Эдуард Тополь

Роман о любви и терроре, или Двое в «Норд-Осте»

Чистая правда

Посвящается памяти погибших в «Норд-Осте» 23-26 октября 2002 года.

Царствие Небесное их душам, мир – праху…

Вместо пролога

От: vera565@aha.ru

Кому: www.nordostjustice.org

Дата: 27 ноября 2002 г.

Мне искренне жаль всех заложников. Честное слово, я переживала за всех, плакала. Но еще больше мне жаль моего любимого, который был командиром террористов. Извините, но это так.

Его тоже убили, как и ваших родственников. Но вам все же легче. Знаете почему? Потому что вы можете хотя бы похоронить своих близких. А мы – нет.

Когда смотрела в новостях репортаж о похоронах детей, погибших в «Норд-Осте», навзрыд плакала. Жаль было очень. И женщину, которая искала сына, а потом нашла его в списках погибших…

Да, никто не спорит, вам плохо. Но и нам плохо. У нас с вами одна беда – и у нас, и у вас одни и те же люди убили любимых и близких людей.

Конечно, вам не до меня сейчас и не до моих проблем. Но почему тогда нам должно быть до ваших проблем? Ведь вам помогают, поддерживают, а нам? Нам даже тела не дают похоронить. Хотя нам от вас ничего, кроме тел наших погибших, и не нужно. Ну какое вам дело до того, попадут они в рай или нет? Заложников ведь не вернешь…

Вы называете себя христианами, но издеваетесь над мертвыми врагами, которые не могут вам ничего сделать. Да, это по-русски. Эх, мы, россияне… все у нас через задницу… даже штурм…

vera

От: sv@mail.ru

Кому: vera565@aha.ru

Дата: 8 января 2003 г.

Здравствуйте, Вера!

Я из тех, кто оказался в числе заложников «Норд-Оста» – вмеcте с чеченцами, заложниками этой войны. Моя семья погибла, но я не виню в этом тех, кто пришел в тот зал. Я понимаю, что эти люди могли бы жить совсем по-другому, если бы не было войны. И мне их искренне жаль.

Растет второе поколение людей, не знающих мира и наполненных ненавистью к русским. Это неправильно. Люди рождаются, чтобы жить, а не убивать друг друга. Я не думаю, что мои слова облегчат ваше горе, потому что это невозможно. Терять близких людей всем очень тяжело и больно.

Светлана.

От: vera565@aha.ru

Кому: Светлана sv@mail.ru

Дата: 9 января 2003 г., 23.05

Здравствуйте, Светлана…

Не знаю, что вам сказать. Мне жаль всех – и вашу семью, и моего любимого человека.

И вряд ли вы не вините террористов. Как вряд ли я не виню спецназ и правительство России.

Можно было решить вопрос мирно. Всех бы отпустили. В последний раз я с ним говорила по телефону где-то в 11 вечера. Просила не убивать никого, плакала, а он стал на меня кричать, мол, тебе не понять, что такое джихад и Аллах. И что он вообще не знает, зачем со мной связался. Потом сказал: «Успокойся, мы будем умирать в бою. Все, кто умрет, умрут от рук спецслужб и штурмовиков, наша совесть будет чиста». Сказал, что взрывать они ничего не будут, так-то…

А вы были там… Ну скажите, неужели с вами обращались так, как рассказывают в новостях? Я не верю в это. Он был не таким. Он не мог так обращаться с людьми. Это я знаю точно. И ни одному слову из новостей ни на миг не поверила. Насиловали заложниц? Пили коньяк? Бред…

Конечно, они принимали стимуляторы, ведь невозможно трое суток подряд не спать. Хотя они спали иногда по два часа… Ладно, что теперь об этом говорить… Как можно сильнее запятнать честь других – это по-русски. Сами оказались в ж… и не нашли другого способа, как свалить все на чеченцев…

Мне плохо, до сих пор плохо. Я не могу его забыть. И не забуду никогда. Накрывается сессия. У меня нет сил сдавать экзамены. Работа. Я никуда не хожу. Я сижу дома и читаю Коран. Хочу понять, из-за чего все же он умер. Думаю, где-то там, в глубине этой книги есть какой-то тайный смысл. Иначе сотни людей не умирали бы во имя Аллаха и джихада. Джихад… священная война… война во имя Аллаха – какой в ней смысл? Может, когда-нибудь я смогу это понять…

А вам, Света, всего доброго, не падайте духом. Ваши погибшие близкие – христиане? Тогда читайте Библию. В ней, наверное, вы сможете найти то, ради чего я читаю Коран.

И напишите пожалуйста, как это было на самом деле и какой он был в ту ночь перед штурмом… Как себя вел?.. Что говорил?.. Какого вы о нем впечатления… О Мовсаре… Пожалуйста, мне это очень важно…

Спасибо вам. До свидания

От: Эдуарда Тополя

Кому: vera565@aha.ru

Здравствуйте, Вера.

Вы просите Светлану Губареву рассказать вам, как это было, и о Мовсаре – как он вел себя в «Норд-Осте», что говорил…

Но Светлана, с которой я познакомился вскоре после трагедии на Дубровке, вряд ли сможет быть объективной, ведь она и ее близкие были заложниками вашего Мовсара. И потому я – вместо нее – расскажу вам, как это было. Только поверьте: эта книга – не пиар, не чей-то заказ и не коммерческий проект. В ней нет художественного вымысла, и все документы и свидетельства участников событий такие же подлинные, как ваши письма. Я занимался этой книгой восемь месяцев – то есть столько же, сколько и любым своим романом, но нарочно ушел от беллетристики, потому что, на мой взгляд, сейчас сочинять про это роман просто неприлично.

К тому же никакой, как мне кажется, беллетрист не сумеет сочинить лучше, сильней и драматичней, чем госпожа Жизнь…

ТАК ЭТО БЫЛО…

Основные персонажи романа

Заложники

Сэнди Букер, Оклахома, США, и Светлана Губарева, инженер из Караганды, – партер

Наталья Н., экономист, и ее сослуживец Георгий (Гоша) – балкон

Виталий Парамзин, 20 лет, и Аня Колецкова, 19 лет, студенты, – балкон

Рената Боярчик, 22 года, стриптизерша ночного клуба, и ее друг Алексей, бывший пограничник, – партер

Анастасия Нахабина, 18 лет, чертежница, Подлипки, Московской обл., и Виктор, 24 года, студент, – партер

Александр Сталь, 21 год, студент и Аня, школьница, – балкон

Татьяна Гуревич-Солнышкина и ее муж Игорь, музыканты «Норд-Оста», – партер

Георгий Васильев, один из авторов и продюсеров «Норд-Оста», – партер

Зинаида Окунь, менеджер телекоммуникационной компании, – партер

Павел Ковалев, 24 года, корреспондент газеты «Моряк Украины», – балкон

Дарья Васильевна Стародубец и ее дочь Катя – балкон

Галина Делятицкая, балетмейстер «Норд-Оста», – балкон

Сергей Лобанков, режиссер по пластике, руководитель детской труппы «Норд-Оста», – балкон

Марат Абдрахимов, артист «Норд-Оста», – партер

Илья Лысак, 24 года, бас-гитарист «Норд-Оста», – партер

Николай Любимов, 71 год, сторож ДК на Дубровке, – партер

Ольга Черняк, журналистка Интерфакса, – партер

Террористы

Мовсар Бараев, 26 лет, командир

Ясир, он же Абу Бакар, правая рука Бараева

Аслан

Света и др.

Участники событий

Путин Владимир Владимирович, Президент РФ

Лужков Юрий Михайлович, мэр Москвы

Сергей Цой, пресс-секретарь мэра Москвы

Асламбек Аслаханов, генерал, депутат Думы

Александр Цекало, один из продюсеров «Норд-Оста»

Сергей Ястржембский, пресс-секретарь Президента РФ

Леонид Рошаль, доктор

Патрушев Н.П., директор ФСБ

Проничев В.Е., первый заместитель директора ФСБ

Тихонов В.В., начальник Центра подготовки спецопераций ФСБ

Часть первая

Захват

Джихад (арабск. старание, усилие, рвение) – борьба за веру, отдача всех сил ради распространения и торжества ислама; одна из основных обязанностей мусульманской общины

Из энциклопедических словарей

ИТАР-ТАСС, АПН, газеты «Известия», «МК», «АиФ», «Труд», «Красная Звезда», «Моряк Украины» и др.

23 октября 2002 года президент собирался в Мексику на очередной саммит.

В Москве было пасмурно и промозгло – типичная московская поздняя осень, полудождь-полуснег, весь день мокрая пороша ложилась на землю, чавкая под ногами и брызгая мокрой жижей из-под колес бесчисленных автомобилей.

Из-за этой погоды жизнь на улицах к вечеру замирает, перемещаясь в концертные залы, кафе, кинотеатры, боулинги и рестораны. Иными словами, согласно непреложным законам физики, энергия самой активной части москвичей и гостей столицы не исчезает и не остывает с наступлением зимы, не прячется в домашние халаты, тапочки и вязанье у печи, а на манер западных столиц переливается в ежевечерний хохот закрытых эстрадных площадок, оглушающий бит дискотек, неистовство постельной страсти на киноэкранах (и не только на них), азартную игру в казино и безгрешное па-де-де балерин на сцене Большого театра.

Около 21 часа к зданию Театрального центра на улице Мельникова, 7 где в этот момент шел музыкальный спектакль «Норд-Ост», подъехали три автомобиля: джип «Шевроле» и микроавтобусы «Форд» и «Газель» с номерными знаками, полученными в Дагестане. Из них вышли люди в камуфляже, у некоторых в руках было оружие…

С собой они тащили мешки с чем-то тяжелым – как позже выяснится, взрывчатку и канистры с бензином. Войдя в зал, один из них тут же начал палить в воздух…

Медсестра Госпиталя №1 для ветеранов войны, проживающая в доме напротив Дворца культуры, рассказывает: «Раздался взрыв, ну, думаю, банки с огурцами рванули. Я – на кухню, за окном стрельба. Вижу, как к Дворцу культуры бегут люди. И стреляют, и стреляют…»

Другой свидетель: «Я привез на мюзикл жену и 11-летнюю дочь своего друга. И сидел в машине, когда все это началось. Сразу после взрыва какой-то шум возник. Я обернулся на эту возню. И увидел, как из микроавтобуса выскочили двое в камуфляже и с автоматами в руках. Они побежали к главному входу в ДК. Я тут же вышел из машины. И в этот момент один из нападавших увидел меня. Уже на пороге здания он дал очередь из автомата вверх, в козырек над входом. После того как эти двое, видимо, последние из террористов, забежали внутрь, оттуда раздалась непрерывная стрельба. Было такое впечатление, что в ДК идет настоящий бой…»

Медсестра (продолжая): «…Через минуту подъехала милицейская «Волга», расцвеченная огоньками, как новогодняя елка. Еще через секунду, потушив огоньки, она умчалась…»

В зале «Норд-Оста»

Зинаида Окунь, менеджер телекоммуникационной компании (первый ряд партера)

Я сидела в самом первом ряду, смотрела на сцену. А там плясовая – танец летчиков. И вдруг мимо меня прямо на сцену пробегает какой-то человек, очень вонючий. Я даже поморщилась и говорю Алле Петровне, своей подруге по работе: «Фу!» – так брезгливо. А он уже на сцене, но почему-то падает. И я вижу, что он в маске и какой-то не такой, как другие артисты. Они все в летной форме чкаловских времен, а он какой-то не такой и вообще не вписывается. Но тут очередь автоматная. «Ничего себе пляски с очередью!» – подумала я. И вдруг он говорит: «Вы заложники!..»

Анастасия Нахабина, 19 лет, чертежница из Подлипок Московской обл. (партер):

Билет на «Норд-Ост» мне дала подружка. Она пойти не смогла – заболела. Я так счастлива была! Первый раз на мюзикл! Даже советовалась с подружками, что бы такое надеть. Еще девчонки на работе шутили: «Ну, Настя, без жениха не возвращайся!»

Во втором отделении я пересела с последнего ряда поближе, на свободное место. Рядом со мной сидел молодой человек. Эффектный такой! Я еще подумала, как бы привлечь его внимание…

Когда в зал ворвались люди в масках и камуфляже, он мне сказал: «Как натурально все придумали!» На сцене шел танец летчиков, и вдруг один из тех, кто ворвался, бежит на сцену, стреляет там, потом возник шум в проходах, в правом и левом – какие-то люди там пошли. Но в зале было темно, и все решили, что это по действию так положено. И только когда включили свет и мы увидели людей с оружием, в камуфляже, и еще служащих из фойе, которые там в киосках торговали, – когда уже этих женщин с заплаканными лицами погнали по проходам в зал садиться, вот тут мы поняли, что происходит что-то серьезное…

Светлана Губарева, инженер из Караганды (партер):

Раздалась автоматная очередь – на сцене один из чеченцев выстрелил в воздух. Я обратила внимание, что по правому проходу идут люди в черном. Сначала мужчины, а за ними, как грибы, вырастают женщины. И с какой-то периодичностью останавливаются возле рядов. Я с 13-летней дочкой Сашей и моим американским женихом Сэнди сидели в правой стороне, в 17-м ряду. Посмотрела налево, вижу – и в левом проходе стоят женщины в черном. В каждой стороне зала я их насчитала по 9 человек. То есть они довольно часто стояли, по одной на два-три ряда.

Тут Мовсар объявил, что это захват, что они хотят остановить войну в Чечне, что те, у кого есть мобильные телефоны, пусть звонят родным и в прессу, извещают о том, что здесь происходит…

Помощник режиссера «Норд-Оста» (за сценой):

Я стоял за кулисами, а на сцене восемь артистов, одетых в военно-летную форму образца 1940-х годов – в шлемах, сапогах и с ромбиками в петлицах, били чечетку и пели песню о летчиках: «Крыло мое, а подо мной – моя страна, мое жнивье…» Затем должен был выйти Чкалов. И в этот момент в левом проходе зрительного зала появились мужчина и женщина. Он – в современном армейском камуфляже, в маске с прорезями для глаз, с короткоствольным «АК» наперевес. Она – в черных джинсах, черной кожаной куртке и с пистолетом. Они шли по проходу прямо на сцену. Поскольку я, как помреж, отвечаю за порядок на спектакле, первое желание, естественно, было рвануть навстречу – выяснить, что за херня, кто их пустил. Потом думаю: «А может, это новая задумка режиссера? Ну, типа перекликаются Отечественная война и современность – на сцене летчики, из зала идут спецназовцы…» Тут этот мужик взошел на сцену и дал длинную очередь в потолок. На пол посыпались штукатурка, осколки стекол, кто-то закричал…

Дарья Васильевна Стародубец (балкон):

Когда на сцене этот человек дал очередь из автомата в потолок и крикнул: «Вы все заложники, спектакль прекращается!» – музыка стихла. И в полной тишине только вертелись пропеллеры самолетов.

Но тут открылся занавес, в белом мундире вышел ничего не подозревающий актер, играющий Чкалова. И при всем народе получил пинок… «Все артисты – вниз!!» Но испуга в зале не было, одно недоумение – мы еще были под действием спектакля…

В этот момент к нам в бельэтаж вбежали вооруженные люди с криками: «Руки за голову! Это захват!» И начали стрелять в воздух в потолок. «Кто не выполнит команду – расстрел на месте!» «У кого найдем мобильный телефон – убьем!» Как фашисты. И все время: «Расстрел! Расстрел! Расстрел…!» – словно в дурном сне.

А нам все не верилось, что это по правде. Один мужчина засмеялся, но его ударили прикладом по голове. Какой-то мальчик спросил: «Вы настоящие?» Они сказали: «Мы приехали сюда из Чечни, чтобы остановить войну». Многие в недоумении крутили во все стороны головой, вытягивали шею. Но таких били прикладами по голове. Во всю силу. Кровища… И никто из битых не закричал. Потом захватчики приказали выкинуть в проходы сумки. Я даже не пыталась вытащить из своей сумки деньги – какое там! Шок… И в сумочке остались три тысячи рублей и документы. Но все казалось, что вот-вот это кончится, что это недоразумение… А они приказали: «Если есть грузины, мусульмане, иностранцы, пусть выходят, отпустим… Мужчинам сесть в правой части балкона, женщинам в левой!»

Потом боевики рассредоточились вдоль проходов. Но только когда чеченки открыли свои куртки и я увидела взрывчатку, то поняла: все серьезно.

Помощник режиссера «Норд-Оста» (за сценой, продолжение):

Монтировщики схватили меня и оттащили в свою комнату за сценой. Мы закрылись – начальники костюмерного и монтировочного цехов, три монтировщика и я. По мониторам мы видели, что бандиты стали баррикадировать двери со сцены в кулисы и зачем-то всех положили на пол. Иногда они отпускали мерзкие шуточки типа: «Да вы не стесняйтесь, садитесь, вот вам бесплатный билетик»…

Татьяна Гуревич-Солнышкина, концертмейстер «Норд-Оста» (в оркестровой яме):

Когда на сцене стали стрелять, мы, весь оркестр, тридцать человек, побежали в подвал, в оркестровую комнату. Сразу погасили свет, мобильные телефоны переключили на «вибро» и стали искать, как отсюда выйти. Попытались вылезти через окно, но оказалось, что наверху оно перекрыто решеткой, да еще с огромным амбарным замком. Тут по внутренней связи услышали их голоса – что они чеченцы, из Грозного, что это захват. Игорь, мой муж, позвонил своему отцу, сказал: «Мы в заложниках». Я говорю: «Игорь, только умоляю, не звони маме!» Первые три минуты тряслись коленки, просто жутко стало. Я говорю: «Игорь, ну за что нам такое? Нам даже тридцати нет! А мы сейчас погибнем!..» Взялись за руки, держались и ждали неизвестно чего…

Виталий Парамзин, 20 лет, и Аня Колецкова, 19 лет, студенты (балкон):

Чеченцы приказали убрать руки за голову, все это выполнили. У нас на балконе тоже. Они ворвались на балкон с двух сторон – не очень много, четверо, наверное, и женщины. Они ругались, кричали, ударили несколько человек прикладами по голове. Одна женщина потом все время сидела с окровавленной головой… «Да, конечно, мы настоящие, – сказал, отвечая кому-то один из них, пробираясь по рядам. – Вы знаете, что у нас в Чечне творится?» Тут на сцену вышел Мовсар Бараев: «Вы все заложники. Руки за голову!!!» И всем стало ясно: чеченская война пришла в центр Москвы.

Рената Боярчик, 22 года, стриптизерша ночного клуба (партер):

Мы с моим другом сидели в партере. Когда мужчина с автоматом выстрелил в потолок и сказал, что мы захвачены в заложники, я, честно говоря, не поверила. Я засмеялась и подумала, что это режиссерский ход, но слегка жестковатый. И хотя даже мой друг, бывший пограничник, сказал, что автомат стреляет по-настоящему, я еще какое-то время все равно думала, что это розыгрыш. И поняла, что все серьезно, только после того, как всех артистов и работников театра со сцены согнали в зал. Они сидели за нами в 13-м и 14-м рядах…

Галина Делятицкая, балетмейстер «Норд-Оста»:

В зале включили свет. И Мовсар нам объявил, что они не хотят нас убивать, просто у них миссия такая: чтобы наши войска вышли из Чечни.

Георгий Васильев, один из авторов и продюсеров «Норд-Оста»:

Мы с Алексеем Иващенко, моим соавтором, работали в студии звукозаписи на третьем этаже, когда прибежал наш менеджер сцены и сообщил, что в зале стреляют. И первая реакция – броситься туда: как так в зале стреляют?! Сбежал на первый этаж, а там наш пожарник кричал на непонятных людей в черном: «Бросьте нас пугать, я же вижу, что это пиропатроны, я по запаху чувствую!» Но когда ударили первые пули, мы поняли, что это не шутки. И тогда я бросился в зал. Там в это время все уже сидели смирно, потому что зрители были окружены цепью людей в черном. В основном это были женщины с пистолетами и гранатами в руках, к поясам были прикреплены взрывпакеты…

Александр Сталь, 21 год, студент (балкон):

Через десять-пятнадцать минут после захвата боевики несколько раз дружно прокричали «Аллах Акбар!». Потом их командир, стоя на сцене, огласил их требования – вывод войск из Чечни. Он сказал, что до тех пор, пока не будет штурма, нам ничего не угрожает, но если штурм начнется, то они взорвут весь театр. За каждого убитого боевика они пригрозили убивать десять заложников. Кто-то из зала выкрикнул, что вывод войск – дело долгое, на что одна из шахидок ответила, что они не торопятся и готовы просидеть в зале сколько угодно. Аня, с которой я был на спектакле, усмехнулась. Она еще школьница, 10-й класс, миниатюрного размера и на вид совсем ребенок, но постоянно умудряется найти себе приключения – то от маньяков убегает, то заблудится, то ее током ударит. Мы познакомились буквально накануне – я подошел к ней в парке, предложил сыграть в бадминтон, был «уделан» и пригласил на «Норд-Ост».

И получилось, что это у нее как новое «приключение»…

Татьяна Гуревич-Солнышкина, концертмейстер «Норд-Оста» (партер):

…Тут террористы спрыгнули в оркестровую яму и пришли за нами. Стали стучать в оркестровую комнату, стрелять в дверь, потом крикнули: «Все выходы нами перекрыты! Если не выйдете, забросаем гранатами и расстреляем! Выходите!» Ну и мы стали выходить. Они привели нас обратно, в оркестровую яму. А из этой оркестровой ямы мы – через барьер – перелезали в зал. И самое страшное было – глаза зала. Ты залезаешь на барьер, видишь глаза людей в первых рядах, и в этих глазах – ужас, страх, отчаяние.

А тут еще боевики попытались нас с Игорем разлучить. Они говорят: женщины сюда, в эту сторону, а мужчины сюда. Игорь держит меня за руку и говорит: «Нет, я пойду только с ней!» И так, наверное, сказал – они махнули рукой, и мы с Игорем сидели вмеcте в седьмом ряду, рядом с нашим дирижером и духовиками…

Анастасия Нахабина, 19 лет, чертежница из Подлипок Московской обл. (партер):

Было страшно, у некоторых страх просто прочитывался на лицах. Мой новый знакомый, из-за которого я пересела в шестнадцатый ряд, – его звали Виктор, – двумя руками вцепился в кресло…

Татьяна Гуревич-Солнышкина, концертмейстер «Норд-Оста» (партер):

Страшно было первые минуты, очень страшно. Они бегали по залу, по сцене и кричали: «Мы тут все взорвем, все здание!» И мы видели эту взрывчатку, гранаты, оружие. Жутко стало. Когда мы сели, я сразу подумала о маме с дочкой. Как они будут жить без нас?

Сзади сидели две женщины. Я не знаю, живы ли они или нет. Одна очень сильно нервничала. У нее двое детей. Она то краснела, то бледнела, то подбегала к этой камикадзе и говорила: «Отпустите женщин и детей! Ну пожалуйста! У нас же дети!» А та ей отвечала, что это их не волнует. Вы, говорит, чего боитесь? Боли? Но это произойдет очень быстро, за какие-то секунды. Мы, говорит, это делаем во имя Аллаха. И потом попадем в рай.

Зинаида Окунь, менеджер телекоммуникационной компании (первый ряд партера):

А ведь я пришла на мюзикл, чтобы избавиться от депрессии, которая накрыла меня несколько дней назад. Когда дети уходят в свою жизнь и живут самостоятельно, а ты смотришь в зеркало, и тебе 40+, то ты вдруг видишь, что вокруг – пустота. Веса в тебе лишнего килограммов десять, кожа не атлас, и мужчины уже давно смотрят мимо тебя. И ты начинаешь думать, что – все, конец, жизнь практически кончилась. Бежала за ней, бежала, думала: вот сына подниму на ноги, вот дочку выдам замуж и тогда поживу. А оказалось… Кроме того, у меня в тот день украли сумку с документами. И потому, когда я осознала, что нас взяли в заложники, я даже не удивилась…

Ольга Черняк, журналистка Интерфакса:

Когда началась стрельба, и актеров согнали в одну кучу, вытащили из оркестровой ямы музыкантов, пригнали работников театра (они были в красной униформе), мы с мужем поняли: что-то не так. И я стала звонить в Интерфакс.

Из прессы

ИНТЕРФАКС:

От журналистки Интерфакса Ольги Черняк Россия и весь мир узнали о том, что группа вооруженных людей проникла в зал Театрального центра на улице Мельникова и объявила зрителей и актеров заложниками. Информация О. Черняк, переданная из зала по мобильному телефону, в течение нескольких минут появилась в срочных сообщениях всех мировых агентств и телекомпаний…

«Известия»:

В редакцию «Известий» позвонила одна из заложниц – программист из Петербурга. Она сообщила, что террористы позволили ей поговорить по мобильному телефону пять минут. Девушка сообщила, что всего в этот момент в ДК находится порядка 800 человек. Террористы, среди которых есть и вооруженные женщины, требуют прекратить войну в Чечне. Они говорят, что представляют смертников из 29-й дивизии и что при попытке штурма будут расстреливать по 10 человек за каждого убитого боевика. Командует ими некий Мовсар Бараев…

Информация (по открытым источникам)

Мовсар Сулейменов-Бараев родился в 1979 году в городе Аргуне, здесь же окончил школу. В 1998 году переехал в Алхан-Калу к Арби Бараеву, командиру «Исламского полка», известному своей жестокостью и торговлей заложниками. В Алхан-Кале Арби Бараев купил Мовсару дом, джип и женил его. Мовсар стал самым надежным бойцом и телохранителем. Летом 1998 года во время боя бараевцев с бойцами отряда братьев Ямадаевых Мовсар Сулейменов и еще шестеро бараевцев были ранены, пятеро были убиты.

После ввода в Чечню федеральных войск Арби Бараев назначил Мовсара командиром диверсионного отряда и отправил в Аргун. По сведениям чеченского УВД, Арби Бараев и Мовсар Сулейменов занимались убийствами чеченцев – сотрудников исполнительной власти – и охотились на главу администрации Ахмада Кадырова. Когда в ходе спецоперации федеральных войск Арби Бараев был убит, Мовсар взял его фамилию, провозгласил себя вместо дяди эмиром алхан-калинского джамаата и начал мстить федералам за смерть родственника. Он организовал несколько нападений на федеральные колонны и целую серию взрывов в Грозном, Урус-Мартане и Гудермесе.

По сведениям чеченской милиции, Мовсар Сулейменов-Бараев был одним из организаторов теракта в Алхан-Юрте 9 декабря 2000 года, когда был подорван заминированный автомобиль «Москвич-412» и погибли 20 человек и 17 были ранены.

Финансировал Мовсара сам Хаттаб, причем на редкость щедро – на организацию терактов и зарплату подчиненным выдал, по некоторым данным порядка 600 тыс. долларов. Но теракты, организованные Бараевым в Аргуне, привели Мовсара к конфликту с полевыми командирами Абдулхаджиевым и Ченчиевым, которые открыто заявили, что из-за Мовсара федералы громят аргунский джамаат.

Российские спецслужбы неоднократно обвиняли Мовсара Бараева в причастности к похищениям людей. Военные дважды объявляли о его гибели. 21 августа 2001 года руководство ФСБ объявило, что Бараева ликвидировали во время спецоперации. Но потом Бараев стал выступать на сайтах чеченских боевиков, и так выяснилось, что он жив. 12 октября 2002 года зам. командующего группировкой войск в Чечне Борис Подопригора объявил о том, что «Бараев погиб под точечными ударами российской артиллерии и авиации». Обычно в таких случаях военные предъявляют труп (так, труп Арби Бараева показали перед телекамерами), но тело «погибшего» Мовсара не показали. Зато он сам показался – через две недели, 23 октября, в Москве, при захвате «Норд-Оста».

Из писем Веры к Светлане

От: vera565@aha.ru

Кому: Светлана sv@mail.ru

Дата: 20 января 2003 г., 13.28

Здравствуйте, Света.

Снова попала в больницу, в обморок свалилась в магазине. Истощение, говорят, я почти ничего не ем. И ничего не могу с собой поделать. И ничего не сделаю уже никогда. Потому что его уже нет…

За стенами «Норд-Оста»

«Известия»:

Одним из первых на место событий прибыл отдельный муниципальный батальон милиции – произошло это примерно в 21.25. Его сотрудник, пожелавший остаться неизвестным, сообщил, что как только они попробовали подойти к главному входу, из двери был открыт автоматный огонь. «После этого мы отступили. А террористы вдогонку кинули гранату», – сказал он.

Командир ОМОНа:

Я в этот вечер был в отряде, мне дежурный докладывает: «Товарищ командир, звонит Х., говорит, что он в заложниках…» Я удивился: «В каких еще заложниках?» Беру трубку. Действительно, Х., но голос какой-то не то глухой, не то осипший: «Валентин Саныч, я в «Норд-Осте», чеченцы взяли нас в заложники!» Я говорю: «В каком норд-осте, блин? Пить меньше надо! Придешь в отряд, я тебе такой норд-ост устрою – северное сияние увидишь!» Но слышу: там уже пустота, отбой. Иду к себе в кабинет и думаю: «Этот Х. никогда не пил, а тут в норд-ост упился? Что-то тут не то…» Звоню дежурному из МВД: есть ЧП? Говорит: нету. А бойцы зовут: «Валентин Саныч, включите радио!» Включаю, и там сообщение: «Чеченцы захватили «Норд-Ост»!» То есть пресса раньше милиции узнала – там, оказывается какая-то журналистка была, она на свое радио позвонила. А мой боец еще до нее под кресло нырнул и стал в отряд звонить, но успел только пару слов мне шепотом сказать, как ему дуло – в затылок и мобильник отняли…

Ну, я уже не стал ничего больше ждать, даю боевую тревогу, сажаю отряд на два бронетранспортера, и мы на полной скорости гоним в Москву. А базируемся мы за городом. Но уже через двадцать минут врываемся по шоссе в Москву, и тут наперерез гаишник бежит, майор: «Стоп! Стоять! На месте!» выхожу из машины – я на своей черной «Волге» впереди бэтээров ехал. «В чем дело?» А он: «Вы че? Сдурели? С оружием на бэтээрах в Москву! Куда едете?» Я говорю: «Кремль брать». Он за «пушку» хватается: «Не пущу!» Я говорю: «Остынь. Позвони в дежурку». Он звонит и тут же с лица бледнеет – ему там про «Норд-Ост» сообщают. И он с дороги отскакивает: «Езжайте! Вперед!» И своим по рации: «Остановить движение! Дорогу бэтээрам!»…

Генерал Асламбек Аслаханов, депутат Думы:

Накануне, девятнадцатого октября, в нашем доме произошел пожар: лифт, телефоны, электричество, радио, телевизор – все было отключено. И мы жили в кромешной темноте, посреди гари, вони и копоти. Я семью отправил из Москвы, а сам целыми днями в Думе. Но к вечеру прихожу домой, и тут жена звонит на мобильный: «Знаешь, я от мамы слышала, террористы захватили что-то». Я говорю: «Глупости! Какие еще террористы?» А она: «Говорят, чеченцы захватили какой-то театр». «Ну, это вообще дикость! – отвечаю. – Как ты могла поверить такой болтовне?! Никакой чеченец на это не пойдет! Это же удар по всем чеченцам. Только наши враги могут такие слухи распространять! Перестань сейчас же!» – и дал отбой. Но через пару минут думаю: а вдруг? Не дай Бог, если чеченцы что-то делают! Я же депутат от Чеченской Республики и первый чеченский генерал, я знаю, что такое терроризм, и имею опыт борьбы с ним.

Короче, я позвонил в милицию, в ГУВД, и там мне подтвердили этот факт. И я тут же выехал туда, на Дубровку, – сразу, немедленно…

Михаил Авдюков, прокурор Москвы:

Я живу в районе площади Девятьсот пятого года. И только подъезжаю к дому, как звонят из Интерфакса: «Михаил Алексеевич, вы не с курсе? Тут какие-то странные звонки идут о захвате заложников. А в милиции никто ничего не знает». Я говорю: «Какие? Где захват?» «В ДК на Дубровке какие-то три-четыре человека вышли на сцену и угрожают зрителям – мол, они взяты в заложники. Вы что-нибудь знаете?» – «Нет, сейчас буду узнавать». Звоню дежурному по МВД. Дежурный не в курсе. «Откуда у вас информация?» – «Да вот из прессы звонят». Потом стало понятно: заложники из зала стали по мобильным телефонам звонить куда кому в голову пришло – родственникам, друзьям, только не в милицию, а журналисты, естественно, – в свои газеты и на радио.

Короче, я развернул машину и помчался туда…

Первый офицер «Альфы»:

Когда говорят, что «Альфу» два часа не могли собрать, это вранье. Я был у ДК на Дубровке одним из первых, там еще практически никого не было, мы были брошены на рекогносцировку. Надо было определить, сколько в зале боевиков, сколько у них оружия, какое оно, есть ли варианты скрытого прохода в ДК, можно ли вести переговоры, с кем. Тоесть куча вопросов, которые нужно было решать по отработанной схеме. В нашем отряде есть два профессиональных переговорщика со специальной подготовкой, один из них был там с первых минут. С другой стороны, всех нас туда послать тоже было нельзя – никто не знал: захват «Норд-Оста» – это единичный теракт или только первый, отвлекающий от основного удара…

ИТАР-ТАСС

На место чрезвычайного происшествия в Москве срочно выехали начальник ГУВД и прокурор российской столицы. К месту инцидента также прибыла группа «Альфа». О ситуации проинформирован президент Владимир Путин.

Генерал ФСБ (анонимно, на условии конфиденциальности):

Пусть это звучит цинично, но с первой минуты, как только стало известно о захвате ДК на Дубровке, вовсе не он стал нашей головной болью. В конце концов, «Норд-Ост» – это только локальный зал и всего лишь одно здание, которое можно оцепить и изолировать. Но мы понимали, и это было доложено президенту: такой теракт могли подготовить только профессионалы, а профессионалы не могли задумать его как единичный удар. 11 сентября прошлого года террористы-профессионалы захватили в США сразу четыре самолета, и три из них поразили цели с интервалом 15–20 минут.

А теперь представьте, что стало бы с Москвой, если бы в ту же ночь 23 октября в Москве, в разных ее концах, началась серия терактов? Люди в панике бросились бы бежать из города. И у нас не было сомнений – именно это готовили нам террористы…

Из «левой» прессы (АПН – Агентство Политических Новостей):

Как сообщил АПН источник в президентских структурах, в связи с терактом в Москве Владимир Путин находится в состоянии, близком к панике.

Между тем – журналисты с места событий

22.00. На улице Мельникова у Театрального центра – холодно, пусто, моросит мелкий дождь. Оцепление еще не выставлено. Тихо, ни души…

В зале в это же время

Анна Андрианова, журналистка, газета «Московская правда» (партер):

Мовсар Бараев заявил со сцены: «Если завтра не начнут выводить войска из Чечни, будем вас расстреливать!» И почти сразу они стали минировать зал. Сказали: никакой паники, иначе будут стрелять. Я надолго запомню этот звук разматывающейся липкой ленты-скотч…

Павел Ковалев, 24 года, корреспондент газеты «Моряк Украины» (балкон):

В зале царит треск скотча – смертницы обматываются взрывчаткой. Одну из них я узнал – в антракте после первого действия обратил внимание, как она надевала на лицо черный платок. Подумал тогда: мусульманка, ей сейчас в фойе выходить. Впоследствии Амина – ей чуть больше 16, – обмотавшись взрывчаткой, будет стеречь нашу половину бельэтажа все три чертовых дня. Сколько террористов обоего пола было в зале в течение первого акта – одному Богу известно. Или Аллаху.

Боевики тем временем осматривают вентиляционные шахты, срывают звуковое оборудование, устанавливают на сцене и в зале взрывные устройства. Они явно подготовилась к серьезной и длительной осаде. И создают себе «паблисити» – разрешают нам звонить родственникам, чтобы сообщить о состоявшемся захвате. Особый упор делают на звонках в Америку и Израиль. Ищут тех, кто знает английский язык…

Рената Боярчик, 22 года, стриптизерша ночного клуба (партер):

У всех людей реакция была разная. Большинство, естественно, были напуганы. Многие девушки плакали, некоторые, можно сказать, даже бились в истерике. Особенно девушка, которая сидела за нами. Ее очень сложно было успокоить…

Террористы сказали: «Звоните своим родным и в прессу, говорите, где вы, что с вами». Но у меня первая мысль была: я никому звонить не буду. Чтобы родители ничего не узнали. А мой друг-пограничник уткнулся в свой мобильник и стал сообщения посылать. Я ему говорю: «Мне страшно, поговори со мной!», а он – ноль внимания. Только быстро пишет по буковке свои сообщения. Я заглянула и пришла в ужас, он там писал:

«…оружие: «АКС-74У» – 18 шт., «ПГМ» – 4 шт., «ПС» – 12 шт., гранаты разные – у всех, одиннадцать «чехов» ведут минирование зала. Срочно свяжите меня с «Альфой», они уже должны быть здесь».

Я говорю: кому ты это пишешь? Он говорит: на свою погранзаставу, начальнику. Я совсем прибалдела – где его застава, где Москва! Хлопаю глазами: «Зачем?» Он объяснил, говорит: «У нас в армии бардак, но погранвойска еще держатся. Мой начальник уже через пару минут будет по спецсвязи с дежурным по Генштабу разговаривать».

Александр Сталь, 21 год, студент (балкон):

К балкону скотчем прикрепили какой-то агрегат, похожий на вентилятор. К стойке привязали канат, перебросили через балкон вниз, в зал. Рядом поставили большой баллон, сказали, что это бомба. Около нее постоянно сидела одна из шахидок.

Один из боевиков спросил, разбирается ли кто-нибудь из мужчин в минах, но никто не поднялся. Тогда он засмеялся: «Тоже мне мужчины!» Мы подумали, что минеры ему нужны для того, чтобы подтвердить нам, что бомба настоящая.

Зинаида Окунь, менеджер телекоммуникационной компании (первый ряд партера):

Бараев говорит: «Вы заложники. У кого есть мобильные – звоните своим родным сообщайте. У кого есть знакомые в прессе, в прессу сообщайте». Я свой мобильный достаю. Думаю: сыну звонить не буду, потому что у него сразу будет инфаркт. Дочке звоню: «Валь, знаешь, по-моему, мы в заложниках». Она не понимает: «Ты что говоришь, мама? Ты соображаешь, что говоришь?» Я говорю: «Валь, все. Стреляют. Все, связь заканчивается».

Московская служба спасения. Запись звонка (радиостанция «Маяк»)

Оператор: Служба спасения, оператор 300, здравствуйте.

Мужской голос: Девушка, здравствуйте.

Оператор: Да, я слушаю вас, говорите, пожалуйста.

Мужской голос: Это не шутка, у нас в зале заложники – в «Норд-Осте», в театре.

Оператор: Да…

Мужской голос: Метро «Пролетарская», в театре.

Оператор: Адрес называйте.

Мужской голос: Понимаете, я не знаю адреса. Это мюзикл «Норд-Ост».

Оператор: Сколько там заложников взяли? Сколько человек?

Мужской голос: Заложников? Весь зал.

Оператор: А что требуют?

Мужской голос: Что требуют? Чтоб выводили армию из Чечни.

Оператор: Ясно. Я поняла. Телефон не отключайте. (Пауза.) Молодой человек, скажите, что сейчас происходит в зале?

Мужской голос: В зале? Ну, в принципе ничего, все сейчас дозвониться пытаются, но не у всех получается. И боевики ходят с оружием.

Оператор: Они вас не выпускают, но вы можете свободно передвигаться по залу?

Мужской голос: Нельзя ходить, сидим. Как смотрели спектакль, так и сидим. По краям, там, где откидные сиденья, стоят женщины, заминированные все.

Оператор: Стоят? Как?

Мужской голос: Заминированные, все женщины заминированные. В середине лежит заминированное взрывное устройство.

Оператор: И женщины стоят около него?

Мужской голос: Да. Около него и по всему периметру, по всему залу.

Оператор: А в проходах женщины стоят?

Мужской голос: И в проходах, и по всему кругу. Стоят как бы.

Оператор: Это они специально женщин выделили?

Мужской голос: Нет, женщины ихние как раз. Заминированные, с оружием. Камикадзе… (неразборчиво)…нереально. Мне кажется, мы все здесь ляжем. И это не шутка.

(Конец записи)

В зале

Заложники

Светлана Губарева, инженер из Караганды (партер):

Сэнди, мой американский жених, раньше меня понял, насколько это серьезно. Я еще порывалась что-то ляпнуть захватчикам по поводу свободы личности, а в какой-то момент у меня появилось безудержное желание просто встать, сказать, что я не желаю играть в эти игры с захватом, и выйти из зала. Это было похоже на поведение упрямого ребенка, которому говорят «сиди», а он встает. Я по натуре очень строптива, упряма и в тот момент почти не контролировала себя. Но Сэнди взял меня за руку, обнял, сказал, что это очень опасные люди, что я должна сохранять спокойствие. И какое-то время еще продолжал меня обнимать, контролировать, внушать, что тут не до шуток. Потом расстегнул рукав своей рубашки и на руке написал авторучкой: «Debora, I love you!» Дебра – это его 15-летняя дочка, которая осталась у него в Штатах, в Оклахоме. Затем стал мне и Саше, моей дочке, объяснять, что если будут стрелять, то надо прятаться так, чтобы голова не высовывалась. И лучше, если задница тоже не будет высовываться…

Анна Андрианова, газета «Московская правда»:

Мы сидели, окруженные вооруженными людьми в камуфляжной форме. У нас в ногах была мина. Боевики с нами в контакт не вступали, общались в основном между собой, ходили туда-сюда, женщин своих ставили определенным порядком, у женщин на поясах висела взрывчатка. Минировали по всему периметру зала. Два обмотанных взрывчаткой стула поставили на сцену. Сзади, где окошко звукорежиссера, тоже. И по бокам. Везде.

Николай Любимов, 71 год, сторож ДК на Дубровке:

Когда произошел захват, мы с моим напарником-сторожем в этом ДК были снаружи здания. Мы услышали шум, решили, что кто-то бьет в зале окна и пошли искать хулиганов. Тут на меня выскочил один из чеченцев, наставил автомат и повел в зал. Там все уже сидели в оцепенении, чеченцы минировали зал и стреляли над головами, а прятаться не давали. Взрывные устройства они привязывали к спинкам кресел, а провода тянули к пульту, который был в центре зала. У пульта стояла вооруженная чеченка. Другой чеченец минировал зал – громко разматывал ленту-скотч, рвал ее, вставлял детонаторы, приматывал детонаторы и взрывчатку к креслам. Потом, орудуя автоматом, стал зачем-то выламывать спинки кресел. Когда он достал нож, я испугался…

Зинаида Окунь, менеджер телекоммуникационной компании (первый ряд партера):

А возле нас с Аллой Петровной, на сиденье в первом ряду – сумка большая, тяжелая. Боевики ее туда бросили, когда в зал ворвались. И вот чеченец стоит теперь над ней, нервничает, что-то достает, какие-то пакеты, взрывчатку, а нам все говорит, как им там, в Чечне, тяжело. Как там люди страдают из-за этой войны, сколько детей погибло, женщин. «Скажите спасибо, – говорит он, – что мы вас четыре года не трогали…» Я думаю: молчать надо. А он все правительство наше ругает. Мы молчим. Он опять ругается. Я ему говорю: «С ума каждый сходит по-своему». И тут он вскидывает на меня автомат: «Ты мне надоела. Я сейчас тебя пристрелю!» Вот таким тоном. Я говорю: «Не надо, я молчу». Взяла платочек, накрыла лицо и сказала себе: все, меня здесь нет…

Александр Сталь, 21 год, студент (балкон):

Один флаг – арабская вязь на черном фоне – повесили на сцене, второй такой же – в бельэтаже, на перегородке, за которой размещались звуковая аппаратура и компьютеры. Кстати, первое время эта аппаратура передавала на сцену и декорации световые эффекты – солнечные зайчики, узоры, ромашки. Потом один из боевиков залез туда и прикладом разбил часть мониторов, некоторые опрокинул, пару раз, кажется, выстрелил. После этого никаких ромашек на сцене не было…

Марина Колчина и Наташа Салина, студентки, школа танца «Иридон»:

В боковом флигеле ДК шли занятия нашей школы. Мы занимаемся ирландскими народными танцами, никакого отношения к «Норд-Осту» не имеем. И про захват ничего не знали, наверное, до 10 часов – у нас музыка гремела, и мы ирландский стэп репетировали, а это такой грохот!.. Но когда террористы стали минировать зал, там стало так тихо, что они услышали наш топот и решили, что это где-то стреляют. Они выскочили из зала, ворвались во флигель и видят: мы двадцать пять человек в туфлях с эбонитовыми подошвами, синхронно отбиваем стэп. А они-то думали, что это пулеметная очередь. Ну и тот, который ворвался, – у него вот такие глаза, он закричал: «Ложись!» Мы ничего не поняли, у нас было впечатление, что он шутит. Но только до тех пор, пока он не выстрелил. Два выстрела в потолок, штукатурка с потолка полетела на нас, стало страшно, мы упали под гимнастический станок. Он еще раз выстрелил, потом приказал всем подняться и идти за ним. Мы пошли. Он кричит: «Бегом!» Мы побежали. Мы бежали по стеклам, потому что стеклянные двери в переходе из флигеля уже были разбиты – они били их прямо перед нами, чтобы мы быстрее прошли. Мы пробежали в зал, нам приказали садиться на свободные ряды в конце зала – это был четвертый, наверное, сверху ряд. Мы сели, стали ждать. Мне казалось, что сейчас все рассядутся и эти люди скажут, чего они от нас хотят. Может быть, какая-то лекция будет и нас отпустят. Рядом сидела моя подружка, я с ней поделилась этими мыслями, но она посмотрела на меня так удивленно и сказала: «Нет, Марина, мы в заложниках, и, наверное, надолго». И тут наступил ужас, просто ужас…

Сергей Лобанков, режиссер по пластике, руководитель детской труппы «Норд-Оста»:

Параллельно со спектаклем шла репетиция с детьми в репетиционном зале. Я и Галина Делятицкая разучивали с ними сцену из мюзикла «Оливер Твист». Поскольку звукоизоляция между репетиционным и зрительным залами очень хорошая, мы никаких выстрелов не слышали и не знали, что происходит. Когда в двери показался человек в камуфляже, первая мысль была, что это, видимо, какая-то эвакуация. Я стал торопить детей: быстрее, быстрее собирайтесь. Но когда мы вышли из репетиционного зала, нас повели на балкон. Тут-то я увидел чеченцев-боевиков и понял, что это что-то очень серьезное. Нас посадили на свободные места. Я оказался рядом с плачущей девочкой. Эта девочка сидела со своими одноклассниками, из школы «Золотое сечение», и захват на нее произвел очень сильное впечатление, она плакала навзрыд. Я стал ее успокаивать, старался вывести ее из шокового состояния…

Светлана Губарева, инженер из Караганды (партер):

У женщин-чеченок была валерьянка, они всем давали валерьянку, чтобы успокоить. А Сэнди молился. Он не крестился, но его руки были так сложены и он так пристально смотрел перед собой куда-то в пространство – было видно, что человек молится. Я смотрела на него и чуть не ревела: надо же! Мы с таким трудом нашли друг друга, и нате вам – угодили в такой кошмар!

А ведь как хорошо все у нас начиналось…

***

В Интернете есть сайты знакомств. Масса! Я даже не думала, что столько одиноких людей по всему миру. И вот я, живя в Караганде, два или три года общалась с миром и людьми виртуально. А однажды, уж не помню почему, я просто так бродила по Интернету, запустила «поиск» и нашла анкету Сэнди. Обычно я никогда за пределами России никаких знакомств не искала и не писала людям, которые не говорят по-русски. Потому что мой первый брак принес мне только отрицательный опыт, и подруги мне все время говорили: «Ты и по-русски с человеком договориться не можешь, куда тебе с иностранцами знакомиться!» Но тут что-то меня толкнуло, я заглянула на сайт США и попала на его, Сэнди, анкету. И что мне понравилось: он не выставлял никаких требований, как другие мужики обычно делают – блондинка, глаза голубые, «90 на 60 на 90» и прочее. Нет, он, наоборот, ограничил возраст своей потенциальной невесты в другую сторону, он написал: ищу женщину не моложе 38 лет. Я подумала: вот мужчина ищет себе человека, а не украшение будуара. И еще была там приписка: учу русский язык.

Но я и ему написала не сразу. А наверное, дня через три еще раз нашла его анкету, распечатала. В анкете не было его фотографии, был только электронный адрес и написано:

СЭНДИ БУКЕР, 49 лет, США

Несколько слов о себе: состоятельный, хочу иметь русскую жену. Изучаю русский.

Что мне хотелось бы найти в Вас: 38–48 лет, физически активная, не стремящаяся к карьере и бизнесу.

Анкета размещена 17 февраля 2002 года в разделе «Для серьезных отношений».

21 февраля я все-таки решилась:

Здравствуйте, Сэнди!

В моей жизни все не так плохо – растет чудная дочь (ей скоро исполнится 13 лет), есть интересная работа (правда, хотелось бы найти ее в другом месте), есть надежные друзья, но (увы!) нет того, что называют «женским счастьем». А потому ищу, пишу, пытаюсь что-то изменить в этой жизни.

Буду рада Вашему письму.

Светлана.

Ответ пришел в этот же день:

21 февраля 2002 г., 10.53

Sandy Booker

Я буду отвечать по Ru. Скоро.

Так началась наша переписка. И очень быстро переросла в ежедневную, причем порой – по два, а то и три письма в день. Сэнди писал о себе:

Я работаю в большой компании в области электроники. У меня также есть собственный бизнес в сфере недвижимости. Я люблю читать, путешествовать, кататься на горных лыжах, ездить на природу и устраивать пикники. Я также каждый день работаю на компьютере.

Я очень чувствительный и отзывчивый человек.

Я ищу женщину, у которой будут те же интересы, что и у меня. Чтобы она помогала мне в моем бизнесе, а также дома. Она должна знать компьютер, быть физически здоровой, уметь плавать и желать выучиться кататься на горных лыжах.

Если у вас есть эти качества, то я буду рад предпринять длительное путешествие в вашу страну, чтобы встретиться с подругой по духу, и мы будем прекрасной парой…

А я отвечала:

Здравствуйте, Сэнди!

Я пытаюсь изучать английский, а пока использую программу «Переводчик».

Мне 44 год. Я люблю читать, путешествовать, с удовольствием играю в настольный теннис, люблю пикники. Мечтаю увидеть океан и хочу научиться кататься на горных лыжах.

Я веселая, добрая, честная женщина. Люблю делать домашнюю работу. Имею два высших образования, работаю на заводе. Живу в Караганде, в Казахстане. Это большой индустриальный город. Здесь много шахт. Завод, на котором я работаю, выполняет заказы шахт по ремонту и производству оборудования. Оба моих образования технические. Первое – машиностроение, второе – экология. Моя деятельность связана с компьютерами. К сожалению, мне еще трудно писать большие письма по-английски. Надеюсь получить Ваше письмо. Наилучшие пожелания.

В ответ приходили письма, читать которые было одно удовольствие:

Мисс Светлана, привет и с добрым утром, как ты сегодня?

Я хочу широко улыбнуться, поцеловать тебя и спросить, не хочешь ли ты кофе. Завтра у меня напряженный день. Надеюсь, будет приятная погода, поскольку я перестраиваю одну из квартир, которые я сдаю в аренду, и буду сотню раз выходить на улицу и заходить обратно. Я ненавижу надевать пальто во время работы. И еще я должен помнить, что в обеденный перерыв у меня деловая встреча по поводу перестройки еще одной квартиры, которую одна женщина хочет купить у меня на следующей неделе.

Я хотел бы, чтобы ты была здесь и напомнила мне об этом, а то я могу так увлечься работой, что забуду. В 3.30 поеду на свою официальную службу в «Дженерал моторс», где я уже 17 лет ремонтирую, программирую и конструирую всякое автоматическое оборудование типа роботов. Я буду дома в час после полуночи. Но не сразу в постель, а еще отправлю тебе письмо по электронной почте, поскольку у нас с тобой много общего…

Но больше всего я хотел бы слегка притормозить свои дела и делить свое время с дорогой мне женщиной…

Мы стали писать друг другу обо всем. Я писала о своей дочери и о том, что ищу себе новую работу. А Сэнди сообщил о его единственной дочке Дебре:

«Ей сейчас 15, но она считает, что ей 21. Мы с ней хорошо ладим, она уважает меня больше, чем свою мать, но она живет со своей матерью на расстоянии двадцати минут езды от моего дома в городе Оклахома, штат Оклахома, который находится в самом центре США. Люди у нас в городе приятные и красивые, как я…?»

Оклахома, образовывал он меня, знаменита терактом 1995 года и тем, что погода там меняется очень быстро. Город небольшой, но в нем есть всего понемногу, включая небольшую русскую общину, состоявшую в основном из женщин, вышедших замуж за американцев. Сэнди, по его словам, повстречал там несколько таких семей и обнаружил «мужей, которым повезло, и счастливых жен».

Оказывается, когда-то Сэнди побывал в России и полюбил ее.

«Твоя страна имеет огромные возможности, и я надеюсь, что со временем ваши законы станут полегче и позволят мне жить там и заниматься бизнесом. Вот почему я решил учить русский язык, который пока освоил слабо, но кофе уже могу попросить. Я люблю хороший кофе. Со сливками. Очень горячий.

И я могу сказать «пппппрриииииииввееет!»

Теперь очень кратко обо мне: дважды был женат на одной и той же женщине. Вынослив, но чувствителен к нуждам других людей. Депрессию после развода преодолевал в местной церкви. Построил небольшой, но приятный бизнес на аренде, перестройке и продаже недвижимости.

Люблю лыжи, дзюдо, чтение и альпинизм. Предпочитаю классическую музыку, хорошие фильмы и юмор.

Не курю, пью совсем немного и не прочь поиграть в казино. Люблю поговорить и послушать, но не болтать, а обсуждать что-то стоящее.

Дети – это Божий дар, и я уже имею один, согласен и на второй, твой. Мне нравится человек, который разделит мои консервативные взгляды. Короче, я хочу разделить мою жизнь с приятной леди, она может быть откуда угодно, даже из Кахазатана».

Так наладилась наша переписка.

7 марта 2002 г., 9.01

Привет, г. Сэнди!

Спасибо, я с удовольствием выпью с Вами кофе. Со сливками. Я получила два письма из трех. К сожалению, мой электронный почтовый ящик имеет ограниченный размер. Мне понравилось Ваше большое и подробное письмо. Я хочу написать большой ответ. Однако это займет некоторое время, потому что мне трудно писать по-английски.

Светлана

7 марта 2002 г., 13.52

Coffee with cream.

Привет, мисс Светлана!

Кофе варится! Ты слышишь запах? И у нас есть свежие сливки.

Ты любишь кофе с печеньем? Я люблю пирожные. Но если я не буду осторожен, я могу растолстеть от кофе с пирожными.

И я беспокоюсь: ты нашла себе новую работу? Ты в порядке? Или мне нужно завтра же вылететь туда, похитить тебя и перевезти в свой дом? Мне будет приятно спасти женщину в беде. В Америке каждый хочет стать героем. Я не исключение, и я думаю, что это от наших фильмов…

…Н-да… Вот он и прилетел вытащить меня из беды…

Теперь, сидя заложницей в этом зале – в Москве! заложницей у чеченцев! – я смотрела на него, на Сэнди. Как я уже сказала, он раньше меня понял, насколько это серьезно, написал у себя на руке: «Debora, I love you!», прижал к своему плечу мою дочь и стал молиться.

Меня поразило это. В чужой стране, за тысячу километров от дома, среди совершенно чужих ему людей и непонятных разборок, он сразу все понял, но не стал ни скандалить, ни просить выпустить его, как иностранца, а обняв мою дочь, словно прикрыв ее своим плечом, первым делом обратился к Богу…

А когда человек молится, лицо у него становится отрешенным. И одна чеченка, которая стояла рядом, говорит: «Ему что, плохо?» Я тут же попыталась сыграть на этом и сказала: «Да-да! Он болен! У него сейчас припадок начнется! Он сейчас умрет, если вы нас не выпустите! Ведь Мовсар сказал, что не воюет с иностранцами, и те, кто предъявит паспорта других стран, будут осовобождены».

Марат Абдрахимов, артист «Норд-Оста»:

Да, после того, как нас согнали со сцены в зал, был вопрос: «Иностранцы есть?» Двое французских детей сразу откликнулись. «Так, дети, быстро! Всех детей выпускаем» – это один из боевиков играл в благородного. Тут вскочили все ребята чуть ли не до 18 лет. «Спокойно, – сказал чеченец. – Старше двенадцати я никого не отпущу».

Зинаида Окунь, менеджер телекоммуникационной компании:

Мы с Аллой Петровной, моей коллегой, тоже молились, не переставая. Я знала, что за нас очень много людей молятся, потому что у меня много подруг, которые регулярно ходят в церковь. И я позвонила самой близкой своей подруге, попрощалась с ней, сказала, чтобы она оказала помощь моей дочке, если что, потому что положение очень серьезное и неизвестно, как все это может кончиться.

Тут Мовсар объявил, что с иностранцами они не воюют, что иностранцев отпустят. Так как с нами были иностранцы, которые приехали в Москву в нашу фирму, то мы, естественно, постарались их выпихнуть. Но наши иностранцы сказали: «Мы пришли вмеcте с вами, мы и уйдем вмеcте…»

А одной француженке удалось уйти. Я с этой француженкой столкнулась еще в антракте. И обратила внимание на эту парочку: она курила и по-русски неплохо говорила, а ее девочка лет шести – по-русски ни слова. Они в туалет стояли в очереди сразу за мной, и мы даже перемигивались, улыбались друг другу. И вот их отпустили, слава Богу, – я очень порадовалась, что именно их, и еще тому, что вмеcте с ними удалось уйти и нескольким нашим детям. То есть эта француженка взяла маленьких детей за руки – уж не знаю, как она их собрала, – и пошла с ними на выход…

А один чеченец сказал уходящим русским: «Передайте там, что, как только ваши власти прекратят войну и выведут войска из Чечни, мы всех освободим».

Из прессы

На Би-би-си позвонил Мовлади Удугов, возглавлявший в правительстве Аслана Масхадова министерство информации Чечни. Удугов сообщил: «Захват заложников организован группой полевого командира Мовсара Бараева. В театре находится отряд смертников и около 40 чеченских вдов. Театр заминирован. При попытке штурма здание будет взорвано».

В телефонном интервью НТВ глава администрации Чечни Ахмад Кадыров сказал: «Да, Мовсар мне известен. Но у него нет такой группы, чтобы приехать сюда или прилететь. У него не больше десятка людей. Он может принимать участие, но чтобы он командовал – этого я не допускаю».

Полпред президента в Южном округе Виктор Казанцев: «Бараева все знают – это тот, кто похищал людей, держал их в рабстве. Это отморозок…»

В зале

Илья Лысак, 24 года, бас-гитарист «Норд-Оста»:

Всего, что делалось в зале, я не видел – мы не имели права смотреть вокруг, крутить головой. Один мужик, узбек, подошел к террористу и говорит: «Мы же с тобой братья, выпусти». Террорист наставил на него автомат и сказал: «Сядь на место, брат». Другой подошел с тем же: «Выпусти меня, как мусульманина». А террорист: «Если ты мусульманин, прочти хоть одну молитву». А тот в Москве живет, ни одной молитвы не знает. Так что и у этого не получилось. Был еще один тип – шикарно одетый человек. Он им предложил деньги, а террористка сказала: «Рядом с тобой сидит женщина, и у нее нет денег. Почему ты решил, что я тебя выпущу, а ее нет?» И его не отпустили. Женщины плакали и просили, чтобы отпустили детей. А о себе не просили. Хотя все понимали, что, как только они выпустят детей, мусульман и иностранцев, шансы, что нас взорвут, сразу возрастут…

Сергей Лобанков, режиссер по пластике, руководитель детской труппы «Норд-Оста» (балкон):

Когда они поставили несколько стульев со взрывчаткой спинками к заднику сцены, подумал, что это на случай, если штурм начнется со стороны сцены. Тогда они смогут взорвать задник, он упадет, и зал окажется отрезанным от штурмующих. Но через какое-то время эти стулья были поставлены ближе к переднему краю сцены и повернуты спинками к залу. Потом принесли фугас на балкон. И со знанием дела зачищали провода, подсоединяли к детонаторам, начали перемещать сидящих у стен ближе к центру. Решил: это для того, чтобы от стен рикошетом кого-нибудь случайно не зацепить. Вдруг услышал разговор за спиной. Один чеченец говорил другому: «Вот так кучнее будет». И понял: они это делали для того, чтобы как можно больше было ранений в случае взрыва фугаса. То есть когда теперь говорят, что они никого взрывать не собирались, то вы меня извините…

Катя Стародубец, 20 лет, дочь Дарьи Васильевны Стародубец (балкон):

А я на всех ругалась, потому что все женщины вокруг сидели и рыдали. И нарыдали уже себе в конце концов такие глаза, как у телескопов. Я даже на маму свою чуть не матом ругалась, потому что у меня такая мысль была: вдруг надо будет куда-нибудь бежать, спасаться или откуда-то прыгать, а она сейчас нарыдается, и последние силы из нее уйдут. Еще мне запомнилась женщина перед нами, которая сидела с дочкой 14-летней. Когда начали стрелять, мама все время ложилась на этого ребенка. А взрослые вокруг говорили: нас сейчас разорвет на куски. И я всем говорила: «Перед нами ребенок сидит, а вы такие вещи говорите!»…

Александр и Ольга Шальновы, родители Алеши Шальнова, актера «Норд-Оста»:

– Сам момент захвата я пропустил – сидел в холле на втором этаже, что-то читал. Мой сын, несовершеннолетний артист «Норд-Оста», репетировал в холле на третьем этаже танец из «Оливера», жена была в гримерке. Вдруг из зала послышался какой-то странный звук, потом хлопки. Я поднялся посмотреть, что там происходит. Но в этот момент в холл ворвались два террориста, мужчина и женщина, наставили на меня автомат, приказали идти в зал. В зале один из террористов объявил, что можно звонить близким по мобильным телефонам. Я стал звонить жене и ребенку, а они не отвечают. Я сел в партере под балконом и в щель увидел руководителя детской группы Сергея, он знаками показал мне, что мой мальчик с ним и с другими детьми там, на балконе. Но самого ребенка я так и не увидел. Я стал просить чеченцев пустить меня на балкон к сыну, объясняя, что у него астма и простуда, что он приехал на репетицию с температурой 38°. Но они меня наверх не пустили. Я только слышал, как он там кашляет…

– Я была в гримерке, ждала сына с репетиции. Когда на сцене раздались выстрелы, кто-то крикнул: «Все прячьтесь по гримеркам, в зале вооруженные люди!» Я и несколько человек оказались запертыми в гримерке. За дверью слышали бег в тяжелой обуви, выстрелы, крики и приказы на арабском, как нам казалось языке. На какое-то время это стихало, потом начиналось снова. Мы не открывали дверь, не выглядывали, не включали свет, сидели в полной темноте под гримерными столами. В наших сумках раздавались телефонные звонки, мы доползли до этих сумок и выключили телефоны, чтобы не привлекать внимание террористов…

Наталья Н., 30 лет, экономист (балкон):

Говоря по правде, я в этот день влипла дважды – не только в теракт, а еще хуже. Знаете, бывают в семейной жизни такие ситуации, когда кажется, что – все, кранты, нет больше сил это выдержать. Дети не дети, а жизнь одна… А один мужчина у меня на работе, Гоша, – у него дома такая же была ситуация. Он мне и раньше всякие знаки внимания оказывал, а в тот день говорит: «У меня два билета на «Норд-Ост». Пошли?» Ну, я посмотрела ему в глаза и… пошла. Сидели мы на балконе. И вдруг, когда началось второе действие, я почувствовала какую-то дрожь в теле. Мне стало не по себе, я сказала: «Гоша, я чувствую себя не в своей тарелке. У меня какой-то озноб, или, может быть, я так на музыку реагирую. У меня такого никогда не было». Он говорит: «Да ладно тебе! Успокойся! Что мы такого делаем? Спектакль смотрим». А у меня мандраж не проходит. И только когда эти люди в масках влетели, начали кричать, запугивать – «Сидеть всем смирно! Руки за головы!», а потом эти выстрелы, – тут у меня как будто все оборвалось, чувствую: сейчас с нами будет что-то страшное. Я говорю: «Знаешь, я боюсь». Гоша говорит: «Не бойся, у нас есть еще полтора часа». Типа, если у нас есть полтора часа до окончания спектакля, значит, мы успеем вовремя вернуться домой и никаких семейных осложнений не будет.

И мы сидели – руки за головы. Я все думала: интересно, сколько же времени мы так сможем просидеть? От страха мы не могли даже разговаривать. Да и не знали, что сказать. Я говорила: «Я боюсь, я боюсь, я боюсь». Гоша пытался меня успокоить, но я сразу почувствовала, как он стал переживать из-за того, что привел меня на этот спектакль. Как будто он несет за меня ответственность. И я, зная его импульсивный характер, стала просить его: «Я тебя умоляю, только ничего не делай! Не дай Бог, не прыгай на амбразуру!» Он пообещал, но сдержанности в его глазах я не видела…

Заложники

Софья Душкина и Алевтина Попова, актрисы «Норд-Оста»:

– Мы оказались заперты в гримерке на втором этаже и, когда чуть пришли в себя от шока, открыли окно. За ним – темнота, и прыгать в эту темень было страшно…

– Мы включили в гримерке внутреннюю трансляцию, услышали, что «женщины – руки за голову, направо!», а «грузины могут покинуть зал». Потом там начали стрелять… Мы позвонили в милицию, хотели сказать, что к нам можно забраться и всех их обезвредить. А нас, не слушая, послали в буквальном смысле… Тогда мы сорвали шторы, театральные платья с вешалок, шарфы, связали все и стали спускаться вниз…

Георгий Васильев, один из авторов и продюсеров «Норд-Оста»:

Проблемы у террористов начались почти сразу после захвата. Скажем, из тех больших и тяжелых ящиков, которыми они забаррикадировали двери из кулис на сцену, вдруг повалил густой дым. Они не знали, что это такое, а это были машины для сценического дыма. Мовсар крикнул в зал: «Кто знает, что с этим делать?» К счастью, я знал…

Помощник режиссера:

По действиям боевиков я понял одно: если их операция захвата и была спланирована, то спланирована плохо. Они плохо знали план помещения. Если бы они его заранее изучили, то нашу каморку за сценой непременно бы нашли. А так… Запершись в монтажной комнате, мы выключили свет, затихли. Несколько раз к нам ломились, но выламывать дверь не стали – решили, что в комнате пусто. Когда в коридоре становилось тихо, мы пытались по мобильникам дозвониться в «02» – там не отвечали. Потом снаружи к нам прозвонился наш технический директор Андрей Ялович, он прекрасно знал план здания и показал эмчеэсникам наше окно…

Маша Шорстова и Софья Душкина, актрисы «Норд-Оста»:

– В этот вечер я играла Катю Татаринову. И, по счастливой случайности, мне между первым и вторым актами костюмеры не принесли вовремя платье. Мы с другими девочками-актрисами – Леной Моисеевой и Ирой Савельевой – сидели в своей гримерке, ждали и вдруг услышали какие-то выстрелы. По коридору бегали люди, громко кричали. Мы страшно перепугались и заперлись. Через какое-то время раздвинули шторы и увидели на улице целую толпу. Потом услышали какой-то шум из соседней комнаты – оказалось, это из окон соседней гримерки вылезали костюмеры…

– Но до земли наши самодельные веревки не доставали, и я прыгнула. Прыгнула и побежала, а сзади уже были выстрелы…

– Мы решили сделать то же самое, стали махать из окна руками. К нам подтащили металлическую лестницу, и таким образом мы спаслись.

Беглецы-монтировщики:

…Перед окном монтажной, выходящим на задний двор ДК, появились эмчеэсовцы. После того, как мы подали им сигнал фонариком, спасатели притащили домкраты и гидравлические ножницы, срезали с окна решетку…

Из прессы (журналисты)

22.05. К ДК добрались без проблем. Оцепление еще не выставлено. Тихо и ни души. Вдруг с тыльной стороны театра выбегают прямо на нас шесть человек. Это вырвавшиеся из плена заложники… Медики сказали бы, что они находились в шоковом состоянии… Они спустились из окна гримерки…

Участники событий

Первый офицер «Альфы»:

К ДК приехал, когда там никакого штаба еще не было. Стояло только первичное оцепление ГАИ и местного отделения милиции. Из официальных лиц здесь были начальник ГУВД Пронин, а от наших, от ФСБ, – первый зам Патрушева генерал Проничев и Тихонов, шеф нашего Центра антитеррористических операций. Значит, как события развивались? Поначалу, как всегда, растерянность. Еще непонятно, что произошло, неизвестно количество террористов и т.д. Потом более-менее ценную информацию сообщила девушка, которая выпрыгнула из окна ДК. У нее оказался с собой телефон внутренней связи, связывавший звуковой цех, световой цех, гримерки и другие подсобки. Девушка нарисовала нам план здания – просто на листочке бумаги от руки было начерчено прямоугольное здание, обозначены пять входов в него и положение сцены. И тут же нашим переговорщикам удалось по ее телефону связаться со световым цехом. Правда, с того места, где они стояли, телефон не брал, надо было подойти вплотную к стене ДК. Ну, в темноте они осторожненько подошли к столбам навесного карниза, набрали номер то ли 304, то ли 314, им ответил кто-то из светоцеха, и первую информацию изнутри они получили от него. «Что там на данный момент происходит?» Он сообщил: «Вижу на сцене вооруженных людей. Они выгнали оркестрантов из оркестровой ямы…» – «Чем вооружены?» – «Вижу автоматы». – «Что еще? Гранатометы?» – «Не знаю. Есть какая-то труба». – «Как одеты?» – «Вижу женщин в черном». Наши ему сказали: «Все, мы с вами свяжемся». И доложили начальству, что у бандитов стрелковое вооружение. По опыту Буденновска мы уже знали, что нужно делать. В Буденновске они не только захватили больницу, а еще согнали в нее людей с ближайшего рынка. Здесь тоже могла быть попытка вырваться из здания и захватить еще кого-то. Пронин сказал одному из своих: «Вот, Саша, быстренько! На этой схеме пять выходов обозначены, поставь по четыре человека. И еще четыре между этими колоннами. Закрепи позиции». Так было сделано первичное блокирование…

Из прессы

Первые милицейские машины подтянулись к зданию ДК примерно в 22.00. В то же время нескольким актерам мюзикла «Норд-Ост» удалось убежать из здания через окна гримерных. Из зала выпущены на свободу 17 детей. По их словам, террористы готовятся освободить оказавшихся в заложниках чеченцев, грузин и азербайджанцев.

В городе для сотрудников милиции вводится специальный план «Гроза». Он означает: вся столичная милиция, а также отряд «Альфа» переведены на усиленный режим. В связи с возможностью новых терактов под охрану взяты все объекты, где расположены органы власти, электроподстанции, Московский нефтеперерабатывающий завод и другие важные объекты городской инфраструктуры…

Генерал ФСБ (анонимно, на условии конфиденциальности):

Страшно было не только заложникам. Нам, я вам доложу, было не менее страшно. При этом заложники хотя бы видели террористов, знали, что они делают. А мы – нет. Мы ждали серию терактов по всей Москве и гадали – где? когда? Весь личный состав милиции и других силовых структур был поднят по боевой тревоге. Все патрульные машины вышли из гаражей на патрулирование улиц. Мы еще не знали, что искать, где и кого хватать, но было ясно: если мы не упредим следующий теракт или, не дай Бог, следующие теракты, мы проиграем все. Ведь именно так, из-за нашего российского, а точнее, горбачевско-ельцинского пофигизма, мы и получили эту головную боль – Чечню.

Информация (из книги Г. Шахназарова «С вождями и без»)

«Став президентом Чечни, кстати, не без помощи тогдашнего ельцинского окружения, Джохар Дудаев первое время настойчиво просился на прием в Кремль. Но подаваемые им сигналы там не желали принимать. Сначала «всенародно избранному» не до Чечни, потом самовольности Грозного вводят Москву во гнев, и она уже намеренно игнорирует надоедливые притязания чеченцев. Дудаеву не остается ничего другого, как обратиться к исламу, что обещает ему политическую и военную поддержку мусульманского мира. Но еще в самый канун рокового решения о бомбардировках Грозного он звонит Горбачеву с просьбой стать посредником. Это предложение немедленно передается в Кремль и остается без ответа. Дальше – кровопролитная война, фактическое поражение, тупиковая ситуация в политическом плане, метастазы в Дагестане и еще одна чеченская война. А ведь встреться Ельцин в свое время с Дудаевым, предложи этому толковому советскому генералу пост министра обороны или какой-то разумный компромисс (Дудаев был тогда согласен на «татарскую модель» отношений с Центром), этой раковой опухоли на теле Российского государства могло не быть».

Между тем (из прессы)

22.25. На Дубровке появляется первый пострадавший. Это один из режиссеров «Норд-Оста», Алексей Иващенко, – он сумел спастись через окно, но, спускаясь с высоты третьего этажа здания, сорвался и получил перелом пяточной кости. Пострадавшего отвозят в 13-ю горбольницу. Вскоре специалисты Московской службы спасения помогли покинуть театр еще одной группе заложников, вскрыв оконные решетки на первом этаже. Эвакуировано 18 человек…

На месте происшествия развернуты большие силы милиции и других чрезвычайных служб.

Заложники

Софья Душкина, актриса:

Выпрыгнув из гримерки, мы, сломя голову, побежали от здания театра, нас трясло от ужаса, и никто нас не остановил, никто. И только когда мы завернули за угол и побежали по улице к метро, какие-то кавказцы стали останавливать свои машины рядом с нами и предлагать: девочки, покатать?

За пределами Дубровки

Анна Душкина, мать Софьи Душкиной:

Я узнала про захват «Норд-Оста» по телевизору и вся помертвела, просто помертвела. Стала звонить Софье на мобильный – не отвечает. Тогда я оделась – пальто, сапоги, платок и уже собиралась идти туда, на Дубровку. А муж говорит: «Ну куда ты пойдешь? Что ты там сможешь сделать? Тут хоть по телевизору можно новости узнать…» Я села в прихожей на табурет – как была, в пальто, и сижу просто мертвая. Не знаю, сколько я так просидела – три часа, четыре? Пока Софья из метро не позвонила: «Мамочка, я жива, я оттуда сбежала…»

Участники событий

Александр Цекало, один из продюсеров «Норд-Оста»:

Я заболевал в этот день. И тем не менее, поскольку под вечер было тоскливо одному оставаться дома, я поехал к друзьям в ресторан «Антонио». Мы сидели, ужинали. Было где-то, наверное, девять или полдесятого, когда раздался звонок. Мне звонил Константин Эрнст, генеральный директор ОРТ: мол, знаю ли я, что в театре произошел захват заложников? Честно говоря, я не сразу понял, о чем идет речь. Но когда понял, сразу встал, бросил всю эту компанию и поехал туда. Там уже все было оцеплено, хотя оцепление было еще несерьезное: мне достаточно было сказать, что я продюсер мюзикла, и меня пропустили. А уже через час без пропуска туда почти никого не пускали.

В это время Костя мне постоянно звонил и говорил: «Найди тарелку! Найди нашу тарелку!» То есть автобус ОРТ, который в прямом эфире передавал сообщения с места событий. Одновременно туда набежала куча всяких дядечек в смешных кепках – раньше их бы называли кагэбэшники, а сейчас, наверно фээсбэшники. Но пока не был организован штаб, мы все торчали на улице Мельникова – это, если стоять лицом к театру, слева от него, как раз у госпиталя для ветеранов войн. Там я встретил Андрея Яловича – технического директора театра, который разговаривал с «альфовцами», они спрашивали, как можно зайти в Театральный центр. Ну, мы, естественно, тут же вспомнили, что есть план БТИ. БТИ – это бытовые технические инструкции, то есть поэтажные планы здания, целый пакет. Кроме того, мы им сказали, в Москве существуют аналогичные ДК. Например, ДК «Меридиан» на Профсоюзной улице практически близнец ДК на Дубровке. Конечно, все это они могли бы узнать и без нас, но пока им не принесли эти поэтажные планы здания, мы им все рисовали от руки…

Командир ОМОНа:

На двух бэтээрах и черной «Волге» мы подъехали к Театральному центру. Было темно, дождливо, я остановил свои бэтээры на улице, правым боком к фасаду ДК, там между улицей и фасадом ДК метров двести – площадь и парковка машин. Бойцам я приказал не покидать машины и словно в воду смотрел: только мы остановились, как террористы открыли огонь по бэтээрам…

Сергей Цой, пресс-секретарь мэра Москвы:

Так получилось, что я туда приехал чуть раньше Юрия Михайловича. Дождь идет, темень, и вдруг по Дубровской – с включенными мигалками, с сиреной – машина Лужкова дует прямо к ТЦ, к площади, которая простреливалась террористами. Я рванул им навстречу с криком: «Назад! Назад!» На ходу дернул левую дверцу, запрыгнул в машину и ору не переставая: «Назад! Выключить мигалки! Все выключить! Назад!» Юрий Михайлович смотрит на меня, как на безумного, я при нем никогда голос не повышаю, и вдруг… «Чего орешь?» – говорит. А я водителю по плечу: «Назад! Фары гаси!» Он выполнил. Но тут Юрий Михайлович командует: «Стоп!», выходит из машины, надевает свою кепку и идет к ДК. Ну, мне ничего не оставалось – я выскочил, забежал ему дорогу: «Нет, туда нельзя! Там террористы!» Он говорит: «Уйди с дороги!» А я опять: «Не пущу!» Он смотрит мне в глаза, а у меня же они корейские, раскосые. И вдруг он поднимает кулак и говорит: «Сейчас как дам по караоке!» И – прямиком в ДК.

Но тут, слава Богу, Пронин его перехватил…

Из прессы

22.40. Со стороны ДК отчетливо слышатся выстрелы. Народ и группы милицейского состава инстинктивно бросаются за ближайшие укрытия: углы домов и автомобили. Кто стрелял и куда – не разберешь. Еще через несколько минут с улицы во двор почти бегом сворачивает небольшая группа людей. В центре – мэр Юрий Лужков, его пресс-секретарь Сергей Цой, кто-то еще из мэрии, и впереди охранник, хладнокровно расчищающий для шефа путь от зевак. Юрий Михайлович, как и его окружение, идет пригнувшись – звуки выстрелов никого не оставляют равнодушным…

В зале

Заложники

Александр Сталь, 21 год, студент:

Вдруг, где-то часа через два после захвата, все захлопали. Пронесся слух – приехал Лужков. Многие вскочили с мест, но боевики закричали, чтобы все садились. Потом оказалось: по радио передали, что нас не 200-300, а, по меньшей мере, 800 человек. Народ обрадовался, что штурма, скорее всего, не будет. Для нас понятия «штурм» и «смерть» казались синонимами.

Светлана Губарева, инженер из Караганды (партер):

Для меня вся беда была в том, что Сэнди свой паспорт оставил в гостинице. У него были с собой только водительские права. Бараев, стоя перед сценой в партере, стал отделять иностранцев от россиян. А у меня вообще никаких документов не было, потому что мой паспорт был в Американском посольстве. И тогда я стала махать всеми бумажками, какие у меня были под рукой. У меня в сумочке были карточки гостя гостиницы «Измайлово» на Сашу, на Сэнди и на меня, а у Сэнди было только его водительское удостоверение, такая маленькая пластиковая карточка. Я взяла в руку это удостоверение, подняла над головой и пошла к краю ряда, а за мной, держась за руки, шли Саша и Сэнди. Зрители на нас зашипели – мол, из-за вас сейчас стрелять начнут, садитесь немедленно. Девушка-чеченка сначала пригрозила нам пистолетом, но я показала ей документы, она позволила нам дойти до конца ряда и сесть с краю – там были свободные места. Я показала ей водительское удостоверение Сэнди, она сказала, что ничего по-английски не понимает, сейчас позовет старшего. Подошел Бараев. Я ему снова показала это удостоверение, стала говорить, что мы семья иностранцев, что наши документы в посольстве, что при себе только это удостоверение и еще карточки из гостиницы. Бараев взял водительские права Сэнди, посмотрел, покрутил их с любопытством мальчишки, потом спросил у Саши, показывая на Сэнди: «Кто это тебе?» Саша вцепилась в руку Сэнди и решительно сказала: «Это мой папа!» Сэнди сказал Бараеву что-то по-английски, но тот его резко оборвал, заявил, что если Сэнди что-то хочет сказать, то пусть говорит по-русски. Потом Мовсар вернул мне документы: «Ладно, завтра раберемся. Сегодня мы вас отпускать не будем, потому что там вас ваши же пристрелят, а потом скажут, что это мы убили. Такое было в Буденновске. Завтра выйдете». Короче, Сэнди пропустили к иностранцам, он потащил Сашу за собой. Сашу не остановили, а меня пытался остановить другой чеченец, в маске. Но от этого чеченца в двух шагах стоял Бараев. Я снова начала: «Я же вам показывала! Я объяснила!» Он: «Ладно-ладно, проходи, садись».

Так я попала в иностранцы.

8 марта 2002 г., 2.55

Привет, Сэнди!

Аромат кофе восхитителен! Я с удовольствием буду пить кофе с печеньем. Я могу есть много сдобного теста и не толстеть.

Да, я хочу, чтобы в беде я была спасена героем. Это мечта каждой женщины!

Сейчас я нахожусь дома, потому что слегка простыла. В Караганде погода может измениться даже быстрее, чем в городе Оклахома. Разница температур в день иногда 15 градусов Цельсия!

Я с удовольствием читаю Ваши письма, они такие веселые и романтичные.

Буду рада, если мы сможем поговорить по телефону.

Светлана.

8 марта 2002 г., 13.14

(текст на открытке с розами)

Счастливого Женского дня, мисс Светлана! Сегодня вам полагаются розы…

Когда я позвоню по телефону, то, пожалуйста, помни, что мы должны быть очень терпимы, поскольку мы можем не найти те слова, которые захотим сказать. А это раздражает и злит. Если ты разозлишься, вслух посчитай до десяти по-русски – это я пойму, потом я скажу «пппрррииивеееет!», и ты решишь, что я псих, и мы рассмеемся.

Но если ты прилетишь сюда, или я туда, то мы выучим язык очень быстро. А потому просто улыбайся в телефон, и я все пойму.

Надеюсь, ты чувствуешь себя получше и скоро мы будем пить кофе вмеcте.

Обнимаю и целую, Сэнди.

8 марта 2002 г., 20.21

Привет, Сэнди!

Вы удивили меня! Откуда вы знаете про Женский день?! Этот день празднуют только у нас и в Китае.

Мне очень приятно Ваше поздравление. Правда, розами мне пришлось поделиться – розовую розу выбрала дочь…

Я уже чувствую себя получше и с удовольствием выпью кофе, но без сахара и без печенья.

Я никогда не пробовала знакомиться с американцами в Интернете. Я думала, что невозможно понять человека, если мы говорим на разных языках. И я все еще не могу себе объяснить, чем Ваша анкета привлекла меня. Прошли всего две недели нашего знакомства, а кажется, что я знаю Вас уже давным-давно. Это знакомство доставляет мне удовольствие, и я хочу, чтобы оно продолжалось, несмотря на мой плохой английский.

Мое имя «Светлана» происходит от слова СВЕТ. Мои друзья часто называют меня не Светлана, а Светик или Солнышко. Недавно они сделали фотографию, которую посылаю Вам.

Жду с нетерпением Ваших писем.

Светлана.

9 марта 2002 г., 15.36

I always need light.

Мне всегда нужен свет.

Привет, мисс Светлана!

Я счастлив, что тебе понравились розы. Иногда маленькие вещи имеют большое значение. Весной у нас бывает День матери; конечно, я куплю моей маме подарок и цветы. Больше всего ей нравятся желтые розы.

В нашей стране выращивание роз стало популярным хобби, и я тоже хочу посадить их и смотреть, как они растут. У меня уже есть один розовый куст, который я посадил 16 лет назад.

Я не удивился тому, что ты написала про американских мужчин и Интернет. И действительно, прошло всего две недели, а я чувствую, как наши отношения наполняются дружеским теплом.

Да, я знаю, что твое имя значит «свет», и мне нравятся твои фотографии, я должен благодарить за них твоих друзей. Надеюсь, наше знакомство продолжится и осветит нашу жизнь. Я всегда нуждался и нуждаюсь в дополнительном свете, чтобы увидеть то, что мне нужно видеть. Мне сказали, что мое имя «Сэнди» на русский переводится как «Саша», знаешь ли ты происхождение этого имени?

Ты хочешь выпить со мной по чашке кофе? Мне кажется, что мы могли бы куда лучше обсудить вкус этого кофе, если бы были друг от друга на расстоянии сантиметра. Заодно ты попробовала бы вкус моего печенья.

Сегодня я проработал на ремонте своих квартир почти весь день, а затем поехал на свою основную работу еще на восемь часов. И так устал, что не могу уснуть и смотрю телевизор. Погода изменилась – было очень тепло, а теперь холодно и идет дождь, который подмерзает на тротуарах. Но холодно будет еще только два дня, а затем наступит тепло.

Обнимаю и целую, Сэнди.

10 марта 2002 г., 0.21

I seek for the hero.

Ищу героя.

Привет, Сэнди!

Наверное, ты действительно сильно устал, твое письмо мне показалось грустным. Зато фото очень радостное, светлое. Сразу видно, что вы с дочкой любите друг друга. У тебя растет замечательная дочь! Многие думают, что отцы нужны больше мальчикам, чем девочкам. На самом деле девочкам они нужны еще больше, я знаю это по себе.

К сожалению, моей дочери не повезло с отцом – он совсем не уделяет ей внимания. Мы живем в соседних домах, а он ее не навещает, раз в год только звонит по телефону. Она плачет ночами от обиды, но это горе я не могу исправить.

Имя Саша сокращенно от имени Александр. Имя моей дочери – Александра, и я конечно, знаю его историю. Оно греческого происхождения и переводится как «защитник людей». Ты теперь понимаешь, что твое имя обязывает тебя быть героем?

Конечно, я хотела бы выпить чашку кофе с тобой! Я еще не знаю, что такое наше знакомство – подарок судьбы или западня. Но меня неудержимо тянет к тебе.

Мы живем в разных странах, говорим на разных языках, когда ты встаешь, я уже ложусь спать, но, несмотря на это, мне кажется, мы можем понять друг друга. И это меня радует!

Светлана.

10 марта 2002 г., 1.07

Мисс Светлана!

Да, я тебя понимаю. И понимаю твою проблему с бывшим мужем…

Мое имя и вправду происходит от имени «Александр». В Шотландии это имя сократили в «Сэнди», а семья моей мамы родом из Шотландии.

Многие в США думают, что это имя женское – просто потому, что они не видят дальше своего носа. Но это уже другая история.

Я верю в собственную цель и предназначение и не позволяю другим людям определять мою судьбу. Иногда мое упрямство оборачивается слезами, но я выдерживаю и это. И со временем мы становимся сильней и счастливей.

Если ты позволишь нашим предназначениям соединиться, то ЭТО СЛУЧИТСЯ, потому что совместно мы сотворим жизнь.

Это нелегко, но к добру.

Новые мысли, объятия и поцелуи,

Сэнди.

Передай своей дочке мою любовь, мысли о ней и заботы.

10 марта 2002 г., 12.12

Wonderful.

Привет, Светлана, мы были замечательны!

Мы говорили по телефону!!!

Я понял, насколько это трудно, и ты это понимала.

Твой голос говорил мне о твоих чувствах. И я счастлив – ты звучала, как прекрасная леди! Теперь я верю, что общение нам удастся.

Уж если мы смогли говорить по телефону – ты по-русски, а я по-английски, мы не разведемся никогда… Потому что никогда не поймем сути нашей ссоры.

В следующем телефонном разговоре я попрошу мою приятельницу Людмилу переводить нас. Она из Москвы, была замужем за американцем и развелась.

Я пытался сказать тебе, что со временем мы выучим русско-английский. И еще я хотел сказать: «Не беспокойся, будь счастливой!», это слова нашей популярной песни, которую, я уверен, ты слышала, – don’t worry, be happy!

Впрочем, порой очень трудно быть счастливым, когда близкого человека нет рядом… Но такова жизнь, и мы должны улыбаться даже тогда, когда улыбаться не хочется.

Можешь сказать своей дочке, что, если мы с тобой полюбим друг друга, я не стану попусту тратить время и тут же заберу вас сюда. Я перечитываю твои письма снова и снова и вижу, что ты классная леди! Сегодня мы друзья, а завтра мы можем стать и друзья, и супруги. Конечно, спешить нельзя, и мудро быть осторожным и осмотрительным, но если мы будем слишком осторожничать, мы можем упустить замечательный шанс повстречать лучшего человека своей жизни. Подумай об этом.

С теплом, спокойной ночи и хорошего дня! Dobre dein!!!

Обнимаю, Сэнди.

Мой кот ревновал меня, когда я говорил с тобой по телефону, и требовал, чтобы я поговорил и с ним.

10 марта 2002 г., 14.03

Привет, Сэнди!

Всего две недели назад я и не знала, что скоро буду думать о том, смогу ли я жить в Америке! Эти мысли меня и пугают и радуют. Я радуюсь, потому что надеюсь быть счастливой. Я пугаюсь, потому что для этого нужно очень сильно изменить свою жизнь. Моя дочь оказалась смелее меня: когда я прочла ей твои слова, Саша сразу взяла книгу, чтобы учить английский язык. А потом она стала думать, какие вещи она возьмет с собой в Америку.

Это знакомство похоже на сказку. И я хочу, чтобы у сказки был счастливый конец. А вот ее начало: вдруг зазвонил телефон. От неожиданности я не только английские, но и все русские слова забыла! Ты знаешь уже много русских слов и говоришь их правильно. Теперь я уверена, что ты реальный человек. И у тебя очень приятный голос. И ты мне нравишься все больше и больше.

Ты хочешь приехать в Казахстан? Или ты хочешь приехать в Россию? Мы могли бы встретиться в Москве.

Саша была восхищена, когда узнала, что у тебя есть кот. У нас тоже есть кошка, ее зовут Даша. Ей будет скоро (1 апреля) год. В доме теперь такая путаница! Я зову «Даша, Даша!», а приходит Саша. Я зову: «Саша», и они приходят вмеcте, или никто не приходит, потому что Саша думает, что я зову Дашу. А как зовут твоего кота?

Посылаю тебе фото моей дочери.

Обнимаю, Светлана.

15 марта 2002 г., 9.56

Привет, Сэнди!

Несколько дней не получаю твоих писем – возможно, у тебя много дел. Поэтому я терпеливо жду. А пока расскажу о нашей жизни.

Я живу в маленькой квартире. Она находится на 10-м этаже. Я в шутку называю ее «пентхаус». Такие маленькие квартиры строились раньше в СССР, потому что были большие проблемы с жильем. У нас две маленькие комнаты. Они служат и спальней, и гостиной, и кабинетом.

Доход у меня небольшой, поэтому всегда приходится выбирать какое-то одно из множества желаний. Я отдаю предпочтение путешествиям. Каждый год мы с дочерью проводим отпуск в поездках. Правда, дальше пределов прежнего СССР мы не были, а насчет поездки в Америку даже не мечтали.

Я поднимаюсь утром в 6 часов. Мы с дочерью завтракаем и отправляемся по делам – она уходит в школу, я иду на завод. Мой рабочий день продолжается с 8.00 до 17.00. Вечером я занимаюсь домашними делами. Саша помогает мне.

В городе началась эпидемия гриппа, и сегодня школы закрыли, объявили каникулы, Саша будет отдыхать две недели. Она решительно настроена переехать к тебе в Америку и думает, что ты этому будешь рад.

С наилучшими пожеланиями, Светлана.

…Появление в зале этой девушки, Ольги Романовой, я до сих пор не могу осмыслить. Как она к нам попала? Как она прошла, если уже было оцепление в три кольца? Она зашла через центральный вход, чеченцы ее схватили, притащили и посадили рядом с Бараевым. Это было рядом с нами – он сидел в начале нашего ряда, а мы – я, Сэнди и Саша – в середине. Бараев начал с ней разговаривать. Она вела себя очень неадекватно. Бараев стал спрашивать: как ты прошла, зачем ты сюда пришла? Она говорила в оскорбительном тоне, просто пьяный бред несла. Ей начали кричать: «Тише, тише! Нельзя так!» А ее это еще больше заводит. «Да вы такие, да вы сякие, да мне ваши посты!..»

Марат Абдрахимов, артист «Норд-Оста»:

Эта светленькая девушка, заходит, открывает дверь. В куртке, беретке. «Чего вы тут устроили? Всех напугали!» «Кто ты такая?» – спросили. «Я тут все знаю! Я сюда в музыкальную школу ходила!» – «Ну-ка сядь, а то пристрелю». – «Ну и стреляй!» Вот тут они и переполошились…

Георгий Васильев, один из авторов и продюсеров «Норд-Оста»:

Когда она появилась в зале, все были в шоке – как она сюда попала? Даже Бараев на время потерял дар речи от такой наглости. «Ты кто?» – только и смог спросить он. На девушку зашикали: «Садись немедленно, а то убьют». Но она была невменяема и по-моему, сильно пьяна. Поперла на террористов, чуть ли не матом их крыла…

Ольга Черняк, журналистка Интерфакса:

…Зашла девчонка с короткими волосами, светлыми. Зашла и говорит: нечего вам их бояться, и все такое. Но террористы заявили: она – пьяная. Мол, точно так же было в Буденновске, тоже кто-то заходил пьяный…

Илья Лысак, бас-гитарист «Норд-Оста»:

Она просто шла на смерть – это мы все понимали. Она была очень пьяная. Оскорбляла их: «Ну что за маскарад! Что ты на себя напялил! Автомат, маску!» Тогда один сказал: «Расстрелять». Я слышал. А она: «Ну, давай-давай! Веди!» Люди вокруг: «Не надо, не надо…»

Дарья Васильевна Стародубец и ее дочь Катя:

Мы сидели на балконе, разговаривали с Асланом, чеченцем-террористом, спрашивали его: есть ли какой-то вариант мирного решения этой проблемы, чтобы и нас отпустили, и они уехали в Чечню? Он казался более разумным и контактным по сравнению с другими и, по-видимому, был помощником Мовсара: многие чеченцы у него спрашивали что-то, подчинялись ему. Ну и мы спрашивали: а вы-то хотите вернуться живыми в Чечню? Он: «Это наше дело, не ваше». И опять про прекращение войны. Тут мы увидели, как вошла эта девушка, как она себя вела внизу, и вдруг этот самый «разумный» Аслан крикнул с балкона: «Расстреляй ее!»

Рената Боярчик, 22 года, стриптизерша ночного клуба:

Я не слышала, что именно она говорила, но тон действительно был вызывающий. Чеченцы сказали, что если она будет продолжать так с ними разговаривать, то они ее просто расстреляют. Зал закричал: «Не надо! Не надо ее убивать!» Но они на весь зал громко объявили: эта девушка заслана спецслужбами, и ее надо расстрелять.

Катя Стародубец, 20 лет, дочь Дарьи Васильевны Стародубец (балкон):

Перед нами сидела женщина-журналист. Она была в Буденновске во время захвата больницы Басаевым. И она сказала, что наши спецслужбы действительно подсылали к ним своих людей. Что насторожило – эта девушка, которая пришла, она была не пьяная. Она была как бы под воздействием каких-то наркотиков. Пьяные шатаются, мотаются, и речь у них невнятная. А она сказала залу: «Что вы здесь сидите? Что вы их боитесь?»…

Светлана Губарева:

С балкона крикнули: «Расстреляй ее!» И ее вывели за дверь…

Анастасия Нахабина, 19 лет, чертежница из Подлипок Московской обл. (партер):

Мовсар ее волок и кричал: «Нам эти штучки известны еще со времен Буденновска!» И за дверьми раздались четыре выстрела. Зал замер в ужасе. Это был первый страшный момент. Мы с моим соседом Виктором непроизвольно схватились за руки…

Илья Лысак, 24 года, бас-гитарист «Норд-Оста»:

Я сидел рядом с этой дверью и видел все. Впервые на моих глазах кого-то расстреливали. Из «Калашникова». С этого момента мы поняли, с кем имеем дело.

Рената Боярчик, 22 года, стриптизерша ночного клуба:

Мой друг-пограничник уже был на связи с «Альфой», посылал им сообщения одно за другим – сколько террористов, сколько из них мужчин, сколько женщин, какое у них оружие, какие мины, куда заложили. А про эту девушку он написал:

«Первая жертва – 23.00. 4 выстрела».

Из прессы (хроника)

23.00–24.00 Из ДК доносятся выстрелы. Специалисты ФСБ по переговорам с террористами пытаются вступить в контакт с бандой. Бандиты потребовали на переговоры президента Владимира Путина. Заявили, что в противном случае всех перебьют.

Заложники по телефону сообщают, что террористы заминировали все здание. Информация о том, что отпустили иностранцев, не подтверждается. В зале находятся более шестидесяти граждан других государств. Директор ФСБ Патрушев и глава МВД Грызлов доложили Путину о развитии событий вокруг Театрального центра и принятых мерах. В кабинете президента также находятся премьер-министр Михаил Касьянов и глава кремлевской администрации Александр Волошин.

Террористы объявили, что в случае штурма за каждого убитого или пострадавшего бойца их группы будут убиты 10 человек из зала.

Судя по звонкам на радиостанцию «Свобода», в Москве в квартиры чеченцев вламываются какие-то люди, забирают и увозят мужчин. Не исключено, что это самочинные действия российских национал-шовинистов, затевающих чеченские погромы. Или операция ФСБ.

В Театральном центре на Дубровке снова слышна стрельба.

В зале

Катя Стародубец, 20 лет, дочь Дарьи Васильевны Стародубец:

К ночи чеченцы стали очень злые. То ли из-за убийства этой девушки, то ли уж не знаю… Но ощущалось, что они нарочно нагоняли на нас постоянный страх – специально стреляли, кричали. Эти очереди автоматные в потолок и куда-то еще… Страх накатывал при этих очередях такой, что я просто на пол бросалась. То есть это было бессознательно, буквально вот моментально – даже не пыталась себя сдерживать при этом.

Анастасия Нахабина, 19 лет, чертежница из Подлипок Московской обл. (партер):

На пол бросались все и, не знаю как, тут же втискивались под кресла, даже люди крупной комплекции. И мы, с Виктором, моим соседом, лежали рядом, и, когда чеченцы стреляли, он до того сильно сжимал мою руку в кисти – у меня аж синяки появились…

Сергей Лобанков, режиссер по пластике, руководитель детской труппы «Норд-Оста» (балкон):

Примерно часа через три после захвата, боевики на сцене снова стали стрелять в воздух и громко кричать. Террористы, которые охраняли зал снаружи, вбежали, передергивая затворы автоматов. Заложники попадали на пол, прикрываясь спинками кресел, которые успели за эти пару часов отвинтить. Шахидки при этом кричали, чтобы все встали, что кресла все равно никого не спасут.

Потом, когда все успокоились, боевик поднялся на сцену и сказал: «Можете отдыхать. До утра, скорее всего, ничего не будет. Считайте, что вы у нас в гостях». Кто-то громко крикнул: «Это вы у нас в гостях!», но ответной реплики не последовало.

Из прессы

«Комсомольская правда» (постфактум):

Бараев по сотовому телефону позвонил в Катар Зелимхану Яндарбиеву, представителю Масхадова в мусульманских странах:

– У нас снаружи много камикадзе, которые готовы работать и ждут звонка. Около ста камикадзе… у них законные российские паспорта, московская прописка. Мы запустим второй этап, и тогда они увидят, что мы здесь готовы ко всему.

Насчет «ста камикадзе» Бараев рисовался. Но несколько смертников действительно были. Ночью Ясир (Абу Бакар) позвонил по мобильному Ахъяду Межиеву:

– Почему нет свадьбы?

«Свадьба» – кодовое слово для обозначения второго этапа теракта. Имелись в виду женщины-бомбы. Их еще называют «невесты Аллаха». Вот потому и «свадьба».

Шахидки сидели в одной из съемных московских квартир и ждали, когда за ними приедут.

Межиев… после звонка посадил двух чеченок-шахидок в свою машину и поехал в центр столицы. Долго колесил по городу – выбирал, где побольше народу. В итоге остановился у кафе «пирамида» на Пушкинской площади. Здесь всегда многолюдно. «Невесты Аллаха» должны были подорвать себя в толпе…

Из прессы (хроника)

00.05–00.45. Внутри здания вновь раздаются автоматные очереди. Представитель ГУВД сообщает, что террористы угрожают взорвать здание, если начнется штурм. В связи с угрозой взрыва сотрудники силовых структур расширяют кольцо оцепления, освобождая от людей пространство, которое может оказаться в зоне огня. С улицы Мельникова начинают убирать машины. Пожарные раскатывают рукава для подачи воды на случай пожара в ДК.

Депутат Госдумы от Чечни Аслаханов связался по телефону с террористами.

Участники событий

Асламбек Аслаханов:

В штабе, который был наспех создан в помещении госпиталя для ветеранов, мы пытались анализировать, что и как. Сколько человек в банде, кто возглавляет, какие задачи ставит, какое там количество людей? Это сейчас фантазия у многих работает, говорят, что боевики до захвата два месяца в ДК работали, выучили все входы и выходы и т.д. Но то, что поначалу люди уходили оттуда через служебные выходы, окна и подземные коммуникации, свидетельствует, что это досужие вымыслы. Только когда журналисты стали показывать, что вот, люди сбежали из ДК через этот вход, – а террористы ведь тоже смотрели программу, – они немедленно перекрыли этот путь.

Потом мне сказали, что из ДК идут телефонные звонки, заложники по мобильным разговаривают с родственниками, а информация от родственников стекается в штаб. И естественно, ФСБ уже развернуло свою аппаратуру, стали прослушивать все телефонные звонки в этой зоне. И картина начала вырисовываться. Сколько их, во что одеты, какое количество вооружения, чем обвязаны, какой взрывчаткой и т.д. Я попросил: «Дайте мне номер телефона любого, кто сидит в зале, я хочу позвонить боевикам». Мне говорят: «Нет, вам этого делать не нужно». – «Почему?» Мне объяснили. Оказывается, там уже был такой случай. Кто-то из московских чеченцев позвонил своей девушке, которая была в зале. А боевики у нее забрали телефон, сами ответили на звонок. Он просит: отдайте телефон моей девушке, я хочу с ней поговорить. А они отвечают: «Ты, по акценту, чеченец?» – «Да». Ну они на него и наехали: «Ты козел! И все вы козлы московские, предали чеченцев и сидите в Москве, когда мы там гибнем! Мы захватили этот «Норд-Ост», и ты свою сучку можешь уже не увидеть!» Поэтому, мне сказали, вам не нужно туда звонить.

Но я настаивал, мне дали длинный номер, который начинался с 8-902, и я тут же позвонил. Прямо из штаба. Ответила девушка, я сказал: пожалуйста, передайте трубку старшему из боевиков. Она говорит: «Мы не знаем, кто старший». Я говорю: «Ну, любому из боевиков дайте». Она дала. Взял молодой человек: «Слушаю. Чего тебе?» Я говорю: «Я Аслаханов, вы меня знаете?» – «Не знаю». – «Ну, старшему передай, он меня знает». И вдруг слышу, как он кому-то говорит: «Эй, какой-то мусор Аслаханов с тобой хочет говорить!» Тот взял трубку. Я говорю: «Я такой-то. Ты, наверное, слышал». – «Да». Ну и я по-чеченски стал ему говорить: «Что вы делаете? Вы что – приехали с женщинами, с детьми воевать? Это против всех чеченских законов! Вы весь наш народ позорите! Немедленно отпусти детей и женщин! Говори свои условия, что ты требуешь, но сначала отпусти всех детей и женщин, а потом начнем переговоры!» Но он стал хамить, как и с предыдущим чеченцем. Снова: мы шахиды, а вы козлы, вы в Москве сидите, когда мы там погибаем… И я сорвался. Со мной никто никогда таким тоном не разговаривал, у нас вообще не принято старшим грубить ни при каких условиях. Я говорю: «Ты еще сопляк со мной разговаривать таким тоном! Если ты думаешь, что я тебя боюсь, давай я приду туда! У тебя оружие, а не у меня. Или даже с безоружным вы встречаться боитесь?» Вот такой был разговор. А в конце я сказал: «Вот мой мобильный телефон, запиши и перезвони мне, когда остынешь. То, что ты делаешь, – это страшное, чудовищное преступление, никогда тебе Всевышний не простит этого».

Тут Ястржембский мне говорит: «Было бы хорошо, если ты обратился к московским чеченцам, чтобы они пришли сюда и оказали помощь». И мы вышли к телеканалам, я выступил, сказал: «Прошу чеченцев, всех, кто может! Подъезжайте сюда, чтобы остановить это чудовищное преступление!..» И буквально через тридцать – сорок минут все известные и неизвестные чеченцы были там – Хаджиев, братья Джабраиловы, Бажаевы – ну, многие. И стояли всю ночь, их в штаб не пропускали, они говорили: мы предлагаем свои жизни. Пустите нас в заложники. Если должна пролиться кровь, то мы хотим, чтобы первой пролилась наша, чеченская кровь. Потому что иначе, мы знаем, после штурма «Норд-Оста» начнутся массовые погромы чеченцев по всей России. И в Чечне начнется настоящий геноцид, истребление нашего народа. Поэтому мы должны войти в зал в обмен на заложников…

А я все ждал звонка от Бараева. Время шло, но он все не звонил…

Из переписки Веры и Светланы

Здравствуйте, Светлана.

Почти пять месяцев прошло после тех событий, а для меня все это, как вчера. Все та же боль, тот же кошмар.

Я смотрю на людей, на весну, на счастливые лица… И когда кто-то мне улыбается, просто опускаю глаза. Потому что я не могу разделить ничью радость…

В России об этом вспоминать «не модно», не любят это руководители. Уже раздали награды – пора обо всем забыть. Теперь Путин клеймит Буша, хотя то же самое творится в Чечне.

Да, да, да. Я с ужасом новое «шоу» в Ираке и просто шокирована…

Здравствуйте, Вера.

Мне кажется, что наши судьбы несколько похожи, и не только трагичностью. Если я правильно поняла, Вы не чеченка. Во всяком случае, мне так показалось из Ваших писем. Могу я узнать, как вы с Мовсаром познакомились? И какой он был?

Здравствуйте, Света.

…Да, вы правы, я не чеченка, мои дальние родственники наполовину чеченцы, а я сама русская, хоть и знаю немного чеченский, но только благодаря Мовсару.

Мы познакомились… Вряд ли Вы мне поверите, хотя… Я ничего не теряю, рассказав Вам эту историю…

Я ехала в институт, до занятий была еще пара часов, и зашла в кафе выпить кофе. А он там сидел и что-то ел. Вполне нормального вида, а не так, как в Москве представляют всех чеченцев – заросших, в камуфляже и с автоматом. Абсолютно без автомата, не заросший, в джинсах и в обычном свитере. И мне пришлось сесть за его столик – мест не было, а он сидел один. Я сидела со своим кофе и внимания на этого парня не обращала. Ну мало ли кто там сидит…

Потом, правда поговорили – так, между прочим, и он собрался уходить, попросил телефон. Я ему номер своего сотового оставила и забыла про это. Не впечатлил он меня с первого раза, никак не впечатлил.

Месяца через два, вечером, зазвонил телефон, определился какой-то странный номер, я ничего не поняла, но трубку взяла. «Привет, это Саша». (А он мне сказал тогда, что его зовут Саша.) Ну, поговорили немного. «Хочешь, – говорит, – я приеду?»…

Часть вторая

Страх, первая ночь

«Все прекрасно понимали, что это такое, когда над тобой пистолет…»

В зале

Дарья Васильевна Стародубец:

В первую ночь они были очень уверены в себе. Это чувствовалось. Они нисколько не сомневались, что их план удастся. То и дело заявляли: «Либо умрем, либо победим!» Но были уверены именно в победе, говорили, что давно готовились к захвату, собирались эту акцию приурочить ко дню рождения Путина, но малость задержались. И все время переговаривались по сотовым телефонам…

На балконе нас постоянно охраняли десять человек. Четыре женщины и шестеро мужчин. Другие приходили и уходили. Главарь Бараев был все время внизу, в партере, и, как мне показалось, там было страшнее – там чаще стреляли. А из наших охранниц только три были в масках. Амина – самая молодая, лет 16, с открытым и каким-то очень детским лицом. В черной одежде и в черном платке, прикрывавшем лоб. Но она была и самой жестокой. Нас бандиты сами предупредили: «Она, мол, воспитана в мусульманском духе, ярая исламистка. Дадут приказ взорвать, выполнит сразу. И это будет для нее счастьем». Она, даже когда в туалет нас водила, пистолет всегда держала наготове.

Из «Книги Джихада» и других учебников террористов:

«Мы должны любить ради Аллаха и ненавидеть тоже ради Аллаха».

«Любовь к мусульманам и ненависть к кяфырам должна быть ясна для каждого».

«Ислам запретил быть похожими на кяфыров… Аллах говорит, что кяфыры хуже, чем звери».

«Аллах повелел соблюдать обряды. В том числе приказал исполнять обряд джихада – поклонение Священной войне».

«После слов «Нет Божества, кроме Аллаха, и Мухаммед – Пророк его» идет обязанность джихада…»

«Мы – террористы, и террор считается обязательным фарзом по книге Аллаха и Сунне Пророка. Пускай узнает Запад, что мы – террористы, что мы – сияющий страх».

«Террор является фарзом в религии Аллаха. Пугать – тоже фарз».

«Каждый мусульманин – террорист. Если он не устрашает врага, то он не находится на верном пути».

«Мы грубые, мы дикие. Чем больше будем дичать, тем ближе будем к правильному пути».

«Воевать против христиан и иудеев – обязательно в религии Аллаха».

«Верующие, воюйте с теми из неверных, кто близки к вам, чтобы они знали вас, вашу жестокость».

Дарья Васильевна Стародубец (продолжение):

Старший в этой группе был Аслан. Он тоже ходил без маски. Мы его спрашивали: «Откуда ты?» Он отвечал: из Грозного. Еще я запомнила, что одну женщину звали Айшат, вторую – Сальва или Сельва. Среди мужчин был некто Рашид. Остальных по именам не запомнила. Все террористы молодые – лет по 20, и все из Чечни. Только один был постарше, лет за 30. На нем были очки, похожие на те, в которых в бассейнах плавают. А сверху надета маска. У кого-то закрыто все лицо, у кого-то только нос и подбородок. Когда нас всех поделили – женщин посадили справа, а мужчин слева, они принесли по плитке шоколада на ряд. Мы по кусочку и делили. Сок тоже по литру на ряд. Глоточек за глоточком пили. Детям боевики раздавали мороженое. Причем и шоколад, и воду раздавали только мужчины. А у женщин руки все время были заняты: в левой – граната, в правой – пистолет. И палец постоянно на спусковом крючке. Даже когда они спать ложились – а они по очереди укладывались спать на полу, – палец так на курке и оставался.

Виталий Парамзин и Аня Колецкова:

Шахидки спят – в одной руке у них пистолет или граната, а в другой руке эти проводочки с выключателем. Она спит, и мы видим на выключателе палец. Думаем – сейчас уснет и…

Одна из чеченок вдруг чихнула, и те из нас, кто сидел впереди нее, все быстренько упали на пол. Одна чеченка говорит другой: «Как вы, девки, народ запугали! Чихнула – все сразу попадали!»…

Катя Стародубец:

Я разговаривала с женщинами-камикадзе. Одна из них контролировала наш ряд. «Я не хочу умирать, но готова это сделать ради идеи», – сказала она.

Илья Лысак:

Женщины-камикадзе говорили: «Нам без разницы, где умирать. Нас или там убьют, или здесь». У них и плакат такой висел: «Две дороги: либо смерть, либо свобода!» Они это плакат развернули еще до того, как нас из оркестровой ямы вытащили. Для кого был этот плакат, не знаю – он был написан не по-русски и не по-чеченски, а по-арабски. То есть не для нас и не для них. Может, для арабского телевидения? Или среди них были арабы? Но они нам перевели: смерть или свобода! Я стал смотреть, кто есть кто: вот этот – буйный, может пристрелить сразу, а тот – помягче, можно поговорить. Одна террористка сказала, что у нее дома годовалый ребенок и что она сюда «не умирать приехала, а добиться свободы своей земли». Потом посмотрела на зал, на нарядных людей, на сцену и сказала: «Вот вы тут веселитесь, а мы уже восемь лет ничего подобного не видим».

Рядом со мной сидел парень из нашей технической службы, он все трое суток спал – не то нервная система такая, не то успокоился после того, как чеченцы ему тысячу долларов вернули. Сначала они у него забрали телефон и деньги, а потом пришли и вернули. Сказали: «Вот твоя тысяча долларов».

Наталья Н.:

Эти исламские женщины стали нам объяснять, почему они здесь. Мол, русские убивают там наших детей, мужей. Им ничего не остается, как поступить с нами так же. И они готовы на смерть. Они пришли сюда умирать, поэтому никакой пощады не ждите. Если ваше правительство не пойдет на уступки и начнется штурм, то они нажмут кнопочки и все взорвут. Можете лезть под кресло, накрываться сиденьями – это не спасет. Они настроены очень решительно.

Телефоны заставили бросить в проход между рядами. Я никак не могла понять, с какой радости я должна расстаться со своим телефоном, швырнуть его на пол. А Гоша оценил обстановку, швырнул свой телефон и мне говорит: «Бросай!» Я говорю: «Не буду я бросать! Мне должны позвонить». – «Бросай быстрей!» Тут они объявили: если мы не будем подчиняться, будут расстреливать. Бросила я свой телефон, они говорят: сумки тоже! Побросали сумки. Они заявляют: будем проверять паспорта. Тогда надо было бы возвращать эти сумки, ведь женщины все документы носят в сумках. Но тут у них другая идея возникла: срочно отделить мужчин от женщин. Скомандовали: женщинам сесть в левой стороне балкона, мужчинам – в правой. Зачем они это сделали, я не знаю, ведь мужчины, если собираются все вмеcте, то это, я считаю, дает им возможность принять какие-то мужские решения. А когда женщина рядом с мужчиной, то она может остановить его от необдуманных поступков.

Поэтому, когда я уходила от Гоши, я просила его ничего не предпринимать.

После того, как они нас рассадили и поняли, что все под контролем, они нам разрешили позвонить родственникам. Но не со своих мобильников, а с тех, которые лежали в проходах. Я попробовала позвонить мужу на его сотовый, у меня ничего не получилось. И никто не мог никуда дозвониться, не было связи. Может быть, шло погашение сотовой связи, может, ФСБ сотовую подстанцию отключила – не знаю. Меня вдруг осенило, я решила позвонить через 8-095 – и прорвалась к сестре своего мужа, сказала: «Оль, я в «Норд-Осте». Она говорит: «Я уже знаю». Я говорю: «Мне надо, чтобы кто-то срочно ехал к детям, потому что дети одни». Тут все стали звонить через 8-095 и кричать родственникам: деньги там-то и там-то – в шкафчике, в матраце, в банке с перловкой! Короче, все начали перечислять, у кого где что лежит. Я думаю: а Гоша дозвонился к себе домой? Хотя ему-то туда звонить, может, и не стоило – у него там жена с двумя детьми. Вот, думаю, ситуация, блин, – человек, можно сказать, первый раз в жизни сходил налево, а попал в «Норд-Ост»!..

Елена Ярощук, туристка из Луцка, Украина:

Когда люди звонили, можно было узнать о чем угодно: одни рассказывали, где у них спрятаны деньги, другие составляли завещания, третьи просили присмотреть за их детьми, некоторые просто прощались и извинялись перед теми, кого обидели.

Виталий Парамзин:

Нас с Аней тоже рассадили. Я остался в левой части балкона, с мужчинами, а Аню отсадили в правую, к женщинам…

Аня Колецкова:

Это мы пришли на мюзикл отметить годовщину нашего знакомства. И так вот отметили…

Анастасия Нахабина:

Мой сосед Виктор пытался дозвониться своим родителям, но на его мобильнике все время возникала надпись: «Нет связи», «Нет зоны покрытия». Он нервничал, тряс трубку, двигал ею из стороны в сторону, потом предложил мне позвонить родителям. Но у меня дома нет телефона…

Рената Боярчик:

А у нас была такая ситуация. Мы с Алексеем, моим пограничником, сидели рядом. Он сидел лицом к сцене, а я сидела боком и обняв его за плечи. Потому что к этому времени уже приказали все телефоны и сумки побросать в проход, иначе – расстрел. Но Алексей телефон не выбросил, а продолжал посылать сообщения – какие бомбы террористы установили, где и как их соединили, где в стенах в стенах заложили взрывчатку, как по залу расселись. Он считал, что штурм будет с минуты на минуту, и все время посылал эти сообщения, как в лихорадке. А я его прикрывала – обнимала, чтобы, чтобы соседи не видели, чем он занимается. И один из террористов подумал, что мы целуемся, подошел и, пригрозив нам автоматом, крикнул: «Что вы там делаете?» Я, честно говоря, в эту минуту от страха вся сжалась. Потом медленно повернула голову и увидела, что он смотрит на нас. Алексей, конечно, свой телефон одним пальцем – раз, и в рукав пиджака послал. А я сказала: «Н-н-ничем н-не занимаемся, про-просто сидим» – и заставила себя отвернуться от этого террориста. Он, видимо, оскорбился. Потряс этим автоматом и сказал: «Мадам! Я вам сейчас мозги размажу! Ну-ка сядьте нормально!» Я подумала: «Мне мои мозги еще пригодятся. Зачем их размазывать?» Сняла руку с плеча Алексея и выпрямилась. А террорист посмотрел грозно и ушел. И только тут до меня дошло, что, елки-палки, я же вот сейчас, в этот момент, могла просто погибнуть. Просто погибнуть. И не то, чтобы вся моя жизнь, как это пишут в книжках, пронеслась перед моими глазами – нет, а вот одна мысль как-то сразу возникла: почему я с Алешей не побыла? Он же меня так добивался, он ко мне из Вологды приезжает, а я «нет» да «нет», держу его в предбаннике в расчете на свадьбу, скрываю, чем я занимаюсь, и вру, будто я администратор в казино при ночном клубе. А теперь – нате вам, эти чеченцы! А если, не дай Бог… а если это конец нашей жизни? Если это мой последний мужчина?

Прислонилась в Алеше, взяла его под локоть и чувствую – такая вдруг волна пошла снизу живота вверх, такая горячая волна – ну просто улет, прямо вот сейчас бы, при всех, ему отдалась и ни секунды бы никого не постеснялась. Но ведь чеченцы не дадут, расстреляют, гады!

Алексей тоже меня почувствовал, поймал эту волну, что ли, положил мне руку на колено и говорит: «Дура ты дура!» И вздохнул. И так он вздохнул, что у меня от чувства вины все опустилось и даже – слезы из глаз. Тут он достал свой телефон и сказал: «Ладно, чего уж тут…» И стал опять свои сообщения писать. А я сидела рядом, закрыла глаза и твердила сама себе: «Боже мой, какой парень! Все, если выживем… если только живыми выйдем отсюда, отдамся ему в первой подворотне, да просто на улице, даже под дождем!»…

Марат Абдрахимов:

Все прекрасно понимали, что такое, когда над тобой пистолет. Мне ничего не оставалось, как молиться. Я молился, держась за руки с соседями. Мы просто молились всем святым, которых знали. Просили их о чуде. Рядом со мной сидела стюардесса «Аэрофлота», ей было очень плохо, я держал ее за руку и пел песню из нашего мюзикла: «Я верю, я надеюсь, я люблю, и смерти я тебя не уступлю…» А когда людей поддерживаешь, то и себя вытаскиваешь.

Зинаида Окунь:

Конечно, террористов мы боялись, это само собой. Но больше всего боялись бомбы, которая в центре зала была установлена. То есть буквально в трех метрах от нас. Они очень быстро принесли эту бомбу, установили ее. Чеченка, которая бомбу охраняла, прямо за нами сидела. Когда иностранцев пересаживали отдельно от русских, мы с Аллой Петровной пересели подальше от сцены, в восьмой ряд, а бомба была в девятом ряду. И чеченка, которая возле этой бомбы сидела, она с нами очень хорошо разговаривала, даже разрешала нам в туалет ходить без очереди. Зато очень большая агрессия исходила от чеченцев, которые были на сцене. Не по отношению лично ко мне, а по отношению ко всем, кто сидел в зале.

Анастасия Нахабина:

Периодически они включали нам радио, и мы слышали, что говорят в СМИ по поводу нашей ситуации. Но информация была либо устаревшая, либо крайне негативная в отношении террористов, и для нас это было плохо, накаляло обстановку. Например, говорили, что нас не кормят, не поят, что заложников избивают. Террористов это злило. К тому же все в этом мире относительно, и, скажем, кормление шоколадом и конфетами можно, конечно назвать отсутствием нормального питания. Но с другой стороны, в той ситуации особого чувства голода не было ни у кого. Зато после таких сообщений по радио они эти конфеты стали не раздавать, а швырять. А что касается воды – то воды было достаточно. Виктор запасся большой, из-под кока-колы, бутылкой, и вода у нас была всегда…

Сергей Лобанков:

На балкон они из операторской комнаты принесли телевизор, подключили его и стали смотреть выступление какого-то высокого чиновника, который сказал, что если чеченцы отпустят заложников, то им даруют свободу и жизнь. А рядом стояли девушки-чеченки, и одна другой говорит: «А тебе нужна такая жизнь, если тебе ее подарят?» А та: «Мне такая жизнь?! Да это будет подарок судьбы, если я умру сейчас за Аллаха!»

Павел Ковалев:

«Мы закидаем вас гранатами, если будет штурм», – внушали они. Что ж, буду следовать обстоятельствам. Я тут не один, внимания к себе привлекать не нужно, и без меня герои найдутся. Они нашлись – мужчина наискосок от меня не захотел поднимать руки за голову. Удар прикладом – и он, окровавленный, падает в кресло, ухо наполовину оторвано.

В разных местах зала эпизодически возникает паника, крики.

Нас рассаживают – мужчин и женщин отдельно. С одной стороны от меня оказывается парень интеллигентного вида, с другой – один из мальчишек-актеров. У мальчишки тихая истерика, он спрашивает срывающимся голосом: «Может, отпустят детей?» Лицо бледное, руки трясутся. Следующий в ряду – плотный мужчина. Судя по импозантному виду, явно из актерской среды. Потом выясняется – это Александр Карпов, бард, автор переводных текстов к мюзиклу «Чикаго». Кроме него, в зале еще несколько «чикагцев».

У меня под ногами обнаруживается большая бутылка воды. Понятно, что сидеть придется как минимум сутки, поэтому каждый глоток ценен, как в пустыне.

Часа через полтора разрешили руки опустить.

Алла Петровна, подруга Зинаиды Окунь:

Радом с нами сидел Васильев. У него в ухе был наушник. Он его рукой прикрывал и тихо, шепотом куда-то передавал, сколько боевиков, сколько среди них женщин, где они находятся. Мы с Зиной все у него спрашивали: если они будут стрелять, обвалится потолок? Он нам: нет, это фальш-потолок. Тут они поставили на сцену стул, к которому привязана бомба. И эта бомба была мне буквально в лицо направлена, я сидела и думала: «Как же хорошо, что я сижу как раз напротив нее. Когда будет взрыв, мне не руку-ногу оторвет, а сразу погибну».

Георгий Васильев:

Я был единственным человеком, у которого была постоянная возможность говорить с захватчиками. По той причине, что они во мне постоянно нуждались. Скажем, начали дымиться и гореть светофильтры, пошел запах горелого, люди перепугались. Террористы сначала храбрились, но я им описал, как это страшно, когда горит театр, и что они даже не успеют выдвинуть свои политические требования и погибнут бессмысленно вмеcте со всеми за несколько минут. Под этим прессингом удалось выбить из них рацию, у меня появилась связь с нашими людьми внутри театра, я даже смог на некоторое время связаться с людьми, находившимися вне здания…

Светлана Губарева:

Когда нас пересадили к иностранцам, мы сидели как раз напротив боковых дверей на 1, 2 и 3-м местах. А рядом с нами сидела женщина и тихо кого-то материла. Конечно, Сэнди русского мата не понимал, но все-таки… Я говорю ей: «Кого вы так?» Она говорит: «Да наших! Я тут сижу с самого начала, чеченцы периодически выглядывают в эти двери, а там окно разбито на улицу. И в один момент они увидели там газовый баллон красного цвета, которого раньше не было. Понятно, что ниоткуда он не мог там взяться». В итоге боевики стали в эти двери все время постреливать. Стреляли короткими очередями – откроют, посмотрят и на всякий случай пальнут. А там, снаружи, тоже была стрельба, и нам сказали, что сидеть у этих дверей опасно, пересадили вглубь зала. А вглубь – это как раз где был самый большой фугас в центре зала, в 9-м ряду. Мы сидели в 11-м ряду, и я чувствую, что этот фугас – опасная штука, и все на него кошусь, кошусь. А рядом с фугасом сидела чеченка, охраняла его. В руках у нее, помимо взрывателя, были еще спички, а на подлокотнике была прикреплена свечка. Заметила, что я все время кошусь на фугас, и говорит: «Ты его боишься?» Я говорю: «Да, боюсь». «Не бойся, – отвечает. – Не думай, что тебе от него достанется больше, чем кому-нибудь другому. Этой штуки хватит на три таких здания».

В какой-то степени это меня успокоило – теперь можно не искать себе убежища. Но когда появилась возможность слинять оттуда, мы все равно к началу ряда передвинулись.

Тут Бараев прошел мимо нас, сел за нами, и мы имели возможность с ним говорить. Вообще дистанции начальник-подчиненный он не держал. К нему любой человек мог подойти и поговорить, если он был в зале. Естественно, вопрос: почему нас? Он сказал, что война в Чечне длится уже много лет, каждый день там гибнут люди, и что их требования – остановить эту войну. Женщины стали спрашивать: «А почему нас, слабых? Почему бы вам не захватить Думу?» На это Бараев сказал, что Дума себя хорошо охраняет, но мы согласны поменять на каждого депутата десять заложников, если кто-нибудь из них изъявит желание прийти сюда. Конечно, люди по мобильным телефонам тут же сообщили об этом своим родственникам. Но потом я по радио слышала, что какие-то депутаты предлагали себя в обмен на заложников, а их не взяли.

Сэнди с Мовсаром не разговаривал. Точнее, Сэнди сказал ему что-то по-английски, но тот ответил, что английский не понимает, пусть говорит по-русски. Поэтому разговор вела я. Бараев сказал: чтобы не было никаких прецедентов, отпускать будем только с представителями посольств. Я встала, нашла мобильник, и Сэнди стал звонить в свое посольство. Но туда даже в дневное время дозвониться почти невозможно. Не знаю, как он туда пробился, но кому-то он все-таки объяснил, что его паспорт лежит в гостинице «Измайлово», в нашем номере, в сумке. А наши с Сашей документы находятся в консульской службе. Мол, если они все эти документы привезут утром к «Норд-Осту», то нас выпустят. И при этот все время твердил им: «My wife Svetlana, my daughter Sasha». И держал мою Сашу за руку – все время, не отпуская.

Я смотрела на них и думала, когда же он успел стать ей отцом…

***

…Самолет из Караганды был в семь утра, из дома в аэропорт мы уезжали где-то в три ночи. То есть ночь была совершенно бессонная, я страшно нервничала, поскольку виртуальное знакомство – это одно, а реальное – это совсем другое. И все были мысли: куда тебя несет?

Сумки, чемоданы, посадка в самолет, три часа полета, и мы в Москве. Саша в дороге дремала, а я нет, все терзалась – куда лечу? Зачем?

Правда, Сэнди писал, что если он мне не понравится, то я могу совершенно свободно развернуться и уйти.

Прилетели в Домодедово. Из-за разницы во времени в Москве снова семь утра. Я с этими сумками тащусь, ищу, как доехать до гостиницы «Украина». Оказалось, можно на маршрутке до метро, потом на метро до «Киевской», а от метро, сказали, «Украина» в двух шагах.

Только начало июня, а в Москве уже жарко. Я замотанная, не выспавшись, немытая – ужас! И в таком виде – на первое свидание! С американцем!

Дотащились от метро до гостиницы. Ну, Саше, как ребенку, ничего, ей все было интересно, она головой во все стороны крутит. А я через двери прямо в холл и стремительно вперед – сама не знаю куда. И вдруг слышу откуда-то сбоку и уже сзади:

– Светлана!..

Оказывается, там, когда входишь, слева есть ювелирный магазинчик. И Сэнди там стоял, ждал нас. Я, как его увидела, бросила эти сумки и с такой радостью кинулась ему на шею – сама от себя не ожидала. И с этой минуты я ни разу ни о чем не пожалела. Он такой крупный, большой – у меня с первой секунды возникло ощущение, что теперь – наконец! – у меня есть защита. Ведь я восемь лет живу одна, а воспитывать ребенка одной женщине куда как непросто. Но теперь… Господи, какой это кайф для женщины – почувствовать, что у нее есть защита! Это чувство постепенно появлялось у меня еще во время нашей переписки с февраля по июнь, но я боялась поверить в это, боялась обмануться, ошибиться. А нынче, после нашей встречи, реальность стала буквально замечательной. Не знаю, как зарождается любовь у других – говорят, каким-то импульсом, искрой, – но ко мне она пришла именно в эти дни и именно от этого ощущения Сэнди, как моего мужчины-защитника… В его присутствии я как-то разом освобождалась от этого постоянного груза стопроцентной ответственности за каждый свой шаг, каждое решение – он так легко, играючись, брал это на себя, что от его постоянных «no problems», «fine», «take it easy, my dear» я просто молодела, просто молодела…

Конечно, первые день или, может быть, два дня я еще чувствовала, что меня изучают. Но потом… Хотя нет, смешно, весело нам было буквально с первой минуты. Я пыталась говорить по-английски, он пытался говорить по-русски. Мы ничего не понимали, потому что нацарапать какую-нибудь фразу по-английски уже могу, но произнести…

Поднялись в наш номер на двадцатый этаж. Я ушла в душ, оставила Сэнди и Сашу вдвоем. А когда вышла из душа, смотрю: он показывает ей приемы дзюдо, у него, оказывается, по дзюдо черный пояс. И Саша до того быстро выучила какой-то прием – буквально назавтра, когда Сэнди стал снова показывать Саше приемы дзюдо, она бросила его через себя на ковер, и они оба хохотали, как дети!

Очень оказался жизнерадостный человек. За день перезнакомиться со всей гостиницей и всем – и уборщицам, и администратору, и официантам в ресторане – меня предъявлял и хвастал: «Смотрите, какая у меня жена красавица, какая она замечательная, я так счастлив!»

И всю неделю, на которую он прилетел в Москву для нашего знакомства, мы просто бродили по городу, катались по Москве-реке, на метро, на троллейбусах. В Америке, оказывается, нет троллейбусов, а в Оклахоме нет и метро. И все трое мы были совершенно счастливы. Саша его сразу приняла, про меня и говорить нечего, а Сэнди вообще все нравилось в Москве, он со всеми пытался говорить по-русски. Мне он привез электронный японский переводчик, а второй такой же у него был с собой. Набираешь текст и тут же получаешь перевод. И еще Сэнди очень много фотографировал – здания, памятники, мосты.

Как-то зашли в храм Василия Блаженного, а там есть такой аттракцион: монетку прокатывают под прессом с каким-нибудь видом Москвы, и получается эдакий сувенир. Бизнес на это там замечательный делают, но у женщины, которая им заправляет, было такое выражение лица, как будто она нас всех ненавидит. Я взяла монетку и говорю Сэнди: «Иди прокатай, это же интересно». А он: «Не пойду, там нехорошая женщина сидит». То есть и в этом они оказались очень схожи с моей дочерью, у Саши тоже обостренное чувство добра и зла.

При том он не был экстравагантен, как многие иностранцы. Нет, он был просто веселый и жизнерадостный человек. Ну например, мы привезли ему в подарок казахскую чабанскую войлочную шапку. Так он ее с ходу надел и так ходил по Москве. Как казах. Или заходим в обменный пункт. Там сидит женщина, затюканная как обычно. Он ей говорит: «Привет!» Она с квадратными глазами отрывается от дел, смотрит на него – не понимает. Он ей опять: «Привет!» По-русски. И улыбается. А она с ним не здоровается, хотя и видит уже, что иностранец. А все равно смотрит на него, как на психа. Москвичи вообще особый народ. Они горды тем, что родились в Москве. Это они считают своим основным достоинством.

В один из вечеров мы пошли в дельфинарий. Саше очень понравился дельфинарий, мне тоже. Там не только представление, но и поплавать можно с дельфинами. За отдельную плату. Сэнди и сам плавает как дельфин, а тут он был просто счастлив подарить нам такое шоу – поплавать с дельфинами.

А еще его очень интересовала история Второй мировой войны. Поэтому один день мы провели на Поклонной горе. Ходили, смотрели этот музей под открытым небом, всю эту технику, танки, пушки. До вечера…

Последний день в гостинице «Украина» начался, как обычно, с роскошного завтрака. Самолет Сэнди отправлялся из Шереметьево днем, поэтому мы решили собрать вещи и к 12 часам отправиться в аэропорт.

У Сэнди был огромный чемодан, поскольку его русские друзья в Оклахоме передали своим родственникам кучу подарков. Саша залезла в этот пустой красный чемодан и заявила, что готова лететь в Америку таким образом. Мы с трудом уговорили ее вылезти оттуда. Потом мне взбрела в голову мысль проверить – а помещусь ли я в чемодан? Попробовала. Свернулась калачиком – и поместилась под восторженный визг дочери и веселый смех Сэнди. Но выбраться из чемодана оказалось значительно труднее, чем залезть в него.

Тут Сэнди впервые назвал меня Персик и спросил, не передумала ли я выходить за него замуж. Я ответила категорическим «Нет!». Тогда он достал анкеты, которые, как оказалось, привез с собой из Америки, велел расписаться в рамочке и забрал их с собой, чтобы отправить в иммиграционную службу в США.

После этого мы собрали вещи и освободили номер. В Шереметьево остаток времени перед отлетом провели в кафетерии на первом этаже – Сэнди пил кофе, я – чай, а Саша пила сок и ела мороженое. Саша сфотографировала нас. Было грустно расставаться, поэтому мы старались развеселить друг друга воспоминаниями о каких-то веселых эпизодах. Сэнди сказал, что немедленно пришлет список документов, необходимых для оформления «визы невесты».

Вскоре объявили о начале регистрации на его рейс. Расставаться не хотелось, было грустно, у Саши на глазах блестели слезы. Сэнди поцеловал нас и прошел в зал.

Я смотрела ему вслед и думала: «Господи, а ведь я его люблю, просто люблю…»

Я и Саша – мы стояли у барьера до тех пор, пока он не скрылся за перегородкой.

Из прессы (хроника)

00.50–01.20. В районе захваченного здания слышны одиночные выстрелы.

Подъезжают реанимационный автомобиль и машина медицины катастроф, а за ними – несколько автобусов. В оцеплении шепчутся: «Готовится штурм»… На самом деле началась эвакуация пациентов из соседнего с ДК Госпиталя №1 для ветеранов войны. Целую вереницу бабушек, закутанных в одеяла, сажают в автобусы и увозят. Во двор госпиталя заезжают оперативные машины, в том числе машина Ястржембского. В госпитале расположится гражданский штаб Лужкова, штаб ФСБ, штаб ГУВД и штаб не то МЧС, не то прокуратуры. Кроме того, каждый новый генерал, приезжая, норовит создать свой штаб…

С соседнего дома спецназовец увидел троих людей на крыше ДК. В ночной бинокль он рассмотрел, что это гражданские люди – заложники. Несколько офицеров «Альфы» пошли им на выручку. На крышу вмеcте с группой спецназа поднялся военный доктор. Он сделал укол упавшей в обморок девчонке, она дрожала от холода и страха. С помощью подвесной системы их эвакуировали на землю.

Террористы отпустили беременную Оксану Игнатовскую. Как рассказал телеканалу НТВ по телефону один из заложников, люди, находящиеся в ДК, встретили это решение бандитов аплодисментами.

Оксана Игнатовская, 25 лет, студентка медицинского университета:

У меня был день рождения, и муж купил билеты на 19 октября, но оказалось, что это дневной спектакль, а он учился (он у меня работает и учится в институте), поэтому он поехал и поменял билеты на 23-е. И мы пошли в театр.

Мы сидели в 9-м ряду партера, крайние места. Рядом, за шторами, были боковые двери, над ними написано «Выход». Когда влетели эти девушки-чеченки, то получилось, что прямо на нас, потому что мы сидели с краю. Раздались выстрелы, люди в камуфляжной форме смешались на сцене с летчиками-танцорами в похожей форме, и у меня от выстрелов в животе все сжалось, я подумала: «Какой придурок создавал сценарий – не все же могут спокойно реагировать на выстрелы».

Потом они сказали, чтобы мы звонили родственникам, говорили про захват и требовали вывода войск из Чечни, но мы с Колей не стали никому звонить, отключили звонок и поставили на «вибро», чтобы звонками не нервировать этих чеченцев. После того, как по телевизору сообщили о захвате, нам стали звонить родители и друзья. Мы отвечали: у нас ощущение, что все быстро разрешится. И только после двенадцати ночи муж стал нервничать, поскольку у меня уже большой срок.

Когда я стояла в очереди в туалет, мимо прошел один чеченец, увидел меня и сказал: «Не волнуйся, мы сейчас тебя выпустим». Но, наверное, забыл. Прошло минут 40 – никто из них на меня внимания не обращает. Девчонка-чеченка, стоявшая рядом, была очень агрессивна, постоянно пистолетом перед лицом размахивала, показывала свою власть. Другие, правда были доброжелательнее, воду мне давали…

Потом мимо нас шел Бараев, Коля подошел к нему, сказал: «У меня жена на девятом месяце беременности, выпусти ее, пожалуйста!» И попросил меня подняться, чтобы я показала живот. А к тому времени по телевизору уже говорили, что нас избивают, что в зале в проходах кровь. Поэтому Бараев разрешил мне выйти с тем условием, чтобы я сказала: они никого не убивают и не бьют, а журналисты говорят ерунду. Бараев объявил всему залу: «Мы сейчас отпустим эту женщину, мы не убийцы». В зале зааплодировали. Тут другой чеченец крикнул: «Что вы здесь цирк устраиваете? Сейчас вообще никого не отпустим!» И сразу стало тихо. Чеченцы мне сказали: «Давай быстрее, выходи!» – и открыли дверь из зала. Я спросила, в какую сторону мне идти. Там, в фойе, все было разворочено, столы навалены, я не пойму, где выход. Они говорят: «Налево». Я пошла налево, смотрю – некуда идти, стена. А они выглядывают из двери, говорят: «Нет-нет, направо!» Я развернулась, пошла направо, а там лестница, загороженная перевернутым столом. Один меня предупредил: «Когда будешь выходить, подними руки, а то там снайперы, могут тебя подстрелить». А другой: «Да ладно, что ты ее пугаешь! Она же светлая, и одежда у нее светлая. Они и не подумают, что это наша».

Когда я спускалась, никого не было ни на лестнице, ни на первом этаже, только все двери были в дырках. Вышла из здания – кругом свет, машины стоят с включенными двигателями – какие-то микроавтобусы. Я думаю: «Господи, куда же мне идти?!» Хотела пойти вперед, но услышала издали голос: «Идите направо». Смотрю направо – там все оцеплено, вдали милицейские машины и журналисты, а возле госпиталя для ветеранов стоит милиционер. Когда я подошла, они увидели мой живот и стали кричать: «Она заминирована! Она заминирована!» Я говорю: «Нет! Да вы что! Если бы я была заминирована, я бы сказала!» У меня отняли сумку и отвели в госпиталь, в штаб. Там сразу подбежал доктор, дал нашатырь, повел наверх. На втором этаже было очень много мужчин – кто в гражданской одежде, кто в камуфляже, погоны не видны. В кабинете мне дали бумагу с планом зала, спросили, кто где стоит, сколько их. Я не могла точно сказать – я же их не считала. Ориентировочно женщины-захватчицы стояли в проходах через полтора метра. Прикинула: человек 15 женщин и столько же мужчин. Начали спрашивать, какое у них оружие. Я таких тонкостей не знала. Вспомнила, что, когда начали стрелять и люди прятались под стулья, они говорили, что этот «калашников» – такое оружие, которое попадет туда, куда надо. Меня спросили: «Откуда вы знаете, что в зале все заминировано?» Я ответила: «Они так говорят. На сцене стулья стоят заминированные и много сумок. И еще мы видели, что в стене они открывали какие-то люки и девчонки-шахидки туда что-то пихали. На поясе у них взрывчатку видела…»

Беседа проходила в отдельном кабинете на втором этаже, снаружи была слышна какая-то стрельба. Потом журналисты, которые пытались с первого этажа пробиться в штаб, говорили между собой, что это федералы стреляли по машинам чеченцев – якобы если эти машины перестанут работать, то у чеченцев не будет энергии для взрыва здания. То есть все показывали свою армейскую грамотность.

Вскоре мне позвонили родственники, сказали, что приехали за мной. Но из-за этой стрельбы ни их к штабу не пропускали, ни меня к ним не выпускали. И только когда стрельба прекратилась, один из офицеров вывел меня за оцепление.

Николай ИГНАТОВСКИЙ, 26 лет:

С Оксаной мы дружим с 16 лет. Хрупкая девочка с васильковыми глазами – я встретил ее возле дома, в соседнем парке. У нее был боксер Джек, а у меня боксер Джина. Мы стали вмеcте гулять в парке, потом пошли общие знакомые, большая компания. И вот уже два года мы женаты. Когда террористы ее выпустили, я заплакал от счастья. Через какое-то время мне позвонила мама и сообщила, что с Оксаной все в порядке, что они ее встретили. Я остался сидеть на своем месте. Позже чеченцы велели сесть ближе к середине, к бомбе…

Из прессы (хроника)

01.49. С улицы Дубровской возле Театрального центра убрана абсолютно вся техника, включая БТР, а также пожарные машины. Несколько пожарных автомобилей получили повреждения в результате стрельбы. В настоящее время машины остаются только на площадке напротив центра, это автомашины зрителей, захваченных в заложники. С крыши наиболее близкого к центру дома милиционеры удаляют всех представителей СМИ. Возможно, штаб готовит какую-то операцию. Или у них есть сведения, что какую-то операцию готовят чеченцы.

01.50. Представители 200-тысячной чеченской диаспоры в Москве заявили, что готовы предложить себя в заложники вместо зрителей мюзикла «Норд-Ост». «Мы, московские чеченцы, готовы стать заложниками террористов, какой бы национальности они ни были… Более того, мы готовы вмеcте с группой «Альфа» с оружием в руках пойти на штурм театра, чтобы отбить заложников», – заявил в прямом эфире телеканала НТВ А. Магомадов, представитель Чеченской Республики при Президенте РФ.

02.00. По улице Мельникова, в доме № 2, в помещении ПТУ № 190 открыт пункт оказания психологической помощи родственникам заложников.

02.10. По сведениям, поступившим от заложников, террористы готовы отпустить 50 человек, если к ним приедет Ахмад Кадыров. За два часа до этого Кадыров заявил, что не собирается сдаваться боевикам и что захват заложников – «это демонстративная акция, направленная на принуждение федерального центра к переговорам».

02.25. По данным «Газеты», спецподразделения готовятся к штурму. По периметру Театрального центра расположились снайперы. Предположительное время штурма: 4-5 утра.

В связи с этим готовится эвакуация жителей домов, примыкающих к Театральному центру. В районе метро «Пролетарская» подготовлено несколько десятков автобусов для возможной эвакуации заложников из здания Театрального центра после штурма. Водители автобусов сообщили, что на случай неблагоприятного развития ситуации в прилегающих переулках находится бронетехника. Впрочем, эти автобусы могут понадобиться и в случае, если террористы в результате переговоров получат «коридор», как это было в Буденновске.

03.25. Бывший секретарь Совбеза Иван Рыбкин в прямом эфире призвал террористов сложить оружие.

03.32. Несколько минут назад на 1-й Дубровской улице произошла потасовка между подростками-скинхедами и неким мужчиной, который пытался заснять их на видеокамеру. Однако до избиения дело не дошло. Пьяные молодые люди приказали мужчине продолжать съемку и, позируя перед объективом, хором начали выкрикивать «Зиг хайль!». Они явно провоцировали милицейское оцепление, но милиционеры не стали предпринимать никаких действий.

03.40. Владимир Путин отменил ранее запланированные встречу с канцлером Германии Герхардом Шредером в Берлине и поездку в Португалию.

04.07. Бандиты выпускают еще одну заложницу. Девушка в черном свитере выходит из вестибюля на улицу и поднимает руки. Так и идет, но потом останавливается. А к ней уже бегут спецназовцы. Девушка рассказывает: «Я буфетчица. Уже закончила работу, пошла в туалет, и вдруг испуганная уборщица вбегает за мной, плотно закрывает дверь. Потом женщины-террористки, обвязанные боеприпасами, ворвались в туалет, привели нас в зал. Только в четыре часа ночи мне разрешили выйти – я сказала, что беременная. Я и в самом деле в положении. «Отпустите ее! – взмолилась за меня уборщица. – Ради Аллаха!» «А она ради Аллаха потерпеть не может?!» – пригрозил один, его Асланом называли. Но все-таки отпустили».

04.20. Одна из заложниц выходит на связь по телефону и просит не штурмовать здание, которое начинено взрывчаткой. Она сообщает, что люди измотаны, «находятся на последнем издыхании», заложникам «катастрофически не хватает воды». Примерно в это время – звонок в службу новостей Ren TV. Журналистам сообщают номера четырех телефонов, по которым можно связаться с заложниками. В дальнейшем все сведения поступают от заложницы Марии Школьниковой, которая «озвучивает» стоявших с ней рядом бандитов. Информация мгновенно попадает в эфир и на ленты новостей. Таким образом мир узнал, что террористы требуют журналистку Анну Политковскую и иностранных послов и что они допустят внутрь представителей Красного Креста и «Врачи без границ».

04.30. Представители правоохранительных органов пытаются вновь выйти на связь с террористами. Безуспешно.

05.00. Спецназ ФСБ получил приказ: выдвинуться на новый объект. Неужели другой теракт? Оказалось: они уехали в другой район Москвы, где находится точно такое же здание, как и Театральный центр, построенное 30 лет назад. На этом объекте им предстоит тренировка на случай штурма ТЦ.

05.00. Аслаханов во второй раз пытается вступить в контакт с террористами.

Участники событий

Асламбек Аслаханов:

Бараев мне не позвонил ни через час, ни через два часа после нашего телефонного разговора. И ни с ФСБ, ни с какими представителями власти он в переговоры тоже не вступал. Все свои требования передавал через заложников или журналистов. А у ФСБ есть специально подготовленные переговорщики-психологи, которым нужно было войти в контакт с Бараевым. И они искали любые возможности, даже откуда-то из провинции привезли дядю этого Мовсара. Он оказался работником милиции, он говорит: я давным-давно ничего общего не имел и не имею ни с Арби Бараевым, ни с Мовсаром, потому что они отморозки. Что тот, что этот. И на Мовсара никакого влияния не имею, к тому же его переубедить невозможно. Его может остановить только тот, кого он боготворит, – Шамиль Басаев.

Так я понял, что Мовсар мне звонить не станет, поскольку идол у него Басаев, а у Басаева ко мне особое отношение. Они меня уже не раз приговаривали к смерти, объявляя врагом народа. Но я к этому спокойно отношусь, я стал опять звонить в зал, чтобы поговорить с Мовсаром. Наконец дозвонился, говорю: я чеченец, вы что – уже и чеченцев боитесь? Он говорит: не боюсь. Если не боишься, говорю, что же ты безоружного человека не хочешь принять? Что вы за такие воины-шахиды, если одному безоружному чеченцу в глаза посмотреть боитесь? Он тогда распалился: давай, приходи! Я говорю: хорошо, я иду. Так я попал туда.

В зал они меня не впустили, а провели на второй этаж. Там справа от лестницы склад театрального буфета. Ящики с шампанским, конфетами, коньяком. Я пришел и сел. А они – два человека сзади, два по бокам, еще два спереди. Все с автоматами. Я говорю: а где Бараев? «Молится. Сейчас придет». Действительно, через пару минут пришел, стал напротив меня и начал: «Мы воины-шахиды. Мы все должны умереть…» Я говорю: хорошо, я понял, твои требования?

И тут он впервые официально озвучил свои требования: чтобы президент определился, кто будет вести с ними переговоры, чтобы он по телевидению назвал этого человека. Если, говорит, к завтрашнему дню, к десяти часам утра, нам по телевидению не покажут, кто будет от имени Путина вести переговоры, то мы с двенадцати часов начнем расстреливать по десять человек.

То есть им, по задаче, нужно было легализовать свой статус и уровень: Бараев – Путин. Как в Буденновске: Басаев – Черномырдин…

Я говорю: а какие же условия освобождения заложников?

– Условия? Прекращение войны в Чечне и полный вывод войск. Иначе начнем расстреливать заложников.

Я говорю:

– А ты понимаешь, что войны в Чечне как таковой нет, потому что Дудаева нет, и никакой чеченской армии нет, а идет только партизанская война против Российской армии. И нужно прекратить партизанскую войну…

– Это, – говорит, – для вас здесь войны нет.

– И второе, – я говорю, – как ты мыслишь вывести оттуда войска за один день? Там бронетанковая колонна находится, огромное количество техники, артиллерии, снарядов, боеприпасов и т.д. Как ты за один день это выведешь? Я как профессионал, как генерал тебе говорю: тут при всех усилиях надо не меньше месяца. То есть ты собираешься расстреливать людей за невыполнимые условия.

– Я, – говорит, – все сказал. А как выполнять эти условия, это пускай у них голова болит.

Я говорю:

– Вы вот что, вы посмотрите в зеркало на себя. Молодые красивые парни, вам нужно жениться и детей рожать, род свой продолжать. А вы что делаете?

– Мы – шахиды, – говорит он. – Нас в живых уже нет. Вы перед собой оболочку видите. И нам не надо никакие коридоры давать, деньги. Нас они не интересуют. Мы не хотим никаких самолетов и машин, чтобы уехать. Мы отсюда живыми не уйдем. В любой ситуации…

– Хорошо, – я сказал. – Допустим. А если выполнят ваши условия, зачем же тогда умирать? И кто вообще дал тебе право распоряжаться жизнями этих парней и тех наших девушек, которые там, в зале, находятся? Где ты, в какие века слышал, чтобы чеченцы заставляли своих жен и девушек воевать? Зачем вы их притащили сюда?

Он говорит:

– Они шахидки, бойцы джихада!

– Да? Бойцы? – я говорю. – А ты знаешь, что сказала Аиша, жена Пророка? – И процитировал из «Книги джихада», как Аиша спросила Пророка: «О Посланник Божий, мы видим в джихаде самое превосходное из деяний. Не должны ли мы сражаться?» А он ответил: «Лучший джихад для женщины – это хаджж, исполненный по всем правилам». Что же, – говорю, – вы и заветы Пророка игнорируете? И вообще, неужели вы не понимаете, что вы сами заложники? Что вас обманули? Что тот, кто организовал этот поход, имеет совершенно другие цели. Он прекрасно понимает, что войну терактом не остановишь. Потому что еще никто и никогда терактом войны не останавливал. Наоборот, когда война затихала, когда Кремль уже готовился идти на переговоры с Масхадовым, кому-то понадобилось, чтобы вы совершили теракт. Но если вы его совершите, если вы начнете расстреливать людей, то по вашей вине тут же в массовом порядке начнут уничтожать всех чеченцев в России. Погромы сметут Лужкова, скажут: позволил засилье чеченцев в Москве. И Путина сметут. И начнется гражданская война по всей стране, потому что будут погромы всех мусульман. Понимаете? Вас как баранов используют. Говорите, кто давал вам «добро» на этот поход? Что надо сделать, чтобы это прекратить? Кто на вас может повлиять?

Он говорит:

– Аллах и наш верховный эмир – Басаев.

– Хорошо, дайте мне телефон, я поговорю с Басаевым. Что он делает? Он же игрушка в чужих руках. В руках тех, кто и вас использует как баранов, и его…

Тут он передергивает затвор своего АК, я говорю:

– Что ты все время дергаешь затвор? Запугать меня хочешь? Или тебе кровь нужна? Ну, давайте продемонстрируйте, какие вы решительные: отрежьте мне голову и покажите наружу. Я готов принести себя в жертву. Давайте!

Он говорит:

– Мы этого не хотим. Если бы хотели, давно бы сделали.

– А чего вы хотите?

– Мы хотим независимости шариатского государства. А ты все время говоришь о Чечне в составе Российской Федерации.

– Да, говорю! Потому что я опытнее тебя. Я тебе, наверное, уже в деды гожусь. Или, по крайней мере, в отцы. Сколько тебе лет?

– Двадцать шесть…

– Значит, в отцы тебе гожусь. Ну, скажи мне: какое независимое государство вы построили после Хасавюрта? Вы разорили, разворовали все. Неужели ты не видишь, что те, которые тобой и всеми вами манипулируют, что они имеют состояния? Разве ваш Басаев бедно живет? У него мало денег?

– Но он в Чечне, а вы…

– Да, он в Чечне, потому что ни одно государство его не принимает. А другие где находятся? Где их дети? В самых престижных вузах мира, имеют дорогие особняки и дворцы. И это строители независимого государства? Они вас, пацанов, будущего лишили! Ни семей у вас, ни детей, а они на вашей крови делают миллионы. Разве не так? Разве они не воруют восемьдесят процентов того, что вам со всего мира шлют на войну, которую они для того и пиарят, чтобы еще больше на ней нажиться?

Вижу: эти парни вокруг меня задумались. Но и Мовсар это видит и перебивает меня, злится:

– Мы – воины Аллаха! Наша миссия – освободить родину, мы хотим мира в Чечне!

– А мы что? – говорю. – Не хотим, чтобы прекратились убийства? У нас что – меньше болит сердце за несчастных матерей, которые там плачут по поводу гибели своих детей? Мы не стремимся к переговорам? Или мы меньше любим свою родину, чем вы? Что вы, пацаны, вообще сделали для нее, кроме того, что каждый день убиваете? И порой убиваете абсолютно невинных людей! Вот что вы сейчас сделали? Когда это было, чтобы чеченцы захватывали в заложники женщин и детей? Когда это было за всю историю Чечни? Неужели вы не понимаете, что родовое проклятие будет на каждом из вас за слезу каждого ребенка, которого вы здесь держите? За матерей, которых вы лишаете детей. Ни одна страна, ни один народ не поймет вас! Не нужно так позорить свою нацию. Я вам предлагаю мужской вариант – себя и половину Государственной думы в обмен на заложников! Не тех, кто там шаркнул чуть-чуть и посветился перед телевизором. А настоящих мужчин. Половина Думы готова сюда прийти, Лужков готов, Зелимханов хоть по национальности курд, но аж до истерики кричит: «Пускай меня убьют вместо женщин». Цой, кореец, рвется сюда, испанец Маги… Хочешь, говорю, полный зал приведу!

Вижу: эти парни вообще заколебались. То они стояли с автоматами наготове, а теперь расслабились, даже сели. И если бы мне с ними еще хоть чуть-чуть поговорить…

Но Бараев меня перебил:

– Все! Все! Мы – воины Аллаха, мы уже там, в раю. Ты нас видишь в последний раз. И больше мы никого принимать не будем. Иди и объявляй им наши условия. Иди!

Я говорю:

– Ты со мной так не разговаривай. Я не твой подчиненный.

А он своим:

– Все, проводите его. Нам молиться пора.

Из писем Веры к Светлане (продолжение)

…Он приехал через две недели. Встретились. Погуляли. Теперь я ощутила в нем то, чего не заметила в кафе, – какую-то особую мужскую силу, которая заставляла даже компании парней, попадавшихся нам навстречу, уступать нам дорогу. Он шел по улице, как какой-то ледокол, и они сами перед нами расступались. Это было приятно и удивительно. Раньше я всегда их боялась, а теперь шла, как королева. Хотя уже тогда заметила первые странности в его поведении: на телефонные звонки он отвечал на другом языке (я тогда не знала, что это чеченский), цепочка с мусульманским кулончиком, акцент. Хотя когда ему надо было этот акцент скрыть, у него это здорово получалось. Но часто ругался на кого-то по телефону – по-чеченски, разумеется. Потом проводил меня домой, и все.

Через какое-то время опять позвонил. Говорил, что звонит издалека, и, когда я спросила откуда, ответил, что скажет потом.

Не скажу, что с того раза, как он приехал, я в него по уши втрескалась, но уже ждала его звонков и знала, что звонит он в основном по средам. И каждую среду вечером ждала звонка.

Потом он стал звонить каждый вечер или через вечер. В общем, привязал меня к себе этими звонками, а затем и сам приехал. Привез кучу золотых украшений, сунул мне их в руки эдак неловко. Сказал свое настоящее имя – Мовсар. Сказал, что живет в Чечне. Сказал все и про себя, и про своих командиров – Масхадова и Басаева. И спросил: хочешь, я буду к тебе приезжать? А я без него уже не могла и сказала «да». Хотя в принципе я уже сообразила, что это бандит. Но что бандит таких масштабов…

Информация (по книге генерала А. Михайлова «Чеченское колесо»)

Аслан Масхадов. В 1944 году его родители вмеcте со всеми чеченцами (свыше 500 тысяч человек) были в ходе сталинской операции «Чечевица» насильственно выселены с Кавказа в Казахстан. Аслан Алиевич Масхадов родился 21 сентября 1951 года в селе Шанай Карагандинской области. С 1969 года в Советской Армии, выпускник Тбилисского артиллерийского училища и Ленинградской артиллерийской академии. Служил на Дальнем Востоке, в Южной группе войск в Венгрии, затем в Вильнюсе. В январе 1991 года, будучи командиром дивизии артиллерийских войск, полковник Масхадов принимал участие в захвате Вильнюсского телецентра. Награжден двумя орденами «За службу Родине». В ноябре 1992 года, после призыва Дудаева ко всем офицерам чеченской национальности вернуться на историческую родину, Масхадов в Чечне. Участвовал в рейдах против антидудаевской оппозиции, провел небывалые в истории чеченского народа широкомасштабные учения, поскольку уже тогда предвидел неизбежность войны с Россией. вмеcте с тем отговаривал Дудаева от всяких действий, провоцирующих эту войну. Втянулся в войну вынужденно, в 1995-м был назван «министром обороны правительства Д.Дудаева». В сентябре 1996 года от имени сепаратистов подписал в Хасавюрте «Декларацию о принципах политических взаимоотношений между Россией и Чеченской Республикой», в 1997-м, став президентом ЧРИ, подписал в Москве «Договор о мире», «Соглашение об экономическом сотрудничестве», «Таможенный договор» между Россией и Чеченской Республикой Ичкерия. С российской стороны эти документы подписал В. Черномырдин. В 1998–1999 годах из-за стремления наладить отношения с Россией оказался в политической изоляции в Чечне. В феврале 1996 года выступил с заявлением: «Россия проводит геноцид в отношении народа Чечни, и поэтому военное командование чеченского сопротивления будет вынуждено принять адекватные меры, а именно – осуществлять диверсии на территории России».

Из прессы (хроника)

06.00. Террористы неожиданно открывают огонь из окон здания театра. В его сторону тут же побежали сотрудники спецслужб в полном снаряжении, с автоматами и в бронежилетах. Кольцо вокруг здания постепенно сужается.

06.05. Начинается эвакуация жильцов из домов, расположенных по улице Мельникова. По подъездам дома 15/10 ходит начальник ЖЭКа, стучит в квартиры, предлагая «собраться за 30 минут».

08.00. Из госпиталя для ветеранов войны, расположенного рядом с театром, вывезено уже около 500 пациентов.

08.00. Руководство ГУВД Москвы призывает террористов выйти на связь. Сердобольные женщины, жительницы соседних домов, пренебрегая призывом эвакуироваться, несут солдатикам в оцеплении чай в термосах – «погреться».

«Известия»

На подступах к Кремлю – ощущение «военного времени». Красная площадь оцеплена, основные подъезды и подходы к зубчатым стенам закрыты, любого прохожего долго спрашивают, куда он идет, после чего не менее тщательно проверяют документы. Такое же пугающее ощущение возникает внутри зубчатых стен и даже в самих кремлевских корпусах. Коридоры гораздо безлюднее обычного. Но это не означает, что в зданиях никого нет, наоборот, все сотрудники Кремля – на рабочих местах. В Кремле вообще принято очень поздно уходить с работы, поэтому сообщение о захвате заложников многих застало в рабочих кабинетах. С тех пор они там и находятся. У многих красные глаза – от недосыпа.

Как только стало известно о захвате заложников, доклады силовиков начали поступать в Кремль. Незадолго до полуночи туда вернулся президент Владимир Путин. Вскоре после полуночи глава ФСБ Николай Патрушев и министр внутренних дел Борис Грызлов доложили президенту о развитии ситуации и о принимаемых в связи с этим мерах: подразделения Центра специального назначения ФСБ, специальные силы МВД и Минобороны приведены в боевую готовность, на месте происшествия работает штаб, который возглавляет первый заместитель директора ФСБ Владимир Проничев. Штаб получает всю возможную информацию, анализирует ее…

Информация (по материалам специзданий)

Объем зрительного зала в ДК на Дубровке – 1800 кубометров.

Из установленных взрывчатых устройств в зале идентифицировано два СВУ по 10–12 кг каждый. СВУ расположены – один под балконом, второй на балконе. Таким образом, обрушение балкона с людьми в случае взрыва неизбежно.

Предположительно эти два заряда представляют собой 152-мм снаряды со вставленными вместо штатного взрывателя электродетонаторами. Обычно чеченские боевики помещают такие снаряды в металлическую трубу, которую, в свою очередь, заполняют убойными элементами. Показания выпущенных заложниц и телефонные сообщения подтверждают это предположение. Они же свидетельствуют, что на сцене находится тяжелая сумка со взрывчаткой, а женщины-смертницы обвязаны взрывпакетами. Еще несколько десятков СВУ различных типов и мощности увязаны в электросеть и выведены на пульт.

Таким образом, в зале объемом 1800 кубометров находится как минимум 120–150 кг взрывчатого вещества. При взрыве такого количества ВВ внутри здания будет создано избыточное давление, безусловно, смертельное для заложников.

В зале

Заложники

Галина Делятицкая:

Когда детей с репетиции привели на балкон и приказали сесть, дети сначала смотрели по сторонам и не понимали, что происходит. «А что случилось? А кто это?» А некоторые ребята даже восхищались: «У, здорово! Как интересно! Ух, какие боевики!» А доходить до сознания, что это серьезно, стало намного позже, когда боевики принесли эту бомбу. Они поставили ее по центру балкона – такой большой цилиндр цвета хаки – и сказали, чтобы все женщины сели вокруг этой бомбы. Вот тут страх по-настоящему появился. Сесть рядом с устройством, которое сейчас разорвет тебя на кусочки, причем женщинам сесть, – вот когда стало страшно!

В партере они такого не сделали, там зал и так был целиком заполнен. А у нас на балконе были пустые места, многие порознь сидели, кресел 40–50 не были заняты. Поэтому они заставили женщин сесть вокруг бомбы, а мужчин отсадили наверх, в левый угол. Не знаю почему. Может, боялись, что мужчины, сидя возле бомбы, предпримут что-нибудь…

Но реакция на это разделение была жуткая, трагическая. Мама пришла с сыном, девушка с парнем, муж с беременной женой – и вдруг их разъединяют. Как в кино про Освенцим. Причем все это разъединение указывалось пистолетом. Если кто не так быстро реагировал, били по затылку, по уху. И сидеть нужно было руки за голову – и взрослым, и детям, всем. И вот эта сцена, когда пары должны расходиться, – я просто видела их глаза и слышала реплики: «Успокойся, все будет хорошо…» А их разнимают. Насильно…

И у нас двух девочек отсадили от ребят – Кристину Курбатову и Сашу Розовскую, им обеим по 14 лет. А в Кристину, я знаю, был у нас один мальчик тайно влюблен, Арсений Куриленко. Ему 13 лет, и он, конечно, эту влюбленность скрывал, но как-то на репетиции я это заметила. Потому что в нем вдруг этакая меланхолия появилась, он перестал реагировать на мои замечания, и взгляд отсутствующий, и чуть не слезы на глазах. Я ему говорю: «Арсюш, ты что? Влюбился, что ли?» Он покраснел и едва не расплакался. Я говорю: «Все, все! Успокойся! Иди сядь в сторону, потому что ты все равно не работаешь». Потом мне ребята рассказали: когда они были в нашем летнем лагере, где продолжались репетиции «Норд-Оста», Арсюша признался Кристине в любви. А Кристина в мягкой форме ему сказала, что, мол, ты очень хороший человек, но мне нравится другой мальчик, давай мы с тобой будем друзьями. То есть не отшила его, а очень корректно ответила. Но он, конечно, все равно переживал и страдал, как все подростки страдают в такой ситуации. И неотлучно был возле своей Джульетты, а в тот вечер особенно, поскольку она приехала на репетицию с бронхитом и кашляла.

И вдруг – этот балкон… эти террористы в масках… кровь… бомба и – их разлучают, Кристину под автоматом уводят от Арсения. Нужно было видеть его глаза!..

Мальчиков оставили с Сергеем Валентиновичем, а меня заставили сесть около бомбы вмеcте с другими женщинами. Среди них была беременная, причем срок такой приличный. Ей все время воздуха не хватало, плюс это волнение – плохело ей постоянно. Еще была девочка-старшеклассница, страдающая эпилепсией. Она в обморок упала, ее вынесли на площадку подышать кислородом и привели обратно.

То есть у них первоначальная установка была никого не выпускать. Что бы с кем ни случилось – все остаются в зале. Никаких сантиментов, послаблений, ничего. Взрослые, дети – не важно. Сразу всем приказали: «Руки за голову!» Кто замешкался, тому прикладом в затылок. Я, как театральный педагог, сразу определила: это у них было заранее срежиссировано, отрепетировано, они хорошо знали все возможные ситуации и четко их разыгрывали. Первым делом устрашали, нагнетали страх, чтобы любую волю подавить своими жестами, окриками и жестокостью.

И вот мы сидим на этом балконе, а сзади, в вестибюле на третьем этаже, не то боевики, не то фээсбэшники разбили огромное окно. Может, это была первая попытка штурма, а может, террористы через то окно округу простреливали – не знаю. Только у нас там очень сильно дуло, просто холодом сифонило – это же конец октября, ночь, температура почти нулевая. Боевики-то тепло одеты, а наши ребята, как их посреди репетиции прихватили, так они и были – в футболочках «Норд-Ост». И мы с Сергеем Лобанковым периодически просили боевиков: у нас дети мерзнут, закрывайте, пожалуйста, хотя бы дверные шторы, мы-то сами встать не имеем права. А своим ребятам, когда их в очередной раз водили в туалет, говорили: приносите наши реквизитные вещи. Потому что туалет для мальчиков чеченцы сделали как раз в том репетиционном зале, где мы работали до захвата. Они там прямо на паркет и должны были мочиться. А там был наш театральный реквизит и одежда – пальто, плащики, какие-то платки сценические. Когда они что-то приносили, то мы их этим укрывали, утепляли. И конечно, Кристинку и еще одного мальчика с бронхитом, Шальнова, в первую очередь…

Информация и комментарии

«Известия», Дмитрий Ольшанский:

Для президента ситуация очень тяжелая. По сути, чеченцы заняли Москву – Россия проиграла войну. Выбор очень сложен: либо престиж государства, либо жизни людей. Но никто этот выбор за Путина не сделает: он сам создал «вертикаль власти».

«Известия», Александр Хохлов:

Возможные варианты развития событий

Плохой:

После долгих переговоров власти решают удовлетворительно требования террористов. Морально это, безусловно, можно оправдать: на кону стоят жизни 700 человек. Появляется кто-то с лицом покойного Александра Лебедя и уверенным голосом говорит: войне – конец, миру – мир.

Чеченские боевики отпускают заложников и под «прикрытием» миротворцев, депутатов и журналистов триумфально возвращаются в родные горы. Россия в очередной раз утирается. Все телеканалы мира показывают народные чеченские танцы-зикры и радостные бородатые лица бандитов, кричащих «Аллах Акбар!». Где-нибудь в Турции начинаются мирные переговоры, которые приводят к независимости Ичкерии, а через несколько лет – к войне чеченцев за создание великого исламского халифата на территории Чечни, Дагестана, Ростовской области и Краснодарского края.

Еще хуже:

Генералы докладывают президенту, что готовы «замочить» террористов в ДК с минимальными жертвами среди заложников. Престиж державы требует применения силы. Моральное оправдание: мировой опыт, который рекомендует не идти на поводу у террористов. Возможные жертвы среди штатских объявляются «приемлемым» ущербом. Штурм начинается. Спецназ начинает атаку сверху, снизу из подвалов применяются усыпляющий и слезоточивый газы, светошумовые гранаты и прочие технические спецсредства. Но газ почему-то идет не туда и распыляется не так. Сверху и сбоку штурмуют не так быстро, как снизу… Итог: несколько погибших спецназовцев, гарантированно уничтожены террористы. Много жертв среди беззащитных заложников. Пышные похороны, много речей.

Хуже некуда:

Совмещение обоих вышеизложенных вариантов, только в другой последовательности. Сначала штурм, который захлебывается в крови или отменяется на полпути, потом переговоры и «Аллах акбар!» Такое уже было в Буденновске и в Кизляре, Первомайском. Как результат – куча трупов и полная потеря лица политическим руководством государства.

«Газета», политолог Центра Карнеги Лилия Шевцова:

В истории уже были трагедии с заложниками. В 1979 году в Тегеране были захвачены сотрудники американского посольства. Джимми Картер, который тогда был президентом, решил пойти на мирные переговоры, но в конечном итоге проиграл. Решение вести переговоры продемонстрировало слабость президента. А его попытка послать вертолеты для освобождения заложников закончилась тем, что вертолеты разбились.

Президент России должен публично взять на себя ответственность за освобождение заложников… Страна должна ощущать, что у нее есть лидер. Уход президента Путина или выжидательная позиция в данном случае говорит о том, что президент не решается взять на себя ответственность за победу или за провал. Пока Путин этого не сделал, он теряет рейтинг…

Александр Цекало, один из продюсеров «Норд-Оста»:

Ночью к штабу пришел Алексей Ситников, доктор наук в области психологии, отец русского НЛП и один из наших ведущих пиар-экспертов. Но всюду уже стояло оцепление, в штаб его не пустили, он вызвал меня по телефону, мы с ним прогулялись, и он мне рассказал о своем видении того, как это может развиваться. Он говорил: «Они никакие не смертники, смертники маски не надевают, их невербальное поведение тоже не похоже на поведение смертников. И ты обратил внимание на их фразу: «мы тут будем сидеть неделю»? А теперь посмотри по календарю – через неделю Чеченский конгресс в Дании. То есть это типичная пиар-акция накануне этого конгресса. А на самом деле никто никого взрывать не будет, но благодаря «Норд-Осту» конгресс будет в центре внимания всех мировых СМИ. И никакие переговоры им не нужны – все понимают, что войска из Чечни за один день не выведешь. Неделю они будут мучить людей, с тем, чтобы вызвать «стокгольмский синдром» сначала у заложников, потом у их родственников, а потом у всего мира. Когда весь мир обратится к этому конгрессу с просьбой помочь освободить заложников, конгресс поставит условием признать их статус борцов за свободу Чечни и легальность правительства Масхадова. После этого представитель конгресса летит в Москву, заходит в «Норд-Ост», выпускает всех русских заложников, а иностранцы и террористы получают самолет и улетают в Саудовскую Аравию. Там будет пресс-конференция, покажут кассеты с порочащими русскую армию кадрами. Террористы получат 15 лет, а через год-два их выпустят и каждому дадут по миллиону долларов. Все это наверняка расписано у них в условиях контракта. По этим условиям они должны добиться волнений в Москве, возможно – демонстраций и митингов…

Я сказал: хорошо, я сейчас пойду и передам это в штаб Ястржембскому.

АПН, военный обозреватель «Независимой газеты», полковник запаса Игорь Коротченко:

Вывод войск из Чечни стал бы политическим самоубийством для Путина. Он попал в ситуацию «вилки»: два года назад он обещал мочить бандитов в сортире, а сегодня они пришли в Москву и фактически пытаются замочить его самого. Он тянет паузу, но сейчас это для него еще хуже, чем после «Курска». В данной ситуации единственный выход для президента – как можно быстрее определиться с политическим решением. Путин должен выступить с обращением к нации, как в свое время, после событий 11 сентября, это сделал Буш. Он должен четко сказать, что для России политически неприемлемы требования о выводе войск из Чечни. На все остальные шаги руководство страны готово. Падение или взлет его рейтинга трудно прогнозировать, ясно только, что любые решительные действия будут поддержаны, а нерешительность и промедление приведут к катастрофе. В данной ситуации без жертв не обойдется, но если мы выведем войска из Чечни, то жертв будет во много крат больше… Россия должна принять на вооружение методы израильской армии – за каждый теракт наносить ответный удар. Если известно, что где-то действует банда из этого аула, то по нему и нужно ударить. Мы должны помнить, что это другая цивилизация, где действуют родоплеменные отношения. За головы лидеров боевиков должны быть объявлены официальные награды – за Масхадова от миллиона до трех миллионов долларов США, за остальных – по 700–800 тысяч. Причем надо объявить, что если эту голову принесут представители федеральных сил, которые ходят на спецоперации, то они получат такую же награду.

«Известия»: «Мы вас, русских свиней, в Чечне резали и здесь будем резать!»

Изумление москвичей от того, что боевые действия в одно мгновение переместились из Чечни в Москву, очень похоже на тот шок, что испытали год назад американцы, наивно полагавшие, что война – это далеко и не с ними. В десятках российских городов, сел и особенно станиц сотни тысяч жителей, как это ни кощунственно звучит, вчера возблагодарили Бога за то, что и Москва наконец воочию увидела ту войну, которая уже давно идет не в Чечне, а на территории России – от Ставрополья до Крайнего Севера и Сибири…

Из писем Веры к Светлане (продолжение)

…Да, Мовсар привез кучу золотых украшений, сунул мне в руки так неловко… Я в принципе уже сообразила, что это бандит, но что бандит таких масштабов – нет, мой мозг не мог представить… И вообще я золото не люблю и не ношу украшений, оно все до сих пор просто лежит у меня дома, иногда я достаю эти украшения и вспоминаю о нем. Я знаю, что на них кровь, знаю, мне больно от этого, но он всегда говорил: «Что толку, что ты сейчас плачешь и хочешь вернуть все владельцу? Он мертв, и ему они не нужны»…

Может, у него была цель сделать меня своей сообщницей, не знаю и не хочу так думать. В конце концов, я пока живу, и за «сообщность» с ним меня никто еще не убил.

В свой третий приезд он дал мне деньги и сказал, чтобы я сняла квартиру и жила на эти деньги отдельно от родителей. И даже купил мне новый телефон – специально, чтобы я его включала только в определенное время для его звонков. Он боялся за меня, это точно, и не хотел, чтобы хоть кто-то из его людей видел меня или узнал обо мне. А я, дура, говорила: «Ты меня не любишь, если не хочешь меня никому показывать».

Потом, когда я сняла квартиру, он приехал где-то через месяц, и была наша первая ночь.

А утром он уехал, сказав, что ему некогда, что ему не до всякой там любви, ему надо на войну.

Я проревела три дня, звонила ему, но он отключал телефон, а я – все, я уже влюбилась в него по уши, и, как у любой женщины, у меня было постоянное беспокойство за него, за свою любовь…

В зале

Заложники

Галина Делятицкая:

Прошла ночь. Практически никто не спал, а так, сидели в полудреме. В шесть утра вышел на сцену симпатичный парень, рослый, спортивный. Не помню, как они его звали, но помню, что он все время был рядом с Мовсаром – черноволосый такой, ширококостный парень с крупными глазищами. Он стал в правом углу сцены и начал молиться: «Аллах акбар!..» А все остальные боевики ему вторили. Это была длинная молитва – певучая и сложная по мелодии, и он ее очень чисто пел.

Это было возвышенно, почти сакрально.

Но чем выше он брал, чем громче звучал в зале его голос, тем сильнее нарастало в нас состояние страха. Все притихли. Ни одного звука. Я даже кожей почувствовала ужас всего зала – такая была пронзительная тишина. Всем стало воистину жутко – казалось, что сейчас они завершат этот ритуальный молебен и всех нас прикончат, взорвут…

Марина Колчина и Наташа Салина:

Жуткий был момент, какие-то сакральные напевы. В зале стало очень тихо.

Татьяна Гуревич-Солнышкина:

Да, это было страшно. Они автоматы положили рядышком, к стене. И пели такими поставленными голосами, минут двадцать была эта молитва. Поют, поют, поют – казалось, что сейчас они допоют и все – и взорвут всех нас.

Зинаида Окунь:

Я где-то читала, что в стрессовой ситуации люди думают только о своем спасении, и больше ни о чем. Что душа сжимается в комок, живот подбирается и весь организм мобилизуется только на выживание и не допускает никаких посторонних мыслей и эмоций. Моя подруга рассказывала мне, как она попала в авиакатастрофу, когда в самолете заглохли оба мотора и он стал камнем падать вниз. Она говорит: «Угадай, что было в самолете?» Я говорю: крик. Она говорит: «Ничего подобного! Гробовое молчание! Все вцепились в кресла и – тишина! И только, – говорит, – когда мы выровнялись и приземлились, вот тут, – говорит, – меня стало трясти». У нас в зале было то же самое. Когда они пели – гробовая тишина, гробовая. А я закрыла глаза и думаю: ну сколько можно бояться, сколько? Неужели я тут умру от этого страха? Неужели я не могу заставить себя думать о другом? И наверное, на десятой, что ли, минуте их пения – а десятая минута – это очень долго, очень, все жилы вытянулись и живот под ребра подтянулся, – я не знаю, каким уж усилием или просто от усталости, от того, что уже не осталось у меня сил бояться, но я вдруг как-то отпустила себя, смирилась со смертью и стала говорить себе: «Ну ладно, все, это уже конец, но разве тебе нечего вспомнить? Разве ничего, кроме ужаса, не осталось с тобой для этой последней минуты? И разве ты уже не пережила это все тогда, еще двадцать лет назад?»

И знаете, в эти минуты, в эти длинные, очень длинные минуты мои мысли о сыне и дочке ушли куда-то, а вспомнила я совсем другое…

И тогда была ночь. Лунный свет пробивался сквозь закрытые ставни. Из печи были видны отблески огня. В комнате было тепло, а в душе моей – холодно. Сегодня он не придет. Он дома с женой. И его «Жигули» спят в гараже, а не под окнами комнатенки, которую я снимаю.

Мне всего 18 лет. Я уже исколесила весь Советский Союз по турпутевкам. Если на карте нарисовать мои похождения (я однажды попробовала), получается силуэт огромной крысы. Я – Крыса по восточному гороскопу. Во время моей последней поездки в Тверь я влюбилась в первый раз. А Вадим – тигр. Нашей с ним страсти хватило лишь на пару месяцев встреч в снятой именно для этого комнате. Потом его жена узнала о нашем романе, начала бороться за него, писать слезные записки, которые он ежедневно находил в своих карманах. А я еще не научилась достойно переживать потери.

И потому я стояла у кинотеатра и плакала. Он не пришел, билеты пропали. Мне было холодно и одиноко.

Мое сердце скулит и плачет,

Словно пес, потерявший свой дом.

Ничего для тебя не значу,

Ни к чему говорить о пустом.

Ты не ищешь той тихой пристани,

Где тебя будут верно ждать.

Ты в душе моей просто выспался

И наутро ушел опять.

Да, тогда я еще писала стихи… И еще я помню, что на одну мою стипендию, хоть и повышенную (отличница!), я не могла снимать эту комнату. Мои родители уже привыкли к моей самостоятельности, ведь я сама сбежала от их нелюбви и постоянных ссор.

В общем, я стояла у кинотеатра и ревела, жалея себя и пропавшие билеты в кино. А потом, утерев слезы, пошла ловить такси. Не хотелось, чтобы в автобусе все глазели на мою опухшую от слез физиономию. Остановился частник на синих «Жигулях», спросил, сколько заплачу. Я отмахнулась: «Мне все равно. Сколько скажете».

Успокоилась в теплой машине, закурила. Когда мы были уже у самого дома, где я жила, на окраине, я вдруг вспомнила, что сегодня мне придется одной топить печь – и сегодня, и завтра, и всегда… А бросить этот барак и вернуться к родителям – нет, даже думать об этом не хотелось. Ну и пусть! Я рассчиталась и хлопнула дверцей.

В комнате было, как всегда, холодно – март все-таки. Я вздохнула, вышла на улицу и села на кривое крыльцо. «Жигуленок» стоял на том же месте. Водитель вышел из него и сел рядом со мной. Молчание тянулось долго, и мне почему-то не хотелось, чтобы он уходил. Незнакомый человек, он не пытался фальшиво сочувствовать и задавать ненужные вопросы, а просто, как мне казалось, излучал какое-то тепло, от которого мне становилось легче. Даже не тепло, а отчетливую жизненную энергию. Хотя не произнес ни слова. И вдруг мы одновременно встали, он открыл мне дверцу своей машины, потом сел за руль и уверенно и спокойно поехал. Какая-то тупая оторопь не давала мне ни думать, ни говорить. Я просто чувствовала необъяснимое спокойствие, красная лампочка тревоги в моей голове не подавала никаких сигналов. Мы ехали и ехали, я курила и – совершенно трезвая и далеко не глупая девочка – была словно в какой-то отключке.

Когда ощущение времени и пространства вновь посетило меня, оказалось, что мы катаемся уже больше часа по Кольцевой дороге. Незнакомец спросил, как меня зовут. Я нехотя отвечала на его вопросы и вдруг обнаружила, что он свернул с Кольцевой и мы мчимся по какой-то лесной дороге за пределы города. За окном ночь, фонарей, конечно, нет, только луна и свет фар редких встречных машин. Тут мне стало страшно. «Куда мы едем?» – спросила я. Он молчал. Мысли лихорадочно завертелись: а вдруг маньяк, бандит, я ведь его первый раз вижу.

Теперь я была уже уверена, что вряд ли вернусь обратно живой. Страх заставлял меня искать выход, я что-то спрашивала, ревела, кричала, умоляла сказать хоть слово. А он мчался на большой скорости, и прыгать из машины в темноту было еще страшнее. Он замедлил ход как раз в ту минуту, когда я пыталась вспомнить хоть какую-нибудь молитву, и свернул на проселочную дорогу. Я подобралась в комок и в следующую секунду собиралась выпрыгнуть из машины. Вдруг мотор дернулся и заглох. Мой спутник по-прежнему молчал и не смотрел в мою сторону. Потом опустил руки с руля и сказал: «Ну вот, машина не хочет тебя дальше везти»,

Я истерично бормотала: «Делай со мной что хочешь, только не убивай!» И тут он повернулся ко мне, и я увидела его глаза. ЕГО ГЛАЗА! Что-то в них было такое необъяснимое, родное, так мать смотрит на свое неразумное дитя. Он улыбнулся: «Мое имя – Володя. Будем знакомы».

Сейчас, почти тридцать лет спустя, я так же отчетливо помню каждое мгновение того разговора, его глаза и эти слова: «Мое имя – Володя».

Любовь к тебе берегу наравне

Со всем, что с детства так дорого мне:

С закатом летним, багряно-алым,

Раскинувшимся в половину неба,

С лебяжьим бабушкиным одеялом,

С горячим запахом свежего хлеба.

С первой улыбкой своего ребенка,

Добрыми мамиными руками,

Глазами влажными жеребенка,

К щеке прикоснувшегося губами.

С золотыми полями спелой пшеницы

И первыми днями лета…

Наверное,

Для этого стоит на свет родиться,

Чтобы жить и любить, упрямо и верно.

Так странно начиналась наша любовь, которая не умерла и по сей день, хотя сейчас я старше, чем он был тогда, и нас разделяют годы, мое замужество и множество других мужчин в моей жизни. Я не помню даже имен некоторых из них. А про него в этом «Норд-Осте» и под это ритуально-сакральное пение чеченцев-террористов вспомнила все – каждую черточку его лица, каждую линию на его ладони, каждый наш разговор и каждую минуту, проведенную с ним в постели и тогда, когда я, задыхаясь, улетала от ощущения его обжигающей плоти в своем теле, и когда я стремительно падала в пропасть своего бешеного вожделения, и когда он просто устало спал рядом со мной… И каждое блюдо, которое я, еще не умея готовить, покупала для него на ужин в соседнем кафе… И запах цветов, которые он мне дарил…

А в тот день, в день нашего странного знакомства и дикой вспышки страсти сначала в машине, а потом просто в лесу, на мартовском снегу, – да, в тот день он все-таки привез меня домой и сказал: «Завтра в 18.00». И снова улыбнулся. Эту улыбку я не могу описать словами, я просто растворилась в ней и утонула навсегда.

То, чего я боялась, все же случилось.

Не гадала, не думала, а в тебя влюбилась.

Полюбила неистово и беспечно,

Словно в омут я бросилась в темной речке.

Если это и есть «стокгольмский синдром» жертвы, похищенной проезжим мужчиной и трепещущей в его руках от страха за свою жизнь, то я готова хоть завтра переселиться в Стокгольм – навсегда…

Поэтому нет ничего удивительного в том, что вскоре мы сняли другую квартиру, благоустроенную. Он приезжал после работы, через день. День у меня, день с женой. Нам было хорошо вмеcте.

Да, он, естественно, был женат и не скрывал этого. Однажды он даже представил меня своей жене, когда мы случайно столкнулись с ней. «Это моя любимая жена Зина, а это моя любимая женщина, тоже Зина». Я остолбенела, а она, так же как и он, спокойно и уверенно улыбнулась, кивнула мне и убежала по своим делам. Их мир был мне непонятен. Но я не собиралась разбивать их странную семью. Она воспитывала сына и мечтала о дочке. Я благодарила судьбу за каждое мгновение. Это была Сказка, и я, слава Богу, понимала, что сказка не бывает долгой. Но старалась не думать об этом.

«Жигули» у него были свои, а работал он на большой спецмашине, то была крутая работа, и деньги крутые. Хотя я деньги в то время не ценила, просто любила смотреть, как после работы он выворачивал куртку, высыпал на стол ворох мятых «левых» купюр и раскладывал их в стопки. Он зарабатывал в день больше, чем мой отец за месяц. Но я смотрела не на деньги, а только на него – преданными глазами. И такое обалденное было ощущение безоблачного, абсолютного счастья! Хотя он иногда говорил с грустью: «Зачем я тебе? Ведь я тебе всю жизнь ломаю…» А я смеялась и возмущалась: «Я достаточно взрослая, чтобы самой строить свою жизнь!» Да, ведь мне было уже 19…

Нужно быть честной – мы никогда не говорили о любви. Он любил свою жену и часто рассказывал о ней, когда я просила. Дома у него тоже все было хорошо. Свободная семья. Удивительно, но я совершенно не испытывала ревности и была благодарна ему за то, что он никогда не обманывал меня, не говорил красивых слов и не признавался в любви. Хотя… Иногда он мог вспылить, приревновать меня неизвестно к чему. Помню, как-то позвонил, а телефон был занят – я говорила с подругой. Так потом, когда он дозвонился, он просто сорвался – с кем ты говорила? Почему так долго?

Но это, конечно, мелочи, я не придавала им никакого значения.

А потом…

А потом наступило то, что наступает всегда, – я почувствовала недомогание и поняла, что случилось кое-что нежданное-негаданное. Сходила к гинекологу, и врач подтвердил мои опасения.

Мне было очень страшно делать первый в жизни аборт. Но я не хотела ни с кем говорить на эту тему. Ни с Володей, ни тем более с родителями. Мне оставалось учиться еще два года, потом диплом. Я здраво рассудила, что сейчас он мне не нужен, этот малыш. Но на эту операцию нужны были деньги, и пришлось рассказать Володе. Он пытался меня отговорить, обещал, что всегда будет помогать мне растить этого человечка. Да, он не может и не хочет бросать семью, но и нас не бросит никогда. Но я не слушала его. И когда он понял, что меня не переубедить, он нахмурился и замолчал. И ушел. Ушел из моей жизни, как оказалось, навсегда. А я целыми днями сидела на балконе и ждала его. Этот месяц был самым трудным в моей жизни. Потом, за день до аборта, когда я уже ясно поняла, что сказке пришел конец, я вдруг нелогично решила, что буду рожать. Впервые мой разум меня подвел, уступив сердцу. Я хотела позвонить ему, сказать, что он может вернуться. Но что-то держало меня, и я металась между разумом и сердцем еще четыре долгих месяца, чуть не бросила учебу. Я даже начала покупать и шить детские вещи, искать работу на дому. Родители (спасибо им) помогали мне оплачивать квартиру, когда я наотрез отказалась возвращаться к ним. И все вроде бы наладилось.

И тут у меня началась самая настоящая депрессия. Что-то будто умерло во мне. И в один прекрасный день я выпила горсть таблеток постинора. Потом отрывками в памяти: боль, страх, высокая температура, больница, щемящее чувство одиночества и надежда, что он придет ко мне в палату. Он, Володя! Я и в бреду шептала его имя.

Он не пришел, да и не знал, что я была там. Через 12 дней меня выписали – уже одну, опустевшую. Я думала: время лечит, время вылечит!..

Воркует голубь на балконе, а за окном ночная тишь.

Среди нетронутых пеленок наш неродившийся малыш.

Жар-птица пролетела мимо, и Принц приехал не за мной.

Да, я уже была любима. Но не тобой. Но не тобой.

Мы встретились десять лет спустя, случайно. Сидели в кафе, вспоминали. Я рассказывала о себе, о сыне, о дочке. У него тоже родилась долгожданная дочка. Но я не сказала ему о том, что замуж вышла только потому, что увидела в моем муже отдаленное сходство с ним, любимым. Да, я никогда не любила мужа, я любила в нем только это сходство. И много раз называла его во сне чужим любимым именем. И в постели всегда представляла себе другого, его.

Спит беспокойно на постели дочь златовласая моя.

Она могла бы быть твоею, но не твоя. Но не твоя!

Целует молча, без упрека, законный муж – совсем чужой.

Да, я уже не одинока, но не с тобой, но не с тобой!

Воркует голубь на балконе, и время сглаживает боль.

Ты вор любви, мой вор в законе. Мой черноглазый, мой король.

Нет, ничего этого я не сказала ему. Скрыла и самое плохое – что мой муж все знал об этом, я предупреждала его еще до свадьбы, рассказав все, как есть. И это была моя ошибка. Он-то любил меня, а я его – нет. Начал пить, от чего и умер. Я осталась одна с двумя детьми. Они не виноваты в том, что я не любила их отца и что вижу в них чуждые мне черты. Это я виновата в том, что вырастила их, недодав им той любви, которую могла бы дать, если бы они были от него. Наверное, нужно рожать только от любимого мужчины и пока есть любовь…

Но тогда, в кафе, я ничего этого не сказала ему, Володе.

Мы разошлись как чужие люди. Как совершенно чужие люди.

И в тот день я чуть не отравилась второй раз.

А потом все последующие годы, вытаскивая в жизнь своих детей, я давила в себе все воспоминания о той короткой Сказке, которая была у меня и которая – хоть одна! – должна быть в жизни у каждой женщины. Да, я давила ее в себе, глушила работой, снотворными таблетками и короткими романами с мужчинами-заменителями, но не было ему замены, не было. Как не было уже тех полетов и тех падений, и однажды я сказала себе четко и ясно: забудь, это тебе приснилось по младости лет, это была не любовь, а «стокгольмский синдром» жертвы, со страху отдавшейся своему похитителю и испытавшей двойной кайф от сочетания этого страха и вожделения…

И всю жизнь я травила в себе воспоминания о нем и о тех взлетах и падениях, которые испытала с ним. Но теперь, здесь, в «Норд-Осте», при звуках этого ритуально-жертвенного пения, когда весь зал съежился от страха перед этими террористами, я вдруг ощутила, как откуда-то снизу живота опять – как тогда! как тогда! – поднимается жаркая волна вожделения и страха, страха и вожделения. И я даже рот открыла для выдоха этого сексуального наката…

Из Корана, «Книги Джихада» и других учебников, найденных в лагерях террористов:

«Кто же ищет не ислама как религии, от того не будет принято, и он в последней жизни окажется в числе потерпевших убыток» (3:79). «Будучи завершающим откровением Аллаха, ислам превосходит и завершает все прежние веры…».

«Вы думали хоть раз, что делают христианские миссионеры, чтобы распространить свою религию и погасить ислам? Более 1000 центров находится в Америке, работающих для распространения христианства и погашения ислама… Миллионы долларов уходят из Америки и Ватикана, чтобы обратить мусульман в христианство…»

«Что делают христиане с мусульманами в Боснии? – Разрезают живот беременным женщинам-мусульманкам, зашивают собак и кошек. Женщины под наркозом не чувствуют, а потом рожают собак и кошек. Скоро то же будет в Дагестане и Чечне…»

Христиане… не сомневаются в том, что женщина, оберегающая свою внешность от посторонних глаз, способна уберечь и свою веру, и религию. Поэтому они пропагандируют обнаженность и цинизм и, пользуясь обольстительными лозунгами, такими, как «свобода женщинам» и тому подобное, хотят отвратить мусульман от их религии».

Александр Сталь:

Кажется, именно на второй день боевики читали со сцены что-то вроде лекции, где объясняли, что не хотят нам зла, что во всем виноваты российские власти, которые нас бросили. Боевик, читавший лекцию, сыпал фразами из Корана, мне особенно запомнилось, что «рай находится под тенью сабель». Похоже, что в его голове царила полная каша – месть за родных, война за освобождение, джихад, все смешалось. Любой полуграмотный богослов легко не оставил бы от его высказываний камня на камне, если бы, конечно, боевик стал с ним спорить. Но они все были очень упертые, твердили зазубренные, явно кем-то вдолбленные фразы вроде той, про рай и сабли. Вообще я не испытывал к террористам ненависти – мне было жаль, что кто-то поставил их на путь зла и войны, отнял у них нормальную жизнь. Не думаю, что у меня был при этом «стокгольмский синдром».

Елена Ярощук, туристка из Луцка, Украина:

Утром после первой ночи опять предложили выйти иностранцам. Я пошла, предъявив свой украинский паспорт и водительское удостоверение. Наша группа уже вышла на лестничную площадку, но, видимо, что-то изменилось, и нам приказали вернуться.

Галина Делятицкая:

А второй раз страшно стало по другому поводу. У нас на балконе был телевизор, который боевики принесли и поставили на пульте звуковиков. По этому телевизору они отслеживали, что происходит снаружи. А телерепортеры еще не контролировали тогда свои речи, называли боевиков всякими ужасными терминами и говорили, что «ни на какие переговоры с этим зверьем идти нельзя». А это очень злило боевиков. Они начинали на повышенных тонах с нами разговаривать и кричать: «Что? Вашему правительству нужно, чтобы мы тут кого-то убили, чтобы они начали что-то делать?»

Только потом, наверное, через сутки, Путин выступил и сказал: «Я прошу корреспондентов, которые это все освещают, следить за тем, что вы говорите. Потому что каждая фраза очень много значит». И это действительно очень много значило. Кто-то из руководства сказал, обращаясь к боевикам: «Мы обещаем, что сохраним вам жизнь, если вы отпустите людей!» И вдруг среди боевиков начался смех, даже молоденькие девочки-шахидки хохотали во весь голос над тем, что им «даруют жизнь». Их целью-то было умереть в этой акции, чтобы сразу попасть к Аллаху. И все разговоры про «освобождение» и «жизнь» их только смешили.

И вот этот их смех вселял в нас ужас…

А в третий раз был момент, когда они уже было расслабились, сняли маски, расстегнулись, топчанчик какой-то себе соорудили для отдыха. И вдруг – без всяких слов все разом встают, начинают одеваться, застегиваться, надевать маски на лица, автоматы на плечо. Мы замерли и смотрим на них, как загипнотизированные. До этого был какой-то гул в зале, и вдруг опять нависает тишина, да такая звенящая, что даже дыхание соседей слышно. Что произошло? Что сейчас будет? Штурм? Атака? Они нам не говорили, они какие-то свои решения принимали, но от их поведения, жестов, настроения зависела наша жизнь, и весь зал постоянно колотило и бросало из ужаса и страха к выдоху расслабления, полудреме изнеможения и снова – к ужасу…

Из прессы

Представитель американской администрации Шон Маккормэк заявил, что президент Буш внимательно следит за ситуацией в российской столице. «Нет таких причин или национальных устремлений, которые оправдали бы захват заложников, – заявил Маккормэк. – Мы осуждаем терроризм во всех его формах. Наши симпатии с заложниками и членами их семей, за которых мы молимся».

«Я чрезвычайно обеспокоен захватом заложников в Москве минувшим вечером. Мои мысли с ними», – заявил премьер-министр Великобритании Тони Блэр.

Премьер-министр Италии Сильвио Берлускони находится в постоянном контакте с посольством в Москве и получает информацию о событиях в режиме реального времени.

Президент Португалии Жоржи Сампайю с пониманием отнесся у отмене рабочего визита Владимира Путина…

«Израиль предлагает России любую помощь и надеется на мирное урегулирование кризиса», – заявил премьер-министр еврейского государства Ариэль Шарон.

В Кремле на совещании с участием директора ФСБ Николая Патрушева и главы МВД Бориса Грызлова, которое показали по ТВ, президент Владимир Путин заявил: «Первая информация, с которой вышли представители террористов, захвативших ночью заложников в Москве, поступила из-за границы. Это лишний раз подтверждает, что теракт планировался за рубежом…»

Комментарий западной прессы

Британские газеты «Гардиан» и «Индепендент»:

Президент Владимир Путин высказал уверенность в том, что за спиной чеченских террористов стоит «Аль-Каида». Но хотя нет сомнений в присутствии в Чечне исламистских сил и их связей с «Аль-Каидой», следует признать, что появление этих сил в Чечне вызвано действиями Москвы в этой республике (80 000 человек – в основном гражданских – были убиты во время усмирения Чечни).

«Вашингтон пост»:

Это первый кризис такого сорта в Москве. И он вполне может кончиться трагедией. Он также может еще больше затруднить понимание того, что же на самом деле происходит в Чечне.

«Нью-Йорк пост»:

Мы не возьмем на себя ответственность советовать России, как ей поступить. Но важно, чтобы она не поддалась соблазну пойти на компромисс: любая сделка подстегнет новые подобные теракты по всему миру.

Интернет

Сайт «Кавказ-Центр»:

Срочно! Срочно! Срочно!

Чеченские моджахеды вошли в Москву

Как сообщает источник «Кавказ-центра» в Баку, утром в четверг чеченские беженцы, проживающие в Азербайджане, организовали массовую акцию в поддержку требований чеченских моджахедов немедленно остановить войну и вывести российские оккупационные войска из Чечни. Беженцы требуют прекратить массовые убийства мирных жителей и начать политические переговоры.

Часть третья

Выжидание

«Нашего счастья должно хватить на всю жизнь…»

9 июня 2002 г., 12.59

Привет, мой возлюбленный и прекрасный Персик Света!

Я дома и очень скучаю по тебе и Саше.

Расставаться с вами в аэропорту было очень трудно. И больно!!!!

Пожалуйста, позвольте мне поспать несколько часов, затем я засяду за компьютер и пошлю вам интернетские адреса, по которым вы тут же закажете все бланки документов, необходимые для оформления вашего переезда сюда.

Я ХОЧУ ВАС, И ВЫ ХОТИТЕ МЕНЯ. ТАК БУДЕМ ЖЕ СЧАСТЛИВЫ!!!

Я люблю тебя, Персик!

Сэнди.

10 июня 2002 г., 13.12

Персики! Ты и Саша!

Зайдите на электронный адрес http://www.ins.gov/graphics/formsfee/forms/g-325a.htm, отпечатайте формы этих документов, заполните их и подпишите. вмеcте с документами пришлите мне свои фото.

Крайне важно доказать нашим властям, что мы виделись в Москве, поэтому пришли мне копию твоего паспорта с печатями, удостоверяющими твою поездку в Москву в эти дни. Эта копия должна быть нотариально заверена. Будет замечательно, если ты получишь в гостинице «Украина» документ, подтверждающий, что мы там жили вмеcте, в одном номере. Копия твоей визы со штампом «Украины» тоже нужна. Заверь и эту копию у нотариуса.

Я изучаю все инструкции по этой процедуре, чтобы избежать ошибок. Завтра напишу еще.

Love you and Sasha very much.

SANDY ХО-ХО-ХО, ОЧЕНЬ ПЕЧАЛЬНЫЙ.

11 июня 2002 г., 18.09

Привет, дорогой Сэнди!

Как ты? Мы ОЧЕНЬ грустим без тебя.

Я получила твои письма. Я буду выполнять все твои указания.

Здесь, в Москве, я живу у подруги, и у меня нет словарей и компьютера, поэтому мне трудно писать большие письма.

Любим, целуем, Светлана и Саша.

12 июня 2002 г., 18.40

I love you

Персик и Sasha,

пишу по-русски с помощью электронного переводчика.

Я опять работаю каждый день и на основной работе, и по ремонту своей недвижимости.

Сейчас очень жарко.

Почта из Москвы приходит сюда в течение 7 дней. Почта из Караганды – приблизительно 20 дней. Это съедает массу времени.

(Как хорошо делает эту работу электронный переводчик!)

Отъезд из Москвы был для меня очень труден. Слезы стояли в глазах, и на сердце было тяжело. Я пошел в бар выпить пива. Потом спал в самолете весь полет. И теперь молюсь, чтобы у нас не было никаких проблем с визой!

Я хочу, чтобы вы с Сашей скорее приехали сюда. В свадебных визах очень немногим отказывают, но при оформлении у многих возникают проблемы, на преодоление которых уходит много времени.

При электронной переписке вы мне понравились, а когда мы встретились, я понял, что я могу любить вас, что вы лучшая леди для меня. Я очень счастлив, что вы говорите мне «ДА».

Можете писать мне по-русски. Я буду использовать эту же программу, чтобы перевести.

Я люблю вас обеих.

Сэнди ХО-ХО-ХО.

13 июня 2002 г., 0.10

Мой любимый!

Как ты? У тебя сейчас много работы?

Я думаю о тебе каждую минуту. Неделя, которую мы провели вмеcте, подобно сказке. Я не думала, что без тебя мне будет теперь так трудно. Я чувствую себя как собака, которая потеряла хозяина…

С любовью, твой Персик.

13 июня 2002 г., 10.30

difficult

«Honey, I am home!» – вот что ты будешь слышать, когда я буду приходить с работы. А следующей фразой будет всегда: «Я ГОЛОДЕН!»

Ты улыбнешься, выбросишь меня за дверь и скажешь: иди и живи с собакой! Неужели я всегда буду Домашним Псом? Ведь у меня нет шерсти…

Вот я и дома после длинного рабочего дня. Зато он быстро прошел.

Я тоскую без тебя и Саши. Будьте терпеливы! Да. Я работаю снова и уже жду каникул. Но – мы выживем!!! Верьте в это!

SANDY.

15 июня 2002 г., 19.36

Привет, дорогой Сэнди!

Как ты? Понравились твои подарки и сувениры Дебре и твоей матери?

Мы часто вспоминаем тебя. Вчера были в гостях у Татьяны, с которой я тебя познакомила в Москве. Она спросила: «Как НАШ Сэнди?»

Через несколько часов мы уезжаем в Караганду. Я понимаю: чем быстрее я подготовлю документы, тем быстрее мы сможем быть вмеcте…

16 июня 2002 г., 14.23

Hello, мои драгоценные Персики!

Как долетели? Надеюсь, у вас были хорошие московские каникулы. Вы удивлены, что мы так хорошо провели время? Я повстречал замечательную карагандинскую леди. Я знал, что она мне понравится, но не думал, что настолько! И теперь это очень, очень серьезно! Я люблю тебя! Я счастлив! Я очень скучаю по тебе и Саше и надеюсь, что очень скоро вы обе будете здесь, со мной. Каждый день я думаю о нас, нашем будущем и очень коротком прошлом. Крайне интересно! Теперь я понимаю, что язык – не главный способ общения. Мы встретились и решили соединить наши жизни, зная всего несколько слов. Наша искренность и чувства определили это решение. А также Саша! Твоя дочка – бесценная маленькая леди, которую я с легкостью и без колебаний могу называть своей дочкой.

Готовьте документы как можно быстрее.

И пожалуйста, не сомневайся: когда вы переедете сюда, вы очень быстро выучите язык и войдете в нашу жизнь и культуру. Я знаю, что вы это осилите! И еще я знаю, что ты сильная, преданная, интеллигентная женщина. И очень секси!!!

Надеюсь, ты такого же мнения обо мне.

Пять дней мы коверкали наши языки, смеялись и любили.

Теперь пора спать. Утром я напишу тебе снова.

Если бы ты была здесь, мы бы позавтракали вмеcте. Затем собрали бы инструменты для ремонта квартир. Возможно, поработали бы часика четыре, а потом повезли бы Сашу развлекаться. Пообедали бы с друзьями, а вечером посмотрели бы, что делается на бирже с нашими акциями.

Я помню твои поцелуи. Завтра я попробую позвонить тебе около девяти вечера по вашему времени. Я просто хочу услышать твой голос.

Я знаю, что ты устала и рада быть дома.

Я люблю тебя.

Сэнди.

17 июня 2002 г., 1.31

Привет, мой дорогой Сэнди!

Я счастлива, потому что снова получаю от тебя большие письма. Мои каникулы были хороши, особенно первая неделя. Только что говорила по телефону с моей московской подругой. Ты ей очень понравился. Она не думала, что американские мужчины могут быть такими замечательными.

За много лет одиночества я привыкла спать одна. И только рядом с тобой поняла, как восхитительно просыпаться утром в объятиях любимого мужчины. Каждое утро просыпаться рядом с тобой – моя мечта!

Я ношу твое кольцо постоянно. Оно говорит мне о том, что наша короткая встреча не сон, не сказка. У меня такое чувство, как будто крылья выросли. Да, мне трудно сейчас без тебя, но моя надежда увидеть тебя снова и больше не расставаться помогает мне жить.

Я люблю тебя!

Светлана.

17 июня 2002 г., 21.08

Hello, Персики!

Я скучаю так сильно, что готов плыть, чтобы увидеть вас.

Американские иммиграционные власти требуют от нас доказательств нашей любви и того, что наш роман – реальность, а не фикция. И это хорошо для всех.

Потому что наш роман – прекрасен! И это лишь второй шаг к совместной жизни. Первым шагом была наша встреча, вторым – доставить вас сюда, в мой дом, а третьим – быть счастливым всю жизнь.

Посылаю четыре бланка, которые нужно заполнить для различных наших учреждений. Также нужны копии твоего паспорта и наши фотографии в Москве, доказывающие, что мы были там вмеcте. Для них это главное доказательство нашего романа.

Со дня моего возвращения я вкалываю день и ночь, но на этой неделе приторможу и засяду за русский. Мне нужно выучить произношение русского алфавита. Тогда я смогу говорить тебе ваши слова по буквам, а ты будешь меня поправлять. Обещаю внимать любой критике.

Люблю тебя, обнимаю и целую много-много раз!

Сэнди.

18 июня 2002 г., 0.10

Привет, мой любимый!

Я была счастлива услышать твой голос.

Я жду твоих писем, я жду твоих телефонных звонков, я жду твоих объятий и поцелуев…

Я люблю тебя! Ты самый замечательный мужчина!!!

Твой Персик.

18 июня 2002 г., 12.36

problems???

Привет, Персики!

Я на своей основной работе. Сегодня ночью буду работать десять часов. Грузовики, которые мы производим, очень хорошо продаются и будут хорошо продаваться еще много лет. Поэтому мы работаем круглосуточно, и я должен быть здесь тогда, когда трудятся сборщики.

Устал!!!

Все копии ваших документов (паспорт, авиабилеты и т.п.) должны быть заверены у нотариуса и апостилированы. Подписаны чернилами, а не фломастером. Также требуются: копии твоего свидетельства о разводе, твоего и Сашиного свидетельства о рождении и письменное разрешение твоего бывшего мужа на ее выезд в США. Пожалуйста, скажи ему, что, поскольку у тебя и у Саши много друзей в Караганде, мы будем часто приезжать туда. Я знаю по себе, как трудно будет Саше расстаться со своими школьными друзьями. Мой отец был военный, и мы тоже часто переезжали. Но ведь я, ты и Саша – мы любим путешествовать. И мы будем приезжать в Караганду, она будет видеться со своим отцом. Зато здесь она будет иметь лучшие условия жизни и больше шансов на успех.

Теперь про электронную почту. Для пересылки документов электронная почта не годится – чиновники нашей иммиграционной службы хотят видеть как можно больше документов в оригинале.

Пользуйся экспресс-почтой – Federal Express company. Это будет стоить сто долларов, но зато это быстро и надежно. Также понадобятся деньги на оформление документов у нотариуса. Если денег, которые я дал, не хватит, пожалуйста, напиши, и я пришлю.

Мы очень похожи. Я тоже одинок и много лет живу без жены или подруги. Я хочу просыпаться по утрам и видеть лицо женщины, которую я люблю. Я хочу видеть твои голубые глаза. Когда по ночам ты будешь смотреть на звезды, помни, что эти же звезды я увижу несколько часов спустя. Они принесут мне твою улыбку. Знаешь, вчера я показал наши с тобой фото своим друзьям на работе. Они сказали, что ты красива и чтобы я немедленно женился на тебе. Они желают нам счастья!

Я люблю тебя!

Но я хочу, чтоб ты знала кое-что обо мне. Когда у меня были волосы на голове, я был настолько глуп, что любил всех женщин, и немало женщин любило меня. Это стоило мне много денег и еще больше боли в сердце. А теперь я могу смотреть на них и не касаться. И я рад, что в моем возрасте уже нет той непомерной жажды секса. Хотя жаль, что мы не встретились десять лет назад.

Впрочем, сегодня нам нужно качество, а не количество…

Скоро я пришлю тебе много фотографий нашего дома, хотя ради этого мне придется навести порядок и вымыть всю кухню…

Крепко обнимаю и целую,

Сэнди.

20 июня 2002 г., 23.29

Привет, Сэнди!

Теперь я знаю, почему ты хочешь быстрей заполучить меня в США, – у тебя грязная кухня!

Оформление документов требует много времени, но если, если, если… – то мы будем встречать Новый год вмеcте в Оклахоме!

Я думаю, если мы ждали друг друга 10 лет, то полгода – не проблема.

Обнимаю, обнимаю, обнимаю…

Целую, целую, целую…

Персик.

P.S. Забыла сказать. О лысых мужчинах, которые раньше имели много волос и много женщин, у нас говорят: он оставил свои волосы на чужих подушках?

20 июня 2002 г., 22.43

Персики! Привет!

Может быть, мои волосы еще вырастут! И тогда я буду снова невинен…

У меня был длинный рабочий день, и теперь наша кровать ждет мою маленькую лысую голову. Я начал терять волосы много лет назад. Когда мне было 13, я стал замечать эту потерю. Смешно! Волосы на макушке выпадали, а вокруг макушки росли со страшной силой!

Теперь я смотрю на нашу с тобой фотографию и вижу себя – старика, который думает, что ему 21 год.

Правда, сегодня я работал на жаре так, как вкалывал, когда был молодым. Конечно, я отдыхал чаще, чем тогда, но все равно сделал очень много. Хотя жара сегодня достигла 90 градусов по Фаренгейту.

Ты будешь учить английский, водить машину, торговать акциями в Интернете, планировать Сашино будущее. Может быть, мы создадим международный бизнес – например, выращивание волос для лысых в России. Саша научится плавать, лазать по скалам, спускаться на канате. Я научу ее ловить рыбу, ходить на лыжах и многим другим вещам! Но я прошу лишь об одном: пожалуйста, оставьте мне хоть немного моих волос!

Сэнди ХО-ХО-ХО.

21 июня 2002 г., 6.05

Дорогой Сэнди,

тебя беспокоит отсутствие волос? Напрасно! Зато у тебя есть дополнительно место для поцелуев!

Раньше у тебя было много волос и мало опыта. Сейчас – наоборот. Если ты вернешь свои волосы, что будет с твоим опытом?!

Персик.

21 июня 2002 г., 6.50

Эй, ты у меня нечто! Я тебя люблю!

Надеюсь, ты прочтешь это утром. Можно я приготовлю тебе чай, пока ты еще в постели?

Обнимаю и целую,

Сэнди.

В зале

Светлана Губарева:

Грохот стрельбы, шум… Этот ужасный переход из любовного сна в объятиях Сэнди к страшной реальности – как только стали стрелять, Сэнди буквально сдернул меня и Сашу вниз, под кресла… Над ДК, очень низко, не то завис, не то пролетал вертолет…

Александр Сталь:

Когда услышали вертолет, все, и террористы, и заложники, занервничали. Террористы приделали к автоматам фонарики, используя их как «лазерные» прицелы, и с их помощью долго высматривали что-то на потолке. Но ничего не произошло, если не считать каких-то шорохов на крыше. Думаю, вертолет был нужен для шумового эффекта – в это время, возможно, готовились к спецоперации.

Боевики стали часто и громко переговариваться на чеченском. Один из них сказал нам: «Ваши решили штурмовать, прощайтесь друг с другом!» Потом шахидки собрались к центру балкона, поговорили между собой и разошлись. Кто-то сказал, что они прощаются. Террористы сняли свои флаги и стали выходить из зала. Я спросил у одного из них: есть ли шанс, что все обойдется? Он обернулся от двери и сказал, что, наверное, нет. Потом подумал, вздохнул и вновь: «Нет». Женщины-террористки встали поближе к сидящим заложникам. На балконе «наша» шахидка сжимала в одной руке гранату, в другой – две пальчиковые батарейки. Она сказала нам: «Молитесь!» – и тоже стала что-то шептать. В зале несколько человек заплакали, все снова упали под кресла. Шахидка начала нас успокаивать: «Садитесь и сидите спокойно. Если будет штурм, вам ничего не поможет. Мы здесь все умрем, но не бойтесь, молитесь, и мы все окажемся в раю!»

Было понятно, что это конец. Подумал об Ане, которую от меня отсадили к женщинам. Как бредово все получилось! А ведь мог взять билеты на другой день или на другой мюзикл. Но нет – я давно хотел именно на «Норд-Ост», а среда была наиболее удобным днем для обоих. Посмотрел на часы – без десяти девять. Через пятнадцать минут будут сутки, как мы здесь. Я где-то читал, что большинство заложников обычно погибают в первые сутки, а если они пережиты, то шансов выжить намного больше. Подумал: «Жаль, немного не дотянули. А может, еще дотянем?» Снял часы, положил перед собой. Смотрел на секундную стрелку и читал «Верую…». Ровно в девять началась стрельба. Я подумал: «Жаль, не успел дочитать!» – и приподнял голову. Чеченка снова вскочила и уже поднесла батарейки к проводам.

Но стрельба, к нашему удивлению (именно удивлению, потому что все уже не надеялись), стихла. Мужчины вернулись в зал, повесили флаги, а шахидка все так и стояла, сжимая батарейки. Я смотрел на нее, повторяя про себя: «Убери взрыватель, убери…» – и как бы гипнотизируя ее. Наконец она снова села у двери. Мой сосед пошутил: «Вот мы сейчас умрем, кто-то попадет в ад, а там опять эти боевики сидят. Вот радости-то будет от такой встречи!»

Катя Стародубец:

Они очень ждали НТВ, приколотили свой флаг, принесли кресла. Бараев кричал в телефон: «Пустите только НТВ! Никакое другое! Только НТВ!» Но потом, когда мы смотрели ТВ (а мы сидели близко от Ясира, у которого был телевизор), у Бараева был на экране такой вид – как в воду опущенный. Человек держит целый зал в таком напряжении, а сам не знает, куда деть свои руки, глаза. Или он получал указания, что и как делать, а сам не мог и слова сказать? А когда с Немцовым разговаривал? Ходил по сцене и все говорил: «Слышишь, Немцов? Слышишь, Немцов?» Если он действительно разговаривал с кем-то…

Штаб

Участники событий

Первый офицер «Альфы»:

Вертолет… Штабу нужно было изучить крышу ДК. Она оказалась не такой, как в «Меридиане», где тренировались штурмовые группы. То есть в штабе рассматривались любые варианты штурма – сверху, с боков, снизу с помощью диггеров, через воздухозаборник. Несколько наших бойцов вмеcте с инженерами пошли с диггерами в подземные коммуникации. В подвале обнаружили сторожа, который там спрятался. Он был пьян и спал. Они полезли дальше. Вернулись перемазанные и сказали, что подземные коммуникации использовать для штурма нереально – не только в бронежилете, а даже на карачках не пролезешь.

Продолжали опрашивать выпущенных или сбежавших заложников, собирать по крупицам информацию о террористах. При этом что интересно: если взрослые находились в шоке и мало что помнили, то дети оказались более наблюдательными. Один мальчик очень профессионально рассказал, какие у террористов пистолеты, автоматы, какая взрывчатка. Кроме того, постоянно шла информация от заложников из зала. Даже когда террористы отняли у всех мобильники и запретили звонить (они почему-то решили, что новыми мобильниками можно делать фотографии и передавать их наружу), один из офицеров-пограничников, оказавшийся в заложниках, не сдал свою трубку и все время информировал нас о том, что происходит в зале, о схеме расстановки террористов, их перемещениях и вооружении.

И конечно, с первой же ночи на крышах всех домов вокруг ДК поставили «буйки» – снайперов и оперов-наблюдателей. У них сильная оптика, а в ДК большие окна и витражи, с помощью оптики хорошо просматривались фойе и переходы. Погода была противная – холодно, дождь. Те, кто стоял на крышах, ужасно мерзли, лица просто дубели от холода. Периодически они спускались, их чаем отпаивали, и они снова поднимались. И постоянно шел доклад: «Наблюдаю на третьем этаже с северной стороны: боевик движется в маске, вооружен автоматом, ведет двух человек…»

Генерал ФСБ (на условиях анонимности):

Страшной была первая ночь, но она прошла, а нового теракта все не было. То ли у них что-то не сложилось и не сработало, то ли наши экстренные меры как-то повлияли и помешали им – этого мы не знали…

Из прессы

«Комсомольская правда» (постфактум, через несколько месяцев после событий):

…Ахъяд Межиев так и не выпустил женщин-шахидок из машины. Почему? Неизвестно. Возможно, просто испугался – слишком много вокруг милиции, женщины явно привлекут к себе внимание, их могут арестовать раньше, чем они соединят клеммы проводов. Есть, впрочем, и еще одна версия: через посредников власти дали понять террористам, что готовы пойти на какие-то уступки, если не будет новых терактов.

Покружив по городу, Межиев забрал у шахидок пояса, отвез женщин на вокзал, купил им билеты в Назрань и распрощался. А на Дубровке приближалась развязка. Сценарий Буденновска не складывался. И Межиев заметался. В телефонном разговоре с Абу Бакаром он сказал, что боится и хочет уехать.

Михаил Авдюков, прокурор Москвы (несколько месяцев спустя, в интервью «Российской газете»):

Как показал на следствии Асланбек Хасханов, он получил от Басаева задание провести ряд терактов в Москве. Смысл терактов состоял в серии «акций устрашения», завершить которые должна была самая крупная акция боевиков, и все это, по мнению Басаева, должно было поставить российское руководство на колени, повторив, очевидно, Хасавюрт 1996 года. Что это за конечная акция, Хасханов точно не знал, но предполагал, что она могла быть связана с захватом Государственной думы. Ему было поручено возглавить группу и провести в Москве четыре крупных теракта со взрывами в людных местах. В группу помимо него вошли также Аслан Мурдалов, братья Алихан и Ахъяд Межиевы, Хампаша Собралиев и Арман Менкиев. Террористы приобрели в Москве несколько машин, в августе-сентябре 2002 года получили взрывные устройства в виде баллонов со взрывчаткой, которую перевезли в гараж на Ленинском проспекте, 95, начинили ею машины. Какой поражающей силы были взрывные устройства, дает представление взрыв «Таврии» возле «Макдоналдса» на Юго-Западе. СВУ было изготовлено на основе 122-миллиметрового осколочно-фугасного артиллерийского снаряда, снаряженного взрывчатым веществом бризантного действия в виде тротила весом 3 килограмма и снабженного дополнительными поражающими предметами в виде стальных шариков диаметром 6 миллиметров. Взрыв произошел 19 октября примерно в 13.05, то есть не в час пик и не в самом оживленном месте города. Тем не менее пострадало много людей, восемь человек было госпитализированы, один из них от полученных ран скончался. Две другие машины были припаркованы: одна рядом с Концертным залом имени Чайковского на Триумфальной площади, другая – около оживленного перехода метро в центре. Но заложенные в них более мощные СВУ не сработали и террористы отогнали эти машины на автостоянку на Звенигородском шоссе, где они и были обнаружены 16 января 2003 года. Дальнейшие теракты боевики проводить не рискнули – в городе был введен усиленный режим работы правоохранительных органов.

Генерал ФСБ (на условиях анонимности):

Но в то время никаких Межиева и Хасханова мы еще не знали, они были вычислены и арестованы позже. А тогда мы искали их вслепую, по нашим прикидкам, их должно было быть не меньше дюжины – тех, кто 19 октября накануне теракта в «Норд-Осте», взорвал машину у «Макдоналдса» на Юго-Западе, кто за два дня до захвата ТЦ на Дубровке оповестил часть чеченской диаспоры о необходимости срочно покинуть Москву или хотя бы увезти из нее детей. Поступавшая по крохам информация подтверждала картину широкомасштабной акции, в которой Бараев только закоперщик, и мы просто загребали, как сетью, всех, кого могли выловить. Да, мы действовали без церемоний, даже, если хотите, грубо. Но на кону была судьба Москвы, и мы отправили в КПЗ десятки, ладно, скажу прямо – сотни чеченцев. Ну и что? Ну, они посидели несколько дней. Кстати, американцы после 11 сентября арестовали несколько тысяч своих арабов. Зато ни одного теракта в ту ночь больше не было, ни одного! И паника, что сейчас Москва взорвется, как Всемирный торговый центр в Нью-Йорке, стала частично стихать…

Из прессы (хроника)

10.30. На радиостанцию «Свобода» позвонили из Оперативного штаба на Дубровке и потребовали, чтобы «Свобода» прекратила дезинформировать публику о том, что ФСБ занимается арестами и допросами московских чеченцев.

Полпред Президента в Южном округе Виктор Казанцев заявил: «Я хотел бы, чтобы террористов не путали с чеченским народом. Именно жители Чечни осуждают террористов. Бандит – он никогда никакой национальности не имеет».

Путин на встрече с муфтиями пообещал, что в Москве не будет жестких преследований кавказцев. «Преступники, конечно, провоцируют нас на то, чтобы мы ввели у нас в стране такие же порядки, которые они в свое время ввели на территории Чеченской Республики, – сказал он. – Мы на эти провокации поддаваться не будем».

Тем не менее ИТАР-ТАСС сообщает: гораздо более пустынными, чем обычно, выглядят московские рынки. В глаза бросается то, что сегодня торгуют в основном славяне. Выходцев с Кавказа и из республик Средней Азии, которых в обычные дни здесь абсолютное большинство, сейчас почти нет.

11.30-12.20. Боевики требуют для переговоров Бориса Немцова, Ирину Хакамаду и Григория Явлинского, а также журналистку Анну Политковскую.

13.16. На переговоры с террористами отправились Иосиф Кобзон и представители Красного Креста. Террористы допустили в здание съемочную группу ТВ и английского журналиста.

14.00. В президентском кабинете началось очередное совещание с руководителями силовых ведомств.

В зале

Заложники

Светлана Губарева:

Кобзона и других парламентеров террористы в зал не пускали, все переговоры с ними были в фойе или еще где-то. Потом Бараев сказал нам со сцены, что сейчас выпустит самую маленькую девочку в зале. И не москвичку, а иногороднюю. Поскольку в партере я не видела детей младше моей Саши, а людей на балконе мне не было видно, я обратилась к Ясиру с просьбой, чтобы отпустили ее. Ясир подошел к Бараеву, но Мовсар сказал, что на балконе есть дети поменьше. Их спустили вмеcте с матерью в партер. Мовсар решил выпустить только детей, без матери.

Галина Делятицкая:

Выпускали совсем маленьких – пяти-шести лет. Они сидели с нами на балконе – мамочка с дочкой и сыном. Наверное, погодки – мальчику пять лет, а девочке шесть. Но они ни в какую не хотели от мамы уходить. Она их сколько ни уговаривала, а они – нет и нет. И правда, как маленькому ребенку оторваться от мамы? Это для них трагедия, это очень страшно, это закончилась жизнь. И эта женщина плакалась Ясиру, что они маленькие, что они потеряются, что они адреса не помнят…

Аня Колецкова и Виталий Парамзин:

Тут весь зал стал просить: отпустите мать, отпустите мать! Мовсар сказал: ладно, пусть идет! Зал зааплодировал. Когда мать и детей повели из зала, кто-то подтолкнул к ним своего ребенка, и Мовсар вывел из зала Любу Корнилову, женщину из Сергиева Посада, и трех детей…

Из прессы

13.00-14.00. По сообщению Интернет-издания ГАЗЕТА.RU, днем на выходе из метро «Петрово-Разумовская» толпа молодых людей жестоко избила мужчину, который внешне напоминал выходца с Кавказа. Пострадавшего отвезли в больницу с тяжелыми травмами.

14.06. Певец Кобзон, а также два представителя Красного Креста и британский журналист Марк Франкетти вывели из здания женщину, британского поданного и трех девочек.

В штабе

Сергей Цой:

Штаб правительства Москвы был в кабинете главврача госпиталя для ветеранов, штаб ФСБ занимал соседнюю комнату, а рядом был милицейский штаб. Мы занимались массой оргвопросов, работники милиции отрабатывали все ниточки по возможным контактам захватчиков в Москве и области, а сотрудники ФСБ допрашивали тех, кто выбрался или был выпущен из «Норд-Оста». Им нужно было составить психологический портрет захватчиков, выяснить мотивации их поведения – можно с ними вести переговоры или нет? Нельзя было допустить, чтобы террористы начали осуществлять свои угрозы расстреливать заложников. Для этого старались внушить им, что какие-то их требования выполняются: вы хотите Немцова и Хакамаду? Пожалуйста! Иностранных врачей? НТВ? Кобзона? Явлинского? Политковскую? Нет проблем, Явлинский уже летит из Сибири, Политковская из США, дайте им время на дорогу, скоро будут здесь… То есть в этом была и стратегия, и тактика: все, кто туда ходил, гасили экстремизм Бараева, внушали ему, что идут на уступки, добивались и от него каких-то уступок и приносили крупицы все новой и новой информации.

Но потом, когда Бараев сказал Кобзону или Хакамаде: «Я начинаю нервничать! И имейте в виду: мы хотим умереть больше, чем вы хотите жить!» – вот тут и мы в штабе занервничали. Дело в том, что эта фраза «Мы хотим умереть больше, чем вы хотите жить» – лозунг не чеченцев, а арабских террористов, лозунг «Аль-Каиды». Кобзон сказал Лужкову, что снова идет в ДК и предложит там себя в обмен на заложников, а Лужков ему при мне ответил:

– Ты вот что… Ты передай им, что если им нужен я, то я готов. Но чтобы в обмен они сразу отдали всех женщин и детей.

Из прессы

14.30. К зданию ДК прибыли депутаты Госдумы Хакамада и Немцов. вмеcте с Кобзоном они прошли в здание.

15.35. Владимир Путин на совещании в Кремле заявил, что сейчас все силы должны быть сосредоточены на оказании помощи тем, кто оказался в качестве заложников, на поддержке их родственников. Самое главное – забота о людях.

15.45. Террористы требуют собрать на улице толпу, которая должна начать скандировать: «Вывод войск из Чечни!»

16.00. Из здания вышли Хакамада и Кобзон – без заложников. Хакамада рассказала, что в ДК на первом этаже никто их не встречал, и, когда они поднимались наверх, Кобзону, чтобы в них не стреляли, приходилось кричать: «Мы идем! Мы поднимаемся!» Хакамада и Кобзон общались с шестью террористами в фойе на втором этаже, четверо из них были в масках, вооружены автоматами, одеты в бронежилеты, но никакой взрывчатки на них Хакамада не видела. «Хотя они утверждают, что все вокруг заминировано, этого я тоже не видела. Я не могу подтвердить, что это террористы-смертники. Они пытаются это утверждать, но по глазам я не вижу этого. Один из них заявил, что они не выполняют указаний сверху и берут риск на себя», – отметила Хакамада. По ее мнению, террористы вменяемы и готовы допустить в здание, где удерживаются заложники, врачей, но только с иностранными паспортами. Отпускать детей террористы пока не хотят. Хакамада сказала, что террористы «нормально идут на контакт, но больше не хотят говорить ни с кем, кроме прямых представителей Президента России или военного руководства страны». Кобзон говорит, что ему не удалось уговорить террористов освободить еще кого-либо из заложников: «Когда я попросил их еще кого-нибудь освободить, они сказали, что освободили трех самых маленьких, больше освобождать никого не будут». Кобзон сказал также, что террористы согласны обменять 50 заложников на Ахмада Кадырова. вмеcте с тем, по словам депутата, террористы отказались обменять кого-либо из заложников на мэра Москвы Юрия Лужкова, а также на него самого.

17.20. Через посредников-иорданцев террористы передали труп девушки 20-25 лет, убитой накануне при попытке убежать из здания. На теле жертвы – многочисленные гематомы, перебиты пальцы рук.

17.30. Террористы выдвинули жесткое требование: они начнут расстреливать заложников, если оперативный штаб и руководство страны не начнут удовлетворять из условия. По неподтвержденным данным, одна женщина убита. Из здания вынесен потерявший сознание мальчик.

18.25. По сообщению правоохранительных органов, зафиксированы телефонные разговоры из захваченного здания в Москве с абонентами в Чечне, Турции и Объединенных Арабских Эмиратах.

18.30. Двум восемнадцатилетним девушкам, взятым в заложницы в Театральном центре, удалось бежать. Они подобрались к незапертому окну на втором этаже бывшего Дворца культуры и выпрыгнули из него. Террористы стреляют по ним из гранатомета.

В зале

Наталья Н. (балкон):

Когда подошла моя очередь в туалет, я увидела там двух девчонок. Они осматривали туалет, увидели приоткрытое окно и полезли его открывать. Я стала их останавливать: «Вы что делаете? Это высоко. И потом, если будете тут из окон прыгать, то откроется стрельба, постреляют много людей. Быстро выходите отсюда и забудьте об этом!» Ну и ушла, не думала, что они это осуществят.

Но когда в следующий раз их пустили в туалет, они все-таки рискнули. Получилось так, что человек пять пошли в туалет. Из них трое вернулись. Чеченцы должны были очередную партию пустить, но ждали, когда эти две вернутся. Потом пошли их искать, а там окно открыто, и девчонки уже спрыгнули. Была стрельба. Чеченцы прибежали злые, стали искать, где эти девочки сидели? Кто рядом с ними сидел? Может быть, они заговорщицы? Может быть, и другие прыгнут?

Стало очень страшно, потому что могли показать на любого. А мой Гоша – ну, не мой, конечно, но это не важно, нас с ним этот «Норд-Ост» породнил, можно сказать, – Гоша сидел далеко от меня, в мужской части балкона…

Аня Колецкова:

А мне стало плохо. То есть там нам всем было плохо, но я свое «плохо» немножко усилила и упала в обморок…

Виталий Парамзин:

Женщины из левой части балкона крикнули: «Виталик, Виталик!» Я понял, что обращаются ко мне. Смотрю: Аня на полу лежит, ей плохо. Я испугался, вскочил, спросил у чеченки разрешения бежать туда, но не дождался ответа, побежал и стал ее поднимать. Кто-то мне помог, я взял ее на руки и понес из зала. Она маленькая, худенькая, я вынес ее в коридор, в фойе. Там было двое чеченцев. Они ходили, нас охраняли. Вокруг уже все стекла в окнах выбиты, сквозняк. Я положил Аню на подоконник, она в обмороке. По щекам ее бью, а она все не приходит в себя. Подошел врач, Рошаль. Осмотрел ее, спросил: «Что у тебя? Аппендицит?» Она молчит. Он открыл ей веки, посмотрел и молча ушел – может, понял, что она притворяется. Она лежала, наверное, с минуту, потом я подумал: «Что я делаю? Тут же все просматривается снаружи. Снайперы, наверное, сидят где-нибудь». Спрашиваю у чеченцев: «Может, лучше ее вниз положить?» Они говорят: «Да, лучше вниз». И только я снял ее с подоконника и положил на пол, как началась стрельба. Чеченцы обнаружили, что девчонки выпрыгнули из туалета, и стали палить им вслед. Буквально над моей головой встали и начали стрелять. Тут Анюта сразу в себя пришла, и мы с ней поползли в зал. Ползем, я говорю: «У тебя же обморок!» А она: «Это я притворилась, чтоб с тобой побыть».

Но в зале нас опять рассадили…

Катя Стародубец:

Это было как раз когда доктор Рошаль в холле приводил в чувство одну из девушек, которая в обморок упала. Потом чеченцы вбежали на балкон и сказали, что две удрали. Стали кричать, что если такое еще случится, то они будут по десять человек расстреливать. Никого, правда, не избивали, но были злые и орали…

Александр Сталь:

Что касается побега двух девушек… Началась стрельба, мы все попадали на пол, один из боевиков дал очередь над залом, человека передо мной сильно задело осколками от лампочек, так что он потом был в крови. Затем нам сказали, что сбежали две девушки, но чтобы мы не радовались, так как при этом убит один или два милиционера. И какое-то время после этого не пускали в туалет…

В штабе

Первый офицер «Альфы»:

Эти девчонки открыли окно в туалете на втором этаже, перебрались на козырек над центральным входом и скатились по этому козырьку, спрыгнули. Причем одна была в армейских ботинках, ей ничего. А вторая сняла каблуки, прыгнула босиком и повредила голеностоп – связки порвала. А чеченцы заметили побег, ворвались в туалет и, когда наши побежали забирать девчонок, открыли огонь. Причем один из наших, майор Костя Журавлев, говорил, что он хорошо видел чеченцев и мог их убрать на бегу. Но чеченцы обещали за любого убитого боевика убивать десять заложников. Поэтому он стал под окнами «танцевать», отвлекать их огонь на себя, чтоб они девчонок не убили, – есть у нас такой приемчик. Но потом, когда он тащил эту девчонку, они дали очередь, одна пуля попала в стену, а затем рикошетом в него и прошла по спине возле позвоночника, а ближе к плечу вышла. Но девчонок принесли. Ну, они рассказали: ситуация очень тяжелая, большое психологическое давление – боевики обещают все взорвать, чеченки прощаются между собой, и они вот решили сбежать…

После этого побега боевики здорово рассвирепели. Наши «буйки» докладывали: видимость хорошая, но не понять, в чем дело – гонят заложников бегом до туалета, а потом разворачивают и бегут назад. Причем по нескольку раз. А это они так издевались над заложниками…

В зале

Александр Сталь:

Рошаль появился через нашу дверь в бельэтаж в сопровождении другого врача, восточной внешности. Когда он вошел в зал, многие женщины запричитали: «Спасите нас!» У некоторых началась истерика. Рошаль попытался успокоить народ. При нем был саквояж с лекарствами, и он вмеcте с несколькими заложниками-врачами стал раздавать их народу. В основном люди просили средства от сердца и давления, а также растворы для контактных линз. Меня удивило, что лекарства просили не старики, а молодые люди. В первый момент мне не понравилось в Рошале то, что он все делал очень медленно, как будто не слышал раздававшихся со всех сторон просьб помочь. А потом я понял: это правильно, если в этой ситуации суетиться, будет только хуже.

Террористы поначалу долго кричали на Рошаля, требовали отдать «жучки». Врач отвечал твердо, упоминал, что в свое время лечил и чеченских детей. Если это и произвело впечатление на бандитов, то не сильное. Потом он кого-то прооперировал в женском туалете, перевязал рану боевику. А в это время телевизор нагонял напряжение, «волнуясь», почему врачи так долго не возвращаются…

Дарья Васильевна Стародубец:

Рошаль вселял какую-то уверенность, ощущение, что нас не забыли. Он помогал всем, кто к нему обращался. Две девочки буквально одна за другой упали в обморок. Одна – астматик, у другой тоже какие-то проблемы. Их вынесли в холл, там он приводил в чувство. Потом перевязывал чеченца, раненного в ногу. Лекарства, конечно, расходились сразу. Потому что многим нужна была помощь.

Игорь Денисов, руководитель школы ирландского танца «Иридон»:

У меня болел живот, было подозрение на перитонит. Два дня я лежал между сиденьями и просто корчился – настолько, что Рошаля не помню, помню иорданца с ящиком лекарств и помню, что меня два раза вытаскивали в коридор, кололи что-то обезболивающее. Причем первый раз меня сам террорист тащил, я на него облокотился…

Рената Боярчик:

У Алексея «села» батарейка в телефоне, и связь с «Альфой» прекратилась. А рядом в проходе еще валялось несколько телефонных трубок, но взять их было совершенно невозможно – террористки-шахидки контролировали каждый ряд, все видели. Тогда Леша развязал шнурки на своих туфлях и так пошел в туалет, к оркестровой яме. А по дороге, когда поравнялся с какой-то телефонной трубкой, нагнулся и стал завязывать шнурки, думая украдкой взять эту трубку. Такой у него был план. Но только он нагнулся, как рядом оказались ботинки одной шахидки, Светы. Поднимает глаза, а она стоит над ним с пистолетом.

У меня от этой сцены все просто оборвалось, просто оборвалось, я даже глаза закрыла… Думаю, конец!..

Галина Делятицкая:

Рошаль пришел к нам на балкон, послушал Алешу Шальнова, сказал, что у того пневмония, температура 39°. А папа и мама Алеши сидели в партере, их к мальчику не пускали. И Рошаль стал уговаривать террористов отпустить детей. Тут пришел Мовсар, Рошаль к нему: «Смотрите, ведь дети больные! Дайте мне хотя бы больных детей забрать!»

Доктор Леонид Рошаль (в интервью газете «Московский комсомолец»):

…Когда две девочки выпрыгнули, началась стрельба, одна пуля отскочила и попала террористу в ногу. Перестрелка была прямо рядом с нами. Чеченец пошел в зал – и все это видели, – снял штаны и попросил меня обработать рану. «Если бы ты не вытащил пулю, я послал бы к Аллаху десять твоих», – сказал он.

– Вы помогли террористу и…

– …и нас вернули в зал, посадили. Мы с иорданцем сели вмеcте со всеми и сидели четыре часа. Мы не знали, что с нами будет. Просто сидели вмеcте со всеми заложниками.

– И ни с кем не разговаривали?

– С ним разговаривали. С женщинами-террористками. Они все молодые. Террористы нам говорили: «Зачем вы вообще сюда приходите? Вы понимаете, что можете взлететь на воздух? Видите, с нами пришли женщины. Они на все готовы. И мы пришли только за одним – чтобы российские войска ушли из Чечни».

– Им было жалко людей, которые сидели в зале?

– Нет. «Мы все взорвем, так хочет Аллах».

– Кавказцы очень любят детей. Неужели им не было жалко маленьких заложников?

– Если бы не было жалко, они бы никого не отпустили. Но заместитель Бараева мне сказал: «А почему ты хочешь, чтобы мы отпустили детей? Когда федералы окружили, – и назвал какой-то город или деревню, – началась зачистка, мы же просили, чтобы детей отпустили, но их не отпустили». Я сказал: «Знаешь, я читаю газеты, но я такого не слышал. Это что же, в отместку?» А он отвечает: «Нет, просто ты говоришь – отпусти, отпусти, льешь крокодиловы слезы, а почему тебе не жалко чеченских детей?» Я говорю: «Как это? Я приезжал в Чечню и лечил их, и оперировал, и сегодня в Москве находятся 40 чеченских детей вмеcте с матерями, мы их лечим, есть очень тяжелые больные». Но даже когда они отпустили восемь детей, и я сказал «спасибо», террорист ответил: «Это не мы, это Аллах».

– Можно ли было разговаривать с заложниками?

– Только о том, что у кого болит. Рядом сидел кто-нибудь из террористов, все же слышно было, тишина в зале. Понимаете? Люди сидели трое суток, разрешали пройти только в туалет, размяться. В этой ситуации обострились все хронические болезни, у людей начались головные боли. Как они, бедные, все это выдержали? Когда я первый раз выходил, я сказал: «Все будет нормально», – чтобы людям было на что надеяться. И несколько человек мне сказали: «Пожалуйста, передайте, пусть только не будет штурма».

Кремль (предположительно, со слов анонимного источника):

Точной информации о том, что в это время происходило в Кремле, вам не даст никто. Кремль в эти дни был закрыт плотнее, чем ДК на Дубровке. Показательно, что даже Бараев пустил к себе тележурналистов и иностранного корреспондента, но, насколько я знаю, за все 57 часов захвата заложников ни один журналист не побывал за кремлевской стеной. За исключением официозной съемки президента с Патрушевым и Грызловым, страна практически не видела и не знает ничего из того, что происходило в Кремле в эти дни и ночи.

Как по-вашему, почему?

Почему после 11 сентября Белый дом открыл журналистам поминутную хронику работы американского президента и его администрации во время и после теракта в Нью-Йорке и Вашингтоне, и эти журналисты написали и опубликовали книгу «Десять дней в сентябре», а у нас нет ни книги, ни даже брошюры «57 часов в октябре»?

Видимо, потому, что Кремлю есть что скрывать.

Конечно, и у меня нет достоверной информации – я, как говорится, в ногах не стоял и свечку не держал.

Но давайте проанализируем слухи, которые в те дни поползли по Москве.

Первый слух, будто теракт на Дубровке – это операция Березовского против Путина, мы отбросим, как аналогичный бутылке «Хеннеси», которую чрезмерно услужливые телевизионщики ФСБ вложили в руку убитого Бараева.

Второй слух, будто теракт на Дубровке – дело рук ФСБ и ГРУ, мы тоже отбросим, как адекватный ответ Березовского на слух № 1.

А вот третий слух куда интереснее.

Согласно ему, Семья, которая всенародно назначила нам президента, с тем, чтобы он победоносно завершил войну, начатую ею в Чечне, настаивала на переговорах с Бараевым и уступках его требованиям. Иными словами, Семья была готова сдать своего ставленника, сделать его – после победы боевиков – козлом отпущения и виновником этого поражения.

И вот представьте себе такую картину.

Совершенно пустые коридоры целого комплекса зданий кремлевской администрации. Еще вчера сюда, на прием к президенту, рвались самые именитые посетители – олигархи, магнаты, холуи, карьеристы. Его день был расписан по минутам, и каждая минута была на вес золота, а то и дороже. Его благосклонного внимания добивались министры, кинозвезды, вожди думских фракций, послы мировых держав и ученые-экономисты. В его приемной могли часами терпеливо ждать вожделенной аудиенции самые именитые персоны России и мира.

Но теперь их как ветром сдуло!

В коридорах кремлевских дворцов, отреставрированных Бородиным – с их новеньким и до блеска натертым паркетом, с новыми и, конечно, красными ковровыми дорожками, – совершенная пустота и тишина, только молчаливые охранники гренадерского роста, одетые в защитную армейскую форму, недвижимыми статуями стоят тут через каждые тридцать – сорок метров.

И в залах Кремлевского дворца – Екатерининском, Георгиевском и Владимирском, с их немыслимой лепниной, многотонными хрустальными люстрами, наборным паркетом, обильной (и уже отслаивающейся) позолотой, спешно налепленной белорусскими и молдавскими гастарбайтерами, нанятыми при реставрации Кремля швейцарской фирмой «Мабетекс», – пусто, безлюдно и холодно.

И даже сами сотрудники администрации тихо, как мыши, сидят в своих кабинетах, со страхом гадая о своей грядущей судьбе.

Только на кухне – персональной кухне Президента России, где особенно доверенные повара высшей категории круглосуточно готовят еду лишь для президента и затем в специальных термосах, опломбированных его личной охраной, подают на дежурную кухню при его кабинете, – только там еще есть какая-то жизнь, какое-то рутинное оживление и работа.

Но какие бы блюда ни измышляли сегодня повара, ему не до них, у него нет аппетита. Грызя свои любимые сушки, он тоскливо сидит в кабинете, или нервно ходит по громадным и по-имперски роскошным залам Кремлевского дворца, или, вперившись взглядом в розовый кубинский мраморный пол, стоит у фонтана в зимнем саду. Как быть?

Как быть? Как быть? Как быть?

Пойти на переговоры с отморозком Бараевым – это шлепнуться с кремлевской, президентской высоты в лужу унизительной торговли, когда какие-то чеченские мальчишки будут глумливо диктовать ему свои условия…

А не идти на переговоры – это загубить восемьсот заложников, обречь их на взрыв и гибель, а вмеcте с ними – и свое президентство…

Куда ни кинь – всюду клин!

Но как же вывернуться? Как?

Спасать свою шкуру или честь России?

Но разве это уже не одно и то же? Разве они не срослись?

Хорошо, допустим, он пожертвует собой, уступит этому отморозку, спасет заложников «Норд-Оста» и начнет вывод войск из Чечни. Но разве уже назавтра, окрыленные успехом Бараева, не ринутся в Москву татары, башкиры, якуты, геи, шахтеры и еще бог знает кто, наперебой захватывая кинотеатры, детские сады и школы и требуя все, что угодно, – от независимости Якутии до легализации наркотиков и гейских браков…

Так что же делать?

Интересно, не так ли Сталин ходил тут ночами, обдумывая выселение чеченцев с Кавказа и татар из Крыма?..

Впрочем, у Сталина были недели на размышления, а у него – всего часы, даже минуты…

Он смотрит на портреты царей, он ждет их подсказки. В конце концов, это они завоевали для России Кавказ…

Но и цари молчат, пялясь на него своими остановившимися, лакированными глазами.

Нет, не с кем посоветоваться, не с кем! Он сам создал вакуум вокруг себя, вознесясь над всеми на вертикали власти, равноудаленный от врагов и друзей. Да и что толку в советах, вон эти советы буквально сыплются с телеэкранов, кому не лень лезут в эксперты и учат его со страниц газет и телетрибун – штурм, штурм, только штурм! Но если штурм провалится по пресловутой формуле Черномырдина «хотели как лучше» – что тогда? Где будут эти эксперты? Они разом переметнутся в обвинители: «Ведь мы предупреждали!» И вся вина – вся целиком! – ляжет на него одного.

Господи, ведь он так уверовал в тебя после чудесного спасения бабушкиного нательного крестика во время пожара в родительском доме! Так почему, почему именно ему расхлебывать все то, что заварили в Чечне царские и ельцинские генералы?

Боже, помоги, подскажи, что делать! Да святится имя Твое…

Конечно, Патрушев, Проничев и Тихонов обещают, что с помощью газа можно в доли секунды отключить весь зал – и террористов, и заложников. И Буш, и Блэр, и Шарон, и еще бог знает кто – просто все на свете толкают его к этому же решению. Но где гарантии успеха? Разве не учили его в родном КГБ, что каждая операция, даже самая маленькая, должна быть спланирована тщательно и отработана до мельчайших деталей, исключающих любые неожиданности. Только в этом случае чекист имеет право на операцию, только в этом случае.

А здесь могут быть сотни неожиданностей, и любая из них чревата взрывом всего ДК, ведь никто никогда не применял этот газ на таком количестве людей и в таких залах. И уже некогда проверять, негде опробовать…

Как же ему решиться на это?

Но и не решиться, уступить Семье и пойти на переговоры с Бараевым – это тоже подписать себе смертный приговор…

Тихо, почти неслышно открылась дверь, и в кабинет вошел Волошин.

Президент вопросительно поднял глаза.

– Приехали Кобзон, Немцов и Хакамада, – сообщил Волошин.

– Зачем?

– Рассказать о своих переговорах с Бараевым.

– Они уже рассказали по телевизору. Я слышал.

– Вы их не примете?

– Не в службу, а в дружбу, Александр Стальевич, примите их сами. А мне… Скажите, чтоб открыли Благовещенский собор. И пусть протопят, я пробуду там долго…

Бывают в истории минуты, когда правитель страны остается один на один с суровой и подчас безжалостной Историей своей державы – и это его плата за все привилегии его монаршей власти.

Почему-то для такого свидания они все избирают одно и то же место – храм Божий.

Часть четвертая

Когда время остановилось

Сообщил Абу Хурайра: пришел человек к Посланнику Божьему и сказал: «Укажи мне дело, равное джихаду».

Тот ответил: «Я не нашел подобного дела».

Абу Хурайра сказал: «Бойцу джихада воздастся даже за следы его лошади…»

Ал-Бухари. Из «Книги джихада» (том IV)

20 июня 2002 г., 14.36

Привет, мой дорогой Персик!

Могу я тебя спросить? Как твой бывший муж реагировал на вопрос о Сашином отъезде? Ему было очень трудно? Мне было бы ужасно трудно!!!

Твой голос по телефону звучал, как чистая вода с высоких гор. Мирно, тихо и очень приятно на слух. Мне нравится звучание твоего русского акцента, и я надеюсь, ты всегда будешь говорить со мной своим замечательно сексуальным голосом.

Когда ты говоришь медленно, я понимаю почти все. Я уже заучил около ста новых слов. Только сочетать их в предложения очень трудно. В английском другой способ соединения слов и другие конструкции предложений. Но ты поможешь мне, я буду повторять за тобой и запоминать. Когда-нибудь я буду читать Пушкина по-русски. И тогда я смогу сказать тебе по-русски:

Roses are red?

violets are blue?

sugar is sweet?

and I love you!

Это очень простые и очень старые стихи.

Спокойной ночи, привет Саше,

Сэнди.

23 июня 2002 г., 0.48

Привет дорогой Сэнди.

Сегодня у нас было много забот. Утром приходил мой бывший муж. Мы долго беседовали. Он согласен подписать разрешение для Саши. Я рада, но устала от разговора с ним. Решение для него было трудным, но он понимает, что в США у Саши будет больше возможностей, чем здесь.

Потом мы с Сашей ходили фотографироваться для документов. Она написала тебе письмо, но засмущалась и не отправила. Еще мы делали некоторые закупки. Потом я искала переводчика и нотариуса, чтобы перевести и заверить документы. Так мой день и был занят суетой…

Сэнди, когда у тебя будет отпуск, ты приедешь в Казахстан? Я скучаю без тебя!!! Я люблю тебя!!! Сегодня я не буду выходить из квартиры, чтобы не пропустить твой звонок.

Персик.

23 июня 2002 г., 20.15

Доброе утро, Сэнди!

Сегодня Америка празднует День отцов. Мы поздравляем тебя и желаем, чтобы ты всегда был самым любимым отцом, самым любимым мужчиной.

Мы любим тебя!!!

Светлана и Саша.

24 июня 2002 г., 12.39

Спасибо, мой лучший и единственный Персик!

У нас есть День отца и День матери. У нас есть столько всяких Дней, что я их все не помню. Моя дочь и бывшая жена пригласили меня на обед и сделали мне подарок.

Да, я туп на даты, простите. Я не помню ничьи дни рождения и тому подобное. Зато я помню лица и голоса. Я запоминаю их надолго, на годы. Когда ты говоришь какое-то русское слово, которое я не знаю, я все равно запоминаю его звучание и, если услышу это слово снова, сразу вспомню, что слышал его от тебя.

Сегодня мне пришлось воспользоваться моим испанским, чтобы пообщаться с потенциальными квартиросъемщиками. Я обнаружил, что смешиваю испанские слова с русскими. Они решили, что я псих.

Как прошел твой день? Как Саша? Мы должны подобрать ей хорошее второе имя. Что ты посоветуешь?

Когда я приберу дом, я сделаю несколько фотографий и пошлю тебе.

Скучаю по тебе,

Сэнди

25 июня 2002 г., 15.33

Привет, мой любимый!

Вчера у меня был тяжелый день. После сильной грозы было много проблем на работе. Техника перестала работать. Мой рабочий день длился почти 10 часов. Я устала бегать по этажам, и у меня разболелись ноги. Я вспомнила о массаже, который ты делал мне в Москве.

А сегодня у меня замечательный день. Я уехала на работу и быстро вернулась, потому что ждала мастера, который должен был починить телефон. И я дождалась твоего звонка – ты позвонил ровно через 20 минут после ремонта?! А я-то не решалась тебе звонить, думала, что в это время ты спишь. Я ошиблась!!! Ты перестал спать ночью???

Я думаю, в Караганде изменился климат, и сильные дожди теперь идут каждый день. Я боюсь, что скоро мой дом уплывет, как большой корабль?.

О втором имени для Саши. Я называю ее Котенок. Она ласковая, любит играть, подвижная. Это имя ей подходит и нравится.

Как ты отдохнул? Я тоскую по тебе и мечтаю поскорей быть в НАШЕЙ кровати.

Персик.

25 июня 2002 г., 14.52

Персик, ты веришь в чудеса? Я не верю в чудеса, но я верю, что настоящая любовь может облететь весь мир. И мы тому доказательство!

Я звонил тебе трижды, у вас, наверное, от дождя промокли провода. Если это так, то я куплю тебе мобильный телефон.

Теперь я иду спать – с тобой в моем сердце.

Сэнди.

26 июня 2002 г., 3.30

Привет, Персик и Котенок!

Свет, я был с нашими документами в иммиграционной службе, там советуют, чтобы ты прислала новую фотографию, на которой будет видно твое правое ухо. Я знаю, что это лишние хлопоты, но лучше сделать все так, как положено. С разгулом этого терроризма и наплывом множества людей, которые стремятся получить американскую визу, наши чиновники стали придирчивы и осторожны. Поэтому лучше следовать их инструкциям, чтобы у них не было повода придраться и заставить нас ждать.

У нас уже очень жарко, а в жару я худею. ЭТО ХОРОШО. Но дождей нет, больше того – горят леса всего в 12 часах езды от моего дома.

Клянусь, скоро я приберу свой дом и пошлю тебе фото НАШЕЙ кровати. Как мы ее назовем? Наш плот? Корабль? Крейсер?

Множество поцелуев,

Сэнди.

26 июня 2002г., 23.44

Дорогой Сэнди,

мы сделаем новые фотографии, не беспокойся.

Когда я смогу тебя целовать? Надеюсь, я еще буду не старая?…

Я тоже тоскую по тебе. Я хочу протянуть руку и коснуться твоей руки, я хочу позвать «Сэнди» и услышать твой голос…

Когда ты улетал, я старалась улыбаться в аэропорту и не плакать, иначе я затопила бы слезами весь аэропорт.

«Плот» – это не романтическое имя для НАШЕЙ кровати. Я предлагаю называть ее «КОВЧЕГ». Наша кровать будет кораблем, который повезет нас в страну счастья.

Я люблю тебя!!!

Светлана.

27 июня 2002 г., 14.29

Привет, Персики!

Сегодня мы закончили работу пораньше, я приехал домой и принялся за уборку. Потом поем, проверю электронную почту и лягу спать. Сейчас я гляжу на наши фото и восхищаюсь фотографией, на которой я сплю, а Саша спит у меня на руках. Мой живот выглядит куда больше, чем на самом деле! Я хотел бы иметь побольше наших с тобой фотографий. Я был так занят в Москве, что забывал фотографироваться с тобой! Я чувствовал себя так легко и органично рядом с тобой, словно ты моя правая рука. Всего пару дней вмеcте, и я уже знал, что мы будем отличной семьей – друзьями, прекрасными любовниками, мужем и женой с хорошим чувством юмора. И когда мы были вмеcте, я даже не думал о предстоящей разлуке. В аэропорту я плакал, разлучаясь с вами. Как можно оставить кого-то, кто стал уже частью тебя самого?

Но мы получим визу, и жизнь будет прекрасна! Я не буду надрываться на работе, потому что вмеcте с тобой мы обретем счастье без всяких денег! И ты не будешь старой, когда сможешь снова поцеловать меня. Пять или, я надеюсь, даже четыре месяца – и мы будем вмеcте. Учи английский, и время пройдет быстрее.

Целую. Твой друг, любовник и муж Сэнди ХО-ХО-ХО.

P.S. Персик, как много теперь хорошего я жду от жизни! Но смотрю на наш Ковчег и боюсь, как бы не получить инфаркт…

С любовью,

Сэнди.

29 июня 2002г., 10.52

Привет, Сэнди!

Как ты? Мы уже выпили свой кофе и идем отправлять документы. Я надеюсь, ты получишь их очень быстро. Потом мы будем заниматься домашней работой и учить английский язык.

Твое письмо заставило меня задуматься. Инфаркт??? Я хочу жить с тобой долго и счастливо, поэтому мы будем увеличивать нагрузку постепенно! Сначала мы будем использовать наш Ковчег один раз в год, через несколько лет это будет один раз в месяц, потом один раз в неделю…

К твоему столетию, я думаю, мы будем делать это каждый день!

29 июня 2002 г., 14.16

Привет, Персик!

Мне нравится твой план предотвращения моего инфаркта – начинать медленно и увеличивать удовольствие постепенно. Не знаю только, хватит ли у меня сил на такую замечательную пытку.

А если серьезно, мы с тобой стоим этих 4-6 месяцев ожидания, и меня вдохновляет КАЧЕСТВО наших отношений – качество, которого нет ни у кого. Юмор, интимность, интеллигентность и мгновенное взаимопонимание – это лишь несколько вещей, которые обнаружились у нас всего за одну неделю близости в Москве.

Когда ты приедешь сюда, ты обнаружишь, что жизнь здесь куда лучше, чем в Казахстане. Но только в том случае, если ты работаешь и умен. У нас много возможностей для тех, кто хочет и умеет работать. В Москве мы развлекались вмеcте. И я полагаю, что сможем вмеcте работать. Я никогда не спрашивал, какая работа тебе нравится. И какие ты любишь развлечения? Я знаю, что ты инженер, но нравится ли тебе это? Я хочу дать тебе счастье, и тебе повезло, что ты встретила мужчину, который умеет делать много разных вещей. Мы сможем построить нашу жизнь на том деле, которое нам нравится больше всего.

Свет, расскажи мне о своих мечтах! Кем бы ты хотела видеть нас через три года?

Целую, целую, целую,

Сэнди.

30 июня 2002 г., 0.46

Дорогой Сэнди,

Ты задал вопрос, который мучает меня несколько месяцев. В Казахстане я говорю на родном языке, здесь у меня работа, друзья. Что я могу делать в Америке??? Я не знаю, поэтому я боюсь ехать. Саша переживает также – новая страна, другой язык, другие люди, другая школа…

Мы нуждаемся в твоей помощи.

Целую,

Светлана.

30 июня 2002 г., 4.10

А что ты хочешь делать? Ты хочешь быть только женой? Или ты хочешь и работать по своей специальности?

Запомни: в Америке все приезжие, кроме американских индейцев! Каждый приехал сюда из другой страны. И все, кто приехал, адаптировались и обжились. Без проблем! Я рекомендую тебе и Саше по приезде пройти 8-недельные курсы английского языка. Это недалеко от нашего дома. А второй мой совет: чтобы ты научилась сдавать квартиры и управлять этим бизнесом. Это не трудно.

Когда Саша выучит английский, она пойдет в школу, и, возможно, даже в школу для одаренных детей, поскольку она очень способная девочка. Я заметил это еще в Москве. Поэтому я возьму на работе отпуск и буду помогать ей первое время. Постепенно ты войдешь в бизнес, который поможет тебе освоить язык. Я хочу, но не требую, чтобы ты освоила, как с помощью компьютера можно торговать акциями на бирже. Эту работу можно делать даже с необитаемого острова и неплохо зарабатывать. Как, ты думаешь, я смог купить все эти дома?

Персик, настоящая любовь – это прощение и понимание… Ты сможешь делать все, что захочешь! Почти…

Тебе подсказывает твое воображение, что я имею в виду?

С любовью,

Сэнди.

30 июня 2002 г., 12.22

Дорогой Сэнди!

Я хочу быть тебе не только женой, но другом и помощником. Я думаю, самая большая проблема для меня – это (пока) незнание языка и ваших традиций. Но я думаю, что работа с недвижимостью не будет для меня трудной. Твой бизнес с акциями меня тоже очень интересует. НО! Это риск! Я не имею своих денег, а рисковать твоими деньгами очень ответственно!

О забавах и развлечениях. Иногда я люблю поваляться в кровати. Рядом с Сэнди?. Но я также люблю читать книги, играть в настольный теннис (это я умею неплохо), плавать (это я делаю плохо) и кататься на горных лыжах (этого я никогда не делала?). Нравятся тебе мои увлечения???

Обнимаю и целую,

Персик.

30 июня 2002 г., 12.32

Персик, сегодня я получил плохие известия: моя приятельница погибла в автокатастрофе. Она была подругой моей бывшей жены, но я с ней оставался в дружбе и после развода.

Она возвращалась с работы в час ночи, не остановилась на красный свет, и ее машину ударили сбоку. Она погибла мгновенно.

Это очень горько еще и потому, что показывает всю хрупкость нашего бытия. Сегодня мы здесь, а завтра…

И еще меня очень пугает, что ее звали Сэнди.

Хочу, чтобы ты понимала: мы с тобой будем счастливы! Если я или ты вдруг погибнем, мы должны знать, что нашей любви было достаточно на целую жизнь…

Пункт помощи родственникам заложников

Из прессы

Два телевизора в спортзале ПТУ, соседнего со штабом, работают без перерыва. Звук выключают только для экстренных сообщений. Их озвучивают представители штаба.

– Родители маленьких детей! Все, кто сдавал ксерокопии метрик, подойдите ко мне! – Со стульев вскакивают взволнованные люди. – Нужно проверить документы. Если вы меняли в метриках возраст детей на меньший, честно признайтесь. Захватчики потребовали все метрики. – Голос мужчины срывается на крик: – Я вас умоляю: дайте подлинные документы! Если даты в метриках не совпадут со словами детей, их не выпустят!..

Сергей Цой:

Лужков ходил к родственникам заложников несколько раз. Успокаивал, говорил, что штаб принимает все меры. Кобзон рассказывал им, что он видел внутри ДК, – мол, никаких трупов там нет, все ваши живы…

Люди были возбуждены, издерганны, это понятно. Но нельзя исключить и того, что среди них находились сообщники террористов, которые будоражили людей, чтобы все выходили на демонстрацию. Помню, там был парень, который громче всех орал, что нужно выполнять все требования террористов. Я ему говорю: «А ты-то кто?» – «У меня там товарищ!» – «Какой товарищ?» Но он не ответил, смылся…

Ольга Колецкова, мать Ани Колецковой:

В десять вечера я узнала про захват «Норд-Оста». Но я даже телевизору не поверила – не может такого быть! И сначала у меня – шок, истерика, потом стала звонить Анюте на мобильный – никто не отвечает. Позвонила родителям Виталика, они тоже ничего не знали, и я неотрывно сидела у телевизора до полдвенадцатого. В полдвенадцатого Аня позвонила, стала меня успокаивать: «Мамочка, все хорошо, ты не волнуйся». А я у нее спрашиваю: «Тебя там никто не обижает?» Она: «Мама, все в порядке». – «А ты можешь сейчас говорить?» – «Да, я могу, мне разрешили». Я: «Веди себя хорошо, не высовывайся!» Потому что она по знаку Скорпион и такая активная везде – и в школе, и в институте вечно за правду воюет! И я ей говорю: «Ань, ты имей в виду: если с тобой что-то случится, я жить не буду». Она: «Мама, ты что?» А я совершенно серьезно, строго: «Нет, ты это имей в виду и никуда не высовывайся! Ты поняла меня?» Она говорит: «Все, мамочка, тут еще кому-то нужно по телефону позвонить».

В это время примчался ее отец, Саша. Мы с ним 17 лет назад разошлись, но он Анечку очень любит, постоянно приезжает к ней – то компьютер ей починит, то еще что. И тут, как узнал про теракт, примчался из Медведково. Я ему рассказала про Анин звонок, он говорит: «Надо ехать туда!» Я говорю: «Я боюсь оторваться от телевизора. Вдруг без нас какая-то новость?..» А он: «В машине есть радио, поехали!» И мы помчались туда. Но всю дорогу молчали, честное слово. Казалось бы, едут мать и отец через весь город на Дубровку, где дочь в заложниках. Могли бы поговорить друг с другом или хотя бы молча, про себя, вспомнить, как мы, будучи в юности альпинистами, в горах познакомились, вмеcте в одной связке ходили. Как поженились, как Анечка родилась… Но меня такой страх сковал – я такого страха в жизни не испытывала ни в горах, нигде. Меня просто парализовало, я ничего вокруг не видела, и в голове ни одной мысли. И Саша тоже молчал. Всю дорогу.

Приехали на Дубровку. Там уже много машин, оцепление. Машину Сашину бросили за несколько кварталов до Театрального центра и к ДК, к оцеплению пришли пешком. Несколько часов простояли за оцеплением, все продрогли, погода была ужасная. Потом, где-то в три ночи, по радио сообщили о том, что в соседнем ПТУ открылся пункт помощи родственникам заложников. Саша сказал: «Нет, я туда не пойду, там все будут плакать, я этого видеть не могу». И я пошла одна. Но нашла с трудом, заблудилась сначала, у милиции спрашиваю, где это ПТУ, а они, как обычно, ничего не знают. Но все-таки я это ПТУ нашла и пришла туда одной из первых. А там в центре спортзала стояло несколько столов, за ними сидели какие-то дамы, и рядом было такое объявление: «Пожалуйста, подходите регистрироваться». Как на выборах. Я спрашиваю: «А что это за регистрация? Чего?» Они: «Ну, кто у вас там в заложниках? Как фамилия? Какие приметы?»

Потом, с течением времени, зал заполнился и пришли Парамзины, родители Виталика. Отец его очень нервничал, порывался бежать в ДК воевать с боевиками, а мать просто села на стул и все два дня так сидела – никакая, полуживая.

К утру и Саша пришел, Анин отец. А к середине дня уже был полный зал. Люди обсуждали, что будет – штурм, переговоры? Составляли списки, собирали подписи под письмом Путину. Я не думаю, что оно дошло до него. А если и дошло, то никакого значения не имело.

Лужков приходил, честно сказал, что положение серьезное, и это нас очень напугало. А Кобзон рассказывал, что захватчики – молодые красивые ребята, он даже решил было с ними пошутить, но потом передумал. Особенно когда одна из этих молоденьких террористок показала ему на ладони крохотный пульт и сказала: «Вот сейчас нажму эту кнопку, и все взорвется».

Лариса Рыбачек:

Мы с мужем все время были там, в ПТУ, – двое суток не ели и не спали ни одной секунды. Корнилова из Сергиева Посада тоже была там с двумя своими детьми. Она была заложницей, но упросила Бараева отпустить ее детей, а когда выходила, то прихватила с собой еще одного ребенка. В это время в ДК оказался Кобзон, он сказал, что он вывел детей и Корнилову.

А у нас в заложниках был сын. Мы ловили информацию по телевизору, ее было мало. Представители правительства приходили к нам, выступали, правительство Москвы обеспечило нас едой, но мы не могли есть, мы были в шоковом состоянии. Нам давали лекарства, психологи говорили нам, что не надо волноваться. Но как не волноваться?

Заложники звонили из зала, говорили, что их будут расстреливать, если мы не устроим демонстрацию или митинг на Красной площади. Нас в штабе было уже очень много, и мы знали, что зал ДК минируют, что наших детей могут там взорвать в любой момент.

Из хроники

В 15.00 из здания захваченного театра без верхней одежды, шатаясь, вышла заложница с мобильником в руке.

– Мы очень устали, мы давно не спим, – рассказала женщина, оказавшаяся главным детским кардиологом России профессором Марией Школьниковой. – Меня выпустили, чтобы я обратилась к людям и к нашему президенту. Там тяжелая обстановка. Там много людей, которые находятся в очень тяжелом состоянии. Они просят вас, чтобы люди обратили внимание на чеченскую проблему, чтобы способствовали выводу войск из Чечни. Там все заминировано: сцена, над сценой, боковые входы, частично входы в межрядье. Между рядами тоже заминировано. Приведут это в исполнение очень быстро. Они жестко разговаривают, сначала вообще не хотели идти на контакты. Но постепенно, когда увидели, как люди страдают, стали разговаривать с нами…

По словам Школьниковой, «эти люди пришли не убивать конкретных людей, нас. Они пришли обратить внимание на проблему Чечни. Среди них много женщин, которые бросили в Чечне своих грудных детей. Женщины эти обвешаны тротилом и держат веревки, чтобы взорвать себя. Я не знаю, сколько в их поясах тротила, но выглядит это страшно».

Доктор Школьникова зачитала обращение к президенту Путину, подписанное всеми заложниками: «Мы просим президента Владимира Путина остановить все военные действия в Чечне. Эти люди очень серьезно настроены, они не шутят и могут предпринять террористические акты по всей России».

«Известия»

«Общество надо готовить к неизбежным жертвам»

Герой Советского Союза генерал-майор запаса Виктор Карпухин – участник многих операция по освобождению заложников, бывший командир «Альфы». Прогноз Карпухина малоутешителен, но предельно честен:

– Добром эти отморозки не уйдут… эти сволочи пойдут до конца. Поэтому их надо уничтожить безжалостно.

– Как? Ведь нет же ни одного варианта, чтобы и террористов убить и чтобы заложники не пострадали?

– Нет. Но есть возможность освободить заложников с минимальными жертвами. Я уверен, будет найден оптимальный вариант. Тем более есть спецсредства, чтобы видеть и слышать все, что происходит в захваченном ДК. Безусловно, они сейчас применяются. И еще. Чеченцы подготовлены хуже бойцов «Альфы». Если решиться и действовать смело, успех будет на нашей стороне, мы их перебьем.

– Хорошо, а шальные пули?

– То, что сегодня происходит в Москве, случилось потому, что террористы ушли из Буденновска, ушли из Первомайского. Уйдут завтра бандиты из столицы, послезавтра террор будет по всей стране. Я говорю неприятные вещи, но надо трезво и честно оценивать обстановку. Это очень страшно, но общество надо готовить к неизбежным жертвам.

Из левой прессы

АПН (Агентство Политических Новостей»):

«Ни президент Владимир Путин, ни кто-либо еще из российских политических руководителей до сих пор не выступил с заявлением по поводу событий в ДК ГПЗ. Это свидетельствует о растерянности руководства страны, его нежелании брать на себя ответственность за принятие каких-либо решений, – комментирует «Норд-Ост» депутат Государственной думы полковник Виктор Алкснис. – Путин руководствуется той же логикой, что в свое время Горбачев: "Ни войны, ни мира – и пусть ситуация как-нибудь сама собой рассосется"».

Из западной прессы

Газеты «Гардиан», «Индепендент» и др.:

У Путина положение отчаянное. Эксперты не видят возможности разрешения ситуации силовыми методами. Террористы оперируют в самом центре города, у силовых структур нет места для маневра. На глазах всего мира террористы готовы взорвать себя вмеcте с заложниками в ответ на любые действия полиции. Это ночной кошмар для Кремля и всей России.

В случае гибели заложников карьера Путина погибнет вмеcте с ними.

А переговоры с захватчиками для Путина равносильны политическому самоубийству. Если уступки террористам приведут к освобождению заложников, успех акции Бараева вызовет волну аналогичных терактов по всей России, и политической карьере Путина, начатой обещаниями «мочить террористов в сортире», наступит конец.

Таким образом, Путин, по мнению многих, обречен на политическую смерть. Уже сегодня в центре Москвы террористы демонстративно устроили сортир в оркестровой яме самого первого русского патриотического мюзикла.

В зале

Заложники

Зинаида Окунь:

Самый отвратительный момент наступил, когда в оркестровой яме организовали туалет. Пускали туда по очереди, по нескольку человек за раз. Это достаточно унизительное зрелище. Я уж не говорю про то, что в оркестровую яму тяжело забираться – подошел к барьеру, нужно как-то подтянуться или подпрыгнуть, перелезть через этот барьер на стул, который стоял внизу, в яме. Пожилым это было особенно трудно, одну женщину ее дети вдвоем туда перевалили, потом вытаскивали. А там, в яме, слез со стула и ищи, где посуше. Многим приходилось рвать на себе одежду и использовать ткань в качестве туалетной бумаги.

Татьяна Гуревич-Солнышкина:

Многие бегали в туалет на нервной почве. Я видела совершенно бешеного мужика, который смертельно хотел в туалет. А очередь туда двигалась медленно – мы должны были по периметру пересаживаться с места на место, пока не дойдешь до оркестровой ямы. И этот мужчина вперед меня прорвался – у него были настолько страшные глаза, просто бешеные…

Николай Любимов, 71 год, сторож ДК:

В яме девочки – направо, мальчики – налево. Девочки уходили подальше, потом вся эта жидкость разносилась по всему залу, все дышали зловониями. Когда я спускался в яму, один чеченец меня ударил. И я не смог там сходить по своей нужде, поскольку был в шоковом состоянии. Впоследствии я не мог делать это несколько дней без медицинской помощи.

Георгий Васильев:

Террористов было слишком мало, чтобы они могли контролировать все входы и выходы из здания. Поэтому они старались держаться внутри зала или около него. И если для зрителей бельэтажа женский туалет расположен там же, на третьем этаже, то туалеты для зрителей партера – внизу, в подвальном помещении, которое террористы не могли контролировать. Они даже сами боялись туда ходить, использовали под туалеты служебные помещения рядом с залом. И пришлось всем – и мужчинам, и женщинам – ходить в оркестровую яму. Разворачивались душераздирающие сцены, когда девочка умоляюще смотрела на чеченку, а та говорила: «Сиди и терпи. Я же сижу». А девочка двое суток не была в туалете… Все это было пыткой. Яма очень быстро превратилась в страшную клоаку, где кровь смешивалась с фекалиями. А на второй день там еще и загорелось. Дело в том, что в качестве подсветки там использовали лампы на оркестровых пультах. Удлинитель одного из пультов закоротило. Огонь перекинулся на провода, с проводов на листы нотной партитуры, начался пожар. Слава Богу, там был наш золотой человек – начальник осветительного цеха Саша Федякин, он притащил огнетушитель, и мы с ним заглушили огонь.

Марат Абдрахимов:

Там было все мокро от мочи, и начали гореть провода. Тогда Георгий Васильев взял огнетушитель и пошел тушить. А когда вылезал из оркестровой ямы, нечаянно нажал на рычаг, и пена попала в лицо одному из боевиков. Тот взорвался: «Вы что делаете?» «Я же нечаянно», – сказал Васильев. А у самого в глазах искорки прыгают…

Елена Ярощук, туристка из Луцка:

Напряженность моментов, когда чеченцы, нервничая, хватались за взрывчатку, было много. За эти дни я свою жизнь вспомнила раз пятьдесят. Но больше всего в этой ситуации поражало поведение детей. Они на все реагировали не так, как взрослые. Не могу забыть московскую учительницу, которая играла с малышами в игры, развлекала их, делала все, чтобы они нормально себя чувствовали. А дети как дети – смеялись, резвились… До сих пор не могу забыть и девятилетнюю девочку, которую потом отпустили. Она была так похожа на мою дочь! Малышка тихонько пела, рассказывала маме сказки, а когда устала – уснула между рядами. Взрослые потеснились, втроем сев в одно кресло, чтобы ребенок мог нормально поспать. Это была поразительная картина: в окружении людей в масках и с автоматами, обнимая плющевого мишку, спала маленькая девочка.

Галина Делятицкая:

Когда мне разрешили пересесть к детям, нам с Лобанковым полегче стало. Мы потихонечку, незаметно от террористов снимали сиденья кресел (они, оказывается, съемные, штырьками крепятся) и клали эти «сидушки» на пол, чтобы ребята могли там как-то лечь, отдохнуть. Потому что пол жесткий, лежать на нем тяжело. И вот мы потихонечку снимали эти «сидушки» и укладывали на них ребят.

Конечно, со временем чеченцы это увидели, но смотрели на это сквозь пальцы, не приставали. Хотя пасли нас постоянно, стояли вокруг, как пастухи. И – посменно, это у них было отработано. Из наших ребят они никого не выпустили, потому что у нас все ребятки были старше десяти лет. Но мы говорили детям, что их обязательно выпустят, все будет хорошо.

Рената Боярчик:

Тут чеченцы снова сделали нам боевую тревогу, все брякнулись под кресла, мы с Алексеем тоже. Я лежу и вижу впереди, в пяти метрах от себя, телефонную трубку. И Алеша ее увидел. Но она – за другими людьми, которые под своими креслами лежат. А Алексей – я вам нарочно не говорю его фамилию, не нужно это печатать, – он такой крупный, рост метр восемьдесят, ему между этими людьми и ножками кресел не проползти. Я тоже не маленькая, но худая – вижу, что проползу. Конечно, страшно до ужаса, потому что эти шахидки стоят над залом и за всеми следят. Но с другой стороны, мы с Лешей за эти часы стали просто как одно целое. Вот никогда и ни с кем из парней у меня даже при оргазме не было такого слияния, как с Лешей в эти часы, когда мы буквально под пистолетом втихую передавали в штаб наши сообщения. И особенно тогда, когда Леша нагнулся якобы шнурки завязать, а над ним эта Света возникла с пистолетом – ну, это я рассказывала. Потому что, когда Света не позволила ему дотянуться до телефонной трубки и он распрямился и пошел к оркестровой яме, я, глядя ему в спину, подумала даже в каком-то ужасе: «Вот, ты видишь? Ты видишь, дура ты гребаная, вот убили бы его сейчас, и все, и не поимели бы мы друг друга ни разу в жизни! А ведь он так просил, еще вчера, до «Норд-Оста», так просил!..»

И вот от этого чувства вины, что ли, я вдруг двинулась с места и поползла за этой гребаной трубкой. Как ящерица, ага. Но – тихонько, медленно. А люди все равно шипят: «Ты куда, блин? Убьют, дура! Лежи!» По-всякому оскорбляли. Потом эта Света-шахидка рядом остановилась – в одной руке пистолет, в другой граната. Тут я просто замерла, как будто меня убили. Даже не дышу. Но в этот момент, слава Богу, Бараев крикнул со сцены: «Ладно, вставайте! Будете знать, как мы в Чечне живем!» Ну, все зашевелились, задвигались, и эта Света – вижу по ее ботинкам – вперед ушла. Я – цап эту телефонную трубку и назад ползком.

Только трубка оказалась мертвая, в ней тоже батарейка села. Леша от досады чуть ее пополам не переломил.

Галина Делятицкая:

Чтобы дети поменьше слышали разговоры взрослых о расстреле, смерти, я стала рассказывать им всякие смешные истории. Как я была со своим коллективом на гастролях и ночь провела в туалете. Их это очень рассмешило, и после этого пошла цепная реакция – каждый начал рассказывать смешные истории, у них даже наступал момент расслабления, пропадал страх. Они даже говорили: «Смотрите, какие боевики хорошие – шоколадки нам дают, воду». И хотели по-человечески с боевиками поговорить, спрашивали их о чем-то простом…

А по отношению к нам, педагогам, дети вели себя просто удивительно – старались нас накормить, напоить. Говорили: «Галина Амановна, вы наверное, очень устали. Вот, полежите как-нибудь, отдохните». Но были моменты, когда и плакали. Там же страх специально нагнетался. Терпишь, терпишь, а потом… Смотрю: у Кристинки слезки потекли. Я ее руку взяла, стала по головке гладить. А она плакала, но не в голос, не сильно, а вот как щеночек скулит. Я спросила: «Что? У тебя болит что-то? Ты себя плохо чувствуешь?» Она говорит: «Нет, я просто домой хочу…»

Но когда кто-то из заложников сказал Аслану: «Ну как же вы можете детей тут держать? А если действительно будет взрыв?» – тот ответил спокойно: «А как ваши собрали в нашем селе 28 детей и сожгли в школе?»

Зинаида Окунь:

Рядом со мной сидели две девочки-школьницы. Одна была маленькая, худенькая и похожа на Сашу, дочку Светланы Губаревой, которая перед нами сидела. Вторая, правда, была покрепче. Они в первый вечер очень расстроились, спрашивали: «Как вы думаете – они нас к утру отпустят? Ой, а мы на первый урок успеем?» Я говорю: «Девочки, дорогие мои, вы уж на такое не рассчитывайте. Это не будет скоро». И худенькая начала плакать. У нее дома телефона нет, и она маме не могла сообщить. Потом, когда велели иностранцам выйти, они стали говорить: «А вот мы родились в Киеве. Они нас, как вы думаете, за иностранцев сочтут или не сочтут?» Я говорю: «Вы попробуйте, попытка не пытка».

А Губарева и этот Сэнди, американец, – они очень беспокоились о своей девочке, всеми силами старались ее на волю отправить. И мы всеми силами желали этого – настолько она была какая-то худенькая, беззащитная. Помню, они ей все время говорили: «Иди, Саша, на выход с этими детьми» или «Иди с иностранцами». Она шла, но почему-то чеченцы все время назад ее возвращали.

И Сэнди, как мне казалось, очень нервничал, что они попали в такую ситуацию. Помню, он эту Сашу все время к себе прислонял и гладил, гладил. Это было очень трогательно…

Светлана Губарева:

После того, как мне не удалось Сашу выпихнуть из зала, я разревелась. Саша и Сэнди меня обняли, успокоили.

***

30 июня 2002 г., 12.32

Привет, Персики!

Как поживаете?

Я очень рад, что ты хочешь направить всю свою энергию на Сашу и на меня. Конечно, ты можешь быть только женой и домохозяйкой. Но и работа с недвижимостью не будет тебе в тягость, к тому же в этом бизнесе ты будешь встречать своих земляков. У меня снимает квартиру студентка из Монголии, ей 25 лет, и она немножко говорить по-русски. Два года назад у меня квартировал молодой парень с Украины. А семь месяцев назад я встретил на почте одну леди, мы стояли с ней в очереди, я что-то сказал, а она ответила с русским акцентом. Мы разговорились. Оказалось, что она счастливо замужем за специалистом из нефтяной промышленности и работает в банке.

Я пытаюсь сказать, что ты встретишь русских и в Оклахоме. Когда мы были вмеcте в Москве, я заметил, что тебе нравится, как легко я общаюсь с людьми. Я прав?

Мне тоже нравится, как ты умеешь рассмешить людей, и на меня произвели впечатление многие строки твоих писем. С твоим чувством юмора ты очень быстро обзаведешься здесь друзьями. Поэтому не переживай, расслабься, все будет хорошо. Мы будем очень счастливы.

Я люблю тебя,

Сэнди.

30 июня 2002 г., 20.42

Дорогой Сэнди!

Мы обязательно будем счастливы, если каждый из нас будет терпелив и мы будем стараться понять друг друга. Но эту мысль мы обсудим позже. А сейчас я волнуюсь о медосмотре. Вдруг врачи скажут, что я слишком старая и больная женщина для Сэнди???

Мы с Сашей планировали отдых на природе, но помешала плохая погода, и мы сидим дома. Скоро Саша уедет погостить к моей сестре, и я буду всю неделю скучать без нее.

Как ты? Много ли у тебя проблем с твоими роботами на «Дженерал моторс»? И когда ты сделаешь фотографию нашего Ковчега?

Я скучаю без тебя очень очень очень очень…

Персик.

1 июля 2002 г., 21.15

Мой Персик!

Не беспокойся насчет медосмотра. Врачи, я уверен, скажут, что ты годишься для Сэнди, что Сэнди нужна такая женщина и что ты – просто то, что доктор прописал!

Извини, что не написал тебе вчера вечером. Я работал до ночи в доме, который реконструирую с апреля. Не думаю, что ты представляешь, в чем состоит мой бизнес. Но ты поймешь со временем. В Америке «недвижимость» – это большая отрасль промышленности, и есть масса возможностей делать в ней деньги. Я задешево покупаю ветхие дома, ремонтирую их, а затем продаю или сдаю в аренду. Например, ветхий дом стоит в среднем 30 тысяч долларов. Стоимость моего ремонта пять тысяч долларов. Итого тридцать пять тысяч, которые я беру у банка в долг и помесячно выплачиваю ему триста пятьдесят долларов. А сдаю этот дом в аренду за пятьсот долларов в месяц. Таким образом, мой доход – сто пятьдесят ежемесячно до конца моей жизни! И если у тебя таких домов несколько, а со временем эти арендные платы погашают банковский заем, то дома становятся полностью твоими!

И все счастливы! Банк имеет проценты с займа. Я ежемесячно имею неплохой доход. И жильцы имеют недорогое жилье и хорошего хозяина, который содержит дома в отличном состоянии. У меня хорошая репутация, и люди доверяют моему слову.

Кроме того, через 3-5 лет я могу продать этот дом за сорок пять тысяч долларов и полететь в Казахстан на поиски персика моей мечты.

Сегодня утром у нас дождь и холодно. Это хорошо. Я спал 8,5 часа.

Мне нравятся Сашины письма, и пусть она пишет почаще. Я уверен, что мы с ней будем хорошими друзьями.

Поскольку идет дождь, я останусь дома и приберу его наконец, чтобы сделать фотографии и послать тебе.

Твой американский друг, обожатель, любовник и воздыхатель,

Сэнди.

Оперативный штаб

Участники событий

Второй офицер «Альфы»:

От нас, специалистов, ждали реальных предложений: как освободить заложников и уничтожить террористов. Но решения не было. Его не было не только у нас, но, боюсь, его вообще не существовало.

Тем временем в «Меридиане» тренировки «Альфы» шли на случай «лобового» штурма при форс-мажорных обстоятельствах – а вдруг террористы начнут расстреливать заложников? Это помещение – аналог Театрального центра на Дубровке. И мы «отрабатывали» это здание – что где находится, входы, выходы, коридоры, подвалы… Нужно было «освоить» эти помещения, вжиться в них, запомнить каждый закоулок. Ибо при штурме некогда гадать, куда ведут те или иные двери, лестницы и коридоры. Все должно быть доведено до автоматизма.

При этом мы понимали, что «лобовой» штурм неприемлем. Но другого варианта просто не было. Да, у нас есть хорошие, эффективные спецсредства. Скажем, можно забросать зал слезоточивыми гранатами, но ведь до зала надо дойти…

Кремль (со слов анонимного источника):

А теперь выбросите из головы все, что я вам говорил о происках Семьи, об одиночестве президента в Кремле, его молитвах в Благовещенском соборе и прочее. Еще раз повторяю: это только слухи.

А на самом деле все было иначе.

В кабинете президента был установлен японский видеомагнитофон «Тошиба» с экраном 2x3 метра. На этом экране президенту демонстрировали пленку, только что отснятую в ДК на Дубровке британским журналистом Марком Франкетти, которую сотрудники ФСБ у него изъяли, едва он вышел из Театрального центра.

Демонстрировали пленку генералы ФСБ, они же давали пояснения:

– Надо честно признать, мы оказались не готовы использовать некоторые шансы. Эти отморозки согласились принять Аслаханова, Кобзона, Хакамаду, Рошаля, иностранных врачей, журналистов НТВ и того же Франкетти. И с кем-то из них мог бы пойти наш человек – как помощник, как журналист, как врач. Одеться соответствующе, пойти и посмотреть, есть ли там растяжки, какого типа взрывные средства, что у них за оружие, где что стоит. А у нас не оказалось ни удостоверений журналистов, ничего. То есть мы эти возможности упустили. Единственное, что нам удалось, – вмонтировать «жучки» в коробки с лекарствами Красного Креста. Вот они и дают информацию. Ну и на этой пленке видно, кто эти террористы. Копия этой пленки и интервью Бараева с НТВ уже у наших психологов, они готовят психологические портреты бандитов. Хотя и без того ясно, что это просто банда, наспех собранная Басаевым, Бараевым и вот этим Ясиром – Абу Бакаром. Против наших «альфовцев» они ничто, шпана, даже стрелять прицельно не умеют, двух девчонок, которые из окна выпрыгнули, с двадцати метров не достали.

– Но они камикадзе, – заметил президент.

– Да, – ответил один из генералов ФСБ. – Правда, мы не думаем, что все до одного, но точнее это определят наши психологи. Бабы, во всяком случае, способны взорваться.

– Хотя в интервью НТВ Бараев признал, что другие теракты, намеченные ими на вчерашнюю ночь, сорвались, – заметил начальник московской милиции. – Так что хотя бы здесь мы их упредили.

Однако, президент, казалось, пропустил это мимо ушей.

– Значит, основные заряды ВВ у них скоммутированы на общий пульт, так? – спросил он начальника Центра спецподготовки операций антитеррора ФСБ.

– Да…

– И если одна из этих сук соединит клеммы, все здание сложится и рухнет, как этажерка, на головы заложников? – Президент кивнул на проектно-архитектурную документацию ДК, развешанную на стенах.

– Да, – ответил генерал. – Как человек, который занимается борьбой с терроризмом долгие годы, могу сказать: штурмовать нельзя. Но и не штурмовать тоже нельзя. В руках у захватчиков сотни людей, и они не собираются их освобождать.

– Что же делать?

– Мы уже говорили вам про газ. Это очень сильный анальгетический газ, он сильнее морфина в 300-500 раз. То есть эффект наступает через две минуты…

– Две минуты?! – воскликнул президент. – Да за две минуты можно весь зал просто расстрелять, а не только взорвать!

– Вы правы. Если не знать специфику его действия. Буквально на первом вдохе атрофируется мышечная деятельность. То есть человек еще в сознании, но уже не может и пальцем пошевелить. А на втором вдохе затормаживается мыслительная функция мозга, еще два вдоха – и человек в полной отключке, в полной.

Президент вздохнул и посмотрел куда-то в сторону, а еще точнее – в ночное пространство за окнами, словно пытаясь представить себе в этом пространстве ДК на Дубровке, зал с заложниками, террористов-камикадзе… Правая рука машинально взяла из вазы, стоявшей на столе, его любимую сушку… Надкусив ее, президент задумчиво, словно рассуждая вслух, произнес:

– Хорошо… Допустим… Но где гарантии, что весь зал разом вдохнет этот газ? – И кивнул на телеэкран, где на стоп-кадре замерло изображение зала с заложниками. – Вот мы видим – этот бандит тут стоит, под люком вентиляции, а эта шахидка – у бомбы в центре зала. То есть он, может быть, и сразу вдохнет, но пока газ дойдет до этой твари, она двадцать раз клеммы соединит… А?

Генералы не отвечали. Но молчавший доселе директор ФСБ сказал:

– Гм… Знаете, это не так-то просто. То есть на словах – да, конечно. На словах они все шахиды, герои и «Аллах акбар!». «Мы больше хотим умереть, чем вы хотите жить!» Звучит красиво. Только зачем они пришли в Москву? Взорваться? Но для этого не нужно двое суток сидеть в этом зале. Заложили взрывчатку и рванули в первый же день. Нет, они пришли вынудить нас к капитуляции. То есть взрывом они нас шантажируют, а на самом деле взрыв – это их поражение. Но проигрывать никто не любит, тем более свою жизнь. Вот я подам сюда газ – вы что, сразу прыгнете в окно? Нет, вы начнете принюхиваться – а чем пахнет, а газ ли это, а что это за газ? И пока вы принюхиваетесь…

– Нет, лучше вы сюда газ не подавайте, – попросил, усмехнувшись, президент и взял из вазы еще одну сушку. – Еще вопрос. Если ими руководят снаружи, то их и взорвать могут снаружи, по радио. Вы всех усыпите, наши пойдут на штурм, а кто-то снаружи нажмет кнопку – и все. И заложники погибнут, и террористы, и вся наша «Альфа»…

– Это исключено, – ответил директор ФСБ. – За минуту до штурма все радиоволны вокруг здания будут подавлены. Вы же знаете, мы даже радионаводку американских крылатых ракет можем давить и сбивать с курса…

Неслышно, без скрипа открылась дверь, в кабинет зашел Александр Волошин.

Президент глянул на него вопросительно.

– Приехали Кобзон, Немцов и Хакамада, – негромко сообщил Александр Стальевич.

– Зачем?

– Рассказать о своих переговорах с Бараевым.

– Они уже рассказали по телевизору. Я слышал.

– Вы их не примете?

– Не в службу, а в дружбу, Александр Стальевич, примите их сами. А мне… Скажите Алмазову, что через пять минут мы едем на Дубровку.

– Куда??? – изумился директор ФСБ.

– Но не с эскортом, – продолжал президент, – а анонимно, в каких-нибудь «Жигулях».

– Но это опасно… – сказал директор ФСБ.

Президент развернулся к нему:

– А вы думаете, я решусь на эту операцию, не посмотрев на объект своими глазами?

– Может, лучше поехать в «Меридиан»? – осторожно сказал шеф операций антитеррора. – Он точь-в-точь как ДК на Дубровке.

– Туда мы тоже заедем. – Президент встал.

– Значит, вариант с газом принят? – спросил директор ФСБ.

– А у вас есть другие? – ответил президент.

– Есть, – вдруг сказал один из генералов.

Президент посмотрел на него вопросительно, тот продолжил:

– Привезти из Чечни родителей этого Бараева и вообще семьи и родственников всех этих бандитов. Поставить их перед ДК на Дубровке и объявить ультиматум: не отдаете заложников, расстреляем ваших сестер, братьев, отцов, дедов, матерей…

– А если не отдадут? – спросил президент.

– Начать расстреливать!..

– Н-да!.. – вздохнул президент. – Хорошо бы… И родню Шамиля Басаева заодно. Только как же мы будем выглядеть в глазах всего мира? – И встал. – Ладно… Поехали на Дубровку…

…Бывают в истории минуты, когда правитель страны вынужден принимать решения вне зависимости от своих желаний и даже вопреки им – и это его плата за все привилегии его монаршей власти…

Информация (по книге генерала А. Михайлова «Чеченское колесо»)

Шамиль Салманович Басаев – уроженец села Дышни-Ведено Веденского района Чечни, родился 14 января 1965 года. Женат, имеет сына. Родители живут в Ведено. У Басаева три брата. Один погиб при обстреле Ведено в начале 1995 года, старший брат – Ширвани Басаев – боевик, был комендантом села Бамут.

Приметы Шамиля Басаева: рост 170-172 см, среднего телосложения, волосы русые, с залысинами, борода черного цвета.

Восемь раз ранен, семь раз контужен. Страдает сахарным диабетом.

Уравновешенный, спокойный, осторожный. Считает себя истинным мусульманином, пять раз в день совершает намаз (молитву), не потребляет спиртного. Пишет стихи на русском и чеченском языках. Кандидат в мастера спорта по многоборью и шахматам. Своими кумирами считает Че Гевару, Гарибальди, Шарля де Голля, Франклина Рузвельта.

В Чечне нет лучшего военного стратега и тактика. В отношении к России непримирим. Мужественен. Честен. Чуток к общественному мнению.

С 1986 года жил в Москве, поступил в Институт инженеров землеустройства, откуда был отчислен за неуспеваемость. Занимался коммерцией, с 1989 по 1991-й учился в Стамбуле в Исламском институте.

19-21 августа 1991 года участвовал в защите Белого дома. В интервью «Московской правде» сказал: «Я знал, что если победит ГКЧП, то на независимости Чечни можно поставить крест». Самостоятельно изучал теорию военного дела «по российским учебникам».

В ноябре 1991 года в знак протеста против введения чрезвычайного положения в Чечено-Ингушетии осуществил угон самолета из аэропорта Минеральные Воды в Турцию.

Летом 1992 года командовал разведывательной ротой в Абхазии. По неофициальным данным, большой вклад в формирование Басаева как военного специалиста внесли российские военспецы, работавшие на абхазской стороне. В 1997 году в Грузии появились материалы о его причастности к агентурному аппарату КГБ. Как свидетельствуют очевидцы, это несколько раз спасало его от смерти. Две группы его кровников, отправившиеся ликвидировать Басаева, были уничтожены спецназом ГРУ.

С апреля по июль 1994 года был в Афганистане, в лагерях афганских моджахедов, где проходил подготовку и учился тактике ведения партизанской войны.

3 июня 1995 года ракетно-бомбовым ударом был уничтожен дом дяди Басаева, в результате чего погибли 12 родственников Ш. Басаева, в том числе родная сестра и семеро детей.

В июне 1995 года отряд Басаева осуществил террористическую акцию в Буденновске Ставропольского края. Это привело к большим жертвам среди мирного населения, были взяты заложники – пациенты и врачи местной больницы. Премьер-министр России В. Черномырдин лично звонил Басаеву и обеспечил ему и его боевикам «зеленый коридор» в обмен на заложников. После этого Басаев стал национальным героем Чечни. Неоднократно угрожал Кремлю новыми терактами, если не будут прекращены боевые действия российских войск на территории Чечни. Лично участвовал в казнях людей, сотрудничавших с Москвой. Такой же жестокости требовал от своих подчиненных.

На протяжении последних лет, кроме участия в боевых действиях, занимался контрабандой оружия (из Чечни в Абхазию и обратно), наркотиков, имеет крупные накопления в валюте. В 1996-м контролировал добычу и переработку нефти в нескольких районах Чечни, немало нажил на грабежах поездов и в ходе боевых действий. В 1998 году семья Басаевых практически полностью поставила под свой контроль нефтяной бизнес в Чечне. В это же время отмечались его контакты с представителями Усамы бен Ладена, финансировавшего десятки терактов исламистских боевиков в Афганистане, Йемене, Египте, Франции и США.

Награжден высшим орденом республики «Коменси» («Честь нации»).

После ампутации ноги находится в тяжелом положении, но войну с Россией не прекращает.

Из прессы

25 октября, перед рассветом

Вокруг госпиталя для ветеранов, где разместился штаб, начинается какое-то шевеление, омоновцы в полном снаряжении продвигаются к ДК. Начинают поговаривать о подготовке к штурму.

Четыре короткие автоматные очереди укрепляют эти предположения.

Людей отодвигают от ДК еще на несколько десятков метров.

У раздевалки госпиталя собрался мозг штаба.

За углом близлежащего дома сотрудники спецслужб стали готовить штурмовые бригады – спецназовцы надевают бронежилеты, каски, им раздали оружие – автоматы, ручные пулеметы, снайперские винтовки. Штурмовики рассредоточились по периметру здания. Все оживляются: неужели «наши» решились на штурм?

Но к пяти утра все затихло и рассосалось, несколько машин с тонированными стеклами, стоявших на углу улицы Мельникова и Второй Дубровской, покинули перекресток. То ли были показательные учения, то ли штаб проверял реакцию террористов – не спят ли?

Через час, в 6.00, к центральному входу в ДК направился человек, изображавший пьяного.

В зале

Марат Абдрахимов:

Чеченцы вдруг прислушались, сказали: «Там кто-то ходит. Сейчас поймаем». Через несколько минут притаскивают человека, которого никто из нас не знал. Знаете, когда сидишь в четвертом ряду и люди мимо тебя ходят в туалет, за два дня выучишь всех. Но этого никто не видел – черный свитер, черные джинсы. Он сказал: «Я пришел поменяться на своего сына». Назвал имя, отчество и фамилию. Боевики стали спрашивать, есть ли такой в зале.

Дарья Васильевна Стародубец:

В зал ввели мужика в разодранном свитере, лысого, в летах, всего избитого, с пакетом. Первое, что бросилось в глаза, – уж больно физически крепкий был. Я даже подумала, что это они своего притащили. Потом он сказал: сына ищет. Но речь странная: то ли с акцентом, то ли передние зубы выбили.

Зинаида Окунь:

Мужчина этот пришел с улицы, когда нервы были уже на пределе и у нас, заложников, и у террористов. Непонятно, каким образом он прошел? Чеченцы ему с самого начала не поверили, посчитали, что он подослан в качестве разведчика. И избили его до того, как показали залу, – у него на лице была кровь, и на руках тоже. Вывернули его пакет на сцену, там были яблоки и что-то пластмассовое и детское, похожее на игрушки. Потом его провели по залу, спросили: чей, есть ли здесь его сын? Никто не отозвался. Показали его балкону, но и там никто не отозвался. Когда сын не нашелся, чеченец, который не снимал маску, полный, ударил его прикладом по голове. Виктор, который сидел рядом со мной, просто ахнул и дернул головой, как будто это его ударили…

Анастасия Нахабина:

Как у меня душа заболела, когда я увидела этого мужчину! Как у меня душа заболела! Не гражданский, весь пропитан казармой. Провели по залу, а потом вывели к сцене и сказали: «Ну что, расстреливать его здесь будем? Или нет?» Все зашумели: нет! Тогда его вывели, и я услышала очередь. А через некоторое время еще одну.

Светлана Губарева:

Мужчина, которого убили, не был заложником. Он пришел с улицы. Его потащили к Бараеву, тот спросил: «Откуда ты взялся? Зачем пришел?» Этот говорит: «Я пришел, потому что никакой информации нет. Я волнуюсь. Здесь мой сын Рома». Подошел Ясир и сказал: «Да, я знаю, есть такой мальчик Рома на балконе. Сколько твоему сыну лет?» Мужчина ответил: «16 лет». Ясир сказал: «Нет, это не тот мальчик, тот младше». Тогда по залу покричали, поискали Рому. Поскольку никто не отозвался, чеченцы решили, что мужчина пришел шпионить, его утащили к выходу и там расстреляли.

Наталья Н.:

Когда его били у всех на глазах, у меня было желание посмотреть на реакцию молодых ребят, сидящих у нас на балконе. А вдруг это отец кого-то из них? Может быть, он действительно переживал за своего ребенка, что пришел заменить его собой. А этот мальчишка, увидев окровавленного отца, просто не сознался, испугался, что его расстреляют. Если бы мальчишка нашелся, они бы оставили отца в заложниках, поняли бы, что это не провокатор, не заслан спецслужбами. Но так как никто не отозвался, то… И когда его уводили, я присела от ужаса и глазами показала Гоше, что это очень страшно. Он сидел в другой стороне балкона, наверху, и смотрел на меня. Я закрыла глаза и показала, что боюсь. А он пытался поддержать меня, показывал: мол, держись, держись. Понимал, как мне страшно видеть все это…

Тут я собралась в туалет, села в очередь на ступеньки. Там уже без разницы было – на грязную ты ступеньку села или не на грязную. Смотрю – Гоша тоже вскочил, начал собирать у всех мужчин бутылки – вроде затем, чтобы идти за водой. Я поняла, что он задумал. В тот момент, когда я пойду в коридор, в туалет, он за водой пойдет, и мы сможем встретиться хоть на минуту, поговорить. Как в кино про концлагерь. Но получилось так, что его выпустили и он ушел заливать водой эти бутылки, а я тут сижу как на иголках и жду – ну когда же моя очередь? Когда? А то он сейчас нальет все эти бутылки, и все, и мимо пройдет, не поговоришь.

А чеченцы, видимо давно заметили наши с ним переглядки, и когда моя очередь подошла, то за мной сразу побежала чеченка. И мы с Гошей буквально в шаге от двери встретились. Он с бутылками идет, я спрашиваю: «Как дела?» Он говорит: «Не волнуйся. У тебя все будет хорошо». То есть он не произнес: «У нас будет все хорошо», а «У тебя будет все хорошо». Мне это не понравилось. Не хочу сказать, что я не думала о себе. Я думала и знала, что надо обязательно выжить. Но эта его фраза мне не понравилась. К тому же я не успела ничего ответить – нас сразу растолкали: его с этими бутылками в зал, а меня дальше, в туалет.

И когда я вернулась, то решила выпросить разрешение подойти к Гоше. Чеченка, которая стояла возле нас, мне разрешила, дала десять минут на это. Если через десять минут я не вернусь, то больше никто не пойдет ни на какие встречи. Правда, по дороге мне пришлось несколько раз останавливаться – я должна была каждому боевику доказать, что меня, мол, отпустили, разрешите мне, пожалуйста, подойти к моему молодому человеку. Гоша увидел, что меня пропускают к нему, и спустился ко мне, мы сели с ним на ступеньки. Первым делом он меня, конечно, отругал: «Ты что? Мы тут думаем: вдруг женщин и детей будут отпускать? А ты им показала, что ты не одна, а со мной. Тебя могут не выпустить». Я говорю: «Это все ерунда! Тут все равно никого не собираются выпускать». Ему не понравилась эта фраза, и мы замолчали, потому что оба видели безысходность нашей ситуации. Он говорит: «Ты знаешь, мне так хотелось встретить свои тридцать лет!» И вот эта фраза меня просто скосила! Потому что только что, ночью, когда мы валялись под креслами, я там не то забылась, не то уснула, и мне приснились Гошины похороны – что Гошина жена его хоронит, а он это как бы видит и чувствует. И мне во сне стало так ужасно! Я подумала: «Господи, как же ему страшно жить сейчас с таким предчувствием! Спаси его, Господи! Пусть он выживет!!!»

Но я этого, конечно, не сказала, а сказала, что дозвонилась домой, что мой муж уже в курсе, где я и с кем. Гоша ответил, что тоже позвонил домой и что жена ему сказала: «Только вернись живой, я все прощу!»

В это время снаружи (по материалам прессы)

Возле здания ПТУ, где расположен пункт помощи родственникам заложников, возникает митинг. К митингующим родственникам присоединяются артисты «Норд-Оста». Около 100 человек держат в руках написанные на бумаге и обрывках обоев плакаты «Нет войне в Чечне!», «Вывести из Чечни Российскую армию!» и другие. Митингующие требуют у властей разрешения провести подобную акцию на Красной площади. К ним выходят представители правительства Москвы, и возникает эмоциональный диалог, который, однако, ничем не заканчивается. И. Храмцова, дочь заложника – музыканта «Норд-Оста», сказала журналистам: «Отец всегда говорил: «Проститутки и музыканты нужны при любом режиме». А тут он позвонил и попрощался с нами. Мы, как и все остальные, в панике. В ПТУ приходил доктор Рошаль, рассказывал, что происходит в зале ДК, пытался успокоить нас, но честно говорил, как там страшно, какой ужас там висит. Как же нам не митинговать? Что мы еще можем делать?»

В зале

Аня Колецкова:

…Я среди этого ужаса уже не могла одна находиться. Не знаю, когда я на это решилась – для нас там время остановилось. Но я вдруг увидела на той стороне балкона, где мужчины сидят, что рядом с Виталиком есть свободное место. И когда была очередная стрельба и все опять под кресла попадали, я под этими креслами, под сиденьями поползла к Виталику. Медленно ползла, с остановками, чтоб чеченцы не заметили. И – проползла! Сел рядом с ним, и чеченцы ничего мне не сделали, даже ничего не сказали! Больше того: через какое-то время один из них, совсем молодой, двадцатилетний, из тех, кто видел меня в обмороке, подошел ко мне и спросил: «Ну, как ты себя чувствуешь?»

Сергей Лобанков:

В пятницу с едой стало уже проблематично. И я увидел одного из чеченцев, который шел вдоль прохода и нес пару кусков черного хлеба с колбасой. Я про себя отметил: наверное, у них для себя есть какие-то запасы продуктов. Не сходил же он в магазин за этой едой. И был очень удивлен, когда чеченец подошел и эту колбасу, этот хлеб отдал детям.

Зинаида Окунь:

Что меня удивило: на второй день они с кем-то из заложников поздоровались: «А, здорово, друг!» Как будто они давно его не видели. Еще удивила кротость молодой девушки, которая с левой стороны сидела. Она ни разу ни на кого не повысила голос. Другая, с автоматом, жесткая была: «Эй, давай там!» А у этой, кроткой, и у второй, что возле меня находилась, были пояса шахидок, два пистолета и гранаты, которые она постоянно роняла. Меня это больше всего возмущало – что она все играла этой гранатой возле меня и без конца ее роняла. Я возмутилась: «Что ты все роняешь?»

Тем временем снаружи

9.15. К ДК подъезжают машины дипломатических представительств различных государств, граждане которых находятся в заложниках. «Примерно 700 человек находятся в заложниках, из них 75 – иностранцы», – заявляет представитель ФСБ. По его словам, переговоры с террористами идут сложно, но их стержневое требование – вывод российских войск из Чечни.

9.40. Террористы заявляют, что дают три дня на вывод войск из Чечни. По истечении этого срока боевики обещают убивать по десять заложников в час.

11.00. Террористы обещают отпустить детей, если до 12.00 на Красной площади пройдет митинг с требованием вывести войска из Чечни и террористы это увидят по ТВ. Между тем, митингующим у ПТУ родственникам заложников разрешение провести демонстрацию на Красной площади не дали. Но после митинга пять представителей Красного Креста и Леонид Рошаль снова вошли в здание Театрального центра на Дубровке и вывели 8 детей-заложников. Сейчас они доставлены в штаб, где им будет оказана психологическая медицинская помощь. По неофициальным данным, в ДК остается в заложниках 20 детей, в том числе 16 – подросткового возраста.

В зале

Зинаида Окунь:

Я была готова умереть, но с единственным условием: чтобы ни один из этих гадов не ушел оттуда живым. Хотя был среди них один, этот Ясир, – я не знаю, как он попал в их компанию. Он из этой банды выделялся и выпадал. Мы с ним разговаривали, он сказал, что с пятнадцати лет с автоматом. Мне кажется, он был бы достойным человеком, но судьба распорядилась так, что ему пришлось и людей убивать – может быть, не по своей воле.

Татьяна Гуревич-Солнышкина:

Они все симпатичные. Все. Я бы даже назвала их красивыми. Там один мужчина был – не чеченец, а, по-моему, араб. Кажется, Ясир. Такой красавец! Черноволосый, молодой, лет, может быть, 26, просто красавец! И женщины очень красивые. Были моменты, когда они снимали маски, пили воду, и видно было – очень молоденькие, правильные черты лица…

Правда, не то очень убежденные, не то кодированные. Одна тетка была кодирована, это точно. Потому что она твердила все время одно и то же: «Мы попадем в рай, мы попадем в рай». Какая-то совершенно ненормальная…

Аня Колецкова:

Никакого «стокгольмского синдрома» я там не испытывала, а чувство жалости, сочувствия к ним – это с течением времени стало все больше усиливаться. Я и раньше догадывалась, что наше телевидение показывает совсем не то, что есть на самом деле. А здесь, я в этом действительно убедилась. Потому что и телевидение, и радио говорили про нас бог знает что – что нас пытают, что в зале реки крови… А на самом деле это были вовсе не те люди, которые рубят головы и отрезают уши, как обычно показывают по ТВ. Жестокости никакой я не видела. Например, такая вещь: многие женщины пришли на спектакль без запасных прокладок, а у них начались критические дни. Так женщина-чеченка отдавала им свои гигиенические средства – это не сходится с тем, как обычно чеченцев описывают…

Наталья Н.:

Это вообще примечательно: мы были заложниками, и они могли в любую минуту любого из нас ударить, убить, расстрелять. А мы их жалеем. Потому, наверное, что наша судьба была все-таки не так однозначна. А они были обречены погибнуть, даже если бы они вдруг всех нас отпустили. И они это знали, и мы. Но как же нужно довести людей, чтобы они на это пошли! Особенно меня поразило, насколько они молоды – у них, я думала, и мозгов-то еще нет принимать правильные решения. На балконе сидела девчонка – ей, ну дай Бог, 16 лет, симпатичная такая куколка. И по ее лицу было видно, что она не собиралась и не хотела умирать. Но они все зависели от мужчин…

Из «Книги Джихада» и других инструкций террористов:

«Одна из важнейших задач шариата состоит в том, чтобы внушить мусульманам, что им следует вести себя не так, как делают это обреченные на муки ада иудеи, христиане и многобожники».

«Мусульманство… представляет собой лучшую из всех существующих общин. Неверные, которые ненавидят Аллаха, вмеcте со своим заблуждением и неверием станут топливом для огня, а в глазах Аллаха они "подобны скотам, и даже более заблудшие"».

«И никогда не будут довольны тобой ни иудеи, ни христиане, пока ты не последуешь их путем, скажи, что путь, который показал Аллах, – есть настоящий и прямой путь. А если ты последуешь за их страстями после пришедшего к тебе истинного знания, то не будет тебе от Аллаха ни близкого, ни помощника спасти тебя от гнева Аллаха».

«…никто за всю историю человечества так беспощадно не убивал мусульман, как русский народ или же власти, которые им управляют. За последние десятилетия счет идет на десятки миллионов мусульман, сегодня русский народ стал смертельным орудием в руках мирового сионизма».

«Поклонение джихаду – шестой столп ислама. Но если кяфыры захватят хоть кусок исламской земли, то этот фахр оставляет все остальные столпы ислама, выходя на второе место после шахада…»

«Аллах повелел делать джихад. Что получим взамен? Аллах простит ваши грехи и введет в сады, где текут реки (в рай). А в этом мире? Помощь от Аллаха и близкая победа».

«Арабы до ислама были пастухами. С исламом они стали правителями мира».

Александр Сталь:

Около двери села шахидка, на ней был пояс с пластитом. В отличие от других шахидок, она сразу открыла свое лицо, поэтому мы прозвали ее Гюльчатай. На вид – совсем молодая, обычная кавказская девушка. Она постоянно хмурилась – было видно, что очень нервничает. Другим шахидкам было лет по шестнадцать – двадцать. У них, кроме поясов с пластитом, были гранаты и пистолеты. Но они плохо разбирались в оружии, и старшие боевики учили их пользоваться пистолетами прямо на месте.

Нашу дверь охраняли два или три молодых боевика, не снимавших масок. Вооружены АК с рожками, на спине – сумки с патронами, у всех по нескольку гранат, у некоторых – самодельные подствольные гранатометы.

Один водил в туалет, другой стоял на посту. Иногда они заходили в зал и охотно общались с заложниками. Первый сказал, что ему восемнадцать лет и уже три года он воюет с русскими, причем в школе он доучился то ли до третьего, то ли до пятого класса. Ему очень нравилось поднимать сотовые телефоны, валявшиеся в большом количестве в проходе, и возиться с ними, изучать. В первый день эти телефоны часто звонили, он поднимал их и с явным удовольствием разговаривал с родными заложников в высокомерном тоне.

В оперативном штабе

Асламбек Аслаханов:

Я помню, как на второй день Лужков сказал, что на всякий случай надо предусмотреть и вероятность использования газа. Надо, говорит, выяснить, какие последствия бывают.

Хотя у меня с Лужковым не раз были серьезные конфликты из-за этнических чисток, которые устраивает московская милиция, но видеть его в работе мне не приходилось. А тут… Он ходил и диктовал начальникам своих департаментов продовольствия и здравоохранения задания: выяснить, как влияет длительное сидение на местах. Какие лекарства нужны? А если там есть язвенники, сердечники, диабетики? А сколько там детей? Может быть, для детей примут теплую одежду, обувь, носки шерстяные? Или матрацы? Я, честно говоря, поражался: он не только командовал, а ходил-проверял. Где привезли? А ну покажите! А сколько домов рядом? У меня спрашивал: «Они действительно отморозки? Могут взорвать?» Я кивал: могут. Он говорит своим: если, не дай Бог, ДК взорвется, соседние дома могут пострадать или вообще рухнуть. Значит, давайте людей готовить к эвакуации в гостиницы такие-то и пансионаты такие-то. Дальше Сельцовскому, своему министру департамента здравоохранения: там семьсот заложников, сколько нужно машин «скорой помощи»? С расчетом одна машина на два человека – 350 машин собрать, чтоб дежурили тут постоянно. Такие-то больницы подготовить. Если, не дай Бог, взрыв, то ранения будут осколочные. Значит, готовить больницу Бурденко, там пулевая хирургия. Хотя нет, туда далеко везти, надо поближе. Значит, создать здесь отряды хирургов, пуская сидят в штабе и в соседних больницах – их кормить, поить и т.д., чтобы все находились близко…

Тем временем в зале

Анастасия Нахабина:

Вообще на второй день все чеченки ходили с открытыми лицами, они их закрывали только перед камерами. Мы даже примеряли их шапочки с чадрой. С ними и поговорить можно было, они спокойно говорили о том, что действительно готовы умереть, и объясняли почему.

Марат Абдрахимов:

Потому что там, во-первых, задета гордость репрессированного народа. Во-вторых, там восемь лет войны. И они без конца устраивали эти показушные тревоги – вбегали в зал с диким криком «Ложись!», вытаскивали гранаты. Естественно, весь зал падал вниз, под кресла, и – какое удовольствие было на их лицах! Это не передать – радость, улыбки. Они стояли над нами и говорили: «Вот! Теперь вы знаете, что мы испытываем там уже восемь лет. А вы здесь ходите в театры и получаете удовольствие».

Снаружи

13.25. Зарубежные дипломаты, включая посла США в РФ Александра Вершбоу, которые с утра находились у Театрального центра в ожидании освобождения заложников-иностранцев, уезжают, ничего не добившись.

13.30. На Красной площади начинается несанкционированный митинг родственников заложников. В нем участвуют несколько десятков человек, в том числе режиссер Марк Розовский, 14-летняя дочь которого находится в ДК среди заложников. К митингующим людям выходят милиционеры и просят прекратить неразрешенную акцию. «В противном случае мы примем меры», – обещают стражи порядка. Митингующие сворачивают плакаты и расходятся.

В зале

Наташа Салина:

Аслан периодически приходил к нам, девчонкам из «Иридона», садился рядом, спрашивал, как мы, что нужно. Не то чтобы заигрывал, но проявлял интерес…

Аня Колецкова:

Или, скажем, чеченец, который охранял женский туалет на третьем этаже, куда могли ходить женщины с балкона. Он был самый пожилой, седой, в очках и кепке. Он не производил впечатления злого человека, даже наоборот – перетащил к себе сигареты из буфета, и всем, кто приходил в туалет, предлагал покурить с ним. Хотя у них запрещено женщинам курить и употреблять алкоголь. Сначала мы боялись к нему подходить, но постепенно начали брать у него сигареты и стали с этим мужичком курить, общаться. Оказалось, он действительно добрый дядька. Увидел, что меня знобит, и говорит: «Если хочешь, можешь пойти забрать свою куртку в раздевалке на первом этаже». Со мной была еще одна девочка, мы пошли к лестнице, нас этот дядечка передал двум другим чеченцам. Те повели нас вниз – всюду были битые стекла, баррикады, перевернутые столы. Пришли в фойе на первый этаж – они сначала посмотрели, нет ли там кого. Было на самом деле страшно – нас запросто мог пристрелить наш снайпер. Все-таки мы вошли в гардероб, забрали свои куртки. И обратно пошли уже с другой стороны, по левой лестнице. А там эта комната, которую мы потом видели по НТВ, – где Бараев переговоры проводил. Не то склад, не то бухгалтерия: стол, компьютер, коробки. Я попросила: можно нам взять какую-нибудь еду? Они говорят: «Да, пожалуйста». И мы зашли в эту комнату, взяли несколько бутылок воды и коробку шоколада и все это отнесли наверх, на балкон. А потом этот мужичок – тоже как-то странно, украдкой – передавал мне шоколадки и воду.

Александр Сталь:

С некоторыми детьми боевики, сидящие на балконе, в охотку играли в «ладушки» и кулачки, причем при выигрыше очень веселились, что меня, мягко говоря, удивляло.

К вечеру 25-го мы не то чтобы успокоились, а как-то свыклись со своим положением. Аслан разрешил подходить к девушкам, сказав, что ему приятно смотреть, как радуются таким «свиданиям» влюбленные, и посетовал, что им в Чечне «Путин любовь запретил, оставил только войну». Другой террорист рассказывал детям, что они должны хорошо учиться, чтобы не стать таким «дураком-бандитом», как он.

Илья Лысак:

Чеченцы нам были ближе, чем кто-либо извне на тот момент. Мы с ними разговаривали, девчонки им глазки строили, мы понимали, что никому эта война в Чечне не нужна – ни заложникам, ни террористам. Они нам говорили: «Нам нужен хоть какой-нибудь мир». И мы с ними соглашались.

Рената Боярчик:

Только к середине или даже к концу второго дня у нас опять появилась связь с «Альфой». Причем совершенно неожиданно. Какой-то мужчина-заложник из соседнего ряда собирал в ящик пустые бутылки, чтобы чеченцы могли их водой наполнить, и, проходя мимо нас, молча сунул Алексею сразу две телефонные трубки, которые он, наверное, в проходе, уж не знаю как, подобрал. Но главное – ни слова не сказал, просто сунул трубки и пошел дальше. Как он нас вычислил, до сих пор не знаю. Наверное, он за нами с самого начала следил…

Снаружи

14.30. Удалось установить личность молодой женщины, погибшей от огнестрельного ранения в Театральном центре на Дубровке. По словам прокурора Москвы Михаила Авдюкова, это Романова Ольга Николаевна, уроженка Москвы, 1976 г.р. Она проживала недалеко от ДК, работала продавцом в парфюмерном магазине.

15.05. Вице-премьер РФ Валентина Матвиенко встретилась с родственниками захваченных террористами людей. «Мы готовы к любым переговорам, однако со стороны террористов нет желания вести переговорный процесс». Родственники встретили это сообщение недовольным ропотом.

В зале

Марат Абдрахимов:

Моя соседка Лена Барановская спросила одну из шахидок: «Неужели по вам некому плакать?» Та ответила: «Я месяц назад родила ребенка. И оставила его, потому что ребенку нужна свободная земля».

Другую чеченку я осторожно спросил: «Как вас зовут?» Она: «А зачем вам? Обращайтесь к нам просто «сестры». Это – братья, это – сестры. И никаких имен». И тут же сделала мне замечание за то, что я свой летный комбинезон расстегнул до солнечного сплетения, сказала: «Прикройте». А когда они увидели, что в оркестровой яме какая-то девушка стала курить, поднялась такая паника, они стали орать: «Вы что, с ума сошли? Девушка, вы курите? Да мы вас убьем!» Для них это был шок.

Наталья Н.:

Одна молодая девчонка, вздорная или безмозглая, умудрилась по пути из туалета заглянуть в буфет и пришла с бутылкой спиртного. Села на место и давай пить. У нее, конечно, отобрали эту бутылку, приставили ей к голове пистолет и сказали: «Если еще раз встанешь со своего места, мозги выбьем!» Но она ко всему относилась наплевательски: да ладно, что они сделают…

Александр Сталь:

Он ей сказал: «Что ты делаешь! Ты, может, скоро будешь у Бога, ты что – хочешь к нему пьяная прийти?» Видно было, что он искренне возмущен.

Несмотря на угрозы боевика, такая сценка всех немного развеселила и расслабила.

Снаружи

15.15. Журналистка Анна Политковская вошла в здание. вмеcте с ней вошел Леонид Рошаль, который нес три больших пакета с медикаментами.

15.20. По словам английского журналиста Марка Франкетти, говорившего с террористами, те считают, что выполнили свою миссию. Они утверждают, что взять заложников в столице было их мечтой, и эта мечта исполнилась. Террористы уверили его, что никуда не уйдут из здания ДК, пока ситуация в Чечне не изменится кардинально: «Дальше – дело Путина».

В зале

Аня Колецкова:

К нам на балкон с первого этажа поднялся один из чеченцев. Ему нужна была обувь, он прошел по ряду и крикнул. «У кого 42-й размер?» Виталик ответил: «У меня» – и отдал ему свои ботинки. Тот обрадовался, надел их и ушел. Через некоторое время чеченка увидела, что Виталик босой. Она закричала: «Где твои ботинки?» «Я их отдал», – говорит Виталик. «Кому ты отдал?» – «Одному из ваших». Она стала требовать, чтобы Виталик показал, кому именно, и Виталик показал того парня. Тогда она закричала: «Мы не за этим сюда пришли! Верни ему немедленно ботинки!» И ему с первого этажа тут же передали американские армейские ботинки, суперские, за 200 долларов. Снизу было написано: «Made in USA».

Виталий Парамзин:

Да, чеченец проходил, ему нужны были кроссовки 42-го размера, а у меня не кроссовки были, а «камелоты», но он говорит: «Снимай, пойдет». Я снял, отдал ему. И сутки ходил в носках без ботинок. Но прохладно было, сквозняк, стекла выбиты, и еще отопление выключали. Чеченка заметила, что я без обуви, и говорит: «Кому ты отдал? Покажи». Я говорю: «Да не надо, зачем напрягать, мы и так все на взводе». А она: «Мы не за этим сюда пришли. Покажи». Я показал, это был Ясир, на нем были мои ботинки. Они что-то покричали друг дружке по-чеченски, и он принес мне свои, сказал: «Держи. Штатские. 200 долларов стоят. Если не понравятся, то, когда мы уходить будем, у нас там фургон с одеждой стоит. Если захочешь, сможешь выбрать себе другие». То есть они, оказывается, и не собирались взрываться, а планировали уходить.

Светлана Губарева:

Рядом с нами стояла чеченка лет 45. Она охотно шла на контакт, рассказывала о своей жизни. Ее 12-летнего сына увели из школы в неизвестном направлении, он пропал без вести. Она сказала, что они не могут так больше жить. У нее был мобильный, и она давала нам звонить, приговаривая, что ее за это будут ругать, если увидят.

Были две сестры – одной 16 лет, другой – 18. Их родители не знали, куда они ушли, но они тоже решились на этот шаг. Я, как могла, переводила все это Сэнди, он смотрел на них, на меня, снова на них. И в его глазах была печаль. Печаль за всех нас. Потому что теперь, на второй день, мы уже все были заложниками создавшейся ситуации – и зрители, и чеченцы. Бараев еще ходил с видом полководца, искал среди зрителей какого-то генерала, документы которого они обнаружили не то в раздевалке, не то еще где-то, а потом нашел этого генерала МВД и радовался как ребенок: «Вот! Всю жизнь мечтал поймать русского генерала!»…

Но на самом деле и судьба Мовсара, и наша – все уже было предопределено…

Из писем Веры к Светлане (продолжение)

…Где-то через месяц Мовсар снова позвонил, приехал. Опять только на ночь…

Примечательно, что он был очень верующим. Он всегда попрекал меня за то, что я не ношу крестик и что у меня дома нет Библии. Он говорил, что у них в любой семье у каждого члена семьи есть свой Коран и шариат. И все подчиняются религиозным уставам – ежедневно молитвы, уразы, он и сам несколько раз молился у меня дома. Хотя говорил, что это адская квартира и здесь Бог не живет.

Он был несдержанным. Мне сейчас 21, но мне он всегда казался маленьким, глупым мальчиком, который начинал «плакать» (то есть кричать, переводя на «взрослый» язык) по любому поводу… Мог сорваться из-за ерунды. Как-то раз позвонил мне вечером на сотовый, а я в это время говорила с мамой – ну, от силы пару минут было занято. Он дозвонился в следующую минуту и устроил такой скандал, что я до сих пор это вспоминаю.

Так мы и виделись – минимум раз в месяц, максимум – раз в две-три недели. Каждый раз он привозил деньги, украшения…

Сколько нервов стоила мне эта любовь, я уже не помню. Очень много пузырьков корвалола и пустырника, пропущенный институт… А потом сообщение по телевизору, что его убили. Я звоню – телефон отключен. Слезы, «скорая помощь», нервный срыв с гипертоническим кризом. Неделя в больнице с телефоном под подушкой. Я вышла оттуда, а он позвонил только через 2 недели.

Но я его не виню нисколько, он и так делал все, что мог, ради наших встреч и рисковал собой, когда приезжал.

В последние приезды он стал больше рассказывать о себе, о своей семье. Я многое узнала о его родителях, о дяде Арби Бараеве, который был для него каким-то идолом, и о его жене Зуре, тете Мовсара, которая тоже помогала им всем. Постоянно говорил про джихад. Про своих друзей. Про братьев. А как-то, когда он сидел на диване и моя кошка залезла к нему на колени, он ее гладил, а потом посмотрел мне в глаза и сказал:

– Год назад я бы ее спихнул или пнул. А с тех пор, как знаю тебя, я даже убивать меньше стал…

Да, он стал меняться с тех пор, как мы встретились, я это и сама видела. И порой вел себя просто как мальчишка, на которого свалился груз ответственности за жизни стольких людей. Хотя иногда у него чувствовалось и упоение властью над ними, он говорил, что на нем лежит судьба чеченского и русского народов.

Согласна: маленький, глупый мальчик.

Но я молчала, и понятно почему – для меня стало просто счастьем быть с ним рядом…

Уходя в последний раз, он сказал, что идет на войну. Я засмеялась и ответила:

– Тебе бы все по горам лазать!

А оно вот как все вышло…

Информация (по книге генерала А. Михайлова «Чеченское колесо»)

Арби Бараев (1973 г.р., уроженец чеченского села Алхан-Кала). Ярый ваххабит. С 1991 состоял на службе в личной охране Гелисханова (председателя Службы национальной безопасности при Джохаре Дудаеве), затем в отряде специального назначения, выполнявшем карательные операции.

В январе 1996 года руководил захватом в заложники двадцати девяти ростовских энергетиков на ТЭЦ-2 в Грозном.

В ноябре 1996-го занимался похищением военнослужащих федеральных войск в целях получения выкупа. Для похищенных была построена тюрьма в населенном пункте Гойское Урус-Мартановского района.

18 июля 1997 года отряд боевиков Арби Бараева напал на блокпост ингушской милиции, расположенный на 725-м километре трассы Ростов-Баку. Цель – обмен захваченных милиционеров на арестованную в Ингушетии группу из шести человек, занимавшуюся захватом людей в целях получения выкупа. Обмен состоялся, ингушские милиционеры были освобождены.

В июне 1998 года Бараев попытался установить в Гудермесе порядок в соответствии с канонами чистого ислама и взять район под свой контроль. Это привело к вооруженным столкновениям с местными жителями, в результате президент ЧРИ Масхадов лишил Арби Бараева звания бригадного генерала и воинских наград. 23 июня 1998 года в центре Грозного было совершено покушение на Масхадова. В организации теракта наряду с другими лицами подозревался и Арби Бараев.

Он также подозревался в похищении сотрудников ФСБ России Грибова и Лебединского, двух граждан Великобритании, полномочного представителя Президента РФ в Чечне Власова, сына первого заместителя вице-премьера Северной Осетии Каргинова, главного инженера «Ингушэнерго» Мольского, захвате сотрудников Северо-Кавказского РУБОПа Шапкина и Шартанова, сотрудниов Красного Креста, а также в убийстве граждан Великобритании и Новой Зеландии (Питера Кеннеди, Дарела Хики, Рудольфа Пейчи и Стенли Шона).

СК МВД РФ объявил Бараева в федеральный розыск по уголовному делу по факту хищения в Чечне тележурналистов НТВ – Масюк, Мордюкова, Ольчева и тележурналистов ОРТ – Богатырева и Черняева. По информации НТВ, именно Бараев получил 2 миллиона долларов за освобождение журналистов 4-го канала.

Активно участвовал в боевых действиях против федеральных сил, командуя отрядом боевиков. По непроверенным данным, имел какие-то связи с ГРУ.

В июне 2001 года убит в ходе спецоперации.

В зале

Александр Сталь:

Одна из смертниц-шахидок нашла среди аппаратуры на режиссерском пульте брошенные кем-то документы и отдала их боевику. Документы были на имя генерал-майора МВД и его жены. Боевик потребовал, чтобы генерал объявился, и сказал, что все равно его найдет, так как в документах есть фотография.

Наталья Н.:

Чеченцы сказали: «Сейчас будем у всех проверять документы». Я еще подумала: как же проверять? У женщин все документы в сумочках, а сумочки в проходах валяются… Потом пошли угрозы: если владельцы этих документов сами не объявятся, то будут расстреливать всех подряд. На балконе наша главная огромная чеченка стала ходить по рядам в своих сапожищах и приглядываться. Но никого не нашла и стала расспрашивать женщину, которая сидела недалеко от меня. Та была в шоке, она говорит: «У меня паспорт в автобусе, я с экскурсией. Автобус на улице припаркован. Что мне – идти за паспортом в автобус, чтобы доказать, что это не я?»

Тут поднялись на балкон Бараев и его помощники, стали по нашим рядам ходить, сличать людей с фото на документах. Но фото на документах сами знаете какие. К тому же люди меняются – прическа и все такое. Они назвали фамилию генерала и его жены – не то Ольховский, не то Ольховников – и сказали: «Быстро выходите. Иначе мы по одному будем всех выводить и проверять документы, но найдем вас».

И вдруг самая активная женщина, которая у нас распоряжалась: «Воду сюда! Это мне! Это мой заказ! Давайте сюда!» – вдруг эта «вся из себя» встает, с поникшей головой спускается вниз и признается, что это ее документы. Она, оказывается, тоже офицер МВД. А муж ее сидел в другой стороне балкона, куда мужчин отсадили, – такой высокий седой человек. Он тоже спустился вниз. Было видно, что они готовы к самому худшему, у женщины была просто истерика. А их дети (мальчик и девочка лет тринадцати) остались наверху. Мовсар кричал: «Я так мечтал поймать русского генерала! Это была моя голубая мечта!»

Александр Сталь:

Боевики посадили их рядом, на первый этаж бельэтажа. Бараев сказал, чтобы генерал успокоился, сейчас его расстреливать не будут, но если что – расстреляют. Потом спросил, был ли генерал в Чечне, и если был, то пусть расскажет народу про преступления солдат. Генерал ответил, что в самой Чечне не был, но принимал участие в сопровождении колонны Басаева из Буденновска. Он также говорил, что не воюет, а преподает в академии. Бараев сказал, что всю жизнь мечтал пленить генерала и, видно, генерала ему послал Аллах.

Рената Боярчик:

Когда они схватили этого генерала, я подумала: все, сейчас всех военных начнут отлавливать. А у Алексея и документы проверять не надо – по-моему, по его фигуре и так видно, что он пограничник. Я, когда его встретила – он ко мне на улице подошел, спросил, где Красная площадь, – на него сразу запала! Он такой крупный, тяжелый, накачанный. Не зря говорят, что у женщин есть «третий глаз», который с ходу опознает своего «мужчину жизни». Я тоже сразу опознала, что за таким, как за каменной стеной. И теперь трусила, как бы чеченцы в нем военного не признали. Но они его не тронули. Наверное, думали, что просто спортсмен. Впрочем, в зале были, конечно, и другие крупные мужчины.

Наталья Н.:

Они спрашивают у генерала: «А где ваша дочь?» А та в это время лежала под креслами, спала. Или притворялась, что спит, чтоб ее не тронули. Короче, этому генералу и его жене разрешили вернуться на свои места. Может быть, они оставили их в живых на пока – мол, если придется кого-то расстреливать, то начнут с этой семьи. Но эта Ольховская никак не могла забраться по ступенькам к своему ряду, ее просто колотило. Даже когда она села, то все равно не могла успокоиться, голову вжимала в тело и тряслась. К ней подошла эта чеченка в сапожищах и говорит: «Почему ты не призналась мне сразу?» Женщина отвечает: «Я боялась. Как я могла признаться? Я же не знала, что вы с нами сделаете». А та говорит: «Ну вот. А мы так живем уже восемь лет. Тоже не знаем, что вы с нами сделаете…»

Александр Шальнов:

Да, Бараев был в восторге, когда они обнаружили генерал-майора. Он поставил стул на сцену и сказал, что всю жизнь мечтал взять в заложники генерала. Но они его не расстреляли – я заметил, что у них уже сложилось особое отношение к нам, к заложникам. Романову они легко расстреляли, потому что она не была заложницей. А заложника-генерала не расстреляли…

Павел Ковалев:

Генералу сказали, что он поедет вмеcте с боевиками в Чечню, где его обменяют на находящихся в тюрьмах боевиков.

Из прессы

15.45. Глава боевиков Мовсар Бараев заявляет Политковской, что если до 6 утра субботы их требования не будут выполнены, они начнут расстрел заложников. Как сообщил корреспонденту «Газеты» представитель оперативного штаба ФСБ, террористы заставляют заложников падать на пол в порядке тренировки на случай возможного штурма здания.

15.55. Террористы вкатывают в зал ДК, где содержатся заложники, газовый баллон, обвязанный взрывчаткой. Они угрожают взорвать здание вмеcте с собой и заложниками.

Из переписки Сэнди и Светланы

3 июля 2002 г., 13.41

Привет, Персик!

Я получил твой e-mail с восторгами по поводу моего телефонного звонка. Спасибо! Я несколько раз звонил тебе примерно в 10 вечера по карагандинскому времени, но линия была занята, и я подумал, что ее опять размыло дождями. Но я все звонил, потому что хотел разыграть тебя, хотел, чтобы ты решила, что ты говоришь со мной по телефону во сне. Мне это удалось?

Какой почтой ты послала документы? DHL? Ты знаешь, что самолет DHL врезался над Германией в русский самолет с 50 детьми? Это ужасная трагедия. И еще я боюсь, что наши документы могли быть в этом самолете…

Нужны ли тебе деньги? Ведь экспресс-почта очень дорога. Я думаю, у тебя осталось не много денег после поездки в Москву.

Завтра утром, как только солнце осветит мой дом, я сфотографирую его цифровой камерой и сразу же пошлю тебе фото по электронной почте. У вас уже будет вечер.

Я люблю тебя и жду.

Твой Сэнди Большие Объятия и Крепкие Поцелуи.

3 июля 2002 г., 23.21

Привет, мой Любимый!

Я звонила тебе сегодня. Может быть, я неправильно сказала что-то по-английски, поэтому я повторяю: Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ!!!

Да, я знаю об аварии самолетов и огорчаюсь ужасно. Но документы я отправила EMS почтой.

Сэнди, я знаю, что нам предстоят большие расходы (казахстанская женщина – дорогая женщина?). Поэтому я трачу деньги экономно.

Погода не балует нас, и до 10 июля будут идти дожди. Я переживаю: у Саши скоро день рождения, и мы планировали провести его в водном парке. Если погода будет плохой, я должна придумать что-то другое.

А как ты? Как твой бизнес? Я читала, что Америка переживает экономический кризис.

Я люблю тебя,

Персик.

4 июля 2002 г., 2.20

Привет, мой Персик!

Вот фото нашего Ковчега. Я встал на стул и снял кровать с верхней точки.

Как видишь, справа от кровати есть дверь. Она открывается на плоскую крышу, которую я называю балконом и куда я выхожу с бокалом вина посмотреть на те звезды, которые видишь и ты. Со временем я могу сделать на этой крыше вторую ванную комнату, но я сохраню немного места и для балкона.

Надеюсь, погода исправится к Сашиному дню рождения.

Саша, поздравляю тебя!

Света, мне так нравится, когда ты пишешь: «Я люблю тебя». Эти слова греют мне сердце.

Следующие несколько месяцев ожидания будут так трудны! Но я постараюсь работать подольше и занимать себя делами, чтобы избежать чувства одиночества.

Завтра я пошлю тебе еще фотографии, но только при условии, что ты десять раз напишешь мне: «Я люблю Сэнди».

4 июля 2002 г., 18.51

Привет, Сэнди!

Я пользуюсь компьютером моего друга, потому что в моем компьютере вирус. И все-таки спешу написать:

Я люблю Сэнди!

Я люблю Сэнди!!

Я люблю Сэнди!!!

Я люблю Сэнди!!!!

Я люблю Сэнди!!!!!

Я люблю Сэнди!!!!!!

Я люблю Сэнди!!!!!!!

Я люблю Сэнди!!!!!!!!

Я люблю Сэнди!!!!!!!!!

Я люблю Сэнди!!!!!!!!!!

Я люблю Сэнди!!!!!!!!!!! (Одиннадцатый раз – дополнительно.)

Персик.

Из западной прессы

Газета «Индепендент»:

«Чеченцы теряют терпение и говорят, что расстреляют нас»

Напряжение нарастает, заложники испытывают нехватку воды и еды и умоляют силовые ведомства не штурмовать здание.

Русские расплачиваются за вранье о победе в чеченской войне.

Более 600 заложников, включая 75 иностранцев, остаются в захваченном здании. Среди иностранцев три американца, два англичанина, а также датчане, австралийцы, австрийцы и немцы.

Российские телестанции круглосуточно ведут репортаж с места захвата, тема войны в Чечне стала ведущей в публичных дискуссиях. Но от постоянных телефонных звонков заложников из зала захваченного театра мороз проходит по коже. «Пожалуйста, не штурмуйте театр, они убьют всех нас! – сказала заложница Татьяна Солнышкина, позвонив по мобильному телефону на НТВ. – Они обвешаны взрывчаткой и взорвут нас!»

Газета «Вашингтон пост»:

Бесконечная маленькая война Владимира Путина

Конфликт, который стал экзаменом его президентства

Он полагал, что это будет маленькая и быстрая война, всего несколько недель: просто выбросить бандитов из их гнезда.

Но три года спустя Путин оказался лицом к лицу с последствиями этой не столь быстрой и не такой уж маленькой войны, которая сделала его президентом. Захват чеченцами театра с заложниками неподалеку от Кремля стал проверкой и экзаменом: будет ли Путин и дальше пользоваться доверием и даже обожанием русских или его руководство политическим истеблишментом будет уничтожено?

В зале

Марат Абдрахимов:

Один чеченец сказал: «Вас всех взорвут вмеcте с нами. Назначат обязательно штурм, а штурм закончится тем, что мы просто нажмем эту кнопку». И мы больше всего боялись штурма.

Катя Стародубец:

Я постоянно бегала за лекарством маме. Одна из чеченок, Света, мне заявила: «Чего ты здесь бегаешь?» «Вот мама умрет, – говорю, – перестану…» А она: «Нечего мне на совесть давить! Еще увижу – застрелю!» Она была самая агрессивная. Я слышала, как они говорили, что скоро начнут показательные расстрелы. И Света сказала, что хочет принять участие.

Тут Бараев влетает в зал: «Ваши не хотят вас освобождать!» Все чеченцы клацают автоматами, встают в позу. И весь зал, как по команде, падает под кресла. А он орет: «Всем сесть! А то будем кидать гранаты!»

Одной молодой женщине позвонила на мобильник четырехлетняя дочка. А он был в руках боевика. Мама перепугалась. «Что ты волнуешься? – засмеялся боевик. – На, поговори с дочкой перед смертью!» У нее глаза округлились. А он смеется: «Не волнуйся, сначала мы будем расстреливать мужчин…»

Александр Сталь:

У одного паренька нашли сотовый телефон. К этому времени все уже отдали свои телефоны, звонки были запрещены, за них грозили расстрелом. Вину парня усугубляло то, что он разделся до майки (было очень душно), а боевики по какой-то своей логике считали это то ли вызовом, то ли признаком неуважения к женщинам. Его вывели в фойе, сказали, что расстреляют. Раздалось несколько выстрелов, потом парень вернулся. Мы его не расспрашивали, а он сам не рассказывал. Думаю, что несколько раз выстрелили над головой.

Потом избили паренька, пытавшегося спрятаться в оркестровой яме.

Анастасия Нахабина:

Его били ногами, ужасно. Я, честно говоря, так и не поняла, за что. А мой сосед смотрел и все кулаки кусал – просто до крови. Я говорю: «Что ты дергаешься? А он уже потом объяснил. «Понимаешь, – говорит, – когда человеку при рождении дают имя, это имя определяет его судьбу. Я Виктор, то есть победитель. И я всю жизнь был таким – в школе отличник, на всех олимпиадах – первое место, плаваю за сборную нашего института. А тут я ничто, пешка, тряпка, об которую эти звери ноги вытрут…» И я еще похвалила себя, думаю: правильно я к нему подсела, хороший выбор, только надо мне его успокоить как-то. Взяла его руку, положила себе на коленку и стала гладить. Слышу: он даже выдохнул так облегченно, как будто с него гирю сняли. Посмотрел на меня и говорит: «Расскажи про себя. Только правду». Я подумала: наверное его кто-то сильно обманул, – и стала рассказывать. Может быть, потому что мы могли вот-вот взорваться или нас могли расстрелять, но я стала рассказывать ему о себе действительно правду.

Знаешь, сказала я, сначала я тебе расскажу о моей маме. У нее было три мужа. Первый муж – по любви, второй – ей хотелось найти опору в жизни, а третий муж – снова по любви, это был мой папа, она прожила с ним 12 лет. Но жили они ужасно. Я родилась у них через год после свадьбы и все эти 11 лет мечтала, когда они разведутся. Потому что они очень часто ругались, и не просто ругались, а дело доходило до скандалов, после которых все в квартире было разгромлено. Один раз он даже сломал ей руку. И я все это видела и слышала. И еще девочкой я сказала себе, что, если у меня будет ребенок, я никогда в жизни не буду при нем ругаться со своим мужем. Я уж не говорю – драться. Потому что это оставляет очень большой отпечаток на детской психике.

Хотя, если я сейчас даже очень сильно напрягу свои мозги, то не вспомню, из-за чего они ссорились. Правда, отец был старше мамы на двенадцать лет и очень ревнивый. Он ее ревновал буквально ко всему. И не без оснований. Она была молодая и очень привлекательная женщина. В общем, когда они ссорились, я просто не находила себе места, меня трясло, я с ума сходил от страха – Господи, как бы они друг друга не убили! Когда они начинали друг на друга кричать или только поднимать голос, я бежала в туалет, падала на колени и начинала просить: «Боженька, ну, пожалуйста, пусть они не убьют друг друга!» Как сейчас это помню – было так страшно! Слышу: они начинают все больше и больше, уже посуда летит, а я не знаю, как молиться, как креститься, и вообще – ужас, ужас!..

После такой закалки все эти чеченские захваты – страшно, конечно, очень страшно, но – как бы это сказать? – я эти ужасы сто раз в детстве переживала. И я уверена: вот нас в этом зале восемьсот человек, из них, наверное, шестьсот женщин, и если не каждая вторая, то уж каждая третья в жизни и не такие теракты пережила – и битье, и насилие всякое…

Причем после каждой ссоры, когда мои родители мирились и все опять было нормально, в доме все равно оставалось ощущение напряженности. У нас была собака колли, она после их ссор несколько дней даже в комнату не заходила, сидела в коридоре. Я к ней приходила, садилась рядом, она меня так лизнет в щеку – сочувствует. Это был мой единственный друг…

Хотя вообще-то отец меня очень любил. Он неоднократно мне говорил: «Ты мой единственный человечек, я тебя люблю больше всех!» Но эта любовь была очень жестокой, она меня просто душила. Малейшее мое непослушание или какая оплошность – и я уже получала, что я сволочь неблагодарная, что я его не уважаю, что он ко мне всей душой, а я маленькая неблагодарная тварь. Причем он меня никогда не бил, но мог своими глазами просто испепелить. Глаза у него такие ярко-голубые – как в кино у садистов. И он: «Смотри мне в глаза, когда с тобой отец разговаривает!» Я стою и не знаю, куда деться, просто цепенею от ужаса. Даже у этих чеченцев не такие страшные глаза, честное слово.

И когда папа от нас ушел, я вздохнула с облегчением.

Отец ушел к своей матери, моей бабушке. Потому что он приехал из командировки, а она, мама, с любовником. Ну, он ее послал подальше, уехал к своей матери и начал спиваться. Да, стал катиться вниз, в пропасть.

А мать себе именно в этот момент нашла другого алкоголика. Внешне он был просто ужасный – такая алкогольная рожа! – и выглядел как спившийся бомж в депрессивном состоянии. Я бы от одного его вида блевала, а она притащила его домой, стала с ним жить, общаться. Тут уж моему бешенству не было предела! Я просто рвала и метала! Как она может? Это же такой отстой!..

У меня как раз был переходный возраст, и я тогда вообще была ужасным человеком, могла говорить все, что угодно, и делать такие вещи, что не дай Боже!..

Короче, этот бомж переехал к нам. Причем я его увидела не в тот день, когда он пришел, а только пять дней спустя. Потому что я вообще на протяжении пяти дней выходила из своей комнаты только в тот момент, когда не могла с ним пересечься. То есть я слушала: так, он вошел в мамину комнату, теперь я могу сходить на кухню, в туалет или в ванную. Представляете, мы живем в одной квартире и даже не знакомы! И мать не пытается нас познакомить, она мне говорит: как у тебя дела? Я говорю: «Мам, супер, просто супер!» И бегом из квартиры – в школу, к подругам, к бабушке рыдать. Короче, я ее просто ненавидела за этот поступок, а его вообще игнорировала. Полный игнор! То есть нет его, и все!

Но даже при этом я уже не могла себя чувствовать, как дома. Здесь теперь был чужой человек, и я уже не могла ощущать себя, как в крепости.

Потом потихоньку, полегоньку мы пообвыклись, где-то, наверное, год или даже два я с ним хоть и общалась, но все равно ненавидела его просто люто, всем сердцем. И так мы жили. Втроем. Причем жили не то что бедно – мы жили нищенски. Мы ели пельмени и картошку и пили чай. Это я очень хорошо помню, поскольку больше у нас ничего не было, мы жили на мамину зарплату. Мама у меня музыкант, а искусство у нас малооплачиваемое, это всем известно. Нам даже мой брат, мамин сын от первого брака, деньгами помогал, хотя он сам только-только начал работать официантом в каком-то клубе. А они на его деньги покупали себе выпивку и вмеcте пили. Это было еще страшнее – видеть, как этот хмырь спаивает твою мать, как они вмеcте на кухне нажираются, а потом, шатаясь, идут в спальню трахаться. Я лежала за стенкой, делала вид, что сплю, накрывалась подушкой и ревела…

Господи, как же я их ненавидела! Обоих! Мне было так обидно, что у нас в доме живет такое чмо! Я не могла пригласить к себе никого из подруг. Мне было стыдно, что я живу с такими людьми. Я их стеснялась, стыдилась и ненавидела – в общем, это был такой комок всего. Я в школе не могла говорить на темы, касающиеся семьи. Хотя школа – это было единственное место, где я себя нормально чувствовала, снимала этот стресс и выплескивала все, что дома во мне накалялось. Да, в школе я могла оторваться. Я вообще-то веселый человек. Я была первой зажигалкой в классе. То есть я всех смешила, юморила, и в то же время я была злюкой. Не дай Бог мне кто-нибудь скажет что-то не то! Я просто – фь-у-ю!!! – взрывалась! Когда спрашивали, кто придет на родительское собрание – мама или папа, я думала про себя: мама на работе до восьми, а папу вообще звать не надо. Тем более Олега Петровича – кто он мне? Отчим? Нет, он мне не отчим. Он не женат на моей маме. Они просто живут вмеcте. И на родительские собрания ходил мой брат.

Вот так мы и жили. Ужас! Но потом, некоторое время спустя, моя мама очнулась и стала заставлять его искать работу. Оказалось, что у него было до фига всяких связей. И она сказала: иди, восстанавливай свои связи, я не хочу жить в такой нищете. Пусть у тебя сейчас плохая полоса, но у тебя огромный опыт, ты умный мужик, и ты можешь добиться многого.

А мужчины – они все такие. Если ему сказать, что он ничто и никто, то он и будет ничто и никто. А если ему сказать, что он Александр Македонский, то он худо-бедно на Буденного вытянет.

Но у этого Олега Петровича были на тот момент еще какие-то проблемы с бандитами. Я не знаю точно, но помню, что его подставили на какой-то сделке. Там было три партнера: бандит, какая-то шишка и Петрович. И через Петровича они втроем делали эту сделку. Но потом эта шишка испарилась, остался Олег Петрович, и бандиты начали требовать деньги с него. Они его искали везде, даже к нам приезжали. То есть могли вообще всех перестрелять – и меня, и маму, и мы жили в условиях вот такой же точно засады, как этот «Норд-Ост», – каждую минуту могли ворваться бандиты и всех нас поубивать.

Но все-таки мама подняла его на ноги. Потихонечку-полегонечку он стал раскручиваться и приносить денежки. Я помню, когда у нас был первый раз полный стол. И мы все сидим, смотрим на этот стол и думаем: да, неплохо жить с таким столом! И с этого момента понеслось – Олег Петрович начал зарабатывать деньги. И постепенно мы как-то начали уживаться. Хотя я все равно его ненавидела, поскольку он продолжал пить и спаивать мою мать. Причем не то что он немножко подпаивал мать, нет, они уже пили на равных. Она считала, что если она не будет с ним пить, то он уйдет из дома, где-нибудь напьется и не вернется. И поэтому она пила наравне с ним. А тут еще с моим братом беда случилась – зарезали его в какой-то драке. И если раньше мать еще как-то держалась, пила с Петровичем вино или пиво, то теперь она так фигачила, так пила – это был просто дурдом. Вообще не знаю, что себе думали эти чеченцы, когда шли захватывать нас в «Норд-Осте». Может, они думали, что мы какие-нибудь французы или бельгийцы, которые ни хрена в жизни не нюхали. Но тут у них промашка вышла. Конечно, страшно тут сидеть, страшно, что нас в любую минуту могут взорвать, но разве у нас по улицам ходить не страшно? В метро ехать не страшно? У меня брата зарезали, одну подругу изнасиловали в лифте, вторую ножом пырнули и ограбили… Да у нас вся страна – «Норд-Ост», все государство. Дума наша – это мюзикл, а чиновники и министерства – все террористы в законе.

Короче, хотя Петрович и стал деньги зарабатывать, но продолжал пить, и это меня бесило. Их пьяные рожи в доме, их пьяный базар – это непередаваемые ощущения: противно, гадко и стыдно. Боишься, что кто-нибудь услышит ее пьяный голос или увидит ее пьяной. А если ее не было, то он один пил и начинал со мной заговаривать, заплетающимся языком гнал всякую чушь. А я, как приличный человек, должна была сидеть и слушать.

Помню, один раз я его до смерти испугалась, думала, что он ко мне пристает. Мамка вообще дура – куда-то уехала на ночь. Или она на работе задерживалась. Не было ее в доме. А этот напился. Мы сидели на кухне, я что-то ела, смотрела телевизор. А он сидел, пил и что-то говорил типа: вот, мы будем жить богато, мы уедем в Германию, в Данию, что нам в этом клоповнике сидеть? Я говорю: нет, у меня здесь учеба, школа, я отсюда не уеду никуда. Тут он начинает спрашивать, есть ли у меня мальчик. Я чувствую, что сейчас надо уйти в свою комнату. Ушла, включила у себя телевизор, забыла про него. И тут он входит. Все! – у меня сердце опустилось в пятки. Думаю, сейчас будет приставать. Он такой сильный, бывший спортсмен, плечи здоровые, фигура классная. Пусть у него живот немножко вырос, но руки такие мощные – я теперь понимаю мою маму, почему она на него запала.

Но тогда… Тогда я еще была ребенком, только знала по всяким историям и книжкам, что отчимы обычно пристают к своим падчерицам. И когда он вошел в мою комнату, да еще пьяный, – все, у меня в глазах потемнело. А он садится на корточки передо мной и, не трогая, правда, меня, начинает говорить: «Почему ты убежала? Давай с тобой поговорим, мне с тобой хочется поговорить…»

Но я уже ничего не слышу, я кричу: «Отстаньте от меня, уйдите отсюда!» И думаю: «Господи, помоги мне! Сейчас умру от страха!»

Ну, он видит, что у меня уже истерика начинается, и говорит: «Все, все, спокойно, я ничего не хотел, я хотел только поговорить…»

Сейчас я понимаю, что ему, пьяному, может, и правда ничего не нужно было, а только общаться и гнать всякую фигню. Но тогда я этого не поняла и думала, что он реально пристает.

Потом, спустя какое-то время, моя подруга Светка мне говорит, что у нее родители уехали и давай, мол, приходи ко мне переночевать. Просто посидим, поболтаем. Это был где-то восьмой класс, мы тогда не пили, я даже пива не пробовала. Я говорю: мама, отпусти меня на ночь к Свете. А у мамы было такое правило или черта такая характера – она всегда слушала того мужчину, с которым была. Беспрекословно. И когда я стала ее просить отпустить меня к Светке, то она: нет, даже Олег Петрович говорит, что нечего тебе там делать. Тут уж меня вообще взорвало. Какого хрена этот придурок будет мне указывать, что мне делать, что делать? И я в бешенстве врываюсь в их комнату, а он там лежал, читал книжку. Я выхватываю эту книжку, швыряю ее на пол и ору: «Что вы тут устраиваете? По какому праву меня не пускаете? Вы мне кто? Вы идите своих детей воспитывайте!» Ну и все в таком духе. А он абсолютно трезвый был в этот вечер, просто лежал, отдыхал, книжку читал. А тут вдруг такое.

Короче, он вскочил с кровати и – понеслось, стал меня избивать. А до этого никогда и пальцем не трогал, не повышал на меня голоса. Но тут… Хватает меня за горло, выбрасывает, как собаку, в коридор и кулаком там фигачит – по голове, по лицу. Ногам. Я уже кровью плююсь, язык себе прикусила, кровь из носа, в голове все потемнело – думаю, все, сейчас упаду. А он продолжает меня фигачить, и мама стоит такая: «Олежек, Олежек, ну что ты? Ну перестань!» А сама с места не двинется.

И вот это меня просто убило. Я смотрела на свою мать, как она наблюдает за этим, видит, что этот кобель бьет ее дочь, и – молчит! Моя мать видит, как меня бьют, и не заступается! Вот это было самое ужасное для меня! То, что потом определило все в моей жизни. Потому что, если бы он дал мне по шее, а она бросилась бы разнимать, заступилась бы за меня, защитила, я бы все это забыла на следующий день. Но когда он меня избивал, а она стояла, смотрела и не сказала ему ни слова…

Я и по сей день помню эти свои ощущения маленькой девочки, которая видит, что ее предали из-за какого-то сраного мужика, который вообще не имеет к нам никакого отношения…

Но потом он, конечно, остановился. Он отскочил от меня, осознал, что произошло, и вбежал в комнату, где они жили. Видимо, начал там что-то собирать. Я стою, у меня в глазах все плывет, кровь из носа течет, глаз затек, думаю: «Блин, как же я завтра в школу пойду с таким фейсом?» Ладно, думаю, сейчас мне мама поможет дойти до ванной, умыться.

Но смотрю: никого нет. Потом слышу, она его останавливает, говорит: «Олежек, не уходи! Олежек, останься! Олежек, я тебя умоляю, не уходи! Не уходи, пожалуйста! Не оставляй нас!» Меня эти слова просто убили. Я тут стою вся в крови, а она… И это уже хуже побоев, это уже боль в сердце – понимать, что на самом деле я для нее ничего не значу. Если бы он меня здесь и убил, она бы, наверное, точно так же себя повела, она бы бросилась его останавливать, а на меня бы плюнула. И вот я стою, качаясь, кровь, слезы и сопли текут, а она вдруг выбегает из комнаты и кричит: «Смотри, сволочь, что ты сделала! Из-за тебя он уходит!»

Ну, это уже было все. Финиш. Я просто на автомате дошла до ванной, умылась. А это вообще такой закон: всегда, когда что-то ужасное происходит с человеком, когда он приходит в шоковое состояние, то он все делает просто на автомате. Я умылась, дошла до своей комнаты, начала одеваться.

А он уже ушел, и она побежала за ним. Куда – не знаю, но это меня уже не касалось.

Я оделась, вышла на улицу. Прохладный ветер в лицо. Начинаю немножко в себя приходить и вспоминаю все плохое, что было в моей жизни. Все наваливается. Думаю: все, сейчас пойду и повешусь. Пойду на панель, куда угодно, но домой не вернусь. Своего брата вспомнила, отца, бабушку. Все вспомнила. Все беды своей жизни. И в голове крутится: «Ты сволочь, из-за тебя он уходит! Ты сволочь, из-за тебя он уходит!..» И – по-новой. И вспоминаю свое детство, когда она меня на руках носила, когда она мне, пятилетней, ножки целовала, называла меня «мой котенок, деточка, солнышко». А теперь – все, я ей уже не нужна, я сволочь, из-за меня от нее мужик уходит!

В общем, я вернулась домой. Думаю: может быть, у нее было шоковое состояние, а теперь она ко мне подойдет, что-нибудь скажет, обнимет.

Но в квартире никого. Я зашла в свою комнату, сижу, плачу просто навзрыд. Я не чувствовала ни боли, ни того, что у меня из носа и из губы еще капает кровь. А только чувствовала, что меня просто взяли, скомкали и в помойку бросили, что я не нужна никому. Никому не нужна – вот это вот ощущение ненужности меня просто подавляло. Хотела кому-нибудь позвонить, а позвонить-то некому. Некому. Друзья – это все фигня, это повеселиться, а вот когда в беде – хрен кому что расскажешь…

Я сидела, плакала и чувствую, что мне плохо, что меня сейчас стошнит от всего этого. То есть, может быть, он меня так стукнул, что у меня было сотрясение мозга и от этого меня тошнило, но тогда я думала, что мне плохо потому, что я на свете совсем одна. Да, это состояние я никогда не забуду. Мы здесь сидим на краю у смерти, в любой момент можем погибнуть, и там, снаружи, всем на нас наплевать, но все равно – нас тут много. Можно с соседом за руку подержаться, можно куда-то позвонить, даже с чеченцами можно поговорить. А тогда… Я поняла, что я одна на этом свете. Никто никогда мне не поможет. Нужно взять себя в руки, или я сейчас просто истеку тут кровью и умру. Я села, схватилась за голову. И с этого момента родился новый человек. Я собрала свои учебники и уехала к бабушке. Папы там уже давно не было, он в Америку слинял из России, и с тех пор я живу с моей бабушкой в Подлипках. А Олег вернулся к моей маме, но я у них уже не бываю, да мама меня и не зовет… В Подлипках и школу окончила, и на работу устроилась – чертежницей в КБ нашего авиазавода. Работаю и мечтаю выучиться на детского доктора…

Потому что взрослые меня совершенно не интересуют – ни мужчины, ни женщины. С тех пор как меня этот мамкин хахаль избил, меня вообще как заклинило – я мужчин просто боюсь. Каждый раз, когда кто-то из них ко мне приближается, я уже на стреме, жду – а вдруг ударит?

Да, вот так я ему все и рассказала – своему соседу Виктору. А Виктор это все выслушал и говорит: «А меня? Меня ты тоже боишься?»

Я говорю: «Нет, здесь я никого из наших не боюсь, потому что здесь меня террористы охраняют. При них кто меня тронет? А тебя, – говорю, – я вообще не боюсь, я тебя жалею».

Он удивился: «Как жалеешь? Почему?»

«Сама, – говорю, – не знаю. Что-то есть в тебе обиженное, как у ребенка…»

И тогда он стал про себя рассказывать.

У него, конечно, совсем другая биография, благополучная. У него и дедушка врач, и папа с мамой врачи, они и его хотели на доктора выучить, а он в кибернетику пошел, учится на биокибернетика. Но главное не это, главное у него, что он одну девушку очень сильно любил, они практически полтора года вмеcте прожили, уже должны были в загсе расписаться. И вдруг две недели назад она какого-то банкира встретила – просто шла по улице, машина остановилась, то ли «мерс», то ли «лексус», она села и через два дня с этим банкиром улетела на Канарские острова. Виктор, чтоб одному не оставаться, стал каждый вечер по театрам ходить, «Норд-Ост» – его тринадцатый спектакль, он мне говорит: ты знаешь сюжет? Было два капитана, один уплыл на север, а его невеста тут же за другого вышла, вся мировая литература, говорит, на этом сюжете построена. Наверное, говорит, все женщины. Я, говорит, больше никому не верю. А я себе думаю: ладно, ты говори что хочешь, но если нас тут не взорвут, ты будешь моим мужчиной. Первым…

Александр Сталь:

К нам на балкон поднялся боевик со сцены и потребовал нескольких заложников – «прогуляться-освежиться». Так как я был у дверей, то попал в из число. Когда нас выводили, кто-то спросил у боевика, куда нас ведут. Он ответил: «Может быть, расстреляем, может – нет». И засмеялся. Страшно не было. Подумал: если что – прыгаю с разбега в окно, а там – не важно. Больше я сделать не в силах ничего.

В фойе нас построили и отдали приказ: забаррикадировать лестницу и двери. Из подсобки вытаскивали разный хлам, ставили все на подоконники или бросали на лестничную клетку, а боевик закреплял все это и минировал, ставил «растяжки». Я невольно подумал, что баррикадируюсь от своих же. Но потом решил: если будут штурмовать, то шансов у нас нет независимо от того, будут тут баррикады или нет.

Анна Андрианова:

Мы чувствовали себя людьми, лежащими на минном поле. Пока взрывы были далеко, где-то на Кавказе, особенно не волновались. А теперь вот оно, здесь. И захотелось без всяких боевиков потребовать, чтобы как-то быстрее закончили эту чеченскую войну.

Марат Абдрахимов:

Какое-то, знаете, жуткое было отчаяние из-за осознания того, что мы не нужны нашей стране. Они «не пойдут на поводу у террористов», и пусть погибнут хоть все 800 человек! Ведь говорят же: один человек погиб – это трагедия, а тысяча – это статистика.

Сергей Лобанков:

Иногда, чтобы расслабиться, закрывал руками лицо. Потому что, когда не видишь картину происходящего, можно как-то расслабиться, отдохнуть. Но дети каждый раз спрашивали: «Что с вами? Что с вами? Вам плохо?» Отвечал: «Нет, это я так отдыхаю».

Когда чеченец предложил детям хлеб с колбасой, дети стали спрашивать: «Что делать? Брать или не брать?» Сказал: «Конечно, берите, только поделите на всех». Саша Розовская стала делить этот хлеб маленькими кусочками, и они друг другу передавали эти крохи, это была хоть какая-то еда и какое-то занятие для детей.

А Арсений словно надломился, когда его не выпустили со второй партией детей. Ведь ему сказали: «Сейчас ты уйдешь». А потом говорят: «Нет». Он не плакал, но был на грани слез, кусал кулаки и все спрашивал: «Когда меня выпустят, когда меня выпустят?»

Рената Боярчик:

Тут у меня новая идея возникла, я говорю Алексею: «Слушай, что же мы делаем? Передаем наружу все данные, это же способствует штурму. А при штурме мы все погибнем, однозначно!» Он говорит: «Штурм и так будет, и так. Но пусть не они сами себя взорвут, а пусть наши их убьют сначала». Я говорю: «Какая разница?» А он говорит: «Большая. И вообще, – говорит, – не волнуйся. Если, – говорит, – мы тут вмеcте погибнем, то и там будем вмеcте». Я говорю: «Ну и шутки у вас, пограничников!» А сама думаю: «Нет, там – это не то, я туда не хочу, я тебя здесь хочу, здесь и сейчас…» И вдруг вспомнила, как читала в одной книжке про женщину, которая стремилась заниматься сексом только в какой-нибудь очень рискованной ситуации – на крыше высотного дома, в тамбуре скорого поезда, на стадионе… Теперь я ее поняла. И решила: все, если будет штурм, то плевать мне на всех в этом зале, я прямо тут, на полу, под креслом отдамся Леше, и это будет такой улет – смертельный…

Кремль, кабинет президента (по версии анонимного источника и газеты «Московские новости»)

– Нам удалось перевести зафиксированные на видеопленке записи разговоров боевиков, говоривших по-чеченски, – доложил президенту директор ФСБ, стоя у настенного телеэкрана, и нажатием кнопки остановил изображение на стоп-кадре. – Вот Бараев отвечает на вопросы корреспондентов НТВ перед телекамерой. Рядом с ним стоит боевик, известный как Абу Бакар: он по-чеченски вполголоса поправляет Мовсара. Когда Бараев заявляет, что их послал Шамиль Басаев, Абу Бакар тихо подсказывает: «Пача чого ал». Слышите?

Изображение двинулось, и красавец Ясир – Абу Бакар действительно негромко произнес: «Пача чого ал».

– По-чеченски это значит «укажи на президента», – сказал директор ФСБ. – После этого Мовсар послушно добавляет: «Аслан Масхадов»… – Директор прокрутил пленку вперед и опять остановил. – А здесь, смотрите Абу Бакар предупреждает: «Ма ала» – «не говори», что в контексте разговора можно понять, как инструкцию «не делай никаких утверждений». И дальше, пожалуйста. – Директор ФСБ снова прогнал интервью до нужного места. – Смотрите, этот же Абу Бакар приказывает Бараеву: «Не говори, сколько мы тут будем», – что по ходу разговора можно понять, как «не называй планируемые сроки». – Продолжая держать на экране стоп-кадр с изображением Бараева и Абу Бакара, директор ФСБ сообщил: – Таким образом, во главе этой банды на самом деле стоит этот Абу Бакар. А о нем нам известно, что раньше он был в подчинении у Хаттаба, а теперь у Абу Валида, араба, который теперь против нас в Чечне воюет. То есть, это арабский выкормыш. Даже имя он взял себе арабское. И это подтверждает, что вся их операция с захватом «Норд-Оста» задумана, конечно, не в Чечне. А Бараев им нужен только для того, чтобы выдать ее за чеченскую…

В штабе

Асламбек Аслаханов:

Ими, безусловно, управляли снаружи. Они постоянно разговаривали по мобильным телефонам с кем-то в Москве, в Чечне, в Саудовской Аравии – это видно по расшифровкам их телефонных звонков. Кто-то оттуда управлял этой диверсией. Поэтому каждый раз Бараев на предложение о встрече с тем или другим нашим представителем отвечал отказом. Он должен был у них спрашивать: а можно с этим встретиться? Ему говорили: «Нет, с этим не встречайся, требуй Политковскую. Политковская прилетела из Америки? Требуй Примакова, Явлинского…»

Двадцать пятого, в 18.30 я пошел к нему снова, на этот раз с журналисткой из «Новой газеты» Анной Политковской, думал выпросить хотя бы детей. Ведь Бараев обещал: если будет митинг на Красной площади, выпущу детей. Если приедут представители посольств, выпущу иностранцев. Знаете, что он мне сказал? «Там уже нет никого моложе 13 лет. А тринадцатилетние – это не дети, это взрослые». Я говорю: «Пусти меня в зал, я хочу собственными глазами посмотреть, врете вы мне или нет. Пойдем, покажи мне». «Нет, – говорит, – ты туда не пойдешь». Я говорю: «Почему?» – «Мы тебя не пустим. Ты военный человек, хочешь карту составить, где у нас что расположено». Я говорю: «Эта карта давно у нас в штабе лежит, могу тебе принести. Где у вас взрывчатка, какая, сколько вас человек – все известно». – «Откуда известно?» Я говорю: «А ты думаешь, в штабе дураки сидят? Мы уже прекрасно знаем, кто там, в зале, с кем рядом сидит, сколько вас и откуда каждый из вас. Все уже известно. И ты не хуже меня знаешь, что там целый класс школьников на балконе, что там больные дети есть».

И вдруг он мне говорит: «А когда наших детей убивают бандиты в погонах, почему ты за них не просишь? Вот вы, московские чеченцы, кричите «наша Россия», а кто здесь с вами считается? Хоть один из вас – на государственной должности? Вас пинками везде гонят, отовсюду уже повыгоняли, за шпионов держат, а вы все перед ними, как холуи, стоите и говорите: «Мы – россияне!» А вы рабы для России! О чем нам с вами говорить? Почему я за тебя должен заложников отдавать? Вот Кадырова давай, который в должности, – я 100 человек отдам за него! Даже 150 отдам! Звони, приведи его сюда и забирай 150 человек!»

Но Кадыров, как известно, не прилетел. Хотя я, клянусь, и за одного человека пошел бы…

И Бараев мне снова: «Все, мы ни с кем больше не хотим встречаться! Давай уходи!» Я говорю: «Подожди, ты чеченец или нет? Старшему человеку говоришь «уходи»! Это твоя вотчина, что ли?» «Да, – говорит, – это наша последняя обитель. Уйди отсюда по-хорошему». Я говорю: «А что будет по-плохому?» Он опять автомат поднимает…

Короче, я ушел без детей.

В штабе я сказал: «Не надо идти туда ни Примакову, ни Аушеву. Во-первых, это бесполезно, а во-вторых, им крайне заманчиво заполучить Примакова. Представляете: Примакова возьмут в заложники!» А Примаков говорит: «Даже если это будет последний день в моей жизни, я все равно пойду».

В зале

Зинаида Окунь:

Был такой момент, когда уже было все равно и хотелось хоть какого-то конца.

Часть пятая

«Последняя осень»

«Второй день продолжается балаган с захватом заложников в «Норд-Осте», – сказали по радио. Зал аж ахнул…

В зале

Светлана Губарева:

Радиоприемник был в руках у одного из террористов, он с ним не расставался, слушал. Мы тоже прислушивались, что происходит снаружи, что говорят про нас. И вдруг слышим: «Второй день продолжается балаган с захватом заложников в "Норд-Осте"». Зал аж ахнул…

Катя Стародубец:

За нами сидела семья из Прибалтики – мать пожилая, сыну лет 13 и девочка 17-18 лет. У нее был плейер с приемником. Когда были новости – в десять, в одиннадцать часов, – она слушала и пересказывала нам. Мы все время спрашивали у нее: «Ну что там говорят?» А она: «Подождите, подождите…» А потом: «Говорят, что специально для заложников, находящихся на Дубровке, передаем песню «ДДТ» "Последняя осень"». Мы просто обалдели!

Дарья Васильевна Стародубец:

На балконе телевизор стоял на режиссерском пульте. Мне картинку не было видно, но я все слышала. Передавали много ненужного. Например, всемирную хронику захвата заложников – с цифрами, сколько при этом было убито человек. Вы не представляете, как это нас нервировало и как заводило террористов и Бараева. Потом прошло сообщение, что якобы Масхадов не имеет никакого отношения к захвату. Бандиты вовсю смеялись этому и перемигивались. Потом Цекало зачем-то сказал, как можно незаметно проникнуть в здание Театрального центра. Бандиты стали немедленно срывать со стен панели облицовки в поиске вентиляционных труб. Находили и сразу же их минировали…

Виталий Парамзин:

Я брал радио, выпросил у Аслана. Вначале он сам слушал, потом мне отдал, они к тому времени телевизор подключили. И я слушал новости – может, это «Маяк» был или другая станция, мужчина говорил: «Ни в коем случае нельзя идти на переговоры с террористами! Нельзя выполнять их требования! Обязательно – штурм!»

Галина Делятицкая:

Очень серьезно действовали на детей телерепортажи. У боевиков на балконе был телевизор, и мы слышали, что происходит снаружи. Репортажи были очень развязные, репортеры не отслеживали свою речь, злили террористов и не давали нам надежду на то, что мы останемся живы. Боевики начинали кричать на нас: «Что? Вашему правительству нужно, чтобы мы кого-то убили, чтобы они начали что-то предпринимать?»

Александр Сталь:

На сцену вышел Аслан, у него в руках был приемник. Он сказал: «Слушайте, как врет ваше радио! Передали, что сбежала раненая заложница, а это я сам отпустил беременную. Собаки!»

Аслан принес откуда-то маленький черно-белый телевизор, изображения на котором почти не было видно, а вот слышно достаточно хорошо. По нему мы довольно часто смотрели новости. Удивлялись, почему власти даже на словах не заикаются о выводе войск, это хоть немного успокоило бы террористов и разрядило обстановку. Зато порадовали слова Путина о том, что приоритетная задача – сохранение жизней заложников. Хотя все понимали, что это только слова.

После основных новостей телевизор выключали, причем об этом просили сами заложники – слушать всевозможных «экспертов» и «журналистские расследования» было очень тяжело.

Когда по телевизору зашла речь об обмене части заложников на Кадырова, мой сосед спросил шахидку, готовы ли они на это. Она развеселилась и сказала, что за Кадырова отпустила бы всех и взорвалась бы вмеcте с ним.

Анастасия Нахабина:

Слушать выступление Говорухина было ужасно. Эти высказывания в адрес чеченцев, что они сволочи, животные, их надо всех расстрелять, только штурм, немедленный штурм! Человек, можно сказать, умный, знаменитый, а такие высказывания в ситуации, когда мы сидим в зале. Для нас это было, как приговор. Даже мой Виктор возмущался…

Зинаида Окунь:

Когда я сидела около бомбы, чеченка включила приемник, и меня возмутило, когда там сказали, что в зале убивают заложников. Я позвонила сестре, она сказала, что рада за нас – по радио передали, будто нам принесли матрацы. Она говорит: «Поздравляю, ты хоть выспишься нормально». Меня это развлекло больше всего. Я говорю: «Ты хоть представляешь, что это такое – на восемьсот человек принести матрацы?»

Из сообщений комиссии Говорухина и других источников:

На Грозненском отделении Северо-Кавказской железной дороги за 1993 год нападению подверглись 559 поездов с полным или частичным разграблением около 4000 вагонов и контейнеров на сумму 11,5 млрд. рублей. В 1992-1994 гг. при грабежах железнодорожных составов погибло 26 железнодорожников…

В связи с ослаблением позиции России, на Кавказе идут разбои, грабежи, угоны транспорта у русского населения.

В ночь с 10 на 11 июля 1992 года было совершено зверское, разбойное нападение на церковь, ограбление церкви станицы Ассиновской и избиение священника. Террористический акт был совершен с целью выживания русских православных верующих людей с исконно русской казачьей земли. И это не единичный случай. Каждый день в станице грабят, избивают русских людей.

08.03.92. Ночью пенсионеров Тищенко Я.М. с женой связали, избили, ограбили, угнали машину.

24.12.92. Г-ка Золотова не продала дом чеченцам за бесценок, и за это была обстреляна автоматной очередью. Произведен поджог домашних построек.

24.12.92. Заведующий свинофермой колхоза в 2 часа ночи при грабеже его квартиры тяжело ранен автоматной очередью.

1.01.93. В 3 часа ночи ворвались в масках со стрельбой в дом гр. Шеховцова, избили его, забили живьем в ящик, а со двора угнали автомашину.

07.03.93. В 6 часов вечера вооруженные лица чеченской национальности ворвались во двор к гр. Карапетяну, пробили ему череп, избили жену и угнали автомашину.

В настоящее время у русского населения, можно сказать, не осталось личного транспорта, идут разбои, грабежи, убийства престарелых жителей. Стреляют, насилуют 70-летних старух, при этом говоря: «Вы, русские, живете на чеченской земле, и нам нет наказания за наши поступки».

А многие из этих старух являются вдовами погибших в Великую Отечественную войну, да и сами они в тылу ковали своим трудом победу, перенеся страшные страдания.

Резкое падение жизненного уровня, правовой беспредел, зоологическая ненависть и средневековая жестокость чеченцев, постоянный страх за свою жизнь и жизнь своих близких вынудили тысячи русских бежать из республики.

Из прессы

25 октября

19.40. В здание театра на Дубровке входят экс-президент Ингушетии Руслан Аушев и глава Торгово-промышленной палаты, бывший премьер-министр РФ Евгений Примаков.

20.24. Аушев и Примаков возвращаются в оперативный штаб. Переговоры не удались. Террористы сообщили Примакову, что завтра, 26 октября, в 6 утра они начнут расстреливать заложников.

21.55. Террористы освобождают еще четверых заложников. Три женщины и один мужчина, граждане Азербайджана, выходят из захваченного здания. Некоторые эксперты расценивают освобождение азербайджанцев, как признак готовящегося расстрела оставшихся в зале заложников.

22.11. Боевики заявляют, что хотят вести переговоры с представителями Владимира Путина. Конкретных фамилий они не называют.

22.38. Заместитель министра внутренних дел России Владимир Васильев заявляет о прекращении прямых трансляций из района театра на Дубровке, мотивируя это тем, что такая практика «неграмотна с профессиональной точки зрения».

22.40. Владимир Путин проводит встречу с Лужковым и Примаковым, где обсуждает ситуацию с захватом заложников в театре на Дубровке.

22.50. Спецслужбами произведена аудиозапись разговора террористов с кем-то из руководства терактом вне здания ДК. Разговор содержит следующие слова: «Завтра будем работать… Будем расстреливать самых сочных в первую очередь».

Оперативный штаб

Участники событий

Первый офицер «Альфы»:

Террористы были абсолютно уверены в своей неуязвимости. Они считали, что никто не пойдет на штурм, что в наших глазах и глазах всего мира они – настоящие камикадзе. А на самом деле уже к концу первых суток, у нас на основе добытой информации сложилось четкое мнение, что террористы делятся на три категории. Первая – женщины-смертницы, которые действительно намерены себя взорвать и скорее всего сделают это при любом развитии событий. Вторая группа – профессионалы, которые не будут себя взрывать, а при первой же возможности уйдут из этого здания. И третья группа – несколько нервных психопатов, которые издевались над заложниками и чье труднопредсказуемое поведение вызывало опасения…

Второй офицер «Альфы»:

Существуют психологические лимиты для стресса, бессонницы, удержания людей в повиновении. После двух суток такого напряжения, в котором пребывали и террористы, и заложники, неизбежны притупление реакции, усталость, сонливость. Бараеву и его команде нужен был выброс адреналина – или полная победа, или расстрел заложников. Но победу мы им подарить не могли, Россия не может стать на колени перед Чечней, мир не может стать на колени перед террористами. Как бы ни братались заложники с террористами, их должны были начать расстреливать буквально на рассвете. У террористов просто не было иных путей давления на Кремль – серия терактов с помощью «невест Аллаха» сорвалась, СВУ в машинах, припаркованных у зала Чайковского и у входа в метро, не сработали. Оставались расстрелы. «Сочными» и ошеломляющими мир, то есть самыми эффектными с точки зрения террористов, могли стать расстрелы кого угодно – детей, сидевших на балконе, или иностранцев. С тем, чтобы США и Европа заставили нас сдаться на условия террористов.

Таким образом, у президента уже не было выбора, он сам стал заложником «Норд-Оста». И не только он, но и Бараев. К концу вторых суток мы уже знали, что Мовсар всего лишь марионетка в руках Басаева и Абу Валида и что арабская «Ассоциация мусульманского братства», которая спланировала и финансировала этот рейд, играла, как ей казалось, в беспроигрышную игру: Бараев или согнет Кремль, или вынужден будет взорвать ДК вмеcте с заложниками. И то и другое станет позором России и заставит Путина капитулировать перед фактом исламизации Кавказа.

Третий офицер «Альфы»:

Около десяти вечера нас сняли с «Меридиана» и направили на Дубровку. Террористы заявили, что в шесть утра начнут расстреливать заложников, и поэтому мы идем на штурм. И вот представьте: 25 октября, ночная Москва, дождь. Автобус везет нас на штурм, но за окном нормальная жизнь – люди, машины, витрины, огни Москвы. А мы едем практически на смерть. Нам потом командиры говорили: «Мы смотрели на вас и думали, что вы уже не вернетесь». И вдруг в автобусе по «Русскому радио» объявляют: «По заявкам слушателей передаем песню группы "Любэ" "Давай за…"». И пошло: «Серыми тучами небо затянуто… Давай за жизнь, давай, брат, до конца!..» Ну, нас эта песня просто вдохновила…

Из прессы

«АиФ»:

Спецотряды «Альфа» и «Вымпел» выдвигаются к объекту штурма. Неожиданно головной джип (сзади пять автобусов, в которых двести вооруженных, лучших в мире штурмовиков России) тормозят на милицейском посту возле оперативного штаба. Минут десять милиционеры выясняют у своего начальства необходимость их пребывания в «зоне». Несмотря на предъявленные удостоверения ФСБ, сотрудники МВД пытались узнать цель их приезда и даже собирались навести «шмон» в автобусах. Только спокойствие спецназовцев спасло милиционеров от мордобоя.

Отряды расположились на отдых в здании госпиталя для ветеранов войны, в пятидесяти метрах от Театрального центра. Легли прямо в коридорах на полу, подстелив под себя бронежилеты. Сердобольные нянечки и медсестры тут же принесли матрацы. Уже спящим парням они подкладывали под головы подушки. Затем каждого молча перекрестили. Мужики спали крепко, кто-то даже во сне причмокивал губами. Через три часа спецназ ФСБ шел на верную смерть. Когда ребята спускались по лестнице, медперсонал смотрел на них, как на обреченных, словно уходящих в НИКУДА.

В зале

Дарья Васильевна Стародубец:

«Эта третья ночь – последняя, – говорили бандиты. – Если подвижек не случится, начинаем второй этап операции». Какой именно, не объясняли, но было ясно, что нас ждет что-то жестокое.

Виталий Парамзин:

Я решил, что пора что-то делать. Я слышал, какие-то две девушки убежали из туалета, прыгнули в окно. В принципе я думал об этом. Мы тоже периодически ходили в туалет. Потом думаю: нет, вряд ли это хорошим закончится, прыгнешь туда и сломаешь себе все. И тебя же подстрелят. И вот я думал, искал, как же выйти, выскочить из этого здания, но ничего в голову не шло. По моим подсчетам, вероятность того, что кто-то отсюда выйдет живым, – процентов десять. Был момент, когда нам сказали, чтобы мы сели кучнее вокруг бомбы. Мы с Аней сели на самый верх возле звукорежиссерской кабинки. И, глядя на этот снаряд со взрывчаткой, который стоял в центре балкона, я понимал, что если что-то случится, то здесь будет просто воронка, и все.

Был клочок бумажки, какой-то обрывок. Я написал письмо родным, простился со всеми.

Мы разобрали кресла, так удобнее было лежать.

А рядом стояла эта чеченка с тротилом.

Аня Колецкова:

Женщина, которая сидела рядом с этой чеченкой, поступала так: сидит, молчит, а потом возмущенно как бабахнет мужу: «Не спи!» Все оборачиваются. Ну что делать? Может быть, ей так легче было со стрессом справляться…

Через какое-то время все стали укладываться. Я говорю Виталику: лучше снять ботинки, они там не вмещаются, мешают. А эта женщина отреагировала немедленно: «Ну да! И поставите их на самый верх!»

Но спать я не могла. А старалась как можно чаще отпрашиваться в туалет. Я думала: туалет в крыле здания, то есть чем чаще я в туалете, тем больше шансов, что в момент взрыва меня не будет в зале. И в туалете все высматривала – а куда меня бросит взрывной волной?..

Как-то по дороге из туалета попросила у чеченцев еду. Они дали мне груду шоколадок. Я принесла их на балкон, вывалила на кресло, и тут же один мужчина схватил целую горсть. Я говорю: «Это детям, вы что!» А он: «Мы тут все равны!» Представляете?

Павел Ковалев:

Вот другая сцена: сошедший с ума мужчина поет и качает головой из стороны в сторону. Это было, кажется, уже на третьи сутки – в пятницу. Чем дальше, тем сильнее апатия и покорность судьбе охватывали людей.

Фугас на креслах в центре зала замер молчаливой угрозой.

Ночью нас вновь тасуют, сажая поближе к нему.

Аноним:

Я не хочу, чтобы вы опубликовали мою фамилию. Но хочу сказать: мне с первой минуты было ясно, что будет штурм, больше того – что штурм должен быть. Потому что чеченцы – люди другой нравственности, другой этики и другой психики. У них женщины гордятся своими мужьями – разбойниками, бандитами, головорезами. А мужчины режут людей, как баранов, – не убивают, а именно режут, перерезают горло и смотрят, как течет кровь. Своих детей они сызмальства учат не пахать землю, не работать, а жить разбоем. «Мой сын – бандит!» – это у них звучит гордо. Поэтому взорваться вмеcте с нами было для них делом чести, доблести и геройства. Просто праздник души! Ну где еще вы найдете девушек, которые, обвесившись взрывчаткой, дернут за кольцо и взорвут себя? У нас даже в войну таких не было! А эти… эти просто мечтали взорваться…

Александр Зельцерман, 28 лет, рижанин:

С мамой и сестрой мы сидели в первом ряду партера. Когда террористы спускались со сцены и садились рядом, приклад их автомата лежал у меня на коленях. Это были страшные минуты… Возле меня сидел болгарин, и мы вмеcте строили план побега, если начнутся расстрелы. Поэтому постепенно стали пересаживаться ближе к выходу. Решили попытаться обезвредить одну смертницу на пути к выходу и выломать дверь. Но представьте себе: у нее на поясе взрывчатка, в одной руке детонатор, а в другой – пистолет. У некоторых боевиков кольцо детонатора прямо на пальце. Ближе к концу третьих суток сестра пересела ко мне и мы решили в критический момент бежать вмеcте и выпрыгнуть через окно в коридоре…

Александр Сталь:

К нам на балкон из партера пустили маму одного из мальчиков-артистов. Он очень смущался, что остальные дети сами по себе, а он с мамой. У его мамы была с собой книжечка с иконой Матроны Московской и молитвой к ней. Она пустила ее по рядам, и дети по очереди читали молитву. Кто-то написал на листе бумаги «Отче Наш» и тоже передал по рядам, и те, кто не знал молитву, читали с бумажки. Я хотел написать народу «Верую», но не было бумаги, да и «Отче Наш» был проще, поэтому я ограничился тем, что тихо прочитал детям вслух «Символ Веры».

Некоторые подсуетились и пересели поближе к женщинам. Я тоже хотел пересесть к Ане, но там уже кто-то сел. Она держала себя молодцом, а мне стало грустно. Я ругал себя последними словами за то, что не успел сесть около нее…

К тому же сидеть на балконе, да еще рядом с боевиками, – я подумал, что здесь у меня при штурме нет ни одного шанса. Но, взглянув на детей, сидевших со мной на балконе, устыдился этих мыслей – дети писали друг другу записки, «шифруя» переписку, играя в подполье. Чтобы развеяться, я поиграл с детьми в «подполье» – разгадав их шифр и предложив несколько других, чуть более сложных. Потом написал Ане несколько записок типа «Держись, все будет хорошо», получил ответы. Аня по-прежнему была на высоте, но чувствовалось, что она очень устала. Да и что напишешь в таком письме? Как подбодрить, когда всем понятно, на каком волоске от гибели мы находимся.

Все-таки, болтая с детьми, я успокоился. Но дети заснули, и снова стало скучно. Тогда я повернулся к боевикам у двери. Попросил у них воды, они дали несколько бутылок и коробку шоколада. Я съел один кусочек и сделал несколько глотков, остальное пустил по рядам. Так как боевики были меньше чем в метре от меня, стал просчитывать, как мне себя вести, если штурм, – попытаться схватить взрыватель? Выбить гранату? Схватить автомат, до которого рукой подать? От таких мыслей голова пошла кругом, но я вспомнил девиз: «Делай что должен, и будь что будет».

Ближе к полуночи народ заметно успокоился, потому что привыкли, да и устали бояться. Террористы все больше смягчались.

Светлана Губарева:

Спали сидя. Какой-то мужчина довольно крупной комплекции умудрился спать в трех креслах – на одном сиденье у него лежала голова, сам он как-то втиснулся на второе кресло, а на третьем у него лежали ноги. Я смотрела и думала: у меня так не получится.

Английские слова у меня практически все выскочили из головы. Говорить я не могла. Сэнди принес из оркестровой ямы нотные листки. Мы думали так: у него есть водительские права, подтверждающие, что он гражданин США; Саша – ребенок, никаких документов ей не требуется. То есть у них больше шансов выбраться из зала, чем у меня, поскольку у меня вообще нет документов. И я на этих нотных листах написала им что-то вроде инструкции, как и что им делать без меня. Тут, правда, у меня не выдержали нервы, я всплакнула. Они меня успокаивали и обнимали.

Неизвестность и ожидание измотали нас вконец – прошедшие двое суток мы почти не спали, ни разговаривать, ни есть уже не хотелось. Те сладости, которые нам перепадали, мы отдавали Саше, а она все время пыталась накормить нас. Когда стало известно, что списки заложников-иностранцев объявили в СМИ, я сказала Саше: «Теперь о нас знает весь мир». Она спросила: «И в Караганде знают?» – «Да, и в Караганде знают». – «И Савелий слышал?» Я ответила: «И Савелий слышал». Савелий – это ее друг-одноклассник. Сэнди тоже сказал: очень хорошо, что во всем мире знают о нас, Американское посольство будет активнее добиваться нашего освобождения.

За нами сидели мужчина и женщина, они переживали, что у них дома собака осталась одна, а они не смогли никому позвонить, сообщить об этом. Сэнди, чтобы отвлечь Сашу, начал обсуждать с ней, собаку какой породы мы приобретем в Оклахоме. Как раз перед отъездом из Караганды Саша увидела в магазине щенка сибирской лайки – такой пушистый белый комочек. Она сказала, что хотела бы такого щенка. Сэнди ответил, что в Оклахоме лайке будет слишком жарко. Они перебрали еще несколько пород, а я предложила взять собаку поменьше, чтобы она делала маленькие лужи.

Сэнди тоже пытался шутить. На второй день к вечеру у него отросла щетина, он сказал: «Надеюсь, мы выйдем отсюда раньше, чем у меня вырастет борода, как у Санта-Клауса».

Рядом с нами сидела женщина с Украины. Она пошутила, что тоже не прочь найти такого мужчину, как Сэнди. Мы посмеялись, а потом он сказал мне: «Если бы это помогло, я готов жениться на всех женщинах в этом зале».

***

5 июля 2002 г., 9.20

Персик!

Спасибо за одиннадцать «I LOVE YOU»!!!!!!!!!!! Добавляю еще два!! Потому что ты и Саша – это нечто особенное.

Мои праздники очень тихие, я не делал ничего, кроме работы. Конечно следующий День независимости мы будем справлять вмеcте.

С любовью,

Сэнди ХО-ХО-ХО.

6 июля 2002 г., 5.48

Привет, Персик!

Сегодня у меня прекрасный день – пришли ваши документы. Это во-первых. А во-вторых, когда я включил автоответчик, негромкий милый голос произнес: «SANDY, I LOVE YOU». Я сидел за столом, прокручивал пленку снова и снова, слушал твой голос и был абсолютно счастлив.

Какой замечательный день!

В понедельник я отправлю ваши документы переводчику, перевод займет две недели. Затем перешлю все в иммиграционный офис, там процесс оформления визы занимает 90 дней.

Я люблю тебя и крепко целую,

Сэнди.

6 июля 2002 г., 14.57

Привет, Сэнди!

Все-таки мы движемся к нашей встрече.

Мой компьютер опять заражен вирусом, поэтому пишу с компьютера моего друга Андрея.

СЕГОДНЯ ОТ ТЕБЯ НЕ БЫЛО ПИСЕМ!!! Как ты? Мне нравится слышать твой голос, и поэтому я иногда звоню и слушаю твой автоответчик…

Я люблю тебя!

Светлана.

6 июля 2002 г., 17.13

Привет, Персик!

Скажи своему другу Андрею, что я немного ревную. Но я ему все равно благодарен за твои письма и поэтому обещаю найти для него в Америке хорошую толстую девушку.

Обнимаю и целую,

Сэнди.

6 июля 2002 г., 19.03

Сэнди, мой друг Андрей женат, у него две дочери и толстая русская жена. В этом месяце они уезжают жить в Россию. Но я надеюсь, что мы продолжим общаться с ними. А мой компьютер уже дома после ремонта.

Я люблю тебя!

Светлана.

6 июля 2002 г., 22.42

Персик!

Я счастлив, что твой компьютер уже дома. Жаль, что этот Андрей переезжает в Россию. Большое ему американское спасибо за ремонт компьютера. Я тоскую по тебе и Котенку. Четырежды пытался позвонить вам, но все линии в Казахстан заняты. Это, ужасно, мне так хотелось услышать твой голос. Следующие несколько месяцев без вас мне будет очень одиноко. Как только хирурги починят мне руку и ногу (артрит), я прилечу к вам на несколько дней. Но сейчас дела не оставляют мне времени для этих операций.

Я собираюсь послать деньги на подарок Саше к ее дню рождения.

И буду звонить вам еще и еще…

Я люблю тебя,

Сэнди ХО-ХО-ХО.

8 июля 2002 г., 0.31

Дорогой Сэнди!

Ты внимателен не только ко мне, но и к моей дочери. Поэтому я люблю тебя еще больше!!! (Если только можно любить больше?.)

Я уверена, ее отец не вспомнит о дне ее рождения, поэтому подарок от тебя будет для нее ОГРОМНЫМ сюрпризом.

Сэнди, ты не должен расстраиваться из-за телефонных звонков! Ведь я дозвонилась тебе, мы слышали друг друга, и это было замечательно! Я думала, что буду опять общаться с твоим автоответчиком, но услышала твой голос и… забыла все слова?. Я купила телефонную карту, чтобы слышать твой голос (или автоответчика). Телефонные звонки в Америку – дорогое удовольствие, но я слышала, что уже есть возможность звонить в Америку с помощью Интернета.

Иногда я думаю: почему мы не встретились 10 лет назад? А потом понимаю: 10 лет назад мы были другие, и мы могли не понравиться друг другу. Зато теперь я часто вспоминаю нашу встречу. Я была самой счастливой женщиной, когда ты обнимал и целовал меня… Мне нравилось просыпаться утром в твоих объятиях, и, я надеюсь, это будет снова совсем скоро…

8 июля 2002 г., 11.34

Мой Персик!

Я хочу написать тебе так много! Но у меня всего десять пальцев, и к тому же один из них слегка укорочен – когда-то я разбил его.

Мои выходные были не ахти из-за моей дочери. Она в таком возрасте, когда мне нужно пробыть с ней неделю, чтобы как-то наладить отношения.

Вечером в субботу мы с ней поехали в кино, но затем она раскапризничалась, и я привез ее к себе домой и отправил в спальню, где она слегка пришла в себя. Одиноким родителям воспитывать детей – трудная задача.

Ты говоришь, мы можем разговаривать по телефону с помощью Интернета. Это верно, но телефон предпочтительнее. Поскольку разговор по Интернету возможен только при очень высоких скоростях обычный телефон работает на скоростях 30 Kps, а для разговора по Интернету нужна скорость 125 Kps – только тогда голос хорошо слышен. Я, впрочем, имею такую скорость.

А ты? Ты можешь ловить и слушать радио на своем компьютере?

Иногда я ловлю по Интернету русскую радиостанцию и пытаюсь различить слова.

Сэнди.

8 июля 2002 г., 23.23

Привет, дорогой Сэнди!

Воспитание детей – сложное занятие. Родители хотят сделать детей лучше, чем они сами, а дети не хотят их слушать. Это доставляет много огорчений. Но, Сэнди, пожалуйста, не забывай: у твоей матери были такие же проблемы!

Я часто думаю, что нахожусь в Караганде, а моя душа и мысли – в Оклахоме. Это плохо???

Завтра я куплю новую телефонную карту. Отсюда звонить в Америку не трудно, трудно застать Сэнди дома?!

Обнимаю и целую,

Персик.

P.S. Котенок тоже целует тебя.

9 июля 2002 г., 4.07

Мой Персик, или – могу я так сказать? – моя жена!

Если твои мысли со мной, тогда ты часть меня. Мои мысли летят к тебе каждую минуту ежедневно. Я закончил свою работу, приехал домой и пытаюсь дозвониться тебе. Но твой телефон занят, хотя я знаю, что ты не можешь быть на телефоне в 5.00 утра. Придется мне перейти в другую телефонную компанию. Или послать тебе деньги на телефонные карты.

Что касается твоих советов насчет воспитания дочки, я восхищен твоей мудростью – у моих родителей действительно были со мной большие проблемы.

Ты ужасно интеллигентная женщина, мне это нравится!

С любовью, целую,

Сэнди.

9 июля 2002 г., 4.26

Доброе утро, Персик!

Телефон наконец заработал! И было так прекрасно слышать твой голос!

Сэнди, который любит тебя!

9 июля 2002 г., 7.23

Привет, мой Будильник!

Это замечательно – просыпаться от звука твоего голоса! Я слышала тебя сегодня, и твой русский стал очень хорош. Наверное, мне не нужен английский, потому что скоро ты будешь знать русский?.

Я люблю тебя!!! И я хочу кричать об этом громко здесь, в Караганде, чтобы ты слышал это в Оклахоме (но опасаюсь завистниц…).

Я счастлива!

В Караганде светит яркое солнце, и 3 дня нет дождя. Это хорошо! Я ложусь спать и думаю о тебе.

Светлана.

10 июля 2002 г., 12.16

Привет, моя золотая!!!

Разве у вас нет дождей? Я посмотрел карту погоды и увидел, что в Караганде настоящий ливень. У нас тоже дождей на 100% больше, чем обычно. Выходит, нам повезло, что наша кровать стала Ковчегом.

И еще вопрос. Я заметил, что у тебя девичья фамилия. Так все делают в России после развода или только ты? В нашей стране почти все разведенные женщины сохраняют имя бывшего мужа. И только очень немногие возвращаются к своей девичьей фамилии.

Но это просто любопытство.

Ты замечательно заполнила биографические анкеты. Теперь второе имя будет и у тебя, и у Котенка. У меня тоже есть второе имя. Один мой друг зовет меня «Арбузная голова», но я не уверен, что он мне друг.

Я тебя люблю, и мы будем очень счастливы. Я пытаюсь сказать это себе, глядя на наше фото, но у меня тяжко на сердце, и моя кровать одинока.

С любовью,

Сэнди.

10 июля 2002 г., 23.08

Привет, любимый!

Я часто думаю: как могла я столько лет жить без тебя?! Я люблю твои письма. Они такие забавные… И я удивляюсь: мы говорим на разных языках, но так хорошо понимаем друг друга!

Твое любопытство справедливо – ты должен знать все о женщине, с которой хочешь жить. Я была второй женой моего бывшего мужа. Он, его первая жена и я работали вмеcте. Но НЕ Я БЫЛА ПРИЧИНОЙ ИХ РАЗВОДА!!! Его первая жена сохранила его фамилию. Я решила: три человека с одинаковой фамилией – это очень много для одного отдела?. Поэтому теперь я ношу мою девичью фамилию.

Знаешь, мы уже написали друг другу 360 писем!

Сейчас лето, в школе каникулы, но я не люблю оставлять Сашу одну в квартире, поэтому каникулы она обычно проводит у моей сестры, а на выходные приезжает ко мне.

Сегодня я позвонила Саше и сказала: «Котенок, привет от Сэнди!» Она была счастлива.

Когда мы будем проводить выходные дни втроем??? И захочет ли твоя Дебра отдыхать вмеcте с нами? Саша мечтает дружить с Деброй. Она всегда хотела иметь сестру или брата.

Но это мы обсудим позже… Сейчас я хочу поскорее увидеть тебя, слышать тебя, обнимать и целовать тебя.

Персик.

Из прессы

«Труд»:

– Чеченцы сказали, что готовы отпустить самых маленьких детей. Иногородних. Я крикнула: «Мы – из Сергиева Посада!» Со мной были двое моих детей. Схватила третьего ребенка, девочку Дашу, с которой играли мои дети, и мы побежали к выходу. Даша плачет, отталкивает меня, а я прижимаю ее к себе и думаю: «Только молчи, не выдай нас». Все обошлось, слава Богу…

Эту историю Люба Корнилова рассказывала во дворе реабилитационного центра накануне штурма. Заприметив интересный сюжет, к ней стал подбираться с микрофоном телевизионный журналист. «Люба, молчи! – закричал мужчина, чей сын был в заложниках. – Ты должна молчать. Если боевики узнают, что ты наврала им, разозлятся – и нашим детям конец! Твоей фамилии даже в списках спасенных нет, а ты всему миру рассказываешь!»

И Люба, заплакав, ушла…

«Московский комсомолец»:

В половине второго ночи 26 октября на пустой площади перед зданием «Норд-Оста» появился человек в ярко-красной куртке-ветровке и желтой майке. Подняв вверх руки, он не спеша и уверенно пробирался между рядами припаркованных у Театрального центра машин к главному входу. Всем своим видом человек показывал, что, во-первых, он не вооружен, а во-вторых, у него есть важная информация, которую следует передать террористам.

«Переговорщик!» – решили журналисты, и с этого момента все телевизионные камеры были направлены только на загадочного парламентера.

Между тем, подойдя к дверям ДК и подергав за ручки, человек обнаружил, что они наглухо закрыты. Тогда, поправив куртку, он принялся рассматривать фойе сквозь большие витринные стекла. Пробовал даже стучаться, но без толку.

Словом, двери ночному гостю никто так и не открыл – потоптавшись минут десять у входа, он развел руками и неторопливо пошел обратно. Дойдя же до оцепления, и вовсе потерялся в толпе спецназовцев – к легкому разочарованию прессы, которая так и не поняла, что же на самом деле происходит.

Потому что никто ни с каким заданием парламентера к чеченцам в ту ночь не посылал. Уже позже выяснилось, что капитан милиции Алексей Логурев приехал к зданию на Дубровке сам. Одному ему известным способом преодолел три (!) кордона оцепления и оказался у дверей Театрального центра с единственной целью – обменять свою жизнь на жизнь нескольких детей. И сделал он это после того, как вечером по телевизору сказали: в шесть утра террористы начнут расстреливать заложников. Алексей понял: оставаться дома он не может…

СПРАВКА «МК»: Логурев Алексей Анатольевич, родился 11 июня 1963 года в г. Красногорске Московской области. По образованию инженер по авиационным двигателям, окончил МАИ в 1989 году. В милиции с 1992 года, звание – капитан. Женат, сыну 16 лет.

ВОПРОС «МК»: А не боялся, что чеченцы примут тебя за агента ФСБ и расстреляют?

– Как ту девушку в первый день? Смелая она была, ничего не скажешь. Я не думал о страхе. Они могли сделать со мной все, что угодно, лишь бы отдали за меня хотя бы двух детей…

Хроника

01.35. В театре гремят три выстрела. К зданию стягиваются дополнительные силы. Оперативный штаб прекращает прямую передачу от захваченного террористами Театрального центра, чтобы лишить их возможности следить за обстановкой вокруг. Кольцо оцепления расширяется на несколько десятков метров. Телекамеры убирают с «прямой наводки» за оцепление. Три бронетранспортера внутренних войск блокируют Дубровскую улицу.

В зале

Светлана Губарева:

Выстрелы прозвучали где-то за полночь. К этому времени фугас, который был посреди партера, чеченцы переместили прямо под балкон. На балконе был второй фугас, и они их соединили, сделали единую сеть. Две чеченки сидели возле этого фугаса. В зале было совершенно тихо. Пошли третьи сутки нашего плена, люди устали, обессилели от всего – голода, вони, пота, духоты, страха. И вдруг один парень, у которого не выдержали нервы, вскочил и с криком «Мама, я больше так не могу!» по спинкам сидений побежал к чеченкам, которые охраняли фугас. В руке у него бутылка кока-колы. На вид ему было лет 25…

Катя Стародубец:

В полночь у одного молодого человека с задних рядов не выдержали нервы. Он вскочил со своего кресла и по спинкам, перепрыгивая через головы людей, бросился к самой большой бомбе, которая была в центре зала. Террористы открыли по нему огонь…

Зинаида Окунь:

Я услышала шум, повернулась всем корпусом и увидела парня – бледного, совершенно невменяемого, он не смотрел куда бежал, он просто бежал. На его лице не было никаких чувств – ни агрессии, ни страха. Перед ним была чеченка с пистолетом. Я видела, как она подняла пистолет, чтобы выстрелить. И выстрелила.

Егор Легеза, 17 лет:

Женщина-боевик рядом со мной из пистолета – шарах, шарах! Стреляют они плохо, промазали, только других заложников повалили: мужчине прямо в глаз попали, крови столько! И женщине – в грудь. А беглец невредимым ушел, да только недалеко…

Анастасия Нахабина:

Я задремала в кресле и проснулась от выстрелов. Смотрю – Господи, мой Виктор бежит по креслам, кричит: «Мама, я больше так не могу!» – а в него стреляют…

Наталья Н.:

Вдруг я увидела с балкона, что в партере какой-то парень бежит по спинкам кресел. Просто летит ни с того, ни с сего. И – выстрелы. Я не поняла, кто стрелял. Мне показалось, что это стреляла чеченка, которая сидела рядом с бомбой. А другие говорят, что стреляли со сцены. Но попали не в парня, а в женщину-заложницу. Она была с мужем, муж закричал: «Убили жену! Помогите, помогите!» Он не знал, что делать, зарыдал, схватил ее на руки. Народ стал расступаться для того, чтобы вынести ее и оказать первую помощь. А потом я увидела второго раненого, всего в крови. Как выяснилось, ему попало в глаз, это было страшно, кровь… Я закрыла рукой глаза и Гоше показываю: это невозможно страшно, я уже не могу, не выдержу…

Анастасия Нахабина:

А Виктора, который бежал по креслам с бутылкой, чеченцы остановили, скрутили, стали кричать: «Зачем ты это сделал? Зачем ты это сделал? Ты видишь, что получилось? Мы убили двух человек из-за тебя!»

Светлана Губарева:

Они очень разволновались – получалось, что в зале начались убийства, это могло спровоцировать наши спецслужбы на штурм.

Бараев стал звонить в Красный Крест. Но там никто не брал трубку. Он спросил у сидящих в зале: «Есть у вас на улице родственники, которые могут сбегать, вызвать представителей Красного Креста?» Девушка, она сидела двумя рядами ниже нас, сказала: «Да-да, у меня там муж». Он приказал: «Говори номер». Она продиктовала номер. Бараев сам набрал этот номер: «Эй, мужик! Сходи там в Красный Крест, скажи, что нам нужен хирург». А среди заложников был гомеопат по имени Игорь, он в меру своих сил стал оказывать раненым помощь и сказал, что нужен нейрохирург, потому что парня ранило в голову. И Бараев по телефону просил прислать хирурга, а девушка, которая назвала ему телефон своего мужа, кричала: «Скажи им, что это несчастный случай! Скажи им – несчастный случай, а то начнут штурм!» Потом она чуть ли не силой отобрала у Бараева трубку и все повторяла, что это несчастный случай, пусть не предпринимают ничего страшного, что нужны только врачи.

Из письма Веры к Светлане

…Все, снова реву… Слезы текут градом… Его фотография… вот она, напротив меня… Рядом лежит его подарок – телефон, сим-карта и другие вещи, которые он мне привозил: цепочки, украшения. Килограммами вез всегда… Деньги, которые дал мне в последний раз… Сказал, что мне они пригодятся… А я, дура, когда он сообщил, что идет на войну, засмеялась и сказала: «Снова в горы свои полезешь, что ли?» Он отмолчался, поцеловал и ушел. Если бы я знала, куда…

Когда по телевизору сказали, кто затеял теракт, у меня был обморок. Когда очнулась, кинулась ему звонить. Было жаль людей, ведь по телевизору такое говорили… Если можете, простите меня за то, что не смогла удержать его, не смогла понять, куда он собирается и что вообще будет. Я звонила ему на сотовый все три дня не переставая. Часто было занято, а когда дозванивалась, он трубку не брал…

В зале (продолжение)

Анастасия Нахабина:

Боже мой, со мной истерика… Пусть мы только познакомились, но я его, этого Виктора, уже считала своим. А тут такое… И соседи говорят: «Девушка, что же вы своего парня не удержали?! Из-за него нас всех могли перестрелять».

Зинаида Окунь:

Да, Бараев очень испугался, очень – что они убили. Он раздал телефоны, говорит: «Звоните в 03! Звоните в «Службу спасения», куда хотите звоните! Дозванивайтесь, вызывайте врачей!» Я еще подумала: почему он так переживает, если они нас собирались нас всех убить?

Рената Боярчик:

Бараев начал кричать Васильеву, чтобы тот тоже звонил, вызывал врачей. А Васильев сказал: «Как я могу вызывать? Вы у меня телефон отобрали. Дайте мне мой телефон, я буду звонить». Довольно грубо сказал, но они стали искать именно его телефон, Васильева…

А раненых за руки вытащили к проходу, они там лежали, ждали помощи. Заложники снова звонили в штаб, просили помощи, но «скорой» все не было. Все возмущались, ведь вокруг «Норд-Оста» должны были дежурить медики. Потом один чеченец взял телефон и сказал: «Вы думаете, что это кто-то из наших уже час здесь подыхает? Нет! Это ваши ранены, поэтому приезжайте скорее!»

А парня-«героя» чеченцы вывели из зала, и что с ним было, никто не знает.

Павел Ковалев:

Потом по приказу Бараева раненых вынесли из зала. Это было приблизительно в два часа ночи. На креслах расплескались мозги и кровь. Их затирают чеченки – у заложников не хватает сил и мужества.

Александр Сталь:

Бандиты со сцены сказали, что парень сам виноват в своей смерти и в ранении других. «Вот к чему приводит геройство! Если в зале еще есть герои, пусть выйдут, мы их расстреляем, чтобы другим было спокойнее!»

Потом, после этого покушения на шахидку, они потребовали собрать в пустые ящики из-под сока все стеклянные бутылки. Поскольку я сидел возле такого ящика, а также потому, что ужасно хотелось подойти к Ане, я пошел по рядам, собирая бутылки и общаясь с народом. Но когда я зашел на «женскую половину» и, собирая бутылки, заговорил с Аней, сидевшая там террористка потребовала, чтобы я вернулся на «мужскую сторону».

Собрав полный ящик мусора, я под конвоем боевика понес его в фойе, где свалил в

???

ктепан Зарудный, наблюдая за суетой гэбэшников у ворот проходной. – Чуть что, нас же и угол.

Сопровождавший меня боевик был очень разозлен поведением «героя», сказал, что «у него шайтан в голове» и что именно из-за таких вот и гибнут люди. Неожиданно он снял с плеча автомат и, нацелившись на меня, спросил, не хочу ли я тоже быть героем. Я задумался – ответить «не хочу!» не позволяла гордость, а ответ «хочу» был равен самоубийству. Тогда я сказал: «Я хочу, чтобы наши народы жили в мире». Боевик успокоился: «Ладно, иди. Если бы все этого хотели…» Продолжать с ним спор я не стал.

Дарья Васильевна Стародубец:

Зал продолжал волноваться. На сцену вышел Бараев и сказал: «Успокойтесь, успокойтесь… Сядьте… У меня были переговоры с Примаковым. Мы с ним не договорились. Но сейчас поступили сведения, что к 10 утра прилетает Казанцев. Будем с ним говорить».

Значит, хотя бы до утра проживем, подумала я. «Господи, – просила, – сохрани и помилуй, чтобы все остались живы. Господи, помоги…» Наверное, каждый тогда по-своему молился и просил о том же.

Анастасия Нахабина:

У меня на плечах остался его пиджак, которым он меня укрыл, когда я задремала. Но потом при штурме и пиджак пропал, и я только знаю, как его зовут – Виктор…

Лиза Расторгуева, студентка МГУ:

Самое страшное началось ночью, накануне штурма. Они, видимо, почувствовали, что может что-то произойти, стали готовиться к смерти. Включили магнитофоны, и из динамиков полились молитвы. Громко так. От них мурашки по коже пошли. «Мы готовимся к раю, – сказали нам женщины. – И вы помолитесь, конец уже скоро…»

Зинаида Окунь:

Когда звучала эта музыка, Алла Петровна, моя подруга по работе, мне вдруг говорит: «Зина, вы верите в реинкарнацию?» Я говорю: «В переселение душ, что ли?» «Да». «Не знаю… – говорю. – Вообще-то я верующая…» «А я, – она говорит, – точно знаю: переселение душ существует. И с точки зрения науки это должно быть – по закону сохранения энергии. Душевная энергия тоже не исчезает, а после нашей смерти переходит в другое тело. Только я, – говорит, – больше не хочу в России рождаться. А вы?» Я задумалась: интересно, а там как? По выбору? Если по выбору, то я бы тоже другое место себе приискала, уж больно у нас опасно стало. Только какое? Наверное, Испанию. Я была в Испании пять дней, в турпоездке, и просто влюбилась в эту страну – тепло, спокойно, маки вдоль дорог цветут, люди какие-то все приветливые. Но потом вспомнила, что там у них свои чеченцы – баски. Тоже взрывы устраивают еще те! Думаю: куда ж податься? В Англии – ирландская армия, во Франции – турки и арабы, их уже сами французы боятся, в Германии, говорят, скучища жить с этими немцами… И тут Алла Петровна опять: «А я вообще женщиной больше не хочу быть. Сколько можно?!»

Александр Шальнов:

Была реальная угроза взрыва. Я слышал разговор между чеченками, они говорили, что приехали сюда взрываться, но без команды и пальцем не пошевелят. С другой стороны, не было сомнений, что, когда поступит команда, будет взрыв.

Из прессы

Альманах «Лебедь», Бостон, США

Игорь Олейник, директор Института стратегий развития и национальной безопасности:

Впечатление такое, будто боевики по-детски рассчитывали на чудо, а чуда не получилось, и вообще все пошло не так, как им обещали при подготовке теракта…

Ведь если бы целью заказчиков акции действительно было бы прекращение войны в Чечне, то они бы жестко запретили не спровоцированные действиями российских силовиков убийства и планировали медленный, длящийся неделями размен заложников на последовательное удовлетворение длинного списка реалистичных по срокам требований (прекращение активности военных, вывод войск из одного района Чечни, потом из другого и т.д.).

А тут…

Налицо явное дилетантство в ведении переговоров, вопиющие ошибки в организации охраны (к примеру, оставили без контроля первый этаж здания и выходы к подземным коммуникациям), не вполне четкое прогнозирование последствий своих действий, смущение перед телекамерами, низкая степень готовности к нештатным ситуациям… Тем, кто действительно планирует героически умереть в ближайшие часы и остаться в памяти своего народа, нет никакой необходимости скрывать за маской свое лицо.

В общем, трудно избавиться от ощущения некоторой инфантильности «детей гор, играющих в терроризм»… Гораздо убедительнее «фрейдовская» проговорка Абу Бакара по мобильному телефону во время переговоров с Анной Политковской: «Не звоните сюда больше никогда. Это офис. Вы мешаете моему бизнесу».

Из Интернета

«Утро.Ру». Михаил Фальков.

Кто и где готовил московский теракт

…с момента захвата заложников появилось две основные версии об организаторах этой акции. Одна из них, условно названная «масхадовской версией», имеет чеченское происхождение. Первыми ее 24 октября озвучили Ахмад Кадыров, Мовсар Бараев и «чеченский представитель» телеканала «Аль-Джазира». Согласно им, боевики действовали по заданию «национального» крыла в руководстве чеченских сепаратистов, связанного с экс-президентом ЧРИ Масхадовым. В таком случае цель захвата заложников действительно сводилась к тому, чтобы вынудить Кремль начать вывод войск из Чечни.

Авторство второй версии, «зарубежной», принадлежит самому президенту. Она более раннего происхождения, ее появление датируется первыми часами после захвата. Владимир Путин огласил эту версию во время совещания с Борисом Грызловым и Николаем Патрушевым. Незадолго до того директор ФСБ доложил президенту обо всех данных разведки, полученных к тому моменту его ведомством с Северного Кавказа, из ближнего и дальнего зарубежья. Естественно, что касались они в первую очередь вопроса об инициаторах и организаторах беспрецедентной акции. Таким образом, именно Николай Патрушев первым изложил «зарубежную» версию, которую затем в откорректированной форме огласил Владимир Путин.

Вкратце она сводится к следующему. Московский теракт является лишь одним из звеньев глобального плана по изменению геополитической ситуации вокруг Северного Кавказа и Закавказья, установления окончательного контроля над вооруженными формированиями в Чечне и укрепления ваххабитских структур Северного Кавказа и других регионов России. По сведениям компетентных иорданских источников, инициаторами московского теракта являлись несколько высокопоставленных членов Всемирного руководства международной Ассоциации мусульманских братьев («Харакат аль-Ихуан аль-Муслимуун», далее АМБ)…

Прогнозировалось, что теракт в столице должен вызвать всплеск националистических и антикавказских настроений в обществе, а также ужесточить действия федеральных войск в Чечне против гражданского населения. В этой связи перед представителями АМБ и местными ваххабитскими лидерами ставилась задача использовать ответную реакцию мусульман для пропаганды собственных идей и мобилизации рекрутоа в законспирированные «джамааты» и НВФ.

К разработке операции почти с самого начала были привлечены командующий «Исламским полком» Северного Кавказа Абу Валид аль-Хамиди и представитель «Особой организации» в Грузии Абу-Хафс. Им было поручено обеспечить финансово-техническую поддержку теракта. Одновременно члены кувейтской «Джамаат ихья ат-Турас аль-Ислами» установили контакт с бывшим вице-президентом ЧРИ Зелимханом Яндарбиевым. Его попросили оказать помощь в поиске главаря «ударной» группы террористов-смертников. Тогда же начался отбор боевиков, которые должны были участвовать в задуманной акции. Особое предпочтение отдавалось чеченским ваххабитам, отличившемся ранее в военных и террористических операциях, а ныне находившимся в Грузии, Турции или на Ближнем Востоке. Кроме них, в состав «ударной» группы вошли представители других национальностей, в том числе арабы из «особого отдела»…

За два с половиной месяца до захвата ДК ГПЗ практическая подготовка операции на территории России перешла под ответственность Шамиля Басаева. Он лично отбирал кандидатов для второй и третьей группы «поддержки», а его эмиссары занимались поиском и арендой конспиративных квартир для боевиков в самой столице. Они же, опираясь на поддержку московских соплеменников, собирали оружие, готовили транспорт и средства связи. Большую часть расходов взял на себя Абу Валид, остальное из собственных резервов оплатил сам Басаев…

…Вопрос о том, кто возглавит «ударную» группу, решался довольно долго. Требовалось найти человека, имя которого было достаточно известным. Только в таком случае версия о его «командирской роли» и подчинении Масхадову могла звучать более-менее убедительно. Кроме того, кандидат обязательно должен был быть чеченцем. Представители «Особого отдела АМБ» никому из чеченских полевых командиров не доверяли, подозревая их в симпатиях к Масхадову или тайном сотрудничестве с российскими спецслужбами. В свою очередь, почти ни один из политических деятелей ЧРИ, бежавших за рубеж, не подходил на эту роль. Проблему решил опытный Зелимхан Яндарбиев. Именно он убедил своих арабских друзей в том, что племянник покойного Арби Бараева не только полностью подходит под перечисленные требования, но даже имеет все шансы вернуться живым из этой воистину самоубийственной операции. По словам дудаевского вице-президента, у Мовсара остались от дяди какие-то таинственные связи на самом высоком уровне в Москве. Как уверял Яндарбиев, с их помощью Бараев сумеет в последний момент незаметно покинуть осажденное здание, а затем при содействии людей Басаева беспрепятственно возвратиться в Чечню. Представителям «Особого отдела» подобная перспектива понравилась, ведь из «чудесного» спасения главаря группы можно было извлечь немало пропагандистских дивидендов, а также окончательно продемонстрировать полную несостоятельность российских силовых структур.

В ходе консультаций с кавказскими ваххабитами, обосновавшимися за рубежом, и исламскими деятелями, работавшими на Кавказе, выяснилось, что многие из них лично знали Арби Бараева, а некоторые даже знают Мовсара. Практически все они сходились во мнении, что последний не станет вдаваться в подробности, но будет исправно выполнять предложенный ему план. Главное, по их словам, это уверенность Бараева в наличии путей отхода и соответствующее вознаграждение. Консультанты «Особого отдела» оказались правы. После двухнедельных раздумий Бараев согласился. Помимо ожидаемых требований, он заявил о своем желании возвратиться в Чечню и, заручившись поддержкой Абу Валида, взять под контроль Шалинский и Урус-Мартановский районы, а также окрестности Аргуна и ряд пригородов Грозного. При этом Бараев безоговорочно согласился на выполнение двух главных условий заказчиков. Первое заключалось в том, что всеми практическими действиями будут командовать представители Абу Валида, которые в качестве «рядовых боевиков» должны были войти в состав «ударной» группы. Согласно второму условию, в первый же день захвата ДК ГПЗ Бараев должен был публично заявить о своем подчинении Аслану Масхадову.

Вознаграждение за «руководство» операцией определялось в несколько миллионов долларов. 60 процентов Мовсар требовал авансом, а оставшуюся часть должен был получить по возвращении в Чечню (в том, что ему это удастся, Бараев не сомневался). Помимо указанной суммы, в конце августа он получил дополнительные средства (более миллиона долларов) для оплаты услуг московских знакомых своего покойного дяди.

Из письма Веры Светлане Губаревой

…А потом он позвонил сам, когда я даже не надеялась услышать его голос. Мы говорили долго, он сказал, что вот, мол, сижу сейчас один, нашел время тебе позвонить. Спросил: ну как там, показывают по телевизору? Хотя сам видел, у него телевизор всегда с собой. Я заплакала, просила не умирать и не убивать… Он сказал, что смерть и убийство для него обычное дело, «разве ты этого не знаешь?». Я плакала и плакала в трубку… А он сказал, что любит и скучает. А я все плакала. Потом попросила все бросить, сбежать оттуда… Готова была даже прикрывать его, если бы он добрался до меня. Сказала ему об этом, а он ответил, что взрывать не собирается никого, но смысл жизни нашему сраному правительству объяснит…

Потом произнес такие слова: «Ну ладно, Вер! Мне надо отойти. Пока, еще позвоню…» – таким тоном, как будто речь шла о чистке зубов или о еде…

Из прессы (хроника)

02.10. К театру подъезжают две машины «скорой помощи». Врачи выносят из здания двух заложников. Как выясняется, Татьяна Старкова получила ранение в живот, а Павлу Захарову пуля попала в затылок и вышла через левый глаз. Но он каким-то чудом еще остается живым.

«Известия»

Под дулами автоматов врач «скорой помощи» Николай Степченков вмеcте с напарником вынес из захваченного здания двоих раненных: мужчину и женщину. Вот отрывок из разговора с ним нашего корреспондента.

– Почему именно вас выбрали для похода за ранеными?

– В ту ночь мы дежурили на Дубровке. Кроме нашей бригады, было еще семь машин «скорой помощи». В полночь из ДК послышались выстрелы. К нам подошли сотрудники штаба. Сказали, что чеченцы требуют врачей, чтобы забрать раненых. И я пошел, взяли с коллегой носилки – и вперед. Первое, что увидели в театре, – стены, изрешеченные пулями. Возле лестницы четверо чеченцев с автоматами. Все в масках, кроме Аслана. Он попросил показать документы. Внимательно их рассмотрел и заявляет: «Почему не из Красного Креста?» Меня зло разобрало. «Какая разница?» – говорю. Он сбавил тон и почти вежливо попросил подождать. Четверо заложников вынесли из зала мужчину с перевязанной головой. А потом женщину с ранением в живот. Назад шли, думали: «Быстрее! Быстрее!»

– Боялись, что в спину будут стрелять?

– Нет, торопились в больницу. Мы сразу поняли, что парень не жилец, а вот женщину спасти можно. Она в сознании находилась, рассказала, что там произошло. Как только вышли из театра, со мной долго «альфовцы» беседовали.

Из прессы (хроника)

02.20. Генерал Виктор Казанцев, уполномоченный Президентом России вести переговоры с террористами, связался с ними по телефону и обсудил условия переговоров, назначенных на 10 часов утра.

В зале

Катя Стародубец:

Бараев сказал, что в восемь утра заберут иностранцев, а в десять приедет Казанцев. Будем, говорит, разговаривать, а потом уже будет видно – может, начнем и вас отпускать.

Николай Любимов:

Мы ожидали следующего дня. Ни луча света, ни воздуха, ничего. В конце дня Бараев вышел на сцену и сказал, что просит тишины, что у него есть для нас три сообщения. Первое: он вел переговоры с представителями России, и они договорились, что завтра в 10 утра прилетит из Чечни генерал Казанцев. Но, добавил он, если завтра в 10 утра этого Казанцева не будет, то они расстреляют 100 человек по жребию. Второе сообщение – что он передал список чеченцев, которые должны прийти сюда в обмен на 5-6 заложников. Мне показалось, что мужчины-террористы хотят выйти из этого захвата «сухими» и поэтому разыгрывают сценарий долгой торговли, переговоров. Третье сообщение – что ему пообещали «зеленый коридор» для выхода из этой акции.

Марат Абдрахимов:

Да, чеченцы сказали: «У нас хорошие новости: они пошли на соглашение. Завтра в 10 часов приходит Казанцев. Это нас устраивает. Ведите себя спокойно, и все будет нормально. Мы не звери, мы вас не убьем, если вы будете сидеть смирно и спокойно».

В итоге все моментально расслабились, начали улыбаться, пить воду, и даже в туалет, т.е. в эту оркестровую отхожую яму, они разрешили нам ходить свободно – хотя и под присмотром, но не по одному.

Мы согласны были ждать сколько угодно – только чтобы все это мирно разрешилось, чтобы никто не погиб.

И чеченцы тоже расслабились. Они могли даже оружие поставить к стенке, оставить без надзора и пойти куда-то. Принесли нам очень много минеральной воды. Раньше все время раздавали по чуть-чуть, чтобы только горло смочить. А тут принесли соки и минералку, которую штаб подвозил. Еды, правда, не было, но в принципе она и не нужна была. Потому что в состоянии этого стресса людей, честно говоря, чувства голода не было.

Мы стали пить воду и строить планы, как мы будем дальше существовать, что будем делать. До трех часов шли эти разговоры. Слева от мня сидела семья Барановских: Сергей, Лена и их сын Андрей. А справа – стюардесса, тоже Лена. И мы с Андрюшей разговаривали до трех часов. Обе Лены и Сергей заснули, а мы болтали – ржали, рассказывали анекдоты, пытались как-то отвлечься от этого дурацкого арабского флага, от этих рож террористов. И таких, как мы, было много по всему залу.

Мы смеялись где-то до трех часов, даже может быть, позже. Пока Лена-стюардесса не сказала: «Ребята, дайте поспать». Я говорю: «Ну ладно, все, замолкаем».

И тут на меня навалилась усталость, я понял, что могу лечь даже на пол. Хотя пол был страшно грязный. Потому что мы в своей обуви спускались в оркестровую яму, где были по щиколотку в нечистотах. Естественно, все это разносилось по залу. И тем не менее, я взял у Лены-стюардессы какую-то брошюру о рыцарях, которую она перед спектаклем отксерокопировала у себя на работе для сына, разорвал ее, постелил на пол и лег под кресла спать. Ноги я спустил на передний ряд, а голова у меня упиралась в ступеньку следующего ряда. И провалился в сон…

Елена Барановская:

Было видно, как чеченцы обрадовались новости о предстоящем утреннем появлении Казанцева. Стали улыбаться, строить какие-то планы. Несмотря на то, что раньше они говорили: «Мы готовы умереть, мы больше хотим умереть, чем вы хотите жить», они оказались такие же люди, как мы. Эти девчонки с поясами шахидок – они на самом деле тоже боялись умирать. Это не так-то просто – соединить контакты и взлететь. И теперь они заулыбались, размягчились, автоматы поставили к стенке. Мой муж, офицер и военный переводчик, прошедший Афганистан, все два дня был уверен, что штурм неизбежен, что мы все тут погибнем. А теперь он сказал: «Хуже всего видеть, что даже сейчас я ничего не могу сделать. То есть, – говорит, – можно вскочить, схватить этот автомат, уложить двух-трех террористов, но дальше что? Кто-нибудь возможно, успеет последовать моему примеру, но этих «чехов» тут четыре десятка, достаточно одной из них соединить клеммы фугаса, и…»

Я думаю, что такое же бессилие очень угнетало многих мужчин в нашем зале.

Александр Сталь:

Я понимал, что ради нас никто выводить войска из Чечни не будет – нас здесь человек семьсот, а вывод обернулся бы смертью нескольких тысяч. Значит, оставался штурм. Но как штурмовать здание, обложенное бомбами, где через ряд сидят шахидки с пластитом, а у всех боевиков в руках гранаты? Шансов выжить не было. Наиболее вероятным нам представлялся такой вариант – наши объявляют о выводе войск, боевикам и заложникам дают коридор в Чечню, мы переходим из зала в автобус, и в это время проходит штурм. Правда, и в этом случае шансы выжить рассматривались как пятьдесят на пятьдесят.

Георгий Васильев:

Больше всего на свете люди боялись штурма! Мы понимали, что это огромный риск. Может быть, не понимали, что часть людей уцелеет: думали, что любой штурм вызовет взрыв огромных бомб, лежащих в креслах, и погибнут все. Штурм означал смерть.

Ольга Черняк, журналистка Интерфакса

Все люди, сидевшие возле меня, были уверены, что штурм необходим, потому что эти бандиты – камикадзе, им все равно. Штурм был необходим. Все на него надеялись. По крайней мере те, которые сидели рядом со мной, однозначно только и ждали этого штурма и думали: что так долго тянут, почему?

Анастасия Нахабина:

В ночь перед штурмом чеченцы сказали: «Вот придет завтра в 10 утра представитель президента, и вы все, может быть, останетесь живы».

Но надо было видеть их глаза! Никто из нас не сомневался, что они нас все-таки взорвут…

Правда, все это было почти до лампочки. Сидела уже никакая: ну что за херня получается – брата свои зарезали, Виктора – чеченцы…

Павел Ковалев:

Ночь с четверга на пятницу началась с заявления Бараева: на следующее утро для переговоров прибудет генерал Казанцев. Мол, все, кто приходил до этого, были лишь для отвода глаз, у них не было реальных полномочий. «Если его предложения нас не устроят, мы введем в действие вторую часть плана», – сообщает он. Все, с кем я впоследствии говорил, думали, что имеются в виду расстрелы. Я же в ту секунду предположил, что речь идет о новых терактах.

Светлана Губарева:

Бараев вконец успокоился и сказал, что утром будет отпускать американцев, спросил: «Кто американец?» Сэнди поднял руку. Ему дали трубку, чтобы он позвонил в свое посольство и договорился о приезде представителя США. Сэнди начал звонить, но батарейка села, и разговор прервался. Я пошла искать второй телефон. А вторая трубка была у Игоря-гомеопата, который до этого пытался уговорить врачей из Красного Креста прийти поскорее, объясняя, что у женщины проникающее ранение в живот, а у мужчины ранение головы, левой лобной части.

Когда Игорь передал мне трубку, мы снова позвонили в посольство США. Сначала Сэнди разговаривал с какой-то американкой по имени Барбара, а потом они спросили меня, и он передал трубку мне. Со мной говорил некто по имени Андрей. Я сказала, что Бараев намерен выпустить американских заложников и хочет, чтобы пришел представитель посольства. Андрей меня спрашивает: «Во сколько?» Я у Бараева спрашиваю: «Во сколько?» А Бараев: «Во сколько им будет угодно». Я решила, что это не разговор, подошла к нему, отдала трубку. Они договорились на 8 утра.

Настроение после разговора с посольством у нас улучшилось, мы словно почувствовали «ветерок свободы». Женщина, которая сидела перед нами со своей дочкой чуть старше Саши, попросила: если вас выпустят как американцев, заберите и мою девочку. Я пообещала, сказала: «Если будет малейшая возможность, заберем обязательно». Мы обнялись, Сэнди сказал, что скоро все закончится, нужно немного поспать. Саша пристроилась на плече у Сэнди, он подложил ей под голову свой свитер и мой пиджак. Чтобы не мешал постоянно горящий в зале свет, Сэнди накрыл себе лицо рубашкой. Я посмотрела на часы, было минут 20 четвертого. Решила: надо скорее заснуть, чтобы утро пришло быстрее.

Саша и Сэнди уже спали, обнявшись.

***

12 июля 2002 г., 5.15

Письмо № 361

Персик!

Всего 360 писем?!

Если повезет, то вскоре нужда в этой переписке исчезнет. Сегодня я отправил в бюро перевода все документы, они вернутся через две недели, и тогда я перешлю весь пакет в иммиграционную службу.

Я восхищаюсь твоей любовью и заботой о Саше.

А моя дочь – это моя растущая боль, ей нужна сестра ее возраста, чтобы она могла поговорить с ней и чему-то поучиться. У Дебры никогда не было настоящей семьи. Вот почему я очень хочу, чтобы Саша и Дебра стали подругами. Только объясни Саше, что Дебре будет уже 16, когда они встретятся. А 16 лет – это очень непростой возраст. И вообще, я думаю, Саше поначалу будет весьма нелегко и даже болезненно входить в нашу здешнюю жизнь, но это не страшно, если она будет постоянно знать и чувствовать, как мы ее любим.

Сэнди.

12 июля 2002 г., 7.13

Привет, любимый!

Я счастлива каждый раз, когда получаю твои письма. Я думаю, ты награда за мое долгое терпение?. Я люблю тебя!!! Я говорю это тебе по телефону, я пишу это тебе в письмах, и хочу сказать это по ICQ – мой номер 83967971.

Персик.

12 июля 2002 г., 14.17

Мой Персик!

Добрый вечер, как твои дела? Я дома, ужинаю перед сном, слушаю свой русский самоучитель и пишу тебе письмо № 363.

Мы уже поставили мировой рекорд по электронным письмам?

Я получил твой номер в ICQ, и скоро мы попробуем общаться с помощью этой программы. Я никогда не пользовался ею, но я быстро выучусь.

Сегодня на работе у меня было очень легкое ночное дежурство, поскольку производство наших грузовиков временно остановлено – мы модернизуем конвейер для сборки новой модели 2003 года. Это еще 80 роботов и другие штуки. Основная работа по их установке завершена, теперь там вкалывают программисты, мне велено наблюдать за ними и учиться. На деле это значит пить кофе и бить баклуши, что я и делаю. Но завтра мне придется работать втройне.

Деньги ушли, получи их, перевод № 8977220438.

С днем рождения, наш Котенок!

Ваш навсегда, Сэнди.

12 июля 2002 г., 23.16

Привет, дорогой!

У меня был обычный день. Саша приехала на выходные домой и хочет играть на компьютере, а я хочу написать тебе письмо. Мы устроили борьбу между юностью и опытом. Победил опыт?.

Дни проходят быстро, и я начинаю верить в нашу скорую встречу. Я читала письма русских женщин, которые живут в Америке. Они пишут о том, что оформление документов длится около 6 месяцев. Поэтому я надеюсь, что Новый год мы будем встречать вмеcте.

Я люблю тебя и благодарю за подарок,

Персик.

13 июля 2002 г., 11.55

Персик!

Я надеюсь, тебе понравится это фото. Я пытался выглядеть на все сто. Помнишь фото в журнале, с которым я приезжал в Москву? Там была изображена леди, разгневанная тем, что ее муж больше интересуется компьютером, чем ею. Мы оба очень смеялись. Я пытаюсь избежать такого отношения к себе.

А второе фото – интерьер моего дома. Когда я покупал его, банк не хотел давать мне заем, они считали, что этот дом не годится для жилья. Пришлось идти в другой банк, и теперь, после моего ремонта, это самый лучший дом во всем районе. Правда, я не самый лучший декоратор, но архитектурно я сделал его очень хорошо. Сейчас этот дом стоит вдвое больше, чем я за него заплатил.

Тебе он очень понравится.

С любовью, Сэнди.

13 июля 2002 г., 23.02

Мой дорогой Сэнди!

Ты развеселил меня своей фотографией. Ты великолепен! Этот галстук так украшает тебя?! Ты большой выдумщик!!! Я думаю, у твоих родителей и учителей было много проблем из-за твоих выдумок, мистер Весельчак!

Твой дом замечателен! Семья должна иметь в таком доме не менее 5 детей?!

Твое здоровье беспокоит меня. Моя сестра занимается нетрадиционными методами лечения и очень хорошо лечит артриты. Мой сотрудник (по совету врачей) хотел заменить себе сустав, но я посоветовала обратиться к моей сестре. Теперь он заканчивает лечение, и операция ему не нужна. Хочешь попробовать такое лечение? Твой сустав будет лучше, чем металлический!

Сэнди, ты планировал приехать в Караганду. Когда я смогу обнять тебя снова???

Сегодня мне приснился замечательный сон – мы с тобой купаемся в бассейне…

У моей сестры и ее мужа есть маленький участок земли. Они выращивают на этом участке овощи и ягоды (персики не растут?). Иногда мы помогаем им собирать урожай. В конце прошлой недели мы собирали клубнику, малину и смородину. Но потом у меня болела спина, я вспоминала твой массаж в гостинице… Надеюсь получить такое удовольствие еще?!

Я люблю тебя!!!

Твой Персик.

14 июля 2002 г., 22.22

Привет, Персик!

Благодарю за заботу о моем артрите, я уверен, что твоя сестра мне поможет. Сустав в моем большом пальце был сломан на соревнованиях по дзюдо еще в 1972 году. Я никогда не обращался к врачам, но теперь придется, поскольку боль усиливается…

Да, я получил фото Саши с клубникой во рту. Очень мило.

Мне нравится твой сон. Самые важные вещи очень просты! Хватит ли у нас сил прожить вмеcте первые 18 месяцев? Это будет трудно, но ведь мы решительно настроены, верно?!

Я приобщился к ICQ, мой № 164737740, посылаю одну страничку, а в конце недели я выберу время, и мы попробуем разговаривать…

Обнимаю и целую,

Сэнди.

15 июля 2002 г., 6.45

Привет, Сэнди!

Котенок спит еще, и я могу написать тебе короткое письмо.

Я люблю тебя! Я люблю тебя!! Я люблю тебя!!! И еще много-много раз?!

Раньше я никогда не говорила эти слова так часто. Но мне нравится повторять их тебе.

Почему ты указал такой период – 18 месяцев??? Обычно психологи называют критическими для семьи 1 год, 3 года, 5 лет…

И расскажи мне историю твоего артрита. Я хочу знать все о тебе.

Обнимаю и целую,

Персик.

15 июля 2002 г., 11.22

Ты смешная леди, мой Персик!

Сейчас вечер, и я один в своем доме.

Обычно я ложусь спать примерно в 3.00 утра, но сегодня я много вкалывал и пролил столько пота на жаре!

Насчет артрита. Знаешь ли ты, что это болезнь иммунной системы? Порой, когда начинают болеть суставы, твое тело лечит их так быстро, что иммунная система принимает эту активность организма за инфекцию. И атакует суставы, разрушая их еще больше. То же самое произошло с моими большими пальцами на руке и ноге, это наиболее распространенный вид артрита на севере Европы и в Англии. Мои предки – выходцы из этих краев. Надеюсь, твоя сестра сумеет мне помочь. Когда у меня случился первый приступ артрита, я чуть не умер – жара в 104 градуса по Фаренгейту длилась у нас две недели, это поубивало множество людей. Я потерял 12 кг за три недели, мои колени и локти так размякли, что я едва ползал по полу с кровати в туалет.

Но теперь я практически здоров. И лишь иногда левое колено болит и мешает мне спать.

Помнишь этот холодный ветреный полдень, когда мы были в военном музее и остановились выпить кофе в маленьком уличном кафе? Мы смотрели на голубей. Холод и длинная прогулка растревожили мое левое колено. Когда мы вернулись в отель, я принял болеутоляющую таблетку. Но в теплую погоду я чувствую себя хорошо.

А еще больше меня лечит счастье!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!! Это очень эффективно!

Спокойной ночи, с любовью,

Сэнди.

16 июля 2002 г., 5.28

С днем рождения, Котенок!

Я желаю тебе хорошей погоды и счастливой судьбы. Улыбайся и будь счастлива. Я надеюсь, что твой следующий день рождения мы справим все вмеcте.

Сэнди.

18 июля 2002 г., 12.54

Привет, мой Персик!

Мы чудесно поболтали по ICQ! Раньше я никогда не пользовался этой программой. Она замечательна, но я тоскую по твоему прекрасному голосу.

Я хочу, чтобы ты получала мои электронные письма всегда, когда просыпаешься по утрам. Но сегодня не успел послать тебе письмо перед работой, а когда приехал на работу, оказалось, что там полно проблем. Я не присел всю ночь! Все оборудование поразили какие-то невидимые вирусные монстры, которые жрут электронику. Пришлось выгонять их за дверь с помощью дубины.

Теперь я дома и готов уснуть стоя. Но я доберусь до постели и помечтаю о тебе.

Спокойной ночи, я люблю тебя очень,

Сэнди!!!!!!

20 июля 2002 г., 4.32

Персик, я на работе, сегодня конец рабочей недели, и я счастлив. Завтра я займусь ремонтом дома и другими делами. Если смогу дозвониться, мы поговорим по телефону.

Котенок, мой автоответчик хранит твои послания, и они значат для меня куда больше, чем ты можешь себе представить.

Когда моя дочь была маленькой девочкой, она оставляла мне свои послания на автоответчике, а я переписывал их на аудиокассету. Я храню эту пленку по сей день…

С любовью,

Сэнди.

Из зарубежной прессы

Газета «Гардиан»:

Время заложников истекает

Чеченские террористы, взявшие в заложники 600 человек в московском театре, предупреждают, что начнут расстреливать пленников сегодня на рассвете, если Кремль не начнет вывод из Чечни своих 85 000 солдат. Срок их ультиматума истекает в 6 утра.

Чеченцы освободили вчера без всяких условий 21 заложника, включая восемь детей и двух раненых. Но все попытки добиться освобождения 70 иностранцев, включая двух британцев и четырех американцев, окончились провалом.

Позвонив из театра на радиостанцию «Эхо Москвы», заложница Анна Андрианова сказала: «Мы чувствуем, что что-то ужасное висит в воздухе».

Из Российской прессы

02.00-04.30. Журналистов попросили удалиться с одного из главных постов на 2-й Дубровской улице, откуда лучше всего просматривался фасад ДК.

По улице один за другим к зданию штаба проследовало несколько автомобилей с правительственными номерами. Эти авто сопровождали милицейские машины. Очевидцы наблюдали и группу из трех разведчиков, которая ушла на зады здания.

05.02. Неожиданно погасли прожектора на здании Института совершенствования человека, освещавшие центральный вход в ДК и площадку с автомобилями перед ним.

От штаба по руководству операцией под цепочку «КамАЗов», груженных песком и бетонными плитами (они отгораживают штаб от Дворца культуры), по одному стали пробираться спецназовцы. Стараясь оставаться незамеченными, они перебегают к левому, неосвещенному, торцу Театрального центра.

Участники событий

Офицер «Альфы»:

В последний момент нам сказали, что задача тактически меняется, что на рассвете террористы будут убивать заложников, и поэтому мы переходим на другой вариант штурма – с газом. В нашем отряде двенадцать оперативных групп, двум из них выдали баллоны, похожие на увлажнители воздуха. Носили их в руках, как ведра, – в темноте, от штаба-госпиталя через улицу, через кусты, и нужно было тихо и незаметно пронести их, чтобы террористы не увидели.

48 баллонов несли 24 человека. С ними были техник «Меридиана» и техник ДК на Дубровке, они говорили: «Вот здесь люк… Здесь дверь в вентиляционную комнату в подвале… Нет, здесь стена… А там у меня железная дверь, а тут у меня дырка…»

Так они зашли прямо в здание – там, с левой стороны, между колоннами, есть железная дверь в подвал и ход в комнату вентиляции. Дальше по трубам и лазам двигались на карачках, легкие, без бронежилетов – им сказали, что если там короб лаза металлический, то пойдете вообще в носках, чтобы «чехи» не слышали.

Но, слава Богу, там оказался железобетон, поэтому они пошли в обуви, только очень тихо. Со стороны это выглядело, наверное, странно – в темноте 12 привидений в противогазах, с автоматами на шее, с баллонами газа в руках, на карачках или пригнувшись, ушли в один отвод и 12 – в другой, к двум вентиляционным комнатам.

Там их встречали – наши еще десять часов назад туда прошли, заняли эту позицию, встречали их шепотом: «Ну наконец! Заждались вас…»

Им было слышно, как «чехи» разговаривают, слушают свою музыку – не в зале, а в коридорах, они же коридоры держали, наши их слышали через щели – женские голоса, мужские…

Тем временем в зале

Елена Ярощук:

Иногда чеченцы, тыкая пальцами в кого-нибудь из заложников, говорили: «Ты, ты и ты! Нам ничего не стоит расстрелять вас и выбросить из окна». Пережив такое, человек становится другим… Около трех часов ночи сказали, что можно расслабиться, следующие переговоры будут в десять утра. Если пройдут успешно, то нас отпустят, если нет – расстреляют. Брат, который был со мной в зале, передал мне свою футболку и пиджак, я спала, уткнувшись в них носом…

Сергей Лобанков:

Бараев сказал: «Завтра в десять переговоры с Казанцевым. Спите до утра. Отдыхайте – ничего не случится». И люди стали укладываться спать…

Александр Шальнов:

Наконец мне разрешили подняться наверх, на балкон, к сыну. У него была высокая температура. Он был в майке и шортах, так как пришел сюда с репетиции с другими детьми. Детям чеченцы сказали, что их отпустят, они все время спрашивали, когда это произойдет. Конечно, они боялись. Когда я пришел, сыну стало немного легче, он попытался вздремнуть.

Наталья Н.:

К нам на балкон поднялся Мовсар, и вдруг Гоша мне говорит: «Вставай. Покурим». Я удивилась: «Как это? Ведь нельзя!» – «Вставай, вставай!» И сам уже встает, идет по ряду к Бараеву. Ну, я за ним. Бараев тоже смотрит: куда это мы? Гоша выходит из ряда и говорит: «Мовсар, пошли покурим». Тот аж обалдел: «Ты чё, мужик? Двинулся?» А Гоша ему: «Знаешь, даже варвары давали смертникам покурить перед казнью. А тут, не дай Бог, – штурм. Давай выйдем, курнем». Бараев посмотрел на него, на меня, как-то так хмыкнул, как пацан, и вывел нас из зала. Там было темно, дуло из разбитого окна, и мы примостились на лестнице, сели так, чтобы снайперы нас не видели. Закурили. Между прочим, каждый свои – у Гоши был «Парламент», а у Мовсара «Мальборо». Гоша затянулся и сказал Мовсару:

– Достали вы нас, блин!

– Это вы нас достали, – ответил Мовсар.

Я даже испугалась от такого начала, взяла Гошу за руку и сжала. А он все равно…

– И чё, – говорит, – вам не хватает? Думаешь, вы без нас проживете?

Бараев помолчал, посмотрел на меня, на Гошу, потом сказал:

– Я себя, знаешь, за что ненавижу? За то, что думаю по-русски. Вот вы бы согласились думать по-монгольски?

– Зачем? – удивился Гоша.

– Ну, если бы Чингисхан не ушел из России, вы бы сейчас по-монгольски думали. Или по-татарски. Догоняешь?

– Угу… – сказал Гоша. – А по-арабски тебе будет легче думать?

У Бараева зазвонил мобильник, но он не реагировал, спросил:

– Почему по-арабски?

– По кочану, – сказал Гоша. – Если мы уйдем из Чечни, вас тут же какие-нибудь талибы прихватят.

– Вы уйдите сначала, – ответил Мовсар. – С талибами мы разберемся…

Потом посмотрел на экранчик мобильника, где высветился входящий звонок, и дал отбой. Мы еще покурили.

– Ты видел нашу пожилую женщину на балконе? – спросил у Гоши Бараев. – Это моя тетя Зура, вдова моего дяди Арби, которого ваши убили. А Света, которая в партере, ее по-нашему зовут Секилат, она была актрисой и сестрой моего друга Мовсара, тезки, которого вы убили два года назад под Элистанжи. Ему было 22 года. Он был женат на Марьям, она тоже здесь. Оставила дома маленького ребенка, сына Мовсара, и приехала сюда. А сестры Райана и Аймани, которые в партере? Одной шестнадцать, другой восемнадцать, обе беременные, я им говорил: вы-то куда? Они говорят: наши мужья в твоем отряде, и мы с ними. А Зара, которая на сцене? Она похоронила брата – одну ногу и голову, вот все, что от него осталось… У нас в Чечне уже нет семьи, где бы вы кого-то не убили. Поэтому мы не можем с вами больше жить. Вы нам никто, понимаешь? Никто! Так уйдите, дайте нам жить так, как мы хотим, а не так, как вам хочется. Оставьте нас в покое, мы согласны на плохой мир. Только пусть ваши войска уйдут из Чечни. Пусть они стоят на границе, пусть нас китайской стеной окружат, пусть натянут километры колючей проволоки под высоким напряжением – но дайте нам самим решать, как нам жить.

Но Гошу это не достало, он спросил:

– А как вы будете жить? Вы же не умеете работать. У вас почетно быть бандитом, вы же веками детей учите жить грабежом.

Тут я снова сжала ему руку, а он все равно не реагировал. А Мовсар хмыкнул:

– А то вы умеете работать! Пятьдесят лет половину Европы учили, как жить, до нищеты довели, еле они от вас избавились…

И тут Гоша:

– А правду по телику гонят, что ты наших солдат в рабство угонял, живьем им головы резал?

Я обомлела. Думаю: все, сейчас он нас грохнет. Но Мовсар – нет, мирно так беседует, говорит:

– А ваши федералы другие? Заходят в дом, все выносят – ковры, телевизор, мебель, посуду, одежду, – грузят на свой «Урал», а потом еще бросят в печку гранату и уезжают. И так – восемь лет по всей Чечне. А купить их можно просто за бутылку. Хочешь через блокпост оружие провезти, спирт, наркотики – только плати. Я не знаю, о чем ваш Путин думает. Всю армию пропускают через Чечню и всех солдат превращают там в мародеров. Нужна России такая армия?

Тут у него телефон снова завибрировал и высветился экранчиком. Он посмотрел на этот экран, а потом кивнул Гоше на меня:

– Твоя жена?

Гоша смутился, но сказал честно:

– Нет. А почему ты спрашиваешь?

– Любит тебя, – усмехнулся Мовсар. – Вон как за руку вцепилась… Знаешь, у меня тоже есть такая… И тоже любит, даже сюда звонит. Вот… – И показал на вибрирующий телефон. – Не знаю, как быть…

– Ответь, – сказал Гоша.

– Не в этом дело…

– А в чем?

– Русская она. Если мы от вас отделимся, мне чеченских детей нужно делать. А она русская, понимаешь?

И тут я спросила:

– А ты ее любишь?

Но Бараев мне не ответил, резко нажал кнопку на телефоне, приложил к уху:

– Алло! Вер, уже пять утра! Ты чё не спишь? – И, послушав женский голос, перебил: – Да ничё не будет! Мне Казанцев звонил, он утром прилетает на переговоры. А ты видела, что ко мне Кобзон приходил? И Примаков, и Аушев – видела? Что? А ты знаешь, как у нас старики говорят: «Бойцу джихада воздается даже за следы его лошади, когда она пасется на длинной привязи» Все, Вер, мне некогда, я с людьми разговариваю. Спи! – И дал отбой.

– Любишь ты ее… – сказал ему Гоша.

Мовсар резко встал:

– Ладно! «Любишь» – «не любишь». Пошли…

И ботинком загасил окурок.

Мы тоже встали.

Тут на лестнице, на площадке второго этажа возник Аслан, крикнул:

– Мовсар, тебя Ясир ищет!

– Зачем?

– Мы нашли видео нашего захвата! У них тут, оказывается, видеозапись была включена, когда мы в зал ворвались. Пошли посмотрим!

– Счас… – ответил Бараев. – Отведу людей на балкон…

По дороге Гоша сказал:

– Но ты понимаешь, что мы не можем отдать вам Кавказ?

– Это мы не можем отдать вам Кавказ, – ответил Бараев.

– Значит, так и будем фуячить друг друга до посинения?

– Значит, будем… – И Бараев открыл нам дверь на балкон. – Идите на место…

Участники событий

Офицер «Альфы» (продолжение):

…В подвале баллоны с газом нужно было поднести к двум огромным выключенным вентиляторам, которые через два рукава подают воздух в зал. И поставить 24 баллона за одним вентилятором и 24 – за другим и включить в сеть – эти баллоны, если их включить, активируют жидкость в газ, как обычный чайник обращает воду в пар.

Когда наши ребята все выставили и подключили, штаб говорит:

– Готовы?

– Готовы!

– Включайте!

Включили баллоны и вентиляторы, все загудело, газ пошел, «чехи» сразу зашевелились, как тараканы, и полезли к ним. Тут же возникла перестрелка – в темноте, в этих подвальных лазах и коробках. Докладываем:

– Первый, я второй! У нас гости!

Ну, там матерком:

– Держитесь!

– Держимся!

Задача была продержать подачу газа 15 минут, иначе сорвалась бы вся операция.

Часть шестая

Штурм

(человеческий фактор)

Если будет приказ «Назад!»

И завертится вспять земля,

Мы своих повернем солдат,

Чтоб увидеть глаза Кремля.

Потому что на свете есть,

Кроме курева и вина,

Офицерская наша честь

И одна за спиной страна.

Наш вопрос простой:

Дайте дошагать!

Не скажите «стой!»,

Чтобы снова – вспять!

Мы прогнали грусть,

Смерть потрогали,

Чтоб не рвали Русь

Орды погани!

Ты, Россия, взгляни на нас -

Вновь нам вышло тебя сберечь.

Сколько лет нас топтали в грязь,

Обрывали погоны с плеч!

Но уткнулся в плечо приклад,

И раздвинул огонь дожди.

И с надеждой нам вслед глядят

Прозревающие вожди…

Из песни отряда «Альфа»

РАДИО «ЭХО МОСКВЫ», 26 октября 2002 года, 5.30 утра:

Телефонный разговор с заложницами Натальей Скопцовой и Анной Андриановой, сидящими в ДК на Дубровке.

Ведущий – А. Степаненко (запись).

Н. Скопцова: Я не знаю, пустили газ… Все сидят в зале… Мы очень просим, чтобы нас не это самое… Мы не на «Курске», не там…

А. Андрианова: Это Аня. Такое впечатление, что начались действия наших силовиков… Ребята, не оставляйте нас! Мы просим!..

А. Степаненко: Ань, мы пытаемся. Вы можете объяснить, что вы чувствуете? Что это за газ? Слезоточивый газ?

А. Андрианова: Я не знаю, что это за газ. Но я вижу реакцию: эти люди не хотят смертей – наших, не наших… Но по-моему, наши силовики начали что-то делать. По-моему, у кого-то есть желание, чтобы мы отсюда живыми не вышли, и таким образом эту сиуацию закончить.

А. Степаненко: Аня, вы можете объяснить, что это за газ? Вы его видите, вы его чувствуете? Что происходит с людьми?

А. Андрианова: Ребята, я умоляю! Я не знаю… Мы его видим, чувствуем, мы дышим в тряпки. Что-то делают наши…

(Раздаются выстрелы в течение 2–3 секунд.)

О Господи!!!

(Пауза.)

Вы нас слышите?

А. Андрианова: Мы сейчас все к черту взлетим на воздух!.. Ну, это начали наши, на самом деле.

А. Степаненко: Что за стрельба была сейчас?

А. Андрианова: Я не знаю, я сижу мордой в чью-то спину, и я не знаю… Господи! Мы только что сидели, досматривали НТВ и радовались. Это началось извне. Видимо, такое решение приняло наше правительство, чтобы никто отсюда живым не вышел!

(Далее слышна стрельба в течение 2-3 минут.)

Из прессы

К исходу 25 октября профессионалы антитеррора, входившие в состав штаба, владели необходимой информацией для штурма. Штурм планировался независимо от того, будут террористы расстреливать заложников или еще подождут. Угроза жизни заложников была слишком велика, чтобы испытывать судьбу.

Ранним утром 26 октября более десяти групп, каждая из которых имела свою задачу, под покровом темноты со своих направлений начали выдвижение к зданию Театрального центра. Когда спецназовцы уже находились на рубеже атаки, в зал пустили газ… Несмотря на то, что газ не имеет цвета и запаха, по косвенным признакам его заметили некоторые из заложников и террористов…

В зале

Зинаида Окунь:

Мы спали перед штурмом. И почему-то проснулись – видимо, от очередей автоматных. Я проснулась, поняла, что газ. Достала платочек, закрыла нос и подумала, что хорошо бы этот платок намочить. Вспомнила, что от дыма, от газа нужно намочить ткань. Рядом стояла бутылочка с водой, но мне было лень к ней тянуться – видимо, я уже отключалась…

Георгий Васильев:

Из СМИ я знал, что после третьей ночи нас начнут расстреливать, и поэтому спокойно приготовился к штурму. Было абсолютно ясно, что в такой ситуации никакой спецназ не устоит перед соблазном начать штурм. И когда пошел газ, я сказал соседям по креслам: «Успокойтесь и засыпайте». А потом и сам вырубился.

Наталья Н.:

Перед штурмом я уже засыпала на полу, свернувшись под креслом клубочком и сняв сапоги и носки. Но потом, не знаю почему, поднялась. Смотрю: часть народа не спит, беседуют с чеченцами. Такие по всему залу дискуссии у мужиков. Мне стало интересно: который же час? И то ли мне послышалось, то ли запомнилось – около шести. Я еще подумала: «Ну вот, блин, как я рано проснулась! Нужно бы подольше поспать, чтобы этот ужас не видеть». Посмотрела на Гошу – он и еще какие-то мужики беседуют с нашей пожилой чеченкой. Потом Гоша увидел, что я поднялась, и быстрым шагом пошел ко мне. Я про носки забыла, думаю: хоть сапоги застегну, а то придет человек, а я тут босиком. Сижу, застегиваю сапоги. А он плюхнулся рядом со мной, и я усмехнулась: «Ну и что? Договорился? Отдаем Кавказ?» Но на самом деле мне было приятно, что он у меня такой умный. Гоша хотел что-то мне ответить, но в этот момент подали газ. Чувствую, что мне плохо становится, и говорю: «Представляешь, у меня руки и ноги немеют». А он: «Да, у меня тоже немеют». Я закрываю рот воротником своей белой кофты и валюсь ему на ноги. Между нами подлокотник, но я как-то через этот подлокотник кладу ему на колени свою голову и, засыпая, помню, произношу: «Рот платком закрой, Гоша. Господи, как же мне хорошо с тобой!..» А в ответ слышу: «Мне тоже хорошо с тобой». И в этот момент уснула.

Анастасия Нахабина:

После смерти Виктора я уже не могла в себя прийти, сидела как прибитая, как будто у меня в самом деле мужа убили. И когда пошел газ, я даже не шевельнулась, хотя я его сразу заметила: на секунду над залом появился туман, который сразу развеялся. Я увидела, как женщины-боевички сразу заснули, никто из них не успел даже пальцем пошевелить. А мужики не вырубились, забегали, закричали, что-то по-своему, пытаясь надеть надеть респираторы, и стали палить куда попало. Я подумала: ну вот и конец, сейчас взорвут. Но, слава Богу, не взорвали. Видимо, никакие они не камикадзе. Если бы они хотели это сделать, времени нажать на кнопку у них бы хватило. Я, например, отключилась секунд через 15-20 после того, как пошел газ.

Сзади, помню, в соседнем ряду женщина говорила соседке: «Нужно уснуть. Во сне умирать не страшно».

Ольга Черняк, журналистка Интерфакса:

Чеченцы, конечно, поняли, что появился какой-то газ. Но тут вот какое дело: у нас и раньше то вода протекала, то какое-то возгорание случалось, время от времени появлялся какой-то посторонний дым. И возможно, террористы не так быстро среагировали на газ. Они стали смотреть на потолок, искать, куда бы пальнуть. Пару очередей выпустили. Запретили нам прятаться под кресла. Сказали: «Если спрячетесь под кресла, мы туда кинем гранату, так что сидите ровно». Некоторые чеченцы специально сели в зрительные ряды, чтобы можно было использовать людей, как живой щит. Дальше я ничего не помню, потому что сознание ко мне пришло только в реанимации.

Рената Боярчик:

Мы с Алексеем почувствовали запах газа – очень резкий, неприятный, его ни с чем сравнить невозможно. Все стали волноваться, чеченцы на сцене надели респираторы, один из них выстрелил в потолок.

По другую сторону от меня сидел молодой человек со своей девушкой. И я слышу, как эта девушка начинает его тормошить: «Саша, Саша, очнись!» Я поняла, что он вдохнул этот газ и потерял сознание. Чеченки еще пытались как-то успокоить народ, а их мужчины ушли куда-то за сцену, за кулисы.

Мы с Алексеем, зажав носы бумажными салфетками, пригнулись к передним креслам. Я подумала про свою клятву: а как же мы это сделаем, если газ пошел? Ничего не успеем! И чуть не заплакала с отчаяния. А Леша успел послать последнее сообщение: «Газ пошел и работает. «Чехи» ушли за сцену, «чешки» в зале. Желаю победы!»

Потом он потерял сознание, а за ним и я отключилась.

Дарья Васильевна Стародубец:

В последнюю ночь было душно, потому что выключили кондиционер. И когда пошел газ, Бараев заорал: «Выключить! Выключить вентиляцию!» А мы были в полудреме и вдруг увидели, что в зале потемнело. Какая-то дымка пошла с потолка и стала спускаться. За сценой зазвучали выстрелы. Мы сели, приготовились к смерти. И заснули. Или я просто очень быстро потеряла сознание.

Катя Стародубец:

Я заметила дымку, которая словно растворялась над залом. Слышу – кто-то из чеченцев крикнул: «Гады, газ!» Они забегали по сцене и надели респираторы. А мы залезли под сиденья. Я подумала: «Господи, сейчас бы уснуть и не дышать». Чтобы, если все взорвется, то быть уже в бессознательном состоянии.

У меня было два платка. Я их намочила газировкой и один маме отдала, а второй себе. После этого я сделала буквально вдохов пять и отключилась.

Илья Лысак:

Женщины-камикадзе стали надевать респираторы, и наш гобоист Паша сказал той, которая стояла рядом с ним: «Ты неправильно надеваешь. Вот так надо». Помог и произнес: «Теперь правильно». Все террористки тогда стояли вдоль партера в респираторах. А боевики забегали по сцене, начали суетиться. Ну а дальше мне стало все равно – наверное, началось действие газа.

Анна Андрианова, журналистка «Московской правды»:

За какое-то время до штурма врачи раздавали всем женские прокладки. Говорили в общем-то банальные правила поведения по гражданской обороне. Кто-то, когда пустили газ, намочил эти прокладки и сделал из них респиратор. А чеченцы побежали к выходу. Но не улицу, а в соседнее помещение.

Я почувствовала едкий привкус и почти сразу потеряла сознание.

Аня Колецкова:

Мы с Виталиком лежали на полу, под креслами. И говорили друг другу: если выживем, сразу – в загс, поженимся. Тут я почувствовала запах газа. Я поднялась, посмотрела с балкона в зал. Дым поднимался из зала. Я поняла, что все идет к завершению. Но мне хотелось еще чуть-чуть поспать, набраться сил. Я посмотрела на зал и легла опять. А потом, помню, послышались сирены машин. Я еще подумала (я живу на первом этаже, и у нас это часто случается), что кто-то опять оставил свою машину под окном. Затем мы услышали выстрелы. Сначала одна очередь, потом все больше и больше. У меня была куртка, и мы в эту куртку с головой зарылись…

Виталий Парамзин:

Аня легла, я ее обнял, немножко прикрыл. И слышу выстрелы. А когда слышишь выстрелы, то подниматься и смотреть, что там происходит, не хочется. К тому же выстрелы все тише и тише, а потом раз – и темнота, и все, я уснул…

Егор Легеза:

Последнее, что помню в зале, – откуда-то сверху пошел белый газ. И будто кувалдой по голове – упал, и все…

Сергей Лобанков:

Я обратил внимание на то, что чеченец, который стоит рядом, смачивает платок водой из бутылки. Посмотрел в зал, и если раньше была четкая картинка, то теперь над залом была какая-то дымка. Подумал о штурме, намочил кусок своего свитера, приложил его к лицу и вспомнил, что рядом дети. Вытащил реквизитный платок, стал рвать его на части, мочить и прикладывать детям к носам. Но тут почувствовал, что становится плохо, одолевает слабость. Снова приложил свой свитер к носу и отключился.

Из прессы

Поняв, что в зал пущен газ, террористы сразу закрыли двери зала и начали бить окна в коридорах ДК, чтобы снизить концентрацию газа. Полагая, что с пуском газа начнется штурм, они открыли беспорядочный превентивный огонь по близлежащим строениям, где, по их мнению, могли находиться бойцы спецназа. Надо сказать, что там они и находились, но огонь вреда им не причинил. Сами же спецназовцы на огонь не отвечали. Стравив пар первичного психоза, террористы прекратили стрельбу, успокоились.

В зале

Зинаида Окунь (партер):

Все-таки, оказывается, не все люди одинаково реагируют. Я, оказывается, и спала, и не спала. Сначала слышала какие-то выстрелы, потом два крика о помощи: мужской голос – «Помогите!» и женский – тоже «Помогите!». Потом ничего не помню. Очнулась в тишине, вокруг ни звука, я в зале, в партере, на своем месте, но почему-то на четвереньках, в правой руке нашатырь, а в левой марля. Стала думать: «Откуда? Боже, что случилось? Почему у меня какой-то провал в памяти? Или я уже умерла?» Но чувствую – двигаюсь, даже встала. И тут увидела, я вам честно скажу, кошмарную картину. Просто ужас! Весь зал – поле мертвецов. Зеленые, и лежат в таких странных позах. А Аллы Петровны, моей подруги по работе, с которой мы вмеcте пришли сюда, ее почему-то нет. Я своим глазам не поверила, стала щупать соседей – нет, не она. Но ведь Алла рядом сидела! Я принялась ее по рядам смотреть: впереди смотрю – нет ее, сзади – тоже нет. Боже, что же с ней случилось? Я же не знала тогда, что она уже убежала. Потом она рассказала, что она меня толкала, но я спала и никак не реагировала. И она сунула мне марлю и нашатырь, убежала одна, чуть не самая первая, и прямо под обстрел попала, ее там у входа чуть не подстрелили. То есть она выбежала из главного входа ДК, где больше всего стреляли, и ей там стали орать: «Ложись! Ложись!» И она плюхнулась в лужу…

Галина Делятицкая (балкон):

У Сережи Лобанкова был огромный платок, реквизитный, от «Оливера». А у девчонок была реквизитная юбка. И когда пошел газ – такая дымка над залом, – мы с ним стали все это рвать, мочить и раздавать детям, объясняя: ребятки, что бы сейчас ни происходило, вам надо спокойно лежать. Закройте глазки, закройте носоглотку и полежите какое-то время.

И они все прилегли, закрыли глаза. И я тоже легла, хотя страшно было ужасно. Потому что явного ничего не происходило, но нарастало ощущение какого-то жуткого конца. Что происходило вокруг, что делали боевики, я не видела – мне надо было заниматься детьми и говорить им, не важно что – лишь бы снять их страх.

Не знаю, сколько времени я так лежала, но сознание не отключалось. Наверное, потому, что, когда мы с Сережей все эти тряпки раздали, выяснилось, что мне куска не досталось. И тут я сообразила, что лежу на каком-то стеганом пальто, которое мне мои заботливые ребятки подложили. Ну, я его намочила, приложила к лицу, и, наверное, за счет плотности этого пальто у меня получился настоящий фильтр, как в противогазе. К тому же я старалась неглубоко дышать и не нюхать этот газ. А Сережа, наоборот, решил выяснить, какой этот газ на вкус – кислый, соленый, сладкий? Нюхнул его пару раз поглубже и отключился.

И вот я лежу, накрывшись пальто, ничего не вижу, но все слышу. Сначала какой-то треск, какие-то активные движения и шум, но не в зале, а снаружи – в фойе и в коридорах, куда боевики выбежали. Какая-то там стрельба, что-то бухало – наверное, гранаты взрывались. Но постепенно и это стихло.

И с этого момента вокруг меня вдруг начал нарастать храп. Вот это было жутко! Я никогда в жизни не слышала такого неестественного храпа. И даже в кино, в фильмах ужасов, не видела. Все-таки когда человек храпит в обычном, нормальном, сне, то это и храп нормальный. А тут какой-то гипертрофированный, просто кошмарный храп. Причем не один, а много голосов этого храпа, и все – разных тональностей и разной мощности звука.

Этот храп заполнил весь зал – то было удивительное, страшное ощущение.

И на фоне этого храпа вдруг слышу монотонный и совершенно бесцветный женский голос:

– Помогите!.. Помогите!..

Причем не у нас на балконе, а внизу, в партере.

– Помогите!.. Помогите!..

Я приподнялась, держа у лица край мокрого пальто. Смотрю, все вокруг спят в разных позах – кто запрокинув голову, кто опустил, кто боком как-то лежит. И – храп, всюду храп!

А внизу, в партере, стоит одинокая полная женщина в возрасте и монотонно вскрикивает с закрытыми глазами:

– Помогите!.. Помогите!..

И все, и больше никто не шевелится.

От этого мне снова так жутко стало – я опять легла, замерла и молчу.

И тут у меня родилась мысль, что вот они сейчас все спят, храпят, но больше никогда-никогда не проснутся. Потому что язычок западет и они задохнутся во сне.

От этой мысли я вздрогнула и стала всех вокруг себя лихорадочно бить и толкать – всех детей, до кого могла дотянуться. А они спят и не просыпаются, и меня поразили их лица – бело-серые лица, а рты, губы – сиреневые.

Такое ощущение было, будто я уже в стране мертвецов. Только каких-то храпящих.

И я стала таскать их за волосы, по щекам шлепать – и Арсения, и Кристинку, и Сашу Розовскую. Не просыпаются. Думаю: «Господи, как же мне их всех вытащить наружу, пока эти боевики и шахидки спят в отключке? Надо же мне как-то их вытащить. Но как? Как я могу всю эту массу утащить?»

И вдруг я растолкала мальчика, Витальку Заболотного. Он очнулся, я говорю: «Бежим отсюда!» Он спрашивает: «А куда бежать?» Я говорю: «Давай по канату спускаться!» А этот канат с балкона в партер боевики повесили в первый же день – они, по-видимому, проигрывали все ситуации, и ситуацию отступления по канату в том числе. Потому что на лестницах – я слышала – они растяжки поставили. То есть они про это на своем языке говорили, но растяжки – это и на их языке растяжки. И мы, если бы побежали по лестнице, могли на этих растяжках взорваться.

Не знаю, как я все это соображала в том полуобморочном состоянии, но ведь соображала – вот что удивительно! У меня в руках была сумка, а в ней паспорт, и мне в голову запало, что паспорт ни в коем случае нельзя потерять. И вот левой рукой я закрываю тряпкой нос, на правой руке висит сумка с паспортом, и на этой правой руке я по канату начинаю спускаться вниз. Первая, потому что должна показать Витальке пример. На одной руке, да. Сейчас, наверное, я бы и на двух не спустилась, а тогда… Я этот канат просто мертвой хваткой ухватило, у меня сразу горячо стало в правой ладони. Чувствую: у меня там все стерто уже. И думаю: так, нужно послабее держаться. Причем все это в секунды происходило, мысли моментально работали.

И вот так, думая, как бы не стесать кожу, спускаюсь по канату на одной руке на первый этаж, в партер. А там все тот же храп. Я одной ногой ступила на спинку кресла и смотрю, куда бы поставить вторую, чтобы никому на голову не наступить. Но не нашла, свалилась в кресло и на момент отключилась. А за мной Виталька, только он не отключился, а сразу побежал на выход…

Из прессы

«Российская газета», интервью с одним из руководителей оперативного штаба:

– Средства массовой информации передают, что взрывчатки в зале было очень много – две тонны. Это верно?

– Нет. Но две тонны или 50 килограммов, разницы не было. И 50 килограммов хватило бы для того, чтобы это здание сложилось, обрушились перекрытия. Тогда в закрытом пространстве все находящиеся в зале погибли бы, и те, кто успел зайти при штурме, – тоже. Мы ясно понимали: взрыва нельзя допустить, мы должны не допустить террористов к кнопке взрывателя.

– Кнопка была у каждого бандита своя?

– Да, но были и основные заряды, их было несколько. Там же все было в проводах. Часть взрывных устройств была подключена на внешние источники питания. Как на сцене – к рубильнику. Часть устройств – на переносные элементы типа батареи. В принципе даже маленькой батарейки там было достаточно, чтобы электродетонация сработала.

– До последнего момента вы не знали, сколько там террористов?

– Террористы были не только в зале, они вели наблюдение и находились в других помещениях, то есть были рассредоточены по объектам.

В зале

Зинаида Окунь (продолжение):

…Ну вот, а я-то встала и оказалась среди этого поля мертвецов – это было ужасно страшно. Все соседи лежат в таких позах – бледные, глаза закатились, жуть! Я стала их трясти, нашатырь под нос совать – ничего, бесполезно. И в этот момент через дверь какая-то морда в сунулась в противогазе – наша, «альфовец». И он мне говорит: «Иди сюда!» А я говорю: «Я не могу, мне надо с ними что-то сделать». Он опять: «Иди сюда!» А я снова: «Не могу». Тут он на меня матом как сказал! «Твою мать, – говорит, – иди сюда, а то убьют!» Ну я и пошла. Тут еще один сунулся в дверь, спрашивает: «На сцене кто? Наши?» Я говорю: «нет, на сцене одни чеченцы». И он выстрелили в сторону сцены. Я говорю: «А в середине зала бомба».

И после этого я поплелась на выход. Там чеченец лежал, у двери, я через него перешагнула. И меня передали другому нашему, который стоял в фойе у выбитых стеклянных дверей. Он мне говорит: «Идите туда, быстро!» Правда, не на вы, там не до церемоний. К тому же темнота, но он мне фонариком посветил, и я зашла в какое-то помещение, во флигель, который, оказывается, гей-клуб чуть ли не зятя Аллы Пугачевой. Там был полный беспорядок: круглые столы, стулья, сцена для оркестра, музыкальные инструменты – все перевернуто. И я практически первой туда пришла. А после меня стали приходить кто своими ногами, а кого приносить в таком виде, что я думала: они уже не живые. И всех стало выворачивать…

Потом появился какой-то молодой человек с автоматом и говорит:

– Все, кто может идти, пойдемте за мной.

И мы за него уцепились – первой какая-то девушка, я за нее ухватилась, за меня – еще кто-то. И так – цепочкой – он повел нас к машинам. Я иду по лужам, шатаюсь, мерзну в одной блузке и думаю: «Я живу, я живу, я живу!» Надо было пройти «Норд-Ост» и газом потравиться, чтобы выйти из депрессии и понять, что же такое жизнь…

Марат Абдрахимов:

Когда пошли эти выстрелы, я проснулся и понял, что все, никакого Казанцева не будет. Это очередной блеф. В принципе, где-то подспудно мы знали, что на поводу у террористов никто не пойдет, все равно все закончится штурмом. И боялись взрыва. Других вариантов мы не видели: либо взрыв, либо штурм. Либо и то и другое вмеcте – штурм и взрыв. И даже готовились к этому, я у Лены-стюардессы спрашивал: «Ты умеешь оказывать первую помощь?» Она говорит: «А как же! Я же стюардесса. У тебя какая группа крови?» – «Первая, положительная». – «У меня тоже. Дадим друг другу, если что». – «Да, конечно»…

И в тот момент, когда начали стрелять, я, проснувшись, понял, что начался штурм. Как случилось, что газ на меня не подействовал, я до сих пор не знаю. Но факт есть факт: я даже не знал, что дали газ, что это из-за него все спят. Я подумал, что сейчас, как всегда при стрельбе, шахидка со своим пластитом на поясе зайдет поглубже в ряды, чтобы в случае чего побольше было жертв, увидит, что я лежу внизу под креслами, и бросит гранату. Поэтому я быстро вылез из-под кресла, сел на свое место и посмотрел вокруг. Но никого из чеченцев в зале не было, а все выстрелы были вне зала, снаружи. Рядом со мной сидел Андрюша Барановский – голова на руках, а руки упираются в спинку переднего кресла. Я спросил: который час? Он не ответил. Я говорю: Андрюш, который час? И стал его слегка тормошить. Он не отвечает. Я думаю: ну что я пристаю к человеку, человек не хочет ни говорить, ни голову поднимать и видеть, как люди начнут погибать. Видимо, думаю, никто не хочет этого видеть, вот и уткнулись головами в передние кресла, уснули так. И тоже лег, как все. Но спать себе запрещаю, понимая, что у меня не русское лицо и на мне театральная одежда – летная, камуфляжная, наши штурмовики-спецназовцы запросто могут меня за чеченца принять…

Так прошло минут 10-15. Как «альфовцы» вошли в зал, я не слышал, и как они расстреливали шахидов, я не видел. Или задремал, или у них были глушители. Только когда меня схватили сзади за воротник и спросили: «Можешь встать?», я сказал: «Да, могу». – «Иди на выход!» Я сразу стал говорить: «Я – актер. Меня зовут Марат Абдрахимов. На мне форма летчика. На мне сапоги со степовыми набойками. Имейте в виду: я никакого отношения к террористам не имею!» – «Там разберемся. Иди!» Меня вывели…

Офицеры «Альфы»:

– Уникальность этого газа в том, что, как правило, человек 2-3 раза вдохнул – и уже находится словно под наркозом. Отключается мыслительная деятельность, организм приходит в заторможенное состояние.

– Самое главное – нам удалось выиграть психологическую войну. Была сделана утечка, что штурм начнется в три часа ночи. Боевики насторожились, но штурма не было. Потом последовала естественная реакция – расслабление. Через вентиляцию был запущен усыпляющий газ…

– Запустили газ и выждали, когда он начнет действовать, слушали, что в зале происходит. Прослушка постоянно давала информацию: вот кто-то зовет «помогите, помогите»… вот храп засыпающих…

– Как только кондиционеры заработали и был небольшой выброс конденсата, террористы это почувствовали, закричали: «Газ!.. газ!..» – и начали все подступы к зданию обстреливать и забрасывать гранатами.

– Начались шум, стрельба, беготня. Они считали, что сейчас пойдут спецподразделения. Но потом видят: все спокойно, тихо, и у Бараева с подельниками возникла идея пойти посмотреть видеозапись своего захвата ТЦ. И как только террористы вошли в подсобку, прозвучала команда на штурм.

– Снайперы ликвидировали боевиков, стоявших у окон, а оперативные группы спецназа вошли в здание со всех сторон. Только половина террористов заснули в зале, остальные, и сам Бараев, находились в коридорах и начали отстреливаться из автоматов «АКС-74У», которыми они были вооружены. Кроме того, у них был большой запас ручных гранат, которые они буквально скатывали по лестницам под ноги штурмующим. На войне, как на войне – четверо спецназовцев получили ранения.

– Заложники вели себя по-разному. Среди них были и те, без чьей помощи нам было бы очень трудно. Один из них отслужил в пограничных войсках и, как мы позже узнали, давно мечтал познакомиться с нами, с «Альфой». Так вот, он не сдал свою телефонную трубку и все время информировал штаб о том, что происходило в зале. Рассказывал о террористах, о взрывных устройствах, о схеме их расстановки в зале. Узнай об этом бандиты, его тут же бы расстреляли. Могу сказать, что информация, которую он передал, легла в основу нашей деятельности во время штурма. Но сам он погиб. Я специально употребляю этот термин – мы считаем, что он не умер, а погиб в борьбе с террористами.

– Нашим ребятам помогло еще и то, что террористы не догадались переодеться, все они ходили в камуфляже. Они не думали, что «Альфа» пойдет в атаку, были уверены в нашей слабости. А мужики доказали миру, что Россия не сдохла.

– Бараев и еще двое были в подсобной комнате на втором этаже. Туда бросили дымовую гранату. Он из дыма выходит, и его – пах-пах! Зашли в комнату, там кто-то еще шевелится, его тоже – пах-пах. Начальник доложил в штаб: я такой-то, Бараев уничтожен…

– Когда я вбежал в зал, первое ощущение – шок. Думаю, вот это мы наколбасили! Впечатление, что тела все бездыханные лежат – ни движения, ни крика. Такое ощущение, что все мертвые. А тут еще кровь на полу – чавкающая, прилипающая…

– У нашей группы была задача сделать штурмовой коридор и выбить все стекла, чтобы каждым «чехом» стояли с автоматом на изготовку, на случай если шевельнется – может, он притворился, может, он еще жив и дернет взрыватель. А когда стали выводить и выносить из зала людей, нужно было следить, чтобы никто не задел трупы ногой – мало ли что на них надето…

В зале

Галина Делятицкая (продолжение):

Но до конца я все-таки не отключилась, просто чувствую, что обездвижена, силы кончились. И в этот момент зал начали заполнять наши ребята – «альфовцы» и «Вымпел». Все такие грохочущие, во всем черном, и бахилы у них – бу-бух! бу-бух! Они моментально заполнили зал, кричат, и все – с матом. А я не привыкла к такому тексту, мне опять страшно стало – ни рукой, ни ногой не могу шевельнуть, просто какой-то внутренний стоп-кадр. А потом до меня дошло: это их специфика и способ распознавать друг друга. Они же не могут вяло действовать, они должны быть активны, и этим матом и криком они поддерживают свой боевой дух.

Но, нужно сказать, они очень профессионально действовали. Я это наблюдала, как в кино. Заполняя зал, орали: «Всем лечь! Не двигаться!» – и с матом, с матом пошли по спинкам кресел, чтобы сверху им видно было всех, кто в форме чеченцев. Первым делом стали отстреливать этих чеченцев и девчонок-камикадзе. Один другому кричит: «Вот она!» И бабахали…

Только когда всех обезвредили, стали и нами заниматься – выводить из зала тех, кто сам начинал двигаться, ползти. И каждого на выходе осматривали, проверяли, просеивали, чтобы за всей этой шумихой не просочился кто-то из боевиков. Меня вывели под руки…

Татьяна Колпакова, 18 лет:

Я так и не заснула и видела весь штурм своими глазами. Хотя, если честно, когда пошел газ, подумала, что это все, конец, сейчас взорвут. Когда выстрелы прекратились, начали выносить раненых. К нам тоже подбежали: «Можете сами идти или помочь?» Я была как зомби – ничего не соображала. Но вышла своими ногами…

Аня Колецкова:

И потом, я помню, меня как будто подхватили. Я не помню, как я шла по ступенькам. Наверное, не шла, ведь там всюду были разбитые стекла, а я была без обуви, но ноги у меня остались не порезаны. Значит, меня несли. Но помню, как стояла на ногах около какой-то машины, «рафика», и меня трясло от холода. На меня набросили какую-то шубу, я села в «рафик», и такое ощущение – будто не знаю сколько спиртного выпила. Просто не вижу ничего, даже себя. Помню только стекло в окне этого «рафика», два человека рядом со мной и водитель. А окончательно я очнулась, когда меня положили на кровать в 13-й больнице.

Марат Абдрахимов (продолжение):

Меня вывели из ДК – вокруг все разбито, стекла, стреляные гильзы, снег с дождем, «альфовцы» с белыми повязками на локтях выносят заложников, а они все синюшного цвета. Врачей еще нет, людей кладут прямо на холодный пол. У меня страшно кружится голова, ноги ватные, я говорю: «Я не могу быстро идти». Меня увели в штаб, и только там я понял, что меня все-таки принимают за террориста – гаркнули, пустили по матушке, поставили лицом к стенке: «Руки вверх!» И я услышал всю правду о себе, «черножопом». Тут подошли два наших актера и звукооператор, сказали, что я актер «Норд-Оста». Но на них – ноль внимания. Подошел господин Авдюков, прокурор Москвы. Я сказал: «Я актер, сидел в зале заложником, помню имена и лица террористов. Если нужно, могу их опознать. Видел, куда они положили бомбу…» Он говорит: «Вы знаете, где лежит бомба?» – «Да». – «Сейчас подойдут саперы, и вас обратно отведут в зал».

Меня привели обратно, опять увидел этот ужас. И опять обозвали грязными словами, схватили за воротник и затащили в зал. Я сказал: вот она, бомба, но с этой бомбой уже работали саперы, они говорят: где еще? А больше я не видел, видел только эту в центре зала. Меня снова отвели в штаб, посадили на стул. И тут меня начало рвать вовсю…

Наталья Н.:

Во сне я почувствовала, что с меня кого-то свалили. Наверное, Гошу. Вытащили из-под него и говорят: «Живая». Я услышала эту фразу и помню, что меня потащили, держа за талию. С нескольких ступенек балкона я сошла сама, а потом меня стали передавать с рук на руки, один мужчина другому. Помню их синюю форму МЧС… Они меня подвели сначала к одному автобусу, а потом говорят: «Нет-нет, давай в следующий». Может быть, первый автобус был забит, не знаю. Я говорю: «Куда вы меня?» Потом забралась в автобус, почувствовала, что сижу. Кажется, я сидела на переднем сиденье, держась двумя руками за поручни. Мне было жутко холодно. На полу в автобусе лежал какой-то человек. Я ехала и все время боялась упасть на этого человека. Очнулась уже в палате. Не знаю, принесли меня или довели до этой кровати. Затем стали заставлять воду пить. И – рвота, рвота, рвота. Я пыталась у них узнать, что же, в конце концов произошло с нами? Стреляли, не стреляли? Был штурм, не было? И подумала: «А вдруг, когда стреляли, Гоша не спрятался за спинку кресла, ведь я-то легла ему на колени, как же он мог спрятаться? Господи, вдруг его убили?» Сорвала с себя свою белую кофту и стала смотреть, думая: если его ранили или убили, то на кофте должна быть кровь. Увидела огромное коричневое пятно, но никак не могла врубиться – что это за пятно? А потом все-таки догадалась: через эту кофту я дышала газом. Это коричневое пятно и есть газ.

Рената Боярчик:

Я не могу сказать, как все это происходило, потому что я была в бессознательном состоянии и очнулась только в больничном коридоре по дороге в реанимацию.

Дарья Васильевна Стародубец:

Катюша быстро очнулась – уже в вестибюле, когда ее выносил на плече какой-то спецназовец. Он погладил дочку по голове, успокоил: «Теперь все в порядке».

Катя Стародубец:

Штурм я помню какими-то вспышками: мужчина в камуфляжной форме меня обнял, положил мою руку к себе на плечо и все время говорил: «Заинька, девочка, ты идти можешь?» И он меня вел, а вокруг очень сильная еще была перестрелка. Я говорю: «Война началась?» А он: «Ложись! Ложись! – И клал меня на пол. – К полу прижимайся!» Потом мы вышли на улицу, меня посадили в «Газель». Я там была одна. Когда поехали, меня болтало. Затем пересадили в «скорую помощь», положили на носилки, привезли в Институт Склифосовского. У меня очень болели голова и уши. Ничего не слышала, только какие-то обрывки голосов доносились, как эхо. И они все боялись, что я контужена.

Анастасия Нахабина:

В себя я пришла уже на улице, куда меня вынес один из спецназовцев.

Николай Любимов, 71 год, сторож ДК:

Я почувствовал запах кисло-сладкого вещества, сказал об этом соседям по партеру. Они ответили, что это зловоние от оркестровой ямы. У меня запершило в горле. Люди закашляли, я уснул. Моя душа отлетела к Богу. Я взмолился: «Боже, верни меня обратно, иначе моя жена не выдержит, ведь мы только три месяца назад похоронили сына!» Он меня вернул, я снова сел в зале, видел себя, потом врачей в больнице. Слышал их команды, видел монитор, видел, что мое сердце перестало биться. Врач сказал: «Готовьте его в морг». А другой ответил: «Я подожду». Экран монитора дернулся, он сказал: «Ребята, он еще здесь». И они еще десять часов возвращали меня к жизни.

Из Российской прессы (хроника штурма)

«Газета»:

В 5.30 началась операция по освобождению заложников. На штурм пошли группы спецназа ФСБ и МВД. Через вентиляцию в зал пущен усыпляющий газ.

«Известия»:

В шесть часов внутри здания раздается три взрыва. Два из них очень сильных. От взрывной волны последнего парусом надувается плакат «Норд-Ост», висящий над центральным входом. В нем появляются огромные дыры. Взрыв был такой силы, что в подъезде, где находился наш корреспондент, задребезжали стекла. По выстрелам понятно, что внутри завязался бой. Опять раздаются взрывы, вверх взмывают две красные ракеты. Это сигнал: «Первый этаж взят». Под прикрытием «Вымпела» бойцы «Альфы» проникают на второй этаж. Раздается еще два мощных взрыва, а следом звон разбитого стекла. С крыши через разбитые окна на второй этаж проникают бойцы спецподразделений. Глухие выстрелы из автоматов «Вал» перекликаются с беспорядочной и громкой пальбой боевиков. К зданию со всех сторон бегут бойцы в масках. На левых рукавах у них повязаны белые ленты, чтобы свои могли отличить их в темноте. Еще несколько минут, и все затихает. Изредка внутри раздаются одиночные выстрелы или короткие очереди из автоматов. К зданию подтягиваются машины «скорой помощи», пожарных и МЧС. Начинается эвакуация.

В 6.49 утра из центрального входа выносят первого человека. Здоровенный солдат несет на плече женщину. Жива она или нет, рассмотреть не удается. Видно только, что вся куртка залита кровью. Заложницу кладут в машину «скорой помощи», и та отъезжает с площади. В фойе уже организован живой поток. Выстроившиеся в шеренгу сотрудники МЧС передают друг другу все новые и новые тела. Кто из них мертвый, а кто просто спит, понять не удается. Но многие из заложников все красные от крови. Машин «скорой» явно не хватает. К центральному входу подгоняют автобусы. Теперь пострадавших загружают туда. Эмчээсовец выносит из здания маленькую девочку. Ее руки безжизненно болтаются в разные стороны, а голова вся в крови. Спасатель пытается найти свободную машину «скорой», но все уже заняты. Девочку кладут в автобус…

«Труд»:

Ухнул взрыв. Сразу же дико закричала женщина: «Там мои дети, не стреляйте!» Буквально через несколько минут по телевизору пошла картинка: из Театрального центра выбегают заложники. И прозвучал комментарий: «Началась эвакуация людей». Нервы взвинчены до предела. Со многими женщинами плохо. То и дело звучат крики: «Врача, скорее врача!» В Центре помощи родственникам заложников начинается молебен. Несколько мужчин и женщин читают срывающимися голосами вслед за батюшками молитвы. Кто-то не может оторваться от экранов телевизоров.

Время спрессовалось до предела. И вот информация: «Бараев убит, с ним уничтожено значительное количество террористов». Зал аплодирует. Через несколько минут появляется Шанцев, от которого мы узнаем первую информацию: сейчас людей повезут в больницу. Некоторые выбегают на улицу и видят, как в «икарусах» везут заложников. Они раздеты, некоторые совсем голые. Головы запрокинуты, рты открыты, руки раскинуты. Живы ли они? Кто-то сообщает, что был применен газ, они спят.

Спят – значит, живы. Мы смеемся и плачем.

Офицеры «Альфы» (продолжение):

– Штурмовые группы заходили в противогазах, а когда стали выносить заложников, то, конечно, все с себя поснимали – и противогазы, и бронежилеты. И надышались так, что многие до сих пор по госпиталям, причем, самое интересное: от этого газа обостряется именно то, что раньше болело. Вот женщина наша – она после штурма тоже бегала по залу, выносила людей – госпитализирована, открылась старая язва. У кого-то сердце зашкалило, у кого еще что-то…

– После штурма первая задача была – срочно вынести всех из зала. Срочно! Потому что была угроза взрыва. Пока саперы возились, пока с собаками подъехали – все время была угроза взрыва, никто не знал, где и что чеченцы там нафаршировали, куда какие мины заложили, это в любой момент могло шарахнуть. И хотя нам никакой команды не было людей выносить, это же дело санитаров, МЧС или еще кого-то, но мы стали таскать людей из зала, как могли, – детей и девчонок на плечах, кого-то волоком по земле, кого-то за руки-ноги, на носилках, на брезенте, на шторах с дверей. Во сне люди тяжеленные, вчетвером приходилось одного нести…

– Первых выносили как трупы – были уверены, что они мертвые. Командир говорит: «Они живые…» Но дыхания нет, пытаемся нащупать пульс – кто теплый, а кто уже холодный…

– А «скорые» были блокированы «КамАЗами». «КамАЗы» с песком стояли вокруг ДК сплошным оцеплением на случай, если «чехи» пойдут на прорыв или снаружи какие-нибудь их сообщники попытаются прорваться к ним на выручку. И водителям этих «КамАЗов» было сказано гуртоваться около штаба, но вы же знаете наших людей – за двое суток разбрелись кто куда. Предупредить их о штурме тоже было нельзя – у террористов вокруг ДК были свои глаза и уши. И вот после штурма кинулись за «скорыми», а они подъехать не могут, ДК блокирован этими грузовиками, а водителей нет. Подогнали БТР, хотели оттолкнуть «КамАЗ», но он груженый, тяжелый, ничего не вышло.

– Ощущение полной нереальности. Бежишь, хватаешь, выносишь, дышишь как паровоз. А газ всасывается, сознание концентрировать все труднее. Меня хватило на час с небольшим. Чувствую, худо. Отвели меня в штаб. Прибежал какой-то мужик, сделал укол. Я влил в себя стаканов шесть-семь воды. Посидел, очухался, опять пошел.

– По всем подсчетам, эвакуация 600-700 человек могла длиться несколько часов. А мы за два часа всех вытащили, да еще из заминированного зала.

Газета «Труд», интервью с одним из руководителей Оперативного штаба:

– Кто у них был главным?

– Конечно, Бараев, но за ним стояли ваххабиты. Более суровые, более подготовленные. Когда в зал зашел первый журналист и попросил Бараева снять зал, тот говорит: пожалуйста, снимай. А его окружение запретило. Эти люди были очень опытные. Во всяком случае, 5-6 человек, по нашим наблюдениям, были очень подготовленные террористы.

– Как выбирали время штурма?

– Не выбирали. К вечеру перед штурмом поведение террористов резко изменилось. Они ранили несколько человек, убили мужчину и ранили женщину, стреляли вверх, кричали: «Аллах акбар!» – возбуждая себя. Мы поняли, что с минуты на минуту может случиться непоправимое. Они ведь были абсолютно безразличны к тому, кто к ним приходит. Даже когда представитель президента Казанцев с ними говорил по телефону, они ему сказали: «Если вы начнете говорить о том, чтобы отпустить заложников, лучше не приходите к нам». Ситуация зашла в тупик… Был отдан приказ на штурм.

– Сколько времени ушло на штурм?

– Я не засекал. Зал был большой. Часть групп подошла незаметно. Но были направления, на которых наши бойцы вынуждены были долго бежать по открытому пространству.

– Штурм начался всеми группами одновременно?

– Нет. Для разных групп были свои команды. Вначале пошли те, которые уже находились внутри. Они отвлекли террористов, чтобы под их огонь не могли попасть наружные группы. Когда одна группа прорвалась в зал, другая ворвалась в помещение, где были Бараев и его помощники. Их сразу уничтожили. А группа, которая была снаружи, имела задачу прорваться на балкон. На балконе женщины и дети были.

– Там тоже террористы сидели?

– Да.

– Как вы оцениваете операцию? Все висело на волоске?

– Абсолютно. Я считаю, что нам удалось сделать невозможное…

Участники событий

Вадим Михайлов, лидер московских диггеров:

К концу атаки спецназа спасатели приблизились к зданию на 20-30 метров. То есть находились под угрозой взрыва. Мы оказались в первом эшелоне, и получилось, что были прямо рядом с Лужковым. Даже не ожидали от Юрия Михайловича такой прыти. Он командовал у входа «скорыми»: провожал спасателей до машин, показывал, куда можно поставить подъехавшую машину, куда «раскатать» стоявшие у входа автомобили. Потом все побежали наверх, к залу. Побежали и мы. Тел в зале было очень много. Люди лежали в два ряда у входа. Некоторые пытались встать сами. Кого-то мы поддерживали, а то и просто несли на руках. Задача была – вывести оттуда людей максимально быстро.

Сергей Цой:

Как только «альфовцы» пошли в ДК и началась стрельба, Лужков сорвался и побежал на улицу, к оцеплению из «КамАЗов», по пути отдавая команды, чтобы эти машины убрали. За ним побежали начальник его охраны и я. Оцепление из тяжелых «КамАЗов» с песком было поставлено тут с самого начала, ведь все эти двое суток мы могли ожидать чего угодно – еще одного Бараева с бригадой, какого-нибудь теракта в другом конце Москвы и прочее. То есть рассматривались все варианты, и поэтому вся зона вокруг ДК была блокирована тяжелой техникой. Но заранее, до штурма, дать команду шоферам «КамАЗов» быть наготове отогнать машины было невозможно, это все равно что предупредить террористов о штурме, там же полно глаз – журналисты, зеваки, да и настоящие сообщники террористов там были наверняка. И посадить этих шоферов в кабины было тоже невозможно – все машины были в зоне обстрела, из-под них спецназ и пошел в атаку, на штурм. Поэтому шоферам «КамАЗов» еще с вечера было сказано держаться у штаба, не разбредаться. Но когда мы прибежали с приказом развести технику, чтобы «скорые» могли подъехать, оказалось, что никого из шоферов поблизости нет. И вот тут началось нечто ужасное, я в жизни так не матерился, как в этот момент. Потому что просто вручную приходилось оттаскивать эти грузовики, разбивать окна кабин, заводить машины и переставлять их. А каждая секунда имела роковое значение, из-за этих «КамАЗов» медики не могли проехать…

А машины «скорой помощи»? Они же двое суток простояли за оцеплением, и там была такая же картина – водителям нельзя было сказать: по машинам, через пять минут штурм! А когда мы прибежали – нет водителей, кто где-то курит, кто еще что… Человеческий фактор, блин!

Но потом, позже, все-таки развели «КамАЗы», пустили «скорые», и врачи были с антидотами, и уколы делали. Другое дело – а вы бы решились послать врачей в зал, который еще не разминирован и в любой момент может взлететь на воздух? Вон американские пожарные и полицейские ринулись 11 сентября в северную башню ВТЦ и все до одного – больше трехсот человек! – погибли!

Я и больше могу сказать: уже после штурма, когда какие-то ящики принесли из ДК в штаб, то вмеcте с ними принесли мину. Это было нечто – в штаб мину затащили! Она могла взорваться в любую минуту! Ну, все тут же оцепили, саперы эту мину, ясное дело, обезвредили, и я это к тому рассказываю, что теперь некоторые пишут, будто у террористов были не мины, а муляжи. Хотел бы я посмотреть на этих писак – как бы они пошли тогда эти «муляжи» с террористов снимать…

Короче, члены штаба сами первыми побежали туда и стали выносить заложников – и Лужков, и Аслаханов, и Драганов… «Скорые» подходили, автобусы, мы загружали спящих людей, таская их на себе вмеcте с «альфовцами», «Вымпелом», ОМОНом и МЧС. И если посмотреть по времени, сколько уходит на то, чтобы даже обычные зрители, 800 человек, сами вышли из зала, – тоже уйдет полчаса, если не больше. А вынести 800 спящих из здания, где газ, взрывчатка, трупы, битое стекло?..

Я помню отчетливо: когда мы шли по всем этим битым стеклам и увидели убитых и Бараева, Лужков сказал про него: «Ну вот, что хотел, то и получил!» Мовсар лежал на втором этаже возле какой-то комнаты-подсобки у буфета. Мимо него «альфовцы» очень быстро проносили спящих людей, и прямо при нас, на ходу, этим спящим медики через одежду делали уколы антидота. Носилок, правда, не было, нужно было носить вчетвером. При мне какому-то мужику сделали укол, он тут же очнулся, посмотрел вокруг, хотел подняться, а я ему говорю: «Лежи, лежи! Все в порядке!» Он и лег…

А Лужков подхватил край брезента, на котором несли кого-то, – человек шесть он помог там вынести…

Михаил Авдюков, прокурор Москвы:

Мы, прокуратура, еще в первую ночь возбудили дело о теракте. И все эти 57 часов вели следствие, собирали материал для идентификации террористов, по их контактам в Москве и Подмосковье. Было задействовано огромное количество следователей, сведения собирались по крупицам. И теперь, после штурма, мне нужно было как можно быстрее осмотреть место преступления. Но как я мог послать туда своих людей, когда там все заминировано, «Альфа» и «Вымпел» еще работают, людей выносят? Ну я и пошел. Сам. Прокурора кто остановит? Захожу в здание – там трупы, битое стекло, стреляные гильзы, короче – огромный объем работы. Вдруг слышу, как кто-то из «альфовцев» кричит: «Атас! Растяжка!» И смотрю – все побежали из вестибюля на улицу. И «альфовцы», и «Вымпел» – все бегут стремглав. А я же хромаю, у меня хромота, я не могу бежать. Думаю: все, сейчас как рванет, потолок на голову рухнет. И тут – чувствую – с двух сторон кто-то подхватывает меня под локти и бегом выносит из здания на улицу. А там – все правительство: Лужков, Шанцев, Кобзон… И такая нелепая картина – прокурора на руках выносят из ДК!..

Генерал Асламбек Аслаханов, депутат Думы:

Сама операция, сам штурм длился недолго – минут десять, двенадцать. И когда мы увидели, что оттуда выносят людей – каких-то неживых, спящих, – мы все кинулись туда. Драганов, Лужков, Цой, Музыкантский… Много нас было. Навстречу вышел какой-то полковник и говорит: «Террористы все расстреляны. Идите посмотрите Бараева – как я ему в лоб замочил!» И мне говорит: «Хотите посмотреть?» Но я кинулся в зал вытаскивать людей. Не знаю, сколько я вытащил, я не считал. Только знаю, что до этого я два месяца тренировался для участия в международном турнире по самбо. То есть я накачанный был, как Майкл Тайсон. Но через какое-то время у меня от этой работы – пот градом, даже пиджак промок, и ноги дрожали так, что я на них еле стоял.

Но мы продолжали таскать спящих – из зала, через фойе, где битое стекло. Сперва укладывали их возле выбитых окон, а потом, когда места не стало, выносили на улицу, на ступени. А там снег, грязь, холодно, но куда-то же нужно было их класть и бежать за остальными. Все это в дикой спешке, в угаре, с надрывом, как в фильме ужасов, – ночь, дождь со снегом, стрельба, сирены, трупы, люди шатаются, как привидения, все спящие заложники почти голые, у женщин груди вываливаются… А мы их складываем – каждого на бок и чтобы голова следующего была на бедре предыдущего…

Говорят, не было «скорой помощи». Это неправда, это врут! Колонна «скорой помощи» двое суток стояла наготове. Но за оцеплением из «КамАЗов». Поэтому пришлось этих спящих людей на улицу тащить, в автобусы около госпиталя.

А рядом эти болтуны – вместо того, чтобы помогать, они снимали своими телекамерами. Я у одного выдернул камеру, говорю: «Совесть имейте, идите помогайте!» И Лужков им говорит: «Что вы стоите, что вы смотрите? Спасать нужно людей!» И сам стал носить заложников…

Когда все закончилось и я последнего выносил, смотрю: какой-то полковник, разгоняясь, бросается на меня, обнимает, целует. Оказывается, я его детей вынес – мальчика без сознания и девочку. Но – живых. Он их сразу в машину отнес…

Сотрудник Службы спасения г. Москвы («Новая газета»):

Вся эта операция по освобождению заложников состояла из двух стадий. Первая – необходимо было обезвредить террористов и техустройтва. Это работа ФСБ. Вторая – операция непосредственно по эвакуации пострадавших из зоны ЧП и оказание им первой помощи. Кто должен был этим руководить, я не знаю. Как человек, который таскал, скажу: если бы мне сказали, мол, возьми с собой хотя бы волокуши или носилки, мы бы быстрее и эффективнее работали… Никто же нам не сказал, что нужен препарат, да еще конкретный какой, нам пришлось определять это самим. Мы взяли на себя ответственность и угадали.

Николай Степченков, врач «скорой помощи» («Известия»):

В 6.50 нам скомандовали – к театру. Возле ДК образовалось целое скопище машин, пробка. «Скорой» не пробиться. Тогда я кричу помощнику: «Хватай ящик с инструментами и побежали!» Смотрим – на крыльце уже десятки бездыханных тел. Много пожилых, некоторые уже мертвые, кожа холодная. А из театра выносят все новых и новых людей. Нам один спасатель принес большую коробку с противоядиями от газа – антидотами. У пострадавших были такие же симптомы передозировки, как от наркотических средств, – узкий зрачок и отсутствие дыхания. Нужно было сделать укол, чтобы восстановить работу сердца и легких. В какой-то момент я заметил, что двое спасателей мимо нас несут людей в автобус. Я им кричу: «Без укола не увозить, всех заложников сюда! Иначе живыми не доедут!» Они стали всех к нам подтаскивать. Скольких успели развести по больницам, когда врачи не подошли, сказать не могу. На крыльце ДК работали около часа. Потом встать не могли – ноги не гнутся, спина затекла. На коленях ведь все время ползали. Мы с помощником спасли 20 человек. Некоторые сразу вскакивали, еще иглу не успевали из них вынуть. Другим приходилось делать искусственное дыхание. Я уверен, что «мои» заложники выжили.

Александр Цекало, один из продюсеров «Норд-Оста»:

После штурма мы выносили людей из ДК. Сколько это продолжалось, не помню. Помню, что, когда всех вынесли, я попросил сигарету у человека в черной форме спецназа. Вообще-то я уже три года не курил, но теперь, с первого дня захвата «Норд-Оста», закурил по новой. Сначала я стрелял сигареты, потом купил, но в этот момент после штурма у меня опять не было сигарет. И тут я увидел мужика с автоматом, в форме спецназа – он стоял, курил, разговаривал с кем-то по рации и как будто охранял террориста, лежащего рядом с пробитой головой. Прямо такая дырка была в этой голове – я никогда до этого не видел человека с кровавой дырой в башке. Ну, я подошел к этому «альфовцу», попросил сигарету, посмотрел на этого черта на земле и говорю: «А это кто?» Он говорит: «Не знаю». Так мы и стояли рядом с трупом, курили в ночной темноте, под дождем. Я вообще-то боюсь крови, врачей, даже стоматологов. Но сейчас, после этой ночи и угара штурма, мне показалось, что если бы мне сказали: ну давай, садись в танк, поедем сейчас всю Чечню постреляем – я был готов и на это. На самом деле это отвратительное чувство, но в ту минуту я понял и испытал на себе: массовые походы, массовые захваты, как и массовые освобождения, когда рядом запах крови, а ты остаешься жив, – это сплачивает людей, и ты хочешь двигаться дальше. Мы победили! Еще никто не знал, сколько людей погибло, еще было ощущение чистой победы, и адреналин буквально горел в крови. А адреналин – это как аплодисменты для артиста или власть для политиков. И с этим адреналином в крови и в душе я подумал: а что теперь? куда теперь? И я побрел, побрел, и тут на меня набросились журналисты: ну что? как там? И я сказал такую сакраментальную фразу: «Надеюсь, что заложники спят мирным сном, а террористы – вечным».

«Независимая газета» (хроника штурма):

06.55. К зданию прибыли с полсотни машин «скорой помощи», машины МЧС, служб спасения, пустые автобусы. К зданию побежали группы спецназа.

07.13. Из захваченного здания начали выходить люди. Ко входу непрерывно подъезжают и отъезжают на полном ходу машины «скорой помощи», чтобы принять освобожденных заложников.

07.14. Официальный представитель штаба операции сообщил, что все здание Театрального центра на Дубровке взято под контроль.

07.18. Бараев убит. Основная часть заложников освобождена. Началось разминирование здания.

Кремль. В это же время (предположительно, со слов анонимного источника)

Выскочив из административного здания в одной рубашке, без пиджака, генерал Алмазов, начальник личной охраны президента, во весь дух бежал по Соборной площади – в предрассветной темени, сквозь снег с дождем. Быстрее, быстрее! Мимо Грановитой палаты… мимо Колокольни Ивана Грозного… прямо к Благовещенскому собору. Построенный при Иване III собор был возведен псковскими мастерами, прошедшими практику у итальянца Фьераванти, создателя Успенского собора, но выполнен в стиле, принципиально отличном от работ иноземных архитекторов, – домовая, только для членов царской семьи, церковь должна была, по идее царя, быть вся создана в русском духе – небольшая, уютная, трехглавая. Но уже Иван Грозный преобразил ее, и лучшие ювелиры, мастера по золоту, художники-иконописцы и архитекторы вложили свои труд и гений в это сооружение. Девятиглавый, с золотыми куполами собор стал изюминкой кремлевской архитектуры и снаружи, и внутри.

Взбежав на ступени портала этого златоверхого собора, Алмазов даже здесь, у входа в святая святых, не сбавил своего стремительного бега. Распахнув тяжелые медные, с золотой наводкой, двери… по гостевой галерее… под суровыми взглядами Ивана III, Ивана Грозного и других царей, взирающих с настенных портретов… по полу, выложенному коричнево-красной уральской яшмой и персидским агатом… через Царские, кованого серебра ворота… к алтарю, где магически парит знаменитый трехъярусный иконостас работы Феофана Грека, Прохора с Городца и Андрея Рублева – «Богоматерь», «Спас на престоле», «Преображение», «Благовещение», «Вход в Иерусалим»… «Но если, – сказано в путеводителе по Кремлю, – иконы престарелого Феофана Грека своим суровым трагизмом отражали драму заката Константинополя, то иконы тридцатилетнего Рублева своим лиризмом и яркими красками возвещали о радости освобождения России от татаро-монгольского ига»…

Впрочем, мало кто видел эти работы – только цари имели право входить сюда и преклонять колени пред этими святынями искусства и веры.

Но в то утро генерал Алмазов – сорокапятилетний, спортивный, поджарый – пренебрег этим запретом и, ворвавшись в собор, крикнул:

– Победа!

Президент, стоявший на коленях у иконостаса, медленно повернулся к нему лицом.

– Победа! – снова радостно выкрикнул Алмазов. – Наши взяли ДК! Все террористы убиты! Заложники спасены!

Президент перекрестился, поднялся с колен, посмотрел на икону Богоматери и поклонился ей.

Из прессы

«Комсомольская правда»:

Вдоль Волгоградского проспекта выстроились «скорые». 60 машин. Водители курят. Фельдшеры дремлют в кабинах. Первые взрывы в комплексе здесь не услышали. Зато через пять минут рация приказала выдвигаться на место трагедии.

Колонна даже не доехала до «Норд-Оста», когда задние двери «скорой» распахнулись и спасатели на одеяле принесли девушку. Первую из пострадавших. Ни царапинки. Но она металась в полузабытьи. «Мне холодно», – только сумела проговорить она. «Скорая» мчится в Склиф. «Давление почти на нуле, – кричит врач. – Это контузия. Скорее!» Тут девушка приходит в сознание. Наташа абсолютно не помнит, где провела эти три кошмарных дня. Память – как отрезало.

Приезжаем в Склиф… «Никакого взрыва не было, – говорит Наташа. – Просто я спала. Мне дурно, голова болит…»

Очередную жертву приносят прямо на проспект. Нет времени на разворот. Включаем «мигалку». Поток машин моментально тормозит. Водилы понимают, кого и откуда везут… На второй «ходке» Институт Склифосовского ожил. Появилась охрана. Высыпали на пандус дежурные врачи. «Скорые» прибывали интервалом в минуту. Случались и заторы. Из машины напротив вышли сразу семь человек. На своих ногах, но словно в замедленном фильме. Молодой парень, словно его оглушили, повел свою обалдевшую спутницу в парк вместо приемного покоя. Санитары догнали сомнамбул и направили в корпус. Налицо отравление.

К третьей «ходке» токсикология переполнена. Стали отправлять в терапию.

– И ни одного раненого, – задумчиво произнес склифосовский санитар.

– Нет, был один толстяк, – встрял молодой медработник. – Ему ногу стеклом поранило. Но тоже – сонная муха.

Такого Склиф еще не видел. Все жертвы теракта валятся с ног от неведомого газа.

– Мы не знаем, что это, – признался дежурный врач.

«Коммерсантъ»:

Журналистов в здание после штурма не пускали. Видеосъемку вели сами сотрудники ФСБ уже после того, как оттуда эвакуировали заложников. Корреспонденту «Ъ», которому на пару минут удалось проникнуть в помещение, открылась страшная картина – пол фойе усыпан битым стеклом, повсюду разбросаны шприцы, кровь убитых чеченцев запеклась целыми лужами. В зале, несмотря на то, что после операции прошло уже более часа, по-прежнему трудно дышать и кружится голова. Чтобы проветрить помещение, спецназовцы выбили стекла и прорезали «окна» в плакате с надписью «Норд-Ост» на фасаде. Саперы работали над трупами боевиков, лежащими на сцене, снимая с них «разгрузки». Другие трупы, которые не успели убрать, лежали в проходах и сидели в креслах. В основном это были женщины…

Первых заложников начали выводить и выносить из здания центра минут через 30 после начала спецоперации. Вначале к фойе подъезжали только «скорые» и труповозки, а затем и автобусы. Было задействовано более 100 «скорых», однако их все равно не хватало. Как свидетельствуют корреспонденты «Коммерсанта», работавшие у ДК, трупы и живых в салоны «скорых» забрасывали вмеcте, а машины отъезжали после того, как внутри не оставалось свободного места.

Отъехав метров на 300-400 от здания Центра, «скорые» останавливались на площадке, где пострадавших и трупы наконец сортировали.

– Сюда раненых. Трупы – там! – кричала на санитаров какая-то женщина в испачканном кровью халате.

В окна подъехавшей «скорой» были видны чьи-то ноги в оранжевых ботинках. Когда двери открылись, оказалось, что внутри нее человек семь лежат вповалку. Крупную женщину вначале бросили на носилки возле черных мешков с погибшими, но потом кто-то из врачей обнаружил у нее пульс. Пострадавшую снова закинули в карету, но уже на носилки, а всех, кто лежал возле нее, в проходе, стали упаковывать в мешки.

Спасатели, да и сами спецназовцы, рассказывали потом, что люди, которым сразу удалось сделать инъекции антидота и восстановить дыхание, останутся живы. Тем, которые пробыли в отравленном помещении более получаса, помочь вряд ли удастся.

«АиФ»:

Штурм с главного входа видел весь мир. Атака продолжалась не больше 25 минут. По подбегавшим к парадному подъезду штурмовикам ударили пулеметы и автоматы террористов. Через секунду-другую спецназовцы врываются в коридор, ведущий в зрительный зал. Сверху обрушивается свинцовый шквал и летят гранаты. Террористы с криками «Аллах акбар!» поливают наступающих огнем со второго и третьего этажей. В одной из дверей – амбразура, из которой строчит пулемет. Туда летит граната. Другие входы завалены заминированными баррикадами из столов и стульев. Слава Богу, их не тронули. Как потом выяснилось, в них были установлены мины. Бараева уничтожили в буфете, где он недавно давал интервью. Спецназовцы столкнулись с ним нос к носу. Три пули сразу попали ему в лоб, а в тело вошла «контрольная».

В зрительный зал врываются другие отряды. Зал напоминает фильм ужасов. Заложники с бледными лицами застыли в разных позах, словно в музее восковых фигур. Кто-то спрятал голову в колени, как во время аварийной посадки самолета, а кто-то – откинув голову на спинку. Среди заложников спали женщины-камикадзе. Они так ничего и не поняли. Выстрел в голову не позволил им нажать на кнопку взрывателя.

Одна из шахидок сидела с пистолетом в одной руке и гранатой в другой. Чеченская девушка успела выдернуть чеку, но мертвая рука плотно держала скобу взрывателя. По ступенькам в проходе между креслами текла кровь убитых боевиков. В центре зрительного зала высится взрывное устройство килограммов на 50, и точно такой же фугас в дорожной сумке – на сцене. В одном из кресел лежит кислородный баллон, доверху набитый пластитом.

Спецназу никто не приказывал, но они полчаса, разгоряченные боем, выносили из зала бывших заложников. Медиков и спасателей не было видно, не хватало носилок. Людей, как мешки с картошкой, выносили на сорванных шторах. Тучную женщину килограммов под 100 несли шесть бойцов. Один из офицеров тащил на плече молодую женщину и на выходе из театра увидел подбегающего Ю. Лужкова. Офицер почти заорал: «Михалыч, поддержи!» вмеcте с мэром офицер положил женщину в «скорую помощь». Людей начали выносить и подоспевшие медики, спасатели, милиционеры. В фойе, коридорах не хватало места. Заложников приходилось выносить на улицу, на ступеньки, а иногда класть прямо на мокрый асфальт.

Спецназовцы недоумевали: почему медлили медики? То ли ждали приказа начальства, то ли курили в машинах. Заложникам, уснувшим от газа, требовалась быстрая помощь, которую нужно оказывать непосредственно в зале. Особенно тем, которые принимали сердечные препараты и успокаивающие таблетки. Усыпляющий газ с ними «не дружит». Возможно, поэтому мы и потеряли столько людей…

«ГАЗЕТА»: Неизвестные подробности штурма «Норд-Оста»

Из интервью офицеров из Центра специального назначения ФСБ России «Альфа» и «Вымпел»:

…То, что будет штурм вот-вот, мы уже понимали. Мы были готовы.

Боевики затаились. Было полное затишье. Только пьяный милицейский генерал чуть не сорвал все. Приперся в новом камуфляже, стал вырывать автомат, кричал, что один всех порешит. Автомат мы у него отняли. Врезали ему так, что он сознание потерял. Вытащили удостоверение – действительно генерал-лейтенант. Он очнулся, смотрит на нас: «Что это было? В меня стреляли?»

Когда наши включили кондиционеры и пустили газ, «чехи» поняли, что будет штурм. Попытались прорваться в подвал, но боевое охранение их отсекло.

Газ начал действовать. Пошли штурмовые отряды. Нас было примерно столько же, сколько и боевиков. У каждого на рукавах – широкие белые повязки. Нужно было прорваться в зал, отсечь «чехов» от заложников. Отсекли. В зале моментально положили всех шахидок и нескольких боевиков. Стреляли в сердце, чтобы даже конвульсий не было, как если попадешь в живот. Вошедшие саперы начали разминирование. Через минуту стало ясно, что взрыва уже не будет.

Противогазы сорвали – стали мешать. Если становилось плохо – два пальца в рот и шли дальше. Добивали остальных на втором этаже. Они рвались на третий. Откуда-то взялась шахидка. Из нее уже хлестала кровь, она из последних сил швырнула гранату. Ее добили. Оставшихся расстреливали на третьем этаже. Двоих убивать не стали.

Штурмовые группы еще добивали шахидов на третьем этаже, когда мы начали вытаскивать на улицу заложников. Менты – обычные, никакой не спецназ – появились только минут через 15, как все закончилось. Мы бы и без них справились, но заложников было слишком много. Одного мента мы просто избили. Он подошел к лежащей женщине, взял ее сумку, вытащил кошелек и положил его в карман. И вдруг увидел, что она приходит в себя. И со всей силы ударил ее сапогом по лицу.

Мы избили его. Кто-то кричал: «Убей его, на боевые спишем!»

Заложников мы вытаскивали на себе и складывали возле здания. Сначала нам никто не помогал. Что делать с людьми мы просто не знали. Верхней одежды не было ни на ком. Мы срывали в гардеробе пальто и куртки и как-то их накрывали. Потом появились менты, спасатели, мародеры и «скорая помощь». Минут через сорок. Это они опоздали. Все, кого мы выносили, были живы.

Нам сказали, что все закончилось. Первым к нам подошли заместитель Патрушева и Матвиенко. Поблагодарили. Матвиенко даже сказала, что если кто-то в очереди на квартиру стоит, то подвинут. Наверное, вверх.

АПН (Агентство Политических Новостей):

По мнению военного обозревателя «Независимой газеты» полковника запаса Игоря Коротченко, спецоперацию по освобождению заложников можно назвать успешной, она произведет сильный психологический эффект на мирное население и на террористов. Решение о штурме было единственно правильным: «Даже если бы расстрела заложников не было, выпускать террористов было нельзя. Это могло привести к гораздо большим жертвам. Нужно было сделать все, пока они были локализованы».

По словам Коротченко, освобождение заложников – это большой успех, прежде всего ФСБ: «Я готов повторить, как и в первом своем комментарии АПН, что Патрушев из всех силовиков наиболее компетентный и профессионально подготовленный руководитель – и эти события подтверждают его профессионализм»…

В целом, подчеркивает обозреватель, сейчас Путин должен использовать эту ситуацию, чтобы мировое сообщество признало Ичкерию террористическим образованием, а Аслана Масхадова приравняло к Усаме бен Ладену.

Из западной прессы

«Найт-Ридер»:

В субботу в 5.15. утра, когда часть заложников и боевиков дремали в зале, а часть боевиков смотрели телевизор, штурмовики начали закачку сильного снотворного газа в зрительный зал. Позже Сергей Игнатченко, пресс-секретарь ФСБ, сообщил, что закачка газа и штурм начались, когда военные услышали, что боевики стали расстреливать заложников.

В 7 утра штурм закончился. 200 штурмовиков захватили зал. Машины «скорой помощи» и автобусы увозили людей в коматозном состоянии, но не было ни передвижных госпиталей, ни антигазовых средств, ни врачей. Когда не хватало носилок, бойцы выносили людей на плечах.

Рейд поначалу был воспринят как большой успех, однако настроение публики упало, когда стало известно количество погибших от газа…

«Острэлиан»:

«Все, что мы слышим, – это количество погибших, которое увеличивается с каждым часом», – говорит диакон русской православной церкви Александр Шомский. Шомский – один из нескольких сотен родственников заложников, ожидающих новостей в школе № 119 возле захваченного театра.

В школе царит тишина. Зал забит людьми, сидящими на полу. Один туалет, нет еды и воды, и только крохи информации. Друзья и родственники заложников кнопками прикалывают на стены фотографии пропавших и демонстрируют эти фото представителям ТВ в надежде, что их покажут по телевидению. В школьном дворе родственники пропавших заложников молча стоят под ледяным дождем, держа над головой зонтики и безнадежно глядя себе под ноги.

Но для других это самый счастливый день в их жизни. Маша Колесникова, глядя в окно больницы № 13, неожиданно кричит со слезами на глазах: «Катя! Катя!» Она увидела свою дочь в окне третьего этажа и впервые с момента захвата театра поняла, что ее дочь жива. Люди ждут своих родных у ворот этой больницы больше 24 часов. Дождь, который начался в день захвата театра, не прекращается, и люди стоят по щиколотку в лужах, без возможности укрыться в помещении. Каждый час появляется милиционер, который зачитывает списки выписанных из больницы. Несмотря на дискомфорт, все надеются на счастливый финал своего ожидания. В 2.30 ворота открываются, и 17-летний Егор Легеза попадает в объятия своих родителей…

«Гардиан»:

Георгий Васильев, автор мюзикла «Норд-Ост», сказал корреспонденту «Гардиан», что применение газа не было вызвано казнью заложников, как это мотивируют российские власти. Васильев говорит, что первые два заложника были убиты около 3 часов утра. С криком «Мама, я больше так не могу!» плачущий юноша вскочил со своего кресла. Боевики, стремясь удержать контроль над 750 заложниками, открыли огонь. Не попав в юношу, они подстрелили мужчину и женщину. После этого инцидента спокойствие продолжалось около часа. Примерно в 5.40 утра боевики обнаружили, что во время захвата ими здания ТЦ видеокамеры вели автоматическую съемку. Они захотели посмотреть сами на себя и заставили Васильева найти Сашу Федякина, театрального инженера, чтобы тот показал им эту запись.

И пока мужчины-боевики собирались смотреть видеозапись в комнате поодаль от зала, «Альфа» перешла к действию. Усыпляющий газ был подан в зал. Несколько бойцов спецназа ворвались в здание с крыши, расстреливая боевиков. Одновременно отряды «Альфы» устремились в зал. Снайперы единичными выстрелами в затылок уничтожали боевичек-камикадзе прямо на их местах. Васильев полагает, что связь террористов друг с другом по рации и телефонам была подавлена и мужчины не смогли приказать женщинам детонировать бомбы…

«Обсервер»:

Вечером, когда число погибших заложников приблизилось к сотне, президент Владимир Путин обратился за «прощением» к их родственникам. Его драматическое выступление стало доказательством того, что многие из этих заложников погибли после того, как российский спецназ применил токсический газ, обезвредивший террористов. Больше 750 заложников были спасены и выжили. Теперь русские подсчитывают цену отчаянного удара чеченских сепаратистов в самое сердце России и жесткого ответа своего правительства. Путин, предчувствуя гнев родственников погибших заложников, принес им свои извинения и одновременно поблагодарил спецназ. Защищая жесткие меры, применяемые при штурме, Путин сказал русским, что страна прошла через «ужасающие два дня», и добавил, что, хотя он надеется на выздоровление и спасение всех заложников, жертвы были неизбежны.

Из телевизионного обращения президента В.В. Путина:

«…Сегодня рано утром проведена операция по освобождению заложников. Удалось сделать почти невозможное – спасти жизни сотен, да, сотен людей. Мы доказали, что Россию нельзя поставить на колени. Но сейчас я прежде всего хочу обратиться к родным и близким тех, кто погиб. Простите нас. Мы не смогли спасти всех. Память о погибших должна нас объединить».

Из стенограммы заседаний общественной комиссии Союза Правых Сил по вопросам оказания медицинской помощи пострадавшим заложникам («Новая газета»)

Мыльникова И.С., главный редактор журнала «Главный врач»: Я обзвонила огромное количество врачей, главных врачей и брала у них интервью. Врач одной из больниц рассказывал, что примерно в 7.25 утра к ним приехал автобус «ПАЗ», привез 17 или 19 больных, все синего цвета, все с единичными вдохами. Двое в агонии. Причем мужчины в агонии лежали на живой 13-летней девочке. Их сопровождали два милиционера и корреспондент с камерой, который снимал.

Академик Воробьев А.И., директор Гематологического научного центра РАМН: Вопрос такой: врач был в штабе? Кто-нибудь эту аварию медицинскую продумал? Уверен, что нет. Какие из медицинских специальных учреждений были задействованы? Никакие! Ни один институт, принадлежащий Академии медицинских наук! Я, конечно, звонил, предлагал нашу помощь и министру, и первому заму, и Шевцовой, и Сельцовскому – «Не надо»!

Академик Блохин Б.М., доктор медицинских наук: Я могу сказать с полной уверенностью, что больные или пострадавшие погибли не от газа, а от неправильного ведения пострадавших на догоспитальном этапе – транспортировке… А эти люди [«альфовцы»] и не обязаны были по-другому себя вести. Они просто выносили пострадавших из зоны… Неправильной была организация. Та организация, которая должна была это все предусмотреть. Не работали военные медики. Не работало МЧС… Люди просто так умирали…

Во всех машинах «скорой помощи» должны были быть реанимационные укладки, абсолютно во всех. Или хотя бы воздуховод, предотвращает западание языка. И кислород. Все, больше ничего не нужно было.

Мурашов А.Н.: Если бы своевременно была оказана помощь, то людей в большей части можно было спасти. Кого привезли в больницы, там почти никто не умер. Люди умерли не оттого, что газ был какой-то ужасный, отвратительный, а в общем-то из-за элементарной русской неразберихи.

Из американской прессы

«Вашингтон Пост»:

Судьба американцев неизвестна

Штурм театра, набитого заложниками, произошел в то время, когда американские власти вели телефонные переговоры с чеченскими посредниками, пытаясь выторговать освобождение американских заложников. Как сообщил посредник Али Асаев, представитель чеченских сепаратистов в Баку, сражение началось как раз тогда, когда лидер боевиков Мовсар Бараев предложил американскому послу Александру Вершбоу прибыть в театр к 10 утра за американскими гражданами.

Двое из них – российские эмигранты с американскими грин-картами, третий – урожденный американец.

Перед самым штурмом Асаев говорил по телефону с Бараевым. На второй линии, по его словам, был Джон Бейрли, заместитель руководителя гуманитарной миссии при посольстве США в Москве. Втроем они обсуждали условия передачи американских заложников послу Вершбоу в 10 часов утра. Именно в те минуты, когда на второй линии был Бейрли, Асаев, по его словам, услышал по телефону Бараева звуки автоматных очередей, после чего этот телефон отключился…

Из писем Сэнди Букера

20 июля 2002 г., 21.47

Персик, спасибо за твою фотографию. Ты выглядишь настоящей красоткой… Этой ночью у меня было легкое дежурство, и я учил русский несколько часов, пытаясь запомнить изменения слов: «я хочу», «ты хочешь», «они хотят» и так далее. Это труднее, чем в английском, и только практика тут может помочь. Но у меня есть книги, кассеты, CD и терпение.

А теперь письмо Котенку.

Котенок, посылаю фото нашего дома. Он несколько больше, чем стандартный американский дом, и построен в европейском стиле. В нем 2300 квадратных футов. Но помни: дом только тогда дом, когда люди, которые в нем живут, счастливы. А размеры не так важны. Нам было замечательно в маленьком гостиничном номере «Украины», и это хорошо.

Конечно, ты можешь проводить время за компьютером, но Дебра сейчас отлучена от компьютера из-за ее плохого поведения. Я еще не решил, как обставить спальню для тебя и Дебры, но мы обсудим это, когда вы приедете. А сейчас самое главное – ПРИЕХАТЬ. Моя мама всегда говорила: никогда не считай цыплят до того, как они вылупятся из яиц. Имей терпение, жди и не унывай. Ты и твоя мама очень дороги мне, и мы хотим быть вмеcте.

С любовью,

Сэнди.

22 июля 2002 г., 21.26

Привет, мой Персик!

Я получил огромное удовольствие от нашего двухчасового чата по ICQ!!! Я счастлив, что мы можем так легко и свободно делиться своими мыслями и чувствами. Саша, наверное стояла у тебя за спиной, я даже отсюда ощущал ее присутствие ее милой персоны…

Она хочет быть членом семьи, и мне это очень нравится. Напиши мне о ее проблемах со здоровьем. Мне повезло, что Дебра здорова, хотя зубы у нее не в порядке. А все потому, что, когда она была маленькой, ее мать слишком часто давала ей антибиотики. Стоило малышке чихнуть, и она бежала к врачу за антибиотиком. И еще Дебра не пьет молоко…

Сегодня она уехала к своей матери в 17.00, я отправился ремонтировать свои дома, проработал до 21.30 и остановился только тогда, когда саданул молотком по своему большому пальцу. Тут я вспомнил, что пора ужинать, сделал себе сандвич и включил лаптоп проверить свои акции на бирже. В пятницу все акции на бирже упали, и я хотел найти и купить те, которые вскоре поднимутся. Когда все акции падают в цене, всегда можно найти те, которые скоро вырастут.

И еще одна хорошая новость – я сдал в аренду свои пустовавшие квартиры.

Обнимаю,

Сэнди, твоя настоящая любовь.

23 июля 2002 г., 16.18

Персик!

Сегодня у меня был трудный день. в одном из моих домов прекратилась подача воды, потому что сломалась труба под землей. Так что завтра мне придется повкалывать в грязи.

Отдыхай, я люблю тебя и скучаю по тебе. Спокойной ночи,

Сэнди.

24 июля 2002 г., 5.36

Привет, мой Персик!

Ты проснулась? Надеюсь, ты получишь это письмо до того, как уйдешь из дома на работу. Я хочу успеть сказать тебе: «Доброе утро! Я люблю тебя! Удачного тебе дня!»

Пишу с работы, у меня есть несколько свободных минут.

Мне удалось восстановить подачу воды в дом. Мне повезло – труба разошлась в сочленении на несколько дюймов. Она находилась на глубине 4 футов. Пришлось долго копать, но я все таки нашел эту неполадку и вызвал ремонтника – мне пора было ехать на работу, я уже не успевал закончить эту работу сам.

Но ты можешь сказать, как закопанная на глубину 4 фута труба может разойтись?

Я люблю тебя, целую крепко,

Сэнди.

26 июля 2002 г., 10.13

Привет, мой Персик!

Из переводческого бюро пришли наши документы. В воскресенье я соберу для иммиграционной службы весь пакет и в понедельник отправлю. В среду или четверг они его получат, и отсчет 90 дней начнется. Я позвоню туда и удостоверюсь в этом.

Если все будет в порядке, вы приедете в Москву на интервью и медосмотр в ноябре. А затем – немедленно сюда.

Вчера у нас был холодный шторм с дождем, а сейчас опять такая жара, что на улице работать опасно. Мой палец заживает, и единственное, что меня сейчас беспокоит, – это моя дочь и ее поведение. Сегодня я провел с ней воспитательную беседу. Когда Саше будет 16, я буду уже большим экспертом-воспитателем, верно?

Мой тебе совет: стань Саше другом сейчас, иначе она вскоре начнет искать друзей на стороне.

Я сейчас на работе, и сегодня у меня легкое дежурство. Я мечтаю дожить до того дня, когда буду ехать с работы домой, а там меня будет ждать и ждать моя жена по имени Персик.

Я люблю тебя!

Сэнди.

27 июля 2002 г., 0.08

Персик!

Относительно нас с тобой: рано или поздно ты обнаружишь во мне качества, которые тебе не понравятся, а я обнаружу в тебе что-то, что не понравится мне. Но я хочу семью, счастливую семью. И ты хочешь того же, и, я знаю, ты готова много трудиться ради этого. Я не совершенство, и ты, наверное, тоже. И это хорошо. Если бы ты была само совершенство, я бы чувствовал себя очень некомфортно. После двух неудачных супружеств с одной и той же женщиной я не хочу еще одного фиаско! У меня нет секретов, и я не собираюсь изменять тебе. Я знаю, что тебя может интересовать, что же я делаю в свободное время.

Я все еще получаю письма от женщин, которые находят мое объявление в Интернете. Я не отвечаю им и пытаюсь убрать свое имя из брачных российских сайтов. Я ОЧЕНЬ СЧАСТЛИВ С ТОБОЙ! Я лишь чуть-чуть обсудил с моей дочкой наши с тобой брачные планы. Она еще в том возрасте, когда такие вещи вызывают негативную реакцию.

Вчера Дебра приезжала ко мне на обед, и я сказал ей, что ты мне очень нравишься и что в ноябре я планирую съездить к тебе в Казахстан. Она знает, что я хочу семью, и принимает это как факт, который должен случиться. Мне нравятся твои слова о детях – если они растут без любви, то заполняют вакуум чем попало. Ты совершенно права!!!

И то же самое справедливо для взрослых. Вакуум. Некоторые христиане называют это нишей для Бога. Множество раз у меня был такой же вакуум, и я заполнял его горькими мыслями о будущем, но теперь я буду заполнять его твоей мудростью и твоей улыбкой. Я прошу задавать мне любые вопросы и обещаю самые честные ответы.

Я люблю тебя,

Сэнди.

27 июля 2002 г., 8.25

Привет, Персики!

Хотите поболтать по ICQ, как это было в прошлое воскресенье?

Я сейчас на работе, но хочу написать что-нибудь романтическое.

Here the night is just begging

And the pure smell of the night air is soft and sweet,

This night reminds me of your sweet breath

After our love and your pure smile in the morning.

Soon time will pass and time will be good to us,

We will be like the night and day.

Never far apart.

(Вот и ночь пришла, попрошайка,

И ночной чистый воздух мягко пахнет сластями.

Эта ночь напоминает мне о твоем сладком дыхании

После нашей любви

И о твоей улыбке рано утром.

Время быстро пролетит, и настанет момент,

Когда мы станем, как день и ночь,

Неразлучны всегда.)

Ты стала бриллиантом в моей жизни, и я обожаю твои слова и поступки. Твоя Саша наговорила замечательное послание на мой автоответчик. У меня всегда теплеет на сердце, когда я слышу ее голос. Вчера я смог хорошо провести время с Деброй и снова рассказал ей о тебе и Саше. Это вызвало много эмоций…

Люблю и скучаю, целую и обнимаю,

Сэнди

28 июля 2002 г., 15.18

Привет, мой Персик!

Когда я был маленьким мальчиком, мы с братом ходили в лес (в штате Джорджия) искать персиковые деревья, находили и срывали самые сладкие плоды. Часть съедали, часть несли домой, и мама готовила прекрасный персиковый пирог. А в Оклахоме очень мало персиковых деревьев, я скучаю по ним.

Спасибо за ваши комплименты моей Дебре. Я хочу, чтобы Дебра писала вам письма с моего компьютера, тогда я смогу прочесть, что она вам напишет. Я считаю, что Саша должна получать достоверную информацию, а у Дебры еще ложные представления о жизни. Это типично здесь, поскольку у нас слишком много информации и даже взрослые разбираются в ней далеко не все.

Пример: американцы считают, что в России ужасно холодно. Да, в Москве и севернее ее действительно холодно. Но юг России теплее, чем большая территория США.

Дебра верит всему, что говорят по ТВ. Конечно, у нас свобода слова, и это хорошо, но порой по ТВ говорят слишком много. Когда ты приедешь, ты изумишься, сколько новостей и прочей информации обрушивается на человека. Я каждый день читаю три газеты и хочу выучить испанский и русский так, чтобы читать больше.

Я уже вернулся с работы, и мне пора спать. Скоро утро, и я должен вовремя проснуться для нашего чата по ICQ.

Спокойной ночи, с любовью,

Сэнди.

29 июля 2002 г., 6.06

Доброе утро, Персик!

ДОБРОЕ УТРО! ДОБРОЕ УТРО! ДОБРОЕ УТРО! ДОБРОЕ УТРО! ДОБРОЕ УТРО! ДОБРОЕ УТРО! ДОБРОЕ УТРО! ДОБРОЕ УТРО!..

Я надеюсь, ты прочтешь это до ухода на работу, поскольку я желаю тебе ДОБРОГО УТРА!

Я хочу, чтобы ты знала: я люблю тебя, независимо от моих отношений с дочкой. У меня такое чувство, словно у меня никогда не было семьи и моя дочка не знает, что это такое. А я хочу СЕМЬЮ. И еще я хочу, чтобы наша любовь крепла день ото дня и стала такой, чтобы люди, встречая нас, спрашивали, как и почему мы так сильно любим друг друга. Я знаю, что ты хочешь того же, и я никому не позволю вмешиваться в нашу жизнь, потому что Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ. В своем сердце я уже считаю тебя своей женой, а Котенка своей дочкой.

Я знаю, что многие вторые браки разрушаются из-за детей, которые осложняют жизнь своих родителей. Я не позволю, чтобы это случилось с нами!!! Я всегда буду любить Дебру, и я знаю, что у нас будет очень хорошая семья. Почему? Потому что никто не может отвергнуть настоящую любовь!

Я люблю тебя,

Сэнди.

Часть седьмая

Живые и мертвые

– Вы бы хотели сейчас что-нибудь сказать террористам, которых видели в Театральном центре?

– О чем говорить с мертвыми?

– А тем, кто еще может сделать что-то подобное?

– Даже если они захватят Кремлевский Дворец, все закончится так же. Это бессмысленно, понимаете? Нельзя идти на поводу у террористов.

Леонид Рошаль в интервью «МК»

Удивительные вещи происходят, удивительные. Смешное и страшное – все рядом. Когда мы сидели в этом зале – день сидели, два дня, – то страх был, то слезы – вдруг вижу: начинают наши ребятки общаться с девчонками. Сначала жестами, по-глухонемому, потом записки пошли, телефонами обмениваются. Некоторые зрители еще до захвата, в антракте купили буклеты «Норд-Оста», а там фотографии наших ребят, и вот эти зрители стали передавать буклеты ребятам, а те в них расписываются, пишут пожелания выжить и прийти на продолжение спектакля, на второй акт. Я сижу, смотрю на все это и говорю: а жизнь продолжается! Что бы ни случилось, продолжается жизнь!

Галина Делятицкая

Галина Делятицкая:

Да… Так на чем я остановилась? Вспомнила – Виталька Заболотный. Он за мной по канату спустился с балкона в зал и сразу же побежал на выход. И потом, уже в госпитале, мне рассказывает: там, у выхода, его встретили, подхватили, вывели на улицу и отпустили – все, мол, иди! И я вижу, говорит, белый «рафик» стоит. Я, говорит, в него запрыгнул и сижу, жду, когда мной начнут заниматься. А ничего не происходит, никто ко мне не бежит.

Потом выяснилось, что он сел в машину чеченцев, на которой те приехали захватывать «Норд-Ост».

Оксана Игнатовская:

Под утро 24-го меня привезли домой, и все время до штурма я почти не спала, хотя врач назначила успокоительные – боялась, что от стресса роды начнутся раньше времени. Однажды позвонил Коля по телефону, успел сказать: «Все хорошо, пока!», и телефон отключился. Я звонил на Ren TV, потому что заложники с ними все время поддерживали связь из ДК. Но почему-то, когда рэнтивишники слышали мой голос, тут же давали отбой. В ночь штурма я заснула, телефонный звонок разбудил меня около восьми утра. Вскочила, думала, что муж звонит, а это были родственники, сказали про штурм. Мы включили телевизор, и я стала обзванивать больницы. Дозвонилась в Склиф, мне ответили, что никаких сведений не дают. Поехала в штаб – несмотря на то, что я давала им данные о муже, в списках заложников он не числился, и меня в штаб не пропускали. Потом случайно увидела милиционера, который встретил меня, когда я вышла из ДК. Только после этого меня пропустили. В штабе была суматоха и множество людей. Снова записали данные о муже, сказали, что сообщат, когда будет информация.

Позвонили родители и сказали, что по телевизору показывали Склиф и списки, в которых была фамилия мужа. Мы помчались в больницу, но туда никого не пускали, потому что в это время приезжал Путин, ходил по палатам выздоравливающих.

Муж в это время был там, но еще без сознания.

Тут мне позвонили знакомые и сказали: по телевизору показывали 13-ю больницу и списки, в которых они увидели нашу фамилию. Мы поехали в 13-ю, а там толпа и никаких списков нет. Позже оказалось, что по ТВ показали 13-ю больницу, а списки Склифа. Мы решили: раз в Склифе есть списки, значит, он там и лежит.

На следующий день приехали в Склиф, была возможность поговорить с заместителем главврача. Он сказал, что они не могут провести правильное лечение, потому что никто не говорит, какой газ был использован. Поэтому, говорит, мы лечим только симптоматику, не устраняя причины – смысла в таком лечении почти нет. Но муж все-таки лежал у них, в Склифе, у него была амнезия, и он удивился, когда узнал, что у него есть жена.

Тут звонят от ДК на Дубровке: срочно приезжайте за вашей машиной, которая стоит на парковке перед ДК с 23-го, с момента захвата. А то, говорят, отгоним на платную штрафную площадку. Приехали, а машину не отдают. Пошла в штаб, а там говорят – нужны показания. Я говорю: «Так давала уже». Мне в ответ: «То было без записи, а теперь нужно записать». Потом выяснилось, что машину отдать некому – инспектора уже ушли. И вообще, машина сильно повреждена и выдаче не подлежит. Ради чего меня гоняли?!

К вечеру муж меня все-таки вспомнил и даже сказал врачам, что я должна скоро рожать.

Татьяна Гуревич-Солнышкина:

Представляете, какое совпадение получилось! Мы с Георгием Васильевым лежали в больнице в соседних палатах, а врачи у нас были грузины по национальности. И вот, представляете, мы приходим в себя, а это еще утро, темно, и голоса явно не русские, кавказские, и обсуждают между собой: эту еще можно спасти, а эту вряд ли… Я думаю: «Господи, неужели нас опять взяли в плен и увезли на Кавказ?» И то же самое Георгий Леонардыч. Он мне потом рассказывал, что он два часа глаза не открывал и боялся что-то сказать – думал, что это чеченцы.

Илья Лысак, музыкант «Норд-Оста»:

В Склифосовского у меня вытащили три с лишним тысячи рублей. Я их там доставал из кармана, когда переодевался. А на выписке, когда выдали одежду, в кармане лежало тридцать рублей. Я спросил: «Это все вещи?» Мне сказали: «Да». У узбека, который со мной выписывался, оставили в кармане десять рублей, а вытащили 12 тысяч. Он их террористам предлагал, те не взяли. А свои украли. И жена у него погибла. Мне жалко этих людей, которые воруют. Как шакалы. Я просто представляю себе эту картину, как они по нашей одежде шарят…

Анна Андрианова, журналистка «Московской правды»:

Я очнулась на первом этаже приемного отделения. Нам сразу стали давать очень много пить – надо было срочно промыть желудок. Людей выворачивало наизнанку. Безобразнейшие, конечно, рвотные рефлексы, но что поделать. Еще заставляли ходить в туалет, а никто не мог. Врачи забеспокоились, что не в порядке почки. Но обошлось. Очень хотелось спать, но врачи не разрешали. Боялись, что не проснемся…

Егор Легеза:

Открываю глаза – а меня уже на носилках волокут в больницу…

Дарья Васильевна Стародубец:

Очнулась в 10 утра с трубкой во рту. Меня подключили к аппарату искусственного дыхания. Сама дышать не могла. Врач, слышу, откуда-то издалека просит: «Дыши полной грудью». А у меня ничего не получается…

Елена Ярощук:

Проснулась только в «скорой» и сразу услышала: «Как хорошо, что вы живы!» Я скороговоркой сказала свои данные, фамилию, адрес свой и брата и снова потеряла сознание. Так на протяжении всего дня отключалась несколько раз. Когда окончательно пришла в себя, первым делом поинтересовалась здоровьем брата. Он оказался жив… Когда человек через такое проходит, он сильно меняется. Вернувшись в Луцк, первое место, куда я поехала, была могила отца.

Сергей Лобанков, режиссер по пластике, руководитель детской труппы «Норд-Оста»:

Пришел в себя в больнице. Смутно слышал какие-то голоса, чувствовал, что куда-то везут, слышал, что говорят: вот в этом кармане у вас столько-то денег, а в этом кармане – папка. В папке были списки детей, чтобы знать, кто был на репетиции, кто – нет. Сказали, что эти вещи будут лежать в кабинете заведующего отделением.

Наташа Салина, 18 лет, школа ирландского танца «Иридон»:

Я вышла из 13-й больницы 27-го. Меня встречали папа, дождь и журналисты…

Виталий Парамзин:

Очнулся в больнице на койке. Меня спрашивают фамилию, я сказал. И только потом выяснилось, что я неправильно выговорил.

Александр Сталь:

Я открыл глаза – надо мной склонились две медсестры. Одна держала кислородную маску, другая делала уколы. Они мне что-то говорили, но я не слышал. Посмотрел по сторонам – стены выложены плиткой, и я подумал, что потерял сознание в ДК и меня оттащили в туалет. Но потом заметил, как в палату вкатывают кровати с заложниками. Среди которых я узнал и генерала. Они были без сознания. Я спросил медсестру: «Был штурм?» Она кивнула. Я посмотрел на себя – руки-ноги на месте, чувствую все тело, но оно как ватное – шевелиться не хотелось. Тогда я спросил: «Потери большие?» Медсестра кивнула опять. Я удивился – почему я ничего не помню? И снова заснул. Через какое-то время меня разбудила другая медсестра, она что-то говорила. Я сказал, что ничего не слышу. Она написала на бумаге – слышал ли я раньше? Я кивнул (а зачем бы мне тогда идти на мюзикл?). Она написала: скажи имя, возраст, адрес. Я назвал все, а с возрастом вышла заминка: 30 октября мне должно было исполниться 22 года, а я не знал, сколько времени пробыл без сознания. Я спросил о потерях – мне сказали: 67 человек. Спросил: можно ли узнать что-нибудь про Аню? Сообщил ее данные. Через некоторое время мне сказали, что в этой больнице ее нет, но, может быть, она в другой.

Нам дали активированный уголь, кашу, таблетки. Поставили капельницу. Мне объяснили, что сейчас ночь с 26-го на 27-е, чтобы я не волновался – обо мне сообщили родным. Я лежал и вспоминал теорию вероятности – велики ли шансы у Ани не попасть в число 67 погибших? Проснулся днем 27-го. Бывшие заложники смотрели телевизор, и основные новости писали мне на бумаге. Вечером мне сказали, что Аня жива. Тогда я понял, что спектакль «Норд-Ост» наконец закончился. Для меня.

Павел Ковалев, журналист, газета «Моряк Украины»:

Я сидел почти у входа, и потому «альфовцы» вынесли (вернее, как потом выяснилось, вывели) меня одним из первых. Очнулся я достаточно быстро. В автобусе, когда нас везли в 7-ю городскую больницу. Ту самую, где в свое время лежали жертвы взрывов домов на Каширском шоссе. Уже в автобусе я назвал себя и попросил связаться с Одессой. Правда, дать о себе знать родным удалось только к вечеру субботы – благодаря моей соотечественнице Елене Бурбан, лежавшей в соседней палате. Она попросила своих московских знакомых позвонить в Одессу. У Лены погиб муж, с которым она из Нью-Йорка приехала в Москву в свадебное путешествие. В Москве они успели побыть только один день.

Уже в воскресенье, 27 октября, ко мне в палату пришли представители украинского посольства. Я перестал быть «неучтенным одесситом», как еще недавно сообщалось в украинской прессе.

Потом, на досуге, подсчитал: в разное время моими соседями по залу были 10 человек различного пола и возраста. Шестеро из них умерли, двое выжили, о судьбе двоих я просто не знаю. Таковы сухие цифры моей страшной персональной статистики.

Отдельный рассказ можно было бы сделать о пребывании в больнице, о том, как врачи выводили людей из пятикратной клинической смерти, рассказать о том, какие истории были у каждого из тех, кто волею судеб оказался моими соседями по больничной койке. Каждая из этих историй могла бы послужить темой для рассказа. Но… «Из рук выпадает перо». 129 моих товарищей по несчастью лежат в земле. Им было от 9 до 73. Судьба разложила свой пасьянс. И не всем выпали счастливые карты.

Светлана Губарева:

В себя пришла в реанимации больницы № 7. Как сказал хирург, у меня была остановка дыхания и сердца. То есть они меня вытащили с того света, из комы. Я назвала свою фамилию и номер телефона своей московской подруги. Но меня трясло, медсестры накрыли меня еще одним одеялом, притащили грелку с горячей водой. И я опять отключилась…

Из писем Сэнди Букера

31 июля:

«Многие думают, что Америка – это столпотворение бездушных роботов. Нет, мы такие же люди, как и все другие… – ищущие любви!!! Найти золото трудно, оно открывается нежданно, то же самое с любовью. Я прошу тебя улыбаться, верить в Бога и никогда не прекращать любить людей, особенно – меня!!! Скоро мы будем вмеcте…»

3 августа:

«Я вернулся с работы под утро. Была длинная ночь, дежурство началось с неполадок, но все закончилось хорошо. Дневная смена собрала 380 грузовиков, а мы 360. Грузовики продаются по 28 тысяч долларов каждый. Помножь на количество дней в году и учти, что так работают 15 наших заводов. Российская экономика совершенно другая, и большинство людей в восточных странах не верят в то, что я рассказываю о США. Поэтому я обычно помалкиваю…»

5 августа:

«Ты родилась в Akmolinskaya obl – это одно слово или два?»

8 августа:

«Пожалуйста, подпиши документ, который прилагаю, и вышли факсом. Он называется «Свидетельство о брачном намерении», и ты в нем распишешься в том, что ты, Светлана Губарева, намерена сочетаться браком с Сэнди А. Буккером в течение 90 дней со дня прибытия в США.

Это нужно для ускорения продвижения наших документов. И чтобы никто не сомневался в наших намерениях!!!

У меня есть друг, он предпочитает жить холостяком. Но подожди, пусть он увидит тебя! Он сразу захочет какую-нибудь твою подругу или сестру».

10 августа:

«Я встретил Джона, своего давнего знакомого. Его подруга из Татарстана. Ты когда-нибудь слышала о такой стране? Я – никогда…»

12 августа:

«Ты круто рисковала, решившись на встречу со мной. Люди редко осмеливаются оторваться от своего прошлого. Для этого требуется стать лучше, чем ты был раньше. Я верю, что ты и есть наилучшая. Мы поженимся и будем жить долго-долго. Я нашел женщину своей мечты – ТЕБЯ!..»

17 августа:

«Я хочу, чтобы ты знала: твои слова и письма заставляют меня стать лучше, чем я был до нашей встречи. Надеюсь и мои слова помогают тебе…»

20 августа:

«История карагандинских лагерей, которую ты прислала, меня очень впечатлила. Жизнь в современном мире трудна, и люди все меньше и меньше уважают друг друга. А некоторые не уважают и саму жизнь! Если общество позволяет наказывать невинных людей, то весь народ будет жить в страхе. И все плохое может повториться снова…»

23 августа:

«Сегодня я хочу пригласить тебя в лучший ресторан и угостить лучшим вином. Ты прекрасна, я люблю тебя и скучаю. Я наконец собрал все документы и отправил их – это толстенный пакет. После этого я угостил себя вкусным обедом, постригся и посмотрел фильм «К-9» о русской подводной лодке…»

29 августа:

«Я тоскую по тебе, я хочу обнимать тебя, прятать свою голову на твоей груди, целовать твою шею и шептать тебе: "Я люблю тебя!"…»

4 сентября:

«Вот не очень известная история о валуне, который король положил посреди дороги. Все обходили этот валун, награждая и его, и короля разными плохими словами. Многие просто обзывали короля идиотом! Но однажды какой-то крестьянин остановил перед валуном свою повозку с овощами. Он решил отодвинуть этот валун с дороги и после больших трудов сделал это! Под валуном оказался кошелек с запиской короля и золотыми монетами. И крестьянин понял, что любое препятствие – это еще и новая возможность…

Эту историю мне прислала по электронной почте моя знакомая из Китая. Я всегда восхищался ее отношением к жизни и к мужчине, за которого она вышла замуж. Она рискнула выйти замуж за китайца, с которым познакомилась здесь, он снимал квартиру в одном из моих домов. Это замечательный человек, очень образованный компьютерщик, знает пять языков. Последний раз я разговаривал с ним два года назад, он основал в Китае свою интернетскую компанию. А она присылает мне e-mail письма раз в два месяца. Но самое интересное: она американская индианка весом в 130 кг, а он китаец весом 65 кг. Казалось бы, не лучшее сочетание. Но они любят друг друга, и я счастлив за них. Хочешь поехать в Китай? Они нас приглашают…»

5 сентября:

«Я получил уведомление из иммиграционной службы, что они начали изучать наши документы!»

11 сентября:

«Персики и сливки! Нет ничего лучше, чем персики со свежими сливками! Привет, моя сладкая! Я люблю тебя сегодня, завтра и навсегда. Сейчас я ремонтирую наш дом. Обнимаю и целуююююююююююююююю…»

14 сентября:

«Мой самый любимый и самый сладкий Персик в мире! Американские индейцы делают из звериных шкур ловушки и копилки для снов. Я сфотографирую одну из них и пришлю тебе. Ты сделаешь себе такую же и будешь складывать туда свои сны обо мне – с тем, чтобы следующую ночь начать с того же сна. Спокойной ночи…»

26 сентября:

«Дорогая! Сегодня я открыл свой почтовый ящик и увидел письмо из иммиграционной службы. Я испугался, что там уведомление о какой-то ошибке в наших документах или запрос о еще каких-то бумагах. И я был потрясен, когда увидел там уведомление о том, что наша просьба УДОВЛЕТВОРЕНА!

Наши документы, наверное, единственные, которые получили одобрение так быстро!

Теперь мы должны ждать, когда ты получишь вызов на интервью в наше посольство…»

1 октября:

«Какой ужас! Я не могу послать тебе цветы! Я не знаю, как и где купить их! Это ужасно! Как же мне выразить свои чувства без цветов?! В нашей стране мы дарим 12 роз в знак любви. Я слышал, что у вас четные числа означают смерть. Но у нас нет такого поверья. Желтые цветы означают дружбу. Белые дарят родителям. Какой цвет ты предпочитаешь? Тебе нравятся розы?..»

8 октября:

«Меня беспокоит, что я не успеваю послать тебе почтой документы, нужные для твоего интервью в Американском посольстве в Москве, и это значит, что я должен их привезти сам. Хороший предлог, верно?..»

15 октября:

«Тебе назначили интервью на 23 октября. У тебя всего неделя на сборы. Мне тоже нужно собрать все документы, отпроситься с «Дженерал моторс», организовать свой бизнес… Но я уже запросил российскую визу и заказал авиабилеты. Если все состоится, как я планирую, мы увидимся в следующий понедельник в Москве. Я хотел бы забронировать гостиницу лучше, чем «Украина». Но не знаю какую…»

16 октября:

«Если тебя устраивает "Украина" – пусть. Только закажи номер побольше. Посылаю деньги на твои с Котенком расходы по полету в Москву и прочее. Я прилетаю в понедельник, в 16.05, компанией "Бритиш эйр"».

***

Через какое-то время врачи опять привели меня в сознание. Я лежала в реанимации – еще никакая, без сил, и не зная, что с Сашей, что с Сэнди…

Он прилетел двадцать второго. И только для того, чтобы я себя спокойно чувствовала на интервью в Американском посольстве. Только для этого. Хотя в общем-то он сильно скучал. И мы скучали с Сашей. Я сказала по ICQ: «Давай ты не будешь приезжать в этот раз в Москву, а лучше потом мы больше пробудем вмеcте в Казахстане». Но он придумал повод и сказал, что в посольство нужно представить документы о его финансовой состоятельности, а эти документы не успеют прийти по почте. Поэтому он должен привезти их сам.

В гостинице «Украина» был какой-то очередной слет или съезд, а может, мне просто отказали, поскольку я для них не иностранка. Я остановилась у своей московской подруги и уже от нее стала обзванивать другие гостиницы. Поехала в «Измайлово» и забронировала «люкс» с 22 октября, когда он должен был прилететь. И как раз 22-го с утра мы с дочерью проходили медицинское обследование в Американо-Российском медцентре на Тверской-Ямской. В половине шестого, уже с результатами обследования, поехали в Шереметьево.

Приехали в аэропорт, как раз когда объявили о посадке самолета «Бритиш эйр». Но в это время было много прилетов, и непонятно, где встречать – сектор «А» в одном конце вокзала, а сектор «Б» – в другом. Поставила Сашу у сектора «А», а сама – к другому. А толпа идет – англичане, американцы… И вдруг вижу большой красный чемодан – тот самый, в который когда-то мы с Сашей залезали. И над чемоданом Сэнди с трехдневной, наверное, щетиной – он летел из Оклахомы с тремя пересадками – Техас, Нью-Йорк и Лондон.

Ну, я на нем сразу повисла…

Потом смотрю – он в ковбойке, бейсболке, и туфли летние, типа босоножек. А в Москве – 22 октября, дождь со снегом. Я говорю: «Ты же обещал одеться тепло, как эскимос!» «У меня, – говорит, – куртка есть»…

Ладно, из Шереметьево приезжаем в Измайлово, в гостиницу. Номер 2610 – очень удобный, в каждой комнате по телевизору. Сашка безумно счастлива – ее огромный диван раскладывается в роскошную кровать, она может хоть вдоль лежать, хоть поперек. К тому же Сэнди привез ей сувениры – большие кошачьи уши сиреневого цвета. То есть раз уж ты Котенок, то вот тебе и уши. А себе он привез маску-страшилку, и все пытался нас этой маской пугать. А мне – шляпу-ковбойку. Короче – весело было, дурачились как могли.

Но мне нужно было в Марьино к подруге, к Людмиле, у нее остались все бумаги, необходимые для завтрашнего интервью в посольстве. А Сэнди, чувствую, уже никакой, он должен хоть час-полтора отдохнуть. Однако собираемся и едем, и так Людмила познакомилась с ним, а потом сказала: «Да, Света, это мужчина!» До этого она считала, что в Америке мужчин нет, тем более для меня. Потому что всем я хороша, только бы язык немножко подрезать…

Ну, посидели мы у нее какое-то время, пора возвращаться в гостиницу. И вот жест советской женщины… «Завтра утром, – говорит, – вам рано вставать, где вы будете завтракать?» И заворачивает нам «тормозок»…

Действительно, в американском посольстве все четко: в восемь утра начинают прием помощники консулов, в девять – консул.

Утром я, конечно, проснулась раньше будильника. Приготовила чай, сделала бутерброды, позвала их завтракать. Сэнди это увидел и изумился. То есть это мужчина, который очень много лет прожил один и у которого только брали, но ничего не давали взамен. И вот эта мелочь, это внимание были ему чертовски приятны.

Поехали в посольство на такси и попали в пробку. Перенервничали, но все-таки без двадцати восемь были там и двадцать минут стояли под дождем и ветром, ждали, пока откроют. Вижу, Сэнди в своей курточке подмерзает, а купить ему в это время кепку и теплые туфли негде. Чувствую: нельзя стоять на одном месте – ветер такой мерзкий, холодный, сырой. И я их с Сашей заставляю ходить, потом загоняю в подземный переход, чтоб уберечь от ветра.

Наконец начинают запускать. Я думала, беседа с консулом – это, ну, как мы с вами беседуем. Но там не так. Зал, кресла, и в одной стене четыре окна. Подходят к окну по очереди. Несколько вопросов: «Как долго вы знакомы? Как познакомились? Сколько раз виделись?» Я говорю: «Два. Первый раз в июне, а второй раз – вот он сидит в зале с моей дочкой». Консул удивилась – видимо, женихи не часто прилетают поддержать своих невест на интервью.

Все, говорит, вы свободны, через день-два получите документы и американскую визу, желаю вам счастья и счастливого полета в США! На этом все и закончилось – видимо, эти консулы хорошие психологи и легко понимают, где реальный брак, а где фикция…

Время полдесятого. Настроение прекрасное, хочется как-то отметить это дело, но идти некуда – на улице страшно холодно, вокруг все закрыто. Посидели еще какое-то время в посольстве, потом вышли на улицу.

Мне нужно было в субботу вернуться в Караганду, ему в воскресенье в Оклахому. А это 23-е, среда. То есть три дня полностью наши – что хотим, то и делаем, планов на этот день не было никаких. Просто бродили по городу, зашли в Охотный ряд, купили Сэнди кепку, выпили немножко красного вина, обсудили, когда мы с Сашей летим к нему в Оклахому. Он был готов забрать нас хоть завтра, в чем стоим, но я сказала, что так не делается… Потом зашли в фирменный магазин «Данон», Саша очень любит йогурт «Данон». Купили всякого «Данона», съели. Дошли до станции метро «Маяковская». Там стоят два театральных киоска. Мы посмотрели, что интересного в Москве. киоскерша говорит: «Возьмите «Норд-Ост», первый русский мюзикл!» Но мы отошли, а она кричит: «Смотрите, я вам такие хорошие места даю! Возьмите – не пожалеете!»

И мы вернулись, купили эти билеты…

Из западной прессы

«Найт Ридер/Трибюн Бизнес Ньюс»:

29 октября, Москва. Тело американца из Оклахомы обнаружено в московском городском морге в понедельник ночью. Сэнди Букер, 49 лет, из города Оклахома – единственный американец, погибший во время штурма российским спецназом театра, захваченного чеченскими боевиками, и один из 116 заложников, которые умерли от сильного наркотического газа, использованного при освобождении театра. Букер прилетел в Москву помочь своей невесте из Казахстана получить американскую визу.

Сотрудники посольства США, говоря на условии анонимности, сообщили, что прежде чем опубликовать все подробности, посольство ждет окончательного опознания тела Сэнди Букера. Ожидается, что его невеста поедет на опознание во вторник…

В понедельник, который президент Владимир Путин объявил днем национального траура, сотни заложников остаются госпитализированными…

Из Российской прессы

«Известия»:

В Оклахоме вот уже неделю идут проливные дожди. Обрушились они и на Мидвест-Сити, где находится большой завод «Дженерал моторс». В эти дни рабочие завода носят на рукавах красно-бело-синие ленты. В память об их коллеге Сэнди Аллане Букере, погибшем во время захвата террористами «Норд-Оста» в Москве. Сэнди приехал в Москву за любовью и счастьем, но нашел смерть…

Светлана Губарева (продолжение):

Представитель ЦРУ при Американском посольстве приехал в больницу и спросил, могу ли я поехать в морг на опознание трупа Сэнди. Так я узнала, что он погиб. И в тот же день по радио зачитывали список всех погибших. Радио было в соседней палате, и я услышала имя своей дочки…

Карагандинская газета:

О Саше Летяго, дочери Светланы Губаревой, друзья, родные и учителя гимназии № 38 говорят, что девочка писала стихи, рассказы, детективные истории, которые с удовольствием читала одноклассникам. В этом году она увлеклась алгеброй, заинтересовалась компьютером, стремилась быть в гуще событий. Одноклассники вспоминают, что на перемене Саша отмечала указкой на карте мира любую точку и рассказывала все о флоре и фауне этого региона…

После первого сообщения о захвате заложников в Москву срочно вылетели отец Саши – Николай Павлович и сестра ее матери – Роза.

«Известия»:

Пока российские политики спорят, стоит ли поддерживать американцев в их антииракской операции, а западные не могут решить, рассматривать ли чеченских террористов как часть всемирной оси зла или по-прежнему именовать их партизанами, простые люди – оклахомский американец и девочка из Казахстана – стали жертвами этого мирового терроризма.

Но Светлана Губарева, невеста Сэнди Букера, мыслит в других категориях. Обычных. Человеческих.

– Я просто очень любила этого человека. В Америке мне теперь делать нечего. Ведь Сэнди уже нет…

ИТАР-ТАСС, «Комсомольская правда», «АиФ» и др.:

28 октября, на следующий день после освобождения заложников в Театральном центре на Дубровке, бойцов из спецподразделений «Альфа» и «Вымпел» пригласил в Кремль Владимир Путин.

«Альфовцы» и «вымпеловцы» прибыли к президенту в полном составе, в костюмах и при галстуках. ВВП со многими бойцами лично здоровался за руку. Говорил: «Спасибо». А в своем выступлении отметил профессионализм спецподразделений ФСБ. Юрий Лужков сказал им: «Это был момент истины для президента. Это был момент истины для меня. Это был момент истины и для вас. Все выстояли. Спасибо вам. Вы спасли честь России».

6 ноября Владимир Путин встречался в Кремле с представителями творческого коллектива мюзикла «Норд-Ост».

«Мы вышли из этой ситуации ценой страшной трагедии, – сказал им Путин. – Если бы не мужественное поведение людей, которые находились в зале, если бы не ваши выдержка и самообладание, последствия были бы гораздо худшими».

На встрече речь зашла о восстановлении мюзикла.

«Саша, а ты будешь играть в возрожденном спектакле?» – поинтересовался президент у бывшей заложницы Александры Розовской. «Обязательно!» – ответила юная актриса.

«Известия»:

Для российского общества настал момент истины. Для каждого его члена. Бандиты хотят, чтобы мы поверили в то, что, пока жив хоть один чеченец, в России не будет мира, если русские не уйдут из Чечни.

Обыватель должен решить, какую цену он готов платить. Каждый день! За собственное спокойствие и безопасность своих детей…

Президент должен решить, что ему делать дальше с Чечней, которая не хочет быть в России. И с армией, которая не может заставить ее остаться в России…

Президенту предстоит выбор. Хочет ли он стать генералом де Голлем, отдавшим Алжир ради спасения Франции? Или же Сталиным, решившим национальный вопрос путем депортации – в том числе тех же чеченцев, по сути делегировав чеченскую проблему своим потомкам в Кремле?

Или у нас с Путиным есть некий третий путь?

Из зарубежной прессы

Альманах «Лебедь», Бостон, США

Удача оказалась на стороне спецназа, потому что в момент газовой атаки все террористы, имевшие полномочия отдать команду на подрыв, находились в холле и оказались вне поля зрения женщин с пультами…

И высокий профессионализм офицеров спецназа дал Владимиру Владимировичу возможность отложить решение чеченской проблемы еще на какое-то время. Но на какое? До нового масштабного теракта?

Живые и мертвые

По последним данным, 26 октября при штурме «Норд-Оста» погибли 137 человек. Согласно опросу ВЦИОМ, проведенному 30–31 октября, 47 процентов опрошенных признали, что на операциях такого рода «жертвы неизбежны», и напомнили о большом количестве спасенных заложников. В то же время 37 процентов участников опроса считают, что жертвы неоправданно велики.

45 процентов респондентов считают, что теракт является результатом ведущейся уже восемь лет войны в Чечне, 42 процента полагают, что это результат «происков международного терроризма». 56 процентов участников опроса считают оправданным применение при штурме усыпляющего газа, более того – что он был «применен в количествах, необходимых для нейтрализации террористов».

Из тех, кто назван в этой книге:

Кристина Курбатова, 14 лет, и Арсений Куриленко, 13 лет, – оба погибли.

Наталья Н. и ее друг Гоша – Наталья жива, Гоша погиб (имена изменены).

Татьяна Гуревич-Солнышкина и ее муж Игорь – оба живы.

Рената Боярчик и ее друг Алексей – Рената жива, Алексей погиб (имена изменены)

Елена Барановская, ее муж Сергей и сын Андрей – Елена жива, муж и сын погибли.

Анастасия Нахабина и Виктор – Анастасия жива, Виктор погиб (имена изменены).

Аня Колецкова и Виталий Парамзин – оба живы.

Александр Сталь и Аня – оба живы.

Оксана и Николай Игнатовские – оба живы.

Зинаида Окунь – жива (фамилия изменена).

Дарья и Катя Стародубец – обе живы (имена изменены).

Светлана Губарева, ее дочь Саша Летяго и жених Сэнди Букер – Светлана жива, Саша и Сэнди погибли.

16 июля 2002 года Саше исполнилось 13 лет.

28 декабря 2002 года Сэнди Букеру исполнилось бы пятьдесят лет.

Ольга Романова и М. – по свидетельству подруг Ольги Романовой, которая в ночь с 23-го на 24-е сама пришла в ДК на Дубровке и была расстреляна боевиками Бараева, 25-летняя Ольга, продавщица парфюмерного магазина, не была в тот вечер ни пьяна, ни обкурена наркотиками. За пару часов до гибели у нее состоялся «решительный разговор» с ее возлюбленным 19-летним М., который отверг ее любовь. Вернувшись домой и включив телевизор, Ольга увидела репортаж о захвате «Норд-Оста» и сказала матери, что пойдет освобождать заложников. Мать попыталась остановить ее, но Ольга, все еще находясь в отчаянии после своего разговора с М., выбежала из дома и, обойдя оцепление, прошла в ДК.

То была самая первая любовная история «Норд-Оста», которая кончилась трагедией.

Из Российской прессы

«Московский комсомолец»:

Рожденная штурмом

Если связывать судьбу человека с датой рождения, то, по всей видимости, вся жизнь маленькой девочки, которая появилась в ночь на понедельник, пойдет по другому пути – хотелось бы верить, более счастливому. Скорее всего крошечная дочка Оксаны Игнатовской, отпущенной террористами в первый же день из ДК на Дубровке, родилась бы чуть-чуть позже. Роды у Оксаны были спровоцированы сообщением о штурме. Муж Оксаны по-прежнему в Склифе, у него очень сильное отравление газом, а Оксану мы поздравляем со счастливыми родами. Оксана Игнатовская родила в ночь с 27 на 28 октября, роды прошли хорошо, без кесарева сечения, девочка родилась крепкой и здоровой, ее вес 2990 граммов, рост – 49 сантиметров.

Из зарубежной прессы (июнь 2003 г.)

Известный чешский режиссер Иван Захариас снимет англоязычный фильм о трагических событиях, происшедших в октябре 2002 года в Театральном центре на Дубровке.

Производство картины осуществит пражская кинокомпания Stillking Films, занимающаяся организацией съемок в Праге крупнобюджетных американских фильмов.

Сценарий написал бывший корреспондент журнала Newsweek Майкл Алан Лернер.

Фильм будет называться «Русский театр» (Russian Theatre). Красноречивое название для всего того, что произошло в те дни в Москве.

Эпилог

Россия не плачет

От: Вера vera565@aha.ru

Кому: Светлана sv@mail.ru

Дата: 11 января, 2003 г., 12.17

Здравствуйте, Света.

Прочитала ваше письмо, и текут слезы. Давно у меня не было слез. Они, мне казалось, закончились. Их просто не стало, как не стало и эмоций. В обломках того, что люди называют душой, уже ничего не осталось. Там пусто. Просто пусто, и нет ничего.

Но после вашего письма вот сижу, и текут слезы. Значит, что-то осталось еще, что-то, что заставляет расстраиваться из-за вашей дочери, из-за него, из-за себя…

Мне и вправду искренне жаль, что так вышло. Он не хотел никого убивать. Он говорил, что все жертвы, которые есть, просто необходимость, без этого обойтись нельзя. Сами, он сказал, взрывать не будем. Не этого мы добиваемся, не смертей, а наоборот, жизней. Справедливости.

А вы слышали, Света, как уважаемый В.В. со слезами на глазах сказал: «Мы не смогли спасти всех, простите нас…» Да, рейтинг он себе поднял… А на самом деле надо было его перефразировать. Ладно, что теперь об этом говорить…

А журналисты… Сколько вранья… Как противно слушать…

Заложники благодарят спецслужбы за удачную операцию. Мол, если 80% заложников живы, то операция прошла успешно… Вот это цинизм… Я поражаюсь… А что делать остальным 20%?

А показанные кадры? Глумежка, извините за сленг, над мертвым телом… Как так можно?.. А потом еще и тел не отдали… Мне даже цветы некуда принести на могилу в память о нем…

Да, Света, мы потеряли близких людей. Вам, возможно, гораздо труднее, чем мне. Детей терять всегда тяжело. Мне жаль. Правда, жаль. Искренне жаль…

До свидания.

От: Вера vera565@aha.ru

Кому: Светлана sv@mail.ru

Дата: 13 января, 2003 г., 3.10

Здравствуйте, Светлана…

Знаете, у меня осталась его одежда. Глупо, может быть, но я сейчас сижу в ней и чувствую, что защищена от всего плохого и злого. Не знаю, почему, но мне кажется, что это так.

Света, когда вы будете в Москве? Я обязательно приеду, чтобы увидеть вас. Чтобы поговорить с вами. Чтобы сказать вам, как я сожалею обо всем. Чтобы вы рассказали мне о нем. За это я отдала бы многое. Мы с ним общались буквально накануне его гибели. Я уже рассказывала, как закончилось это общение. Я ревела перед телевизором всю ночь… А там ничего не показывали… А утром мама позвонила и сказала, что «Норд-Ост» взяли штурмом. Я полезла в Интернет. А там… такие фото… и по телевизору то же самое…

У меня есть запись передачи «Намедни», где показывают пленку, которую они снимали сами-сами. И там Мовсар. Несколько слов говорит в камеру… боже, когда я увидела эту пленку… Что со мной было…

Ладно, все равно не вернешь ничего. Как сказал Карнеги, незачем пилить опилки. Но я все равно не могу без него… И все тут… Я люблю… Даже неживого… Люблю его… И буду любить всегда, пока я есть, пока я существую…

Извините за слезы, до свидания… Пишите.

От: Вера vera565@aha.ru

Кому: Светлана sv@mail.ru

Дата: 20 января 2003 г., 13.28

Здравствуйте, Света.

Снова попала в больницу, в обморок свалилась в магазине. Истощение, говорят, я почти ничего не ем. И ничего не могу с собой поделать. И ничего не сделаю уже никогда. Потому что его уже нет.

От: Светлана sv@mail.ru

Кому: Вера vera565@aha.ru

Дата: 22 января 2003 г., 11.40

Да, конечно, его уже нет. И изменить это не в ваших силах. И можно сидеть и ждать смерти, оправдывая себя, упиваясь собственным горем. Это удел слабых людей. А можно пытаться хоть как-то влиять на ход событий, но это уже для сильных людей. Я думаю, что настоящая любовь должна делать людей сильными.

Светлана.

От: Светлана sv@mail.ru

Кому: Вера vera565@aha.ru

Дата: 8 марта 2003 г., 15.23

Здравствуйте, Вера.

Вы надолго пропали – уж не случилось ли чего?

Я сейчас в Москве. Честно говоря, иногда об этом очень жалею. Тяжело ходить по городу, увешанному рекламными щитами с радостными лицами и надписями «Норд-Ост – полный вперед!». Выдумка пиарщиков не знает границ, и от них некуда деться – недавно купила билет в метро, а на обороте реклама «Норд-Оста»…

Российское правительство, у меня такое складывается впечатление, изо всех сил старается стереть из памяти людей эти события. Надо сказать, небезуспешно. Поэтому мы должны приложить все свои силы к тому, чтобы память о наших близких была жива.

Светлана.

От: Вера vera565@aha.ru

Кому: Светлана sv@mail.ru

Дата: 8 марта 2003 г., 23:38

Здравствуйте, Светлана.

Сегодня 8 марта, я вас поздравляю. Терпения вам, стойкости. И будьте такой же мудрой, как и раньше.

А «пропала» я, потому что болела. У меня все то же – не могу вогнать себе в рот кусок еды, живу практически на внутривенных введениях глюкозы и белков, сама есть не могу.

Зря говорят, что время лечит. Оно не лечит. Особенно когда показывают счастливые лица «спасенных» заложников. Меня бесит это. Бесит, что нам врут. Нас вообще за кого принимают?

23 февраля у меня была истерика. Потому что некому было даже подарить подарок. И сейчас тоже срыв. Ведь знаю, что, его нет, а все равно жду звонка. Жду, что он позвонит и скажет: «Ну чё ты там, спишь, что ли? Не спи, с праздником!»

Прошлое 8 марта мы отмечали вмеcте. Хотя он говорил, что ему наплевать на наши праздники, но меня он приехал поздравить.

А сейчас я одна, есть только компьютер и кошка, и все. В душе пусто, темно и страшно, как говорит моя мама.

Не обращайте внимания на эти вывески. Это для них стало каким-то прибыльным шоу. А для нас с вами это огромная трагедия, которая перевернула всю нашу жизнь.

До свидания.

От: Эдуарда Тополя

Кому: Вера vera565@aha.ru

Дата: 26 апреля 2003 г.

Здравствуйте, Вера.

Сегодня вмеcте с бывшими заложниками (и Светланой Губаревой) побывал на площади перед ДК на Дубровке. Мы возложили цветы у фотографий погибших, затем поехали на Троекуровское кладбище, к могилам Саши, дочери Светланы, и других погибших в «Норд-Осте» детей и взрослых.

В Москве очень холодно, пронизывающий северный ветер со снегом.

Хотите – верьте, хотите – нет, но на кладбище, когда Светлана и ее коллеги по несчастью плакали друг у друга на плечах, я подумал о вас. Мне показалось, что и вы положили бы цветы на эти могилы… что и вы бы плакали на плече у Светланы… И она – на вашем…

За что погибли ваши возлюбленные? А дети? А все остальные?

Джихад? Священная война? Война во имя Аллаха? Интересно, нашли вы в Коране, какой в ней смысл?

Думаю, что нет. Потому что Там, Наверху, нет сантиментов, нет этических норм и жалости.

Он – Тот, Кто там, наверху, – мыслит, я уверен, иными категориями.

Однако и здесь…

Чеченцы погибли за честь Чечни?

Русские погибли за честь России?

Но стоимость их жизней не рискнул определить московский суд – стоимость чести России будут, похоже, определять в Страсбурге…

А самое горькое, что даже эта трагедия ничего, ни-че-го не изменила в российской жизни.

В США буквально назавтра после гибели Всемирного торгового центра всю страну охватил феноменальный и совершенно спонтанный шквал патриотизма. Я видел это своими глазами, я был там в эти дни. Без всякого призыва правительства и без участия каких-либо пиаровских структур окна всех домов и все до единой автомашины американцев украсились национальными флагами, и все хайвеи, парквеи и улицы превратились в круглосуточные потоки трепещущих под ветром американских флажков. В моду немедленно вошла одежда с изображением американского флага, где только можно – на бейсбольной кепке, на джинсах и даже на плавках и купальниках. А самое главное: люди стали втрое доброжелательнее друг к другу, на улицах прохожие – абсолютно все! – говорили встречным: «Hi! How are you?» – и это не было формально-стандартным приветствием, это звучало декларацией заботы каждого друг о друге в семье, неожиданно сплоченной гибелью почти трех тысяч человек.

Через две недели сумма частных пожертвований в Фонды помощи пострадавшим от теракта и Фонд помощи семьям пожарных и полицейских, погибших при спасении людей в ВТЦ, достигла 600 миллионов долларов, через месяц – миллиарда! Где-то на третьей неделе по телевизору объявили, что прием донорской крови остановлен – ее сдали уже больше, чем позволяли возможности ее хранения.

Помню, как президент Буш сказал тогда, что те, кто называет американцев нацией бездушных и бездуховных роботов, пусть покажут нацию, которая за один месяц собрала миллиард долларов частных пожертвований на помощь своим согражданам!

Конечно, я понимаю, что негоже уровень жизни американцев, у которых школьная учительница или медсестра зарабатывают 35-45 тысяч долларов в год, а рядовой полицейский – 45-60 тысяч, сравнивать с российским, где школьная учительница получает 1000 рублей в месяц, а милиционер кормится со своего поста на уличном перекрестке. И все-таки для меня было нечто шокирующее в полной инертности российской публики, которая буквально назавтра после трагедии на Дубровке вернулась к своим будням как ни в чем не бывало – словно разошлись после спектакля или телесериала. Если 27 октября у ворот 13-й клинической больницы, в которой лежали больше 300 заложников, толпа журналистов стояла часами в ожидании каждого выздоравливающего, то 28-го там были только иностранные журналисты, а еще через день в такси водитель мне сказал: «Да ну его слушать это радио! Все про теракт да про теракт! Надоело!»

Знаете, Вера, мой брат и его жена, побывавшие 11 сентября в самом пекле катастрофы ВТЦ в Нью-Йорке и выжившие там буквально чудом, рассказывали, как, выбравшись из руин и облака бетонной пыли над Уолл-стрит, они вмеcте с сотнями других пострадавших перебежали через Бруклинский мост и увидели тысячи людей – настоящий живой коридор, встречавший спасенных соками, едой, водой, лекарствами и мобильными телефонами, по которым можно было позвонить домой и сообщить о своем спасении. Такси и автобусы бесплатно развозили их по домам…

И потому, когда 27 и 28 октября я стоял под дождем у ворот 13-й больницы, мне с моей уже американизированной, видимо, психикой показалось диким и гнетущим, что ни один из роскошных московских супермаркетов вроде «Перекрестка», «Рамстора» и «Седьмого континента» не прислал в эту больницу фрукты и соки, что владельцы цветочных бизнесов не украсили больничные палаты цветами, а бутики ГУМа не подарили выздоравливающим одежду. Родственники выживших заложников, только что переживших почти трое суток террора и ужаса на грани жизни и смерти, часами стояли под открытым небом и дождем со снегом – без всякой информации и словно не у ворот больницы, а у ворот тюрьмы. Заложники и заложницы, чья верхняя одежда все еще оставалась на вешалках в гардеробе Театрального центра, сами, пешком выбегали, зябко съежившись, из этих ворот под зонтики своих родственников, словно не герои, пережившие теракт и заново рожденные на праздник жизни, а зеки, выпущенные на свободу в сиротское пространство холодного дождя и безучастия…

Одна из заложниц рассказала мне, что там, в зале «Норд-Оста», когда они под дулами пистолетов террористов смотрели новости по ТВ, кто-то из них же, заложниц, сказал: «Если бы я была дома и смотрела это по телевизору, я бы сказала: «Какой ужас!», повернулась бы и пошла спать»…

Но, как писал Светлане Губаревой Сэнди Букер, если общество безучастно смотрит на гибель одного невинного человека, то рано или поздно весь народ будет жить в страхе. И все плохое может повториться снова…

Почему я пишу это вам, Вера? Во-первых, потому что даже вы, русская, полюбившая чеченского террориста настолько, что, закрыв глаза, принимали от него золото с кровью его российских жертв, – даже вы поняли теперь, что в терроризме и джихаде нет ни смысла, ни человечности.

Ирландские террористы уже десятилетия терроризируют англичан. Палестинские террористы полвека терроризируют израильтян. Баски взрывают испанцев. Кто-нибудь из них добился своей цели?

Терроризм слеп, наивен, безрассуден и бесчеловечен. Терроризм – это просто смерть, без смысла и оправдания. Это в детских сказках, женских романах и голливудских фильмах любовь сильнее смерти и добро побеждает зло. Но реальная жизнь безжалостнее сказочников. Саша Летяго, Кристина Курбатова, Арсений Куриленко и другие дети – зачем они погибли, за что? Сэнди Букер, американец, не имеющий никакого отношения ни к Чечне, ни к России и жаждавший любви так сильно, что прилетел за ней из Оклахомы, – мог ли он победить рок в образе вашего Мовсара?

Если всей вашей любви не хватило остановить Бараева, то вы в большей степени автор этого романа, чем я.

Каждый из восьмисот заложников «Норд-Оста» нес в себе заряд любви, и даже сам Бараев, судя по вашим письмам, любил вас – пусть по-своему, не признаваясь в этом самому себе, но – я уверен – любил. Но и все эти любви, сложенные вмеcте, не одолели слепую безжалостность рока, вскормленную многолетней русско-чеченской войной и взаимной ненавистью…

И потому – с точки зрения рецептурной литературы – мой роман не вышел, ведь он не утверждает победу любви над смертью. Но может быть, именно этим моя книга подвигнет читателя перестать благодушествовать и ждать, когда власть имущие сценаристы слепят хэппи-энд его собственной жизни…

А вторая причина, почему я пишу именно вам – потому что вы, глядя по телевизору на похороны погибших, – ПЛАКАЛИ.

11 сентября 2001 года туристы-американцы, собравшись у телевизора в вестибюле московского отеля «Мариотт», что на Тверской, – ПЛАКАЛИ, глядя из Москвы на теракт в Нью-Йорке. Рассказывая мне об этом, администратор «Мариотта» добавила с презрением: «Вот ваши американцы – слабаки!»

Россия уже двадцать лет получает «груз 200» то из Афганистана, то из Чечни, и никто – кроме матерей – не плачет. Больше того: когда матери погибших в «Норд-Осте» дерзнули спросить с государства компенсацию за погибших, их оплевали свои же сограждане. Одна из заложниц рассказала, что на работе сослуживцы сказали ей: «Знаешь, пока ты была в больнице, мы решили скинуться и помочь тебе. Но когда узнали, что ты за свою дочку получила сто тысяч рублей и еще за себя пятьдесят, перестали собирать».

Что ж, как известно, мы стоим столько, во сколько сами себя ценим.

Мне жаль, что Россия разучилась плакать по своим погибшим согражданам.

Мне жаль, что Москва уже давно не верит слезам.

Мне жаль, что Россия никогда не кается. Ни перед поляками за Катынь, ни перед чехами за Прагу 1968 года, ни перед крымскими татарами за выселение в Казахстан, ни перед чеченцами за операцию «Чечевица». А я верю в силу искреннего покаяния. Потому что любое слово заряжено нашей энергией, а особенно – слова проклятий. И немцы, признав свою национальную вину за Гитлера и Холокост, очистили тем самым ауру над всей страной и живут теперь лучше всех в Европе. А Россия – все россияне, – упорствуя в отрицании своей вины за сталинизм, все больше и больше нагнетают под собой тучи проклятий, тучи грязной энергетики.

Да, так мне это кажется.

Мне кажется, что еще 10 лет назад всю ситуацию с Чечней можно было разрулить по-мирному: признать вину за выселение чеченцев с Кавказа и выплатить им – каждому! – разумную компенсацию с условием отложить все споры между Чечней и Россией на тридцать лет. Чтобы новые поколения в новых – умиротворенных – условиях спокойно нашли исторически верное решение.

При этом любая компенсация обошлась бы дешевле десятилетней войны, разрушенного Грозного и десятков тысяч погибших с той или с другой стороны…

Как жаль, что ни у Горбачева, ни Ельцина не нашлось времени и такта обсудить это с Джохаром Дудаевым.

И еще мне жаль, что судья Горбачева, слушая в зале Тверского суда рассказ наполовину парализованного старика Любимова о том, как его душа отлетела к Богу и вернулась, поскольку Бог сжалился над ним, – не присудила ему и рубля. Всевышний судия – ветхозаветный старик, безжалостно отправляющий на тот свет миллионы, – растрогался и сжалился над нищим сторожем, а Горбачева – тридцатилетняя красивая современная женщина – нет. Я смотрел на нее и думал о русских женщинах, в любви которым я объяснялся во всех своих книгах. Чуткие, душевные и любвеобильные – куда они делись? Родятся ли еще?

Американцы – «бездушные слабаки» – расколошматили и Афганистан, и Ирак. А великая Россия, где живут, безусловно, «самые духовные люди» нашей планеты, не может починить электропроводку в детских домах, чтобы не горели в пожарах собственные дети.

И это – горько. Потому что даже такую уникальную победу над терроризмом, как штурм «Норд-Оста», своим небрежением к самим себе, прос… простите, на глазах всего мира обратили в пиррову победу…

И к несчастью, правы оказались те, кто уже 27 октября писал в газетах, что рано торжествовать победу, что если Россия не решит чеченскую проблему принципиально, то ее ждут не массовые захваты заложников, а взрывы шахидов-самоубийц…

Что и происходит теперь на наших глазах.

Моя книга, Вера, подошла к финалу. К сожалению, в ней нет тех глав, которые могли вписать в нее только вы своим рассказом о вашей с Мовсаром любви. Я писал вам дважды, вы сначала ответили, а потом замкнулись и решили отмолчаться. Жаль… Честно говоря, мне кажется, что вам нужно, просто необходимо с кем-то поговорить, выговориться, ведь невозможно вечно носить ЭТО в себе…

Как говорит Светлана Губарева, настоящая любовь должна делать людей сильными. Пишите – это, надеюсь, не последнее издание моей книги…

Новой вам любви и силы,

Эдуард Тополь.

Послесловие

Последний вопрос, который я задал главным персонажам этой книги, звучал так: «Прошло восемь месяцев после теракта. Что вы скажете о нем сегодня? Как он отразился на вашей жизни?»

Вот их ответы:

– Сначала, сразу после «Норд-Оста», казалось, что скоро это отпустит. Но прошло уже восемь месяцев, а не было дня, чтобы я об этом не думал, не вспоминал. По ночам до сих пор снятся жуткие сны. Если вижу в метро пустую коробку на полу – все внутри сжимается, сразу выхожу из метро. Вижу там «лицо кавказской национальности» в черной одежде – то же самое. В любое здание, когда вхожу, сразу, на автомате, ищу глазами, где тут еще выход, куда, если что бежать, откуда выпрыгнуть… И постоянно вспоминаю своих соседей по залу, которые погибли, думаю: почему не я? Они ведь тоже здоровые молодые мужчины. Почему они погибли, а я нет?.. И конечно, совсем по-другому смотрю на наши СМИ, теперь к ним никакого доверия…

– Не знаю, как другие, а я вышел из «Норд-Оста» совершенно пустой. Произошло какое-то истощение души…

И я часто думаю по ночам: когда душа Бараева отлетала из нашего мира, о чем она думала, глядя вниз, на трупы, которые остались в «Норд-Осте»? Ведь эти девушки, которые там погибли, они же столько детей могли родить, а от этих детей другие бы дети родились, а от тех – еще… А теперь что? Теперь они как корешки, вырванные из грядки… И целые поколения погибли…

– Все, что они говорили – «мы шахиды, мы хотим умереть!» – все чушь. Никто не хотел умирать… Хотя нельзя отрицать и того факта, что люди погибли не от рук террористов…

– Мы пошли в театр, а оказались в шаге от смерти. Из чего следует, что любой день нашей жизни может оказаться последним. И когда я оклемалась, то решила: все, теперь каждый день моей жизни – это целая жизнь. Отдельная. Я имею право утром влюбляться, днем выйти замуж, а ночью развестись. И никто мне не указ…

– То, что со мной случилось – я имею в виду гибель моих близких, – это, я считаю, результат чьей-то зависти. Слишком хорошо все у нас складывалось, и все вокруг завидовали нашему счастью…

– Мой муж погиб отчасти потому, что с первого дня настроился на смерть, знал, что будет штурм и взрыв. Ведь даже в простой жизни, без «Норд-Остов», многие умирают не потому, что состарились, а потому, что просто сдались. И тогда мозг дает телу команду самоуничтожиться, это даже ученые подтверждают…

– Нам повезло – мы выжили оба. И без последствий. То есть я не лежу с амнезией в больнице, как лежит до сих пор одна из заложниц, и меня не парализовало, как того старика сторожа. С нами все в порядке, мы живем, как до «Норд-Оста». Но что-то открылось мне за те трое суток. Только не в самом «Норд-Осте», а после него. Не знаю, как это назвать. Это какое-то новое качество зрения, что ли? Или проникновение в другое ощущение жизни. Знаете, вот гусеница ползет по стулу и думает, наверное, что мир двухмерный. А превратится в бабочку и увидит, что он трехмерный и в нем можно не только ползать, но и летать. Я сутки была в коме и могу сказать, что мир не трехмерный, он еще какой-то. И я теперь это чувствую…

– Теперь я знаю, что мы в нашей жизни огорчаемся по пустякам. Из любой ерунды устраиваем трагедии! А нужно жить легко! Потому что все ерунда по сравнению с «Норд-Остом», когда ты жила под пистолетом. Вот тогда была беда – душа замирала…

– Я стала больше ценить жизнь в том смысле, что если раньше казалось: а, потом успею, никуда это от меня не денется, то теперь встречи с близкими людьми я уже не откладываю, а стараюсь как можно больше с ними общаться…

– Главное изменение в жизни достаточно прозаично – частичная потеря слуха. И если про теракт можно на время забыть, то тугоухость напоминает о себе постоянно. Стал ли я больше философствовать и искать смысл жизни? Наверное, да. Стал ли – не на словах, а на деле – ценить каждую минуту жизни? Наверное, нет. Конечно, вспоминаю те дни постоянно. Обдумываю свое поведение, поведение других заложников и террористов. Отношение к чеченцам не стало хуже или лучше. Но хотелось бы более эффективных действий государства. То есть, если человек берет оружие, чтобы устраивать теракты, государство обязано его уничтожить. Никакой пощады. Переговоры – только о сдаче. Но если человек действительно мирный, государство обязано не допустить ущемления его прав, иначе он тоже возьмет оружие.

– Если раньше я ко всем людям кавказской национальности относился ровно, то теперь при встрече с ними невольно поджимаюсь, в мозгу сразу вспыхивает картина, как рядом со мной сидел боевик-чеченец, зубами оголял провода и подсоединял их к бомбе. Те, кто говорит теперь, что то были муляжи, – я бы хотел, чтобы они хоть минуту посидели возле того боевика. Это не было спектаклем – это был один из тех моментов, когда они ждали штурма, подтянулись, заставили нас сесть плотнее и готовились взорваться. Это была сгущенная атмосфера страха и концентрация смертельного ужаса. Я закрыл лицо, чтобы дети, которые сидели рядом, не видели моего страха, и только молился, только молился…

Мы жили только животным желанием выжить – никаких посторонних мыслей, никаких воспоминаний о прожитой жизни, даже мыслей о собственных детях. Все это я отрезал с самого начала, иначе бы просто не выжил. Это сейчас, когда я думаю, а что было бы с ними, если бы я погиб, слезы наворачиваются на глаза.

– Меня двое суток не было в этом мире, я двое суток пролежал в коме в реанимации, врачи трижды запускали мне сердце. Запустят, отойдут к другому больному – нас там девяносто человек лежало в реанимации! – а я опять ухожу, отключаюсь. Потом выплываю из этой черноты, из ниоткуда, слышу голоса, но ничего не вижу – глазная роговица была повреждена газом. Врачи – спасибо им – промыли глаза, вернули сознание, память, жизнь, но первые дни было какое-то странное ощущение разобщенности тела и души. Как будто они как-то отдельно, не совсем совмещаются. И потому я думаю, что все-таки двое суток душа в моем теле не была, а тело наше – это, оказывается, просто сосуд такой, мешок, грубо говоря, с мускулатурой…

Но затем, после больницы и санатория, когда все как-то восстановилось, наладилось, появилась настоящая эйфория возвращения к жизни. Вдруг выяснилось, что множество людей – родных, близких, друзей, знакомых и даже незнакомых – беспокоились о моей судьбе, переживали, молились за меня. Мне нянечка в санатории сказала: «Ой, мы так молились за вас все эти дни!» И захотелось их всех обнять, быть ближе к ним, и я впервые не просто понял умом, а как-то сразу всем телом и душой принял эту простую фразу: «Возлюби ближнего, как самого себя». Любить ближнего – это, оказывается, такая радость! И я теперь всюду и всем говорю и пишу: «Жизнь прекрасна, и жить – прекрасно!» И главное, чего я теперь боюсь, – это потерять, замылить, затереть это ощущение радости каждой минуты своей жизни.

– Да, это главное, что случилось и со мной. Я тоже всем говорю и кричу: «Жизнь прекрасна! Прекрасно жить!» Помню, когда я в больнице пришла в себя и посмотрела вокруг, то мне даже холодный дождик со снегом за окном показался таким теплым!..

– После «Норд-Оста» прежние ценности потеряли для меня свое значение. Я обрел новое понимание жизни, я поверил в Бога.

Конец

21 октября 2002 г. – июль 2003 г.

Автор от души благодарит всех, чьи интервью и воспоминания вошли в эту книгу.

Огромное спасибо моим коллегам-журналистам, чьи статьи в СМИ я здесь процитировал.

Сердечная благодарность Павлу Леонтьеву, Андрею Чижику, Геннадию Янковичу, Владимиру Овчинскому, Георгию Миронову, Игорю и Людмиле Труновым, Алихану Харсиеву, Елене Лория, Руслану Тамаеву, Елене Иркутской, Надежде Н. и многим другим, кто помог мне в сборе материала.

Бесценную помощь оказал мне Владимир Викторович Григорьев.

Отдельное спасибо моим редакторам Ольге Тучиной, Ксении Липановой, Юлии Раутборт, Наталье Морозовой, Татьяне Бронзовой.

И безусловно, эта книга не состоялась бы без творческой поддержки моего друга Владилена Арсеньева, который с первой минуты стал главным энтузиастом этого проекта. А также – без самоотверженной работы Светланы Губаревой, которая не только передала мне эксклюзивные права на публикацию ее истории переписки с Сэнди и подругой Мовсара Бараев, но и собирала дополнительный материал для этой книги.

Приложение

Ваххабиты

Территория Саудовской Аравии с древнейших времен была населена арабскими племенами. В VII веке на западе Саудовской Аравии, в Хиджазе, возник ислам и образовалось мусульманское государство – Халифат. Хиджаз стал священной страной ислама, в которую ежегодно направлялись мусульманские паломники для совершения религиозных церемоний в Мекке и для посещения могилы Мухаммеда в Медине.

Страны Ближнего и Среднего Востока. М., 1944

В 1745 году эмир Мухаммед ибн-Сауд, правитель небольшого княжества Дерайи в Центральном Неджде, начал объединение Аравии под религиозным знаменем ваххабизма, пуританского религиозно-политического течения в исламе, распространившегося в Неджде в середине XVIII века.

Основоположник ваххабизма Мухаммед ибн Абд-эль-Ваххаб родился в 1703 году в недждийском городе Уяйне в семье улемов (сословие мусульманских богословов-законоведов) рода Ааль аш-Шейх из племени банутамим. Готовясь стать богословом, он уже в десять лет знал наизусть Коран. Мухаммед ибн Абд-эль-Ваххаб много путешествовал, бывал в Мекке, Медине, Дамаске и Багдаде; он изучил все правоверные толки, включая толк ханбалитов – приверженцев наиболее ортодоксальной религиозно-правовой школы в исламе имама Ахмеда ибн Ханбала.

Формально Мухаммед ибн Абд-эль-Ваххаб не создавал новых догматов, но лишь стремился восстановить среди арабов религию ислама в ее первоначальной коранической чистоте.

Антитурецкая направленность ваххабизма имела конечной целью изгнание турок, освобождение и объединение арабских стран под знаменем «чистого» ислама.

В. Луцкий. Арабские страны. М., 1947

Ваххабизм последовательно выступал за соблюдение основополагающего исламского принципа единобожия (таухид), согласно которому Аллах – абсолютный источник творения всего сущего, а потому верующий не должен преклоняться никому и ничему, кроме Всевышнего.

В.Х. Акаев. Суфизм и ваххабизм на Северном Кавказе. М., 1999

Все путешественники, начиная с Нибура и Бурхардта, единогласно сообщают, что сущность учения Абд аль-Ваххаба состояла в восстановлении ислама в его первоначальной чистоте, то есть в освобождении его от тех идеологических наростов, которые его исказили под влиянием социальных условий, создавшихся в арабской империи, в которую превратилась первоначальная мусульманская община мединских земледельцев.

Несмотря на всю ненависть, которую возбудили против себя ваххабиты в остальном мусульманском мире, особенно в Египте, в 1815 году собрание каирских улемов, по утверждению Бурхардта, вынуждено было признать, что в учении Абд аль-Ваххаба никакой ереси нет. Все основные принципы ислама им не были затронуты. Но он отверг поклонение святым, требовал, чтобы даже на Мохаммеда и его семью смотрели как на простых смертных, которые не могут ни помочь людям, ни заступиться за них перед Богом, отвергал паломничества к гробницам и чудеса, якобы совершавшиеся у них, требовал восстановления той простоты в жизни, одежде и пище, какую проповедовал Мохаммед, запрещая шелковые одежды, золотые украшения и прочее, толковал запрещение Кораном опьяняющих напитков распространительно, подводя под него и курение табака, которого еще не знал Мохаммед. Основные обряды ислама, пятикратную молитву, хадж, ваххабитизм сохраняет, требуя их строжайшего выполнения, но освобождает от тех мелочных формальностей, которыми их обставил позднейший ислам…

Гражданские законы, установленные Кораном, ваххабитизм стремится восстановить во всей силе: обложение верных закатом, но только закатом, воспрещение ростовщичества, строгое преследование разврата, противоестественных пороков, кражи, разбоя, борьба с обычаем кровной мести.

М. Томара. Истоки ваххабитизма. М., 1930

В общих чертах основные положения ваххабитизма сводятся к следующему:

Учения четырех правоверных толков (ханефиты, шафииты, маликиты и ханбалиты) ни для кого не обязательны. Всякий может иметь свои собственные мнения и рассуждения о сущности учений, заключающихся в Коране.

Все люди должны быть равными между собой, и никто не должен быть посредником между Богом и человеком. Никто, кроме Бога, не может знать тайны людей, поэтому не нужно направлять молитвы к каким-нибудь пирам, валиям или даже к самому пророку Мухаммеду. Только в последний день суда Мухаммед получит от Бога позволение заступиться за свой народ (по учению суннитов, это заступничество дано Мухаммеду и теперь). Не следует преклоняться или делать какие-либо приношения не только святым, но и самому Пророку и воздвигать памятники над их могилами. Все это свойственно одним идолопоклонникам. Необходимо уничтожить все наружные формы обрядов и духовных церемоний, введенных совершенно произвольно и только искажающих чистоту веры. Незаконно поэтому сооружать гробницы умершим святым и молиться перед ними. Женщин не следует допускать к могилам по причине их неумеренных слез, что не согласуется с обязательным для человека подчинением воле Божьей.

Разрешается соблюдать только четыре праздника: фитр (разговенье), курбан, или азха, – праздник жертвоприношения, ашура – пост в 10-й день мухаррема и ночь мубарака в месяце шаабана, когда Аллах записывает все совершенное людьми за год. Наряду с этим ваххабиты не признают праздника мавлида в честь рождения Пророка. Далее, они требуют не приносить жертв в храмах. Встречающиеся в Коране выражения: «Бог сидит», «руки Бога» и т.д. – должно понимать в их буквальном, а не фигуральном смысле. Однако ваххабиты тут же добавляют, что людям не открыто понимать, как он сидит, в каком смысле он имеет руку и т.д.

Особенно ваххабиты настаивают на догмате единства Бога, нарушение которого они видят в практикуемом в исламе культе святых. Ваххабиты считают всех остальных мусульман многобожниками потому, что они ищут у Пророка защиты, посещают его могилу и т.д. На этом основании ваххабиты сами себя называют мювхиды, то есть единобожники.

Н.А. Смирнов. Современный ислам. М., 1930

Ваххабиты отвергали все «новшества», появившиеся в процессе развития ислама, в том числе культ святых, монашество (суфизм), придерживались суровой простоты нравов; требовали возвращения к простой жизни древних арабов, запрещали роскошь, курение табака; большое внимание уделяли джихаду – священной войне. Западные авторы называли ваххабитов «пуританами пустыни».

Брокгауз и Ефрон. Энциклопедический словарь, СПб., 1880

ДЖИХАД (арабск. – старание, усилие, рвение) – борьба за веру, отдача всех сил ради распространения и торжества ислама; одна из основных обязанностей мусульманской общины.

Первоначально под джихадом понималась война за веру (газават, арабск. – набег, поход, нашествие), предписанная Кораном: «Сражайтесь с теми, кто не верует в Аллаха и последний день, не запрещает того, что запретил Аллах и Его посланник, и не подчиняется религии истины – из тех, которым ниспослано писание, пока они не дадут откупа своей рукой, будучи униженными» (Коран, Сура 9, стих 29. М., 1990). Первоначальные призывы к джихаду служили политическому и религиозному объединению арабских племен.

В джихаде обязан участвовать всякий способный носить оружие мусульманин. Отличившийся в джихаде воин называется гази, погибший – шахидом – мучеником, павшим за веру, которого ожидают в раю награды, подробно описанные в Коране и в народных легендах. Джихад является дополнительным стимулом активности моджахеда – воина, ведущего джихад, поскольку он проповедует усилие, рвение, доведенные до самопожертвования.

По учению о джихаде, разработанному мусульманскими законоведами, весь мир делится на «область ислама», или «область веры», и «область войны», включающей страны, населенные немусульманами – «неверными». Джихад не разрешен против тех, с кем мусульманский государь прежде заключил мирный договор.

Джихад означал также и воззвание к неправомерным о принятии ислама.

Так как священная война является божественным установлением, но вмеcте с тем не имеет постоянного характера, то очень важным является вопрос, кто имеет право законным образом ее начать и вести.

Священная война может быть начата султаном – независимым светским правителем, или имамом – духовным главой мусульман, приказания которого должны беспрекословно исполняться…

П. Цветков. Джихад в Коране и в жизни. СПб., 1914

Начиная джихад – «войну за веру» с «неверными», имам (в данном случае – глава мусульманской общины и в то же время светский государь) должен сперва предложить им принять ислам. Но это требуется сделать только один-единственный раз.

Затем, когда война начинается, «неверными» предоставляются три возможности.

Они могут принять ислам и стать «братьями по вере». Если с ними будут потом вестись войны, это уже не будут «войны за веру».

Вторая возможность – «неверные» могут не принимать ислам и остаться при своей вере, но с тем условием, что признают себя подданными мусульманского государства, признают свое неравноправное, приниженное положение и обязуются уплачивать специальную подушную подать.

И наконец, третий выход для «неверных», с которыми ведется «война за веру», – это бороться до конца.

И.П. Петрушевский. Ислам в Иране в VII-XV веках. Л., 1966

Около 1750 года главный проповедник учения Мухаммед ибн Абд аль-Ваххаб привлек на свою сторону Мухаммеда ибн Сауда – главу одного из племен Центральной Аравии, имевшего своим центром Дерайю, один из крупнейших городов Неджда.

Брокгауз и Ефрон. Энциклопедический словарь. СПб., 1880

Обращение Сауда было чрезвычайно простое. Когда он входил в комнату, никто не вставал; здоровались с ним просто за руку или целовали между глаз, обращались к нему без всяких титулов, а просто: «Я – Сауд», или «Я – Абу Абдалла». Зато на нем лежал громадный расход, традиционный в Аравии, – щедрое гостеприимство; всякий приезжий бедуин мог рассчитывать кормиться при дворе. Ежедневно ему приходилось кормить 400-500 человек, на что и уходили главным образом личные доходы Сауда.

М. Томара. Истоки ваххабитизма. М., 1930

К 1786 году ваххабизм одержал полную победу в Неджде. Мелкие и некогда враждовавшие между собой недждийские княжества образовали сранительно крупное феодально-теократическое государство во главе с династией Саудидов. В 1791 году, после смерти основателя ваххабизма Мухаммеда ибн Абд-эль-Ваххаба, саудидские эмиры объединили в своих руках светскую и духовную власть.

В. Луцкий. Арабские страны. М., 1947

Ваххабизм в руках ибн Сауда и его преемников превратился в орудие объединения аравийских племен вокруг династии. По смерти Сауда его сын Абд-эль-Азиз располагал уже стотысячной армией, с которой он и двинулся к Месопотамии и областям Бахрейн и Оман, отчасти принадлежавшим Персии, отчасти находившимся под его покровительтвом. И овладел ими. Этим он навлек на себя ненависть персов, и один из них в 1805 году, во время торжественного богослужения в мечети в Дерайе, заколол шейха.

Его дядя Абдаллах, наследовавший ему, вторично вторгся в Персию и разрушил один из священных для персов городов – Мешхед Гуссейн с гробницей Гуссейна. Затем Абдаллах обрушился на западные провинции Аравии, взял Мекку и ввел повсюду учение ваххабизма. В 1810 году войска Абдаллаха также взяли и Медину.

В течение 60 приблизительно лет Саудиды объединили Неджд, успешно боролись с турками, овладели, священными городами мусульман – Меккой и Мединой и даже продвинулись на север, где осадили Дамаск и Багдад. Ваххабиты подчинили побережья Персидского залива и Красного моря, заняли Хасу, большую часть Омана, Бахрейн, Кувейт, Хиджаз. Однако Ирак и Сирию им завоевать не удалось.

Брокгауз и Ефрон. Энциклопедический словарь. СПб., 1880

Во главе покоренных городов и селений ваххабиты оставляли прежних феодальных правителей при том условии, что те принимали ваххабитское учение и признавали ваххабитского эмира своим сюзереном и духовным главой.

В. Луцкий. Арабские страны. М., 1947

Армия ваххабитов состояла из оседлых и из бедуинов. По общему принципу все способные носить оружие были обязаны служить, но призывались по мере надобности, главным образом из мест, соседних с врагом, на которого был направлен поход. Основным ядром армии была личная наемная гвардия и вооруженные ружьями жители городов и сел Неджда. Бедуины являлись лишь иррегулярным вспомогательным войском. Воины должны были сами себя содержать, кроме беднейших.

М. Томара. Истоки ваххабитизма. М., 1930

Начиная с 1794 года ваххабиты из года в год совершали набеги на степные окраины Хиджаза и Йемена, захватывали расположенные близ границы оазисы, обращали в свою веру пограничные племена. В 1796 году шериф Мекки Галиб (1788-1813) выслал против ваххабитов свои войска. Война продолжалась три года, и неизменно ваххабиты наносили поражение шерифу. На их стороне было моральное превосходство: четкая организация войска, железная дисциплина, вера в правоту своего дела. Кроме того, они имели многочисленных сторонников в Хиджазе. Многие хиджазские феодалы, убежденные в необходимости единства Аравии, – правители Таифа и Асира, шейхи ряда племен, брат самого шерифа – примкнули к ваххабизму. К 1796 году на сторону ваххабитов перешли все племена Хиджаза, кроме одного. Побежденный шериф должен был признать ваххабизм ортодоксальным течением ислама и уступить ваххабитам земли, фактически завоеванные ими (1799 г.).

Но ваххабиты в своем стремлении к единству Аравии не могли ограничиться этим. После двухлетней передышки они возобновили борьбу с мекканским шерифом. В апреле 1803 года они взяли Мекку.

В. Луцкий. Арабские страны. М., 1947

Одновременно с первыми набегами на Хиджаз ваххабиты начали действия на границах Ирака. Здесь они не сумели достичь больших успехов. Правда, они громили войска багдадский пашей каждый раз, когда те покидали родную землю и вторгались на полуостров. Но на территории Ирака ваххабиты не завоевали ни одного города или селения. Здесь им пришлось ограничиться лишь набегами и сбором дани. Даже самый крупный набег – На Кербеллу в апреле 1801 года, прогремевший на весь мир, – закончился безрезультатно. Уничтожив сокровища шиитских мечетей Кербеллы, ваххабиты вернулись назад в свои степи.

После объединения Аравии, в 1808 году, ваххабиты организовали большое наступление на Багдад, но оно было отражено. Так же безрезультатны были их походы на Дамаск, Алеппо и другие города Сирии. Им удавалось собирать дань с этих городов, но они не смогли закрепиться здесь.

В Сирии и в Ираке ваххабиты сражались не хуже, чем в Омане или в Хиджазе. Они были так же организованны, дисциплинированны, храбры, так же горячо верили в свою правоту. Но в Аравии они встречали поддержку племен и передовых элементов феодального класса, так как потребность в единстве страны объективно назрела, так как она коренилась в условиях экономического развития; и в этом был секрет их побед. Для объединения же Сирии и Ирака с Аравией еще не было объективных предпосылок; жители Сирии и Ирака рассматривали ваххабитов как чужеземных завоевателей и оказывали им сопротивление, всеарабское единство было такой же далекой утопией в дни ваххабитских походов на Багдад и Дамаск, как и в те дни, когда ваххабитское движение только зарождалось. Но зато реальным результатом полувековой борьбы ваххабитов была единая Аравия.

В. Луцкий. Арабские страны. М., 1947

Около конца первой четверти XIX века они проникли в Индию. Здесь победоносное движение их было остановлено английской армией, и теперь там их всего около трех тысяч человек, которые живут в Палози на берегах Инда.

В Аравии с могуществом ваххабитов упорно боролись турки; в конце концов ваххабизм как политическая сила должен был заключиться в границы Неджда.

С.С. Глаголев. Ислам. М., 1904

В начале XIX века почти весь Аравийский полуостров был объединении ваххабитами в феодальное государство, распавшееся после завоевания его в 1811-1818 годах войсками Египта, действовавшими по приказу Турции. Порта приказала египетскому паше Мухаммеду-Али объявить войну ваххабитам.

Брокгауз и Ефрон. Энциклопедический словарь. СПб., 1880

В результате объединительных войн, которые велись в 1920-х годах под руководством Абд аль-Азиза ибн-Сауда (1880-1953), государство ваххабитов расширилось до свих современных границ. В январе 1926 года Ибн-Сауд был провозглашен королем Хиджаза, Неджда и присоединенных территорий. Через полгода на мусульманском конгрессе в Мекке он был признан хранителем священных городов Мекки и Медины. В сентябре 1932 года государство было названо Саудовской Аравией, у которой ваххабизм является официальной идеологией.

Страны Ближнего и Среднего Востока. М., 1944

Нарушение норм ваххабитского пуританизма считалось уголовным преступлением. Согласно королевскому указу, изданному в апреле 1926 года, тот, кто пропускал общую молитву в пятницу, заключался в тюрьму на срок от одних до десяти суток и, кроме того, облагался штрафом. Употреблявший вино публично получал наказание в 80 ударов розгами или заключался в тюрьму на срок от одного до шести месяцев и также облагался штрафом. Если этот человек продолжал пить, то его изгоняли из Святой земли на два года. Лицо, приготовлявшее или продающее вино, а также предоставляющее свой дом для распития, приговаривалось к тюремному заключению на срок от шести месяцев до двух лет, а его дом конфисковывался со всем находящимся в нем имуществом. В повторном случае виновного изгоняли из Святой земли на два-три года. За курение полагалось тюремное заключение на срок от одних до трех суток.

Н.И. Прошин. Саудовская Аравия. М., 1964

После смерти в 1953 году основателя Саудовской Аравии Абд аль Азиза ибн-Сауда новым королем стал его старший сын Сауд, а в 1964 году – младший сын ибн-Сауда Фейсал.

Во время арабо-израильских войн Саудовская Аравия оказывала большую финансовую помощь арабским странам. В 1972 году в саудовском городе Джидде на конференции мусульманских стран был создан фонд «священной войны» против Израиля.

25 марта 1975 года король Фейсал был застрелен племянником, королем Саудовской Аравии стал эмир Халед, избранный на семейном совете, а в 1982 году королем стал наследный принц эмир Фахд.

Кроме Саудовской Аравии, ваххабиты существуют также в Пакистане, Индии, Афганистане, Сирии, Иордании, эмиратах Персидского залива, Индонезии, Северной Африке, Средней Азии и Северном Кавказе – Чечне, Дагестане, Кабардино-Балкарии, Карачаево-Черкессии.

Г.В. Милославский. Ваххабизм в идеологии и политике мусульманских стран. Ислам и политика. М., 2001

Ваххабиты живут небольшими, но сплоченными общинами (называемыми, как и принято на Кавказе, джамаат)… Свою общину ваххабиты считают истинным джамаатом настоящих мусульман. Удельный вес их в числе остальных мусульман относительно невелик, однако уровень их активности непропорционально высок. Причем эта активность не ограничивается только религиозной сферой. Во-первых, большинство членов ваххабитских общин – это молодые люди в расцвете сил (не зеленые юнцы, а именно экономически активные молодые люди). Они умеют и любят работать, и, как правило, ваххабитская община состоит из людей с хорошей коммерческой хваткой. Все это дополняется атмосферой братства (кстати, ваххабиты друг к другу обращаются «брат»). Нового члена общины окружают вниманием и заботой, ему оказывают всяческую поддержку, привлекая при этом к общим делам джамаата…

Покинуть общину – значит стать вероотступником, а вероотступничество карается смертной казнью. Не важно, что вы формально остаетесь мусульманином. Вы перестаете быть истинным мусульманином. Возврат в лоно истинной религии заблудшего брата рассматривается как одно из высших благодеяний, поэтому считается, что все меры для этого хороши. На «заблудшего» могут воздействовать с помощью самых разных мер, в том числе и угрозами расправы над членами семьи.

В конспектах ваххабита… джихад понимается прежде всего как вооруженная борьба. «Когда мусульманин будет исполнять все столпы религии, где вершина этих столпов джихад на пути Аллаха, тогда Аллах утвердит его стопы. Если же имеющий силы человек уклоняется от джихада, то тем самым он подвергает себя опасности в отношении религии…»

Читаем в тех же ваххабитских записях: «Обучение стрельбе – обязанность каждого мусульманина в зависимости от своих способностей. И пушка, и танк, и самолет, и другие виды оружия требуют умения стрелять в случае их применения. О, если бы учащиеся школ учились стрелять и проводили соревнования с целью подготовки к защите своей веры и своих святынь! Однако детей заставляют зря тратить свое время на различные игры и соревнования, обнажая свои тела, которые ислам велит прикрывать, и оставляя намазы, которые Аллах велит блюсти!»

В том, что в оружие можно превратить и обычные рейсовые аэробусы, весь мир убедился после 11 сентября 2001 года, когда под их ударами рухнули башни Всемирного торгового центра и была разрушена часть Пентагона. Процитированные слова объясняют, во-первых, почему среди ваххабитов широко распространены военизированные группы и, во-вторых, почему вчерашний вполне мирный молодой человек так легко превращается в боевика.

А. Ярлыкапов. Радикализм и экстремизм в мусульманской среде на Северном Кавказе (из книги «Терроризм и политический экстремизм», М., 2002)

Характерной чертой деятельности религиозных экстремистских групп, действовавших на территории КЧР с начала 90-х годов XX века, являлась активная пропаганда доктрины религиозного радикализма.

«Ученые шейхи часто предостерегали верующих от опасности общения с теми, кто говорил о своей любви к Богу, не испытывая перед ним страха, ибо это свидетельствует о порочности, и именно такая порочность была характерной для представителей суфийских течений, а еще до них – для иудеев и христиан».

«Евреи… Они всегда говорят ложь… Когда Мухаммед заключал договоры, они всегда нарушали это. Мухаммед пришел к решению и сказал мусульманам, всем своим сподвижникам: "Тот, кто увидит еврея, – убей его"».

«В Боснии взяли кяфырские солдаты несколько мусульманских женщин, в т.ч. семилетнюю девочку. Издевались. Отпустили чуть живыми. А в это время мусульманские правители ничего не делали. Кяфыры не щадят ни старшего, ни младшего».

Основная цель подобных опусов – доказать, что христиане и иудеи ненавидят ислам, и возбудить у мусульман ненависть к иноверцам, как это следуют из следующих примеров.

«Мусульмане любят Пророка и Аллаха, но не любят кяфыров».

Распространение мифа об иудео-христианской угрозе играет большую роль, поскольку имеет непосредственное отношение к обоснованию правомерности объявления джихада – священной войны… Именно поэтому в экстремистских материалах столь много места отводится описаниям зверств, якобы чинимых христианами и иудеями.

Нравственное совершенствование не интересует экстремистов. Джихад используется исключительно в значении священной войны. Причем роль этой войны настолько поднимается, что джихад прямо называется шестым столпом ислама, а его соблюдение, по мнению экстремистов, делает необязательным выполнение остальных требований ислама.

Для совершения джихада, по мнению экстремистских проповедников, приемлемы все способы, включая террор.

Экстремисты легко объясняют необходимость джихада. «Для чего джихад? Потому что кяфыр по своей природе агрессивен».

Кроме того, джихад – богоугодное дело.

Е. Кратов. К вопросу об идеологии современного религиозно-политического экстремизма (из книги «Терроризм и политический экстремизм». М., 2002)

Обращение Президента Российской Федерации В.В. Путина

26 октября 2002 года, Москва, Кремль

«Дорогие соотечественники!

В эти дни мы вмеcте пережили страшное испытание. Все наши мысли были о людях, оказавшихся в руках вооруженных подонков. Мы надеялись на освобождение попавших в беду, но каждый из нас понимал, что надо быть готовым к самому худшему.

Сегодня рано утром проведена операция по освобождению заложников. Удалось сделать почти невозможное – спасти жизни сотен, сотен людей. Мы доказали, что Россию нельзя поставить на колени.

Но сейчас я прежде всего хочу обратиться к родным и близким тех, кто погиб.

Простите нас.

Память о погибших должна нас объединить.

Мы не смогли спасти всех.

Благодарю всех граждан России за выдержку и единство. Особая благодарность всем, кто участвовал в освобождении людей. Прежде всего сотрудникам спецподразделений, которые без колебаний, рискуя собственной жизнью, боролись за спасение людей.

Мы признательны и нашим друзьям во всем мире за моральную и практическую поддержку в борьбе с общим врагом. Этот враг силен и опасен, бесчеловечен и жесток. Это – международный терроризм. Пока он не побежден, нигде в мире люди не могут чувствовать себя в безопасности. Но он должен быть побежден. И будет побежден.

Сегодня в больнице я разговаривал с одним из пострадавших. Он сказал: «Страшно не было – была уверенность, что будущего у террористов все равно нет».

И это – правда. У них нет будущего. А у нас – есть».

В результате террористической акции 23-26 октября 2002 года в Москве погибло 129 заложников, 517 человек было госпитализировано.

В результате террористической акции 5 июля 2003 года в Тушине погибли 13 человек, 38 человек были госпитализированы.

В результате попытки теракта на Тверской-Ямской 10 июля 2003 года погиб один человек…

Content

Эдуард Тополь
Роман о любви и терроре, или Двое в «Норд-Осте»
Чистая правда

Вместо пролога

Основные персонажи романа

Заложники

Террористы

Участники событий

Часть первая Захват

В зале «Норд-Оста»

Из прессы

Информация (по открытым источникам)

Из писем Веры к Светлане

За стенами «Норд-Оста»

В зале в это же время

В зале Заложники

Из прессы

В зале

Заложники

Из прессы (журналисты)

Участники событий

Из прессы

Информация (из книги Г. Шахназарова «С вождями и без»)

Между тем (из прессы)

Заложники

За пределами Дубровки

Участники событий

Из прессы

В зале Заложники

Из прессы (хроника)

В зале

Из прессы

Участники событий

Из переписки Веры и Светланы

Часть вторая Страх, первая ночь

В зале

Из прессы (хроника)

Из прессы (хроника)

Участники событий

Из писем Веры к Светлане (продолжение)

Информация (по книге генерала А. Михайлова «Чеченское колесо»)

Из прессы (хроника)

Информация (по материалам специзданий)

В зале Заложники

Информация и комментарии

Из писем Веры к Светлане (продолжение)

В зале Заложники

Из прессы

Комментарий западной прессы

Интернет

Часть третья Выжидание

В зале

Штаб Участники событий

Из прессы

Из прессы (хроника)

В зале Заложники

Из прессы

В штабе

Из прессы

В зале

В штабе

В зале

Часть четвертая Когда время остановилось

Пункт помощи родственникам заложников Из прессы

Из хроники

Из левой прессы

Из западной прессы

В зале Заложники

Оперативный штаб Участники событий

Информация (по книге генерала А. Михайлова «Чеченское колесо»)

Из прессы

В зале

В это время снаружи (по материалам прессы)

В зале

Тем временем снаружи

В зале

В оперативном штабе

Тем временем в зале

Снаружи

В зале

Снаружи

В зале

Снаружи

В зале

Из писем Веры к Светлане (продолжение)

Информация (по книге генерала А. Михайлова «Чеченское колесо»)

В зале

Из прессы

Из переписки Сэнди и Светланы

Из западной прессы

В зале

В штабе

В зале

Часть пятая «Последняя осень»

В зале

Из прессы

Оперативный штаб Участники событий

Из прессы

В зале

Из прессы

Хроника

В зале

Из письма Веры к Светлане

В зале (продолжение)

Из прессы

Из Интернета

Из письма Веры Светлане Губаревой

Из прессы (хроника)

В зале

Из зарубежной прессы

Из Российской прессы

Участники событий

Тем временем в зале

Участники событий

Часть шестая Штурм (человеческий фактор)

Из прессы

В зале

Из прессы

В зале

Из прессы

В зале

В зале

Из Российской прессы (хроника штурма)

Участники событий

Из прессы

Из западной прессы

Из американской прессы

Из писем Сэнди Букера

Часть седьмая Живые и мертвые

Из писем Сэнди Букера

Из западной прессы

Из Российской прессы

Из зарубежной прессы

Живые и мертвые

Из Российской прессы

Из зарубежной прессы (июнь 2003 г.)

Эпилог Россия не плачет

Послесловие

Приложение Ваххабиты

Обращение Президента Российской Федерации В.В. Путина