Наде. В чем смысл закадрового комментария, дурацкого цитирования «Гамлета»?.. Что ж, попробую сам ответить на сии вопросы. Прогресс цивилизации создал для этого много других (помимо милиции) подручных средств. И они мне хорошо знакомы. «Левые» диски со всевозможными базами данных – это раз. Интернет – это два».

Продравшись сквозь пробки на Беговой, Дима наконец вырулил на финишную прямую к редакции.

«Сейчас мы поиском нужной информации займемся. Только для начала надо в буфет заскочить, булками заправиться. Утром, на невыспавшуюся да еще слегка похмельную голову ничего, кроме кофе, внутрь не лезло – а теперь в желудке-то подсасывает уже».

***

На вахте сегодня стоял Матвеич – тот самый охранник, с кем Полуянов позавчера распивал водяру под кипящую уху и расспрашивал его о принесенной «рукописи» с женским пальцем внутри. Он встретил Диму как родного. Протянул лапу:

– О, Полуяныч! Привет!

– Привет, Матвеич! Как рыбацкие успехи? Много вчера поймал?

– Эх, хвост-чешуя, – радостно откликнулся охранник, – не поймал я… ничего!.. А ты?

– Если ты того придурка с рукописью имеешь в виду, я тоже – нет. Слушай, а тебе не показалось, что человек, который пакет в прошлую смену принес, был женщиной?

«В конце концов, версию Юли, решившей отомстить мне, я не могу отбрасывать. Странно только, почему собственная мать называет ее «почти мертвой»?»

– Же-енщиной? – удивленно поднял брови охранник. – С чего ты вдруг решил?!

– Есть основания, – туманно отвечал Дима.

– Не зна-аю… – неуверенно протянул Матвеич. – Впрочем, сисек я у ней не видал. И чего там у ее имеется ниже пояса, как ты понимаешь, тоже… Я ж говорю, какая-то хламида на том товарище была, и ушанка, и очки… Так что в точности не скажу тебе…

– А если вспомнить походку, жесты? Могла она быть теткой?

– Ох, не знаю, Димыч, не знаю… – с сомнением произнес охранник-рыболов. – Женщину обычно по рукам можно узнать… Да по шее… Но этот в ушанке был, и в шарфе, и в перчатках…

Ох, Матвеич! Загадку мне задали! Ведь настоящую бомбу принесли, сенсацию. Но я, прежде чем публиковать, должен лично с источником информации встретиться… Понять: а может, мне туфту гонят?.. Короче, Матвеич, вот моя визитка, здесь я пишу свой сотовый, и ты, если чего вдруг вспомнишь, сразу мне позвони, о'кей?

– Звякну, Полуяныч, – заверил охранник, с почтением принимая карточку спецкора «Молодежных вестей».

***

Следующие три часа Полуянов провел в редакции безо всякого толка – если не считать потребление булок с чаем в буфете.

Несмотря на все потуги, ему не удалось раскопать в Интернете ровным счетом никаких сведений ни о гражданине Георгии Ершове, ни об ООО «Аргус».

Около трех Дима вспомнил о Надежде: «Что-то она мне не звонит… Закопалась, поди, там, в библиотеке, среди своих средневековых талмудов?» Набрал рабочий Надин номер.

К телефону подошла наглая библиотечная красотка – как ее там, Кристинка, что ли?

– Аллеу, да-а? – пропела она.

Кокетничать с девчонкой не было ни малейшего желания, и Дима, даже изменив слегка голос, попросил:

– Надю Митрофанову, пожалуйста.

– Митрофа-анову? – удивилась игривая красавица. – А ее нет.

– А где она? – туповато спросил журналист. – Когда будет?

– По-онятия не имею. Ее совсем не было сегодня.

– Не было?!

– Да, она сегодня на работу не выходила.

– Почему?!

– Она мне не докладывалась.

– Ясно, – буркнул Дима и бросил трубку.

В груди похолодело.

Итак: сегодня примерно без десяти девять он высадил Надю у метро «Алексеевская». Она спешила на службу в библиотеку. Ей оставалось перейти проспект и проехать пять остановок на метро…

Дима набрал номер Надиного сотового. И услышал в трубке слова, которые предполагал (и боялся) услышать: «Абонент не отвечает или временно недоступен».

Испарина выступила на лбу. «Может, Надежда почувствовала себя плохо и вернулась домой?» Оставалась и такая версия: ведь правда все в жизни бывает?

Журналист позвонил Надежде домой. Голос девушки на автоответчике объявил: «В настоящий момент ни меня, ни Димы нет дома. Если вы хотите оставить кому-нибудь из нас свое сообщение, говорите после звукового сигнала». Полуянову ничего не оставалось делать, кроме как проговорить в мертвую трубку:

– Надя, если ты вдруг дома… Если ты услышишь это сообщение… Срочно позвони мне. Ты слышишь: срочно!

Он бросил трубку и сел в свое кожаное понтовое кресло, обхватив голову обеими руками.

И что теперь? Что прикажете делать?

ГЛАВА 5

Шестью часами ранее Надя прошла подземным переходом под проспектом Мира, а затем вошла в вестибюль метро «Алексеевская». Она по-прежнему пребывала в самом радужном настроении, и испортить его не могли ни шутовское полуяновское приглашение замуж, ни его наглые воспоминания о собственных былых победах, ни нескромное внимание, которое он уделял посторонним женщинам. «Главное – он мой, – думалось Наде. – Он выбрал – меня. Правильно говорила перед смертью мама: мне надо настояться, как хорошее вино настаивается – и теперь самый лучший парень из всех, кого я знаю, стал моим… Тьфу-тьфу-тьфу, чтоб ни его, ни меня не сглазить!..»

Метро, конечно, не чета теплой Диминой машине: народу полно, все спешат, толкаются. В вагон прямо впрессовываться приходится – чай, не конечная «Медведково», а почти центровая «Алексеевская». На предыдущей станции, «ВДНХ», много народу набивается: в основном приезжие из подмосковных Мытищ да Королева. Чтобы не обращать внимания на давку, Надя стала исподволь пассажиров рассматривать. Отметила про себя, что столичные морозы новую моду ввели: широкие и длинные шарфы, в несколько оборотов закрученные вокруг горла, – чтоб при необходим мости ими нос и щеки прикрывать; меховые шапки с опущенными ушами; а редкие (в метро) счастливые обладательницы шуб стали носить свои шкурки с удвоенной горделивостью, словно полярная стужа выдала им индульгенцию на убийство ни в чем не повинных песцов и норок.

И еще один плюс морозов: в метро не жарко стало – даже в дубленке с шапкой в самый раз.

Коротая время в собственных мыслях, в наблюдениях за пассажирами, Надежда проехала пять остановок до «Китай-города». Вышла на улицу. Пешеходов по утреннему времени было совсем немного, зато машины запрудили всю проезжую часть и практически не ехали, только нервно бибикали. От железных коней поднимались клубы пара. Игнорируя сигнал светофора, девушка перебежала Солянку, лавируя между капотами и багажниками застрявших в пробке машин. А потом еще три минуты ходьбы в горку – и она свернула в переулок, ведущий к библиотеке.

В тупике автомобильного движения практически не было – зато все обочины оказались уставлены брошенными средствами передвижения. Их переулок использовали для парковки отнюдь не сотрудники библиотеки (откуда у них-то возьмутся деньги на тачки!).

Здесь находили прибежище сотрудники расположенных на Солянке и вокруг нее фирм, министерств – и даже низшие чины администрации президента. Без всяких комплексов они ставили свои лимузины поперек тротуара – поэтому спешащей Надежде приходилось меж ними лавировать: то вдоль дома протиснется, то на проезжую часть выйдет, то вдоль двух авто проскользнет (тут надо смотреть в оба, чтобы о грязные машины свою новую дубленку не изгадить).

Вон, один из шоферов совсем обнаглел: на своем фургоне въехал на тротуар настолько далеко, что между задним бампером и домом вообще не пройдешь. Пришлось Надежде бочком пробираться мимо иномарки (какая конкретно, она не знала), чтобы обогнуть ухаря по проезжей части.

Однако едва Надя ступила с заледенелого тротуара на дорогу, как сзади нее, совсем рядом, произошло какое-то движение. Девушка непроизвольно начала оглядываться – однако повернуться не успела. Чьи-то сильные руки схватили ее сзади за горло. От неожиданности Надежда оцепенела, а в следующий момент мужская ладонь захватила ее нос и стала протискивать в рот какую-то тряпку. Надя дернулась, пытаясь высвободиться, однако вторая рука стала сжимать горло все сильнее и сильнее. Надя попыталась закашляться – но от этого тряпка только глубже залезла в рот, лицо и глаза стали наливаться кровью, а в следующий миг ей сжали горло совсем уж сильно, и она потеряла сознание.

***

Очнулась Надя от толчков и легкой вибрации. Секунду она приходила в себя, силясь понять, что с ней происходит. Она открыла глаза – вокруг царила полная темнота, слышно было порыкивание мотора и свист автомобильных покрышек. Машина, в которой пребывала Надя, куда-то двигалась. Об этом можно было судить по тому, как ускорение сменялось торможением, а спокойный ход – тряской. И в то же время ни зги не видно, а внутри попахивает маслом, бензином – чем-то машинным.

Вероятнее всего, она находится в кузове фургона. (Того самого фургона?!) Надежда лежала на боку на полу. Чуть вибрирующая металлическая поверхность неприятно холодила плечо, бедро и ногу. Руки ее были заломлены за спину и связаны. Надя попыталась встать – или хотя бы пошевелить ногами. Ничего не получилось: лодыжки также оказались соединены одна с другой. Рот – заткнут тряпкой, которая мешала даже языком пошевелить, а поверх тряпки еще и чем-то залеплен. Словом – она была полностью беспомощна, стреножена, и ее куда-то везли.

Машина несколько раз останавливалась. (Из-за светофоров?) Потом снова разгонялась. Поворачивала направо и налево. Надя не пыталась сосчитать, сколько времени они едут, или догадаться, куда ее везут. Она понимала, что в темноте это невозможно. Да и кто знает, насколько долго она пробыла без сознания?..

Однако у нее почему-то сложилось впечатление, что они уже находятся вне Москвы. Она не осознавала, исходя из чего она сделала сей вывод. Возможно, потому, что фургон двигался с довольно высокой скоростью, а вокруг не слышно шума других машин. А может быть, сквозь щели фургона (ведь не герметичен же он!) проникал иной, не столичный, а чистый подмосковный воздух.

Очень скоро у Нади замерзли руки – перчаток на ней не оказалось, хотя в тот момент, когда ее похищали, она точно помнила, перчатки были на ней. Замерзли и ноги – несмотря на сапоги. Кроме того, затекло и левое плечо (на котором она лежала), и бедро, и нога. Девушка дернулась и постаралась перевернуться на другой бок. На мгновение боль пронзила запястья и плечи, а потом – раз! – и Надя перевернулась.

Небольшой успех воодушевил ее. Она решила, что стоит попытаться доползти до тыльной стороны фургона. Вдруг похититель (или похитители?) забыли закрыть дверь на замок? Или слишком понадеялись на связывающие ее путы?.. Тогда при любой остановке она может попытаться выброситься наружу. Почему-то Надежда была уверена, что выпасть из фургона, пусть даже с риском сломать себе шею, в итоге менее опасно, чем оставаться в плену, – непонятно, в чьих лапах, непонятно, почему.

Она перевернулась еще и еще раз – и в итоге достигла ледяной боковой стены фургона. Однако тут ее узилище совсем сбавило ход. Затем повернуло, а после начало, на малой скорости, качаться из стороны в сторону. Похоже, они свернули на проселочную дорогу. Надя, несмотря на то, что ее больно подкидывало на ледяном и жестком полу и она перестала уже от холода и веревок чувствовать свои кисти и ступни, не оставила идею добраться до задней стенки фургона. Отталкиваясь от боковой стены завязанными сзади руками, а также подошвами, Надежда, на манер гусеницы, продвигалась все дальше. Кроме того, ей помогала инерция – когда машина вползала на очередную кочку, девушка сама собой сваливалась еще на полметра ближе к двери. Когда же нос машины нырял вниз, Надя изо всех сил упиралась в стену пальцами и стопами и не давала себе сдвинуться в обратном направлении.

Но когда Надя достигла своей цели и решила дать себе минутную передышку перед тем, как попытаться подняться на ноги, автомобиль остановился. Постоял недолго с работающим на холостом ходу двигателем, а потом снова продвинулся вперед и тут остановился – похоже, уже окончательно. Мотор стих. А через секунду задняя дверца фургона растворилась. Внутрь хлынул яркий поток света. Надежда непроизвольно зажмурилась.

– Моя девочка проснулась, – раздался в тишине бархатистый мужской голос. Он звучал скорее удивленно и даже ласково, чем угрожающе. Тональность голоса была отчасти ей знакома. Однако кому он принадлежит, припомнить Надя не могла.

Она попыталась рассмотреть мужчину – однако не увидела ничего, кроме темного человеческого силуэта на фоне залитого ярким светом пространства.

– Веди себя тихо, – предостерегающе произнес похититель. – Будешь дрыгаться – я тебе, на хрен, уши отрублю. – Бархатистости в его голосе как не бывало.

И он волоком, за ноги, подтянул к себе Надю, а затем взвалил ее на плечо. Чувствовалось, что мужик силен и держать девушку ему не составляет никакого труда. Он обхватил одной рукой обе ноги Надежды и куда-то пошел. Голова ее болталась на весу лицом вниз – Надя открыла глаза и впервые смогла что-то разглядеть: то был бетонный пол в масляных потеках, который сменился затем такими же бетонными ступенями, ведущими вниз.

– Что вы делаете, отпустите меня! – крикнула Надя и изо всех сил дернулась. Из крика не вышло ничего, кроме нечленораздельного мычания, а попытка освободиться едва не привела к тому, что Надежда выскользнула из рук мужика. Тот успел перехватить ее за талию второй рукой.

– Будешь, стерва, дергаться, – спокойно предупредил, переведя дух, похититель, – гребнешься башкой на пол. Тихо лежи!

Лестница кончилась. Запахло сыростью и потянуло затхлым холодком – натуральный погреб. Затем они прошли сквозь распахнутую дверь (она была металлической, заметила Надя), а потом мужик сбросил ее на панцирную кровать, покрытую старым матрацем. Сбросил – и, не говоря ни слова, вышел. И закрыл за собой дверь. И запер ее – щелкнул замок, и потом еще грохнул засов. А Надя так и не успела рассмотреть его лица, только фигуру: среднего роста, однако мощный, мускулистый, с широкими плечами.

Итак, она стала пленницей.

У кого, почему, за что?

Она не знала.

***

– Опять ты, – с явным оттенком неудовольствия проговорил майор Савельев, когда Дима позвонил ему на мобильный.

– Надю похитили, – без предисловий сообщил Полуянов.

– Кес ке се Надья? – почему-то по-французски переспросил опер.

– Забыл? Моя девушка. Надя Митрофанова. Та самая, что была на фотографии с выжженными глазами.

– Может, она просто от тебя сбежала?

– От меня девушки не сбегают.

– Охотно верю. А если она, к примеру, к своей матери срочно уехала?

– Ее мать несколько лет как умерла.

– Ну, к тетке – а тебя не успела поставить в известность.

– Да не может такого быть!.. Мы с ней простились сегодня в девять на «Алексеевской». В полдесятого она должна была быть на работе. Но на службу не приехала, и мобильник у нее молчит!

– Что я могу тебе посоветовать? Пиши заяву по месту жительства потерпевшей. Да только имей в виду: в розыск твою девушку не раньше чем через три дня объявят. Если сама не найдется.

– Черт, Савельев! – выкрикнул в трубку потерявший терпение Дима. – Неужели ты мне помочь не можешь?! Ну будь ты человеком! Я тебе заплачу!

Во-первых, крыспондент, не надо орать. Во-вторых, хватит паники. А в-третьих, чтобы я разговоров на счет «заплачу» от тебя больше не слышал. Понял меня?

– Да понял я все.

– А в-четвертых, обзвони всех знакомых, друзей или родственников твоей девушки. Всех!.. Может, она встретила свою старую школьную подругу и сейчас с ней мирно меряет шмотки в Манеже.

Как ни невероятна показалась Диме такая картина: Надя, пренебрегшая работой ради того, чтобы пробежаться с подружкой по магазинам, он буркнул:

– Ну, позвоню, – потому что в речи опера впервые появилось что-то человеческое. И явно слышалось какое-то многообещающее продолжение.

– А в-пятых, – внушительно обронил Савельев, – где, ты говоришь, распрощался со своей подружкой?

– У перехода, рядом с метро «Алексеевская».

– Тогда жди меня там. Сегодня в двадцать ноль-ноль.

– Спасибо, майор.

– Ты на машине?

– Да.

– Оставь ее. Она мне не понадобится.

***

В комнате без окон Надежда потеряла представление о времени. Она по-прежнему лежала на боку со связанными руками и ногами и заткнутым кляпом ртом. Ее лежбище представляло собой старую металлическую кровать – поверх сетки положен древний линялый матрац в разводах. Временами, когда рука и бедро сильно затекали или в них впивались пружины, Надя делала усилие и переваливалась на другой бок. Благодаря сильно ограниченной, но все же оставшейся у нее возможности двигаться девушка сумела рассмотреть помещение, в котором ее заперли.

Комната размером около пятнадцати метров освещалась с потолка тусклой лампочкой без абажура. Стены были неоштукатуренными, выложенными из серых блоков. Потолок представлял собой простые бетонные плиты. На бетонном же полу там и сям лежали клоки пыли и мусор. Из мебели в подземелье имелась, кроме кровати, лишь табуретка с облезлой краской. Вход украшала мощная на вид железная дверь с глазком. Надежда готова была поклясться, что глазок этот устроен так, что позволяет снаружи осматривать ее комнату – а не наоборот. Во всяком случае, пару раз она заметила, что отражение света в нем меняется: кто-то явно заглядывал внутрь.

Спустя неопределенное время дверь распахнулась. На пороге возникла коренастая мужская фигура. Человек был в куртке с капюшоном, а лицо его скрывала маска – из старых, советских еще, новогодних: обезьянка с облезлой краской на щеке. Вид этой маски неожиданно успокоил Надю, но не потому, что детский карнавальный убор казался нелепым на взрослом мужике, а потому, что похититель счел нужным скрывать свое лицо. «Раз он не хочет, чтоб его узнали, – значит, у меня есть шанс выбраться отсюда», – оптимистично рассудила Надежда. В руках (кисти были скрыты под нитяными перчатками) мужчина держал алюминиевую миску, исходившую паром.

Он подошел к кровати и поставил миску на табуретку. Достал из кармана и положил рядом алюминиевую ложку. Миска почти до краев оказалась наполнена жидкой гречневой кашей. Затем похититель взялся обеими руками за Надины плечи, приподнял и усадил ее. После он отъединил ее руки и накрепко привязал одну из них, левую, к спинке кровати. Два раза проверил крепость узла. Мужчина касался Нади, она слышала его дыхание – но от него не исходило агрессии или сексуальности. Он был словно робот, не испытывающий никаких чувств и выполняющий заданную программу. Равнодушие похитителя показалось Наде добрым знаком.

Она стала трясти освобожденной правой рукой, пытаясь разогнать застоявшуюся кровь.

Следующим движением мужик сорвал с губ Нади пластырь (было довольно больно) и выдрал кляп из ее рта.

– Ешь! – скомандовал мужик из-под маски, кивнув на миску каши. – Когда поешь, развяжу ноги, сходишь в туалет.

Голос его звучал монотонно, словно принадлежал привыкшему ко всему и равнодушному тюремщику. Но, кем бы он ни был, Надя не собиралась подчиняться его воле и выполнять его приказы. Она набрала в легкие воздуха и завизжала самым противным голосом, на который только была способна:

– Отпусти меня!!! Отпусти! Гад! Подонок! Сволочь!

Надежда знала откуда-то (или сама догадалась), что главное, чего добиваются похитители на первых порах, это сломить волю жертвы к сопротивлению. И она решила не подчиняться никаким приказам маньяка – пусть даже ей будет хуже.

Ударом свободной руки она смахнула с табуретки миску с кашей. А затем связанными ногами попыталась ударить мужика по голени. Миска покатилась – дребезжа и оставляя на бетонном полу плюхи каши. Другой удар – по ногам похитителя – оказался менее удачным. Тот благополучно отскочил, а потом ответил сильнейшим ударом Наде в лицо. На секунду она потеряла сознание, а когда очнулась, все вокруг показалось ей не настоящим: ее тюрьма… мужик в масочке… кровать… табуретка… А пока девушка пребывала в состоянии грогги, похититель отвязал Надину левую руку от спинки кровати, заломил ее за спину и снова накрепко примотал к правой. А потом он повалил Надю навзничь, навалился сверху (рукам было очень больно).

– Нет!! – закричала она. – Нет! Пусти! Убирайся!

Руки его залезли к Наде под свитер и принялись шарить по голому телу. В действиях мужика тем не менее не было ничего сексуального – только лишь что-то садистское. Руки больно схватили ее за грудь. Правая грубо, цепко сдавила сосок. Надя невольно вскрикнула.

– Ш-шлюш-шка, – прошипел мужчина, напирая на «ш». – Слушаться меня! Надо слушаться! Ясно?!

Его лицо вспотело под маской – Надя видела это по прорезям для глаз и не закрытому до конца подбородку. Затем мужик, приподнявшись с нее, больно ухватил Надю за нос – а когда она непроизвольно открыла рот, чтобы вдохнуть воздух, он всунул ей кляп.

Надя замотала головой – и получила оглушительную пощечину. Помимо того, что это было больно, оказалось еще и очень унизительно. Впервые в жизни ее бил мужчина. Пока, оторопевшая, она приходила в себя, мужик залепил ей пластырем рот.

Потом он опять рявкнул: «Слушаться меня!», подобрал с пола миску и вышел.

Надя осталась одна и залилась слезами, которые она даже не имела возможности утереть.

В следующий раз она, пожалуй, очень сильно подумает, прежде чем сопротивляться воле похитителя.

***

Дима встретился с майором Савельевым в восемь вечера у того самого подземного перехода на проспекте Мира, в котором сегодня утром скрылась Надежда. Темнота уже упала на Москву, но, против ожидания, она принесла не усиление мороза, а, пожалуй, потепление. Во всяком случае, впервые за последнюю неделю Дима снял спортивную шапку.

Опер тоже был с непокрытой головой, без перчаток, в плотной, кожано-меховой, но короткой – всего до талии – куртке.

– Потеплело-то, а? – заметил Полуянов, после того как они с Савельевым обменялись рукопожатиями. – Минус двадцать, а нам уже кажется – Сочи.

Журналист понимал, что опер оказывает ему личную услугу, не знал, как он будет его благодарить, и оттого чувствовал себя неловко.

– Веди меня, Вергилий, – хмыкнул майор. – Веди тем путем, каким девушка твоя сегодня утром шла.

«Странный человек Савельев, – подумалось Диме, – то по-французски, то по-английски пытается изъясняться, то Данте поминает…»

– Слушай, Вася, а ты где учился? – поинтересовался Полуянов, когда они спускались в подземный переход.

– Да я, как и все менты, – откликнулся опер. – Окончил НШМ. Сиречь: низшую школу милиции.

В переходе оказалось холоднее, чем на улице, горел тусклый свет, торопились немногочисленные прохожие. Однако, несмотря на ледяную сырость, посреди перехода разложила на складных столиках свой ассортимент уличная торговка с красно-каленым лицом. Она торговала разномастным постельным бельем, полотенцами, фартуками.

– Жди здесь, – бросил Савельев Диме и направился к торговке.

О чем они говорили, Полуянов не слышал, но, судя по обоюдным улыбкам, опер нашел с продавщицей общий язык. Они довольно мило потолковали минут десять, тепло распрощались, и майор отошел к Полуянову. Бросил:

– Пошли дальше.

– Что ты узнал?

– В этом переходе с твоей девушкой сегодня ничего не случилось.

– Почему ты так уверен?

– Потому что здесь за целый день вообще ничего не случалось.

– Неужели эта продавщица тут с самого утра торчит? – усомнился журналист. – С девяти часов?

– Работа такая, – неопределенно пожал плечами майор.

В следующий раз он покинул Полуянова в вестибюле станции «Алексеевская»: исчез за дверями с надписью «Опорный пункт милиции». Отсутствовал опер довольно долго: как раз то время, за которое вполне можно было выпить стакан чаю или рюмки три водки.

Дима, пока ждал майора, изучал лица прохожих – то входящих в вестибюль, то сходящих с эскалатора. По привычке подметил четыре или пять симпатичных женских мордашек. Какой-то бесенок шепнул внутри: «Пока Надьки нет, ты можешь разгуляться…» Дима оборвал бесенка. Ему совершенно не хотелось разгуливаться. Он хотел увидеть Надю. Живой, здоровой, любящей, веселой.

Ему совершенно были не нужны сейчас никакие женщины. Он отдал бы все за то, чтобы вернулась Надя. За то, чтобы с ней ничего не случилось плохого.

Вернулся Савельев, вздохнул:

– Поехали.

– Куда?

– К месту работы твоей Надежды.

– А что ты узнал здесь?

– Как и следовало ожидать: в метро на нее никто не нападал.

– С чего ты взял?

– Милиционеры, – лапидарно ответствовал опер. – Дежурные по станциям. Камеры слежения. Сотрудники в штатском. Нет, крыспондент, из метрополитена очень, очень трудно похитить человека и остаться незамеченным.

В довольно-таки забитом – для вечернего времени – поезде они поехали в сторону «Китай-города». По пути, перекрикивая шум состава, Дима рассказал, наклонясь к уху опера, о том, как мужик, назвавшийся Георгием Ершовым, приставал к Надежде позавчера на улице, как вчера они пытались поговорить с ним по телефону, а также сколь безрезультатными оказались сегодняшние Димины поиски этого человека и ООО «Аргус», каковое он якобы возглавлял.

– А телефон его, – добавил Полуянов, – теперь не отвечает либо недоступен.

Опер, казалось, слушал его вполуха, но Дима готов был поклясться: на деле он не упускает ни единого факта.

Когда они уже поднимались по эскалатору наверх, Савельев спросил, чуть ли не задушевно, едва ли не впервые назвав журналиста по имени:

– Скажи мне, Дима: могла твоя девушка жить двойной жизнью? Встречаться с кем-то параллельно с тобой?

Полуянов немедленно отрицательно мотнул головой, но опер остановил его:

– Подумай сначала.

– Да тут и думать нечего! Надежда – она вся как на блюдечке. Своя, простая и бесхитростная. За что и люблю.

– Ну, ясно, – вздохнул Савельев: то ли дурачком прекраснодушным Диму посчитал, то ли, наоборот, позавидовал, что тому удивительная дивчина досталась.

Они вышли из метро.

– Ну, давай показывай, – молвил опер, – какими путями твоя герлфренд на работу ходила.

– Сюда, – махнул рукой в сторону Солянки Дима, – а потом вверх и налево в переулок.

– По какой стороне улицы обычно ходила?

– А черт его знает, – пожал плечами журналист.

– Ладно. Я иду по левой, ты – по правой. Идем не спеша. Внимательно смотрим под ноги и по сторонам.

А когда они повернули в переулок, ведущий к библиотеке, Дима издалека заметил черное пятно на подоконнике только что отреставрированного особнячка.

Предчувствуя что-то, с сильно забившимся сердцем Полуянов бросился к нему. Интуиция его не обманула: на подоконнике лежала почти новая женская кожаная перчатка. Он сразу узнал ее, потому что сам покупал перед зимой, в прошлом ноябре, в ЦУМе: черная, лайковая, размер восемь с половиной.

На Надиной ручке она сидела как влитая.

***

Похититель явился, наверно, часа через три, когда Надя уже не ощущала ни рук своих связанных, ни ног, а ее мочевой пузырь, казалось, вот-вот разорвется. Еще чувствовалось, что под глазом наливался синяк и болела скула от побоев похитителя. А он явился, надменный, как хозяин, в той же куртке с капюшоном и той же детской маске. Спросил с порога:

– Сцать будешь?

Надя отчаянно закивала головой. А из чего ей было теперь выбирать? Только между покорностью или еще большим унижением.

Мужик подошел к кровати. Развязал ей ноги. Потом руки. Сказал грозно:

– Тихо сидеть!

Ногой выдвинул из-под кровати эмалированный таз. На табуретку положил мини-рулончик туалетной бумаги.

Ухмыльнулся:

– Прошу!

Надя сидела на кровати, разминала дико затекшие руки и ноги. Отчаянно показала руками, промычала: выйди, мол, или отвернись! Рта он ей так и не распечатал, тот еще раз ухмыльнулся – вообще он производил впечатление заторможенного, чуть ли не умственно отсталого. Сказал:

– Еды сегодня больше не получишь. Пайку ты сама разлила. Завязывать тебя не буду, если рыпаться не станешь. Будешь хорошо себя вести?!

Надя быстро-быстро закивала (недолго же длилось ее сопротивление!).

– А нет, по хлебалу получишь! А завтра, если будешь паинькой, рот развяжу. А сегодни представление будет. Но ты в нем пока участия не принимаешь. Сегодни у тебя заезд. Смотреть тоже не будешь. Тока слушать. Будешь слушать и тихо-тихо сидеть, как мышка. Конфету получишь. А не то опять завяжу. Давай сцы и располагайся. Ты здесь надолго.

Мужик вышел и закрыл за собой дверь.

Боже, какое счастье: размять затекшие руки и ноги, сделать несколько шагов по полу!.. Надя поставила ночную вазу так, чтобы кровать худо-бедно загораживала ее от двери с глазком… Легко решить: сопротивляться похитителю, быть твердой, когда организм со своей низменной физиологией настаивает то на одном, то на другом!..

***

При свете редких фонарей Дима рассмотрел находку. Сомнений не было: перчатка принадлежала Наде. Она была слегка испачкана в грязи. Видать, кто-то сердобольный поднял ее с тротуара и положил на подоконник – в ожидании хозяина. Но хозяин, вернее, хозяйка за целый день за перчаткой не вернулась.

С противоположной стороны переулка подошел Савельев.

– Это ее перчатка, – заслышав его шаги, не оборачиваясь, сказал Полуянов.

Майор присвистнул.

– Дуракам везет. – И счел нужным пояснить: – Это я тебя имею в виду.

Да уж, умные у нас в ментовских кабинетах сидят, – парировал журналист, – и заявления от граждан отфутболивают.

На секунду устыдился за сказанное: все-таки он несправедлив, Савельев помогает ему. И, между прочим, в свое свободное время, хотя никто его не заставляет. И никакого навара ему эта вечерняя поездка с Полуяновым не сулит. Однако опер никак не отреагировал на выпад журналиста. Сказал, по-райкински коверкая последнее слово:

– Давай-ка посмотрим здесь тщательней.

– А что мы тут можем найти? – огрызнулся (наверное, совершенно напрасно) Дима. – Прощальную записку?

– Твой объект – тротуар ближе к дому, – снова не обратил внимания на полуяновскую выходку опер. – По пятнадцать шагов в обе стороны от находки. А я осмотрю остальную часть тротуара и дороги.

…Огромное количество мусора валяется на столичных тротуарах и мостовых – если внимательно к ним присматриваться. За двадцать минут осмотра Дима обнаружил несколько оберток от шоколадных батончиков разных мастей, три пустые пластиковые бутылки различной емкости, две смятые банки из-под пива и колы, монеты достоинством пятьдесят и десять копеек, а также одну украинскую гривну.

Улов майора оказался аналогичным – бутылки, фантики, банки. Плюс вырванная с мясом сверкающая золотом пуговица от форменной шинели. Пуговицу Савельев поместил в маленький полиэтиленовый пакетик, а затем в карман.

– Замечательная версия, – иронически прокомментировал действия опера журналист, – ее похитили твои же коллеги, менты. Какой-нибудь сержант Крышкин и младший сержант Кубышкин.

Да не дай бог. Типун тебе на язык, – серьезно ответствовал майор. – Ведь младший милицейский состав – это тонтон-макуты[7] настоящие.

Дима в очередной раз поразился: и тому, что Савельев не защищает честь мундира, и тому, что тонтон-макутов знает, надо же. Совершенно зря он, конечно, к майору цепляется – да больно уж тяжело мучиться неизвестностью и гадать, а что же там происходит с Надей, прямо-таки душу эти мысли саднят.

Савельев хлопнул журналиста по плечу:

– Идем.

И они подошли ко входу в двухэтажный особнячок, на одном из подоконников которого Дима нашел Надину перчатку. Все окна в особнячке были темны", лишь где-то в глубине подъезда мерцал вполнакала дежурный свет. У парадного блестела золотом табличка ОАО «Транскредитгаз – Центр». Майор нажал кнопку домофона. Где-то далеко-далеко в глубине особняка запиликал сигнал вызова. Через минуту домофон хрипло откликнулся:

– Кто?!

– Откройте, милиция! – гаркнул Савельев и поднес свое распахнутое удостоверение к глазку видеокамеры.

– Сейчас, – немедленно сбавил тон невидимый охранник.

Вскорости забрякали ключи, стукнул засов. Дверь красного дерева полуоткрылась, и выглянул одетый в черный комбинезон крепыш. Правую руку он на всякий случай держал на рукояти резиновой дубинки.

Опер сунул ему под нос удостоверение и представился:

– Майор Савельев, уголовный розыск. А это, – жест в сторону Димы, – капитан Полуянов. У нас есть основания полагать, что в непосредственной близости от вашего учреждения, а возможно, и на его территории сегодня было совершено преступление. Разрешите пройти!

Последние слова опера звучали отнюдь не как вопрос, но как утверждение, и были подкреплены мощным движением вовнутрь особняка. Охраннику ничего не оставалось делать, как пропустить его. Следом просочился и Полуянов. Он, по милости майора сменивший профессию, сейчас, чтобы походить на милиционера, изо всех сил делал морду кирпичом.

– У вас имеются камеры наружного наблюдения? – допрашивал охранника Савельев.

– Да, две.

– Как долго сохраняются записи?

– Трое суток.

– Отлично. Нам надо просмотреть сегодняшние записи от восьми тридцати утра до десяти ноль-ноль. Вы работали сегодня утром?

– Так точно.

– Во сколько заступили?

– В восемь ноль-ноль.

– Скажите, утром около девяти-десяти вы лично видели рядом с особняком что-либо необычное?

– Н-нет, – пожал плечами, припоминая, охранник. – Да я ведь днем в окно не смотрю. Я здесь, на тумбочке, сижу, на входе. – Охранник сделал жест рукой.

Они стояли в полутемном холле особняка. На один пролет вверх поднималась мраморная лестница. Перила ее были украшены двумя полуголыми нимфами. На входе в бельэтаж находился простой канцелярский стол, на нем лежал истрепанный журнал для записи посетителей и зачитанное издание «За рулем».

– Здесь, видите, – пояснил ночной цербер, – и окошек на улицу нет никаких.

– Па-анятно, – протянул Савельев. – Я должен просмотреть записи обеих ваших наружных камер.

– Так ведь не положено, – неуверенно сказал охранник. – Только с санкции начальника.

– Что, будем звонить ему сейчас? – нахмурился опер. – Прямо домой?

– Н-ну… – замялся мужик в черном.

– Если не будете оказывать содействие, – поднажал майор, – придется вас, гражданин, немедленно задержать как важного свидетеля, доставить в отделение, а затем опросить под протокол.

Несчастный цербер махнул рукой:

– Ладно, пошли посмотрим наши камеры. Только я вас запишу сейчас. Можно еще раз ваши документики?

Охранник долго переписывал данные с удостоверения майора. Дима тоже полез было за пазуху (опер смотрел на него с неподдельным интересом: какую он-то ксиву покажет?). Однако страж махнул рукой:

– Одного хватит.

Затем в каптерке, расположенной в бельэтаже, Полуянов и Савельев при непосредственном участии печального охранника отсмотрели все, что снимали нынче утром обе камеры наружного наблюдения предприятия «Транскредитгаз – Центр».

Одна из камер все время демонстрировала участок, расположенный непосредственно перед входом в подъезд: тротуар, обочину и даже малую часть дороги. Человек, следующий не внутрь особняка, а лишь проходящий мимо, появлялся в поле зрения объектива на одну-две секунды. Ради того, чтобы рассмотреть каждого, приходилось всякий раз останавливать запись. В числе спешащих утренних прохожих Диме удалось узнать Надину начальницу – ту самую, с которой подруга познакомила его вчера. (Вчера! С ума сойти! Кажется, так давно это было!) Начальница проследовала мимо особняка в восемь пятьдесят четыре. Среди знакомых лиц была также и Надина напарница, игривая красотка Кристина. Та с явным опозданием пробежала мимо камеры в девять тридцать три. Однако Надежды среди тех, кто спешил мимо особняка в Историко-архивную библиотеку, не оказалось.

– Значит, ее схватили раньше, – вполголоса заметил Полуянов.

– Или она шла по другой стороне улицы, – хмыкнул майор.

Затем они взялись просматривать записи второй камеры. Та «простреливала» пространство вдоль особняка, от подъезда и метров на тридцать, практически до самого угла. На нее Полуянов возлагал большие надежды, чем на первую, но… Он опять ясно разглядел в мониторе и Надину начальницу (та хмурилась, торопилась), и потом безмятежную свистушку Кристину. Однако вновь он не заметил никаких признаков Митрофановой. И – ничего подозрительного. Ни странных машин, ни околачивающихся вокруг, караулящих жертву людей.

– Что будем делать дальше? – шепнул Полуянов майору, когда они отсмотрели видеопленку.

Опер не ответил, потянулся, встал.

– Вы до которого часа дежурите завтра? – резко спросил у черного охранника.

– Смена у нас в восемь тридцать.

– Во сколько начинает работать ваше предприятие?

– В девять ноль-ноль.

– Кто-то ведь и пораньше, наверно, приходит?

– Ну да. Есть у нас такие. Трудоголики.

– Отлично. Тогда завтра сюда в восемь ноль-ноль прибудет капитан Полуянов. Опросит сотрудников. Может, кто-то из них наблюдал в окно что-то подозрительное. Не забудьте, капитан, – повернулся Савельев к Диме, – захватить с собой фотографию гражданки Митрофановой.

– Есть, – браво бросил постепенно входящий в роль мента журналист.

– Ребят, а что случилось-то? – спросил страж. – Чего вы ищете?

– Есть основания полагать, – отрубил опер, – что утром здесь, в непосредственной близости от вашего здания, было совершено преступление: похищение человека. Женщины. Молодой женщины.

– Охо-хо, – покачал головой охранник – явно отставник, бывший служака. – Что за времена гребучие настали…

– Спасибо вам за сотрудничество, – пожал ему руку опер.

– Благодарю вас, – поручкался с ним и Полуянов.

Когда они вдвоем с опером вышли в полутемную стынь переулка, Савельев спросил:

– Ну, что, крыспондент, тебе ясна твоя программа на завтра?

– В принципе ясна. А что делать, если они тут у меня ментовское удостоверение будут просить?

– Ну, это твои проблемы. Я завтра занят под завязку.

Они медленно пошли в сторону метро, и Дима все зачем-то смотрел себе под ноги: будто хотел найти еще что-то, какую-то улику или след исчезнувшей Нади.

– Кроме того, – опер указал пальцем на старинный доходный дом, возвышающийся в глубине Солянского проезда, – советую опросить жильцов двух верхних этажей того дома. Оттуда из окон они вполне могли видеть место происшествия. Если происшествие, конечно, действительно имело место быть.

– Слушаюсь, товарищ майор, – ухмыльнулся Полуянов.

– Ну, если будет что-то новенькое, немедленно мне звони.

– Спасибо тебе, Вася, что помог, – с чувством ответствовал журналист.

– Пока совершенно не за что.

– Может, тебя подвезти куда?

– А где твоя тачка?

– На проспекте Мира я ее бросил, у «Алексеевской».

– Не, мне совсем в другую сторону.

А когда они уже спустились в переход метро и дошли по длиннющей подземной кишке до стеклянных дверей станции, опер вдруг сказал:

– Ты, Полуянов, в памяти-то поройся: кому ты за свою жизнь хвост успел прищемить.

– А что? – нахмурился Дима.

– Есть у меня подозрение: это преступление – против тебя направлено. Это либо месть, либо предупреждение.

– Откуда ты взял?

– Ниоткуда. Нюхом чую. Ну, бывай, крыспондент, – Савельев быстро протянул свою лапу и, не успел Полуянов ни О чем его больше спросить, отправился в сторону эскалатора, ведущего к «Таганской».

Сам журналист потащился в противоположную сторону.

***

Слава богу, что сегодня ему помог Савельев. Дима был благодарен оперу не только потому, что тот направил его на какое-то подобие следа. Майор еще поспособствовал Полуянову убить вечер. Что бы он делал без Нади, в одиночестве, в ее квартире? Тупо ждал бы ее звонка?.. Оставалось только пить – а пить журналист совсем не собирался, ведь, возникни экстренная ситуация, надо иметь голову ясной.

После подобия следственных действий, коими они занимались с опером, Дима приехал в Надину квартиру только в начале двенадцатого. Родион встретил его бурным лаем и прыжками – хотя на морде его застыл невысказанный вопрос: куда ты, мужик, подевал мою хозяйку? Не раздеваясь, Полуянов прошел в комнату. Первым делом послушал автоответчик: кроме своего собственного отчаянного призыва, адресованного Наде, и трех швыряний трубки на нем ничего не было.

Журналист вздохнул, нацепил на таксу шлейку, ошейник, взял поводок – и они отправились с псом гулять. Ни о чем думать не хотелось, и Дима на прогулке просто побродил в ущельях меж девятиэтажек, привычно подивился: сколько светится окон, сколько живет вокруг людей… И тут же пронзила мысль: «Ну почему именно Надя? За что – Надя? Совершенно безобидное существо, никогда и никому не делала ничего плохого… Может, прав милиционер – в той своей последней фразе? И похищение Надежды – это месть (или предупреждение) ему, журналисту?..»

Потом мысли перекинулись на видеозапись незнакомой девушки, просящей о помощи «папочку». И – на закадровый текст. Монолог Гамлета. Его сверхзадача: пробудить в матери-королеве совесть… Совесть… Совесть… Может быть, в контексте покушения на Надю именно это понятие – ключевое?

Родион бестолково носился по снегу туда-сюда, рылся в нем. Затем принялся галантерейно ухаживать за добродушной овчаркой (в три раза его больше). Дима прервал интенсивные обнюхивания: «Родя, домой!» Таксик безо всякой охоты прекратил ласковые обнюхивания, но к подъезду послушно побежал. Правда, при этом от Полуянова отвернулся: обиделся, значит.

С животными приятно иметь дело. В отличие от людей, они непосредственны в выражении своих чувств и не держат камня за пазухой.

Дома Дима покормил Родика, а сам, недолго думая, достал из холодильника дежурную бутылку водки. «Пью не пьянства ради, – уверил себя Полуянов, – а исключительно для снятия стресса». Все равно он уже почал бутылку вчера. Вчера… Вчера…

Вчера все было совсем по-другому: в спальне тихонечко дрыхла Надежда, и оттого весь дом казался теплым, уютным, обитаемым.

Сейчас, несмотря на присутствие Родиона, от пустой квартиры несло холодом и одиночеством. Прямо-таки смердело.

Журналист хлопнул рюмку водки, заел колбасой, откусывая прямо от батона. Водка, упавшая на голодный желудок, оказала благотворное действие: тепло и спокойствие разлились по всему телу. Сразу дико захотелось спать. Дима еле успел доковылять до спальни, раздеться и поставить будильник в своем сотовом на шесть ноль-ноль: надо было ехать по наущению Савельева в «Транскредитгаз», или как там его… Полуянов даже кровать как следует не разобрал: просто откинул плед и юркнул под одеяло.

***

Проснулся он среди ночи оттого, что, как ему показалось, кто-то рядом с ним явственно произнес чью-то фамилию… Чью-то… Но не его и не Надину… Малознакомую…

Дима приподнялся на подушке с колотящимся сердцем. Глянул на мобильник: половина пятого утра.

Однако спать совершенно не хотелось. Да и сколько там ему оставалось дрыхнуть до свистка будильника – полтора часа всего. Он перешагнул через разбросанную по полу одежду и пошлепал босиком на кухню. Во рту пересохло. Перед сном он не задернул шторы, и потому видны были черные громады домов вокруг – только кое-где не спит одно-другое окно. В темном воздухе медленно кружились большие хлопья снега. «Снег… – подумал Дима. – Значит, потеплело…»

И правда, градусник на кухне показывал всего лишь минус восемнадцать. По сравнению с морозами последней недели и впрямь теплынь, что и говорить.

Журналист выпил воды прямо из графина – не раз и не два его за то, что он пьет «из горла», ругала Надежда… Надя, Наденька, Надюшка, Надька… Где же ты, моя родная?..

Однако в тот миг, когда Дима ставил графин на место, в мозгу вдруг всплыла та самая фамилия, от которой он проснулся: Хариди… А потом сразу – еще одна: Казанцев… Да, Казанцев… Как же он о нем-то забыл… Этот человек запросто мог считать себя врагом Полуянова… И с моральными принципами у него было негусто… Да что там говорить: настоящей сволочью был Казанцев…

ГЛАВА 6

Дима сварил себе в турке изрядную порцию кофе. День предстоял трудный. Жаль, что кофейная экспресс-машина так и осталась у него на Краснодарской.

Журналист одел Родика и отправился с ним гулять. Таксик обезумел от счастья. Никогда прежде хозяева не выгуливали его столь рано: считай, среди ночи.

На улице после минувших диких морозов и впрямь показалось тепло. Крупные снежинки падали налицо, осыпали шапку и плечи.

Дима наблюдал, как буквально с каждой минутой все больше загорается окон в многоэтажках вокруг. Он обычно не просыпался раньше девяти – разве что когда уезжал в командировку или в турпоездку. Теперь он в очередной раз поразился, какое же количество людей поднимается в столице еще затемно: умывается, бреется, делает макияж, пьет чай или кофе, спешно поглощает завтрак… Четверо дворников – молодых таджиков – уже рьяно скребли тротуар лопатами. Димина машина была вся усыпана свежим снегом.

…Вот так же был усыпан снегом его автомобиль – только тогда это была допотопная «шестерка», – когда он вышел из ресторана «Золотой дракон» после ужина с Хариди. Рядом с позорной «шестерой» был припаркован «Бентли» магната. Диму тогда еще, помнится, поразило, что на «Бентли» нет ни снежинки. Скорей всего, шофер, дожидаясь хозяина-мультимиллионера, каждые пять минут обмахивал лимузин опахалом.

Хариди сам отыскал Полуянова. Это произошло вскоре после того, как Дима сделал себе имя репортажем о «тайне рейса 2315»[8] – стало быть, в конце девяносто восьмого или начале девяносто девятого года. Зимой – раз он помнит снег, присыпавший «шестерку» и не покрывший «Бентли». Тогда журналисту как раз выделили его нынешний кабинетик, и в один прекрасный день в нем раздался звонок. В трубке прозвучал пленительный женский голосок: «Это из приемной господина Хариди беспокоят, с Дмитрием Сергеевичем Полуяновым хотел бы переговорить Савва Иваныч Хариди». Разумеется, журналист знал, кто такой Хариди: некоронованный олигарх, предпочитавший, в отличие от других, вместе со своими миллионами держаться в стороне от софитов, в тени.

По телефону голос мультимиллионера звучал вкрадчиво. Он осведомился, не соблаговолит ли Полуянов отужинать с ним, – журналист соблаговолил.

Вечером следующего дня он уже входил в ресторан «Золотой дракон», где в отдельном зале, за столом, уставленным экзотическими закусками, его ожидал один из самых богатых людей России.

Журналист всегда одевался в собственном стиле и никогда не чурался своей одежды: крепкие, удобные, всегда начищенные бутсы; слегка лишь потертые джинсы; ковбойка; кожаная куртка. Но рядом с мультимиллионером он почувствовал себя едва ли не босяком. Манжеты кипенно-белой атласной рубахи олигарха ровно на три четверти дюйма выглядывали из-под рукавов пиджака индивидуального пошива, они были украшены золотыми запонками с крупными бриллиантами. В тон запонкам сверкали золотые, отделанные бриллиантами часы и в таком же стиле заколка для галстука. Маникюр на тонких пальцах мультимиллионера, прическа волосок к волоску и ровный загар дополняли образ человека из другого, не нашего мира. Впервые в жизни Полуянов наконец понял, что имел в виду Скотт Фицджеральд, писавший, что богатые не похожи на нас с вами.

Стол был уставлен еще не принятыми в те годы в столице яствами: черепаховым супом, лягушачьими лапками в кляре, фаршированной змеей. Официанты разливали на аперитив «Вдову Клико» бог знает какого года.

Впрочем, сам Хариди хотел показаться демократом. За столом начался непринужденный разговор о правительстве Примакова, ситуации вокруг Югославии, валютном курсе и даже недавней телепремьере – сериале «Улицы разбитых фонарей». Дима вполне освоился в разговоре с собеседником и лишь гадал: а что ему от меня понадобилось? Ответ на вопрос прозвучал лишь после десерта – фруктов, жаренных в сладком сиропе. Господин Хариди осведомился, как его гость относится к депутату Чубукову. Полуянов фамилию сию слышал, но, естественно, никак к Чубукову не относился; знал лишь, что за провинциальным госдумовцем стоят большие и (как поговаривали) отчасти преступные деньги.

– А с чем связан ваш вопрос? – осведомился журналист.

Хариди, бывший в течение всего ужина изысканно, не по-русски вежливым, шокировал собеседника огнем, полыхнувшим из глаз, и прямым ответом:

– Я его ненавижу.

– Хм? За что?

– За что – неважно. Это мои дела. А наше общее с вами дело – дело всех честных людей – сделать так, чтобы этот человек перестал быть депутатом, да и вообще на свободе ни одного дня не оставался! Его, подлеца, место в тюрьме!

А затем Савва Иваныч рассказал Полуянову о том компромате, который у него скопился на депутата Чубукова. Тот имел даже не двойное, а тройное гражданство (русское, израильское, американское), подделал свою биографию и скрыл пятилетнюю, по молодости, отсидку в тюрьме, а еще уклонялся от уплаты налогов и вывозил громадные деньги в офшоры.

– Подо все это документы есть, – пояснял мульмиллионер. – Документы точные, убийственные, ни у кого к ним претензий не будет. Можно было бы про Чубукова еще много чего рассказать, но не пойман – не вор, а тут он пойман, и если эти документы обнародовать, господина Чубукова из Госдумы точно попросят. А если мы еще по линии прокуратуры поднажмем, то в тюрьму его, мерзавца, посадим!..

Диме не понравилось тогда местоимение «мы», замелькавшее в речах Хариди (вроде бы он уже дал согласие), и тогда журналист спросил:

– А какова моя роль в этом деле?

– Как какая? – пожал плечами миллиардер. – Ты о нем статью в своей газете напишешь.

Впервые за все время обеда он, изысканно-вежливый, назвал Полуянова на «ты». Формально он, наверное, имел на это право: Диме тогда едва стукнуло четверть века, а его собеседник был как минимум в два раза старше. Однако «ты», возникшее именно сейчас, прозвучало так, словно Хариди уже купил журналиста.

– Сенсация будет, – продолжал олигарх. – Все статью читать станут и проклинать Чубукова, из депутатов его попросят.

– Я политической журналистикой не занимаюсь, – сделал отстраняющий жест Полуянов.

– Один раз можно исключение сделать, – проговорил богач, параллельно черкая своим «Монбланом» на салфетке цифру – 10 000.

– Скажите, а почему вы именно ко мне обратились? – уставился прямо в лицо Хариди журналист.

Статьи мне твои нравятся, – без паузы ответил миллионщик. – А живешь ты так, как будто ты не талант, не звезда, а обыкновенный писака. С Чубуковым дело пройдет – дальше будем вместе работать, ты богатым человеком станешь.

– Значит, это у вас такая благотворительность… – задумчиво протянул Дима. – Только, по-моему, я ее не заслуживаю.

– А сколько, по-твоему, ты заслуживаешь? – повернул разговор в свою сторону богач.

Полуянов придвинул к себе салфетку и своим незатейливым «Паркером» дорисовал к цифре два нолика: «1 000 000».

– Дороговато будет, – после паузы (словно он всерьез воспринял и обдумал предложение журналиста) покачал головой Хариди.

– А дешевле моя бессмертная душа не продается, – припечатал Дима, и ему самому понравилась эта фраза. Хм! «Дешевле моя бессмертная душа не продается». Хорошо сказано. Надо запомнить.

– Понимаю твою позицию, – развел руками Хариди. – И даже где-то ценю. Но знаешь, в чем между мной и тобой разница?

– Ну и в чем?

– Мне, конечно, нравятся твои статьи, и я очень благодарен, что ты уделил мне время, – с восточной цветистостью начал Хариди, – и я счастлив, что ты уделил мне столь много своего драгоценного времени. Но, знаешь: такой, как я, – один. А таких, как ты, журналистов, – много.

– Может, журналистов и много, – сказал Полуянов, протягивая через стол руку, – но я тоже – один такой. Благодарю за ужин и приятную беседу.

А спустя пять минут после того разговора Дима счищал снег со своей убогой «шестерки» и думал, что фраза о непродающейся бессмертной душе, конечно, прозвучала эффектно, но, чего там греха таить, десять тысяч «зеленых» ему отнюдь бы не помешали. Хотя бы для того, чтобы иномарку купить: хватит ему уже на этом советском убожестве ездить. Но… Хвататься за первое же предложение… Дело заключалось не только в совести, но и в цене. Полуянов считал, что от самой первой прозвучавшей суммы надо отказываться. Вон, даже надменный кот Бакс (процветавший тогда у еще живой мамочки), сколько бы ему ни положили в миску еды, всегда спервоначалу реагирует одинаково: отворачивается и начинает брезгливо загребать линолеум…

Однако никаких новых предложений от Хариди не последовало. Да Дима и не ждал их: постарался выбросить ужин с российско-греческим магнатом из головы, словно и не было его.

Однако спустя неделю он заглянул в кабинет ответственного секретаря – у того весь стол был завален материалами, планирующимися на ближайшие пару-тройку номеров. Пока говорил о чем-то с ответсеком, взгляд упал на заголовок одной из статей: «ДЕПУТАТСКАЯ НЕПРИКОСНОВЕННОСТЬ ДВАЖДЫ СУДИМОГО». Из текста, лежавшего вверх ногами, натренированный глаз Полуянова быстро выхватил знакомую фамилию: депутат Чубуков.

– Что это за заметка? – вскользь спросил Полуянов коллегу, похлопав по материалу.

– О, настоящая бомба! – воскликнул ответсек. – Факты – убойные. Казанцев притащил.

Казанцевым звался редактор отдела политики – человек не самый приятный, надменный и скользкий. К тому же писал он редко да скучно, словно бесконечную кашу пережевывал.

– Можно прочесть? Ответсек нахмурился:

– В газете прочтешь.

– Надо же нам, молодым журналистам, у зубров пера учиться. На живом, так сказать, примере. Я быстренько.

– Ну, тебя не переспоришь, – махнул рукой ответсек, – давай читай, только при мне.

Дима уселся на стул для посетителей и прямо в кабинете пробежал статью Казанцева. Набор фактов, направленных против депутата Чубукова, оказался ровно таким, как предлагал Полуянову за экзотическим ужином богач Хариди: тройное гражданство, неснятая судимость, офшорные счета…

– Под каждый факт Казанцев подложил документ, – заметил ответсек. – Стало быть, позиции газеты – бронебойные.

– Да, классная ябеда, – усмехнулся Полуянов.

– Классная – что, прости? – нахмурился ответственный секретарь.

– Читай Ожегова и Даля. Первоначально ябедами на Руси называли письменный донос.

– Хочут свою образованность показать, – ответил коллега цитатой из Чехова, – и всегда говорят о непонятном…

Дальнейшие действия Хариди никаких сомнений не вызывали. Потерпев афронт с Полуяновым, мультимиллионер на голубом глазу обратился к его коллеге Казанцеву. Интересно, водил ли он его в «Золотой дракон»? Или ограничился пельменной?..

Прав оказался олигарх: он со своим компроматом такой один – а журналистов много. И огромное их количество менее разборчиво, чем Дима. Или магнат предложил Казанцеву больше денег?.. Да нет, скорее даже меньше – видок у редактора отдела политики был такой обтруханный и ненасытный, что сразу становилось ясно: этот за гривенник удавится.

Сейчас Дима поступил бы с информацией, случайно добытой им в кабинете ответсека, иначе. Наверное, придержал бы ее: какой замечательный козырь в рукаве против нелюбимого редактора отдела! Во всяком случае, не стал бы действовать, как тогда – когда был он еще совсем молодым, горячим и режущим правду-матку наотмашь.

В тот же день Полуянов случайно столкнулся с Казанцевым в редакционном буфете. Тот выговаривал хорошенькой продавщице за некачественный якобы винегрет. Бедняжка только краснела. Дима (о молодость, молодость!), желая защитить смазливую девушку, подошел сзади к коллеге и прошептал:

– Конечно, Хариди кормит лучше.

Казанцев дернулся, словно от удара, осекся на полуфразе и сам немедленно стал покрываться бордовой краской. Подавальщица была спасена. Но через минуту коллега подсел за столик к Полуянову и принялся выпытывать: что Дима имел в виду, да при чем здесь Хариди, и что вообще – он, Казанцев, не понимает – происходит? И хотя Дима больше не кололся и ругал себя (проклятое слово не воробей! И в самом деле вылетело, не поймаешь!), Казанцев отошел от его столика в черной уверенности, что Полуянов что-то знает о его сделке с мультимиллионером.

Назавтра статья «ДЕПУТАТСКАЯ НЕПРИКОСНОВЕННОСТЬ ДВАЖДЫ СУДИМОГО» вышла в «Молодежных вестях», и это была катастрофа. Катастрофа – потому, что аналогичные заметки, направленные против депутата Чубукова, в тот же день появились и в «Комсомольской правде», и в «Вечерней Москве». Хотя и написанные разными словами (и подписанные, естественно, различными фамилиями), статьи содержали одинаковый набор обвинений: судимость депутата, его офшоры и тройное гражданство. Анатолий Степанович, главный редактор «Молвестей», заперся в своем кабинете с экземплярами всех трех статей в трех органах печати. Весть о тройном ударе (обратившемся, намеренно или случайно, тройной подставой для купившихся журналистов) немедленно стала предметом обсуждений в редакционных кабинетах, курилках и буфетах. Дима трижды перекрестился, что у него хватило ума и воли не попасться на удочку Хариди.

А вечерние выпуски теленовостей принесли еще более потрясающие вести: под Москвой во время охоты случайным выстрелом был убит депутат Госдумы Чубуков. В редакции поговаривали, что немедленно после данного известия главный редактор «Молвестей» позвонил на мобильный Казанцеву и разговаривал с ним исключительно матерно. Главнюгу можно было понять: в глазах общественного мнения получалось, что утром свой выстрел по депутату нанесли щелкоперы, гиены пера, – а тем же вечером его добил наемный убийца.

Судьба Казанцева была предрешена – при том, что Полуянов не сделал ровным счетом ничего, чтобы его закопать. На следующий же день редколлегия гуманно предложила Казанцеву написать заявление «по собственному желанию». А через час главный собрал весь коллектив и, поставив изгоя на лобное место, разразился речью, что не потерпит в своем издании заказных материалов и продажных журналистов.

Спустя пару часов Дима нечаянно встретил в редакционном коридоре Казанцева. Изгнанник, завивающий горе веревочкой, успел уже изрядно накеросиниться. «Тварь! – отчетливо прошипел он вслед Полуянову. – Иуда! Стукач!» Дима не обратил бы внимания на оскорбления поверженного недруга – когда бы их не слушали еще как минимум трое сотрудников, в том числе одна милая практикантка. Он рванулся к Казанцеву:

– Ну-ка, повтори, что ты сказал!

Вместо ответа изгнанник попытался ударить Полуянова в лицо. Но Дима не зря практиковался в ушу и самбо. Он успел парировать выпад, а вторым ударом уложил взъярившегося коллегу.

Тут, естественно, спохватились свидетели схватки – принялись мужиков растаскивать.

– Да зачем мне про тебя стучать было?! – презрительно бросил Полуянов напоследок поверженному врагу. – Ты сам себя перед всеми выдал!..

В тот же день Дима заперся в своем кабинете и стал названивать Хариди. Хотел у него, на голубом глазу, получить комментарий по поводу убийства депутата Чубукова. Секретарши, изысканно-любезные перед первой встречей журналиста с миллионером, теперь отвечали ледяными голосами: «Савва Иваныч занят… Уехал… На совещании…»

Самолюбие молодого репортера Полуянова оказалось уязвлено.

С подобного чувства начинались многие журналистские расследования.

Он стал копать: где, когда и по какому поводу пересекались пути-дорожки Хариди и Чубукова. Выяснил для начала, что они чуть ли не пятнадцать лет знакомы. Еще в конце восьмидесятых Хариди создал свой первый кооператив в Ростове-на-Дону, а Чубуков в том же городе и в то же время трудился вторым секретарем одного из райкомов партии. Значит, надо ехать в Ростов, раскапывать тайные пружины вражды между мультимиллионером и убитым депутатом.

Дима отправился с заявлением на командировку к главному редактору. Тот не черкнул, как обычно, в углу: «В приказ!» – а начал расспрашивать: «Почему в Ростов?.. Зачем?.. С кем там встречаться?..» Когда молодой репортер изложил всю подноготную, главный аккуратно сложил заявление о командировке вчетверо, не менее аккуратно порвал его и ссыпал останки в корзину. На отчаянный вскрик журналиста: «Почему, Анатолий Степанович?!» – покачал умудренной в бумажных боях головой: «Не надо этим заниматься, Дима. Хватит с нас Холодова с Листьевым».

Разумеется, против воли главного да за свой счет отправиться в Ростов Полуянов не мог. Но и тему просто так не оставил. Спустя месяц, заполненный бесплодными поисками кого-нибудь, знавшего молодых Чубукова с Хариди, Диму наконец вывели на женщину, работавшую в ту пору в районной ростовской прокуратуре. Словоохотливая дамочка (очарованная к тому же красотой молодого репортера) поведала Диме, что за интрига произошла там, в Ростове, десять лет назад, между будущими VIP-персонами: богачом Хариди и депутатом Госдумы Чубуковым.

История, по версии полуяновского источника, началась с женщины. Хариди, молодой, красивый и уже тогда богатый, отбил у невзрачного Чубукова любовницу. Тот решил отомстить – своими, аппаратными методами (райком партии, в коем служил Чубуков, тогда, в конце восьмидесятых, еще являлся реальной силой). На кооперативы и центры НТТМ (научно-технического творчества молодежи), которые возглавлял грек, посыпались проверка за проверкой: из ОБХСС, из райфинотдела, из народного контроля… Хариди быстренько подвели под статью о «хищениях государственной собственности в особо крупных размерах». Тот ударился в бега. Любовницу он с собой не взял. Однако обратно к победителю – Чубукову – девушка все равно не вернулась. Затем дело против Хариди само собой развалилось – но он больше никогда в донской столице не появлялся. Вынырнул в Москве, где с учетверенной силой стал растить свой капитал, пользуясь шальными временами конца восьмидесятых – начала девяностых. А чуть позже в Белокаменной объявился и Чубуков – его перевели в центральный аппарат только что созданной компартии РСФСР.

«Столько лет прошло… Почему Хариди вдруг решил наехать на Чубукова именно сейчас?» – спросил тогда Дима у своей информаторши. Та не знала. Однако дала телефон человека, недавно уволенного из охранных структур бизнес-империи Хариди: может быть, он что-то знает и не побоится рассказать Полуянову?

Дима уже чуял сладкий аромат сенсации, которую он вот-вот создаст своими руками, как его вызвал к себе главный редактор. Главнюга выглядел усталым и озабоченным. «Я же просил тебя, Дима, – с отеческой укоризной попенял он подчиненному, – не копаться в дерьме вокруг Хариди. Ну, ладно: ты – молодую, горячую свою башку в петлю суешь. Но и мою лысую голову вместе с собой тянешь. Бросай ты это дело, очень тебя прошу. А то ведь докопаешься до контрольного выстрела в голову».

Тогда Полуянов молча вышел из кабинета – а через пять минут вернулся с заявлением об увольнении.

Главный поступил с бумагой так же, как месяц назад с заявкой на командировку в Ростов-на-Дону: аккуратно сложил вчетверо и не менее аккуратно порвал. Проговорил: «Глупостей не надо делать даже по молодости». А потом нажал кнопку селектора, обращаясь к секретарше: «Мариночка Максимовна, документы на Англию ушли уже? Нет? Тогда включите в группу Полуянова. И распорядитесь, чтобы курьер съездил к нему домой за загранпаспортом». Затем встал из-за стола, похлопал журналиста по плечу: «Давай, Дима, съезди в туманный Альбион, отдохни, развейся. Напиши для газеты путевые заметки. А Хариди выброси, пожалуйста, из головы. Ты нам нужен живым и желательно здоровым».

И Полуянов сдался. Он запер магнитофонную ленту с записями откровений про Хариди и Чубукова и ее расшифровку в сейф – и больше к ней не вернулся. И касаемо данного расследования совесть его мучила только потому, что он так и не довел его до конца. А следствие по делу о гибели Чубукова (за ним молодой журналист внимательно следил) постановило, что убийство тогда, в феврале девяносто восьмого, совершил по неосторожности многолетний друг и помощник депутата. Друг-помощник чрезвычайно переживал и искренне раскаивался – и в итоге получил четыре года условно.

Теперь все уже забыли о той истории. Госдумовское кресло Чубукова давным-давно занял другой депутат. Женщина, послужившая для Полуянова источником сведений о том, как Савва Иваныч поссорился с будущим депутатом, три года назад погибла в автомобильной катастрофе. Сам Хариди практически перестал светиться на экранах телевизоров и на полосах газет. Поговаривали, что большую часть своего бизнеса он перевел на Кипр и вместе с семьей стал жить на теплом острове практически безвыездно – во всяком случае, в России уже лет пять не появлялся.

Но отчего же Диме сейчас явилась во сне эта фамилия – Хариди? Журналист верил в едва ли не божественную природу интуиции и всячески старался к ней прислушиваться. Почему грек-мультимиллионер вдруг, восемь лет спустя, мог ополчиться на Полуянова? В те времена, в девяносто восьмом, когда все было горячо и Дима действительно вел расследование, он бы еще понял… Но зачем Хариди сейчас нацеливаться на близких «разгребателя грязи»? Чем нынче может быть ему опасен он, Полуянов?

И почему фамилия мультимиллионера прозвучала во сне в одной упряжке с именем Казанцева, столь крупно проколовшегося на той давней истории? Почему в Димином подсознании вдруг всплыл бывший редактор отдела политики?

Казанцев, изгнанный из «Молвестей», поступил тогда работать чуть ли не в многотиражку. В первое время после событий Диме доносили добрые друзья: пострадавший коллега, когда история начала порастать быльем, стал направо-налево рассказывать, что его карьеру в большой газете погубил Полуянов – чуть ли не штатный стукач, известный всем наушник и доносчик.

Кулаки чесались отдубасить сплетника и клеветника как следует, но… Брань на вороте не виснет, справедливо рассудил Дима и никаких контрмер против распускаемых слухов предпринимать не стал. А потом и сама история постепенно забылась, и Казанцев провалился куда-то в щель времен: то ли спился, то ли уехал за кордон, а может быть, помер…

И тем не менее сейчас, гуляя снежным ранним утром с Родионом и перебирая в уме список своих возможных врагов, Полуянов почему-то не сомневался: Казанцев должен до сих пор ненавидеть его. Именно его – хотя ни фактически, ни формально Дима был нисколько не виноват в его падении. Он мог ненавидеть Диму хотя бы за то, что тот остался в строю, работал в прежней престижной газете и о его публикациях порой говорила Москва. Казанцев же, судя по тому, что ни полслова о нем не слышала репортерская братия, впал, видимо, в полное ничтожество. А может, и головой повредился? И теперь решил мстить всем своим обидчикам – включая Полуянова?.. Но могла ли сила его ненависти (размышлял Дима), даже если он съехал с катушек, переплавиться в иное – в силу духа? В силу действия? Ведь это не шутки – похитить человека. И смог бы Казанцев – ради мести Полуянову – что-то сотворить против Нади?.. Вряд ли… Но… Чего только на свете не бывает…

Во всяком случае, эту версию следовало проверить.

Журналист свистнул Родиону, и тот, весь заснеженный, поскакал вприпрыжку к подъезду – радовался, что хозяин сегодня не отделался формальным пятиминутным гуляньем, а разрешил с утра поноситься ему вдосталь.

Время уже перевалило за шесть, таджики расчистили тротуар вдоль всего дома. Потянулись к автобусу первые труженики, ранние птахи. Не меньше трети окон загорелось в многоэтажных домах – а на улице по-прежнему было черным-черно: рассвет даже не наклевывался.

***

Как ни странно, но после того, как похититель развязал Наде ноги и руки, она почувствовала облегчение и успокоение. Несмотря на то что она находилась неизвестно где, и по-прежнему сиротливо светила тусклая лампочка среди тоскливых бетонных стен, и ее дальнейшая судьба представлялась неясной. Однако Надя поняла, что прямо сейчас ее не будут убивать или мучить – и этого оказалось достаточно, чтобы дикое напряжение, владевшее ею, отпустило.

Оттого что расслабились мышцы и стало возможно устроиться на кровати с чахлым матрасиком так, как хотелось, Надя неожиданно уснула. Прямо-таки провалилась в черную бездну. Ей ничего не снилось, и она ничего не чувствовала и не знала, сколько проспала. А когда проснулась – к ней вернулись силы, и она поняла, что способна сопротивляться. Она не знала – как, и не ведала – насколько ее хватит и что ей надо делать. Однако Надежда не собиралась сдаваться, и ей хотелось отомстить неведомому похитителю за унижение и боль. Она чувствовала, как наливается синяк под глазом – след от удара, и хотела пить и есть, и еще ей не мешало бы умыться… Но она понимала, что ее воля к сопротивлению не сломлена. Пока не сломлена.

И в этот момент Надя расслышала за стеной отчаянный женский крик.

– Нет! – кричала женщина. – Нет!! – А затем она взмолилась: – Нет, не надо! Пожалуйста, не надо! Ну, я прошу вас! – В голосе кричавшей послышались слезы.

От диких возгласов за стеной лоб Нади покрылся испариной. Дыхание участилось. Что за женщина там находится? Что с ней творят?

После минутной паузы крик сменился плачем и жалобными стонами сквозь слезы.

– Ну прошу вас: не надо!.. Я вас умоляю… Вы же просили у моего папы денег… Он даст вам больше… Он даст вам сколько захотите… Только не мучайте меня… Ну пожалуйста…

В ответ на это не раздавалось ни угроз, ни утешений – видимо, похититель действовал в полном молчании, с равнодушием робота. Но что он делал там?

Так как Надя не видела того, что творилось за стеной, происходящее там было вдвойне страшнее.

Вдруг из-за стены раздался резкий механический звук – будто бы работала бормашина, только в несколько раз громче. Или, может, то была циркулярная пила?! «Вз-з-жжж-ззз-жжж!» – неслось из-за стены, и этот звук стал перекрываться дикими воплями. Они звучали еще громче, еще отчаянней, еще неукротимей:

– Нет!!. Пожалуйста!!. Не надо!!. Я прошу вас!!. Ну, пожалуйста!!.. Перестаньте!!. Не подходите ко мне!!.

И не прекращался жестокий свист механизма. А потом крики сменились нечленораздельным, больным воплем:

– Аааа-а!!! – и в тот же момент тональность звука механизма сменилась – как будто он обрушился на невидимую преграду, и женский рев стал совершенно невыносим. Он поднялся до таких высот боли и отчаяния, что Надя не выдержала, подлетела к каменной стене, из-за которой доносились вопли, и, не помня себя, забарабанила по ней руками:

– Перестаньте! Прошу вас! Прекратите!

И почти в тот же самый миг (словно Надю услышали) крик женщины оборвался на самой высокой ноте, и тут же стих свист циркулярной пилы. Наступила оглушительная тишина, в которой Надежда слышала лишь собственный умоляющий голос: «Не надо! Перестаньте! Хватит!..» – и свои удары ладонями о бездушный камень.

И в ответ – тишина. И ничего, кроме тишины.

Надя, задыхаясь от слез, сползла по стене на бетонный пол.

А через несколько минут заскрипели засовы и зазвенели ключи – уже в дверце ее каморки.

Вошел похититель – он сменил свое одеяние и маску – но это, безусловно, был он, Надежда узнала его по осанке и фигуре. Сейчас мужчина был одет в хирургическую курточку лазоревого цвета и такого же тона шаровары. Голову его прикрывала белая врачебная шапочка, а низ лица – марлевая маска. Кисти рук оказались защищены резиновыми хирургическими перчатками. Но – самое главное, и самое страшное! – куртка похитителя, и его маска, и его штаны были окроплены мелкими красными пятнышками, а перчатки – обагрены кровью.

Он подошел к Надежде, сжавшейся в комочек у стены, и прошипел из-под маски:

– Тихо сидеть! Не кричать!

Свои слова он сопроводил резким ударом по лицу. Замахнулся второй раз – Надя закрылась руками, и тогда мучитель изо всех сил пнул ее ногой по ребрам.

– Не волнуйся! – ухмыльнулся он. – Дойдет и до тебя очередь!

А потом вышел, оставив плачущую Надю на полу. Снова зазвенели ключи и лязгнул запор.

***

В то утро Романа Ивановича Бахарева, как и вчера, разбудил телефонный звонок – только на сей раз не мобильника, а городского аппарата. После исчезновения дочери он перестал отключать свои средства связи даже на одну минуту.

– Роман Иванович? – проскрипел простонародный женский голос. – Это снизу, консьержка говорит.

– Ну? – выдохнул Бахарев.

– Вам тут посылочку принесли.

– Что?! – не понял со сна он. – Какую еще посылочку?!

– А вы подойдите, получите, да и посмотрите.

– Ща подойду, – буркнул в трубку Бахарев.

Сроду не приносил ему никто на дом никаких посылок – разве что с фельдъегерем с работы документы привозили, когда он гриппом прихварывал. Да еще на пятидесятилетие деловые партнеры из Германии присылали экспресс-доставкой подарок. Но курьеры и экспресс-почта предварительно звонят, не падают как снег на голову – и теперь сердце не проснувшегося толком Бахарева застучало. В ушах зашумело. Показалось, что неведомая посылка может быть от похитителя Марии. Он накинул атласный халат на пижаму и в домашних туфлях, неумытый, спустился вниз на скоростном лифте.

– Возьмите, – консьержка протянула в окошко сверток величиной с обувную коробку.

Сверток был запаян в полиэтилен, а между пленкой и упаковочной бумагой находился лист с адресом – отпечатанным на лазерном принтере. Бахарев не стал спрашивать, кто принес посылку. Если окажется, что она имеет отношение к Машеньке, консьержку допросят профессионалы. Роман Иваныч еще не решил, кто конкретно ею займется – подручные Резо или подчиненные полковника Ткачева, – но в любом случае, это будут профессионалы, умеющие выпытывать правду.

Со свертком под мышкой он поднялся в квартиру. Ножницами взрезал полиэтилен, а затем оберточную бумагу. Под бумагой находилось что-то узкое и длинное. Это «нечто» снова было завернуто во множество слоев черной пленки, применяющейся для изготовления мусорных пакетов. Не ожидая ничего хорошего, Бахарев взрезал слои полиэтилена.

Перед ним оказалась рука – кисть и предплечье почти до самого локтя. В нескольких сантиметрах от места, где она была отрублена, руку перетянули резиновым жгутом – видно, чтобы не слишком сильно кровоточила. И все равно вся она была в подтеках крови – и запястье, и кисть, и пальцы…

Тонкая рука с длинными пальцами и маникюром, несомненно, принадлежала женщине. И, как ни зажмуривался внутренне Бахарев, он все равно не мог не признать с ужасом и тоской: то была рука его дочери, его милой, ненаглядной, несчастной Машеньки.

Бахарев уронил ножницы, упал на колени и завыл: протяжно, страшно, словно собака или волчица, оплакивающая своих щенков.

***

Дима принял душ и переоделся в рабочую униформу – вельветовые джинсы и свитер. Пил вторую за сегодня чашку кофе, на этот раз растворимого, и смотрел по телевизору утренние новости – благостные, как всегда в последнее время. Словно ничего плохого не происходило на всех просторах России.

В этот момент в дверь позвонили.

Репортер бросился к ней. Выглянул в глазок. Никого – лишь на коврике перед дверью лежит какой-то небольшой плоский предмет, да где-то вдалеке, на площадке, хлопнула дверь, ведущая на черную лестницу.

Полуянов ни секунды не думал, что явившаяся у двери посылка может оказаться бомбой. Он сунул ноги в первые попавшиеся туфли, по какому-то наитию схватил связку ключей, распахнул дверь и выскочил на площадку. Плоский предмет, лежащий на коврике, оказался не чем иным, как ровно таким же компьютерным диском в коробочке, что они с Надей получили позавчера от мальца. Но в этот раз диск не был даже запечатан в конверт. Журналист зашвырнул его в квартиру, захлопнул дверь и, не запирая ее, бросился к окну на лестничной клетке. Только оттуда был виден выход из подъезда на улицу.

Спустя минуту из дома в темноту двора быстро вышел мужчина в черной куртке с капюшоном. Из-за парки невозможно было разглядеть ни лица его, ни фигуры. Почему-то Полуянов был уверен, что он – именно тот, кто оставил у его двери «презент».

Мужчина внизу быстро-быстро шел мимо подъездов по направлению к торцу дома. Еще пара десятков шагов, и он исчезнет за углом. Ни секунды не раздумывая, журналист кинулся по лестнице вниз.

Когда он выскочил, в одном свитере, таджики-дворники, галдящие у подъезда, с уважительным интересом посмотрели на Полуянова. В одном свитере, поскальзываясь в легких туфлях по ледку, журналист рванул к углу дома. Он успел как раз вовремя: еще секунда, и ищи-свищи гостя в капюшоне. Однако Дима успел заметить, как человек в черной куртке забирается в кабину белого фургона (кажется, то был «Форд Транзит»), захлопывает дверь и немедленно срывается с места.

Димина «Королла» стояла рядом, не далее пяти шагов. Вчера, вернувшись около полуночи, он не нашел места ближе к подъезду. Он бросился к ней. Открыл, завел. Движок схватился с пол-оборота. На ходу очищая дворниками ветровое стекло от слоя снега, нападавшего за ночь, Полуянов практически вслепую помчался к выезду со двора. Он включил воздухообдув стекол на полную мощность, но, только выехав на улицу, увидел в конце ее белый фургон: тот вот-вот должен был повернуть направо.

Вздымая задними колесами вихри снега, «Королла» вылетела на проезжую часть. Еще было темно, мягко светили фонари, и под колесами стелился белый снег, всего чуть-чуть примятый ранними машинами. Дима стал разгоняться, не заботясь, чтобы не занесло его машину, упирая газ в пол и орудуя рычагом передач. Вторая – третья – четвертая! Стрелка тахометра плясала вокруг шести тысяч оборотов, спидометр добрался до восьмидесяти.

Улица, где располагался Надин дом, заканчивалась Т-образным перекрестком. Когда Дима подъехал к нему, светофор уже светил красным. А по поперечной улице шел не плотный, по случаю утреннего времени, но все-таки ощутимый автомобильный поток. Белый фургон тем временем уже давно миновал пересечение. Теперь он еле виднелся метрах в трехстах направо. Машина «почтальона» подъезжала к следующему перекрестку. Пройдет еще пара секунд, и она минует его и вовсе исчезнет из вида. И тогда Дима, невзирая на запрещающий сигнал светофора, выискал лазейку в потоке машин и повернул-таки направо. Сзади идущий «Мерседес» облаял его обиженным гудком. «Не хрена вам тут по утрам ездить!» – пробурчал журналист, снова упирая педаль газа в пол.

Исключительно благодаря своему хамскому маневру Полуянов успел заметить, что на перекрестке белый фургон повернул налево – по направлению к центру. «Напрасно ты, парень, туда едешь, – прошептал журналист в азарте погони. – Затрут ведь тебя, такого большого, легковушки…» Умело маневрируя на скорости почти сто километров, журналист подрезал попутных (никому при сем не мешая). Он успел, слава революции, к перекрестку, когда светофор еще светил зеленым. На скорости восемьдесят Дима повернул вслед за фургоном налево.

Теперь крыша «Форда» хорошо виднелась среди других машин. До него оставалось всего метров двести-триста. «К следующему перекрестку я его догоню», – мелькнула радостная мысль. Но – не говори «гоп», пока не перепрыгнешь… Руля по полосе, самой ближней к тротуару (там всегда поток машин реже) и набрав скорость под сто двадцать, Полуянов сократил отставание метров до ста. «Почтальон» ехал во втором ряду. Он явно заметил погоню – прибавил газу и сместился направо.

Все-таки фургон был неуклюж, а Димина «Королла» все ускоряла ход, поэтому расстояние между двумя машинами сократилось до пятидесяти метров… Затем – до сорока… Тридцати… Жаль, что на заднице преследуемого автомобиля не видно номеров. И государственный знак, и написанные на дверцах цифры были напрочь замазаны грязью. Ну ничего, впереди, на пересечении двух улиц, «почтальон» будет вынужден остановиться. Светофор замигал зеленым, а потом зажегся желтым и, наконец, красным, Дима ясно представил себе, как он подбегает к замершему «Форду»… бьет по стеклу монтировкой… рывком распахивает дверцу… вытаскивает из кабины мужика в черной парке… Фургон стал потихоньку притормаживать перед запрещающим сигналом. Дима – тоже. Теперь их больше не разделяла ни одна машина, и задняя стенка фургона становилась все ближе и ближе…

И тут, когда Полуянов уже почти торжествовал победу, «Форд Транзит» – видимо, высмотрев дырку в потоке, – рванул поперек улицы на красный свет. С обеих сторон загудели машины, завизжали тормоза – однако фургон благополучно форсировал ***скую улицу и… И – помчался по пустой дороге дальше, к центру. Казалось, его уже ничто не может остановить.

Диме ничего не оставалось делать, как повторить его маневр. Он вроде бы высмотрел в ряду машин, идущих наперерез, брешь. И тогда – газ в пол! – метнулся вперед. Но… Через секунду, когда стало поздно, он понял, что ошибался: за медлительным грузовиком во втором ряду скрывалась шустрая «Газель»-маршрутка.

«Газель» ударила Димину «Короллу» в левый бок. Бум! Дикий скрежет металла, потом на секунду все вокруг завертелось – улица, машины, люди, фонари… А потом еще кто-то поддал «Королле» в зад, и ее унесло к тротуару.

Черно-белый мир февральского утра померк в Диминых глазах.

ГЛАВА 7

Дима очнулся. Он понял, что отключился ненадолго – не более чем на несколько секунд. Он по-прежнему сидел в своей машине, уткнувшейся в тротуар. Краткое помрачение сознания закончилось. Теперь он видел мир. Правда, изображение оставалось черно-белым, но виной тому была не авария, а мрачно-снежное столичное утро.

Ближе всего к пострадавшей «Королле» стояла старенькая «Вольво». Видимо, это она нанесла полуяновской машине второй удар – в зад. Передок у шведской тачки был разбит, от него поднимался пар – а вниз, на заснеженный асфальт, потихоньку капал антифриз. Судя по повреждениям, нанесенным машине, ее водитель вряд ли пострадал.

Маршрутка, в которую журналист врезался, находилась, перегородив дорогу, чуть поодаль. Она, на беглый взгляд, не потерпела какого бы то ни было урона – две-три царапины на переднем бампере не в счет. Зато из кабины желтой «Газели» выпрыгнул свирепый азербайджанец и, выпятив подбородок, направился к полуяновской машине.

Прочие автомобили продолжали равнодушно двигаться своим курсом. Водители лишь досадовали, что дорожно-транспортное происшествие помешало мерному продвижению на работу, и оттого временами раздраженно гудели. И ни один даже не высунулся из окна, не спросил, нужна ли помощь.

Столь же безучастными оказались и люди, выгружавшиеся на остановках из автобусов. Они только окидывали поврежденные автомобили взглядами и торопились к метро.

Черненький водитель «Газели» наконец пробрался через поток к искалеченной полуяновской машине. Дима, как был – в свитере, в туфлях на босу ногу, – вылез к нему навстречу, на пятнадцатиградусный мороз. Руки-ноги у Полуянова оказались целы, организм слушался, только вот ребра побаливали: видать, их сжало ремнем безопасности.

– Ты чего, маму твою, пилять, – заорал азербайджанец, – на красный, пилять, свет лезешь? Жить больше не хочешь?!

Заморский гастарбайтер едва доставал Полуянову до плеча, но вид у него был самый решительный.

– У тебя все в кабине целы? – огорошил заморского гостя Дима.

– Целы?! Ты спросил! Я – знаю?! Может, целы, а может, нет! Может, в суд на тебя подавать будем!

Подошел и водитель «Вольво», мужик с усталыми глазами и седыми висками.

– Куда ж ты, еп-перный театр, лезешь"поперек батьки? – спросил он Диму усталым голосом.

– Сам-то цел?

– Да я-то что, ни ссадины. Машину вон ты мою раскудохал.

– Ладно, мужики, – вздохнул Дима. – Я все признаю. Поехал на красный. Очень спешил. Давайте вызывать ГАИ и разбираться по форме.

– ГАИ-ШМАИ, пилять!.. – стал разоряться кавказец. – Ты мне без ГАИ денег заплатишь! На месте разбираться будем!

Дима видел, как из чрева маршрутки покорно, словно зомби, выпрыгивают пассажиры и маршируют к метро. Никто даже не стал подходить к Полуянову, выражать свое недовольство.

А владелец «Вольво» неожиданно стал на сторону журналиста. Бросил азербайджанцу:

– Ты когда у себя дома, в Баку, будешь – тогда на месте станешь разбираться. А здесь, в Москве, другие порядки. Понял?!. – И уже Диме: – Я «гиббонов» вызываю.

Журналист кивнул:

– Будем ждать.

Полуянов, обмерзая в свитере на голое тело и туфлях на босу ногу, обошел свою машину: зад, конечно, всмятку; левая задняя дверь вогнулась внутрь чуть ли не на полтора метра; стекло ее хоть и не разлетелось, но повисло крошевом… Странно, но не сработала ни одна подушка безопасности… Машину было жалко – но еще жальче, что он упустил белый фургон. И что устроил происшествие на дороге… Дима залез внутрь «Короллы» и включил движок.

Странно, но мотор работал. Печка исправно поставляла в салон тепло. Ничего не оставалось делать, как тупо сидеть и ждать гаишников.

Удивительная мысль вдруг посетила журналиста: пока Надя была рядом с ним, он всюду выходил сухим из воды. Выпутывался изо всех переделок и передряг. Теперь ее нет рядом – и первая же его настоящая авантюра кончается плачевно. Быть может, Надька с ее любовью – не кто иной, как его ангел-хранитель? И он, Дима, просто нуждается в том, чтобы она все время находилась рядом с ним?..

***

Домой – в смысле, в квартиру Нади – Полуянов вернулся ближе к полудню. Над столицей уже давно встало солнце – красное, в дымке, словно и не было ночного снегопада. Утро журналист убил на составление объяснений и подписание протоколов. Вина его усугублялась тем, что у него с собой не было документов на машину. Правда, и другие участники ДТП оказались хороши. У водителя маршрутки не имелось столичной регистрации, а бесконечно усталый шофер «Вольво» ездил по просроченной доверенности…

После бюрократических формальностей Дима определил разбитую машину на постой в чужие гаражи – как ни странно, ходовых качеств «Королла» не потеряла. Он лишь сменил на запаску покалеченное левое заднее колесо.

Из гаражей он вернулся в квартиру Нади быстрой побежкой. Столичный, ничему не удивляющийся люд все ж таки с немым вопросом взирал на парня в свитере и легких туфлях, несущегося по сугробам в пятнадцатиградусный мороз.

Дверь в квартиру так и оставалась с семи утра незапертой. Слава богу, никто не покусился на Надюшкину собственность. Диск, принесенный человеком в парке, валялся посреди коридора.

От него Полуянов не ждал ничего хорошего. Однако первым делом бросился к нему. Надел на всякий случай перчатки, достал си-ди из коробки и загрузил его в компьютер. Он обратил внимание, что внешне диск как две капли воды похож на предыдущий – тот, что он отдал вчера майору Савельеву: производитель – та же компания, неизвестная Диме; тот же рисунок на лицевой стороне…

Новый сюжет длился минут семь.

Журналист сумел досмотреть его до конца – но когда дикая документальная картина закончилась, все-таки не выдержал. Понесся в ванную и долго стоял над раковиной. Желудок сотрясали спазмы.

Когда он выблевал весь утренний кофе и умылся – немедленно позвонил на мобильник оперу Савельеву.

– Опять ты, – с досадой вздохнул майор. – Что, нашел чего-то?

– Более чем. Мне на дом принесли новую картину. В сто раз страшней, чем предыдущая.

Тон опера сменился на деловой – правда, опять он вздохнул, словно делал Диме одолжение:

– Рассказывай.

***

Кто бы мог подумать!..

Кто мог подумать, что Полуянов, который, по его наблюдениям, никогда не выходил из квартиры раньше десяти утра, уже без четверти семь окажется на ногах! Он-то думал: позвонит в дверь. Пока журналист проснется, пока накинет на себя халат (он видел его в бинокль в окно), пока доплетется до входной двери – Кай уже будет далеко. Во всяком случае, наверняка успеет сесть в машину или даже отъехать. А оно вон как получилось!..

Дверь квартиры Митрофановой распахнулась через двадцать секунд после звонка. Кай, правда, был уже на лестнице – однако явно не столь далеко, как рассчитывал. И Полуянов даже устремился за ним. Шустрый парень, ничего не скажешь.

Завязалась погоня. Это испытание оказалось чертовски приятным. Новая адреналиновая атака забушевала в крови. Азарт не туманил голову – напротив, делал ее ясной и холодной. А уж когда наступил момент, когда он понял, что выиграл… Когда с перекрестка, который он лихо пролетел на красный, раздался железный скрежет… Когда Кай заметил в зеркале заднего вида, как вертится волчком машина журналиста… Как впечатывается она в тротуар и замирает… Ох, в этот момент он испытал настоящий пароксизм удовольствия… Чувство, близкое к оргазму… Или даже – нечто, превосходящее оргазм по острите… Острый укол наслаждения сменился всепоглощающей эйфорией.

О да, он велик. Он удачлив. Он вершит грандиозное дело, и потому даже сами звезды благоволят ему.

Да, подумал Кай, он не ожидал, что его затея обернется необыкновенными бонусами. И появится удовольствие, на которое он даже не рассчитывал, когда начинал Игру. Он думал, что просто совершит месть. Посчитается за свою поруганную судьбу. За свою жизнь, свою честь, свое доброе имя. Однако – он никогда не задумывался над этим – Игра сама по себе оказалась приятной. Нет, не просто приятной. «Приятное» – слишком слабое, блеклое, смазанное слово. Игра будет доставлять ему удовольствие. Приносить настоящий кайф.

Как вчера кричала эта ни в чем не повинная Машка Бахарева! Какой ужас был в ее глазах! Какая мольба! Какое унижение и преклонение перед ним! Он не сомневался, что она готова сделать для него все, что угодно. Все! Но Каю ничего не надо было от нее. А мучить ее оказалось необыкновенно приятно. Исключительно. Чрезвычайно. Когда он отсекал ей руку, снова подкатывало чувство, близкое к высшему эротическому наслаждению, которое эта девчонка сама по себе, без участия звенящего и слепящего циркулярного диска, не могла бы дать ему.

Первый раз Кай испытал его, когда отрезал ей палец. А вчера – оно, это ощущение – еще сильнее, еще ярче! – подкатило к нему второй раз. Как же она кричала от боли (несмотря на все анальгетики, которые он вколол ей) и от ужаса!

И сейчас, медленно продвигаясь в утреннем потоке машин по направлению к Гостинице, он понимал, что сглупил. Он взял старт слишком резво. Он не подумал о своих чувствах. Не подумал, что Игра ему настолько понравится. Если бы он задумался над этим раньше, он бы постарался как можно дольше растянуть удовольствие. К примеру, резал бы Машке пальцы по одному. Каждый день – по одному. И не спешил бы похищать Митрофанову. Зачем ему две игрушки – когда он мог бы сначала от всей души насладиться первой, а потом, не торопясь, взяться за вторую.

А что теперь получается? Согласно Плану, сегодня Мария должна погибнуть. И он с удовольствием принялся бы за Митрофанову. А на освободившееся от Бахаревой место можно было бы поместить третью.

Но Кай прислушался к себе и понял: ему жалко расставаться с Машкой! Он еще не насытился ею. Не насладился. У нее осталось еще так много тела! Так много мест, с которыми он мог бы поиграть. И снова ощутить упоение, по сравнению с которым чувства Демиурга, Верховного божества, просто меркнут. Провисают, как нити в вялом кукольном театре.

А вдруг (внезапно пришло Каю в голову) Бахаревой плохо? И она – умрет сама? Или уже сейчас – умирает? Да, он постарался наложить ей повязку по всем правилам, остановил кровотечение, даже поставил капельницу… Но вдруг шок, который она испытала, оказался слишком сильным? И он, этот шок и ужас, навсегда ослепил ее? И превратил в безмолвное животное, кучку плоти и костей?

Нога поневоле сильнее прижала педаль газа. Нет, он не хочет ее терять!.. И он сам должен нанести ей последний удар!

К тому же нельзя забывать о факторе времени. Кай нисколько не сомневался, что и Полуянов, и особенно Бахарев подключили все свои связи, использовали все возможности, чтобы отыскать своих любимых. Конечно, найдут они их не скоро – если вообще найдут. А даже если вдруг найдут – назад они их уже не получат. Но враги – если им, конечно, начнут помогать профессионалы – могут отыскать Кая. А он не может себе этого позволить, пока целиком, в полном объеме, не осуществил Предназначение, ради которого он продолжал жить даже после того, как должен был умереть.

Нет, не надо недооценивать врагов и помогающих им профессионалов (как он сегодня недооценил Полуянова). Кто знает, какие средства находятся в их арсенале. Кто знает, на какие хитрости они способны.

Поэтому, как ни хотелось Каю растягивать удовольствие, длить и длить Игру, он вынужден торопиться. Но все равно, он просто не может пока оторваться от Марии. Не может ее бросить, пока она не ушла навсегда!.. Он должен, должен позволить себе с ней побаловаться! Разве он железный?! Разве не может разрешить самому себе небольшой каприз?

И вот в таком раздрае, в растрепанных, противоречивых чувствах он въехал наконец на территорию Гостиницы. Ворота автоматически закрылись за ним, и он заглушил движок своего фургона.

***

Как ни странно, сегодня опер Савельев сам настоял на встрече. Они договорились увидеться с Полуяновым в час дня в одной из забегаловок близ метро «Водный стадион».

Журналисту пришлось ловить машину и нестись туда по запруженной Кольцевой. Ни о каком визите в переулок, где они нашли Надину перчатку, уже не шло речи. Обстоятельства изменились самым кардинальным образом.

Водителем боевой «тестеры», согласившимся подвезти Полуянова, оказался кавказец. Дима завел с ним разговор. Он всегда толковал с попутчиками. И интересно было, и много нового узнавал. А сейчас беседа еще и помогала отвлечься. От мыслей о разгроханной в хлам любимой «Королле». Об ужасной картине, увиденной на диске. И главное, от тревоги за Надю.

– Из каких краев к нам прибыл? – спросил журналист у джигита, горделиво восседающего за рулем.

– Я – эстонец, – с гортанным акцентом отвечал шофер.

– Эстонец?! – расхохотался Полуянов.

– Да! Разве не похож?

– Нет.

– Клянусь тебе, я из Эстонии приехал.

– Не смеши меня.

– Хочешь, права покажу?!

На минуту полностью прекратив управлять машиной («шаха» тем временем неслась по Кольцу со скоростью километров восемьдесят в час), джигит залез в бардачок, порылся в нем и вытащил пластиковое удостоверение.

– Смотри, ведь это я, – сказал он, демонстрируя фотографию.

– Ну, ты.

– А теперь смотри, где родился?

Большим пальцем при этом «эстонец» прикрывал свои фамилию и имя.

В графе «Место рождения» и вправду значилось: «г. Кохтла-Ярве, Эстония». Дима расхохотался и сдвинул в сторонку железный палец «горячего эстонского парня». Там, где «Фамилия – имя – отчество», значилось: «Бахрамов Тофик Микаэлович».

– Да-а, ну ты эстонец! – развеселился журналист. – Настоящая у тебя эстонская фамилия – Баахраммов!

– Так ведь это по отцу. А по матери я все равно эстонец.

Шутливая перебранка сблизила их с шофером. И еще она невольно напомнила Полуянову его самую первую журналистскую командировку. Тогда он, на первом курсе, пришел на практику в «Молодежные вести», и его тут же отправили в мятежную, полуотвалившуюся от Союза Литву. Шел боевой и горячий восемьдесят девятый год, когда многим (семнадцатилетнему Диме в том числе) казалось: вот чуть-чуть поднажмем, скинем проклятые КПСС и КГБ, и наступят у нас блаженные Рынок и Капитализм. И тогда в магазинах можно будет купить все, что ни захочется, а по телевизору – говорить обо всем на свете, и только правду.

В Вильнюсе молокососа Диму встречал у вагона сопровождающий из республиканского ЦК комсомола. На привокзальной площади Полуянова усадили в черную «Волгу» с радиотелефоном. Корреспондент центральной молодежной газеты, несмотря на все «Народные фронты», еще являлся для литовцев начальством. Полуянова отвезли в сонный вильнюсский пригород Григишкес, где предоставили в его единоличное распоряжение трехкомнатную квартиру со всем необходимым, включая фужеры, рюмки и кофеварку… А потом завертелась обычная для разъездного корра мясорубка: встречи, интервью, разговоры, выпивка, экскурсии…

Из Литвы Дима привез совсем не ту статью, которую от него ждали. Вместо боевого репортажа о манифестациях «Саюдиса» – очерк о хороших людях в духе старой доброй советской школы журналистики. Семья Иванаускасов жила в Григишкесе чуть ли не сто лет. Все трудились на небольшой бумажной фабричонке. Но самое интересное: в одной фамилии из восемнадцати человек уживались представители шести национальностей не распавшегося тогда еще Союза Советских Социалистических Республик. Кряжистый восьмидесятилетний папаня был литовцем, а его «матка» – полячкой. Они родили и вырастили четверых детей. И те, как по заказу, женились (вышли замуж) за русских, украинцев, белорусов… Народили внуков. И у одной из молоденьких, хорошеньких внучек муж оказался грузином. А у другой, как нарочно, – Самвел-джан прибыл по комсомольской путевке из солнечной Армении… Такой вот в Литве оказался плавильный котел по-советски…

В конце своего очерка Дима приводил слова восьмидесятилетнего патриарха семьи, деда Иванаускаса: «Все эти «саюдисы» и Ландсбергисы хотят Союз развести, отдельно жить. Это все равно как мою семью разделить, от меня – детей моих, внуков моих оторвать!..»

Димин очерк вызвал тогда у коллег неоднозначное отношение. Те, кто причислял себя к демократам, шипели: «Такую заметку только в «Савраске»[9] публиковать!» Старый мэтр, уважаемый всеми спецкор Колосников, прочитав статью, вздохнул: «Похоже на вагон, отцепившийся от давно ушедшего паровоза». Когда Дима спросил, что патриарх имеет в виду, Колосников отвечал, скосясь, не менее афористично: «Ладно скроенная припарка для давно уже мертвого тела». И прибавил бравурно звучащую для семнадцатилетнего Полуянова фразу: «Бегите, юноша, за кофе. Вы тем не менее принимаетесь в наш клуб…»

А главный редактор, прочитав очерк, расцеловал молодого журналиста троекратно, распорядился немедля поставить статью в номер и тут же предложил Полуянову переходить на «вечерку» (вечернее отделение журфака) и занять в газете вакансию штатного корреспондента. «Можно я у вас внештатником все-таки буду? – отклонил чрезвычайно лестное предложение Дима. – А то меня в армию загребут».

Когда газета вышла, статья получила большой резонанс. Рассказывали, что ее читали и она понравилась даже столь диаметрально противоположным друг другу людям, как Горбачев и Солженицын.

Сейчас, зимним днем двадцать первого века, подъезжая по МКАД к Ленинградке, Дима пересказал тот свой давний очерк «эстонцу» Тофику.

– Что с той семьей, интересно, сейчас стало? – задал неожиданный вопрос азербайджанец из Кохтла-Ярве.

– Не знаю, – пожал плечами Дима.

Он говорил сущую правду: не в традициях журналистики возвращаться к своим прежним героям – разве что в их жизни произойдет вдруг что-то совсем из ряда вон выходящее. Репортер похож на ветреного любовника: он не оглядывается назад, он всегда летит вперед – от темы к теме, от героя к герою, от победы к победе.

– А интересно было бы, да, – спросил Тофик Микаэлович, – узнать, как они живут?

– Да вряд ли, – сделал мину Полуянов. – Сидят, наверно, по-прежнему в своем Григишкесе. Трудятся. Только зарплату в литах (или что там у них за валюта?) получают.

Сам же подумал: хорош он будет, если явится к главному редактору с заявой на загранкомандировку (а чем еще считать нынче визит в Литву?) на тему: «Очерк о многонациональной семье Иванаускасов». Далеко же его пошлет главнюга!

За разговорами (слава богу, Дима хоть отвлекся от мучивших его мыслей о Наде) они доехали до станции метро «Водный стадион». Журналист вышел, по-царски расплатившись с водилой – дал ему четыреста рублей.

– Ты знаешь, – сказал он шоферу на прощание, – что в советские времена такой судья был – Тофик Бахрамов?

– Знаю! – приосанился джигит. – Я его внук.

– Болтун ты, а не внук, – засмеялся Полуянов, захлопывая дверцу. – Пока, эстонец!

Он направился к деревянному кафетерию возле рынка. «Хорошо бы, – подумалось Диме, – всех наших скинхедов, а также политиков, выступающих за чистоту Москвы, и прочих фашистов определить на черные работы. На места таджиков-дворников, которые в пять утра начинают снег сгребать. Или узбеков-асфальтировщиков. Или «бомбил»-азербайджанцев. Тогда бы криков о «чистоте столицы» явно поубавилось. А может, и кавказцев (а заодно и негров с перуанцами) избивать на улицах перестали».

Полуянов на своей шкуре знал, какая тяжелая работа у таксистов (в девяносто девятом году, когда делал статью для рубрики «Репортер меняет профессию», две недели колесил на своей «шестерке» по столице). А после второго курса он в поисках длинного рубля лето отработал асфальтировщиком – еще более черный и неблагодарный труд.

Мысли о Наде снова нахлынули, когда журналист зашел в полупустое кафе и увидел за дальним столиком Савельева. Опер уминал отбивную, запивая ее пивом.

Не успел Дима сесть, к нему подлетела официантка – естественно, тоже кавказка.

– Вам принести меню?

– Принесите мне все то же самое, что товарищу, – кивнул репортер на майора.

– Хорошо, присаживайтесь, пожалуйста.

Увидев пищу, Дима понял, насколько он голоден:

Последняя его трапеза состояла из чашки кофе в полседьмого утра. И ту не дал допить звонок в дверь.

– Давай, Димуля, – оторвался от отбивной опер, – быстренько напиши мне заяву.

Майор вытер рот и руки салфеткой и вытащил из папочки листок бумаги и дрянную авторучку.

– О чем?

– Как о чем? У тебя ведь, кажется, девушка пропала? Вот об этом и пиши.

– А что вдруг такое случилось? Раньше ты меня в ментовку по месту жительства гнал, а теперь сам заставляешь заяву писать?

– Ты давай пиши, – уклонился от ответа майор. – На имя начальника УВД Первого Северного округа «гэ» Москвы генерал-майора Ухваткина Пэ Эм.

– И про диски с записями писать? И про сегодняшнего мужика в белом фургоне?

– Нет. Про это я тебя потом отдельно опрошу.

Покуда Полуянов писал заявление, опер окончил трапезу, допил пиво и коротко удовлетворенно рыгнул. Официантка с поклоном поднесла заказ Диме:

– Кушайте на здоровье.

Полуянов протянул через стол бумагу майору.

– Еще вчера никакого заявления было не нужно. А сегодня – «давай, давай». Что-то все-таки случилось?

Майор аккуратно засунул листок в свою папочку из кожзаменителя.

– Случилось.

– Что?

– Сегодня мы получили ориентировку из главка. Четыре дня назад ушла из дома и не вернулась некто Мария Бахарева, семнадцати лет, студентка первого курса Высшей школы экономики. Судя по присланному нам фото, это именно та девчонка, которая на твоем первом диске распинается, просит папочку о выкупе.

– А на втором, сегодняшнем, диске ей уже отрезают руку… – задумчиво проговорил журналист.

– Ты диск этот мне принес?

– Да. А почему о похищении этой Бахаревой только сейчас вам объявили?

Майор поморщился.

– У нее папаша – большая шишка на семи холмах. Зампрефекта одного из округов Москвы, Бахарев Роман Иванович. Он, видимо, все прошедшее время хотел решить вопрос своими методами, через собственные связи.

– Какие связи?

– Не знаю. На Петровке, наверно. Или среди бандитов… Теперь, когда неофициально у него ничего не получилось, он, видать, решил пойти обычным путем. Но время-то уже упущено…

– Ты думаешь, эту Бахареву похитил тот же человек, что и Надю?

– Есть и такая версия, – уклончиво отвечал майор. – Чего ты не ешь?

– Аппетит пропал.

Теперь, когда девушка с сегодняшнего диска – та, которой отпиливали руку, – обрела имя и у нее появились родители – ужасная сцена, и без того стоявшая у Димы перед глазами, казалась еще отвратительней. Комок снова подступил к горлу.

– Тогда подумай, дорогой мой спецьяльный крыспондент: как может быть связана пропавшая четыре дня тому Мария Бахарева с твоей Митрофановой.

– Понятия не имею.

– Я же говорю, Полуянов: подумай! А это значит: пошевели извилинами. Вспомни.

– Внешне они совершенно не похожи… – задумчиво произнес Полуянов.

– Вот именно.

– И я никогда не слышал, чтобы Надя упоминала эту фамилию – Бахарева. И имя Мария тоже. Они не были подружками, это точно. А не то я бы знал.

Ладно, найти ниточки, связывающие твою Митрофанову и Бахареву, – это будет тебе домашнее задание А теперь давай расскажи мне все о твоем сегодняшнем посетителе. И о его машине.

***

Когда Кай вернулся в Гостиницу, Бахарева едва дышала.

Она лежала на койке под капельницей, глаза закрыты. Культя, в которую превратилась левая рука, была протянута вдоль тела. Несмотря на то, что он по всем правилам сделал перевязку и наложил жгут, из нее сочилась кровь. Крови уже натекло столько, что ею оказалась залита вся постель. Девушка лежала в красной луже.

С первого взгляда Кай понял: он перестарался. Она уже не жилец. Стало ужасно жалко. Одно дело – расправляться с молодым, красивым, полным сил и сока телом. И совсем другое – добивать еле дышащую умирающую. Совсем никакого удовольствия. А оставлять ее угасать – тоже нелепо. Бесполезная, зряшная потеря времени. Бессмысленный простой места в его Гостинице.

Он на всякий случай принес камеру и снял умирающую. Сначала средний план, потом наезд, крупный план культи, а затем сверхкрупный – лица и запекшихся губ. Ему все равно еще найдется что продемонстрировать врагам. А потом ему в голову пришла простая идея. Да, последний выход Марии тоже можно выстроить как сцену. Шоу должно продолжаться, и оно обязательно продолжится – мощной кульминацией, финальным аккордом.

А потом, когда с Марией будет покончено, он займется новой постоялицей.

И одновременно будет снимать сцены со второй героиней – Надеждой Митрофановой.

***

– По-моему, белый фургон «Форд Транзит» – хорошая зацепка, – глубокомысленно заметил Дима.

Они с опером по-прежнему сидели в кафе близ метро «Водный стадион». Дима так и не притронулся к своей отбивной, зато выпил залпом бокал пива. «Почему нет, – легкомысленно решил он, – машину мне сегодня не водить, и с ВИП-персонами не встречаться». Напрасно он это сделал: пиво бухнулось в пустой желудок, мигом затуманив голову.

– Вряд ли фургон зацепка, – скривился опер.

– Почему?

– Да потому, что белых «Транзитов» в Москве как минимум штук двадцать. А скорее – больше. Плюс еще Подмосковье. И половина, а то и три четверти водителей ездят на них по доверенности. И пока ты эту цепочку пройдешь – замумукаешься.

– Василий, я тебя прошу, – доверительно сказал Полуянов (если бы не выпитое пиво, он вряд ли взял бы с опером столь конфиденциальный тон). – Я тебя ОЧЕНЬ прошу. Пожалуйста, найди мне Надю. Сделай все, чтоб ее нашли. Я для того, чтобы ее найти, никаких денег не пожалею…

– Стоп! – предостерегающе поднял ладонь майор. – Будем считать, что последней фразы ты не произносил. А я – ее не слышал.

– Тогда что мне делать, старик? – Пиво продолжало действовать, иначе Дима не стал бы столь эмоциональным и уж никогда, конечно, не назвал бы опера по-журналистски «стариком». – Я не могу просто сидеть и ждать Надю. Скажи: что мне делать?!

Интересная вещь получается, – задумчиво произнес Савельев, как всегда, глядя в сторону и избегая прямого ответа. – Твоей Надежде Митрофановой без малого тридцать лет. Она, по твоим словам, шатенка, рост около ста семидесяти. Телосложение у нее плотное вес несколько выше нормы. В то же время первой жертве, Марии Бахаревой, семнадцать лет. Ростом она около ста шестидесяти пяти, весит примерно пятьдесят пять килограммов. Телосложение хрупкое, узкое лицо, тонкие черты. Словом, внешне – никакого сходства. Тогда – вопрос: что их, двоих, связывает между собой?

– Я тебя понял, старик, – сказал Полуянов. Он стал трезветь и для того, чтобы этот процесс завершился быстрее, заставил себя взяться за отбивную. – Я постараюсь выяснить. Я выясню, что их связывает.

– И, знаешь, крыспондент… – Савельев никак не прореагировал на его слова и по-прежнему косил глазом куда-то в сторону, на висящую на стене кабака чеканку «Черкешенка с кувшином». – Я своему верхнему чутью доверяю. И сейчас оно мне говорит, что в основе похищения девушек – НЕ сексуальные мотивы. И если их похитил один и тот же маньяк – это маньяк НЕ сексуальный.

– А какой же? – брякнул напрямик журналист.

– Знал бы прикуп, жил бы в Сочи, – как всегда, ушел от прямого ответа опер.

***

Жанна Сергеевна вышла из горячей ванны. Ей никогда не надоедало заботиться о себе, следить, ухаживать за собой. Слава богу, для этого у нее всегда хватало времени. И денег. Муж не отказывал Жанночке ни в чем. Собственно, именно по тому принципу он и был выбран из нескольких десятков других кандидатов, добивавшихся последние годы благосклонности Жанны Сергеевны. И, конечно, важную роль сыграло то, что супруг имел возможность ни в чем Жанночке не отказывать. Залогом сего являлся его банковский счет, исчислявшийся, по ее прикидкам, долларовой суммой как минимум с семью нулями.

Однако не следует думать, что жизнь Жанны Сергеевны после удачного замужества превратилась в беззаботное беспрерывное порхание. Отнюдь. Забот хватало выше крыши. К примеру, вчера усилиями бездаря Ондрейки оказалась разморожена система в загородном доме. Идиот Ондрейка, естественно, был немедленно уволен (пусть скажет спасибо, что не в бетон закатан и даже из страны не выслан!). Однако затем потребовались прямо-таки сверхусилия – причем со стороны именно ее, Жанны. Максима такие мелочи, как размороженный дом, сроду не интересовали – да и не хватало у него никогда на «мелочи» времени. А где вы, спрашивается, в двадцатиградусный мороз найдете в Москве – за любые деньги! – бригаду толковых сантехников, да чтоб она согласилась работать в ночь, исправляя ошибки предшественников?!

Бригаду, конечно, Жанна в итоге отыскала, но к моменту, когда термометр в особняке опустился уже к критическим плюс двенадцати градусам, а часы показывали половину десятого вечера. В итоге пришлось оставить надзирать за слесарюгами мажордома Кашкина, а самой, вместе с Викой и Нинкой, немедленно эвакуироваться, взяв с собой только необходимое, в столичную квартиру.

Жанна ступила на горячий пол, задумчиво вытерлась белоснежнейшим полотенцем, потом швырнула его в угол и подошла к окну.

Окно в ванной было ее обязательным условием, когда Максим взялся за переделку московской квартиры в семейное гнездышко. Однако Макс кричал, что не позволит, чтобы на него, принимающего ванну, а пуще на его молодую жену пялились любопытные из дома напротив. В результате был достигнут компромисс: под ванную переоборудовали комнату, выходившую во двор, на глухую кирпичную стену. Поэтому увидеть купающуюся Жанну мог лишь человек, каким-то чудом забравшийся на забитый чердак и наблюдающий в слуховое окно. Зато она, лежа в пене, могла видеть небо, и облачка и временами прорезающий этот кусок голубой вечности пушистый след самолета.

Сейчас окно, впрочем, было запотелым. Жанна подошла к нему и задумчиво вывела на стекле свой вензель: Ж. С. О. – что означало: Жанна Сергеевна Ойленбург. Вензель выглядел красиво. Да и звучала ее новая фамилия в сочетании с именем-отчеством куда красивее, чем девичья: Голованова.

Интересно, что чуть ли не полжизни, лет с двенадцати, Голованова, будущая Ойленбург, ощущала себя и воспринимала не Жанной, Жанночкой или тем более премерзкой Голован (как дразнили ее в школе), а именно Жанной Сергеевной. Тогда, в двенадцать, она впервые всерьез задумалась о том, кем хочет стать, и Жанна увидела себя директором. Не пошлым – школы или, допустим, завода, а руководителем фирмы. А еще лучше – международной корпорации. Она сидит в кожаном кресле в офисе с евроремонтом, и старая мудрая секретарша докладывает по интеркому: «Жанна Сергеевна, к вам американская делегация». – «Проси. И принеси нам чаю». – «Слушаю, Жанна Сергеевна».

Может быть, потому она и в педагогический решила поступать, что там ее, начиная с первой же практики, детишки должны были по имени-отчеству называть? А еще она, конечно, в пед пошла, потому как в девяносто восьмом туда конкурса практически и не было…

Но детские мечты на то и детские, чтобы никогда в точности не сбываться. Девушке не довелось ни разу даже перед классом побывать Жанной Сергеевной. На первом же курсе ее необычную красоту заметили представители модельного агентства «Гоу Вест», и началось: учеба, кастинги, просмотры, показы… А еще через два года к ней посватался немецкий мультимиллионер с российскими корнями Макс Ойленбург, и пришлось, естественно, покончить и с модельным бизнесом, и тем более с будущей педагогической карьерой – но ни о первом, ни тем паче о втором Жанна Сергеевна ни капельки не жалела. Разве что – о давешней школьной мечте об огромном офисе и вышколенной секретарше.

Однако порой девичьи фантазии сбываются не в деталях, а в главном своем, коренном содержании. Вот и теперь у двадцатипятилетней Жанны Ойленбург нет ни шикарного офиса, ни вышколенной секретарши – однако практически все, кто с ней пересекается, называют ее не иначе, как по имени-отчеству. Даже партнеры мужа – у которых в моде похлопывания по плечу и уменьшительные имена, похожие на клички, – Сержи, Ники, Вики – величают ее, как ни трудно иностранцам бывает это произнести, Жанной Сергеевной. Не говоря уже о прислуге. Или даже о самых близких, доверенных людях, почти подругах – массажистке, парикмахерше, маникюрше.

А временами она и чувствовала себя кем-то вроде директора. Ее обязанностью было (в первую голову перед самой собой): обеспечивать функционирование сложного механизма, который звался семьей Ойленбург. Она должна следить, чтобы на завтрак, обед и ужин подавались те блюда, которые любит Макс; чтобы в шкафу его ждал набор свежих сорочек, чтобы вовремя совершались посадки в пригородном особняке и платежи за замок в Германии и квартиру в Пальма-де-Майорка. А в дальнейшем ей, конечно, придется взять на себя воспроизводство фамилии Ойленбург, и это подразумевало появление целой роты новых подчиненных: врачей, медсестер, нянюшек, воспитателей, учителей.

Словом, хлопот хватало. Вот и сейчас, думала Жанна Сергеевна, надевая мягчайший белейший халат, следует сделать выбор, куда они с супругом поедут в традиционное весеннее путешествие. Собственно, главный выбор уже сделан ею вместе с Максом на семейном совете (а точнее, конечно же, ею): они отправляются на неделю в Венецию. (Подумать только! Она еще ни разу за свои двадцать пять лет не бывала в Венеции!) Однако проработка всех деталей будущего путешествия ложилась на ее плечи: заказать авиабилеты и трансфер от аэропорта до гостиницы и саму гостиницу. А главное, нужно сделать выбор, где конкретно они с Максом будут жить. В отеле «Эксельсиор» на острове Лидо-ди-Венеция, где обычно останавливаются все звезды венецианского фестиваля? Или в одном из старинных, тоже пятизвездных, отелей самой Венеции, с видом на Гран-канал: например, в отеле «Регина и Европа»?

Конечно, «Эксельсиор» с видом на Адриатическое море, с коридорами, по коим, может, будут хаживать Том Круз и Ричард Гир, пленял. Но ежели они поселятся в нем, им с Максом придется каждодневно добираться до основной Венеции на водном такси. А тамошние водные такси, сообщали многочисленные путеводители, лично проштудированные Жанной Сергеевной, дико дороги. И Макс настолько по-детски расстраивается, когда ему приходится расставаться хотя бы с сотней евро наличными – даром что мультимиллионер. Еще, чего доброго, заставит ее перемещаться на вапоретто (водный автобус), что будет уже полным неприличием и моветоном. Поэтому, конечно, решила Жанна Сергеевна, занимаясь в своей спальне утренним скромным макияжем, следует выбрать гостиницу на Гран-канале. Но вот какую конкретно предпочесть? И еще: надо всерьез подумать о гардеробе. В отелях на Большом канале останавливаются миллиардеры, шейхи и другие коронованные особы. Не может же она выглядеть в их обществе сибирской лохушкой!

Обновлять гардероб в Москве? Но в здешних бутиках под видом новых коллекций порой впаривают нечто, что во всем мире оттаскали уже год-два назад. И, потом, у Жанны Сергеевны совершенно не было уверенности, что даже бутики в Третьяковском проезде и Петровском пассаже предлагают аутентичные вещи, а не качественные, но подделки, сварганенные где-нибудь в Польше, а то и в Китае. Было соблазнительно, конечно, заняться шопингом непосредственно на месте – тем более что Жанне Сергеевне ужасно нравилась (и очень ей шла) одежда от типично венецианского модельера Миссони. Но если она первые же дни в городе гондол и каналов посвятит себя покупкам, Макс в одиночку захандрит. Да и, между прочим, запить может, опять будет фишками швыряться…

Словом, проблемы, проблемы – голова от них пухнет. А ведь надо еще проконтролировать мажордома Кашкина – насколько умело бригада справилась с системой загородном доме. Сам он – вот уж на что бесполезное создание! – никогда в жизни не позвонит. Не переставая размышлять на животрепещущие темы, Жанна вышла к завтраку в малой гостиной. Все было так, как она любила: снежно-белая скатерть, куверты, серебряный кофейник, подогретый круассан, салат из свежих фруктов в хрустальной вазе.

– Доброе утро, Жанна Сергеевна, – склонилась в почтительном поклоне Нинка в униформе горничной.

– Привет! – легко откликнулась Жанночка. – Холодно на улице?

.– Мороз спадает, Жанна Сергеевна. Всего минус пятнадцать.

«Вот так спадает: минус пятнадцать!.. – подумала про себя Жанна. – Чертова страна. Как бы мне все-таки уговорить Макса забить на бизнес в России и перебраться туда, где потеплее? Не понимает – все твердит: сейчас здесь Клондайк, перспективы, огромные возможности! Хочет делать деньги в Москве… Вот и еще одна забота, не на один день и даже не на месяц, а на перспективу: умело совмещая кнут и пряник, стоны и восхищение, добиться в итоге, чтобы они переселились в те края, где, по крайней мере, минус пятнадцать никто не сопровождает довольным «теплеет»…»

Заботы, заботы… А ведь надо их решать. Потихоньку, в порядке поступления, разруливать…

После завтрака Жанна Сергеевна решила, раз уж она в Москве, лично доехать до турбюро – благо постоянные организаторы ее заграничных путешествий расположены тут неподалеку, в Палашевском переулке.

– Скажи Вике, – скомандовала она Нинке, крутящейся поблизости и время от времени подливавшей ей кофе, – пусть спустится, погреет мне машину.

– Какую, Жанна Сергеевна?

– Я в город еду, поэтому «Кайенн» может отдохнуть. Пускай она от мини-«Купера» ключи возьмет.

– Хорошо, Жанна Сергеевна.

Из шуб она выбрала стриженую норку от «Фенди» по пояс, чтобы не мешала авто вести. На ноги надела скромненькие сапожки от «Джимми Шу» на трехсантиметровом каблучке.

– До свидания, Жанна Сергеевна, – поклонилась Нинка.

– С обедом меня не жди, в городе поем. В какое время мы с Максом ужинать будем – я тебе ближе к вечеру позвоню. Пока!

…Выехав на своем мини-«Купере» из ворот охраняемого двора, Жанна Сергеевна совершенно не обратила внимания на грязно-белый рыдван «Форд Транзит», поджидавший ее на углу Малой Бронной и Патриарших. Едва она проехала мимо и повернула на Бронную, фургон мягко тронулся и потихоньку отправился вслед за ней.

ГЛАВА 8

Надо было действовать сейчас и срочно. Пока Ойленбург в Москве. Пока она еще не вернулась в свой особняк за городом. Там ее достать будет сложнее.

Но для того чтобы взять Ойленбург, надо сначала освободить место в Гостинице. Кай не колебался, кого выписать – конечно, Бахареву. Она уже отработанный материал. Мария свою роль сыграла. А к Митрофановой он даже не приступал. Она, можно сказать, еще нетронутая. И с ней Кай, конечно, будет поаккуратнее. Не станет никуда спешить. Распорядится ею так, чтобы ее надолго хватило.

А с Бахаревой пора кончать.

Он проводил Ойленбург до расположенного в Палашевском переулке турагентства. Когда модельная красавица зашла внутрь, он подошел к ее «мини-куперу», наклонился и, сделав вид, словно шнурок завязывает, прикрепил ко дну машины маячок на липучке. Никто из немногочисленных прохожих – закутанных в шарфы, бегущих по своим делам – ничего не заметил. Он вернулся в фургон и проверил аппаратуру. Техника работала. Сигнал от маячка на днище машины, принадлежащей Ойленбург, оказался ясным и мощным. Слава Интернету, благодаря которому можно заказать любое оборудование, шпионское в том числе. А Ойленбург – это не скромная библиотекарша Митрофанова и не студентка Бахарева. С ней ему понадобится серьезная подготовка. Слава богу, муж ее, сволочь Максим, для женушки своей охраны не нанял. Прекраснодушная свинья! Впрочем, Каю же от этого лучше.

Но сейчас главное – освободить место в Гостинице. Не выключая приемник сигнала, он вывернул на Тверскую. Интересно: после утренней погони получили гаишники ориентировку на белый «Форд Транзит»? Вряд ли. Пока Полуянов доберется до ментовки (если вообще туда соберется), пока ему поверят, пока чухнутся… Но все равно – от машины надо поскорей избавляться. Хорошо бы успеть ее использовать для того, чтобы вывезти из Гостиницы Бахареву. А потом можно совершенно спокойно заселить на ее место Ойленбург.

Абсолютно благополучно Кай проехал мимо милицейских постов у строящихся заново «Националя» и гостиницы «Москва». Миновал Манежную площадь, поднялся к Лубянке и нырнул в Лубянскую улицу, как всегда запруженную машинами. Никакого внимания на него не обратил и «гаец», всегда дежуривший у светофора около бывшего Сорокового гастронома и зданий ФСБ. А аппаратура прекрасно показывала сигнал от маячка на днище авто Ойленбург. Машина по-прежнему стояла без движения – криво, по-женски припаркованная возле турбюро.

Кай не думал о том, что ему придется сейчас совершить. Во всяком случае, эмоционально его предстоящее событие никак не трогало. Не случайно Базальт придумал ему такую кликуху: Кай. Да, он Кай. Человек со льдом вместо сердца. Только лед в его нутре такой породы, что ничто и никто, ни один человек со своими ужимками не в силах его растопить…

«Итак, о чем это я?.. Ах да, о предстоящем убийстве Бахаревой… Какими все-таки разными бывают в человеческом мире убийства!.. Человек может принести другому сородичу смерть как наказание, или как возмездие, или как воздаяние… А может – как избавление… Вот и сейчас конечная точка моего пути – смерть. Но для Бахаревой кончина будет уже (к сожалению) благодеянием, высвобождением… Однако в то же время необходимо, чтобы для отца, Романа Ивановича, ее гибель стала последней каплей в отмщении. Чтобы он больше никогда уже не смог забыть смерть любимой его девочки…»

А Кай неожиданно вспомнил свое самое первое убийство. Оно, первое, и помнилось ярче всех. Оно и было – что там греха таить – самым человечным, самым оправданным. Оно стало результатом поединка двух хищников, в котором он неожиданно победил. Точнее, не так: он перед началом схватки считался овцой, против которой выступал лев, окруженный сворой шакалов. Гибель Кая – если не физическая, то полнейшая моральная – казалась всем предопределенной. Та статья, которую Каю инкриминировали, предполагала, что его опустят – тут же, еще в изоляторе временного содержания. И весь дальнейший срок ему суждено будет мотать безмолвным, всеми презираемым животным: спать под шконкой, вылизывать миски, сидеть у параши… И он предполагал, что сегодня-завтра его возьмут, и был готов к тюрьме, причем не только внутренне…

…Кая ввели в камеру. Впервые в жизни. Без очков. Без шнурков. Без пояса. Камера ударила в нос смрадом: пота, мочи, кала, спермы. Он непроизвольно поднес руки ко рту, словно желая в ужасе зажать и рот, и нос, и изо всех сил закашлялся.

Казалось, никто из старожилов камеры сперва не заметил его появления, и это дало ему возможность быстро сориентироваться: кто здесь – бугор, где фраерки, где парашники. Судя по статье УК, по которой его обвиняли, ему было уготовано существовать среди последних.

Один из опущенных, самый грязный, дернулся к нему с вопросом. Невинным вопросом:

– Закурить есть?

– Для тебя – нет, – твердо отвечал Кай, предчувствуя, что для него наступает тот самый «последний и решительный бой».

Ответ и по форме, и по сути был чрезвычайно резким для новичка. Гиены возбудились:

– Ты че сказал?

– Ты че, борзеешь?

– Борзеешь, падла?

Они произнесли эти слова на три голоса – не успевал затихнуть один, тут же вступал другой, словно речевка была хорошо отрепетирована в процессе множества представлений. Бугор (как он определил его) лениво, по-львиному, открыл, любопытствуя, глаз на своей нижней койке.

– Пошли вы в жопу, козлы, – намеренно резко отвечал новичок. Ему было что терять: и честь, и жизнь.

И тогда он ударил левой рукой снизу вверху по горлу – одного и, одновременно, правой в переносицу – второго. Уроки ушу, которые он брал у Китайца помимо общих для всех занятий по сценодвижению, спасли ему жизнь.

Оставался еще третий шакал, но он опешил и отступил на полшага назад. Сцена разыгрывалась совсем не по привычному для него сценарию. Бугор привстал на своей койке. Путь к нему был открыт. И тогда Кай вытащил изо рта иглу и успел нанести восемь (как насчитали потом) ударов в его глаза и горло. Бугор (оказавшийся Яремкиным Павлом Васильевичем) скончался, так и не придя в сознание.

А Кая – стали бить. Его забили бы до смерти, когда бы не охрана. Как ни странно, мусора все-таки открыли дверь камеры и дубинками отогнали от него шакалов.

Очнулся Кай в тюремной больничке. У него была сломана челюсть, семь ребер, разорвана селезенка, не говоря уже о многочисленных ушибах и сотрясении мозга.

Как ни странно, делу дали ход. Тогда как раз пришел к власти новый начальник тюрьмы. Уволили надсмотрщиков, допустивших пронос одним подследственным в камеру холодного оружия, а также нарушение режима, повлекшее за собой смерть другого подследственного. К тому же он, вшивый интеллигент, убивший вора с семью ходками, был удобен для сурового и показательного наказания. Каю вначале светило два, от силы три, максимум – четыре года общего режима. А он, после того как вышел из больнички, получил на суде за убийство П.В. Яремкина десять лет режима строгого.

Зато его ни разу больше за годы лагерей не пытались опустить.

Следователей очень интересовало, откуда в руках Кая взялась игла. Но после самой первой битвы и после двух недель между жизнью и смертью в больничке психологическое (да и физическое) давление мусоров и прокурорских могло его только насмешить. Они так и не узнали, что перед самым арестом Кай проглотил иглу (в защитном пластиковом чехле) – а когда вошел в камеру и якобы загородился рукой от вони, вытолкнул ее из желудка наружу (трюку с иглой его в свое время научил Китаец).

…Никто не остановил белый фургон Кая ни на посту на пересечении Ярославки и МКАД, ни на въезде в Королев.

Прекрасно. Не хватало ему недоразумений. Сегодня у него еще очень много дел.

***

Счет времени Надя потеряла на удивление быстро. Да и немудрено было. Ни единого солнечного луча не проникало в подвал, где она находилась. (А о том, что это подвал, можно было судить по затхлой сырости, которая оказалась доминирующим запахом в комнате с грубыми стенами.) С потолка светила голая тусклая лампочка. После того как похититель в очередной раз избил ее, Надя бросилась ничком на кровать. Долго плакала, а потом, незаметно для себя, уснула.

И насколько тяжко приходилось ей сейчас в реальной жизни, настолько красивым и радостным оказался сон. Ей снилось солнце, море, скалистые берега неведомой страны. И она – на белой яхте. Яхта покачивается поазоревым волнам, и где-то рядом, она знает, – Дима.

А вот и он. Димка, отфыркиваясь, выныривает из моря, словно Ихтиандр. Прозрачная вода стекает по его красивому лицу. В несколько мощных гребков Полуянов достигает яхты. Хватается за лесенку, спущенную в воду. Кричит ей что-то снизу. Надежда не может расслышать, подходит к борту. Она ясно видит красивый волосатый торс Димы, уже наполовину вылезшего из воды. Она наконец-то может разобрать, что он кричит. «Ты – следующая!» – кричит он. Но, несмотря на то, что солнце ярко светит и даже печет тело, Наде почему-то ужасно не хочется лезть в воду. «Давай, давай, полезай!» – подбадривает Дима. Он уже почти выбрался по лесенке из воды, и его голова находится вровень с бортом яхты. По его загорелым плечам стекают струйки воды. Полуянов протягивает сильную руку. Хватает Надю за запястье. А следующим движением изо всех сил тянет ее на себя. Девушка теряет равновесие. Она чувствует, что летит в воду, и от этого ее охватывает такой ужас, что она дергается всем телом – и просыпается.

Над сырыми стенами светит тусклая лампочка. Сердце колотится так, что, кажется, вот-вот выпрыгнет из груди. В ушах звучит голос: «Ты – следующая!» Только теперь ей чудится, что эти слова произнес не Дима, а кто-то другой, грозный, всевидящий… «Купаться в воде, плавать – это к смерти, – вспомнила Надя и многочисленные сонники, и то, как толковала сны покойная мамочка. – В воде плавал Дима… А я летела в море, да не долетела… Не дай бог, с Димой тоже что-то случилось…»

Надежда, потерявшаяся во времени, не имеющая связи с внешним миром, знать не знала, что сон, так хорошо начинавшийся и оказавшийся в итоге зловещим, приснился ей ровно в тот момент, когда журналист, преследуя белый «Транзит», попал в аварию.

Однако и того, что Надя видела во сне, ей хватило, чтобы с новой силой начать беспокоиться. И за возлюбленного, ну а больше – за себя. Фраза «Ты – следующая», произнесенная во сне Димой, болезненно отдавалась в ушах. Вспомнились ужасные крики, доносившиеся вчера из-за стены. Вспомнилось хирургическое одеяние маньяка в мелких брызгах человеческой крови. Оставалось лишь догадываться, в какой очереди Надежда будет следующей. Дрожь пробирала, когда Надя начинала задумываться о том, что ей грозит. Она сразу же, чтобы не сойти с ума от страха, гнала от себя эти мысли.

Девушка встала с кровати. От спанья в одежде казалось, будто она отлежала все тело – и мозги в придачу. Болели синяки на лице, побаливали ребра. Распухла губа, разбитая позавчера (или когда это было?) похитителем. И невозможно было посмотреться в зеркало – не имелось в камере, конечно, никаких зеркал. И причесаться невозможно было тоже – разве что распутать, а потом пригладить волосы пятерней. Но самое ужасное, что негде было помыться – даже лицо умыть. И еще очень хотелось пить. И есть – тоже. Надя подумала, что зря она, конечно, разгрохала тогда миску с кашей. Кусочки каши присохли к полу. Их так никто и не собрал. Но Надя, как ни хотелось ей есть, все равно не смогла бы заставить себя поднимать еду с пола.

Все, что ей оставалось, – лежать на кровати и ждать своей участи. Какой участи? Живодер начнет с ней свои опыты? Или – ее найдут и спасут? Наверняка Димка уже и сам делает все, что может, и всех вокруг на уши поставил.

Однако лежать, сложив лапки, нельзя. Надя почему-то была уверена в этом. Она должна бороться, биться. Трепыхаться, словом. Кто его знает: может, она, как та лягушка из притчи, возьмет и хаотическими своими движениями собьет молоко, где ей предназначалось утонуть, и превратит его в масло, и выберется…

Надя сделала над собой усилие и вскочила. Подошла к стене, из-за которой вчера доносились нечеловеческие женские крики. Постучала в нее ладонью. Крикнула в треть силы:

– Эй, как ты там?

Нет ответа.

Заколотила кулаком. Закричала сильнее:

– Эй, отзовись, как ты?!

А за стенкой по-прежнему тихо, словно в могиле.

Может, той женщины уже и нет там? Или она там, но – мертвая?

Надя застучала по стене изо всех сил. Непонятно почему из ее глаз хлынули слезы. Она во всю мочь заорала:

– Эй!! Подруга!! Отзовись! Прошу тебя! Эй!

В ответ не доносилось ни малейшего звука. Уткнув лицо в ладони, Настя разревелась и сползла на пол.

Неужели она так и не узнает, кем была та незнакомка за стеной, и никогда не увидит ее? И никто не узнает, что она сама, Надя, была здесь? Неужели в этом каземате пройдут ее последние часы?

Вдруг откуда-то сверху она расслышала шум мотора. Затем совершенно явственно над головой прошуршали шины, скрипнули тормоза. Да, там наверху, у него, похитителя, находится гараж. Хлопнула дверца машины, послышались шаги, затем все стихло.

Повинуясь интуиции, Надя поднялась с пола и бросилась на кровать. Сжалась в комок, прикрыла глаза. Отчего-то она решила, что маньяк скоро пожалует сюда. Однако похитителя все не было и не было. Устав лежать в одной позе, Надя повернулась на спину и прикрыла глаза рукой.

И тут наконец задребезжали ключи и запоры. Проскрипела дверь. Откуда-то подуло сыроватым ветром. Дверь захлопнулась. Рядом с кроватью прошелестели шаги.

Надя подавила искушение отнять от глаз руку и поглядеть на убийцу. Почему-то ей казалось безопасней притвориться спящей. Все ее тело напряглось в ожидании чего-то ужасного и непоправимого.

Однако в каземате прозвучали односложные слова:

– Есть. Пить. Мыться.

Каждое из слов сопровождалось коротким стуком или звяканьем о табурет.

Затем он наклонился к ней. Прямо к ее лицу. Надя ощутила сильный запах его одеколона и, на своем лице, его несвежее дыхание, словно у крокодила. Девушка вся сжалась, по-прежнему не отводя руки от глаз. Затем зловонное дыхание отодвинулось от нее, и ставший уже хорошо знакомым голос однотонно произнес:

– Делаешь вид, что спишь. Значит, боишься. Хорошо. Правильно боишься.

Потом шаги прошелестели прочь, и загремели запоры. Захлопнулась снаружи дверь. И только тогда Надя отвела ладонь от глаз и увидела, что на табурете появилась миска, исходящая паром, и литровая бутылка минеральной воды, а также пятилитровый баллон, заполненный водой иного сорта – сероватой, мутной.

Надя вскочила с кровати и заглянула в миску. Она была почти до краев заполнена жидкой гречневой кашей. В каше плавал, оплывая, кусок масла. Девушка схватила бутылку, отвинтила пробку и припала к горлышку. В один присест она выпила едва ли не половину и заставила себя остановиться. «Судя по всему, здесь принято одноразовое питание, – подумала она, – надо беречь и воду, и силы». Затем она принялась за кашу – похититель не забыл принести алюминиевую ложку, и за эту малость Надя испытала к нему нечто вроде благодарности. Никогда еще гречка, да вдобавок не перебранная, без души сваренная, не казалась ей столь вкусной. Надежда даже сама не заметила, как уплела целый котелок.

И в этот момент над потолком взрычал мотор автомобиля. Затем заскрипели шины по гравию, распахнулись и захлопнулись ворота. Он куда-то уехал. Наверное, Надя осталась одна здесь – если не считать молчащей женщины за стеной.

Если у похитителя, конечно, нет сообщников.

И вода, и каша придали ей силы. Настроение резко поднялось. Она пока еще жива. Жива и невредима. Теперь еще хорошо бы помыться…

И вдруг Надя заметила, что в углу комнаты, противоположном двери, под самым потолком находится какой-то предмет. Туда практически не доставал свет слабенькой лампочки, и объект таился в тени.

Девушка быстро освободила табуретку от миски с ложкой, бутылки, баллона и подтащила ее в тот угол. Встала на нее. Потолки в камере оказались высокими, и Надежда, даже вытянув руку, не смогла достать до устройства. Однако вблизи она разглядела, что это видеокамера скрытого наблюдения.

«Значит, этот подонок следит за мной. И видит все, что я делаю. Вот сволочь!.. Где у него пункт наблюдения? Наверное, здесь. Вряд ли он берет мониторы с собой в фургон. Значит, сейчас он меня не видит…»

В голове Нади стал брезжить смутный план. Она спустилась и сделала несколько кругов по своей камере: от двери в угол и назад. Постепенно план приобрел более стройные очертания.

В далеком детстве, когда они с мамой еще жили в Ленинграде, Надя спала примерно на такой же кровати. На ней и мамочка тоже спала, когда была маленькой. Кровать была старой, панцирной, металлической. Главврач Аркадий Семенович, мамин (как она сейчас понимала) любовник и завзятый рыболов, сделал для нее импровизированную переднюю стенку из рыболовецкой сети, чтобы Надя по ночам с постели не сваливалась.

А потом, когда чуть подросла, сколько она на ней играла! И прыгала как сумасшедшая на звенящих пружинах. И отвинчивала от спинок блестящие шарики. Катала их с грохотом по полу – а еще они были у Нади драгоценными камнями. Алмазами. И ими можно было играть в магазин. Куклам за них покупать наряды. А мама Надюшку ругала за то, что она «кровать мучает».

Потом ту кровать сослали на дачу в Борисову Гриву. А когда они с мамой обменяли питерское жилье на Москву, забирать ее, конечно, не стали. Так она на проданной даче и сгинула. Два года назад Надя в приступе ностальгии приехала в Борисову Гриву (она была в Питере на конференции библиотекарей) и зашла на свою дачу. Их старый дом осел на один бок. Новые хозяева строили большой, каменный. Разумеется, не они сами, а бригада приезжих. И вот панцирную сетку от Надиной старой кровати они использовали в качестве сита, чтобы песок сквозь нее просеивать…

Ностальгические воспоминания пронеслись в душе девушки за несколько секунд. Хорошо, что они приходили. Они почему-то внушали оптимизм: жизнь не кончена! – и заставляли Надю действовать.

Итак, конструкцию кровати, которую для Нади выбрал похититель, она знала как свои пять пальцев.

Надя переложила свалявшийся матрасик на табуретку. Она прекрасно помнила, как кровать разбирается. В железном каркасе сетки есть по два отверстия с каждой стороны. Они надеваются на железные шпеньки, торчащие из спинок. Надя схватилась за сетку у изголовья, дернула ее вверх. Она даже не ожидала, что передняя спинка отсоединится настолько легко и быстро. И свалится с грохотом на пол: дзынь!

Наверно, на кровати давно никто не спал, и ее собрали только что, перед Надиным появлением в заточении.

«Теперь займемся спинкой». Надя взялась откручивать железные шарики наверху. Сколько раз она делала это в детстве! И потому знала, что они являются не только декоративным элементом, но и скрепляют каркас спинки.

С этой кроватью, видно, никакие дети сроду не играли. Шарики на спинке проржавели и не поддавались. Надя промучилась с одним – не получилось. Взялась за другой. Никакого толку.

Тогда ее взгляд упал на набитый ватой матрасик, который она бросила на табуретку. Он был такой старый и полуистлевший, что наверняка в нем имелись дырочки.

И в самом деле: когда она просмотрела его весь, увидела с одного краю пару отверстий в ткани. Из них торчала серая вата. Засунув в дырки ногти, а потом и пальцы, девушка рванула матрацную обивку. Она с треском подалась. Из дыры взметнулась пыль, полезли клоки ваты. Надя аккуратно вырвала довольно большой кусок полосатой материи.

И, вооружившись тряпкой, снова принялась за набалдашники на спинке. Поднатужилась изо всех сил, и… шарик подался. Надя открутила его. «Отлично!» Теперь она держала в кулаке граммов сто компактного железа. В советские времена металла на товары для народа не жалели.

Шарик мог стать отличным метательным орудием. Или, если его зажать в кулаке, – подобием кастета. Вот только хватит ли у Нади пороху применить это оружие в нешутейной схватке против здорового мужчины?

Чуть передохнув, Надя взялась за другой шар – и он с помощью тряпки тоже довольно быстро отвинтился. Замечательно. Второй набалдашник оказался в ее руках. И только третий, как она ни старалась, даже взмокла, ей свернуть не удалось.

Но все равно: кое-чем она теперь вооружилась. Однако железные шарики – еще не все. Решетки спинки, которые раньше удерживались набалдашниками, теперь свободно болтались в своих гнездах. И верхняя перекладина, лишенная жесткости, тоже начала болтаться. Одно усилие – и Надежда вырвала среднюю перекладину спинки из гнезда. Она оказалась приварена к нижней поперечине. Однако теперь ее можно было вращать и гнуть в любой плоскости.

Надя начала сгибать и разгибать ее в разные стороны до тех пор, пока перекладинка не оторвалась. Прекрасно. Теперь в руках у девушки оказался железный штырь длиной сантиметров тридцать. Неплохое оружие. Хотя бы для того, чтобы достать эту гадскую телекамеру под потолком.

Не особо задумываясь о последствиях, Надя вновь залезла на табуретку. Примерилась, размахнулась – и обрушила удар на видеокамеру. С первого раза ничего не вышло. Со второго – тоже… А раза с десятого Надежда сумела расколотить своей железякой линзу объектива. Наземь посыпались стеклянные осколки.

«Вот тебе! – воскликнула Надя, адресуясь к маньяку. – Будешь знать, как за девушками подглядывать!»

После того как Надежда расправилась с камерой, настроение у нее поднялось. Она уселась на табурет, отдышалась, а потом сказала себе (удивительно, как быстро человек в одиночестве привыкает разговаривать сам с собой!): «Ну, что ж – теперь можно и помыться».

И хоть у Нади не было ни мыла, ни шампуня – и всего пять литров тухлой воды, она сумела более-менее совершить свой туалет. И после того как помылась, настроение стало совсем радужным, словно она и не в одиночном заключении находилась, не в лапах маньяка. И все время в голове вертелась мысль, которую она опять высказала вслух: «Дима меня спасет! Димочка меня обязательно спасет». Да теперь она и сама была прекрасно вооружена для боя.

«Вооружена-то вооружена, – подумала Надежда, – да только хватит ли у меня решимости и сил, чтобы схватиться с маньяком? Он – мужчина. Он – мощный в плечах, выше меня, у него сильные руки. В открытом бою он, наверное, со мной и безо всякого оружия совладает. Значит, надо применить хитрость. Напасть неожиданно, из-за угла. Он ведь не ждет, что покорная жертва окажется вооружена и станет сопротивляться».

Надя пожалела, что сгоряча разбила видеокамеру. Это может насторожить его. К тому же, если маньяк станет просматривать в режиме записи все ее манипуляции с кроватью, он точно насторожится. И явится сюда, в ее подвал, подготовленным и вооруженным.

Но зато, можно быть почти уверенной, что похититель действует в одиночку. Если бы кто-то страховал его, он должен был заметить, что Надежда вытворяет с кроватью и видеокамерой. И, наверно, пресек бы попытку бунта и порчу имущества.

Размышляя о своих шансах, Надя потихоньку приводила свой каземат в порядок. Она и по жизни обожала, чтобы пространство вокруг нее было организованным, все вещички находились на своих местах. А теперь, в сырой каморке, порядок был вопросом жизни и смерти. Главное – не насторожить похитителя. Он и без того будет, наверное, держать ухо востро, когда не увидит изображения на своем мониторе (или с помощью чего он там за ней наблюдает?).

Осколки объектива Надя собрала с пола и ссыпала в таз с грязной водой. Туда же полетели высыпавшиеся из матраца труха и вата. Теперь похититель может заметить урон, который нанесли его имуществу, только когда будет выносить грязную воду. А может, он доверит эту черную работенку самой Наде?..

Она заново собрала кровать. Установила ее на прежнее место. Затем бросила на нее матрац дырой вниз. А верхний край его подняла, наполовину прикрыв спинку. Если она будет полусидеть на кровати, опираясь на него, похититель вряд ли что-нибудь заметит.

Оба шара-набалдашника Надежда оставила в кармане джинсов, а железный прут сунула под матрац в изголовье кровати. И в качестве последнего аккорда переставила к кровати табуретку и водрузила на нее пустую миску, бутылку с водой и пустой баллон. С первого взгляда получалось, что ничего здесь не произошло. Покорная, смирная жертва поела, попила, помылась – и кротко лежит, ждет своей участи. На самом деле, полусидя на кровати, Надежда продумывала план своих дальнейших действий. И отчаянно трусила. Ее козырь – внезапность, но как, когда, каким образом лучше напасть на маньяка?

И в этот момент на верхнем этаже раздались знакомые звуки: сперва скрип открывающихся ворот, потом мерное урчание движка, шелест шин по гравию. А вот хлопает дверца, и человек выпрыгивает из кабины. Закрываются двери гаража…

Надя напряглась. Нервы натянулись в струнку. Она приготовилась к бою.

***

Он спешил.

Надо было взять Жанну Ойленбург до того, как она вновь переедет за город. Из загородного дома она выезжала редко и в основном либо в сопровождении мужа, либо горничной. Поэтому следовало схватить ее в Москве.

Пока Кай добирался до Гостиницы, он следил по карманному компьютеру за местоположением Ойленбург. Маячок, прикрепленный к днищу «Купера», сигнализировал, что она выехала из Палашевского переулка, спустилась вниз по Тверской, развернулась у телеграфа, а потом по бульварам добралась до Петровки. На Петровке она запарковалась в устье Кузнецкого Моста: то ли по магазинам пошла, то ли в кафе – а может, у нее свидание?

Когда Кай входил в Гостиницу, маячок свидетельствовал, что мини-«Купер» по-прежнему стоит на пересечении Петровки и Кузнецкого. Надо как можно скорее освободить номер для Жанночки.

Он поднялся к себе, взглянул, что демонстрируют видеокамеры в кельях пленных. Мария Бахарева лежала в той же позе, как он ее оставил, – только крови, выглядевшей в не цветном изображении черной, натекло на постель еще больше. По картинке он не мог определить: жива она или уже мертва. Но даже при том несовершенном показе становилось ясно: она уже не жилец.

А вот вторая видеокамера – в закутке, где была заключена Митрофанова, – не работала. По экрану шла сплошная рябь. «Черт! Опять система барахлит, – подумал Кай. Он устанавливал видеокамеры сам, не мог доверить работу никому постороннему. А электрика была не самой сильной его стороной. – Может, крысы кабель перегрызли».

Он не заподозрил подвоха. В доме было полно крыс, особенно сейчас, в холодную пору. Они в основном гнездились на кухне и под ней. Приходилось даже убирать все крупы и макароны в стеклянные банки.

Он переоделся, а затем спустился на один этаж, в гостиную, а после в гараж и еще ниже – в подвал.

***

Надя слышала его приближающиеся шаги. Она подумала: может быть, лучше встать и спрятаться за дверью? И как только маньяк откроет засов, напасть на него? Ударить железным штырем? Но интуиция (а может, страх) подсказала ей: не дергайся. Лежи себе как лежишь. Вот если он опять подойдет и склонится над ней – тогда…

Шаги прошаркали по лестнице. Замерли у стальной двери. Сердце у Нади застучало. Она нащупала под головой свое оружие, но притворилась спящей.

***

С Митрофановой все было в порядке. Она полусидела в кровати и делала вид, что спит. А может, и вправду спит. Однако сейчас Каю было не до нее. Надо как можно скорей избавиться от Бахаревой, чтобы очистить место для новой гостьи.

Он достал ключи и открыл вторую камеру.

***

Надя услышала: шаги удаляются от ее двери. Потом загремели засовы соседней камеры, и хлопнула дверь. За стеной по-прежнему было тихо, и даже мужских шагов не слышно.

Надя поняла: бой откладывается. И почувствовала неописуемое облегчение. Все мышцы расслабились. Она глубоко вздохнула. Схватка переносится на неопределенное время.

***

Бахарева выглядела куда хуже, чем даже утром, когда он ее оставил. Не помогли ни глюкоза внутривенно, ни анальгетики, ни даже морфий.

И тогда он понял: к сожалению, речь уже не может идти о смерти в отмщение. Он-то в глубине души надеялся, что за те несколько часов, пока он отсутствовал, она если не выправится, то слегка приободрится… И сумеет перед гибелью бросить обвинения в адрес собственного отца, который обрек ее на муки…

Но нет – нынче она едва дышала. Теперь, даже если снова вколоть ей стимулятор, вид у нее будет только несчастный и жалкий. А время не ждет. Значит, убийство – возмездие не состоится. А жаль. Ах, как жаль. Он и не насладился как следует Марией. Ее смертью он, конечно, отомстил – однако не полной мерой. Не так, как отец Бахарев того заслуживал.

Кай подошел к ее кровати. Она тяжело дышала. Он наклонился к ней и громко спросил:

– Чего ты хочешь?!

Это было ее последнее желание – только она еще не знала об этом.

Вопрос медленно, но добрался до ее сознания, и Мария прошептала:

– Пи-ить…

Кай предусмотрительно захватил с собой бутылочку минералки и поднес к ее губам. Она жадно ухватила горлышко губами, словно младенец – соску или материнский сосок. Сделала несколько глотков, закашлялась, застонала. Из бутылки ей на грудь пролилось немного влаги.

Он отобрал бутылку и поставил ее на пол.

Наступала пора последнего расчета.

Видеокамеру он принес с собой. Водрузил ее на штатив – изображение должно быть качественным, а не дрожать, как в фильмах фон Триера. Кай построил последнюю мизансцену с Бахаревой так: он сам на переднем плане. В том же самом хирургическом костюме, заляпанном кровью, в шапочке, маске до бровей – и черных очках. На заднем плане – несчастная Мария. Ее землистое лицо на голом матрасе. Если повезет, то второй камерой, с потолка, можно будет снять другой ракурс – и смонтировать для пущего эффекта оба изображения, цветное и черно-белое. Получится маленький фильм.

Он надвинул шапочку глубже на лоб, нажал на камере «пуск», отошел на исходную позицию.

Обращаясь к камере, произнес:

– Теперь до тебя наконец дошло, Роман Иванович Бахарев, отчего страдала твоя дочь? И почему она умирает?

И сделал шаг назад от штатива. Оказался рядом с кроватью, где лежала Мария, вытащил из внутреннего кармана длинный и тонкий, словно спица, нож – и вонзил его прямо в грудь девушке. Бахарева сделала глубокий вздох, а потом как будто кашлянула, и из ее рта вытекла тонкая струйка крови.

«Вот и все», – подумал Кай. Он был расстроен. Глубокая печаль охватила его. Нет, он не жалел девчонку. Его огорчало только то, что в итоге у нее получилась не смерть-воздаяние, а смерть-избавление…

Однако некогда было рефлексировать. Шел четвертый час. Скоро солнце сядет. И Жанна Ойленбург может отправиться назад в свой особняк. Пора поторапливаться.

Он никогда не думал, что столичный ритм и стресс – быстрей, быстрей, быстрей! – достанет его даже в таком непростом и интимном деле, как убийство. А вот поди ж ты!.. Ему тоже приходилось спешить, он даже не мог как следует насладиться своей местью.

Кай отключил камеру, вытащил из нее диск, спрятал в карман халата.

Дверь в этот каземат можно больше не закрывать.

Он поднялся наверх, в гараж. Взял там любимую болгарку, подключил к удлинителю, воткнул в сеть. Потом спустился вместе с пилой в каморку к Марии.

***

Надежда жадно прислушивалась к тому, что происходило в соседнем помещении. Она услышала вроде две-три фразы, негромко произнесенные мужским голосом, и все. И тишина. Затем мужские шаги протопали вверх по лестнице.

Через минуту шаги спустились и замолкли в комнате соседки. Все это время рядом царила тишина, и Надю вдруг осенило: «А ведь она – умерла!.. Ту заключенную, что пытали и мучили вчера, сегодня – добили. Или она скончалась сама». И тут Надя ощутила тягостность, растерянность, которая всегда возникает в присутствии мертвого человека. На глаза навернулись слезы.

А затем из-за стены донесся свист циркулярной пилы. Через секунду тональность звука переменилась, и Надя вздрогнула всем телом: «Он распиливает жертву на куски!»

Жуткий свист продолжался с короткими перерывами минуту, другую, третью… У Нади от ужаса даже свело пальцы на ногах. Слезы сами собой высохли. Она сжала кулаки с такой силой, что ногти впились в ладони. «Господи, – бормотала она про себя, – господи, помилуй меня…» Потом за стеной раздался глухой стук.

Кто бы ни орудовал там, он был не человек: человеку свойственны чувства, хотя бы такие простые, как сострадание и отвращение. И – не животное: животные не распиливают хладнокровно свои жертвы. И даже – не маньяк: маньяк, убивая, испытывает какие-то чувства, порой чрезвычайно сильные.

Похоже, там орудовал холодный, бездушный робот. Человек со льдом вместо сердца.

***

В итоге Мария поместилась в три мешка.

Левую руку, голову и обрубок правой руки Кай положил в один – холщовый, из-под сахара. Туловище – в другой, из крафт-бумаги. Обе ноги – в полиэтиленовый.

Затем Кай перенес мешки по одному в машину. На пол фургона он перед тем предусмотрительно положил полиэтиленовую пленку в несколько слоев. Перетащить то, что осталось от Марии, в «Форд» оказалось легко. Каждый мешок весил не больше пятнадцати килограммов.

Вот только… Абсолютно вся камера, где содержалась Мария, – стены, пол и даже потолок – была покрыта красными, бурыми и черными каплями и кляксами. И весь халат его, и шапка, и маска, и перчатки – оказались в крови. Ну, халат еще можно постирать. А вот как прикажете убирать в камере? Самому браться за ведро с тряпкой? Нет уж, увольте! И дело не в том, что он интеллигент-чистюля, белые ручки свои не хочет замарать. Он давно уже перестал быть интеллигентом. С первого же дня, как попал в тюрьму. Ему не чужда черная работа. Просто времени уже – почти четыре. Минут через сорок начнет темнеть. И как ему прикажете управляться в темноте с этими тремя мешками?

Тут ему пришла в голову счастливая мысль: а что, если приказать прибраться во второй камере – Митрофановой? Все равно ведь сидит у себя в «нумере», ждет своей очереди и ничего не делает, только кашу даром жрет… Да, идея хорошая – однако надо все как следует подготовить. Убрать отсюда, из бывшей комнаты бывшей Бахаревой (неплохой каламбур получился, а?), режущий инструмент, принести ведро, тряпку, чистящие средства… Но время, время! У него совершенно нет на это времени! Может быть, он позже запряжет Митрофанову – когда вернется.

Или вообще оставить комнату как есть? Допустим, он заселит сюда Жанну Ойленбург. Можно представить, как вытянется ее лицо, когда она увидит буренькие пятнышки на стенах. А может, устроить переезд? Отправить в «красную комнату» (Кай хихикнул: хорошее придумалось название, он будет этот нумер теперь именно так называть) Митрофанову. А на ее место поселить Ойленбург. Неплохо было бы, только не слишком ли сложно? Самые лучшие решения – простые, не зря его учили великие режиссеры. Митрофанова и без того примерно представляет (благодаря слуховому восприятию), что творится в соседней с ней камере. Для нее «красная комната» откровением, шоком, скорее всего, не станет. А вот если засунуть туда Ойленбург… Но ее для начала надо захватить…

Обо всем этом Кай думал, пока выгонял свой «Транзит», груженный бывшей Бахаревой, из гаража, а потом из ворот Гостиницы.

***

Дима знал, чувствовал, был уверен: у него очень мало времени.

И еще: он не может, не должен надеяться ни на какую милицию, ни на какого Савельева.

Он должен сам отыскать Надю и вызволить ее из той кошмарной беды, в которую она попала.

Ему нужно самому установить преступника. Тем более что Полуянов – может быть, это бред, но все-таки! – чувствовал, что похититель имеет какое-то отношение к его, Диминой, жизни. Журналист научился верить своей интуиции, и сейчас она прямо-таки вопила о том, что действовать надо быстро и что похититель как-то пересекался с ним, Димой. От этих мыслей внутри все нетерпеливо зудело – похожее чувство он испытывал в тех редких случаях (в основном в начале своей карьеры), когда ему надо было срочно сдавать заметку, а у него еще не имелось идей, о чем писать.

Журналист вышел из деревянного шалмана вместе с опером. Они пожали друг другу руки. Савельев бросил на своем ужасном английском:

– Лете кип коннект!

И Диму на миг охватило ощущение дежавю: вот так же, пять лет назад, они прощались с опером у того же метро, и он бросил на английском ту же фразу… А затем… Затем последовали головоломные приключения, в итоге закончившиеся вполне благополучно. Только тогда Надя была с журналистом рядом. От первой и до последней минуты. А Полуянов тогда еще нисколько не ценил и не понимал, какое, оказывается, счастье, что эта тихая милая девушка находится с ним рядом…

Савельев пешком почапал по улице Адмирала Макарова в сторону своего управления. Дима нырнул в метро «Водный стадион». Кстати, где здесь находится водный стадион? Сроду его тут не видел!

Народу в метро было немного. Все в шапках, в шарфах поверх шуб и дубленок.

«Думай давай!» – приказал Дима себе. Ему всегда хорошо думалось в метро. Лучше даже, чем за рулем. В подземке ничто не отвлекало. Под стук колес, уставясь в схему метрополитена или какую-нибудь рекламку…

«Кто бы это мог быть?.. Совсем сошел с ума опустившийся журналист Казанцев?.. Но, спрашивается, при чем тут зампрефекта Бахарев и его юная дочь? Бахарев тоже где-то перешел несчастному Казанцеву дорогу? И теперь тот ему мстит?.. Или рассмотрим другую версию. Допустим, это моя сбрендившая любовь на пятом курсе Юля… Стоп. Но «Фордом Транзит»

управлял мужчина. И мужчина был на той безумной пленке. Мужик отрезал Бахаревой руку… Может быть, ненормальная Юля наняла кого-нибудь? Или настолько влюбила в себя мужика, что он начинает мстить всем, кто пренебрег его любушкой?.. А вот это уже ерунда, – осадил сам себя Полуянов. – Бред на уровне женских детективов. В жизни так не бывает. В жизни все гораздо логичней и проще. Жизнь не роман, она выбирает самые прямые и простые пути».

Поезд проносился мимо «Сокола», «Аэропорта», «Динамо». Дима любил «зеленую» ветку. В ее станциях чувствовалось что-то величественное, словно в сталинских высотках, и в то же время нечто теплое, домашнее. В вагоне ему стало жарко, и он снял шапку, размотал шарф, расстегнул дубленку.

«Давай пойдем иным путем, – сказал он себе. – Что может связывать простую библиотекаршу Митрофанову и дочку Бахарева, питомицу ВШЭ, явно из мажоров? Могли они когда-то встречаться?.. Надя мне ничего ни о какой Бахаревой не рассказывала… Ни о какой юной, семнадцатилетней Марии – тоже… Но, может, они виделись накоротке? Или, например, обе случайно стали обладательницами какой-то тайны, которая угрожает кому-то явным разоблачением?.. Но если вдруг они обе сделались кому-то неудобны и их знание стало кому-то угрожать – зачем расправляться с девушками столь садистски, столь вызывающе?.. Зачем снимать процесс на видеопленку и подбрасывать диски с записями?..»

Промчалась «Белорусская» – здесь, на пересечении с Кольцевой, многие пассажиры вышли, а вагон пополнился новыми людьми. Пролетела «Маяковская» – самая любимая Димина станция в московской подземке. Хорошо идти по ней, не спеша, запрокинув голову, и наблюдать, как парят на фоне лазурного мозаичного неба люди, комбайны, планеры кисти Дейнеки. Но сейчас Полуянову было совсем не до прогулок по станциям и даже не до мыслей о них.

«Как связаны между собой Бахарева и Митрофанова?.. Надо, конечно, попытаться отработать эту версию. Позвонить, например, напарнице Нади лисичке Кристине… Но почему бы не поставить вопрос иначе: а как он сам, Полуянов, связан со старшим Бахаревым?..»

Дима порылся в памяти. Нет, ни с каким Бахаревым (или Бахаревой) он незнаком. И не писал о таком персонаже никогда. Может, давно, на заре журналистской юности, он и сталкивался с ним – но не как с главным героем очерка или фельетона (иначе бы он помнил!), а с проходным персонажем, о котором в статье остается фраза-другая. Такое может быть – но для того чтобы выяснить наверняка, надо перечитать все собственные статьи за последние пятнадцать лет. А еще лучше – все свои блокноты перелистать. Но где, спрашивается, взять на это время?

На «Тверской» Полуянов вышел, продираясь сквозь шубы жаждущих войти. Прошел по переходу на «Пушкинскую», привычно втиснулся в последний вагон. На метро получалось путешествовать гораздо быстрее, чем на машине. Ничем, кроме чистого пижонства, не объяснить тот факт, что он каждое утро заводил свою «Короллу» – и потом как минимум полтора часа толкался по пробкам, прежде чем являлся на работу.

А сейчас мало того, что все путешествие займет не более часа, он еще кое-какие планы сумел в метро построить. Ему нужно поговорить с жеманницей Кристиной на предмет того, что связывало Митрофанову и Бахареву. А потом, может, спросить об этом и Надину начальницу (с которой она его столь счастливо недавно познакомила). Это раз. Затем все-таки добиться разговора со странной Юлей из его собственного прошлого. Это два. И, наконец, три: выяснить у коллег, где сейчас пребывает бывший коллега Казанцев. И, может, поговорить с ним самим.

Дима вышел на «Улице 1905 года» и под студеным ветром пошел к редакции. Чтобы не околеть, пришлось и шапку надеть, и шарфом замотаться, и дубленку застегнуть. «И все-таки, – подумал Дима, – все эти ходы так тривиальны… А нужно какое-то озарение, вдохновение, взрыв! Времени у меня нет, времени! Не могу я сейчас спокойно обзванивать людей и выяснять у них подробности их частной жизни…»

Опять внутри появилось поганое чувство, оттого что Надя в опасности, время идет, а он не может ей помочь – просто не знает, как.

ГЛАВА 9

Как только Надя услыхала шум машины и поняла, что похититель опять куда-то уезжает, она сразу почувствовала, как отпускает напряжение внутри ее. Ее собранность и готовность к бою были столь сильны, что, когда нужда в них отпала, Надя даже заплакала.

Она лежала и плакала и не стирала слез. Надя подготовила орудия, чтобы схватиться с садистом, – но она до сих пор не знала, есть ли в ее арсенале самая главная для драки составляющая: готовность драться. Она вообще росла спокойной девочкой. И не припоминала, чтобы когда-нибудь в жизни дралась. Разве что в раннем детстве, когда они, еще в Питере, в шутку боролись с другом детства Полуяновым. Димочка – все-таки на четыре года старше! – всегда побеждал. А чтобы по-настоящему… Она даже мужчин никогда по щекам не лупила. Все ее поклонники (до Полуянова) какими-то задохликами были и особых поводов, чтобы влепить им пощечину, не подавали. А Дима пока тоже вел себя практически безупречно.

Если бы похититель вдруг стал домогаться Надю как женщину – тогда бы ей было легче ударить его. Или даже убить. Но он был какой-то… Словно и не мужчина вовсе. Словно робот. Он, этот садист (чувствовала Надя), никаких по отношению к женщинам сексуальных эмоций не испытывает. Это и в жестах, и в словах, и в фигуре его читалось.

«Может, он гомосексуалист?» – спросила она себя. И сама же себе ответила: «Запросто!» Но тогда у него должен быть партнер: сообщник или любовник. А если их двое, дела обстоят еще паскуднее.

«Или, может, с его партнером что-то случилось? – начала фантазировать Надежда. – Его убили, или посадили, или он от СПИДа умер? И теперь оставшийся в живых мстит за него – всем женщинам подряд?..»

Гадать и придумывать можно было сколько угодно. От этого положение Нади никак не могло перемениться к лучшему. И как бы она ни убегала от страшной реальности, против воли в мозгу блеснула мысль: «Мою соседку маньяк уже, похоже, замучил насмерть. И теперь повез хоронить ее тело. Значит, я – следующая на очереди».

От этой мысли холодел позвоночник.

И, стало быть, у нее не оставалось иного выхода, кроме как драться.

***

Кай выехал из Гостиницы, когда уже стало очевидно: зимний день прошел безвозвратно. Солнце собиралось вот-вот упасть за ели леса.

По заснеженным улицам поселка он выехал на дорогу. То была второстепенная трасса, соединявшая между собой несколько подмосковных населенных пунктов и пару воинских частей. Машины шли в один ряд в каждую из сторон, их разделяла сплошная полоса. Сюда то и дело приезжали в поисках легкой охоты гаишники. Они штрафовали лихачей, обгоняющих медлительные грузовики или автобусы. Каю были совершенно ни к чему разборки с ГИБДД, поэтому он тащился, как послушный мальчик, в колонне машин. Перед самым поворотом на проселок и вправду стояли гаишники.

Кай свернул прямо перед ними в сторону леса. Они проводили белый «Транзит» профессионально внимательными взглядами, однако останавливать не стали. Видимо, никто – никакой Полуянов! – не подал на машину в розыск.

Однако от соседства ментов Кая мгновенно аж в пот бросило. Хорош бы он был, если б они его тормознули-с расчлененным трупом в фургоне.

Дорога шла в сторону леса. За два года он все здешние окрестности изъездил на авто, а пуще на велосипеде. Когда-то проселок предназначался для нужд военных: широкий, с добротной бетонной основой. Но не ремонтировали дорогу с тех пор, как армия перестала быть главным приоритетом России. То есть – уже лет двадцать. (И, видимо, никогда больше ее чинить не будут.) В бетоне образовались огромные ямы, сейчас присыпанные снежком.

«Форд» на первой передаче переваливался по колдобинам. Заходящее солнце сделало весь пейзаж красно-белым. И еще черным – из-за стены леса, видневшейся там, где кончалась дорога.

Кай проехал мачту сотовой связи. За ней за бетонным забором располагался лакокрасочный заводик. В бывшей церкви – без куполов и колокольни – находилось заводоуправление. От завода попахивало химикатами. Жаль, что у Кая нет под рукой цистерны чистой соляной кислоты – чтобы растворять трупы без следа.

На автобусной остановке ждали транспорт две закутанные женские фигуры. Они проводили «Транзит» взглядами. Теперь, если их спросят, они скажут, что мимо проезжал белый фургон. Но кто и почему их будет спрашивать?

За заводом военная дорога круто ушла налево. Кай свернул направо, к лесу. Здесь, наверно, раз или два за зиму прошел грейдер. Поэтому фургон, цепляясь за наст шипами, легко скользил по дороге.

Затем зимник пошел вдоль линии электропередачи. Кай разогнался до шестидесяти. Справа мелькала полоса леса. Слева тянулись опоры ЛЭП с натянутыми между ними проводами. Воздух становился сумеречнее, и чем дальше фургон удалялся от жилья, тем, казалось, стремительней темнело.

Наконец дорога кончилась. Точнее, она повернула в лес, но путь автомобилю преграждали бетонные надолбы. Избитая, погнутая варварами металлическая доска извещала, что впереди госзаказник, въезд на автотранспорте и разведение костров категорически запрещены.

Кай остановился. Заглушил движок. Выпрыгнул из машины. Далеко-далеко, в серой морозной дымке виднелись обезглавленная церковь и забор лакокрасочного завода. В абсолютной тишине слегка потрескивала разрядами линия электропередачи.

Он открыл заднюю дверь фургона и достал оттуда две лопаты: одну – для уборки снега и вторую – штыковую. Затем вывалил из машины первый мешок – джутовый, снизу весь промокший от крови. Этот, где лежали руки и голова Марии, следовало спрятать тщательней всего. Чтобы никто не смог случайно наткнуться на него и установить личность убитой.

В правую руку Кай взял мешок, в левую – обе лопаты. Вошел в лес. Он проваливался в снег по колено, а то и выше. Наконец он зашел в чащу так, что перестал видеть машину и просеку. Бросил мешок и принялся копать. Сначала на площади примерно два на два метра он отбросил снег и докопался до морозной земли. Затем стал взрывать грунт штыковой лопатой. Почва совершенно промерзла. Лопата ее практически не брала. Приходилось бить сверху штыком. Кай пожалел, что не взял с собой лома. Он распарился, снял куртку и бросил ее на снег.

Наконец ему удалось вырыть яму глубиной сантиметров тридцать. Он бросил туда мешок с частью останков Бахаревой. Сверху забросал землей. «И никто не узнает, где могилка твоя», – ухмыльнулся он. Мини-курганчик закидал снегом.

Затем Кай вернулся к машине. В лесу уже совершенно стемнело, но на просеке из-за лежащего снега казалось еще светло. Не включая огня, он вытащил из фургона два оставшихся мешка, а также полиэтиленовую пленку, куда натекла кровь. Аккуратно, стараясь не запачкаться, Кай свернул полиэтилен. Затем вытащил из-под сиденья мощный фонарик. Сунул его в задний карман джинсов.

Потом, со свернутой пленкой в одной руке и двумя оставшимися мешками в другой, он снова углубился в лес. Если бы не его собственные следы, он бы, пожалуй, не смог бы найти лопаты – настолько в чаще стало темно.

Оставшиеся мешки с бывшей Бахаревой он отнес еще метров на тридцать в глубь леса. Потом вернулся на место первой могилки за лопатами. Фонарь пристроил между двумя голыми ветвями. Мертвенный свет освещал лапы елей и искрами вспыхивал на нетронутом снегу.

Два других мешка он не стал зарывать в землю. Просто раскопал снег, кинул их в образовавшуюся яму и забросал сугроб сверху. Он надеялся, что в течение зимы, которая продлится еще долго, хищные звери (а они остались здесь, в подмосковных лесах) сожрут человечину.

Наконец все закончилось. Кай вернулся к «Форду». На темном небе появились две первые, самые яркие, звезды – Венера и Сириус.

Он снял перчатки и вытер ладони и лицо снегом. Сразу заломило руки и щеки. Почему-то вспомнилось, как они с Базальтом каждый вечер возле бараков умывались до пояса снегом. Так продолжалось каждую зиму в течение семи лет. А зима в тех краях длилась десять месяцев в году. Потом Базальт умер, и Кай был последним, кто навещал его в лагерной больничке. Перед смертью кум сделал очередную попытку расколоть Базальта, обещая взамен, что тот умрет на свободе и его похоронят на родине. Но Базальт ему ничего не рассказал – а вот Каю свою тайну доверил. Тот даже не удивился, что он поведал все именно ему. В конце концов, никого, ближе Кая, у Базальта все эти семь лет не было.

Кай с удовольствием залез в относительно теплую кабину. Завел мотор и включил на полную мощность печку. Фары осветили темный лес: геометрически строгие лапы елей и беспорядок осин. В слепящих лучах вспыхнули и исчезли глаза какого-то зверя.

Кай развернулся на небольшой площадке, взрывая снег, и покатил назад.

При выезде на межпоселковую трассу по-прежнему стояли гаишники. Странно: обычно они появлялись здесь всего на часок, чтобы насшибать себе наличных на вечер и быстренько отвалить. Кай подъехал к перекрестку и включил левую мигалку. Мерзнущий гаишник в валенках издалека махнул ему жезлом. Кай повернул налево, выехал на основную трассу, а потом сдал задним ходом к гаишнику. Даже в свете далекого фонаря было видно, какое у сержанта красное, будто опаленное, лицо. Кай оказал ему уважение: выпрыгнул навстречу из фургона.

Милиционер неразборчиво представился, а потом пробурчал сакраментальное:

– Документики ваши попрошу.

Кай полез за пазуху, во внутренний карман парки. Спокойно – с документами у него все было в порядке. И в этот момент он заметил у себя на куртке, прямо на груди возле «молнии», капельку крови – маленькую, красную на черном. Принимая документы, мент ощупал его лицо изучающим взглядом. После восьми лет тюрем и зон обычный взгляд какого-то там сержанта был для Кая все равно что слону дробина. Но вот эта кровь на куртке… Сердце ускоренно застучало. Заметит? А если да, как отмотаться? Голову курице рубил, соседка попросила. Сразу последует вопрос: что за соседка, где проживает? Ответ: на нашей улице, Пионерская, тринадцать. Может, проедем к ней, бульончику куриного похлебаем? А вот тут уже прокол, и придется лепить горбатого на голубом глазу: поехали, вот только пузырь купим, соседка очень беленькую уважает…

Все эти идеи молнией пронеслись в мозгу Кая, и придумка была неплоха, если только за ней не последует: а не проехать ли нам, гражданин хороший, в отделение, там эксперты разберутся, какой такой курицы у вас кровь на куртке… И что тогда делать?

Бить мента лопатой по голове. Вытаскивать у него из кобуры пистолет. И стрелять второго, который сидит в «раковой шейке» с очередным задержанным, якобы протокол составляет, а сам на взятку нарывается… Ох, убийство ментов – как нехорошо! Они смерть своих не прощают, это вам не никому не нужные девки, пусть одна даже дочка чиновника, а вторая – любовница журналиста… «Господи, – мысленно взмолился Кай, – сделай так, чтобы мент не заметил этого пятнышка – ради него же самого тебя прошу!..»

Сержант еще раз внимательно посмотрел на Кая, однако документы не отдал.

– Полис ОСАГО имеется?

– Так точно, в бардачке.

– Пойдемте, кузов откройте.

Пока шли, сержант мимоходом спросил:

– Куда следуете?

– Домой.

– Откуда?

Они здесь давно стоят, наверняка засекли, как он на проселок два часа назад въезжал.

– На лакокрасочный ездил.

Вопросы сыпались один за одним, и отвечать на них следовало в таком же темпе, ни на секунду не задумываясь.

– Зачем?

– Краску купить.

– Купили?

– Нет.

– Что ж так?

– Не было той, что мне нужно.

По ходу дела Кай открыл заднюю дверь фургона. Мильтон посветил туда фонарем. Пусто. С полиэтилена, которым Кай застелил пол, слава богу, ни капли не протекло. И слава богу, они остановили его сейчас, а не двумя часами ранее. Иначе точно хана. И, скорей всего, нет у них никакой ориентировки на белый «Транзит».

«Была бы ориентировка, он бы со мной так благодушно не разговаривал. И все равно – машину надо менять. Срочно. Сегодня же».

– Проезжайте, – наконец решительно произнес сержант, тряхнув его документами. – Счастливого пути.

– Спасибо на добром слове.

Он залез в кабину. Эйфория – спасен! спасен! – охватила его. Странно: а всего неделю назад он считал, что в нем уже умерли все чувства. И сердце и вправду превратилось в кусок льда. Но теперь, когда появились девки, он начал чувствовать. Радоваться, волноваться, ликовать. Его Миссия вдохнула жизнь в него самого. В который уже раз Кай возрождался заново.

Мотор урчал, работала печка, дула теплом по ногам – однако он не двигал свой «Форд» с места. Раньше он планировал посмотреть, что происходит с «Купером» гражданки Ойленбург, когда вернется в Гостиницу. Теперь, после разговора с ментом, он счел, что ему поперла фишка, и решил глянуть прямо сейчас. Включил ноутбук, настроился на нужный сайт.

А вот и он, замечательный «Купер»: стоит все в том же месте, в устье Кузнецкого Моста. Это хорошее предзнаменование.

Нужно срочно возвратиться домой, поменять машину и ехать в Москву брать Жанну Сергеевну Ойленбург.

***

Дима Полуянов словно чувствовал: как ни бейся, как информацию ни собирай – если нет плодотворной идеи, все равно получишь шиш.

В редакцию он принесся уже около четырех. Принципиально не стал ни с кем видеться, говорить. Ни к секретарше Марине Максимовне не забежал, у которой ходил в любимчиках, ни к Кирке, ни к старому зубру Колосникову. Вихрем пронесся по коридору, на ходу здороваясь с встречными и не вступая в разговоры, и засел в своем кабинетике. Почему-то веровал он все-таки в магическую силу Интернета, в которой любая информация находится. С ходу включил комп (даже дубленку не сняв), вышел в Сеть и набрал в поисковике фамилию Бахарев.

Ему открылась куча ссылок на разного рода Бахаревых, да только все они были словно пальцем в небо:

…дизайн-бюро «Бахарев и компания»…

…тест-драйв «Мерседеса» проводил Михаил Бахарев…

…полузащитник донецкого «Шахтера» Алексей Бахарев…

Дима кинул дубленку, шапку и шарф на стул для посетителей и немедленно решил ужесточить условия. Вспомнил, как зовут зампрефекта, и забил: Роман Бахарев.

Ответом было:

…задержал автопатруль г. Красноярска, в который входили старший сержант Роман Бахарев и…

…Роман Бахарев с лихо подкрученными усами и военной выправкой преподает ОБЖ в сыктывкарском профлицее № 1… – и тому подобная лабуда.

Тогда журналист велел искать «зампрефекта Бахарева» – однако такого словосочетания поисковик не обнаружил вовсе.

Дима, уже скорее от отчаяния, повторил поиск на Рамблере, Гугле и даже Яху! – но, как и следовало ожидать, безо всякого толку.

Что ж, решил Полуянов, может, вернуться к девушке? К похищенной несчастной дочери зампрефекта?

И он задал компу новую цель: Мария Бахарева.

Ему открылось резюме какой-то саратовской журналисточки с таким именем, упоминание о дизайн-бюро «Бахарев и компания», в котором, оказывается, трудилась архитектор по имени Маша, и…

И еще – страничка из «живого журнала».

Здравствуйте. Меня зовут Мария Бахарева. Я студентка первого курса, будущий экономист. Мне 17лет.

Росту меня 1 метр 65 сантиметров, вес 55 килограммов. Объем груди – 93, талии – 58, бедер – 89. О чем еще писать, я не знаю, но я хотела бы встретить в Сети друзей.

Рядом имелась фотография: красивая, юная дивчина с очень большой для ее роста грудью.

«Она! – воскликнул про себя Полуянов. – Точно – она. Все совпадает с рассказом Савельева: возраст, специальность, рост, курс института… А она хорошенькая…» Журналист поискал другие записи Марии в виртуальном дневнике – таковых не оказалось. Первая, она же последняя заметка в «живом журнале» была размещена совсем недавно: двадцать первого января нынешнего года. И к ней даже не последовало никаких комментариев.

«Уже интересно, – подумал журналист. – Почему она начала дневник? Зачем столь подробно расписала свои прелести? Странный какой-то «живой журнал» – на брачное объявление похожий… И почему она бросила писать?..»

Ладно, размышлять на сию тему можно сколько угодно, а сейчас главное – искать. Или, как говорил прапорщик из анекдота, зачем думать – трясти надо!

В поисках хоть какой-то зацепки – чего-нибудь, связывающего Бахареву с его Надей, – Дима задал две фамилии рядом: Мария Бахарева; Надежда Полуянова. И… Ответ компа оказался сухим и определенным: «Искомой комбинации слов не найдено. Попробуйте задать более мягкие условия поиска».

Итак, ни в одном из миллиардов документов русского Интернета фамилии двух похищенных девушек никогда не оказывались даже близко друг к другу. Впрочем, это ничего не значит. Уж Дима – на что публичная персона (по сравнению с какой-то Бахаревой), и то навряд ли Всемирная паутина сможет выявить его связь с Надеждой…

В бесплодной попытке отыскать рядом стоящие фамилии, поисковик выдал несчетное количество ссылок отдельно на Бахареву и на Митрофанову – и в их числе Полуянов с громадным изумлением обнаружил запись в «живом журнале»:

«Меня зовут Надежда Митрофанова, и я никогда не вела дневник, даже в школе. А сейчас вдруг зачем-то начинаю – сама не понимаю, зачем. Может, потому что сейчас со мной рядом нет моего Димы?»

Фотографии автора дневника рядом не было, но и без нее все стало ясно… «Боже мой! – чуть не вскричал журналист. – Это она! Надька! Конечно! Я узнаю ее тон, ее манеру! А упоминание о Диме?! Плюс к тому – датирована запись тридцатым января сего года. Как раз тем днем, когда я убыл в командировку в Питер! Во дает Надька! Дневник решила вести – и мне даже ни слова! А было бы интересно почитать!..»

Однако и здесь, как и в случае с Марией Бахаревой, дело ограничивалось лишь самым первым, вступительным словом. Продолжения не последовало.

Значит, он нашел единственную точку соприкосновения обеих жертв похищения: и Мария, и Надя начали вести сетевые дневники. Обе даже не придумывали псевдонимов. Обе назвались своими настоящими фамилиями.

Начали вести дневники – и почему-то бросили.

Может быть, маньяк прочитал о них в Сети? А то, что каждая из девушек ограничилась всего-навсего одним сообщением, его только распалило?.. Может, опер Савельев не прав, и причиной похищения все же является секс?! Тем более – Дима сразу понял, что есть общее, объединяющее обеих девушек. Это – большая грудь. И Бахарева, несмотря на рост и вес, как явствует из фотки, большегрудая, и его Надежда – тоже!.. Но ведь Митрофанова умная девушка, и она, в отличие от дурищи Бахаревой, даже фотки своей на сайте не поместила, не говоря уже о том, чтобы вот так, в открытую, как та, расписывать свои параметры!..

А может, дальнейшие события развивались следующим образом: маньяк написал Надежде личное послание. Сумел ее заинтересовать, заинтриговать, увлечь. Вон он какой умник – Шекспира цитирует… А ей было скучно дома вечерами одной, Дима далеко, в командировке, и даже не звонит… Общение по Интернету казалось ничем не обязывающим и тем более не страшным… И Надя клюнула, стала отвечать… А потом, в ходе переписки, – и фотографию свою маньяку послала – почему бы нет?.. А тот, глядя на нее, завелся…

На секунду представив себе Надю не просто в лапах похитителя, но – сексуального маньяка, Дима ощутил такой приступ злобы, что у него аж в глазах потемнело. «Сволочь! Поймаю – лично оторву ему все хозяйство, без наркоза!» Изнутри его жаром окатило.

«Нет! Нет! Нет! – про себя воскликнул несчастный Полуянов. – Не надо даже думать об этом! Может быть, это – просто совпадение. Миллионы людей ведут сетевые дневники. И три четверти из них – девушки. Ну и что из того, что Надежда и та самая Мария тоже решились, и практически одновременно?.. Надя со своим компьютером носится как с писаной торбой, до сих пор не наигралась. Комп у нее дома появился недавно – Дима на прошедший Новый год подарил. Что удивительного: он умчался в командировку, а она от скуки и одиночества взялась рьяно осваивать сетевое пространство… Одобряю, хотя и обидно… А Бахарева написала двадцать первого января – как раз у нее, наверно, первая сессия кончилась, каникулы наступили, захотелось новых встреч, дружб, знакомств… А почему дневники не продолжены?.. Ну, девушки – известные ветреницы…»

И все равно мимо сего совпадения Полуянов пройти не мог. Он мог бы отмести его как несущественное – но не сейчас. Не сейчас, когда счет времени, по его ощущениям, шел на часы.

Красное солнце уже завалилось за стены редакции, и морозный день стал стремительно темнеть. Сейчас надо хвататься за любую соломинку. И Дима немедленно набрал со своего мобильного сотовый номер Савельева.

– Слушаю, – тут же откликнулся опер.

Дима с жаром, однако логически стройно изложил свои подозрения.

– Проверю, – лаконично бросил майор. – Сбрось на мою электронную почту ссылки на оба дневника.

Надо же, кто бы мог подумать: у наших милиционеров уже появилась электронная почта, и они даже знают, что такое ссылки. Однако иронизировать по данному поводу Полуянов не стал, только спросил:

– Как ты проверишь?

– У нас есть методы, – туманно откликнулся опер. И сделал журналисту что-то вроде комплимента: – Молодец, что роешь землю. Продолжай в том же духе. – И отключился.

За все время сидения за компом Дима дверь в свой кабинет не открывал. Слышал голоса коллег в коридоре, их торопливые пробежки в преддверии сдачи номера. Кто-то даже ломился к нему – но газетная поденщина могла подождать. Он занят гораздо более важным делом. И у него очень мало времени.

У Полуянова оставались в запасе еще одна идея и двое подозреваемых – сомнительных, слабеньких, однако за неимением гербовой пишут, как говорится, на простой. Идея заключалась в том, что похищение Надежды – это месть лично ему. В числе подозреваемых значились скомпрометировавший себя журналист Казанцев и давешняя Димина любовница Юля. Никуда не денешься: надо проверить и их.

Журналист открыл свой кабинетик и отправился к общепризнанному мэтру Колесникову. Тот прославился в редакции в том числе тем, что обладал самой обширной базой данных (включая номера домашних и сотовых телефонов) на всех сколько-нибудь значимых персон столицы, а также на представителей журналистского сообщества.

Крошечный кабинетик Колосникова (такой же, как у Димы) весь плавал в сизом дыму. Вонь от кубинских сигар была нестерпимой. Полупотухшая «гавана» свисала у Колосникова изо рта. Старый зубр ввел в редакции моду на курение кубинского табака – однако только один он во всей конторе выглядел с сигарой органично. Был похож то ли на американского газетчика времен Великой депрессии, то ли на частного детектива.

– Ты бы хоть проветривал у себя, старик, – поморщился Дима.

Ничего не значило, что Колосников был на четверть века старше Полуянова и свой первый очерк опубликовал, когда Димочки еще не было и в проекте. Они все в редакции (за исключением высокого начальства и всякой сволоты типа Казанцева) были на «ты», все были друг для друга «стариками».

– Ты, Полуянов, сегодня на улице был? – сварливо откликнулся мэтр. – Ты, случайно, не в курсе, что за окном яйца к ногам примерзают?.. Говори, зачем пришел! А не учи тут отца правилам обращения с противоположным полом…

– У тебя есть нынешний телефон Казанцева?

– Зачем тебе эта фрикаделька? – сморщился зубр.

– Дело, у меня, старик, к нему есть, срочное и деликатное.

– С тебя одна «коиба».

– Будет.

– Только чтоб не пересушенная была, как в прошлый раз. В тубусе бери.

– Будет все, как ты захочешь, – пропел Дима.

– Я тебя записываю в долговой лист.

Мэтр каллиграфическим почерком вывел на специальном листе «Полуянов» и рядом с фамилией поставил одну палочку. Фенька заключалась в том, что зубр никогда не покупал сигары сам. Его ими одаривали за те или иные услуги, в основном по части эксклюзивной информации. Фамилия Полуянова на долговом листке оказалась уже во втором десятке.

– Вот телефоны стервеца Казанцева. – Колосников сверился с почтенным кондуитом и аккуратнейшим почерком записал три номера бывшего коллеги: рабочий, домашний, мобильный.

– Еще мне твоя игрушка нужна, – добавил молодой журналист.

– Игрушка? – надменно поднял бровь маститый.

– Ну, детектор твой.

– Так и говори, сынок, не игрушка, а важнейший инструмент журналистского расследования.

– Много ты с его помощью расследований провел? – ехидненько спросил Полуянов.

– Достаточное количество.

Дима хотел было съязвить, что, когда некоторые старики разучиваются своими глазами видеть, как люди лгут, им приходится прибегать к разным дополнительным приспособлениям, – но потом счел, что данное замечание может обидеть стареющего мэтра.

«Игрушку» Колосников приобрел в Интернете (за редакционный счет) после мощной обработки всей редколлегии, включая главного редактора. Крики о том, какой незаменимый для настоящего репортера прибор создала японская научно-техническая мысль, насколько данное устройство необходимо для успешной работы редакции, звучали из уст зубра месяца полтора – до тех пор, пока главный не подписал платежку. Злые языки, правда, поговаривали, что устройство Колосников приобретает не для редакционных надобностей, а чтобы вывести на чистую воду свою супругу. Затем последовал период, когда мэтр журналистики, даром что предпенсионного возраста, никак не мог с новинкой наиграться. Без конца проверял ее, приглашал всех, и Полуянова в том числе, принять участие в тестировании… И наконец после многочисленных опытов вывел, что погрешность прибора даже меньше, чем заявленная в паспорте: всего-то около десяти процентов. После чего, удовлетворившись и наигравшись, Колосников запер прибор в свой личный сейф, и Полуянов как-то не замечал, чтобы он (равно как и другие репортеры) им пользовался.

– Рисую на тебя еще две палки, – меланхолически бросил зубр, вытащил изо рта дотлевшую сигару, яростно раздавил ее в пепельнице и добавил против фамилии Полуянова две черточки.

– Почему сразу две?

– Потому что это сложный японский электронный механизм, – раздельно проговорил маэстро. – Сломаешь ценное редакционное оборудование – оплатишь, согласно КЗОТу, его стоимость в тройном размере. Вопросы есть?

– Никак нет, лорд-хранитель старой железяки! – выпучил глаза Полуянов.

– Договоришься у меня, – пробурчал мэтр, протягивая Диме прибор в яркой коробке. – Правила пользования внутри. Английским, я надеюсь, ты в объеме церковно-приходской школы владеешь.

Яволь, майн фюрер! – вытянулся во фрунт Полуянов. – Данке шен! Ауфвидерзеен! – повернулся через левое плечо и строевым шагом вышел из кабинета Колесникова.

Короткий разговор со старшим товарищем, традиционное журналистское зубоскальство пошли ему на пользу. Неотвязные мысли о том, как там Надежда, отступили.

И все равно: ощущение, что ему следует очень спешить, не отпускало.

Вернувшись в свою комнатенку, Дима зажег свет.

Светились высокие окна типографии напротив. Там уже вовсю печатался завтрашний номер – провинциальный вариант. (Номер, предназначенный для Москвы и области, подпишут к печати только в десять вечера.) Из вентиляционных шахт поднимались дымы, серебристые в свете фонарей.

Дима достал из коробки прибор. Подумаешь, сложный электронный механизм – на наушник обычного телефона наворачивается кольцо-микрофон. Два проводка идут от него к прибору величиной с сотовый. На приборе две лампочки – красная и зеленая. Зеленая, значит, горит, когда собеседник говорит правду, красная вспыхивает, когда он начинает врать.

В инструкции огромными буквами пропечатано:

ВАЖНОЕ ПРЕДОСТЕРЕЖЕНИЕ! ВЫ ДОЛЖНЫ СООБЩИТЬ СВОЕМУ СОБЕСЕДНИКУ О ТОМ, ЧТО ПОЛЬЗУЕТЕСЬ НАСТОЯЩИМ ПРИБОРОМ!

«Как же, сейчас!» – усмехнулся Дима. Дальше инструкция вопила о том, что «ФИРМА-ИЗГОТОВИТЕЛЬ НЕ НЕСЕТ НИКАКОЙ ОТВЕТСТВЕННОСТИ ПО ЛЮБЫМ СУДЕБНЫМ ИСКАМ, ВОЗНИКШИМ ВСЛЕДСТВИЕ ЛЮБОГО УПОТРЕБЛЕНИЯ НАСТОЯЩЕГО ПРИБОРА. ПОКАЗАНИЯ ПРИБОРА НЕ МОГУТ БЫТЬ ИСПОЛЬЗОВАНЫ В СУДЕ В КАЧЕСТВЕ ДОКАЗАТЕЛЬСТВА ИЛИ СВИДЕТЕЛЬСТВА».

Что ж, вряд ли господин Казанцев станет подавать в суд на Полуянова.

Дима подключил прибор. Набрал для проверки «100» – консервированный голос сообщил ему, что сейчас «семнадцать часов сорок две минуты три секунды» а «компактный бытовой полиграф» (как он был назван в инструкции) зажег зеленую лампочку: указал, значит что сие – чистая правда. Едва положив трубку – Чего уж там мелочиться! – Дима нащелкал сотовый номер своего бывшего коллеги Казанцева.

Старый враг сразу же ответил. Полуянов сухо поздоровался, представился.

– О, Димочка! – казалось, даже обрадовался давний недруг.

Словно и не было между ними ни словесных баталий, ни драчки в редакционном коридоре. И прибор тоже не зажег никакого красного света, не предупредил, что собеседник лукавит. Голос Казанцева звучал сыто вальяжно, как у человека, весьма довольного собой, своим обедом и женой.

– Читаю я тебя в «Молвестях», – продолжил Казанцев, не давая Полуянову слова вставить. – Тираж своей газетке делаешь. Молодец!

– А вы чем сейчас занимаетесь, Владимир Владиславович?

– А я на одного хорошего человека работаю. Депутат Зайченко, слыхал такого?

– Признаться, нет.

– Значит, моя недоработочка, – самокритично заявил Казанцев и пояснил: – Я у Зайченко начальником пресс-службы подвизаюсь.

– Хорошо платит? – вроде бы мимоходом спросил Полуянов.

– Не жалуюсь, старичок, не жалуюсь, – но на «компактно-бытовом полиграфе» предостерегающе вспыхнула, впервые за их разговор, красная лампочка: врет собеседник, лукавит, еще как он жалуется на оплату труда У депутата Зайченко.

– Но тыщи две баксов набегает?

– Нет, – взгрустнул Владимир Владиславович, но прибор зафиксировал: опять лжет Казанцев. Или меньше, или больше он получает – второе, скорей всего. Прибедняется по старой привычке. – А ты что, ко мне на работу хочешь? Могу устроить.

– Да нет, пока не требуется.

– А чего звонишь?

– Вы, Владимир Владиславович, мою невесту знаете? – задал первый контрольный вопрос Полуянов.

– А у тебя есть невеста? Поздравляю.

– Так знаете или нет? Ее зовут Надежда Митрофанова?

– Нет. – Голос Казанцева звучал с искренним удивлением, и прибор зеленой лампочкой подтвердил: похоже, и правда собеседник с Надей незнаком. – А почему ты спрашиваешь?

– Знаете, она пропала. Вы ничего о ней не слышали?

Второй контрольный вопрос, и снова удивление давнего недруга выглядит не наигранным, и полиграф подтверждает: опять зажигает зеленый свет.

– Ничего я о ней не слышал. А что, должен был?

– Наверное, нет. Просто как раз перед исчезновением она мне о вас говорила.

Прибор отреагировал красным на явную ложь молодого человека.

– Интересно – что? – похолодел голос собеседника.

– Что она с вами недавно встречалась и вы ей рассказывали, как со мной когда-то работали…

Прибор светил красным: Полуянов явно лгал – точнее, импровизировал на ходу.

– Да? Что-то я не припоминаю, – с сомнением произнес Владимир Владиславович, а полиграф подтвердил: действительно не припоминает подобного факта старый лис. – Так ты что же, Димочка, думаешь, что это я у тебя девушку, хе-хе, умыкнул? Лестно, хе-хе, слышать, старичок…

Да я уж и сам не знаю, что думать! – в сердцах воскликнул Полуянов и задал новый вопрос: – Значит, Надю Митрофанову вы в последние два дня не видели?.

– Нет, Димочка, – с искренностью, подтвержденной зеленым светом, молвил Казанцев.

– А имя Мария Бахарева вам что-нибудь говорит? – продолжал гнуть свою линию Полуянов – и плевать, что о нем подумает старый жлоб.

– Это еще кто такая? – переспросил собеседник, и прибор опять не оставлял сомнений: похоже, давний коллега и это имя слышит впервые.

– Так вы не знакомы с Марией Бахаревой? – с нажимом задал вопрос Дима.

– Нет. Да кто это? И почему ты спрашиваешь?

А полиграф уверенно демонстрировал: нет, не лукавит старина Казанцев.

– Марию Бахареву тоже похитили. Вы слышали об этом? – вопросил Полуянов.

– Да ты меня, по-моему, старичок, за какую-то, хе-хе, Синюю Бороду принимаешь, – ухмыльнулся старый журналист. – Мне, конечно, лестно, но ты не по адресу… Ты вообще почему мне взялся звонить? – Голос думского пиарщика затвердел. – У тебя, может, жар? С головой вообще все в порядке?

– В порядке, Владимир Владиславович, в порядке.

– А мне вот кажется, что нет.

«Опять прикажете заводить с ним свару? Нет уж, хватит. Ведь если Казанцев ни при чем (а я чувствую, что он ни при чем!), мои вопросы действительно напоминают приставания малахольного. Не надо с ним собачиться. Он вроде сначала даже искренне рад был мне – а плохой друг по-любому лучше, чем хороший враг».

– Извините, Владимир Владиславович, – елейным голоском проговорил Полуянов. – Я правда очень переживаю из-за исчезновения невесты и сам не знаю, куда мне бежать и что делать.

Тон собеседника потеплел:

– Ты в милицию обращаться не пробовал?

– Да заявил я, но менты, сами знаете, как у нас работают…

– Хочешь, я тебе от имени моего босса депутатский запрос на Петровку состряпаю?

«А ведь Казанцев во мне почему-то вдруг стал заинтересован, – мелькнуло у Полуянова. – Иначе бы он так по-доброму со мной не разговаривал. Интересно, что ему от меня нужно?»

– Да нет, спасибо. Не буду я пока гусей дразнить запросами.

– Ну ладно, если понадобится тебе чего, старичок, звони в любое время. Помогу и своими силами, и задействую, как говорится, авторитет Государственной думы.

«Да ничего особенного ему от меня не надо, – уверился Полуянов, – просто он, старый аппаратчик, хочет, чтобы я считал себя ему обязанным. И не рыпался, и не возражал – если вдруг в нашей газете появится какая-нибудь хвалебная заметка про депутата Зайченко».

– Ладно, если что, я обращусь, – закруглил разговор Дима.

– Давай, успехов тебе. Рад, что ты, Димочка, все-таки позвонил. Знаешь, как говорят: кто старое помянет, тому глаз вон. А худой мир – лучше доброй ссоры.

Казанцев, вспомнилось Полуянову, и раньше любил к месту и не к месту уснащать свою речь и газетные материалы русскими пословицами и поговорками.

– И вам не хворать, Владимир Владиславович.

Положив трубку, Дима скептически посмотрел на детектор лжи. Теперь он, кажется, понимал, почему Колосников, спервоначалу носившийся с полиграфом как с писаной торбой, быстро охладел к нему и запер в сейф. Опытному журналисту ничего не давало изобретение японской машинерии. Опытный, он и без него почует, когда его собеседник лукавит, а когда правду говорит, – как чувствовал это Полуянов каждую секунду своего разговора с Казанцевым. И никакого прибора ему, в общем-то, не понадобилось: разве что еще раз подтвердить собственные ощущения.

Дима прошелся по своему кабинету. Начало седьмого. Время идет, а он так до сих пор ничего не придумал для того, чтобы вызволить Надю из плена.

***

А Надя в это же время сходила с ума от бездействия в своей каморке.

Судя по всему, она была совсем одна в целом доме. Соседки за стеной больше не было. Надежда несколько раз стучала в стенку, кричала, окликала ее – никакого отзыва.

«Наверное, маньяк точно убил ее, – уверилась Надя. – Он уже расправился с ней и теперь примется за меня». От этих мыслей становилось очень страшно, кружилась голова и холодело под ложечкой.

Надя не знала, сколько прошло времени, когда она вновь услышала наверху хлопнувшие двери гаража, рокот мотора. «Убийца приехал», – промелькнуло у нее, и сразу все внутри сжалось – потому что она решила не тянуть и дать ему отпор, и напасть на него, едва он только появится в ее камере. И от неминуемости борьбы стало очень страшно. Даже еще страшней, чем от мысли, что маньяк начнет ее мучить. У Нади аж в глазах потемнело, а тело покрылось испариной.

Однако… Однако ничего не происходило. В ее каморке никто не появлялся. Надя лишь услышала шелест шагов по лестнице, а потом увидела на несколько секунд, что глазок ее камеры потемнел, и почти сразу шаги удалились по лестнице прочь.

А потом сверху раздался рев мотора. Затем хлопнули дверцы гаража. Звук машины удалился и растворился где-то там, наверху, в вольном морозном воздухе.

Тишина, вновь наступившая во всем доме, свидетельствовала, что Надя опять осталась одна.

ГЛАВА 10

Кай взял из гаража «Форд Экспедишн» – огромный, черный, неповоротливый джип. Белый «Транзит» благодаря прыткому журналисту оказался засвечен. Кай не мог больше рисковать и пользоваться им.

Про «Форд Экспедишн» знатоки машин говорили, что он, дескать, самый худший джип за всю историю автостроения. Однако он идеально подходил Каю. И для его Миссии. Громадный кузов без окон – кто увидит, что он везет в нем! Что – или кого.

Каю, конечно, очень повезло, что Базальт рассказал про свою нычку именно ему. И заплатил кому надо. Повторилась ситуация с Эдмоном Дантесом и аббатом Фариа.

Однако Дантес и Фариа не были столь близки, как Базальт с Каем. И, в отличие от графа Монте-Кристо, они оба брали друг у друга, и оба – давали. Базальт – свою силу, волю, храбрость и авторитет. Кай – ум, отчаянность и интеллект. Они вместе прожили на зоне долго, целых семь лет. И каждый отдал своему другу частицу себя. И оба оказались взаимно обогащены. Кай читал Базальту наизусть Шекспира, Пушкина и Островского. Рассказывал о системе Станиславского, Эйзенштейне, Феллини. Пересказывал своими словами фильмы Тарковского. А Базальт – даром что восьмиклассное неоконченное образование! – впитывал, словно губка, знания и эмоции друга. По сути, Кай с ним занимался тем же, что делал всю свою жизнь: он был учителем. Но иногда они менялись ролями. И уже Базальт учил его – тоже крайне нужным вещам: куда ударить человека так, чтобы он больше не поднялся. Как обездвижить его на час или на пару минут. Какие использовать подручные средства, если хочешь отключить человека? Или – какие лекарства? Что делать, когда на тебя прет целая толпа? Или – хотя бы двое-трое, но с ножами? На зоне отнюдь не поощрялась передача подобного опыта, равно как и занятия боевыми искусствами, однако Базальт был в большом авторитете, и вохра закрывала глаза на его уроки.

Конечно, правы были древние греки, когда утверждали, что учитель лучше всего может научить ученика, когда между ними имеется телесный контакт. Тогда знания и умения как бы сами собой переливаются из тела в тело, из мозга в мозг. Базальт был для Кая самым близким другом. Такой близости и взаимопонимания нельзя достичь ни с одной женщиной. И такого удовлетворения.

После того как Кай откинулся с зоны, у него не было ни одной женщины. Хотя он мог бы купить или даже соблазнить любую. Не говоря уж о том, чтобы взять силой. Но дамочки стали противны ему: скользкие, лживые создания.

Мужчин у него тоже не было, потому что он все время помнил Базальта и не хотел осквернять эту память ни с кем другим. Тот ведь оказался настоящим другом. Он с лихвой отплатил Каю за его уроки и его дружбу.

После того как Кай вышел на свободу, у него не было никаких проблем с деньгами. Он мог себе позволить все что угодно. Любую прихоть.

Но он решил, что деньги Базальта будут использованы для того, чтобы выполнить Миссию.

Кай ехал на третью в своей жизни охоту. Теперь его жертвой должна стать Жанна Ойленбург. Самая богатая из трех и потому наименее доступная.

Уже стемнело. Он включил ближний свет и противотуманные фары. На второстепенной трассе, ведущей в Москву, попутные водители, видя, как на них надвигается ярко освещенная громада джипа, поспешно уступали ему полосу.

Когда Кай стоял в небольшой пробке при выезде на Ярославку, он решил проверить, где находится гражданка Ойленбург. Включил ноутбук, глянул: черт! Девчонка все-таки снялась с парковки на пересечении Петровки и Кузнецкого Моста и теперь движется по направлению к Бульварному кольцу. Остается надеяться, что эта тварь поедет не в загородный дом – оттуда ее будет очень трудно достать. Может, она все-таки останется на ночевку в Москве?

***

Жанна Сергеевна провела очень плодотворный день.

Для начала она заказала наконец и оплатила гостиницу в Венеции. Люкс в отеле «Европа и Регина» оказался свободен. Как раз перед ними его, сказали ей по секрету, заказывал для себя Том Круз со своей новой зазнобой. Вовсе не отель «Эксельсиор» на Лидо голливудская звезда предпочитала. Итак, Жанна Сергеевна будет лежать на кровати, в которой спал Том Круз. И еще сотни «випов» – включая, кажется, Байрона.

Она с удовольствием посмотрела фото из каталога. Окна на Большой канал, здание какого-то сумасшедшего шестнадцатого века, все в позолоте, высоченные потолки. Максу понравится…

Когда определились с гостиницей, дальше все пошло веселее: Жанна Сергеевна оплатила два билета на «Алиталию» до Венеции (разумеется, бизнес-классом), а также трансфер на водяном такси из аэропорта Марко Поло до гостиницы. Она представила, как они вдвоем будут нестись на катере по лазурному морю, под лазурным небом… Как загорелый капитан – он же таксист – бережно выгрузит на пристани отеля их дорожные сумки от настоящего «Луи Вьюитона»… Как почтительно подаст, помогая сойти по трапику, свою загорелую руку… Настроение сразу поднялось.

Да и персонал турфирмы был исключительно любезен, подавал кофе, величал ее Жанной Сергеевной. Еще бы! Она одна со своим заказом им недельную выручку сделала.

В самом радужном настроении Жанна вышла из туристической конторы и села в свой ярко-желтый «Купер». Вырулила на Тверскую, у Центрального телеграфа развернулась. Проехалась по бульварам, свернула направо, на Петровку. Элегантный мужик в черном «Лексусе» неотступно следовал за ней и улыбался сквозь стекло. Жанна Сергеевна призывно ему улыбнулась, а потом проскочила на красный на светофоре у московской Думы. Неповоротливый «Лексус» затерло потоком машин.

У пассажа ей призывно замахал парковщик. Жанна Сергеевна припарковалась. Почему бы не зайти – нет, не покупать, а только чтобы посмотреть тенденции наступающего сезона: в бутиках уже вывесили новую весенне-летнюю коллекцию. Она выпорхнула из «Купера» и сунула зазывале сотню авансом.

Поход по бутикам Жанна Сергеевна начала с бокала морковного сока в кафе. Потом захотелось еще чего-то, и она взяла себе кампари. Затем начался осмотр магазинов, где продавщицы, казалось, были неподдельно ей рады.

Тенденции Жанну порадовали. Все, что прошлым летом она привезла из Парижа, в Москве по-прежнему оставалось актуальным. Да что там актуальным – остромодным! Продавцы многочисленных бутиков только и развели ее, что на кофточку от «Этро». «Этро» в принципе не ее марка, пусть ее носят бьющиеся за место под солнцем бизнесвумен. Но очень уж кофтюля подошла Жанне: и к лицу, и к глазам, и с другими вещами из гардероба идеально монтировалась. Поэтому пришлось выложить тысячу двести евро и прикупить.

Пока она ходила по магазинам, как-то незаметно стемнело и морозный денек подошел к концу.

Жанна оседлала своего послушного резвого «Купера» и покатила домой, то есть в столичную квартиру на Патриарших. Довольно скоро должен приехать из офиса муж, и ей надо отдать распоряжения слугам по поводу предстоящего ужина.

***

Кай следил за передвижением Жанны, пока несся в сторону Москвы по Ярославке. В обратном направлении застыла пробка, а по пути к городу трасса была пуста, и «Экспедишн» выжимал в левом ряду все сто сорок, мягко стелясь по асфальту. А ноутбук показывал, что Жанна Ойленбург в это время опять выехала на бульвары, очень медленно (пробки!) проехала Страстной, а потом по Большой Бронной стала продвигаться в сторону своей квартиры на Патриарших. У Кая отлегло ее сердце. Все-таки квартира – это не загородный дом, и оттуда выманить жертву легче.

Проспект Мира в сторону центра тоже оказался практически свободен. Кай донесся до Олимпийского. Свернул в переулки и вскоре остановился на Садовом, на левом повороте на Цветной бульвар. Жанна Ойленбург между тем запарковала свой «Купер» во дворе старой многоэтажки на Патриарших.

Через двадцать пять минут туда же подъехал и Кай.

Ворота, установленные жильцами, наглухо перекрывали въезд во двор многоэтажного дома. Для связи с владельцами квартир на воротах висел домофон.

Однако Кай не собирался пользоваться домофоном. У него был иной план. Ему удалось припарковать громаду своего джипа неподалеку от дома Ойленбургов. Место для парковки нашлось – к вечеру клерки из небольших окрестных офисов разъезжались, а посетители ресторанов в центр еще не прибыли. Кай выскочил из джипа наружу, в стылый воздух. Зашел в телефон-автомат на углу.

Трубка отдавала холодом даже сквозь перчатки. Кай набрал рабочий телефон Максима Ойленбурга – естественно, заранее, в подготовительном периоде, он узнал все о своих будущих жертвах: их контакты, привычки, маршруты. Что-то тогда могло показаться лишним, зато теперь у него была полная возможность для маневра. Обладая исчерпывающей информацией об объектах и их окружении, он легко мог менять свои планы по ходу дела.

– Попрошу Максима Ойленбурга, – сказал дежурной секретарше Кай.

– К сожалению, господин Ойленбург уже уехал. Чем могу помочь вам?

– Я постараюсь сам с ним связаться.

Как всегда, когда он выходил на охоту, настроение у Кая резко повысилось. Сердце билось учащенней, и тело было легкое, а голова ясная, словно после парной. Из того же автомата он набрал мобильный номер Ойленбурга. Телефон, ему сказали, не отвечает или находится вне зоны действия сети. Значит, пора приводить в действие план номер три. Он может удаться, если только у Ойленбурга нет второго мобильника, номер которого Каю почему-то неизвестен. Будем надеяться, что такого не случится. И блеф Кая никто не проверит.

Из того же автомата он нащелкал квартирный телефон Ойленбургов.

– Слушаю, – откликнулся простоватый женский голос. Видимо, прислуга.

– Могу я поговорить с Жанной Сергеевной? – спросил Кай.

– Простите, а кто ее спрашивает?

– Это из больницы звонят. Давайте, пожалуйста, поскорей.

Раздались взволнованные голоса где-то в глубине квартиры. Потом к трубке подбежала женщина. Спросила запыхавшимся голосом:

– Алло, кто говорит?

– Это доктор Лучников из Седьмой градской больницы, – на самом деле ни фамилия, ни номер больницы никакого значения не имели.

– Что случилось? – испуганно спросила Жанна. – Макс?

– Ваш муж попал в автомобильную катастрофу.

– О господи!..

– Не волнуйтесь, он жив, но состояние тяжелое. Тяжелое, но стабильное.

– Что это значит? Что с ним?

– А вот на эту тему нам с вами, Жанна Сергеевна, лучше поговорить лично. Пожалуйста, приезжайте к нам в отделение.

– Да… да… я сейчас… – Женщина явно была испугана. – Где вы находитесь? Как к вам подъехать?

– Мы – на Каширском шоссе, высотное здание. Выходите из метро в сторону Онкоцентра, оно находится за ним.

– Я не езжу в метро!

– Тогда, если вы в центре, вам лучше ехать по Каширскому шоссе. Не доезжая до метро «Каширская», вы увидите по левой стороне наш высокий длинный корпус. Седьмой этаж, отделение сочетанной травмы.

– Поняла. Я все поняла. Выезжаю.

Кай повесил трубку и засек время. Девятнадцать пятьдесят две. Следить за временем для выполнения его Миссии было не нужно. Он сделал это просто так, для интереса. Хотя на самом деле неплохой тест – нет, не на любовь к мужу, иного порядка: насколько будущая жертва способна мобилизоваться. Насколько умеет не потеряться в экстремальных обстоятельствах. Эти данные ему впоследствии могут пригодиться.

Как всегда перед началом охоты, Кай чувствовал радостное возбуждение. Предвкушение.

Он вернулся к своему джипу, завел его, вырулил на проезжую часть. Вернулся задним ходом к подворотне Жанниного дома. Остановился точнехонько напротив ворот. Огромная туша его машины блокировала выезд.

Не выходя из джипа, он перелез на левое, пассажирское, сиденье – оно было ближе к воротам. Приготовил инструмент, сунул его в карман куртки. Потянулось ожидание. Сердце Кая билось в каком-то даже упоении.

Жанна появилась через четыре минуты сорок пять секунд. Без дураков, отличный результат. Дамочка волевая и собранная. И мужа своего, кажется, любит – хотя… То, что любит она, это – детали. Главное, что муж любит – ее.

Жанна подъехала изнутри двора на все том же лимонном «Купере». Оставила двигатель включенным – фары освещали все вокруг – и выскочила из машины. Затем открыла собственным ключом ворота. Распахнула решетчатые створки. Укрепила их, чтобы ветром не сдуло. Делала все быстро, но без суеты. Достойная дамочка.

И тут ее взгляд уперся в стоящий поперек дороги джип. Он преграждал путь ее машине. Она нахмурилась, вернулась к «Куперу», нетерпеливо нажала на сигнал и одновременно помигала фарами. Кай никак не отозвался. Боковые стекла джипа были тонированы, и женщина его видеть не могла.

Тогда красотка решительно, широкими шагами подошла к его джипу и забарабанила в стекло. Кай, не торопясь, лениво опустил его.

– Че те надо? – спросил он, слегка нахмурясь: ни дать ни взять бандюган среднего звена.

– Ты что, не видишь: мне дорогу перегородил?! Давай сдавай вперед или назад!

– «Сдавай!..» – проворчал Кай. – Раскомандовалась тут!

– Мне ехать надо! Срочно! Отъехай давай!

– Как я тебе отъеду? Че, не видишь: водителя нет. Ушел и ключи забрал.

– Б…! – Жанна в сердцах припечатала крепким словцом.

– Сама ты б… – лениво отозвался Кай в образе добродушного бандита. – Да подожди пять минут, ща водила придет. Ты че, на пожар, что ли, спешишь?

Да! Практически! – В голосе дамочки послышались-таки истерические нотки. – Мне в больницу надо, срочно!

– В ба-альницу? – переспросил Кай. – Че, правда? Ну, тогда погодь, ща глянем, что можно сделать.

И он выпрыгнул из кабины и оказался практически нос к носу с женщиной. Фары ее «Купера» светили прямо ему в лицо. Она могла рассмотреть каждую его черточку. Тем самым она подписывала себе смертный приговор – но не могла пока даже представить этого.

– Давай тогда толканем, что ли? – предложил Кай. – С передачи я снял, с ручника – тоже.

– Сам свою бандуру толкай, – буркнула Ойленбург.

– Ну ладно, – кротко сказал Кай и пошел к заднему бамперу джипа.

Женщина, хоть и не собиралась толкать, однако (как он и ожидал) последовала за ним. Они вышли из света фар «Купера». Кай уперся в заднюю дверцу своего джипа. Он лукавил: машина стояла на передаче, и сдвинуть ее с места сейчас не смогла бы даже дюжина амбалов.

– А ну, помоги, – прокряхтел похититель. – Сейчас пойдет.

Жанночка неуверенно положила на задницу автомобиля руку в дорогой перчатке.

– А ну, раз, два!

И когда она все-таки уперлась в фургон по-настоящему, он оторвал от него свои руки и вытащил из кармана куртки шприц. Молниеносно снял футляр, скрывающий иглу, и всадил ее в бедро женщины, чуть выше колена.

В первый момент она не поняла, что происходит. Во второй – возмущенно прокричала:

– Что вы делаете?! – но язык уже переставал слушаться ее, поэтому последнее слово прозвучало не гневно, а тихо и неразборчиво.

Она покачнулась и упала бы на асфальт, если бы Кай не подхватил ее. Одной рукой он поддержал Жанну за талию. Другой – отпер заднюю дверцу джипа. Аккуратно перевалил Жанночку внутрь. Огляделся. Ни единого прохожего не было на всем пространстве Патриарших прудов. Может быть, кто-то и заметил из окон странную сцену, но номера у «Экспедишн» залеплены грязью. А больше Кай на нем никуда не поедет. Выждет месяца два-три и продаст его вместе с «Транзитом».

Он закрыл дверцы фургона и запер их.

«Купер» Ойленбургши по-прежнему освещал окрестности бесполезным светом. Водительская дверца и ворота двора остались распахнутыми. Похититель не стал трогать их. Дорога была каждая минута. Скоро исчезновение Жанночки обнаружат. Важно, чтобы его не связали с черным джипом. А если свяжут – ему жизненно необходимо добраться до Гостиницы прежде, чем менты объявят план «Перехват».

Кай вскочил на водительское сиденье и резво тронулся с места. Ему предстояло миновать два стационарных поста – на выезде из Москвы и при повороте на город Королев. И еще возможны ментовские засады.

Часы показывали двадцать ноль пять. Операция по захвату Ойленбург, к которой он готовился несколько месяцев, заняла всего-то около семи минут. Теперь Жанна лежала, обездвиженная, в кузове. Лишь бы он не переборщил с лекарством, и она бы раньше, до опытов, не отдала богу душу.

…В Гостиницу он прибыл только около десяти. Устал, честно говоря, безумно. Пробки, напряжение, волнение…

Жанна лежала без сознания на полу фургона. Как была – в коротком полушубке из стриженой норки, в джинсах. Дышала редко и неглубоко, но, главное, дышала. Кай схватил ее на руки, потом перебросил через плечо и понес вниз, в подвал. Весила она килограммов пятьдесят – как мешок сахару. Больше, чем покойная Бахарева, но меньше, чем Митрофанова.

В камере, предназначенной для Ойленбург, никто, конечно, так и не убрался. Некому здесь, кроме него, об этом заботиться. Кровавые пятна остались на полу, засохшие капли – на стенах. Это, конечно, хорошо для Жанночки – проснется и сразу поймет, что попала в серьезную переделку. Однако не дай бог самому перепачкаться в кровище. Как сегодня – эта капля у него на куртке… Очень внимательно всматривался в нее гаишник… Надо тщательно следить за своей одеждой, руками, сапогами. Вовремя отмываться и менять «шкуру»…

Стараясь не наступать на кровавые пятна, Кай перевалил Ойленбургшу на кровать. Она не подавала никаких признаков жизни. Ноги и руки болтаются, словно у куклы. Зрачки не бегают под веками. Здоровый крепкий сон. Завтра она очухается разве что к обеду. Будет время с утра заняться наконец Митрофановой.

Он вышел из камеры и запер ее. Заглянул в глазок ко второй пленнице. Та лежала навзничь, уставясь глазами в потолок. Кажется, телка журналиста дошла уже до стадии отупения и безразличия. Завтра надо будет ее растормошить.

А теперь – отдыхать. В тюрьме и на зоне Кай привык рано ложиться, рано вставать. Сейчас у него слипались глаза. День оказался слишком длинным и нервным. С раннего утра – посылочка для Романа Бахарева, потом – побег от журналиста… Возвращение в Гостиницу, кончина Марии, разделка ее тушки… Похороны ее останков в лесу… Напряженная беседа с гаишником… Потом – захват Жанночки… И все-таки это была настоящая жизнь. Полная риска и приключений. Он благословлял тот день и час, когда ему пришла в голову идея Миссии. Идея воздать за свои страдания полной мерой…

Но сейчас он чувствовал себя выпотрошенным. Слишком много адреналина выделилось в кровь за сегодняшний день. Срочно надо отдыхать.

Кай прошел к себе на второй этаж. Даже не стал заглядывать в мониторы: показывает ли камера в комнате Митрофановой. Все равно он сегодня ее чинить не будет.

Похититель скинул с себя всю одежду. Достал из аптечки порошок, приготовил раствор. Еле дождался, пока остынет. Покуда перехватил левую руку резиновым жгутом, поработал кулаком. Он заслужил небольшую награду. Затем набрал раствор одноразовым шприцем. Вены хорошо просматривались – он старался не злоупотреблять наркотиком. Кай воткнул шприц в вену. Он еще не успел полностью выпустить его, как по всему телу начало потихоньку разливаться блаженство. Не раздеваясь, он прилег на кровать.

Усталость ушла бесследно. Блаженство нарастало. Будто бы вокруг заиграли оркестры, ударили фонтаны, рассыпались гроздья салютов. И в первый миг прихода сознание словно озарилось. На него снизошло понимание, как именно он будет мучить Митрофанову. Это будет не физическая, а моральная мука.

Он ее посадит на иглу. Он приучит ее к наркотику очень быстро. Порошка ему не жалко, его у Кая много. И тут ему представилась ослепительная картинка: девушка стоит перед ним на коленях в своей камере и, захлебываясь слезами, вымаливает у него новую дозу. Картинка была такой яркой и такой острой, что он чуть не испытал оргазм в этот момент – а потом его унес поток разноцветных сновидений.

***

К вечеру редакция, с одной стороны, отчасти пустела, но, с другой, в преддверии подписания столичного выпуска в ней нарастали топот и беготня. К тому же коллектив был немаленький, и у кого-нибудь непременно находился повод попраздновать: рождение, свадьба, именины, профессиональная награда…

Сидя, словно монах, в своем кабинетике, Дима лишь слышал отдаленный гул – одновременно деловой и праздничный. «Где заметка про Пороховщикова?» – орал в одной стороне коридора ответственный .секретарь. С другой – раздавались взрывы девичьего хохота.

Ничего Полуянов не мог нарыть – ни через Интернет, ни с помощью оснащенного «детектором лжи» телефона. А главное, у него не было ни одной яркой, плодотворной идеи, которая могла бы продвинуть его расследование вперед. И времени у него – журналист почему-то остро чувствовал это – оставалось все меньше.

В раздрае и унынии он вышел из кабинета. Может, прогулка по родному, с юности знакомому коридору натолкнет на мысль? Может, деловые или праздные лица коллег что-то подскажут?

Едва он дошел до холла с «доской почета и позора» (куда вывешивались лучшие статьи и самые возмутительные ляпы), как на него налетела взбудораженная Кирка. Она повисла на нем и взасос поцеловала. От девушки исходил острый запах духов, недавно выпитого вина и.только что выкуренной сигареты.

– Димка, ты где скрываешься, олух души моей?! – прошептала она, наворачивая полуяновские вихры на палец и дергая их.

– Пусти, больно!.. От чего это я скрываюсь? Или от кого?

– От меня, – хихикнула Кира. – И от здоровой части нашего коллектива. Мы тебе раз пять в дверь стучали. И звонили.

– Срочно в номер пишу, – соврал Дима.

– Значит, ты не хочешь разделить со мной мою радость?

– Ты что, замуж выходишь?

– Не дождешься!.. Лучше!.. Мы мою машину обмываем!

– О, поздравляю. Тебе твой компьютерный ухажер подарил?

– Дождешься от него! Па-апочка мой мне купил.

– «Феррари»?

– Почти, – хихикнула девушка. – «Матиц».

– О, поздравляю! Отличный агрегат. Даже немного лучше «Оки».

– Дурак! Ты мне просто завидуешь.

– И правда завидую, – вздохнул Дима. – Ты ведь знаешь, Кирка, я сегодня утром свою «Короллу» разбил.

– Как разбил?!

– В лоскуты. Восстановлению, наверно, не подлежит.

Мысль пьяноватой Кирки вдруг совершила странный зигзаг, и она воскликнула:

– Отлично!.. Значит, ты сегодня отвезешь меня домой. На моем новом «Матице». А то я пьяненька-ая…

– Извини, дорогая, но у меня сегодня на вечер другие планы.

– А я говорю: отвезешь! – угрожающе молвила Кирка и стукнула Полуянова в плечо острым кулачком. – И вообще: пошли к нам. Что ты там один как сыч!

Диму вдруг посетило острейшее искушение: завязать на сегодня с поисками Надежды и предполагаемого маньяка. Он же не нанялся, в конце концов!.. Чтобы разыскивать преступников, у нас есть милиция.

Ему ужасно захотелось забыться в компании веселых коллег – однако чувство долга взяло верх. «Моя Надя… Одна… Неизвестно где…»

Он все ж таки отстранил Кирку:

– Извини, не могу.

– Не хочешь – как хочешь, – надула губки девушка. – Но я все равно, когда буду уходить, тебе стукну. Раз ты пить с нами не хочешь – повезешь меня домой. На моей новой машине. Но это, учти, ничего не будет значить.

О'кей, – пожал плечами Полуянов и подумал, что до конца импровизированного банкета планы бывшей подружки могут еще десять раз перемениться. И она запросто уедет с кем-то другим.

Они разошлись, и Дима отправился к себе. А когда он отворял дверь кабинета, его вдруг неожиданно озарило. Нет, недаром, наверно, он вышел прогуляться. Болтовня с Киркой почему-то навела его на мысль. Полуянов вдруг подумал, что раньше – когда-то очень давно – он уже видел маньяка.

Да, ни сегодня утром, в предрассветной темноте, ни на жуткой записи на диске Полуянов не мог разглядеть его лица. Но он видел фигуру похитителя. Заметил его сложение, походку. Руки, плечи, абрис головы… Где-то и когда-то раньше он уже встречался с этим человеком… Давным-давно это было…

Но – когда? И – где? И кто он? Как его звали?

Дима не мог вспомнить. И, вернувшись к компьютеру, как ни тошно ему было, вставил в него копию диска с записью, полученной от маньяка сегодня утром. Нынче журналист поступил умнее, чем в прошлый раз. Он опять отдал оригинал си-ди оперу Савельеву – однако не только сохранил запись на винчестере Надиного компа, но и сделал на флэшке еще одну копию.

Он вставил собственную флэшку в компьютер. Запустил программу AC/DC. На всякий случай выключил в ней звук, чтобы не слышать ужасных воплей девушки и чтобы никто за дверями его кабинета не испугался. Все нутро его противилось предстоящему просмотру – но, как ни противно и ни страшно было, журналист все-таки щелкнул курсором по кнопочке «play».

Потянулись обеззвученные, но от этого не менее жуткие кадры. Дима видел маньяка со спины. Тот, в хирургическом халате и шапочке, подступал к девушке. Да, на кого-то он определенно похож. На кого-то, кто совершенно непредставим в роли мясника-убийцы. Но на кого?

Вот лицо девушки искажается в беззвучном крике…

Убийца заносит над ее рукой циркулярную пилу… Собственной склонившейся спиной он, слава богу, загораживает от камеры самое страшное – однако видно, как брызжет кровь, как вылетают из-под лезвия куски человеческой плоти.

Дима опять не выдержал – прикрыл глаза. Во время первого просмотра он в конце концов убежал в ванную. Смотреть!.. Надо смотреть!.. Преступник как раз повернулся к камере в профиль. Его халат на груди забрызган кровью. Лицо скрывает марлевая маска и темные очки. Девушка на заднем плане кричит так, что ее лицо являет собой овеществленное страдание. И вот этот поворот плеч маньяка… Наклон его головы… Дима начал припоминать… Кажется, он вспоминает…

А теперь палач повернулся к камере анфас. Его хирургический халат весь покрыт каплями крови. В опущенной руке убийца держит пилу-«болгарку». Волосы его скрыты под врачебной шапочкой. Низ лица вместе с носом упрятаны под марлевую повязку, а глаза таятся под большими черными очками. Повернувшись, мужчина сказал прямо в камеру с гнусной ухмылкой:

– Только мертвецы выходят отсюда.

В этот раз его голос не был искажен, в отличие от предыдущей записи, акустическими эффектами. Его лишь слегка заглушала марлевая повязка.

И голос тоже показался Диме знакомым.

Он остановил запись, а потом повторил самые последние кадры еще раз.

***

Полуянов ворвался в комнатку отдела культуры, когда дым там стоял коромыслом – в прямом и переносном смысле. Окна наглухо запотели. По случаю морозов они не открывались – и накурили в помещении так, что резало глаза и тяжело было дышать. На столах, накрытых срывами бракованной газетной бумаги, возвышались бутылки водки, мартини, джин-тоника. На пластиковых тарелках розовела колбаса, чернели неприкаянные шпроты. Закусывали с помощью пластиковых вилок. Пили из чайных чашек и граненых стаканов. Явление Димы вызвало бурю восклицаний:

– О, Полуяныч!

– Давай к нам!

– Штрафную Полуянчику!

Не отвечая коллегам (а набилось их в малометражную комнатенку человек десять), спецкор подошел к сидящей на почетном месте Кирке, схватил ее за руку и потащил прочь из комнаты.

– Куда ты меня тянешь? – хихикнула она. По сравнению с их встречей получасовой давности она нагрузилась еще сильнее.

Дима снял с вешалки дубленку Киры, схватил ее сумку:

– Все, погнали!

– Куда?!

– Эй, Полуянов, чего это ты забираешь от нас виновницу торжества?!

– А ну верни девушку взад!

– Руки прочь от Киры!

Но журналист уже выволок коллегу за дверь и скомандовал:

– Бегом, арш! – и потянул ее за руку к лифту.

– Куда ты, сумасшедший! – отбивалась Кирка.

В полуяновском умыкании девушка явно видела романтический подтекст.

Но романтикой в данном случае и не пахло.

***

Кира проживала недалеко от редакции – на улице Маршала Жукова. Двадцать минут рваной езды – то зависания в пробках, то гонки со скоростью восемьдесят кэмэ – и они уже въезжают во двор сталинского дома, где проживает журналисточка. Красненький «Матиц» оказался маленькой, медленной, но, в общем, удобной в управлении машинкой.

Дима остановил автомобиль перед подъездом.

– Думаешь, я тебя приглашу к себе на чашечку кофе? – хихикнула девчонка.

Полуянов промолчал, и Кира сама заполнила неловкую паузу:

– Ничего не выйдет. У меня родители дома.

– Жаль, – проговорил Дима отнюдь не страдальческим тоном.

– Ну, я пошла? – вопросительно повернулась к нему Кира, явно в ожидании поцелуя.

– Отдай мне документы на машину, – ответствовал Полуянов.

– Зачем?!

– Поставлю твою прекрасную крошку на ближайшую стоянку.

– А как я, спрашивается, завтра на работу поеду?

– А ты завтра на ней НЕ поедешь.

– С какого это перепугу?

– Нельзя управлять автомобилем в состоянии похмелья. Это тебе любой гаишник скажет. Причем не только скажет, но и права отберет. Или двести баксов. Это во-первых.

Кира насупилась, однако покорно вытащила из сумки свидетельство о регистрации автомобиля. Протянула его Диме.

– А что – во-вторых? – спросила она, подаваясь к нему и прижимаясь плечом.

Журналист спрятал документы на машину во внутренний карман дубленки и молвил":

– А во-вторых, мне сегодня ночью очень нужна машина.

– Ах, вот оно что! – зловещим тоном прошипела пьяная Кирка и пребольно саданула его локтем под ребра. – Негодяй!

Выскочила наружу, прокричала:

– Ты еще мне за это заплатишь! – и изо всех сил саданула дверцей.

Пока она не передумала и не натравила на него своего отца или, пуще того, гаишников, Дима сорвал малютку-машинку с места. Вырвался из двора и тут же остановился на проспекте. Надо было написать самому себе доверенность от имени Кирки. Имя-отчество он ее, естественно, знал, адрес тоже, а придумать номер паспорта, а также время и место его выдачи, труда не составило.

***

Около девяти вечера Полуянов подруливал к дому на проезде Шокальского, где раньше жила его мама.

В последние годы пейзаж здесь сильно переменился. Снесли старые хрущобы и вместо них настроили современные дома. Однако мамин дом, серую одноподъездную двенадцатиэтажку – почти ровесницу снесенных зданий – почему-то не тронули.

Диме уже давно пора было озаботиться судьбой этой квартиры: или продать, или поменять, давая в придачу свою на Краснодарской, на большую. Об этом даже хозяйственная Надя ему пару раз говорила. Однако Полуянов все тянул. Все ему казалось: если он продаст мамино жилье – еще какая-то часть мамы исчезнет из его памяти. А в квартире до сих пор – почти пять лет прошло со времени смерти Евгении Станиславовны – все вещи оставались на тех же местах, все безделушки, фотографии… Диме даже чудилось – хотя быть этого не могло, – что здесь он чувствует запах, присущий только маме, одной лишь ее квартире… Единственное, какую выгоду извлекал Полуянов из маминого жилья, – пару раз сдавал его за символическую плату своим коллегам. Ведь журналистам «молодежки» часто требовалось жилье: то они уходили из семей и им надо было пару месяцев где-то перекантоваться, то кого-то из провинциальных собкоров переводили в столицу – с перспективой получения жилплощади года через два-три…

Однако сегодня Дима приехал сюда отнюдь не за ностальгическими воспоминаниями. Мама, будучи жива, вела огромный альбом, куда вклеивала все до единой публикации сына – включая двадцатистрочные заметки. После ее смерти Полуянов, естественно, бросил громоздкую и пунктуальную затею – и даже альбом к себе на квартиру не перевез. Надежда несколько раз высказывала желание продолжить дело рук Евгении Станиславовны, однако, хоть Диме и лестно было такое внимание к собственному творчеству, отвечал он подруге всякий раз самоуничижительно: «Еще не хватало!.. А если бы я слесарем работал – ты бы все выточенные мной детали собирала, да?..»

Вот и получилось, что последняя публикация в альбоме оказалась датирована октябрем две тысячи первого – за две недели до маминой гибели. Однако… И та заметка, и тот герой, о котором журналист вспомнил в редакции, просматривая страшное видео, должны быть в мамином альбоме, потому что датировались гораздо более ранним периодом. То ли девяносто пятым, Дима не помнил точно, то ли девяносто шестым годом…

***

Тогда у него еще не было собственного кабинета. Полуянов сидел в компании семи коллег в репортерском зале. Но Дима уже в ту пору не сомневался, что он – лучший и вот-вот сделает сенсацию, о которой заговорят все.

В один прекрасный день – это было как раз после утренней планерки, то есть около двенадцати – на его столе зазвонил телефон. Дима снял трубку. Прозвучал взволнованный мужской голос:

– Корреспондента Дмитрия Полуянова, пожалуйста.

– Это я.

– Вам со мной необходимо встретиться. Прямо сейчас. Я нахожусь внизу, на проходной.

По нескольку раз в день редакцию в целом и репортеров персонально атаковали разные шизики. То были борцы за правду, которых постоянно увольняли и восстанавливали на работе, – они приносили с собой горы документов (некоторые из них датировались пятидесятыми годами) и могли бесконечно рассказывать о своей неравной многолетней борьбе с работодателями и властями… Врачеватели, открывшие ни больше ни меньше, как лекарство от рака или СПИДа… Жертвы инопланетян или гипнотизеров, тоталитарных сект или психотронного оружия, Кашпировского лично или зловещих опытов КГБ… Любой подобный шизик мог серьезно парализовать работу корреспондента, согласившегося его принять, – или даже всего отдела. Именно поэтому на входе в редакцию стояли охранники, которые тормозили любого посетителя. Внутрь их запускали по пропуску, подписанному никак не меньше, чем заместителем главного редактора. Для связи служил старый эбонитовый телефон, висящий на стене.

Обычно сотрудники просили маньяков изложить свои жалобы в письменной форме и опустить письмо в специальный ящик. Встречи с подобными правдолюбами до чрезвычайности редко давали хоть сколько-нибудь значимый материал.

Голос посетителя, спросившего Полуянова, звучал весьма взволнованно, посему юный Дима поинтересовался у него опасливо:

– А что вы хотели?

Меня зовут… – Имя и фамилию ходока десятилетней давности Полуянов напрочь забыл, собственно, ради них он и приехал сейчас на мамину квартиру. – Я руководитель детской студии «Незабудка». – Вот «Незабудка», наоборот, врезалась в память. – Мы лауреаты фестивалей детского кино в Варне и «Артеке», многократно награждались дипломами ЦК ВЛКСМ…

Многословность собеседника также свидетельствовала не в его пользу, поэтому Дима терпеливо, но холодно повторил свой вопрос:

– Что вы хотите от меня и от газеты?

– Дело в том, что нашу студию собираются прикрыть! Чиновники хотят отобрать у нас помещение, в котором мы сидим, и передать его богачам, каким-то «новым русским»!

– Почему вы так решили? – по-прежнему опасливо спросил Дима – хотя, несмотря на взволнованный монолог, звонивший не производил впечатления сумасшедшего.

Скорее он казался человеком, болеющим за свое дело и возмущенным несправедливостью. «Если то, о чем он говорит, – правда, может выйти неплохая статья», – подумалось тогда молодому журналисту.

– Они замучили нас проверками! – продолжил горячо жаловаться посетитель. – Каждый день приходят! То из роно, то из санэпидемстанции, то из пожарной охраны!.. А я вам говорю: они просто на наш особняк нацелились! Покоя он им не дает!

– А где вы, если не секрет, квартируете?

Визитер ответил. Сейчас Полуянов уже, конечно, не припоминал точный адрес, но тогда он произвел на него впечатление: то ли Ордынка, то ли Волхонка, то ли Пречистенка…

Местоположение особняка решило все. Дима сказал в трубку:

– Ждите, сейчас я принесу вам пропуск.

Жалобщик оказался молодым спортивным человеком ненамного старше Полуянова: на вид лет тридцати с небольшим. В сандалиях на босу ногу (тогда был, кажется, май, но уже стояла жара), в измученных джинсах «Ливайс» (явно поддельных, с рынка), в ковбойке с расстегнутым воротом. В руках посетитель держал пухлый потрескавшийся портфель из кожзаменителя. Словом, перед Димой предстал типичный жалобщик, подвижник, правдолюб.

Журналист провел будущего героя статьи через охрану. На лифте они поднялись на седьмой этаж в буфет.

– Разрешите, я угощу вас кофе, – предложил Полуянов.

– Нет, позвольте мне, – запротестовал посетитель. Несмотря на свою куцую одежонку и горящие глаза аскета, он производил приятное впечатление и был, кажется, вполне адекватен.

– Ни в коем случае! – возразил Дима. – Запрещено журналистской этикой. Если вы угостите меня, это даст право вам (или кому-нибудь еще) говорить, что вы меня подкупили.

В буфете он налил из знаменитого трехведерного самовара кофе и прихватил с собой пяток не менее знаменитых редакционных пирожков. (Странно, такие вот дурацкие мелочи – как он наливал тогда кофе, помнятся, а фамилия визитера стерлась из памяти напрочь.) Впоследствии Полуянов еще раза два ходил к самовару за кофе – потому что просидели они с посетителем в буфете часа три. За это время гость вывалил журналисту всю историю своей жизни.

Он с двенадцати лет занимался в детской киностудии при Дворце пионеров. Когда пришла пора поступать в вуз – выбрал ВГИК. На режиссерский баллов недобрал, а вот киноведом (безо всякого блата и высокопоставленных родичей) стал. Параллельно ходил вольнослушателем в мастерскую Соловьева. А уже на третьем курсе понял, что его призвание – учить, и открыл при Замоскворецком райкоме комсомола кинокружок. А еще через три года короткометражку, сделанную кружком, послали на международный фестиваль в Сан-Себастьян. Тогда о нем и его ребятах писали и «Комсомолка», и «Московский комсомолец», и «Смена», и «Юность», и даже «Молодой коммунист». А райком партии сделал царский подарок: выделил помещение (тот самый двухэтажный особняк) и утвердил новое штатное расписание, согласно которому кружок становился киношколой, а в нем появлялись единицы двух воспитателей, кинооператора и даже уборщицы. Как раз начинались времена перестройки и гласности, и ребята сняли, в подражание Подниексу, полнометражный документальный фильм «Легко ли быть пионером?», а также несколько мультипликационных фильмов, где выворачивали наизнанку басни Сергея Михалкова.

В киношколе появился свой театр – точнее, агитбригада. Ездили с композицией по стихам поэтов Серебряного века на БАМ, в Новый Уренгой, на КамАЗ и Белорусский тракторный…

Однако вскоре начались смутные времена. Комсомол в одночасье рухнул вместе с Советским Союзом и партией. Зарплату платить стало нечем. За коммунальные услуги – тоже. Коллектив, включая уборщицу, разбежался. Не то что кино снимать – теоретические занятия пришлось проводить при свечах.

Потом в результате многомесячных хождений, челобитных и Молений будущий герой очерка нашел-таки спонсора – крупное совместное предприятие, которое согласилось содержать киношколу. Но не успели они с мальчишками и девчонками снова вздохнуть свободно, встать на ноги и приняться за спокойную киноучебу и киноработу, как обрушилась новая напасть: чиновники взялись изживать подростков из особняка. По словам правдоискателя, на здание явно положил глаз кто-то из «новых русских». Полуянову были продемонстрированы многочисленные предписания в адрес студии, извещения о штрафах, повестки в арбитражный суд и, как венец гонений, – приказ об увольнении правдолюба, подписанный заведующим роно и датированный позавчерашним числом.

История была великолепная – как раз в духе «Молодежных вестей», газеты, которая стремилась защищать тех, кого унижали и оскорбляли бездушные чиновники и новоявленные капиталисты. Прямо хоть сейчас садись и пиши.

Однако – железное правило журналистики! – следовало выслушать противную сторону. И едва правдоискатель покинул редакцию, молодой репортер Полуянов позвонил заведующему роно, подписавшему тот самый приказ об увольнении руководителя киношколы. (Как его звали? Фамилия напрочь стерлась из памяти…)

– По какому вы вопросу? – осведомился по телефону чиновник у Димы.

Журналист пояснил.

Работник наробраза как-то двусмысленно хмыкнул, а потом молвил:

– Что ж, тогда милости прошу, – и назначил рандеву на завтрашний день.

Назавтра перед Димой предстало самое типичное кувшинное рыло, не меняющееся с царских времен. С начала двадцатых такие рыла постепенно захватили все советские и партийные учреждения – и сейчас вот опять вползли в кабинеты новой России. Дима навострил диктофон и выложил чиновнику свой единственный, но козырной вопрос:

– На каком основании вы увольняете руководителя детской киношколы такого-то?

Тут глазки чиновника маслено залучились, и он вымолвил с фарисейским вздохом:

– На том, господин журналист, основании, что этот ваш директор киношколы – самый настоящий педофил.

В тот момент Диме показалось, что его сзади огрели по голове чем-то тяжелым.

Он, однако, выдержал, как мог, удар и вроде бы хладнокровно спросил:

– У вас имеются факты для столь смелых заявлений?

– Имеются, молодой человек, имеются, – осклабился чиновник (он чувствовал себя абсолютным хозяином положения). – Против вашего наставника молодежи, – выделил он саркастически, – прокуратура нашего округа возбудила уголовное дело по статье «Развратные действия сексуального характера».

– Что же он натворил такого развратного?! – воскликнул Полуянов.

– Об этом вам лучше, конечно, спросить у прокурора, – сделал отметающий жест чиновник, однако сально улыбнулся, – но я слышал, что он по меньшей мере снимал девочек, учениц своей киношколы, полностью обнаженными. Насколько я знаю, данные киноматериалы приобщены к уголовному делу.

И немедленно (чуть позже, анализируя столь великолепную быстроту оппонента, Дима заключил, что она являлась не чем иным, как домашней заготовкой) чиновник соединился по селектору с прокурором округа, а тот согласился тут же принять у себя в кабинете журналиста.

…Прокурор являл собой столь же замшелый чиновный образчик, что и деятель роно, – только глаз у него глядел потверже и губы были сжаты в более волевую складку.

– Да, – пробубнил в диктофон прокурорский чин, – против директора киношколы такого-то возбуждено уголовное дело по статье сто тридцать пятой УК России – а именно «Развратные действия в отношении лица, не достигшего шестнадцати лет». Подобные действия гражданин такой-то, пользуясь своим служебным положением, совершал неоднократно и в отношении различных несовершеннолетних лиц…

«Может, моего героя оговорили? Возвели на него напраслину?» – мелькнуло в тот момент у Димы. Он осторожно спросил:

– А я могу поговорить с теми девочками, которые обвиняют директора?

Прокурор отрицательно покачал стриженой башкой:

– Согласно Уголовно-процессуальному кодексу показания, а также имена потерпевших являются тайной следствия.

– Вы сказали «потерпевших»? Значит, она не одна?

– Не одна.

Полуянов вылетел тогда из прокурорского кабинета в бешенстве. Вряд ли прокурор и деятель роно возводили на директора студии напраслину. Поэтому злость молодого газетчика теперь имела вполне определенного адресата – директора киношколы. Человека, просившего его, журналиста, о заступничестве. И при этом так топорно подставившего самого себя. И собиравшегося подставить репортера – ведь он и словом не обмолвился о том, в чем его действительно обвиняют! А если бы Полуянов не выслушал противоположную сторону?!

Из ближайшего телефона-автомата (мобильники в ту пору были редкостью и применялись только истинными «новыми русскими») Дима позвонил руководителю-педофилу.

– По-моему, вы далеко не все мне рассказали, – бросил он в трубку.

– Что вы имеете в виду? – проблеял контрагент.

– Я только что из прокуратуры.

– А… Вы все-таки узнали…

– Да, и поэтому нам с вами надо встретиться. И как можно скорей. Это в ваших же интересах.

Новую встречу назначили в редакции. Теперь Дима писал все объяснения главаря киношколы на диктофон. Больше того, он пригласил в качестве свидетеля (чтобы потом наставник молодежи не смог утверждать, что его слова извратили в газете) секретаршу главного Марину Максимовну.

Сначала руководитель киношколы вел себя, словно пятиклассник, которого вызвали к директору: юлил, врал, путался. Марина Максимовна смотрела на него с изумленным осуждением. Диме, даром что он был тогда молод, пришлось на своего героя прикрикнуть:

– Что, на вас наводят напраслину? Или все-таки – было? Да или нет?!

– Да, было, – сознался наконец директор, и капля пота быстро пробежала по его лбу. – Но я их, девчонок, не принуждал! И даже пальцем к ним не прикоснулся! Пальцем!.. Это ведь красота, искусство!.. Высокая эротика!.. Как боттичеллиевская «Весна»!.. Как «Последнее танго в Париже»!.. Я могу вам показать пленки!.. Вы интеллигентный человек, сами все увидите!..

– Не надо, пожалуйста, мне ничего показывать! – отчаянно выкрикнул Полуянов и схватился за голову: – Почему, ну почему же вы сразу мне об этом не рассказали?!

– Почему? Не знаю. Я боялся, запутался. А они, – педофил указал пальцем на потолок, – они предложили мне сделку: или я ухожу подобру-поздорову из студии, или они начинают уголовное преследование…

– Как же вы могли так подставиться! – удрученно вздохнул Дима. – И меня подставить!..

Впрочем, он тут же вспомнил слова своего наставника, мэтра Колосникова: «Статья как футбол: должна состояться при любой погоде». И Полуянову вдруг пришел в голову новый поворот темы:

– А те девчонки? Те, которых вы в эротических фильмах снимали? И которые теперь на вас в прокуратуру телеги пишут? Кто они? С ними я могу поговорить?

После долгих препирательств эротоман все-таки выдал Диме имена и телефоны двух девушек-подростков.

– А я так хотел вас защитить… – сказал на прощание директору, разводя руками, молодой Полуянов.

Журналистика оказалась профессией, где человеку, даже юному (по меркам нынешнего века), как тогдашний Полуянов, приходилось решать сложные моральные дилеммы. И для того чтобы брать на себя сию ответственность, требовалось для начала быть полностью уверенным в себе.

В себе – и в своем моральном праве судить.

В ту начальную пору своей карьеры Дима считал, что он этим правом безоговорочно обладает. Что он получил его вместе с образованием на самом крутом журфаке страны (с видами на Кремль) и красной корочкой с надписью золотыми буквами «ПРЕССА».

Однако перед тем, как вынести суждение, следовало выслушать все стороны конфликта. И хотя уголовное право разрешало допрашивать несовершеннолетних лишь в присутствии родителей, журналисту никто не мог запретить поговорить один на один с девчонками, ставшими эротическими моделями (и потерпевшими по уголовному делу). Они-то о чем думали, когда снимались голыми? И потом: когда подавали заяву на своего учителя в прокуратуру?

Первая потерпевшая отказалась говорить с журналистом наотрез. Она просто захлопнула дверь перед Диминым носом.

Вторую он подкараулил у школы. Трепетная красавица курила за углом вместе с подругами длинные тонкие сигареты.

– Разговор есть, – взял девушку за локоток Полуянов, левой рукой небрежно демонстрируя свое удостоверение с золотым тиснением. Школьница оглядела красавца-журналиста и дала увлечь себя в ближайший сквер, где одуряюще пахло сиренью. Они сели на лавочку. Гроздья сирени свешивались с кустов. Мимо прогуливались молодые мамы с колясками или с уже самостоятельно топающими по земле малышами. Начав с простых вопросов, репортер все-таки разговорил девчонку. И на главный вопрос: «Почему?» – она рассказала:

– Я подумала: годы-то уходят! Скоро я, может, замуж выйду, и ребенка рожу, и стану толстой коровой. Задница в три обхвата, как у матери моей, и сиськи обвислые… И никто никогда не узнает, какой я была! Какая стройная, красивая, упругая!.. Наши мальчишки разве оценят?! Они юнцы совсем, молоко на губах не обсохло, только об одном и думают… А руководитель наш – нет, он не такой. Он до меня даже пальцем не дотронулся!.. Только советовал мне, как встать, как повернуться, как улыбаться…

– И у вас с ним ничего не было?

– Нет! Ничего! Я ж говорю: даже пальцем он меня не тронул!..

– А где вы снимались? У него дома?

– Нет, в студии, вечером, когда все ушли.

– А перед тем как сниматься, выпивали?

– Я выпила чуть-чуть ликерчика, для храбрости…

– А что потом?

– Потом – это когда?

– Ну, когда съемка закончилась?

– Я ж говорю: ничего не было! Я оделась и домой поехала. Вернее, он меня подвез… Да я ради него все что угодно бы сделала. Знаете, какой он умный!.. Какой талантливый, яркий!.. Как Андрюша Миронов. А танцует!.. Как бог!

– Почему ж ты тогда решила на него заяву в прокуратуру подать?

Ничего я не решила! Это все отец!.. Он, паскуда, пленку нашел. В столе моем, сволочь, рылся. Сам смотрел – небось слюнки пускал. А потом начал: да как я могла, да это статья, уголовное дело!.. И кассету забрал, и в прокуратуру заявление накатал… Наверно, думал, что наш руководитель ему денег даст, чтобы, значит, откупиться. Да только у него все равно денег никаких нет. Он – бессребреник и знаете кто?.. Дон Кихот!..

Почему-то та беседа с девчонкой на Сиреневом бульваре запомнилась Полуянову вся, до реплики, до выражения ее глаз. А вот как девицу звали, он забыл. И даже в опубликованной статье ничего о ней не узнаешь: «по этическим соображениям фамилии потерпевших изменены». Разве что в блокнотах той поры осталась запись. Но блокноты – далеко, на полуяновской квартире в Марьине.

Вот для чего понадобилась Диме Киркина машина: чтобы за ночь всюду успеть – и на Шокальского, и на Краснодарскую. А может быть, придется ехать куда-нибудь еще.

Но ту девчонку точно звали не Мария Бахарева. Да и по возрасту, конечно, не сходится. Бахарева – студентка первого курса, а той сейчас, наверное, лет двадцать пять. Интересно, вышла ли она замуж? Родила ли ребенка? Стала ли, как опасалась, «толстой коровой»? Или та пленка изменила ее судьбу? И может, она сделалась престижной супермоделью? Или, напротив, презренной проституткой?

Было бы, наверно, интересно найти ее и сделать о ней материал под условным названием «Десять лет спустя». Но сначала надо отыскать его – того бессребреника. И, самое главное, Надю.

Господи, ну она-то, бедненькая, здесь при чем?

После разговора с девчонкой на Сиреневом бульваре Полуянов уже готов был сесть и писать статью. Но тут история совершила еще один поворот.

Ему лично позвонил в редакцию давешний прокурор. В его утробном бурчании журналист расслышал нотки радости:

– Вынужден информировать вас, что против директора киношколы возбуждено еще одно уголовное дело – по статье двести сорок второй УК России.

– Что вы еще ему шьете? – нахмурился Дима.

– Да он сам все себе сшил, – хмыкнул прокурор. – Двести сорок вторая – это незаконное изготовление, обороти распространение порнографии. Наказывается лишением свободы на срок до двух лет.

– Какую ж такую порнографию он распространял?

– Видеоматериалы сексуального характера, снятые им в отношении несовершеннолетних – и тех двух, что были признаны потерпевшими, и других, – он разместил во всемирной компьютерной сети Интернет. Вот вам налицо не только изготовление, но и распространение порнографии.

– Спасибо, что проинформировали, – буркнул журналист.

Полуянова тогда охватил приступ ярости. И злость его была направлена против несостоявшегося героя статьи. «Что же он творит, мерзавец! – возмущался Дима. – И он после всего еще хочет, чтобы кто-то его защищал?!»

Полуянов немедленно набрал номер киношколы. Там ему сказали, что такой-то здесь больше не работает. Он набрал домашний телефон развратника – женский немолодой голос (видимо, мать) сообщил журналисту, что тот уехал и неизвестно, когда вернется. Значит, подумал Дима, вспоминая об этом эпизоде сейчас, десять лет спустя, тогда у меня был его домашний телефон. Нет, надо срочно мчаться на Краснодарскую – разыскивать в старых блокнотах все координаты давешнего героя…

А тогда, после звонка прокурора, Дима, еще не остыв после приступа злости, решил не дожидаться новых оправданий героя. Да и что нового он мог проблеять в свою защиту?

Хватит, материал собран!

Журналист выложил всю историю на бумаге (в ту пору он еще писал от руки). Единым духом получилась восьмистраничная статья. Скорее даже фельетон. Полуянов назвал его «Великий иллюзионист». И острием своим он был направлен против руководителя киношколы.

«Кино, утверждают в Голливуде, – это великий обман, – вдохновенно писал Дима. – Значит ли это, что те, кто работает в кино и для кино, – великие обманщики ? Возможно. Во всяком случае, с одним таким мне довелось недавно встретиться. А самое противное, что обмануть он пытался не только меня (журналистов многие пытаются обмануть!), но и доверившихся ему малых сих. Детей. Подростков…»

Статья получилась. Главный немедленно поставил ее в номер. На планерке все дружно сошлись во мнении, что это будущий «гвоздь» выпуска. И только маститый Колосников сказал Полуянову тет-а-тет, когда они выходили из кабинета главного:

– Что ж ты, Димуля, творишь?..

– А что? – взъерепенился молодой репортер.

– Человек к тебе за помощью пришел, а ты его гнобишь…

– А врать журналистам не надо, – отбился Полуянов, и Колосников посмотрел на него с состраданием.

Позже Дима часто вспоминал тот короткий разговор, но тогда он отмахнулся от него. И даже не дождался выхода статьи. Его немедленно послали в Белград – в Югославии назревала очередная война.

А когда он вернулся, полный сербских впечатлений, блокнотов, диктофонных записей, история про директора киношколы казалась ему уже далеким-предалеким прошлым.

Статья вышла в срок – вот только кто-то (Дима потом так и не выяснил, кто) изменил ее название. Теперь она именовалась: «КОЗЕЛ В ОГОРОДЕ» с подзаголовком «С кинокамерой наперевес». И из нее были вычеркнуты практически все пассажи, обеляющие директора детской киностудии, рассказы обо всех его достижениях. Он представал в ней тривиальным развратником, любителем клубнички, юного женского тела.

Если бы у Димы тогда был такой же вес в редакции, что и сейчас, он устроил бы скандал, выяснил, кто «поработал» над его статьей, нажаловался бы главному редактору… Но десять лет назад он решил спустить все на тормозах. В сущности, обычное редакционное дело, когда в самый последний момент, перед подписанием номера, в заметке меняется заголовок и из нее выбрасываются целые куски… Тем более что Димин фельетон все равно признали лучшей публикацией недели и даже выписали Полуянову премию в размере недельной зарплаты.

Но – статью ту он не любил. И никогда не перечитывал. Быстро пролистывал, не останавливаясь, когда ему случалось просматривать альбом со своими публикациями. И со временем стал понимать, что, возможно, прав был Колосников со своей отповедью. Во всяком случае, его укор: «Человек к тебе за помощью пришел, а ты его гнобишь…» – долго звучал в ушах молодого журналиста.

И ведь как не хотелось вспоминать ту историю, а пришлось.

И пока Дима на квартире у матери листал альбом со своими старыми публикациями, в голове у него билось одно: «Неужели это месть мне? Но тогда при чем здесь Надя?» От стыда, беспомощности и разочарования в себе он словно покрывался изнутри красной коркой.

ГЛАВА 11

Вот она, та самая статья. На весь подвал разверстано: «КОЗЕЛ В ОГОРОДЕ. С кинокамерой наперевес».

Дима понятия не имел, как сложилась судьба героя этой истории после того, как вышла статья. Журналистская горячка утянула его к новым темам и новым персонажам. Да и выяснять что-либо об уделе директора киношколы было стыдновато. Так он и позабыл – заставил себя позабыть – даже его имя. Кто бы знал, что понадобится его вспомнить. Да еще в столь драматических обстоятельствах.

Вот, вот оно, в первых строках: имя, отчество, фамилия главного героя: Георгий Петрович Воскресенский. Фамилия звучная.

Теперь Дима ее ни за что не забудет.

А вот и адрес особнячка, ставшего тогда яблоком раздора: Ордынский тупик, дом два. Полуянов вдруг вспомнил: он ведь и в киношколу тогда ездил. И понял – за такое здание действительно можно повоевать: двухэтажный дом девятнадцатого столетия в тихом Замоскворечье. От метро – четыре шага. Неухоженный, конечно, дом, сто лет не ремонтировавшийся – однако потолки вышиной почти пять метров, дубовый паркет, больше двухсот «квадратов» обшей площади.

Впрочем, тема здания как яблока раздора ушла в публикации на второй план. Главной стала нравственная физиономия руководителя киношколы, совращавшего, пользуясь своим авторитетом и опытом, несовершеннолетних девчушек.

В статье рассказывалось и о девушках, позировавших обнаженными: Алла Клюева (с которой встретился Дима) подробно повествовала о том, как случилось совращение, и о реакции отца. «Анастасия Верницкая от комментариев отказалась (фамилии обеих девушек, по этическим соображениям, изменены)», – писал тогда Дима.

«Надо бы добраться до блокнотов, – подумал он сейчас, – вспомнить, как девчонок звали на самом деле. Хотя чем это может помочь? Ясно: ни одна из них не Бахарева. По возрасту не подходит. Но, может, похищенная – младшая сестра одной из них?»

Из собственной статьи ему заново стало известно, что чиновника из роно, которого интервьюировал тогда Дима, звали Аркадий Петрович Арбатов. Окружного прокурора – Семен Ипполитович Ковригин.

И никаких следов никакого Бахарева. И никакого отношения статья не имеет – да и не может иметь! – к Надежде Митрофановой.

«Все ты, Дима, сам себе врешь, – тоскливо подумал он. – Статья – твоя. А Надя имеет отношение – к тебе. Ее похищение – месть тебе. За те резкие опубликованные слова. И за заголовок про «козла в огороде». Но почему – сейчас? Десять лет спустя?..»

Однако некогда предаваться рефлексиям. Десятый час вечера. Опер Савельев еще наверняка не спит. Дима достал свой мобильник, набрал номер майора. Тот ответил со второго гудка:

– Слушаю, Савельев.

– Это Полуянов, – подстраиваясь под его скупой деловой тон, проговорил журналист. – Я, кажется, узнал, кто похититель.

– Что – узнал?

– Имя, фамилию.

– Ну? – похоже, изумился опер.

– Его зовут Георгий Воскресенский. Георгий Петрович. Образование – высшее. Закончил ВГИК, киноведческий факультет. Десять лет назад он руководил детской киношколой.

– Может, ты и мотив похищений знаешь?

– Догадываюсь.

– И?..

– Это месть. Месть мне – за публикацию статьи о нем. А за что Бахареву – пока не знаю. Но буду рыть землю.

– Смотри там, не особо рой, как бы самому в яму не попасть, – невозмутимо хохотнул опер. – А Воскресенского твоего я пробью.

Савельев отключился.

Вот и все. Делать больше в маминой квартире было практически нечего. Дима пару раз щелкнул телефоном: снял свою собственную статью. На экране компьютера ее теперь запросто можно будет прочитать. «Давно пора завести собственный архив в электронном виде, – подумал Дима. – Если б я относился к своему творчеству хотя бы с малой долей того пиетета, что испытывала к нему покойная мама, давно бы занялся… Или, может, Надьке поручить составить мою творческую биографию?..»

В очередной раз вспомнив о Наде, он понял, что за последние двое суток он ни на секунду и не забывал о ней. И все, что он сейчас делал, – он делал ради нее.

И еще – он страшно боялся ее потерять. Потерять по собственной вине.

Ему невыносимо даже думать было, что она сейчас находится в лапах маньяка.

Цветы в маминой квартире практически все засохли. Он не приезжал сюда, наверно, недели три. Растения обыкновенно жили здесь на голодном, безводном пайке. Попадался заботящийся о них коллега-квартирант или его женщина – они расцветали. Вселялся раздолбай типа самого Димы – потихоньку помирали. Перед уходом Полуянов устроил цветам напоследок шоковую терапию: влил чуть не в каждый по чайнику сырой воды. Глядишь, и не окочурятся.

Журналист нацепил куртку, закрыл квартиру и спустился на лифте вниз, в морозный столичный вечер.

***

К себе на Краснодарскую Полуянов решил ехать через центр. Машин в том направлении шло немного, и через семь минут Полуянов домчался до проспекта Мира. Затем поехал, не спеша, в сторону Садового кольца.

Дима, конечно, и предположить не мог, что пару часов назад ровно тем же маршрутом следовал маньяк-похититель. А буквально за пару минут до него проехал на своем черном фургоне в обратном направлении, увозя в кузове очередную жертву – Жанну Ойленбург.

В этот раз, следуя в Марьино, Дима избрал окружной путь. С проспекта Мира не стал сворачивать на Садовом налево. Ушел в переулки, а потом – направо. Затем по Цветному выскочил на Бульварное кольцо, пролетел Страстной, потом Тверской, Гоголевский… Въехал на Большой Каменный мост. Кирина машинка была маленькая и нескоростная, и он то и дело ловил на себе презрительные взгляды соседей по транспортному потоку. Зато печка в ней работала исправно, и на очередном светофоре он разделся, бросил куртку на пассажирское сиденье.

Проехав «Ударник», Полуянов развернулся и скоро переулками въехал в Ордынский тупик.

Он без труда нашел на короткой улочке дом номер два – бывшую резиденцию киношколы.

Теперь этот особняк, некогда невзрачный, был отремонтирован – сиял свежей лазоревой краской. Вокруг – аккуратная тротуарная плитка. Даже, кажется, с подогревом, потому что на ней – ни снежинки. Искусно установленные прожекторы подсвечивают дом, и он блистает в морозном воздухе, словно новогодняя игрушка. Пара высоких окон светится за жалюзи.

Дима выключил мотор, прямо в машине надел куртку. Вышел на улицу, пошел ко входу в особняк. Все вокруг прямо-таки дышало барством: и бесснежные плитки, и по линейке выстроенные голубые елочки, и аккуратные ступени, ведущие к дверям. Новодельная мемориальная доска на стене гласила, что дом – памятник архитектуры XIX века, усадьба Воронцовых.

Полуянов поднялся по ступенькам к дубовым дверям. Возле них висела скромненькая, но надраенная золотом табличка с надписью «АГ Ойленбург» и чуть ниже – «Московское представительство».

Название Диму зацепило. Где-то он уже его слышал. Но где? И когда? Не тогда ли, когда к нему в редакцию за помощью пришел несчастный (или не такой уж несчастный?) руководитель киношколы Воскресенский?

Едва журналист поднялся по ступеням крыльца, распахнулась дубовая дверь, и амбал-охранник в черном поинтересовался у Димы исподлобья:

– Вам чего здесь надо?

– Ничего, – пожал тот плечами. – Хожу, рассматриваю памятники архитектуры.

– Архитектуру рассматривают днем, а не ночью, – наставительно высказался амбал. – Освободите ступеньки. Это частная территория.

Совершенно не хотелось с ним спорить или даже язвить по такому случаю. Частная так частная. Дима вернулся к машине.

Название фирмы, захватившей особнячок, не давало ему покоя. Где же, где он его слышал?..

Неужели он тогда, десять лет назад, сам не подозревая, сыграл на руку какому-то капиталисту Ойленбургу?

Журналист сел в Киркину машину и порулил в сторону дома.

***

У себя на Краснодарской Дима оказался без четверти одиннадцать. Машину на стоянку ставить не стал. Что-то подсказывало Полуянову, что этой ночью ему еще придется попутешествовать.

Есть хотелось страшно. Но, во-первых, ничего здесь, в его квартире, кроме засохшего сырка, не было. А во-вторых, не хотелось терять ни минуты времени. Полуянов только крепкого чаю себе заварил, почти чифиря: не уснуть бы. Все-таки поднялся он сегодня в половине пятого утра.

Журналист бросился разбирать свои старые блокноты.

Ни одну из записных книжек он за свою жизнь не выкинул – но и не пересматривал до сих пор ни разу. Они валялись в полном беспорядке в картонных коробках на антресолях. И блокнот с надписью «2000 год, Чечня» соседствовал с «1991 год, август; Белый дом и окрестности».

Лишь через полтора часа – и после двух кружек чифиря – Полуянову удалось набрести на нужную записнуху. На обложке красовалась дата и тема: «Май 1997-й; детская киношкола». Слава богу, Диме хватило все-таки ума свои старые блокноты датировать. Иначе поиски растянулись бы на всю ночь.

Так, посмотрим. Что ему тогда рассказывали – и что не вошло в статью? В первом же интервью с господином Воскресенским в редакционном буфете он обнаружил упоминание о знакомой фирме. О той, резиденцию которой он только что видел. Дима увидел пометку собственной скорописью. То была цитата из рассказа руководителя киношколы: «Нам стало помть СП, с нем. стар. – ЛГ «Ойленбург». Слава б.!!!» Слово «Ойленбург» выписано печатными буквами. Молодой Полуянов тщательно блюл азы журналистского ремесла: ни в коем случае не искажать имена собственные.

Эту запись, из контекста ясно, он сделал, когда речь зашла о том, кто после наступления капитализма стал финансировать киношколу. И вот, явно со слов Воскресенского, Дима помечает: «Нам стало помогать совместное предприятие, с немецкой стороны – АГ «Ойленбург». Слава богу!»

То же самое название он только что видел на двери отреставрированного особняка.

Значит, финансовые помощники киношколы позарились в итоге на здание в центре столицы? И отобрали его?.. Значит, фирма «Ойленбург» тогда ловко воспользовалась скандалом вокруг Воскресенского? А может, даже сама спровоцировала его?

Диму аж в жар бросило. Он ведь ни в чем, связанном с переделом собственности, тогда не стал разбираться. И, естественно, ничего в своей корреспонденции не написал…

Но хватит бить себя ушами по щекам. Он сюда приехал совсем не за тем, чтобы делать работу над ошибками. Он ищет Воскресенского – человека, сошедшего с ума настолько, чтобы мстить за обиды почти десятилетней давности. Мстить – самым мучительным для жертв способом. Наказывать совершенно ни в чем не повинных людей…

В поисках телефона или адреса былого вожака подростков Дима стремительно пролистывал блокнот. И вдруг ему в глаза бросилась знакомая фамилия.

Среди почти стенографических крючочков аккуратно выписано, опять едва ли не печатными буквами: «Роман Ив. Бахарев». А рядом – ни должности, ни телефона… Да и вообще, был уже конец разговора, Дима устал, вместо развернутых предложений в блокноте встречались лишь отдельные слова. Выше фамилии слово «поддерживает». Ниже: Москомимущества. И еще ниже: враг?

Но из записей ничего не понятно – особенно сейчас, спустя столько лет: что поддерживает Бахарев? При чем здесь Москомимущества? Он там работал? И почему враг! Значит, он был тогда одним из противников директора, выживавших его из особняка?

Черт, как бы сейчас пригодилась давешняя диктофонная запись! Но Полуянов никаких столь давних пленок, конечно, не хранил. Эдак кассет не напасешься. Он оставлял магнитную запись до публикации статьи, особо стремные хранил и пару месяцев после того, как материал печатали, а потом – затирал другими интервью.

Однако как интересно!.. Вдруг мелькнувшая в блокноте фамилия Бахарева воодушевила журналиста. Она засвидетельствовала: он – на правильном пути.

А вот в конце разговора с Воскресенским наконец записаны его телефоны. Никакого, конечно, мобильного. В те времена сотовыми аппаратами простые люди не пользовались. Но зато записаны и его рабочий, и домашний.

По рабочему – звонить нечего. Теперь на месте киношколы – компания «Ойленбург», и никакого Воскресенского там быть не может. А вот второй, домашний, номер… Бывший директор подростковой киношколы вполне может проживать по тому же адресу…

Дом не так уж далеко: если судить по первым цифрам, где-то в Орехове. Только Москву-реку переехать – и ты на квартире Воскресенского…

Дима на секунду задумался. Что делать? Звонить?.. Или лучше не звонить, но узнать адрес и мчаться туда?.. Жаль, так и не перезвонил ему опер Савельев. Не рассказал: пробил ли он, как обещал, Воскресенского по своим милицейским каналам и каковы результаты.

Да, не в характере майора докладываться журналисту. Позвонить оперу самому? Нет, Дима гордый, он не станет этого делать. Уж лучше наберет номер Воскресенского.

Журналист сходил на кухню и налил себе еще стакан почти остывшего чифиря. Сердце и без него, правда, так бухало, что ни о каком сне не могло быть и речи.

Пока суд да дело, Дима придумал две легенды. Во-первых, что он скажет Воскресенскому, если тот вдруг возьмет трубку. И во-вторых, что говорить, если на звонок ответит кто-то другой. Или – включится автоответчик.

Набрал домашний номер кинодиректора. Часы показывали полпервого ночи – время для звонков не самое подходящее. Но плевать на условности. Он разыскивает свою невесту. Невесту, попавшую в лапы маньяку.

На звонок долго не отвечали. Десять гудков. Двенадцать. Пятнадцать… Полуянов собрался держать трубку до последнего – пока телефонная станция не сбросит звонок. Или – пока ему не ответят.

Трубку сняли на восемнадцатом гудке. Недовольный, заспанный женский голос. Кажется, тот же, только сильно постаревший, что отвечал ему по этому телефону почти десять лет назад. А может, и нет. Может, ему просто показалось. Заспанные голоса все похожи друг на друга.

– Алло…

Дима подпустил в голос бархатистости:

– Добрый вечер, извините, ради бога, за столь поздний звонок, но не мог бы я поговорить с Георгием Воскресенским?

– Не могли бы! – яростно отрубила тетка.

– А когда его можно застать?

– Георгий Петрович скончался.

У Димы упало сердце.

– Как? Когда?.. – пролепетал он в трубку, однако там, на другом конце провода, уже оборвали соединение, и ответом Полуянову были одни лишь короткие гудки.

Все его догадки, все его построения были разрушены в пыль тремя короткими словами: «Георгий Петрович скончался».

***

– Майор Савельев?

– Ох, Полуянов, повезло тебе, что я сейчас на дежурстве!..

– А то – что?

– Ты на часы смотрел?

– Детское время, всего-то без двадцати час.

– Ты очень рисковал.

– Чем?

– Узнать все, что я о тебе думаю. О тебе и о твоих родственниках по материнской линии.

Несмотря на грозные слова, голос Савельева звучал на удивление расслабленно. Может, он успел недавно хватить пару-другую рюмок. А может, просто выдалось спокойное дежурство, и опер был рад скоротать время – поболтать с посторонним человеком.

– Знаешь, майор, а я ведь, как выяснилось, пустышку тянул с этим Воскресенским. Сначала так все ловко складывалось… А теперь, оказывается, Воскресенский умер.

– Я знаю.

– Знаешь? А почему мне не позвонил?

– А ты что, генерал, чтобы я тебе докладывался? – хохотнул опер.

– Жаль, что мы с тобой в одни ворота играем. Я тебе информацию сгружаю, а ты мне – нет.

– Ладно, не обижайся, крыспондент. – Поистине, Савельев был сегодня ночью настроен чрезвычайно благодушно. – Служба у нас такая. Тайна следствия и прочая туфта.

– А не знаешь, когда он умер? И от чего?

– Отчего ж не знать. Я всю его судьбину нелегкую знаю. – Опер на другом конце провода зашелестел бумажками. – В одна тысяча девятьсот девяносто седьмом году гражданину Воскресенскому были предъявлены обвинения по двум статьям УК РФ: сто тридцать пятой – развратные действия в отношении несовершеннолетних и двести сорок второй – незаконное распространение порнографии. Мерой пресечения в отношении его было избрано заключение под стражу. Находясь в камере предварительного заключения, Воскресенский, на почве личных неприязненных отношений, совершил нападение на подследственного Яремкина Пэ Вэ. В результате полученных травм гражданин Яремкин скончался. Против Воскресенского возбудили еще и дело по «убойной» статье… В ноябре девяносто седьмого состоялся суд, который отмерил Воскресенскому десять лет лишения свободы с отбыванием наказания в колонии строгого режима. Наказание он отбывал в исправительно-трудовом учреждении ОС-9/25. Два года назад там же, в ИТУ, скончался. Причина смерти – обширный инсульт.

«Боже мой, – пронеслось в голове Полуянова, – неужели я стал первопричиной страданий Воскресенского?.. О господи, как судьба взяла в оборот тихого директора киношколы… Тюрьма, убийство, суд, годы колонии…»

– Захоронен… – продолжал Савельев. – Ну, это неинтересно… Стало быть, вот как обстоят дела с твоим Воскресенским, товарищ крыспондент. Нету его больше на белом свете… А почему ты вдруг подумал, что это он маньяк-похититель?

– Понимаешь, я про него в девяносто седьмом году статью писал. Нелицеприятную. Про то, как он девочек из своей киношколы голенькими снимал, а потом ролики с ними в Интернете размещал. После этой публикации, выходит, его и арестовали. Вот я и подумал, что он мне мстит.

– Стало быть, ошибся ты, Полуянов.

– Но он так похож на видео!.. И так все сходилось!.. Я ведь, Савельев, только что у себя в блокноте тех времен нашел фамилию Бахарева Романа Ивановича. О нем мне тогда Воскресенский рассказывал. Бахарев в те годы работал в Москомимуществе, правильно?

– Да, имеются у меня такие сведения.

– А похищенная Бахарева – какая-то родственница Романа Ивановича?

– Дочка.

– Вот видишь! Вот у меня и возникла версия: Воскресенский сейчас мстит тем, кто его тогда, в девяносто седьмом, гнобил. Гнобил – по недомыслию, как я, или сознательно – как это делал, наверное, Бахарев… А чтобы нас наказать, он выбрал жертвами не нас самих, а наших близких…

– Да, брат, фантазируешь ты с размахом. По-журналистски. И все в твоих фантазиях сходится. За исключением одного. Вероятный фигурант давно лежит в могиле.

– Н-да… – протянул журналист. – А знаешь, майор, кто еще может быть его жертвой?

– Какая разница, кто. Все равно ясно, что маньяк не он.

Однако Дима вошел в раж. Слишком уж стройная версия выстроилась в его голове, и очень жаль было от нее отказываться.

– Я бы, – продолжил журналист, – на его месте отомстил кому-нибудь из руководителей компании «Ойленбург».

Дима ждал от опера скептического вопроса: «Почему?», однако сначала повисла пауза, а потом майор спросил слегка изменившимся голосом:

– Как? Как ты сказал? По буквам?

– Ой-лен-бург. А что?

Савельев снова ответил после изрядного молчания, и тон его совершенно изменился – стал стремительным и деловым. Все благодушие опера словно рукой сняло.

– Слушай, Полуянов, приехай сейчас ко мне в управление.

– Я? – удивился журналист. – Сейчас? А зачем?

– И захвати с собой все материалы, что у тебя имеются на этого Воскресенского, – не отвечая на вопрос, скомандовал опер.

– Да что случилось?

– Я тебе здесь, в управлении, поясню. Не по телефону.

– Нет. Скажи, в чем дело, или я не поеду, – заартачился журналист. – Ночь на дворе. Я спать хочу.

– Ну ладно, поясню. Только смотри: если будет утечка по этому делу в прессу, я тебе лично причинное место оторву.

– Не будет! Неужели ты еще не понял, майор: для меня сейчас Надя важна, а никакая не сенсация!..

– О'кей. Так вот, согласно оперативной сводке, сегодня вечером у своего дома на Патриарших прудах похищена Жанна Ойленбург, супруга президента компании «Ойленбург».

– Ох, ничего себе!.. – охнул Дима в трубку. – Я выезжаю, майор.

***

Дима в последние годы был спокойным водителем. Адреналина с лихвой хватало и в командировках, и в журналистских расследованиях. К тому же ребра еще болели после того, как сегодня утром он разбил свою «Короллу». Однако, изменяя себе, Полуянов сейчас выжимал из Киркиной машины все возможные лошадиные силы.

Во весь опор он промчался по длинной и унылой, словно затянувшаяся болезнь, Люблинской улице. На желтый свет, срываясь в занос, свернул у Текстильщиков на Волгоградку. Если бы сейчас, ночью, его вдруг остановили гаишники, у Димы (пожалуй, впервые в жизни) имелась железная отмазка: «Меня срочно вызвал для дачи показаний майор Савельев из Первого Северного УВД. Хотите – позвоните ему, вот телефон». Однако в свирепо-морозную ночь гаишники все попрятались. Наверно, даже тулупы с валенками их не спасали. И машин, конечно, было мало. Ничто не помешало Полуянову пронестись на скорости сто двадцать до Третьего кольца. Там он свернул на север.

Несмотря на то, что уже почти сутки журналист был на ногах, спать нисколько не хотелось: сказывалось действие суперчифиря. От быстрого мелькания фонарей и дорожной разметки в голове вспыхивали разрозненные мысли: «А может, вместо Воскресенского мстит его брат… Или, допустим, сын… Поэтому он и похож на него на пленке… Ведь я лица Воскресенского не видел ни живьем, когда сегодня утром за ним гнался, ни на видео… Только фигуру, походку, руки… А может, мстит – мать его? Или сестра?.. Даже пол трудно определить в тех хламидах, в которых он на видео снимался… Впрочем, нет, по всем манерам, повадкам, походке ясно: и на пленке снят мужчина, и сегодня утром от меня сбежал явно мужик…»

Крошка «Матиц» ревел, как большой, своим малюсеньким двигателем, поглощая километры лефортовского туннеля. Проносящиеся фонари равномерно вспыхивали перед глазами.

«Неужели Воскресенский и вправду ни при чем?.. Не может быть… Таких совпадений не бывает… Маша Бахарева… Надя… Потом Ойленбург… Понятен принцип серии… Страдают самые близкие родственники тех, кто в свое время прищемил хвост Воскресенскому… Жестокая месть, совсем неадекватная содеянному нами… Мной, например…»

Часы показывали без четверти два. Ночь, пустота, изгиб тоннеля, фонари.

«Но для меня главное – Надя… Господи, как же мне, оказывается, плохо без нее… Только бы с ней ничего не случилось… Я не прощу себе… Всю жизнь буду себя винить, если вдруг… Как она там, бедная… Узнать бы, где она… Говорят, спецназ всегда пытается освободить заложников под утро: когда у похитителей снижается внимание и одолевает сон… А утро уже скоро… А у нас ничего нет: ни имени обвиняемого, ни адреса… Значит, никакого штурма пока не будет…»

Дима пролетел по Третьему кольцу и вышел на финишную прямую: свернул на Ленинградку. Бросив взгляд на часы, он не поверил своим глазам: он в дороге всего-то тринадцать минут. Скоро он приедет к Савельеву – и окажется у него на подхвате… «Когда террористы захватывают заложников, мы, планируя операцию, исходим из того, что заложники уже мертвы», – вспомнились журналисту откровения кого-то из руководителей спецслужб. «И правда, гражданских спецназовцы не жалеют: что на Дубровке, что в Беслане… И Надю, если начнется штурм, тоже никто не пожалеет… Она ведь не дочь чиновника, как Бахарева, и даже не жена немецкого предпринимателя, как Ойленбург… Всего-навсего – невеста какого-то там журналиста… А невеста – статус скользкий, к делу его не подошьешь, в официальной бумаге не зарегистрируешь…» . На миг Диму охватила паника. А может, он вообще напрасно связывается с майором Савельевым? Может, ему надо продолжить поиски самому? В одиночку? Но как он один найдет место, где похититель прячет Надю?.. И поздно поворачивать назад – он обещал майору подъехать. И он уже почти что рядом с Первым Северным УВД. «Надо только все время крепко помнить: у опера Савельева – свои цели и своя игра, а у меня – своя. И мне надо во что бы то ни стало спасти Надю».

***

В ту ночь Надя опять спала плохо. Ее мучил голод. Тарелки каши, выданной маньяком утром, ей явно на целый день не хватило. Кроме того, она страдала от жажды. А пить тоже было уже нечего. И не было чем укрыться, кроме собственной дубленки.

И еще она волновалась, потому что знала: ей ничего не остается делать, кроме как сразиться с похитителем. Но она подозревала, что выйти победителем в схватке со здоровым, сильным мужчиной (к тому же, возможно, вооруженным) у нее очень мало шансов.

Наде в эту ночь даже не приснилось, как было в прошлую, ничего хорошего. А она так мечтала увидеть, хотя бы во сне, солнце, небо, Диму… Однако – ничего. Просто наваливалось тяжелое забытье – а через час или десять минут она просыпалась, глядела на бессонно мерцающую лампочку, ворочалась с боку на бок – и снова погружалась в тягостный сон.

***

И Каю, и Жанне Ойленбург тоже ничего не снилось. Правда, подругой причине – под воздействием наркотиков. Однако наркотики у них были разного рода. У Жанны – вызывающий крепкий свинцовый сон. У Кая конечным пунктом путешествия также было тяжелое забытье – правда, ему предшествовала вереница ярких, веселых видений.

Да и места, где спали эти мужчина и женщина, сильно отличались друг от друга, хотя и находились в пределах одного особняка.

Жанна Ойленбург лежала на окровавленном тюфяке в комнате, стены и пол которой были забрызганы красным. Но она еще не видела этого – и не догадывалась, что ее ждет в дальнейшем.

Кай почивал в барской спальне на широкой кровати с черными шелковыми простынями. Все стены, и двери, и шторы, и потолок в этой комнате были черными. Белым лишь отсвечивала плазменная панель на стене.

Нанятый дизайнер отлично справился с работой по оформлению люкса Гостиницы. Он даже в черную вазу поставил белый букет хризантем. С тех пор Кай всегда старался покупать хризантемы. Это освежало, словно чьи-нибудь похороны.

Он-то примерно догадывался, что ждет и Митрофанову, и Ойленбург. И предвкушал это во сне. Но в его деле всегда оставалось место для импровизации.

И еще он надеялся, что эти девушки не уйдут от него столь скоро, как Бахарева, и у него будет больше времени, чтобы с ними позабавиться. Мысль о предстоящем удовольствии не покидала его даже ночью.

***

Савельев встретил Полуянова на крыльце УВД: кожаная меховая куртка, кепарик, надвинутый на лоб, рукавицы.

– Быстро ты, – сказал он равнодушно.

Они пожали друг другу руки и прошли внутрь. В холле опер бросил дежурному лейтенанту, сидящему за пластиковой перегородкой:

– Этот гражданин ко мне.

Тот кивнул.

Двое мужчин поднялись по лестнице в кабинет майора.

– Чаю хочешь? – спросил опер по-прежнему ничего не выражающим голосом. Впервые за все время их знакомства он был любезным.

– Нет, спасибо, – отказался Дима, – я только что пил.

На старом диване валялся скомканный плед. Видно, у Савельева имелось время, чтобы слегка покемарить на дежурстве.

– Давай, Полуянов, напиши мне сагу про твою давнюю встречу с гражданином Воскресенским и про его вероятных недругов: Бахарева и Ойленбург, – предложил опер, протягивая журналисту лист бумаги и авторучку.

– А ты что, не знаешь, Савельев, – парировал Дима, – что согласно Уголовно-процессуальному кодексу ночные допросы запрещены? Тем более я даже не обвиняемый, а свидетель…

– А я твою бумагу помечу завтрашним утром. И даже повестку тебе завтрашним числом выпишу. Сможешь на свою службу с утра не ходить.

– Вот спасибо, – иронически ответствовал Полуянов. – Очень меня выручишь этой повесткой. А то я все думал: как бы мне завтра на службу не пойти… Давай я, товарищ опер, утром тебе обо всем напишу. А сейчас, наоборот, ты – мне расскажешь, что узнал.

– Прыткий ты парень, крыспондент.

– Я тебе уже говорил: не люблю игры в одни ворота. И за «болвана» в преферанс тоже играть не люблю.

– Ну, и чего тебе приспичило от меня узнать?

– Например, о гражданке Ойленбург. Как и когда ее похитили?

– Ну, смотри, крыспондент. Я тебя уже предупреждал о неразглашении. Тем более на страницах газеты.

– А я тебе уже говорил: никакая сенсация меня не интересует. Только – Надя.

Савельев вздохнул и развел руками, словно припертый Полуяновым к стенке.

– Значит, заявление от мужа гражданки Ойленбург поступило на пульт сегодня в двадцать один тридцать. А похитили ее нагло. По свидетельствам прислуги, сначала ей кто-то позвонил домой: похоже, то был сам похититель. Он сказал, что ее муж угодил в аварию и сейчас находится в больнице, и предложил ей срочно приехать. Жанна позвонила мужу на мобильник: он не ответил. Тогда гражданка Ойленбург собралась и села в свою машину. А когда выруливала со двора, путь ей преградил большой фургон…

– Белый «Форд Транзит»?

– Да нет, не угадал. Какой-то черный джип. Свидетели показали: тоже «Форд», но «Экспедишн», а может, «Эксплорер».

– Значит, у похитителя две машины? Или это был не тот похититель?

– Я думаю – тот. И у него скорее две машины. Белый фургон он сегодня – точнее, уже вчера утром, – когда уматывал от тебя, засветил. Поэтому, наверно, потом воспользовался джипом.

– Богатенький Буратино, – заметил Дима.

Да, совсем не похож по благосостоянию на бывшего директора подростковой киношколы, – согласился опер. – А дальше с Ойленбург было вот что. Она вышла из своей машины, обратилась к водителю джипа: ты, мол, мне дорогу загораживаешь. Тот выпрыгнул ей навстречу. Они о чем-то поговорили, вроде бы на повышенных тонах, а потом он ее чем-то ударил (или уколол) и закинул в кузов. Есть свидетели: из окна все происшедшее видели. Ее машина так и осталась стоять на выезде из двора: фары горят, ключ в зажигании, ворота распахнуты. Через полчаса домой вернулся муж – наш бывший соотечественник, а ныне гражданин Германии Максим Ойленбург. Ни в какое он, естественно, ДТП не попадал и ни в какой больнице не был. Ему сразу стало ясно: налицо похищение, и он немедленно побежал в милицию. Вот и все. Пока все.

– А номера черного фургона твои свидетели разглядели?

– – Как и на твоем белом: сплошь заляпаны грязью. Грязный город Москва, понимаешь.

– Тогда надо пробить по гаишной базе одновременно и белый «Транзит», и черный джип. У кого окажется во владении и та и другая тачка, – тот и похититель.

– Умный ты, Полуянов! Пробили уже – и белый «Форд Транзит», и черный джип. Множества не пересекаются. Или, если говорить доступным тебе языком, ни одно физическое или юридическое лицо двумя этими тачками одновременно не владеет. А кто кому и когда доверенности на них писал – о том в базе ГИБДД не отмечено.

– Да, – вздохнул Полуянов, – я и сам сейчас на чужой машине разъезжаю. По рукописной доверенности.

– Угнал? – деловито поинтересовался майор.

– Нет, добровольно дали покататься… Но более чем странное совпадение: сначала Бахарева, потом Полуянова, затем Ойленбург. Знаешь, очень явственно, на мой взгляд, проглядывает за этими похищениями фигура господина Воскресенского. Вот, можешь почитать, – Дима протянул оперу свой телефончик, – моя статья про него десятилетней давности… А вот блокнот с моим интервью с Воскресенским… Там оба упоминаются: и чиновник Бахарев, и бизнесмен Ойленбург.

– Мысль, конечно, интересная, – углом рта ухмыльнулся майор. – До этого не каждый следователь додумается: повесить три тяжких преступления на человека, который уже два года как лежит в могиле.

– Я ведь тебе говорил, – возразил Полуянов. – Я видел его на пленке. И видел его живьем. И я его – узнал.

Ну, фото Воскресенского имеется в деле – наверное, в архиве Мосгорсуда. И в Министерстве юстиции, в ГУИН. Вполне можно сравнить с человеком на видеозаписях… Завтра я сообщу на Петровку, в оперативно-следственную группу, которая ведет все три дела. Пусть напрягут экспертов, чтобы сравнили физиономии.

– Почему не сделать это сейчас?

– Крыспондент! – укоризненно произнес Савельев. – Ты носишься среди ночи по Москве, потому что твою невесту похитили. Я сижу здесь, потому что на дежурстве. А все нормальные люди сейчас спят. И эксперты – в том числе.

– Бюрократы, – проворчал Полуянов. Ему было ужасно жаль отказываться от версии о том, что маньяк – Воскресенский: настолько стройно в нее ложились все факты, в том числе и последний – о похищении Жанны Ойленбург. – А может быть, – предположил он, – за Воскресенского мстит какой-то его родственник? Внешне похожий на него? К примеру, сын? Или брат?

Савельев покачал головой:

– У Воскресенского нет никаких родственников по мужской линии. Я его пробил: ни сына, ни брата у данного гражданина никогда не имелось. Был папаша, который скончался еще в тысяча девятьсот восемьдесят пятом году.

– А по женской линии?

Майор заглянул в свой блокнот.

– Имеется мать, Воскресенская Галина Викторовна, сорок пятого года рождения. Проживает в городе Москве, Кантемировская улица, дом пятнадцать, квартира сорок восемь.

«Кантемировская улица, – подумал Дима, – это Орехово, телефон начинается на триста двадцать… Это ей я, похоже, звонил сегодня ночью… Это она первой сообщила мне, что ее сын скончался… – И тут у него вдруг молнией блеснул в мозгу новый поворот темы: – А может, это мамашка мстит за поруганную жизнь сына?.. Еще раз: лица похитителя я не видел. Только фигуру. А если маманя похожа на сыночка, да при этом еще мужиковата?.. Почему бы нет?.. Однако должно быть место, где он/она содержит похищенных… Не в городской же квартире на Кантемировской улице!..»

– Скажи, майор, – осторожно спросил Полуянов, – а у этой гражданки Воскресенской имеется дача или загородный дом?

– Ох, крыспондент, – вздохнул майор, – никак тебе не дают покоя эти Воскресенские… Ну, есть у нее садовый участок: поселок Оболдино, улица Главная, дом 4А. Дальше-то что?

– Близко от Москвы, – покачал головой журналист. – Очень удобно: оглушить или усыпить похищенного, да и отвезти туда. По пустой дороге езды полчаса.

– Ладно, Полуянов, обещаю тебе: съездят наши люди в этот адрес. И к мамашке Воскресенского на Кантемировскую съездят. Конечно, вряд ли чего найдут, но, единственно для того, чтобы твоя душенька была спокойна, – проверят.

– Вот спасибо… – пробормотал Дима.

– Ну, давай теперь, пиши объяснение: про очерк твой, про Воскресенского и про его связи с Бахаревым и Ойленбург.

– Выписывай мне повестку на допрос на утро, как обещал. Хоть раз прогуляю работу на законном основании.

Майор усмехнулся, однако уселся за стол и принялся писать. Журналист подошел к окну и поглядел сверху на пустынную улицу. Алела Кирина машинка, слегка уже занесенная снегом. Ветер закручивал по асфальту вихри пороши. Молочно-белые фонари светили столь одиноко и безнадежно, словно ночь никогда не кончится. Шел четвертый час пополуночи.

Опер сказал:

– Я тебе повестку на одиннадцать утра выписал. Все равно никто не поверит, что журналист раньше просыпается. Пойду отмечу ее передним числом, а ты пока пиши оду про своего Воскресенского.

Савельев уступил журналисту место за столом и вышел. Дима уселся и начертал на белом листе: «Я, Полуянов Дмитрий Сергеевич…» Воздел очи горе. Задумался, о чем писать и что оставить за кадром. И тут неожиданная мысль пришла ему в голову. Она была дикой, безрассудной, но чем больше он думал на эту тему, тем более реальной ему казалась его новая идея.

Он вскочил из-за стола, в возбуждении прошелся по кабинету, лавируя меж оперских столов. Версия ему нравилась, очень нравилась – но теперь было главным убедить в ней Савельева, потому что без его помощи он не смог бы сделать ровным счетом ничего.

Вернулся опер. Застал Диму бродящим по комнате. Глянул в листок, где была не докончена первая фраза, ухмыльнулся: «Н-да, высокая продуктивность…»

– Знаешь, Вася, – сказал заискивающе Полуянов. – У меня еще одна версия появилась. Ты только до конца дослушай.

– Да у тебя прям не голова, а Дом советов, – иронически бросил Савельев. – Идея хлещет за идеей.

– Может быть, – сразу взял быка за рога журналист, – за Воскресенского мстит его дружок? Как у них там, на зоне, бывает? Обязательно есть дружбаны – иначе не выжить.

Опер смотрел на Диму с нескрываемым скепсисом.

– И вот Воскресенский, – несмотря ни на что, продолжал Полуянов, – перед смертью дал своему другану наказ: найти его обидчиков и расплатиться с ними. А сам взамен чем-то с товарищем поделился – ну, например, сбережения ему свои завещал. И теперь кореш Воскресенского выполняет за него, умершего, его миссию: мстит.

–, Бескрайнее море кипучей фантазии, – иронически прокомментировал Савельев. – И что тебе от меня надобно, золотая рыбка?

– Позвони в колонию, где сидел Воскресенский. Выясни: с кем он там находился в близких отношениях.

– Ладно, позвоню, – кивнул майор.

– Давай звони прямо сейчас, – настойчиво молвил Полуянов.

– Ты что, сбрендил? Полчетвертого ночи!

– А у нас зоны-то где расположены? На Урале да в Сибири. Так ведь на Урале сейчас почти шесть утра, в Красноярском крае – восемь, в Хабаровском – одиннадцать. Самое рабочее время.

– Послушай, крыспондент: не выламывай мне руки. Я тебе сказал – позвоню, значит, позвоню. Но не сейчас.

– Ну, тогда я тебе объяснение про Воскресенского напишу не сейчас. Зачем тебе вообще про него что-то знать, если человек два года назад копыта откинул?

– Не надо шантажировать, – нахмурясь, сказал Савельев, – сотрудников милиции во время несения ими службы.

– Зачем шантажировать, слюшай, – откликнулся Полуянов почему-то с восточным акцентом. – Я думал, ты мне друг, поэтому к тебе через всю Москву ночью помчался. А ты для меня один звонок сделать не хочешь!..

– Господи, – поморщился майор, – да что у тебя за шило в заднице!

– Я, – раздельно сказал Дима, – хочу. Найти. Свою невесту. Как можно скорей. Пока с ней не сотворили то же, что с Бахаревой.

– Ладно.

Майор уселся за свой стол. Отодвинул едва начатое полуяновское объяснение. Открыл ключом ящик, вытащил оттуда блокнот. Полистал его. Нашел нужное. Затем выудил из стола толстенный справочник. Пошелестел страницами. Заметил:

– Повезло тебе, крыспондент. Колония, где отбывал наказание Воскресенский, находится под Якутском.

– Значит, плюс шесть часов, – невозмутимо откликнулся Полуянов. – Там сейчас около десяти утра.

Сверяясь со справочником, Савельев набрал многозначный номер. Потом проговорил в трубку:

– Привет, старлей. Это майор Савельев из Москвы тебя травмирует. Старший оперуполномоченный Первого Северного УВД. Можешь меня с начальником оперчасти соединить?.. А как его звать-величать?.. Он у вас, не подскажешь, человек новый или как?..

Выслушав ответы, опер прикрыл трубку ладонью и прошептал журналисту:

– Тебе повезло. Тамошний главный кум двадцать лет у них на этой работе.

Потом в трубке что-то проквакали, и тон Савельева стал более почтительным:

– Здравствуйте, Иннокентий Васильевич. – Дальше последовали процедура представления, короткий диалог о погоде и замечание майора: – Ну, с вашими якутскими морозами Москва никогда не сравнится… Я что звоню?.. Может, вы помните, отбывал у вас наказание такой Воскресенский… Да, я знаю, что два года как умер… Я потому и спрашиваю: какие у него отношения были с другими зэками?.. – Выслушав, задал новый вопрос: – А с кем он в корешках ходил?.. Так что ж, у вас оперчасть совсем не работала?.. Кисленков, говорите? Записываю: Иван Адольфович. Тоже москвич? А когда он освободился?.. Да, понял, спасибо…

Наконец Савельев положил трубку. Провел пальцем за отворотом свитера. Прокомментировал:

– Ох уж эти якуты!.. Хитрющие!.. Как настоящие чукчи, прости господи!.. Словом, был у нашего Воскресенского на зоне один дружбан: Кисленков Иван Адольфович, тоже из Москвы. Освободился через две недели после того, как Воскресенский, прости господи, преставился.

– Надо пробить этого Кисленкова, – задумчиво сказал журналист. – Где он сейчас?

– Слушай, давай без указаний, а, крыспондент? Мне начальников и без тебя хватает. Садись вон лучше за тот стол и доканчивай свою эпопею.

***

В начале пятого утра Полуянов вышел наконец из здания ОВД. Кажется, он сделал сегодня все, что мог. Все, что должен был.

Однако ни к каким результатам это не привело. Куча информации, ворох догадок. Стройные версии, под бульдозерным напором фактов обращающиеся в хлам…

К Наде он так и не приблизился. И спать хотелось смертельно. Почти сутки Полуянов был на ногах. Сейчас он приедет в квартиру Нади, примет в качестве снотворного семьдесят граммов водки и завалится спать хотя бы до полудня.

«А каждый час может отобрать у тебя Надю навсегда», – прошептал внутри чей-то ехидненький голос.

«Матиц» завелся лишь с третьего раза, с явной неохотой. Масло застыло и в движке, и в коробке передач. Рукоятка сцепления двигалась, как в вазелине. Небывало морозная ночь стояла над Москвой.

У Киры, разгильдяйки, конечно, не нашлось в новенькой машине ни щетки, ни скребка. Пришлось обмахнуть снег с бокового стекла перчаткой. С лобовым стеклом справились дворники.

Дима выехал на Ленинградку и опять старательно настраивал себя на мысли о деле, но в голову ему ровным счетом ничего не лезло. Подумал о Родионе. Бедняга таксик почти сутки сидит один дома. Перед тем как самому ложиться спать, надо его обязательно вывести на улицу. И покормить, конечно, тоже.

При мысли о еде для любимого Родика Полуянов вспомнил, насколько же он сам голоден. Хуже, чем любая собака. Аж в животе поскуливает. Когда он ел-то последний раз? Не прошлым ли утром, когда раздался звонок в дверь и он бросился преследовать маньяка на белом «Транзите»? Ах, нет, был еще недоеденный эскалоп в компании опера в шалмане неподалеку в час дня…

«Ничего не случится страшного, – подумал журналист, – если я заеду в канадскую котлетную на Ленинградке и слегка перекушу».

Вот и разворот под мостом. «Макдоналдс» здесь на противоположной стороне проспекта.

В ночном окне раздачи Дима заказал «биг-тейсти», колу, двойной эспрессо и карамельное мороженое. Этим мороженым он словно бросал вызов снова усилившемуся морозу за окнами авто. Сразу вспомнилась байка о Черчилле. Он, дескать, когда увидел яростной зимой сорок второго людей на улицах Москвы, покупающих мороженое, в восхищении сказал: «Да, такой народ невозможно победить». Никто из советских сопровождающих благоразумно не пояснил легендарному английскому премьеру, что мороженое было одним из немногих продуктов, продававшихся тогда без карточек. Москвичи в ту пору им не лакомились – они мороженым пытались насытиться.

Американцы (мысли Димы от недосыпа скакали из стороны в сторону) презрительно называют еду из «мака» «джанком» – мусором. Однако сейчас ударная доза белка, жиров, глюкозы и кофеина, принятая Полуяновым в один присест (с каким-то даже урчанием!) вызвала небывалый для бессонной ночи прилив бодрости и словно прочистила мозги.

Опер Савельев все-таки напоследок выяснил, где обретается в Москве друг умершего Воскресенского трижды судимый Кисленков. Он, судя по адресам местожительства, устроился в столице совсем неплохо. Прописан был по улице Алабяна, а кроме того, имел дачный дом в престижной Валентиновке. Очень мило для рецидивиста.

Майор пообещал наутро доложить на Петровку и о Воскресенском, и о Кисленкове: «Пусть они на всякий случай сходят и в эти два адреса». Однако в тоне опера не слышалось по поводу версий, выдвинутых Полуяновым, ни малейшего энтузиазма.

Журналист повыкидывал в мусорный контейнер коробки, пакеты и стаканы из-под еды. Когда он на мгновение выбрался из машины, зимняя ночь опалила его.

Дима не спеша покатил на разворот. На улицах уже появились первые автобусы. Столица нехотя начинала новый день.

И вдруг в мозгу Полуянова, взбудораженном сверхкалорийной пищей, блеснула одна идея… Нет, даже не идея… Мысль… Воспоминание… Какую такую фразу последней сказал похититель на видео на фоне замученной Бахаревой?.. Где раньше Дима мог ее слышать?.. Или, вернее даже, читать?

Журналист невольно прибавил газу, и малыш «Матиц» понесся по Ленинградке к Кольцевой.

Однако теперь Полуянов спешил домой не для того, чтобы лечь спать или прогулять Родиона. Ему хотелось как можно скорее еще раз просмотреть запись и проверить свою догадку.

ГЛАВА 12

Надежда проснулась с сильно колотящимся сердцем. В горле пересохло. Она не выспалась, и в комнате без окон, освещенной бессонной лампочкой, было непонятно, сколько сейчас времени: три часа ночи или, может, девять утра.

Надя встала с кровати и, заставляя себя, сделала небольшую разминку. Мышцы задеревенели от спанья в одежде. Побаливали синяки, поставленные похитителем.

Делать ничего не хотелось. Хотелось лечь – и лежать, лежать… До самого конца… До смерти… Или, может, до чудесного освобождения… Удивительно: насколько быстро подвал без окон, скудная еда и грубое обращение приводят человека в состояние депрессии…

«Не поддавайся!.. – сказала она себе и, чтобы лучше дошло, даже ущипнула за руку. – Ты должна использовать свой шанс! Должна бороться!»

Надежда засунула руку под матрац и нащупала свое оружие: железный штырь от панцирной кровати. Там же лежали три стальных метательных набалдашника.

Девушка взяла стержень в правую руку и сделала несколько выпадов – словно ударов кинжалом. Вспомнилось, как однажды она попросила Диму «научить ее каким-нибудь приемчикам».

– Зачем тебе? – лениво спросил тогда Димка.

– Защищаться.

– Зачем тебе защищаться, если я с тобой? Я тебя и защищу.

– А если тебя вдруг не окажется рядом?

– Окажусь, окажусь, куда же я денусь?..

«Ох, Дима, Дима!.. Где ты сейчас? Ищешь ли меня?.. Или заявил в милицию о моей пропаже, а сам спокойненько спишь, ешь, работаешь?.. С девчонками своими бесконечными кадришься?..»

Вспоминать о Диме было больно – даже нестерпимо больно. Поэтому Надя попыталась сконцентрироваться не на нем самом, а на том, что он рассказывал ей тогда о самообороне.

«У человека самые уязвимые точки – это: глаза – раз. Шея и горло – два. Пах – три. Если ты бьешь – бить надо туда. И не голой рукой, а, например, шляпной булавкой. Или вязальной спицей. А для чего, думаешь, многие девушки возят с собой в сумочке вязанье?.. Но самое главное – это не трусить. И если ты решила нанести удар – бей! Бей – а не раздумывай и не рефлексируй! Бей – будто у тебя рефлекс срабатывает: быстро, сильно, хладнокровно. И безо всяких колебаний».

Надя немного прорепетировала удар. Представила перед собой маньяка. Его уродскую обезьянью маску или марлевую повязку.

«А он хоть и не высокий, но здоровый в плечах и мощный… А ну-ка, Надька, не колебаться и не задумываться! Бить! Раз! Два! Три!..»

Надежда надеялась, что она разбила камеру в своем узилище вдрызг. И что у маньяка нет здесь запасной, дублирующей.

«Главное – решиться, – сказала она самой себе, запыхавшись и садясь на железную кровать. – А потом – выполнить свое решение».

В этот момент за стальной дверью послышались шаги.

***

Кай проснулся рано. За окнами еще было совсем темно. Он испытывал, как всегда после приема дозы, легкое головокружение и тошноту. И движения были немного не скоординированными. И еще Кай чувствовал разочарование, будто он вчера побывал на ярком, радостном празднике, где его все любили и он всех любил. Но сегодня праздник кончился, и осталось лишь одиночество и похмелье. И хотелось, ужасно хотелось снова устроить торжество – но это означало новую дозу. И новое удовольствие. А потом – разочарование, еще более горькое. На это он пойти не мог. Столь частое потребление наркоты означает скорейшую зависимость и полную потерю себя.

А ведь ему еще нужно выполнить свою Миссию. И он, как никогда раньше, близок к полному ее завершению.

Обе девчонки находятся в своих камерах. С обеими он может делать все, что угодно.

Начать, пожалуй, надо с Митрофановой.

Ойленбург небось еще даже не проснулась. Он вколол ей вчера такую дозу, что она не сможет очухаться до самого вечера.

А Митрофанова… Нет, он передумал. Он не станет на нее тратить дозу. Ни одну. Нет, нет. Во-первых, дозы жалко. Во-вторых, слишком неявной будет месть. Слишком поздно наступит расплата. Когда там она начнет мучиться!.. Когда еще начнутся ломки!.. А сначала-то ей будет хорошо. Очень хорошо. Совершенно не нужно делать ей такой подарок.

Он, пожалуй, начнет сегодня с Митрофановой в духе Бахаревой. Он станет отрезать от нее по маленькому кусочку. По пальчику. Ему некуда спешить.

Все равно они обе, и Митрофанова, и Ойленбург, должны умереть. Так почему бы от этих смертей не получить максимальное удовольствие? А самое большое удовольствие получает только тот, кто умеет его растягивать.

Кай оделся в салатовые одежды хирурга – новую пару. Старую он бросил в стирку.

Он не терпел беспорядка и грязи. Пожалуй, надо заставить Ойленбург прибраться в комнате. Вручить ей ведро и половую тряпку. Это будет для нее первая стадия устрашения: прибрать камеру от следов крови Бахаревой.

***

Жанне Ойленбург снился страшный сон. Потрясающе тоскливый и тягостный.

Сначала она куда-то ехала. Двигалась в закрытой повозке – причем лежала на голом и очень холодном полу. От озноба она вроде бы просыпалась и пыталась найти теплое местечко или хотя бы накрыться одеялом – но тут выяснялось, что она не в состоянии пошевелить ни руками, ни ногами. И ее снова начинали преследовать холод и тряска.

Потом ей как-то удалось во сне чуть согреться и улечься на мягкое. Однако она все равно не могла пошевелить ни руками, ни ногами. А когда она вроде бы открывала глаза, то видела перед собой страшную картинку: кирпичные некрашеные стены, забрызганные чем-то темно-красным, похожим на кровь. И Жанна снова проваливалась в вязкую темноту, мечтая о том, чтобы жуткий сон наконец кончился и она оказалась бы в своей постели…

***

Надежда услышала шаги похитителя и приняла невинную позу: она сидит на кровати, тягостно уронив голову. Но ее левая рука – так, чтобы не было видно от двери, – сжимала у бедра железный стержень.

А когда ключи загремели в замке – она быстро вскочила, подбежала к выходу и прижалась к стене. Когда вошедший распахнет дверь, он окажется рядом с нею. Свое оружие она переложила в правую руку и крепко сжала.

Дверь открылась. Похититель, наверное, удивился, не увидев никого в комнате, – однако еще до того он присел, чтобы поднять с пола баллон с водой для умывания, тарелку каши и бутылку с минералкой.

Надя глубоко вдохнула, сделала шаг вперед и ударила. Она не понимала, куда целила, – однако судьба благоволила ей. Удар пришелся маньяку в горло, под левым ухом. Он что-то вскрикнул и схватился за шею рукой.

Баллон с водой выпал из его рук. Плошка с кашей грохнулась на ступени. От удара похититель скорчился и согнулся.

И тогда Надя ударила еще – на этот раз в затылок, ровно туда, где кончалась кромка хирургической шапочки. Похититель вскрикнул, упал на колени, а потом завалился на бок.

Путь был свободен! Надежда даже оторопела от столь неожиданной удачи. Она вдруг поняла, что ни на секунду не верила в победу и напала на маньяка лишь потому, что мама всегда, с раннего детства, внушала ей, что в любой ситуации надо идти до конца. А потом то же самое ей проповедовал Дима…

Из-за того, что успех дался ей слишком легко, Надя помешкала несколько мгновений – неужели свобода?.. Но после секундного промедления она бросилась прочь из своей темницы.

Вверх вела очень крутая бетонная лестница. Десять ступеней поднимались на высоту целого этажа. Ступеньки заканчивались закрытой дверью – на вид весьма массивной. Лестница освещалась тусклой лампочкой без плафона.

Рядом с Надиной камерой, дверь в которую осталась открытой, находилась еще одна. Видимо, там содержали другую пленницу. Ту, что убили вчера.

Ступеньки, ведущие вверх, оказались столь высокими, что каждую из них было невозможно преодолеть единым махом: ширины Надиного шага не хватало. Приходилось запрыгивать на одну, подтягивать ногу и только потом делать шаг на другую.

Надя не оборачивалась назад – туда, где лежал похититель: было очень страшно. Тем более что она слышала снизу какую-то возню и шевеление.

Надя, задыхаясь, неслась наверх, к двери, которой кончались ступени.

Вот дверь – совсем рядом. Еще один шаг, и она дотянется до нее рукою. Сможет толкнуть ее.

Но… В этот момент чья-то рука схватила сзади и снизу Надину щиколотку. Девушка попыталась стряхнуть ее, однако рука оказалась очень сильной и цепкой. Она изо всех сил дернула Надину ногу. Не сумев удержать равновесия, Надежда грохнулась на ступени. Железный стержень, ее главное оружие, выпал из рук и со звоном покатился вниз.

***

Оказавшись у Нади дома, Полуянов на компьютере просмотрел первую, а затем и вторую видеозапись похитителя. Выписал две особо заинтересовавшие его фразы. Потом полистал книги.

Все совпадало. Он уже практически ни в чем не сомневался. Он догадался, в чем дело.

Однако звонить оперу Савельеву журналист не стал. Хватит снабжать мента голословными утверждениями и зыбкими обвинениями. Полуянов сам должен все проверить.

Проверить… Проверить… Проверить – сам… В итоге у него имелось четыре адреса, где, возможно, скрывался маньяк: два в Москве и два – в ближнем Подмосковье. После короткого размышления Полуянов отмел столичные адреса. По одному из них проживает женщина – вероятно, мать Воскресенского. Полуянов сам с ней говорил сегодня.

Да и трудно представить, как можно в городской квартире удерживать двух заложников. И еще ухитряться пытать их. Москвичи, конечно, крайне индифферентны к своим соседям по многоэтажкам. Но не настолько, чтобы спокойно слышать вопли мучимой женщины.

Дима остановился на Подмосковье. Какой выбрать адрес? Он не знал. И он решил действовать наудачу, тем более что оба загородных дома располагались по одному шоссе, неподалеку друг от друга.

Буквально на три минуты Дима вывел прогуляться обиженного Родиона – даже шлейку ему не стал надевать, чтобы собака замерзла и как можно скорее запросилась назад, в тепло.

Когда они возвращались, в лифте Родька укоризненно косился на хозяина: вместо полноценного гуляния вывел меня, мол, на три минуты – эдак я могу и гиподинамией заболеть. Но Полуянова заботили дела гораздо более важные, чем настроение таксы.

В квартире он вынул из коробки из-под Надькиных босоножек «Макаров». Пистолет ему подарили в Чечне в двухтысячном. Естественно, никакого разрешения на оружие у него не было. Раз в месяц, по ночам, когда Надежда спала, Дима, чистил оружие и смазывал его на кухонном столе, подложив газету. Пистолет всегда был готов к бою – но Дима ни разу еще не пользовался им, даже для устрашения.

Полуянов засунул «ПМ» во внутренний карман. Туда же положил запасную обойму. Если ему предстоит встреча с маньяком, он предпочел бы разобраться с ним один на один, без чьей-либо посторонней помощи.

Без двадцати шесть журналист оседлал Киркин «Матиц», ставший ему на эту ночь верным Росинантом, и поехал в сторону МКАД. Все новые окна вспыхивали в домах. Группки людей уже жались друг к другу на автобусных остановках, мимо проносились довольные легковушки, и по этим приметам становилось ясно, что в столице начинается новый день…

Через семь минут Полуянов по длинной дуге дорожной развязки съехал на Ярославское шоссе.

Навстречу уже тянулись к Москве машины, однако до настоящего трафика было далеко.

Пришлось еще тормознуть на колонке и заправить машину. Впрочем, эти пять-семь минут ничего не значили – в сравнении с тем, что он вдруг неправильно угадал адрес и явится не туда.

***

Почему Дима из двух загородных объектов выбрал именно этот дом, он вряд ли мог бы объяснить. Ему так показалось. Сработала интуиция, которой он доверял не меньше, чем голым фактам, – и практически никогда не ошибался. («Ага, а когда интуиция подсказала тебе, что Воскресенский – педофил, сладострастный развратник, ты тоже поверил ей и не проверил все обстоятельства дела как следует. И к чему твое хваленое репортерское чутье в конце концов привело? К тому, что ты вторые сутки без сна рыщешь в поисках Надежды – и молишься всем богам, чтобы с ней ничего не случилось…»)

По просыпающимся улицам Королева (кучки людей стояли на остановках, укрываясь от ледяного ветра, поток машин в направлении Москвы становился все гуще) Полуянов проехал подмосковный город с запада на восток. Мелькнул дорожный знак: наукоград кончился. Теперь вдоль извилистой улицы, по которой следовал журналист, тянулись по-дачному сонные дома. Кое-где они были огорожены заборами в три-четыре человеческих роста: поди знай, какие тайны скрываются за оградами. По какому поселку теперь ехал Полуянов, по какой улице – совершенно непонятно, и не у кого спросить. Ни души на засыпанных сугробами тротуарах, ни единого указателя. Улица Дзержинского плавно перетекла в Лагерную; мелькнула табличка с указателем «Ул. Ник. Озерова».

Дима ехал медленно, стараясь углядеть на домах и заборах хоть какую-то наводку. Вот на ограде огромными буквами написано: ул. Революционная, дом 7А, а ниже: «Вход через ул. Коммунистическую».

Журналист был уверен, что его герой никаких указателей подобного рода на своем коттедже не допустит. Ему чем укромней, тем лучше.

Полуянов свернул на первую попавшуюся улицу – из тех, на которой были фонари. Выяснилось: она звалась Южной. Журналист медленно тянулся по раскатанному ледку, стараясь углядеть, как называются улочки, что Южная пересекала.

Темнота и тишина царила над поселком. Собак – и тех не было слышно. Наверно, немногие жители, оставшиеся зимовать в дачном поселке, жалели их и забирали к себе в дом. Ледяное безмолвие. Так, кажется, называлась книжка Амундсена. Или Нансена.

И вдруг – удача. Фары выхватили впереди силуэт в дворницком тулупе и кроличьей ушанке. Товарищ целеустремленно топал по глухой улочке.

Полуянов чуть прибавил газку, машина едва не сорвалась в занос. Он выровнялся и минуту спустя остановился рядом с человеком в овчинном тулупе. Тот явно куда-то спешил. Наверно, на станцию – и на работу в столицу.

Окно в «Матице» не открылось – примерзло, и Диме пришлось отворять дверцу.

– Вы не подскажете, – спросил он у прохожего, щурившегося в свете фар, – где здесь улица Главная?

– Э, совсем не туда ты, парень, едешь, – ответил мужик с иссиня-черным бритым лицом и висячим носом. – Тебе надо на шоссе вернуться, да? Потом два квартала в сторону Королева проедешь. Налево повернешь на Коммунистическую… По ней поедешь и в лес упрешься. Вот там твоя Главная начинается.

– Спасибо тебе, мужик.

– Слышь, а ты меня до станции не подкинешь? Замерзаю я тут.

– Не могу, спешу я очень.

Диме пришлось захлопнуть дверцу перед самым носом прохожего. Тот сплюнул себе под ноги, развернулся и пошкандыбал в сторону неведомой Полуянову станции. Откуда-то издалека донесся тонкий свист электрички.

Журналист развернулся. В точности следуя указаниям прохожего, через десять минут он нашел-таки улицу Главную.

Она шла вдоль опушки леса. Рядом начинался заповедный простор Лосиного острова.

Один-единственный фонарь освещал улицу Главную. Справа от заснеженной дороги тянулись разномастные заборы, слева – самый натуральный лес.

Там и сям – то на участках, то рядом с заборами – возвышались вековые сосны. На их макушках притаились белоснежные шапки. В лес уходила просека. Вдоль нее росли ели, тяжко прогибая ветви под снегом.

«Подходящее местечко для маньяка-убийцы», – подумалось Диме. Он открыл дверцу и выкарабкался из машины. За городом зима оказалась совсем иной, чем в столице: чище, белее, прозрачнее и намного холоднее.

Первый же вдох захолодил легкие и заставил смерзнуться волоски в ноздрях.

Дима поднял голову кверху и с удивлением увидел россыпь звезд. Их было, наверное, в миллион раз больше, чем над Москвой. И еще здесь светила луна, соперничая по яркости с единственным фонарем.

«Куда я приехал? – пронеслось в голове у Полуянова. – Что я буду здесь делать один?»

***

Тот момент, когда Надя грохнулась на ступени, стал поворотным в ее настроении. До того она – несмотря на то, что напала на маньяка, – все-таки воспринимала происходящее чуть отстраненно. Как игру. Будто все происходило не всерьез. Словно это они с Димкой дурачатся, играют в «маньяка Михасевича». (Полуянов тогда хватал ее сзади за плечи, выл: «Я маньяк Михасевич, я буду пить твою кровь!» – а она верещала: «Ой, ой, сдаюсь, не надо!» Ей тогда лет восемь было, а Димке – двенадцать…) Но сейчас, грохнувшись всем телом на ступеньки – в двух шагах от заветной двери, – Надя вдруг отчетливо поняла, что все происходит до ужаса всерьез. Что идет борьба не на жизнь, а на смерть. На ее жизнь и на ее смерть.

Инстинктивно она вырвала свою лодыжку из руки похитителя и перевернулась на спину. Острые грани ступенек впились в ребра. Маньяк почти нависал над ней. Низ его лица и марлевая повязка были залиты кровью. Кровь была и на его правой ладони. Он протягивал к Наде руки. Он готов был обрушиться на нее сверху.

И тут Надя, собрав все свои силы и всю волю, ударила похитителя ногой в живот или даже ниже – туда, где заканчивался салатовый хирургический фартук. Маньяк вскрикнул от боли и согнулся.

Этого времени Надежде хватило, чтобы вскочить на ноги и в два прыжка добраться до двери. Всем телом она навалилась на нее. Дверь неожиданно легко распахнулась, и девушка очутилась в большом полутемном и холодном помещении.

Она захлопнула за собой дверь, отрезая себя от оставшегося на ступеньках маньяка. Поискала глазами – не видно ни ключа, ни засова. Ей не запереть дверь. Надя огляделась: может, обнаружится что-нибудь, чем можно подпереть створку?

Помещение, в которое она попала, было гаражом. Его освещала тусклая лампочка в плафоне над дверью, из которой она выскочила. И ничего подходящего для борьбы. Ни палки, ни шкафа…

В гараже помещались две большие машины – одна черная, а другая белая. Обе были повернуты носами к наглухо закрытым железным воротам. Надя бросилась к выезду мимо боков машин. Пар вырывался из ее рта.

А за спиной проскрипела и грохнула дверь. Маньяк продолжал преследовать ее.

Надя всем телом ударила в железные ворота гаража. Они металлически загудели, но не поддались. И рядом – никакой калитки, ведущей во двор.

Надежда в ужасе оглянулась. Похититель медленно шел к ней по узкому проходу между двумя машинами. И, несмотря на то, что он так и не снял окровавленную марлевую повязку, закрывающую низ лица, по глазам было видно, что он ухмыляется. Его приближение было вдвойне страшнее оттого, что оно происходило в полном безмолвии. Маньяк не произносил ни слова, только улыбался.

В отчаянии Надя нащупала в кармане джинсов железные шары от кровати. Вытащила один, размахнулась и метнула, целя в голову маньяку. Тот легко увернулся от снаряда – шарик с грохотом ударился о заднее крыло машины и покатился по полу.

Надежда кинулась налево вдоль запертых ворот. Она уже ничего не пыталась разыскать, что могло бы послужить ей оружием. Бежать! Она думала только о том, чтобы сбежать, спрятаться от маньяка, увернуться от его окровавленных рук!..

В углу гаража Надя наткнулась на дверь. Сзади она слышала легкие шаги мужчины. Если бы он прибавил шагу или побежал – он бы в два счета догнал ее. Однако похититель почему-то не торопился – он шел размеренно и неотвратимо, словно в страшном сне.

Надежда распахнула дверь. За ней, в узком колодце, располагалась железная винтовая лестница, ведущая куда-то наверх. Девушке ничего не оставалось делать, кроме как побежать по ее ступеням.

На повороте, который совершала лестница, Надя увидела, что преступник следует за ней. Их разделяло семь-восемь ступеней. Из последних сил, тяжело дыша, Надя попыталась бежать быстрее.

Еще одна дверь – видимо, ведущая на второй этаж. Надя распахнула ее.

Перед ней предстала большая комната – величиной с находящийся внизу гараж. В углу поблескивали красные угольки в черном чреве камина. Возле него валялось пять-семь поленьев. Комната, видимо, задумывалась как гостиная – однако назвать ее таковой сейчас язык не поворачивался. Кроме ободранного дивана, стоящего метрах в трех от камина, никакой мебели в комнате не было. Зато лежала груда длинных досок, стояло несколько мешков с цементом и связка пластиковых труб. Оба окна, имеющиеся в комнате, были задрапированы черными шторами.

Сзади мерно прогремели ступеньки. Грохот сменился тихими шагами. Преследователь, поняла Надежда, также оказался в комнате. Он тяжело, со свистом, дышал.

И тогда Надя решилась. Она схватила одно из поленьев, лежащих у камина, и кинулась к окну. Не раскрывая штор, ткнула в них деревянным тараном. Послышался веселый звон разбитого стекла. Из-за портьеры дохнуло холодом.

Сзади все ближе слышались размеренные шаги маньяка.

Надя откинула гардину. За окном была ночь. Небольшой заснеженный двор освещался прожектором. Дальше угадывался высокий забор – и лес.

В окне образовалась изрядная дыра. В нее можно было бы пролезть, но… К громадному разочарованию Нади, проем был защищен толстой декоративной решеткой. Ее прутья оказались настолько плотно расположены друг к другу, что никакой возможности протиснуться сквозь них не было.

А похититель уже дышал ей в затылок. И тогда она закричала – в морозное окно – изо всех сил, отчаянно:

– Помогите!..

Ее крик оборвался на полуслове: маньяк сзади подошел к Наде вплотную и грубо обхватил за шею сгибом локтя. Девушка захрипела.

***

Всего пять домов стояло на окраинной улице дачного поселка, словно в насмешку названной Главной.

Машину Полуянов оставил у опушки леса – так, чтобы ее нельзя было разглядеть из окон здешних домов. Сам, не спеша, прошелся по улочке. Путь ему освещали луна и единственный фонарь. Кроме того, матово светил прожектор за одним из высоких заборов.

Тут с неделю назад прошелся грейдер – он отодвинул сугробы и засыпал ими заборы на половину их высоты. И очень хорошо стало видно, в каких домах живут, а какие – заброшены, по крайней мере, до весны.

В одноэтажных зеленых домишках под номерами 1А и 1Б наглухо заколочены окна, террасы прикрыты огромными листами ДВП. Судя по завалам снега у штакетника, в последнее время во дворы не только на машинах не заезжали, но и калитку не открывали.

Зато соседний дом выглядит обитаемым. Двор за забором в полтора человеческих роста освещен прожектором. Въезд в ворота расчищен. На площадке у въезда – следы шин. Их еще не успел замести легкий ночной снежок.

Полуянов подошел ближе. Вгляделся в рисунок протекторов. На снегу отпечатались широкие следы зимней резины с шипами. Они вполне могли принадлежать какой-то большой машине: например, джипу.

Из-за забора выглядывал добротный дом: кирпичный, в три этажа, да еще и с мансардой. Над высокой железной трубой поднимался легкий дымок. Ни одно окно не освещено – однако дом явно обитаем.

Ни на железных автоматических воротах, ни рядом нет ни звонка, ни домофона, ни номера дома. Однако Дима даже не сомневался: это – дом 4А, некогда принадлежавший покойному Воскресенскому.

Внутренний карман куртки приятно оттягивал пистолет. Полуянов на секунду задумался. Что ему теперь делать? Ломиться в ворота? Перелезть втихую через забор? Позвонить по мобильнику оперу Савельеву?

Однако тут произошло нечто, заставившее Диму напрочь отбросить раздумья.

Высокое зарешеченное окно на втором этаже особняка вдруг разбилось и осыпалось наружу дождем осколков. Похоже, в него ударили чем-то тяжелым изнутри. Затем за окном зашевелились гардины, за ними замелькали чьи-то силуэты.

А потом до Димы донесся – явно исходящий из окна – отчаянный девичий крик:

– Помогите!..

Крик стих на полуслове, полузадушенный, – однако и двух слогов оказалось бы довольно, чтобы Дима узнал голос. Полуянов готов был биться об заклад: голос принадлежал Наде.

Ни секунды больше не раздумывая, журналист подбежал к забору. Подпрыгнул, схватился за его верхнюю кромку. Подтянулся на руках. Перебросил ногу через забор. Перевалился сам – и прыгнул внутрь двора на снег.

***

Надежда задыхалась в жестком объятии похитителя. Хрипела. Пыталась каблуком лягнуть его по коленной чашечке. Все бесполезно.

Маньяк был настороже. Он ловко уворачивался от ее ударов.

А потом Надя почувствовала острый укол в плечо. Дернулась изо всех сил. Раз, другой. Бесполезно. У маньяка железная хватка. И тут Наде разом отказали все чувства – будто бы ее накрыли тяжелым душным одеялом. И она, словно тряпичная кукла, повалилась на пол.

***

Полуянов стремительно, в несколько прыжков, пересек заснеженный двор. Помимо расчищенного въезда в гараж, на остальной территории снег оказался кое-где по колено, а кое-где – даже выше. В сугробах Дима оставил глубокие явственные следы. В его короткие сапоги набился снег.

Журналист очутился у железных ворот гаража. Ворота наглухо закрыты, никакой калитки рядом не видно. Что, в этот дом нет входа! Только въезд? Быть такого не может! Должен быть хотя бы черный ход.

Прячась в тени дома, незваный гость завернул за угол. Изнутри не доносилось ни звука. Что там происходит с Надей? Он должен действовать очень быстро.

Вероятно, Надежде в какой-то момент удалось вырваться. Она ухитрилась устроить бунт на корабле?.. Но, судя по оборвавшемуся на полуслове крику, мятеж подавлен. А с бунтовщиками разговор обычно бывает коротким…

За углом дома снова начались глубокие сугробы. Дима запрыгал по ним, пытаясь выйти к тыльной стороне особняка. Вот он уже достиг угла. Выглянул.

Да, сзади есть черный ход: высокое крыльцо, наполовину заметенное снегом. Оно сереет в темноте, еле освещаемое матовой лампой луны. Журналист бросился к крыльцу.

И вдруг – на заднем дворе вспыхнул яркий свет. Он слепил. Он отражался в кристалликах снега. И громкий мужской голос откуда-то с высоты второго этажа прокричал:

– Стоять!

Дима замер.

Сверху прозвучала новая команда:

– Руки в гору! Не двигаться!

Полуянов не послушался. Он отпрыгнул в обратную сторону – к углу дома.

Раздался выстрел. Судя по звуку, из охотничьего ружья. Пуля взрыла снег в двух шагах от журналиста.

Кто услышит этот выстрел на опушке леса, кто насторожится? Здесь такое безлюдье, что можно палить даже из пушки.

Дима остановился по колено в сугробе.

– Руки вверх, я сказал!

Полуянов поднял руки и одновременно вскинул глаза. Из распахнутого окна второго этажа высовывалось дуло. За ним маячило бледное пятно лица.

Дима хоть и стоял с поднятыми руками, однако его грела тяжесть пистолета во внутреннем кармане куртки. А глубокий и звучный голос сверху предупредил:

– Будешь выеживаться, Полуянов, – первой схлопочет пулю твоя девчонка. Понял?!

Журналист кивнул. Он чувствовал себя кем-то вроде заключенного, застигнутого при попытке к бегству. Глаза слепил прожектор, он на мушке, а откуда-то сверху, с вышки, доносятся команды.

– А теперь медленно иди к крыльцу. Тихо, спокойно, чтобы я все время видел твои руки…

Дима послушно выполняет команды. Снова – по колено в снегу – прибредает к крыльцу.

– Поднимайся на него. А теперь – опустись на колени. Руки вперед! Упри их в стену. Живо, живо!..

Полуянов в точности следует распоряжениям похитителя. Его колени сквозь джинсы холодит снег, ладони – жжет холод глазурованного кирпича.

«Маньяку нужно отойти от окна, – мелькает мысль (голова удивительно ясная), – потом спуститься на первый этаж и только тогда открыть дверь здесь, на крыльце. Он не будет видеть меня как минимум секунд тридцать».

Дима поднимает глаза. Дуло ружья уже исчезло из окна. Окно второго этажа закрыто. За ним не видно ничьего лица. Что делать? Достать пистолет и принять бой? Наверняка – неравный, потому что маньяк защищен стенами дома. И в его руках – Надя.

Или оставить пока оружие зачехленным? В надежде на то, что похититель его не обыщет? И начать бой, только когда он, Дима, узнает, где его подруга, что с ней? И когда окажется с похитителем лицом к лицу?

Даже короткий период рефлексии оказался в сложившейся ситуации чрезмерным. Открылась дверь. На крыльцо вышел похититель. В его руках винтовка. По виду – многозарядное ружье «MP-154», производства Ижевского механического завода. Там Дима как-то был в командировке. Максимальное количество зарядов – шесть. Один выстрел уже прозвучал. Все эти мысли мгновенно проносятся в голове журналиста.

Убийца с ружьем почему-то одет в салатовый костюм практикующего хирурга. Левое плечо испачкано кровью. На похитителе нет ни шапочки, ни марлевой повязки, и Дима явственно видит в свете прожектора ежик коротко постриженных седых волос, жилистую шею, узкий провал рта. Глаза пусты – в них нет никакого выражения.

На вид человек в хирургическом костюме уже очень немолод – ему явно за пятьдесят, а то и под шестьдесят. Но Полуянов узнал его. Это он ускользнул от него на белом «Транзите» сутки назад. Он был запечатлен на последней ужасной видеозаписи.

Кроме того, он – бывший руководитель киношколы Воскресенский. Постаревший не на десять лет, прошедших с тех пор, как они виделись, а на все двадцать пять. Воскресенский – скончавшийся, по официальным данным, два года назад в тюрьме.

Оживший Димин кошмар.

Не переставая целиться журналисту в голову, преступник, обогнув стоявшего на коленях Полуянова, зашел ему за спину. Изо рта и от халата Воскресенского поднимался пар. Лицо было потным.

– Руки назад! За спину! – резко скомандовал он, одновременно упирая ствол ружья Диме в затылок.

Полуянов покорно опустил руки и завел их за спину. «Только бы он не обыскал меня! – мелькнуло в голове. – Только б не обыскал!»

– Голову вниз, руки поднять выше, сомкнуть их!

«Он приказывает, он командует, распоряжается – ничего общего с тем интеллигентом, что пришел ко мне в поисках правды десять лет назад».

По-прежнему упирая дуло в голову Диме, маньяк, орудуя одной правой рукой, неловко связал ему кисти за спиной скотчем. Однако крепость узла Дима пока проверять не стал.

– Встать! – резко прозвучала новая команда.

С трудом – со связанными за спиной руками – Полуянов поднялся с колен.

– Вперед! – ружье ткнулось журналисту в шею.

Он шагнул с крыльца внутрь дома. Прямо перед ним, в узком круглом бетонном колодце, вверх поднималась винтовая лестница.

– Пошел! Медленно!

Дима встал на железную ступеньку и безропотно начал подниматься по гремящей лестнице. Плечи зябко ощущали нацеленный сзади ствол.

«Итак, я стал еще одним пленником маньяка. Впрочем, он не обыскал меня. И мой пистолет по-прежнему ждет своего часа. И руки связаны не слишком крепко. Это означает хоть смутную, но надежду». Они достигли второго этажа.

– Вперед! – Дима получил удар дулом между лопаток. Подумалось: «А ему явно доставляет удовольствие помыкать людьми. За годы, проведенные в тюрьме, Воскресенский стал настоящим садистом».

Полуянов плечом распахнул дверь – и оказался в большой комнате, превращенной в некое подобие склада. Шикарный камин – в нем тлели угли – контрастировал со стоящим перед ним ободранным диваном. Куча стройматериалов посреди комнаты резала глаз на фоне плотных и дорогих портьер на окнах. Из дальнего окна тянуло ледяным ветром.

Однако убранство комнаты Дима отметил лишь краешком сознания – потому что у разбитого окна на полу ничком лежала Надя. Она не шевелилась.

Полуянов кинулся к ней через комнату – не думая о направленном ему в спину стволе, не думая о том, что может получить пулю.

Он бросился перед Надеждой на колени. Наклонился и дотронулся губами до виска. На виске отчетливо билась маленькая жилка. Изо рта вырывалось слабое дыхание. Надя была жива.

– Она просто спит, – снисходительно пояснил маньяк. – Отойди от нее. И сядь, не мельтеши.

Дима послушался. Он тяжело поднялся на ноги. Воскресенский стоял на пороге, по-прежнему направляя оружие в сторону Полуянова.

Единственным местом, где можно было усесться, оказался диван у камина. Журналист подошел к нему и – плюхнулся боком.

Похититель также сменил свою диспозицию. Он проследовал мимо камина, по пути подбросив в него пару поленьев, и встал у другого, неразбитого окна – по всей видимости, ведущего во двор.

– Ты оказался умнее, чем я думал, – философски заметил Воскресенский. – Ты нашел меня быстрей, чем я рассчитывал.

Сидя лицом к маньяку, Дима постарался, напрягая и ослабляя предплечья, растянуть скотч, стягивающий его запястья.

– Как ты догадался, что я жив? – спросил похититель, жадно рассматривая лицо журналиста.

«Главное – не злить его. Говорить мирно, спокойно и со всем соглашаться. Выигрывать время и стараться освободить руки. И тогда, может быть…»

– Ты сам, – чуть ли не раболепно начал Полуянов, – оставил мне наводки. – Теперь он пытался сдвинуть скотч с запястий пальцами и ногтями.

Реплика журналиста пришлась Воскресенскому по вкусу. Его лицо расплылось в холодной улыбке.

– В своей последней записи, – продолжал Дима, – ты сказал: «Только мертвецы выходят отсюда». Я сразу подумал о том, что где-то слышал эту фразу. Потом понял, откуда она. И проверил. Это из «Графа Монте-Кристо». Ее говорит Эдмон Дантес, когда собирается обменяться судьбой с умершим аббатом Фариа. Вот я и подумал, что ты – жив, просто с кем-то обменялся документами и биографией…

Похититель довольно хохотнул.

– Молодец!.. А раньше? В самой первой записи? Ты ничего не заметил?..

– Заметил, – кивнул журналист. Ему явно удалось ослабить путы, связывающие руки, однако до того, чтобы полностью освободить их, было еще далеко. – Но уже задним числом, после того, как просмотрел вторую запись.

– Ну, и что ты увидел там? – хитренько прищурился Воскресенский: его лицо стало точь-в-точь как у преподавателя, принимающего экзамен у любимого студента. «А он и вправду стал совсем безумным», – мелькнуло у Полуянова.

– Всю дорогу ты там цитируешь Шекспира. «Гамлета». И вдруг – строчки, которых у Шекспира нет:

«Пусть бог мщения уступит мне место, чтобы я покарал злых». Ведь это тоже цитата из «Графа Монте-Кристо», верно?

Маньяк захохотал, закинув голову. В его широко раскрытом рту стал виден недостаток зубов и тускло блеснули две стальные коронки. Дима теперь начал вращать кисти вокруг своей оси и очень надеялся, что похититель не заметит движения его плеч. Чтобы отвлечь его внимание, журналист продолжил:

– Ты ведь, словно Дантес с аббатом Фариа, обменялся судьбой с неким Кисленковым. Его похоронили в колонии под твоим именем. А ты – с его документами вышел на свободу… Наверное, тебе пришлось заплатить начальству колонии?

– Пришлось, – усмехнулся Воскресенский. – Только заплатил не я – а он.

Последнее местоимение похититель произнес с придыханием: так говорят только об очень близком, любимом человеке.

– Базальт – то есть Кисленков, – пояснил он, – был богатым человеком. И он все оставил мне. Потому что я был его единственным другом, мир праху его.

Зажав ружье под левой подмышкой, Воскресенский истово перекрестился окровавленной правой рукой.

Тут Надя громко вздохнула и перевернулась на полу с живота на спину.

Глянув на часы, похититель прокомментировал:

– Просыпаться ей пока рано.

Дима попытался освободить правую руку из скотча, но этого ему не удалось, и, чтобы оправдать свои телодвижения, он подался на диване вперед.

– Значит, твой друг оставил тебе свое состояние – как аббат Фариа графу Монте-Кристо? И, как Монте-Кристо, ты решил мстить?

– Это было далеко не состояние, а просто деньги, – усмехнулся Воскресенский.

«Снова цитата из «Монте-Кристо», – подумал Дима. – Они там, в колонии, наверное, Дюма всем отрядом читали. И мечтали о побеге и о несметных богатствах, которые их ждут на воле… Но Воскресенскому не повезло – или, смотря чего он добивался, наоборот, подфартило… Я «Графа» тоже знаю чуть ли не наизусть. Я его Надьке маленькой вслух читал. Когда мне лет тринадцать было, а ей – девять… Надька-Надька, бедная девочка, как же я хочу, чтобы все кончилось хорошо…»

– Денег, что оставил мне Базальт, оказалось не так много, – продолжал разглагольствовать Воскресенский. – Их мне всего-то хватило, чтобы построить этот дом. И приступить к выполнению своей Миссии.

– А в чем она состоит, твоя миссия?

– Выследить и покарать тех, кого я должен наказать.

– Должен? Но почему именно нас? – кротко спросил Полуянов. – Точнее, даже не нас, а наших любимых: дочерей, жен, возлюбленных?

– Как?! – вдруг взревел похититель. От его благодушия не осталось и следа. – Ты еще не понял?! Ты сам до сих пор не понял, в чем ты виноват?!

– Я догадываюсь, – смиренно ответил журналист.

Разговор, становясь конфликтным, требовал теперь большего напряжения. И, соответственно, у Полуянова меньше сил оставалось на то, чтобы развязать руки.

– Наверно, я, – продолжил он, – виновен за ту статью про тебя в газете.

– Именно! – голосом, полным сдавленной злобы, выкрикнул Воскресенский. – Именно за нее! Ты представил меня развратником, совратителем, педофилом! Даже те, кто защищал меня, после твоей статьи от меня отвернулись!.. Сколько тебе за нее заплатили?!

– Нисколько, – пожал плечами Полуянов. Правая рука, которую он пытался вытянуть, застряла в скотче в самой широкой части ладони. – Мне никогда и никто не платил за мои публикации.

– Тогда с чего ты взял, что я разместил фотографии тех девчонок в Интернете?! – взревел оппонент.

– Я сам их там видел, – пожал плечами журналист.

– Вранье!! – завопил маньяк и вдруг подскочил к Полуянову и саданул его прикладом по голове.

Дима опрокинулся навзничь. Упал спиной прямо на свои связанные руки. Перед глазами словно граната разорвалась. В голове загудело.

– Не я, не я, не я! – заорал похититель, топая ногой. Он стоял совсем рядом с диваном, потрясая винтовкой. – Не я отправил фото девчонок в Сеть!

Дима сел. Ему тяжело далось это движение, но лежа он бы не смог продолжать свои попытки освободиться. Голова у него гудела и кружилась. Воскресенского он видел нечетко – еще и потому, что удар приклада рассек ему левую бровь и обильно хлынувшая кровь стала заливать глаза.

«Да он просто псих ненормальный, – подумал Полуянов об оппоненте, – и спокойный разговор с ним невозможен. Теперь, просидев в тюрьме восемь лет, он понимает только язык силы».

– Неужто ты, мля, журналист, до сих пор не въехал?! – едва сдерживая ярость, прокричал похититель, мотая перед глазами Димы указательным пальцем. – Неужели не понимаешь, что это они тогда выложили в Интернет моих голеньких девчонок?! Чтобы мне было тяжелей защищаться и чтоб мне пришили две развратные статьи! И уже наверняка посадили!

– Они – это кто? – очень спокойно спросил Полуянов. Когда Воскресенский стал маячить слишком близко перед ним, о том, чтобы пытаться втихаря развязать путы, не могло быть и речи.

– Неужели ты до сих пор не понял?! Они – это те, кто хотел отобрать у меня особняк на Ордынке! В первую очередь – Ойленбург. Змея! Змея подколодная! Одной рукой он давал киношколе деньги, а другой – копал под меня!.. Он предлагал мне отступного, пытался договориться по-хорошему – не вышло. И поэтому он решил выжить меня из особняка по-плохому!..

Слава богу. Воскресенский отодвинулся от дивана, крутанулся на каблуках, бросил пару поленьев в камин и снова отошел – винтовка под мышкой – к окну.

Дима хоть и опасался новой вспышки гнева похитителя, однако все-таки спросил:

– И за это ты сейчас решил похитить молодую жену Ойленбурга?

– А-а, так ты хорошо осведомлен! – осклабился маньяк. – Уж не работаешь ли ты, Полуянов, заодно и на милицию? Или на ФСБ?

– Нет, – покачал головой тот, – я работаю только на самого себя. И еще – на Надю… А тебе не кажется, – спросил он безропотно, пытаясь поймать взглядом пустые глаза Воскресенского, – что ты наказываешь нас несоответственно нашей вине?

– То есть? – уставился в глаза Полуянову похититель.

Дима выдержал этот взгляд и спокойно пояснил:

– За мою неудачную статью ты караешь мою девушку, которая к этому делу совершенно никакого отношения не имеет.

– Вы – поломали мне жизнь, – с едва сдерживаемой яростью проговорил Воскресенский. – Ты, Полуянов. И еще Роман Бахарев, и Макс Ойленбург. То, что виноваты вы трое, я выяснил точно. И вы мне отдадите око за око. Теперь я сломаю жизнь – вам. И вы, трое, до самого конца жизни будете оплакивать своих близких. Тех, кого вы любили больше всех. И кто принял (или примет) мученическую смерть по вашей вине.

– Я – да. Я буду оплакивать. И поминать тебя, – уверенно сказал Полуянов. – Если с Надей, конечно, что-то случится. Потому что понимаю, что я виноват перед тобой. И я – уже испытываю угрызения совести. Но я не уверен: понял ли (или поймет) тот же чиновник Бахарев, за что его наказали. Наказали – жуткой смертью его дочери. Ведь она умерла, правда? Я думаю, что у товарища Бахарева в биографии – десятки случаев, похожих на твой, Воскресенский. Он чиновник – значит, вся его жизнь состояла из подкупа, интриг и подстав. И он никогда не поймет: кто и за что его покарал.

И будет считать себя невинной жертвой. А тебя – жестоким и безжалостным убийцей.

– Ничего, – ухмыльнулся вчерашний зэк, – я постараюсь ему объяснить.

– Поверь мне, – покаянно сказал Полуянов, – я уже пострадал достаточно. А Надя тут вообще ни при чем. Отпусти ее. А если все-таки хочешь кого-то наказать – накажи меня.

– Отпускать – ее? – раздумчиво произнес Воскресенский и сморщил недовольную гримасу. – И мучить – тебя?.. Совсем неинтересно.

– Неинтересно! Зато – справедливо.

Кровь из разбитой брови перестала течь и начала засыхать у Димы на лице, вызывая нестерпимый зуд. Очень хотелось почесаться, но руки по-прежнему были связаны за спиной. Правда, Дима чувствовал: один хороший рывок, и путы могут разойтись. Могут. А могут – и не разойтись. Но в любом случае надо было решаться действовать.

– Хорошо, – сказал после раздумья похититель. – Раз ты явился сюда, я предлагаю тебе выбор. Твоя девчонка скоро проснется. И я могу поступить согласно своему плану. Я могу убить ее – только ты увидишь не видеозапись казни. Ты увидишь ее – в реальности.

«Он с таким вкусом говорит об убийствах. Он стал настоящим садистом. Почуял запах крови», – промелькнуло у Димы.

– Есть и другой вариант, – продолжал самозабвенно токовать Воскресенский. – Я могу убить тебя. У нее на глазах. А она – будет все видеть. Что ты выбираешь?

– А других вариантов нет? – спросил Дима. Он тянул время, мысленно готовясь броситься на маньяка. «Только бы удалось развязать руки», – думал он, шевеля за спиной пальцами, напрягая и расслабляя предплечья.

– А ты что хотел еще – шоколадку? – грубо засмеялся Воскресенский. – Вафлю в зефире?

– Раз других вариантов нет, – раздельно проговорил Полуянов, – я выбираю второй. Можешь убивать меня.

– Ах, ах, – усмехнулся садист, – какое трогательное самопожертвование! Будем надеяться, что твоя девчонка его оценит.

Он отошел от одного окна и приблизился к другому. Оказался рядом с лежащей на полу Надей. Ткнул ее под ребра дулом винтовки. Надежда во сне застонала.

Похититель склонился над ней, переложил оружие в левую руку, а правой с размаху дважды ударил девушку по щекам.

«Вот он – самый удобный момент, – промелькнуло у Полуянова. – Он не держит меня на мушке, я скрыт от него спинкой дивана… Ну, давай, действуй!..»

И в этот момент раздался звук, которого ждал Дима все это время. Ждал и боялся.

В наружном кармане его куртки пропищал сотовый телефон – сигнализируя, что у него на исходе батарейки.

Мороз сыграл с мобильником злую шутку.

Мороз – и то, что последние двадцать пять минут телефон работал в режиме разговора.

Перед тем как похититель заставил Диму поднять руки, тот нажал кнопку повтора последнего соединения.

***

Савельева звонок с Диминого телефона разбудил. Он уснул в своем кабинете прямо за столом.

Последующие пять секунд ему потребовались, чтобы уяснить, кто звонит и что происходит на противоположном конце соединения.

Затем майор позвонил оператору связи и с помощью сотовой компании определил точное расположение места, откуда поступил звонок.

Потом он связался с областным управлением внутренних дел и доложил о совершающемся в данный момент преступлении.

Затем опер выскочил во двор, завел свои собственные «Жигули» и помчался в сторону области. Несмотря на то, что он уже привел в действие милицейскую машину, и служба не требовала его дальнейшего участия в деле, и лично от майора Савельева теперь мало что зависело, он все-таки сам хотел оказаться там, где неугомонный Полуянов вел беседу с маньяком.

…Когда первая машина патрульно-постовой службы прибыла из города Королева на место преступления по адресу: поселок Оболдино, улица Главная, дом 4А, – в особняке уже началась стрельба.

***

После пощечин Воскресенского Надя медленно, словно пьяная, села на полу. Потом открыла глаза. Затем, машинально поправляя прическу, встала на ноги. И тут ей показалось, что ока спит и видит продолжение сна. Потому что в пяти метрах от нее, за диваном, у камина, стоял Полуянов собственной персоной. Голова все еще кружилась от наркотика, который вколол ей маньяк, но Надя улыбнулась и прошептала: «Дима!» – так и не поняв доподлинно, явь это или сон.

И еще она видела, как маньяк стоит перед ее другом в угрожающей позе. В руках у него винтовка – а Дима почему-то держит руки за спиной. И тут маньяк зачем-то полез к Полуянову в боковой карман куртки. Он молчал, но по его позе Надежда догадалась, что похититель разъярен. Потом все было, как в замедленной съемке.

Он вытаскивает у Димы из куртки что-то маленькое – кажется, сотовый телефон, – смотрит на дисплей, а затем рычит что-то матерное и изо всех сил швыряет аппарат в стену. Телефончик, ударившись о мраморную облицовку камина, рассыпается на множество пластмассовых частей.

И тут – не успевает Надя ничего сообразить, голова у нее после наркотика совсем дурная – похититель направляет ствол винтовки в ее сторону. А Дима бросается вперед, на похитителя – руки у него до сих пор зачем-то спрятаны за спиной, – и толкает его всем телом.

Раздается выстрел. Пуля ударяет в стену где-то совсем рядом с Надеждой. В ее щеку впивается что-то острое – в первый момент она не соображает что, – а потом понимает, видимо, ее задел осколок кирпича или штукатурки, отлетевший от стены.

Дима что-то кричит ей. Смысл не сразу доходит до Нади, а затем она соображает, что он командует ей: «Ложись!» – и она поспешно падает на пол, закрывая голову руками, как это обычно делают люди при бомбежке в военных фильмах.

Последнее, что Надежда успевает увидеть: маньяк переводит дуло своего ружья в сторону Димы, а тот в длинном прыжке отскакивает за диван и рушится на пол, пытаясь скрыться от обстрела.

Звучит еще один выстрел, но куда попадает пуля, Надя не видит.

***

Падая на бок, Дима изо всех сил дергает руками, пытаясь освободиться от уз. И когда завалился на пол, он понял, что ему это удалось. Его руки свободны!

В этот момент раздался выстрел. Преступник выстрелил в него. Однако пуля прошила спинку дивана, изменила свое направление и застряла в полу рядом с головой журналиста.

Воскресенский больше не стреляет. Он подскакивает к разбитому окну, к лежащей Наде. Упирает ствол винтовки ей в затылок. Хрипит, обращаясь к журналисту:

– Все-таки будет по-моему! Она умрет на твоих глазах!

Рукой, затекшей после вынужденной неподвижности, Полуянов залезает во внутренний карман куртки. Вытаскивает пистолет. И – стреляет в Воскресенского.

Рука Димы не слушается, дрожит. Поэтому пуля попадает преступнику не в голову, как целил журналист, а в левое плечо.

Маньяк жив, и почти детское удивление проступает на его лице.

Мгновенная слабость охватывает Полуянова. Ведь дуло винтовки направлено в затылок Наде. Воскресенскому остается лишь нажать курок – и все, Нади не станет. А виноват в этом будет он, Дима.

Однако преступник решает первым делом расправиться с главной угрозой. Он отводит винтовку от Нади, вскидывает ее и стреляет в журналиста. Дима чувствует, как по его левому плечу с силой ударяет что-то.

И тогда он трижды стреляет в сторону Воскресенского. Он не видит, куда попадают пули из его «Макарова», но убийца падает на пол. Оружие вываливается из его рук.

Дима вскакивает и бросается к Наде.

Она поднимает голову. По ее щеке и подбородку растекается кровь.

– Надька! – кричит Полуянов. – Как ты?! Что с тобой?!

«Значит, это не сон, – радостно думает Надя. – Он все-таки пришел меня спасти».

– Я в порядке, – бормочет Надежда. После наркотика и тяжелого сна язык плохо слушается ее. – А ты ранен…

Они поглощены друг другом и не замечают, что Воскресенский, четырежды раненный (в крови его плечи, и грудь, и живот), с трудом поднимается с пола, становится на колени, подтягивает к себе винтовку. Поднимает ее. И снова – целится Наде в голову.

Но выстрелить он не успевает. Пуля, пущенная из Диминого «Макарова», попадет Воскресенскому прямо в лоб.

***

Через десять минут милиционеры, окружившие дом, видят, как открывается дверь, ведущая на заднее крыльцо, и на нем, одна за другой, появляются три фигуры: две женские и одна – мужская. У мужчины вся куртка залита кровью. Его левая рука безвольно болтается вдоль туловища. В правой, также опущенной, – пистолет.

У одной из женщин, пониже ростом и плотного телосложения, – кровь на щеке и подбородке.

Вторая, более высокая и стройная, производит впечатление пьяной. Она еле держится на ногах и приваливается плечом к каменной стене.

Милиционеры направляют на группу свои «Калашниковы». Сильный фонарь освещает лица гражданских.

– Бросить оружие! – раздается зычный голос из-за забора. – Всем встать на колени, руки за голову!

– Мы не преступники! – кричит в ответ та девушка, что поплотнее. – Мы заложники! Преступник убит!

– Выполнять приказание! – орет из-за ограды мент, старший по званию. – Бросить оружие, всем на колени!!

Дима роняет пистолет в снег.

– О господи! – ворчит он. – Опять на колени. Может, лучше и правда умереть стоя?

Надя улыбается, но видит, какое бледное и изможденное у Димы лицо, и понимает, что шутить ему – да и вообще держаться на ногах – дается с огромным трудом.

***

Спустя полчаса «Скорая помощь» везет Полуянова и Надю в сторону Москвы.

Наконец-то светает. Заканчивается долгая, долгая морозная ночь. На Ярославском шоссе в направлении столицы уже начались пробки, и поэтому «Скорая» пытается разогнать автомобилистов мигалкой и сиреной.

Дима лежит навзничь на носилках. Левое его плечо замотано бинтами. Сквозь них проступает кровь. В правую руку воткнута игла капельницы.

Надежда сидит рядом с ним. В руках она держит пробитую пулей и окровавленную Димину куртку на меху. Куртку впору выбрасывать, но Надя знает, как Дима дорожит ею, поэтому вцепилась в нее – может быть, это нервное.

Врачи оказали Наде первую помощь. Она прижимает к ране тампон с антисептиком. «Врач сказал, что в больнице придется на щеку наложить швы, – думает Надя. – Интересно, много? Неужели будет заметен шрам? А может, удастся уговорить медиков обойтись без швов?..»

Дима лежит рядом бледный, с закрытыми глазами. То ли потерял сознание, то ли просто спит.

– Девушка, – обращается к Наде пожилая врачиха, – поговорите с ним о чем-нибудь. Лучше чтоб он был в сознании.

– Димочка, – Надя касается ладонью его щеки, – как ты?

– Прекрасно, – хрипит журналист. Потом через силу говорит: – Вот и мне удалось проехаться по Москве с мигалкой и сиреной. Мечтал ли я, простой русский парень, когда-нибудь об этом!..

Надя улыбается. Улыбается и врачиха.

– Ну, раз больной шутит, – уверенно заявляет она, – значит, все будет в порядке.

Надюшка, – говорит Дима, с трудом фокусируя свой взгляд на лице Нади, – у меня к тебе одна просьбочка есть. В кармане моих штанов ключи от машины. И документы на нее. Это машина не моя, а Кирки – девчонки с моей работы, знаешь ее?

– Еще бы не знать, – фыркает Надя.

Для нее давно не секрет, какие нежные чувства Кира питает к Полуянову.

– Так вот, ее машина осталась там, в Оболдине, в начале улицы Главной. Красный «Матиц». Ты уж отдай Кирке ключи и документы. И объясни, где находится ее тачка. Да извинись от меня перед ней. Скажи: бандитская пуля помешала мне выполнить свой долг и вернуть ей ее железяку.

– Хорошо.

«Диму, наверное, и вправду только могила исправит, – грустно думает Надежда. – Кобель, он и есть кобель. Даже в «Скорой», с капельницей в вене, думает и говорит о посторонних бабах».

– Надь, – окликает ее Полуянов. «Скорая», завывая, пересекает МКАД.

– А? – откликается девушка.

– Ты прости меня, Надюшка.

– За что?

– Это я во всем виноват.

– Перестань. Ты меня спас.

– И тем не менее.

– Забудь. Все позади. Теперь самое главное: вылечиться и встать на ноги.

– Да, наверное… Ну, – изо всех сил пытаясь улыбнуться, произносит Дима, – ты не передумала выходить за меня замуж?

Надя тоже улыбается и нежно гладит Диму по щеке.

– Замуж? Давай попозже с тобой об этом поговорим. Когда ты окрепнешь.

Примечания

1

ДЛТ – Дом ленинградской торговли; универмаг.

2

Подробнее об этом можно прочитать в романе Анны и Сергея Литвиновых «Эксклюзивный грех», издательство «Эксмо».

3

Подробнее об этом можно прочитать в романе Анны и Сергея Литвиновых «Эксклюзивный грех», издательство «Эксмо».

4

Совместным приключениям Полуянова и Садовниковой посвящены две книги Анны и Сергея Литвиновых: «Отпуск на тот свет» и «Проигравший получает все», издательство «Эксмо».

5

Подробнее об этом можно прочитать в романе Анны и Сергея Литвиновых «Рецепт идеальной мечты», издательство «Эксмо».

6

Шекспир В. Гамлет, акт 3, сцена 4. (Перевод Б. Пастернака.)

7

Тонтон-макуты – бродячие колдуны вуду, превращающие людей в зомби. Так называли тайную полицию при режиме гаитянского диктатора Дювалье.

8

Подробнее об этом читайте в повести Анны и Сергея Литвиновых «Отпуск на тот свет», издательство «Эксмо».

9

Имеется в виду газета «Советская Россия», в те перестроечные годы считавшаяся оплотом консерваторов.

Content

Анна Литвинова, Сергей Литвинов
Ледяное сердце не болит

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

Примечания