Бенно Цизер

Дорога на Сталинград

Глава 1

Ha плацу эхом отдавались резкие звуки команд. Ноги чеканили широкий шаг, сжатые в кулаки руки были прижаты к бедрам, сержанты выкрикивали команды. На нас, проходящих подготовку, была рабочая солдатская униформа, стальные каски и ботинки. Мы носились кругами, как бешеные псы, забыв про палящее солнце, ползали в красноватой пыли или высоко задирали ноги. Направо, шире шаг! Мы были похожи на балетных танцоров, репетирующих часами напролет, не считая воскресенья. Этот вид упражнений в учебном плане значился как строевая подготовка. Наш командир взвода был болен, и его заменил рябой фельдфебель.

– Кругом!.. Быстрый шаг… Стой!.. Строем, быстрый шаг!.. Подравнялись!.. Равнение на средину!.. Вы, ленивые старухи… Пошевеливайтесь… Направо!.. Эй, там, в чем дело?

Пилле, этот остолоп, опять ошибся – он таки повернул налево.

– Всем шаг назад, марш!.. Упали на живот! Отжались! Раз, два, раз, два… Направо равняйсь!

Пилли, виновато моргая, посмотрел сначала на Францла, потом на меня, а рябой крикнул:

– Эй, там! Как фамилия? – Не получив ответа, он снова гаркнул: – Да, я к тебе обращаюсь! Ты, долговязый брюнет, с крючковатым носом!

– Гален, – сказал Пилле. Он был в замешательстве.

– О господи! – пробормотал Францл.

Мы все уже знали, что произойдет.

– Гален? – гаркнул рябой. – Что это, черт побери, означает? Сорт мыла или что-то еще? Рядовой Гален, господин фельдфебель – так нужно было ответить. Понятно? Еще раз, – прорычал он. – Как фамилия?

– Рядовой Гален, господин фельдфебель!

– Не мог бы ты быть так любезен быть собраннее, когда обращаешься ко мне? – сказал рябой. – Шаг вперед… марш!

Пилле неуверенно подчинился и покраснел до ушей.

– Профессия? – пролаял рябой.

– Выпускник колледжа, – сказал Пилле.

Рябой усмехнулся, как будто услышал веселую шутку:

– Так ты один из этих умников, да? Я мог бы догадаться. Так вот, заруби себе на носу. Студента колледжа у нас называют не-ве-жда! Понятно? А теперь давай говори, приятель! Профессия?

Мы видели, как Пилле задумался.

– Потерял голос? – прорычал рябой.

– Выпускник колледжа, господин фельдфебель, – повторил Пилле. У парня был характер.

– Лечь! – прокричал рябой, и через мгновение Пилле уже вытянулся на земле, выполняя двадцать отжиманий. – Вы меня еще узнаете! – проорал фельдфебель.

Все они, фельдфебели, были мастаки на такие штуки, как, например, заставить выполнить десять приседаний с винтовкой, держа ее перед собой. Их главной заботой было сломить молодых новобранцев.

– Теперь ты знаешь, кто ты?

– Невежда, господин фельдфебель. – Пилле тяжело дышал.

– Уже лучше. Теперь еще раз, но громче.

И наконец Пилле хрипло прокричал:

– Невежда, господин фельдфебель!

– Встать в строй! Есть тут еще невежды?

Ради для смеха я отозвался. Потом услышал, как Францл рядом пробормотал:

– Со мной этот номер не пройдет.

Однако рябой его услышал.

– Отставить разговоры! Ты кто? – Он уже догадался, что мы трое были друзьями.

Но Францл сразу не ответил. Францл ростом выше метра восьмидесяти и крепкого сложения. Если его разозлить, его мягкие карие глаза превращаются в щелочки и он становится похож на пантеру, готовую к прыжку. Наконец, голосом, прозвучавшим так уверенно, что не оставалось никаких сомнений, он прокричал:

– Рядовой Пилле и я в одном ранге, господин фельдфебель!

И вопрос был исчерпан.

* * *

В обеденный перерыв, вернувшись из столовой, мы обратили внимание на державшегося особняком парня, явно старше нас. Он сидел согнувшись на лавочке неподалеку.

– Посмотри на него, – сказал Пилле. – Что это с ним?

Когда мы подошли ближе, маленький человек поднял голову, и мы увидели, что он носил толстые роговые очки. Пилотка, слишком большая для него, была надвинута на голову так, что закрывала уши. Он выглядел бы комично, если бы не его жалкий, потерянный вид.

– Господи! Он плачет!

– Они его до смерти запугали, – предположил Францл.

Вилли присоединился к нам в казармах, а через пару минут вошел Шейх. Страдающий плоскостопием и склонный к полноте, он с трудом доковылял до стула и плюхнулся на него, тяжело дыша и вытирая пот со лба.

– Ох, моя больная спина, – проревел он, обмахиваясь носовым платком. – Ну и жара! Рубашка прилипла к моей мощной груди. – Когда Пилле засмеялся, Шейх гаркнул: – Заткнись, ты, долговязый растяпа! Тебя бы в ту мельницу, через которую нас протащили, твоим родителям пришлось бы искать другого наследника.

Именно Пилле первым придумал ему прозвище Шейх, потому что тот, несомненно, был самым ленивым малым в нашем классе. Он всегда у кого-нибудь списывал домашние задания, прежде всего у Пилле, и того это всегда бесило. Поэтому, говоря о Курте Юнглинге, он всегда называл его «этот проклятый Шейх».

Теперь Шейх повернулся к Вилли за подтверждением:

– Давай посмотрим правде в глаза. Эта скотина Майер вытряс из нас всю душу, разве не так?

Вилли слегка пожал плечами и ответил мягко:

– Это верно. Нам всем досталось.

По природе Вилли был слишком чувствителен для армейской жизни. У него были тонкие, почти девичьи черты лица. Он был объектом безжалостных шуток в школе из-за своих мягких темно-рыжих волос. Он был лучшим по успеваемости в классе, но никогда не ходил в любимчиках у учителей: дружба товарищей по классу была для него важней. Вилли носил роговые очки, точно такие, как у парня, которого мы видели плачущим.

– А кто этот великовозрастный парень в толстых очках из вашего взвода? – спросил я Шейха.

– Полагаю, ты имеешь в виду Моля, – сказал он. – Школьный учитель, у него двое детей. – После небольшой паузы он добавил: – Майер просто достал его. Бедный парень беспомощен и ужасно уязвим. Майеру, конечно, не понадобилось много времени, чтобы это понять, и теперь он набрасывается на него, как цепной пес. Поверь мне, этот негодяй настоящий садист.

Я вдруг вспомнил, что должен идти с докладом к ротному старшине, и побежал по коридору в его кабинет. Новобранцы должны были все делать быстро; в первый же день старшина вбивал это нам в голову. «Все в казармах и на плацу, – говорил он, – следует выполнять моментально. Если застану кого-нибудь прогуливающимся, то преподам ему урок».

Я еще раз одернул гимнастерку и провел рукой, чтобы убедиться, что пилотка сидит ровно. Затем постучал. Изнутри послышалось ворчанье, и я попросил так зычно, как только мог, разрешения войти.

– Войдите! – прозвучал похожий на рев голос, и я вошел и доложил.

Старшина роты стоял склонившись над столом, спиной ко мне. Прошло некоторое время, прежде чем он обернулся, скрестив руки на груди.

– А, вот и ты, Санта-Клаус, – сказал он. – Не соизволил бы ты ровнее держать руки по швам? И не смотри так чертовски высокомерно! Твое непослушание слишком дорого мне обходится. Четырех недель должно было бы хватить, чтобы сделать из тебя солдата, а ты все еще гражданский болван в форме. Ты, похоже, не в состоянии понять, что значит носить форму германской армии. Погоди, я научу тебя, будь уверен. Между прочим, это касается и твоих приятелей. Можешь передать им это от меня. Но прежде всего я определю тебя в другую команду. А теперь убирайся! И поживее, если не против.

Уже выйдя из кабинета, я столкнулся с лейтенантом Штраубом. Я собирался проскользнуть мимо, отдав честь, но он остановил меня:

– Был у старшины? Что ты такого натворил?

– Все зависит от того, как на это посмотреть, лейтенант, – сказал я. – Но старшина говорит, что переводит меня и моих друзей в разные взводы, чтобы сбить с нас спесь.

Офицер рассмеялся:

– Мы разберемся с этим. Это можно уладить.

Наш командир взвода был неплохой парень.

* * *

Мы были на полевых учениях, отрабатывая наступательные и оборонительные действия. Третий взвод окопался на краю леса, а мы должны были атаковать. Командир второго взвода с торчащим животом выглядел смешно в тесно обтягивающей его форме. Он поспешно отдавал последние указания.

– Представьте себе, что вы на линии фронта, – говорил он, – и вас осыпают градом пуль. Поэтому ведите себя соответствующим образом.

Что мы знали о линии фронта? Мы знали, что нам дадут медали, а противник будет сдаваться толпами. Наши ребята захватили Польшу, а потом Францию. На фронте они чертовски хорошо сражались: в их глазах не было ни тени страха и всегда была великая цель впереди.

То, что они совершили, было и нам по плечу. Означало ли это, что мы были выскочками? Конечно нет – мы не были трусами. Если бы мы были на фронте, получили бы Железный крест и похвалу от гордой за нас родины, а также продвижение по службе. За храбрость перед огнем врага. Если бы такое произошло, парень вроде рябого повесился бы – и он, и ротный старшина, и вся проклятая их компания.

По-видимому, назревала война с Советским Союзом, и это значило, что мы, по крайней мере, увидим начало боевых действий.

Весело застрочили наши пулеметы. Мы стремительно двигались вперед. Теперь мы были настоящими солдатами, преисполненными гордости от того, что служим в армии. Нас охватила волна энтузиазма. Один из солдат вдруг закричал «Ура!», а потом еще один, и вскоре мы все орали как ненормальные. Пусть где-то стреляют снайперы, пусть вокруг нас разрывы минометных снарядов – какое это имеет значение? Любой дурак знает, что потерь не избежать, – нельзя сделать омлет, не разбив яиц, – но мы собирались сражаться до победы.

Кроме того, если кого-то из нас сразит пуля, он погибнет смертью героя. Так что «ура», вперед, в атаку!

* * *

– Выйти из строя для проверки обуви.

Сколько же тут всего этих проверок? Проверка винтовок, проверка комплекта столовых принадлежностей, проверка тумбочек – не было конца этим проверкам. И кому-нибудь из нас всегда доставалось: либо он получал наряд на кухню, либо сверхурочно занимался строевой, либо лишался увольнительной. Чаще всего это был рыжеволосый Вилли. Как он ни старался, но, выставив свое имущество на проверку, всегда оказывался виноватым. Командир сразу находил к чему придраться и за что сделать выговор.

Еще одним новобранцем, у которого постоянно возникали неприятности, был Моль, маленький школьный учитель. Армейская муштра постепенно ломала его психику. Вилли говорил, что парень по натуре был меланхолик и часто заговаривался.

Мы выставили в ряд свои сапоги – два часа потратили на то, чтобы начистить их до блеска. Старшина едва взглянул на сверкающую кожу, и казалось, что у всех все в порядке. Только было мы вздохнули с облегчением, как услышали команду:

– Гимнастерки долой!

Мы совсем не были к этому готовы, и я тоже получил нагоняй: на мне не было подтяжек – я терпеть не мог этих проклятых помочей.

Потом я увидел, как старшина наводил страх на учителя. Болтающаяся пуговица была достаточным поводом для того, чтобы обратить на него внимание, поэтому он на него наорал. Моль, стоя навытяжку и дрожа от страха, глотал оскорбления. Старшина продолжал орать, а Моль словно съеживался на глазах. Придира никогда не осмелился бы устроить еще кому-нибудь такую головомойку. Он не выбрал бы ее объектом, к примеру, Шейха, потому что такого рода вещи тот воспринимал с ледяным спокойствием, и старшина это видел. Но в случае с учителем он чувствовал, что каждое слово ранит того, как удар бича, вот он и взял его в оборот. Всем нам было жалко Моля.

* * *

Военная подготовка продолжалась, интенсивная подготовка, бесконечная, нудная муштра. Вилли навещал нас так часто, как только мог. Он ощущал огромную потребность в нашем обществе; с нами он не чувствовал себя беззащитным. Казармы наполняли его страхом – страхом, который вызывал у него Майер и ему подобные, – и он боялся многих других. Францл угрожающе потрясал своими внушительными кулаками и что-то ворчал о том, что бы он сделал с этим негодяем Майером, попади тот ему в руки.

Однажды во время утренней поверки старшина роты объявил, что требуется кто-нибудь, знающий английский язык, в качестве переводчика для выполнения специального задания: тот, кто имеет достаточные языковые навыки, может заявить о себе. Вдруг, кто-то громко, с воодушевлением крикнул: «Я!» Мы обернулись. Это был учитель Моль. С надеждой он поднялся на носки, размахивая в воздухе своими очками, и от возбуждения на его щеках выступил румянец.

– Кто сказал я? – спросил старшина.

– Рядовой Моль, господин старшина.

Придира старшина вскинул голову.

– Кроме шуток! Ты один, из всех присутствующих? – насмешливо спросил он. – Солдат-полудурок вроде тебя? Да ты осрамишь всю роту! Ты такой неумеха, что не выдержишь и трех дней. Кроме того, нам нужен человек, годный для службы в тропиках, и я не понимаю, как ты можешь подойти.

Моль был потрясен. Он медленно водрузил на нос очки. Должно быть, у него была сильная близорукость.

В тот день, ближе к вечеру, во время учебных стрельб пуля пробила ему голову. Он умер на месте, его очки болтались на одном ухе. Кровь капала на стекло. Командир роты расценил это как достойный сожаления несчастный случай: проводивший стрельбы унтер-офицер будет наказан за халатность. Ответственным был Майер. Моль стрелял дважды, и оба выстрела ушли выше цели. Майер дал волю своим издевательствам и обещал Молю преподать ему особый урок. Возникла долгая пауза, во время которой учитель посмотрел Майеру прямо в глаза и, прежде чем тот успел остановить его, направил пистолет на себя.

Францл был вне себя.

– Сукина сына следует избить до смерти, – говорил он в бешенстве.

– Должно быть, это муштра, – сказал я, – нечеловеческая нагрузка военной подготовки.

– Может, сказался и характер Моля, – заметил Вилли, к нашему великому изумлению. – Я говорил вам, он – меланхолическая натура. Рано или поздно он в любом случае сделал бы это, даже без казарм и без такой скотины, как Майер.

Несколько дней спустя Майер был переведен в боевой полк, моторизованное подразделение, и нам официально объявили, что он вызвался добровольцем на фронт.

У нас был новый фронт – мы были в состоянии войны с Советским Союзом.

* * *

От Верховного командования поступило распоряжение ускорить нашу подготовку: требовалось пополнение личного состава для Восточного фронта.

Нам велели быть готовыми к форсированному двухдневному маршу в расположенный в 86 километрах учебный центр. При полном параде, в полной выкладке и со всем прочим мы тронулись в путь. Впереди нас важно шествовал, сверкая медными трубами, полковой оркестр. Маленький город заранее начал восхвалять наш героизм.

Потом мы пели. Новомодные воинственные песни мы разучивали без энтузиазма, но теперь мы горланили их во всю силу своих легких.

Примерно через два километра оркестр повернул обратно в город. С ним улетучилась вся наша самоуверенность и гордость. Чары развеялись. Все, что осталось, было толпой несчастных рекрутов, которым предстояло совершить марш в 90 километров за два дня.

– Не так уж все и плохо, – сказал Францл, расстегивая пуговицы воротничка.

Для нас это было как день полевых учений: дисциплина ослабла, нам разрешалось разговаривать на ходу, расстегнуть воротнички и взять на ремень или повесить на плечо наши винтовки, как нам больше нравилось. Позади нас кто-то рассказывал скабрезные анекдоты.

Мы слушали и тоже смеялись. Пилле и сам рассказал пару анекдотов. Каждый раз, когда доходил до соли рассказа, он выбегал вперед, так что его крючковатый нос маячил над нашими плечами, чтобы убедиться, что мы не упустили ни одну из острот. Я подумал о Вилли, который, по обыкновению, сильно краснел, а потом говорил, что это от солнца.

Через три часа палящее солнце совсем перестало нам нравиться. Наши гимнастерки пропитались потом, языки прилипли к нёбу, винтовки натирали плечи, и все разговоры смолкли.

Мы с трудом продвигались все дальше и дальше, час за часом, левой, правой, – глаза ничего не видели, кроме пыльных каблуков сапог идущих впереди. Прошло еще много часов, прежде чем мы достигли места назначения первого дня. Стояла ужасная жара. Вскоре некоторые стали выбывать из строя, получив солнечный удар. Подбегали санитары и подносили им к носу нашатырь, а как только жертвы приходили в себя, они снова должны были продолжать марш. Никто не должен был отставать: таков был приказ.

К сумеркам нам наконец разрешили сделать привал в ангарах летного поля. Почти ни у кого не было аппетита – мы хотели только спать.

На следующий день люди падали, как мухи. Крестьянки выставили вдоль дороги ведра с водой. Мы набросились на них, как свора собак, смачивали носовые платки и обвязывали их вокруг шеи. Вскоре нам пришлось просить женщин обливать нас водой.

Мы все шли и шли, ноги были сплошь в волдырях, некоторые из нас сильно хромали. Я едва тащился. Однако меня доконали не мозоли: должно быть, я растянул правую ногу. Я совершенно выбился из сил и уже не мог идти. Не говоря ни слова, Францл взял мой вещевой мешок, а Вилли понес мою винтовку. Тут подошел, прихрамывая, лейтенант Штрауб:

– В чем дело? Ты же не собираешься совсем свалиться, не так ли? Ведь ты справишься?

– Думаю, что да, лейтенант, – ответил я, еле ковыляя и волоча поврежденную ногу.

Наконец мы прибыли – и тут я рухнул в изнеможении. Когда я пришел в себя, то лежал на койке, а рядом лежали Францл и Пилле. Я стянул сапоги. На подъеме ноги было зелено-коричневое пятно, но опухоли как будто не было.

Францл взвалил меня на свою спину и отнес к полковому врачу. Там уже было полбатальона. Молодой медик потрогал пятно.

– Похоже на классический метатарзальный перелом, – сказал он с сомнением в голосе. – И как же это могло случиться?

Было нелегко разлучаться с остальными. Нам хотелось быть всем вместе, когда нас отправили на фронт, а теперь мне приходилось ложиться в госпиталь. Но Пилле успокаивал меня:

– Не переживай, старина Бенно, мы сохраним за тобой место.

Францл отвлекал меня, заполняя большую часть моего времени.

– Один Бог знает, что нам уготовано, – сказал он.

* * *

В госпитале лежали десятки солдат из нашего батальона. Наш форсированный марш продолжал оставаться главной темой для разговоров. Некоторые думали, что его предприняли для того, чтобы закалить нас перед наступлением в Россию, но другие верили, что вся операция завершится за два-три месяца. Когда кто-то сказал, что на это потребуется целый год, мы рассмеялись ему в лицо.

– Разве нам много времени потребовалось на то, чтобы завоевать Польшу или Францию?

Не возникало никакого сомнения, что мы разобьем русских: даже самые закоренелые пессимисты совсем не ожидали поражения.

По радио то и дело торжественно объявляли о блистательных победах, следовавших одна за другой. Красные беспорядочно отступали. При каждом упоминании о наших победоносных армиях меня распирала гордость.

Однако нам не пришлось долго ждать первого разочарования. Прибыл санитарный поезд, первый из России, и санитары стали выносить солдат с оторванными конечностями, в забрызганной кровью форме, с пропитанными кровью бинтами на ногах, руках, на голове и груди. Мы также видели бледные, перекошенные лица со впавшими глазами.

Один из раненных в России, смуглый, толстогубый парень рассказывал нам, как это было. По его словам, все было очень страшно. Красные сражались отчаянно, и мы понесли тяжелые потери. Стремительное наступление продолжалось, но такой ценой, которую мы едва ли смогли бы платить продолжительное время. В довершение всего у русских было несоизмеримо большее число солдат под ружьем.

* * *

В госпитале я провел шесть безмятежных недель. За это время перелом сросся и я был выписан, чтобы присоединиться к своей роте, в которой ребята волновались, смогу ли я их нагнать. В конце концов я добрался до казарм, где был размещен мой взвод.

Я открыл дверь и ввалился в «муравейник», где повсюду копошились люди. Они собирали вещи. Первым меня увидел Шейх. Его глаза сузились в величайшем изумлении. Затем он замахал своими пухлыми руками, щелкая пальцами, как кастаньетами.

– О, клянусь моей больной спиной! – закричал он. – Неужели это ты, Бенно? Иди ко мне, свет очей моих!

Меня моментально окружили. Францл жал мне руку до тех пор, пока она не стала болеть, а долговязый Пилле чуть не сломал мне спину, когда хлопал по плечу. Глаза Вилли сияли, когда он взглянул на меня через стекла очков. Он казался еще более хрупким, чем раньше.

Пилле засмеялся.

– Послушай, старик, – сказал он, – мы как раз о тебе говорили. Ты вовремя. Видел приказ на марш? Мы отправляемся сегодня же вечером!

Францл предложил:

– Узнай, можешь ли ты идти вместе с нами. Было бы здорово, если бы мы собрались все вместе.

У нас был новый командир роты, капитан с висками, тронутыми сединой. Он поставил меня перед выбором: пройти еще одну военную учебу или отправиться сразу на фронт вместе с остальными.

– Хотелось бы знать, – сказал он, – действительно ли ты думаешь, что с этим уже все? Действительно ли хочешь отказаться от своего отпуска по болезни? И… что я хотел сказать?.. Интересно, не сложилось ли у тебя ложного представления об этой Русской кампании?

Я смотрел с изумлением. Вопросы задавались напрямик, как команды, но было в его голосе что-то, что, казалось, несло в себе иной смысл. Он был порядочный человек, не сволочь, как Майер, строгий, но человечный. Думал ли он, что я был одним из глупцов, жаждущих сразиться с врагом? Нет, какие бы иллюзии мы ни испытывали одно время, сержанты в лагере выбили их из нас. Просто мы пообещали друг другу держаться вместе, вот и все.

– Давай! – гаркнул капитан. – Ты что, не можешь решиться?

Я о многом мог бы ему рассказать. Но сказал только, что хочу идти вместе с остальными, – я это уже хорошо обдумал, – затем поблагодарил его и удалился.

Мы отбыли в тот же вечер в семь. Пассажирский поезд доставил нас в маленький городок, заполненный войсками, готовыми к отправке. В длинной колонне шагали мы к железнодорожному узлу, где ожидали бесконечный состав из грузовых вагонов. Огромная бетонная железнодорожная станция была заполнена серыми полевыми униформами, ранцами и винтовками. В передние вагоны погрузили гаубицы; за ними следовали несколько полевых кухонь, а зенитные орудия и двуствольные зенитные пулеметы были размещены через равные интервалы по всему поезду, чтобы противодействовать низколетящим самолетам.

В десять часов поезд был заполнен до последнего угла, и около полуночи, после двух безуспешных попыток, громоздкий исполин медленно тронулся. Куда? На северный, южный или центральный участок фронта? Мы не знали. Мы даже не были уверены, направляемся ли вообще в Россию.

* * *

В вагоне нас было сорок человек. Наконец мы достигли Бреслау и вошли в Польшу. Дети и женщины окружили наш поезд, выпрашивая хлеб. Они говорили на чужом языке, но жесты были достаточно красноречивы. Мы дали им поесть – тогда мы еще могли поделиться едой.

Мы пересекли советскую границу у Пшемысля и увидели первые последствия бомбового удара. Бывшая русская часть местечка была сильна разрушена. Это было там, где началось нападение. Мы молча взирали на разрушения, подавленные великой тайной, которую несла с собой эта война. Груды развалин; трубы, торчащие из нагромождения камней: дома, разрезанные пополам, представившие взору потаенные уголки каждого этажа; металлические решетки, сломанные, как спички; раздробленные балки, разрушенные стены, полный хаос там, где когда-то была нормальная жизнь. Плоды труда многих веков были превращены в золу всего за несколько часов.

Мы все ехали, мимо новых развалин, сломанных деревьев и воронок от снарядов. То тут, то там попадались первые подбитые танки, смертоносные монстры, теперь поверженные сталью. Чем дальше мы продвигались вперед, тем чаще стала попадаться разбитая техника. Там – увязнувший в болоте танк; еще один перевернутый, как убитый жук. Танки с их гигантскими гусеницами, порванными минами… танки без башен, обезглавленные…

Мы пришли в уныние и чувствовали себя подавленно. Мы обратились мыслями к дому, и нам хотелось бы знать, что нас ждет впереди.

– Все на выход! Построиться перед своими вагонами!

Мы были в пути две недели и с трудом верили, что поезд остановился окончательно. Мы собрали свои вещи и спрыгнули с поезда, неуклюже передвигаясь на негнущихся ногах.

Мы построились, винтовки были сложены высокой горкой, вещмешки перед нами. Командиры рот были вызваны к командиру части. Нам было позволено прогуливаться, но мы должны были быть на виду.

Пилле отправился взглянуть на ближайшую станцию. По пути Вилли уныло заметил:

– Так вот как далеко ходят германские поезда. Это наша последняя связь с домом.

Город назывался Винница, как гласило наспех нацарапанное название на немецком под русскими буквами. Вокзал был большим, вполне современным и почти без повреждений. Единственная бомба сорвала кусок крыши и поцарапала фасад. Все окна, конечно, были выбиты.

Возле вокзала ожидал длинный поезд из открытых грузовых вагонов. Увидев нескольких солдат из другого полка, бродивших поблизости, Шейх спросил их, для кого предназначался этот транспорт. Один из них обернулся.

– Ты что, ослеп? – проворчал он раздраженно. – Посмотри туда – вон они идут.

Мы вдруг увидели длинную, медленно извивавшуюся коричнево-землистого цвета змейку двигавшихся в нашем направлении людей. Доносились приглушенные голоса, похожие на жужжание пчелиного роя. Военнопленные. Русские, по шесть в ряд. Нам не видно было конца этой колонны. Когда они подошли ближе, ужасное зловоние, которым повеяло на нас, вызвало тошноту; это было как сочетание вони, исходящей от пещерных львов, с дурным запахом от обезьян в зоопарке.

Но они не были животными, они были людьми. Мы хотели убраться подальше от зловонного облака, охватывавшего нас, но то, что мы увидели, заставило застыть на месте и забыть о тошноте. Были ли они действительно человеческими существами, эти серо-коричневые фигуры, эти тени, ковылявшие к нам, спотыкаясь и шатаясь, существа, у которых не осталось ничего, кроме последней капли воли, позволявшей им продолжать шагать? Казалось, все несчастья в мире были сосредоточены здесь, в этой толпе. И как будто этого было мало, раздавался жуткий хор стонов и воплей, стенаний и проклятий вперемешку с грубыми окриками охранников.

Когда один из пленных, шатаясь, выбился из колонны, сокрушительный удар приклада винтовки между лопаток вернул его, задыхавшегося, обратно на место. Другой, раненный в голову, выбежал на несколько шагов вперед, его жесты были почти гротескными в своей выразительности, и попросил у одного из пришедшего в ужас местного жителя кусок хлеба. Кожаный хлыст обвился вокруг его плеч и отбросил его назад в строй. Худой, долговязый парень отошел в сторону справить малую нужду, а когда и его силой заставили вернуться на место, он все равно продолжал испускать мочу, продолжая идти.

На очень немногих из них были обычные сапоги; у большинства были тряпки, обмотанные вокруг ног и закрепленные веревкой. Сколько же километров они прошагали? Мы вглядывались в лица, которые были скорее мертвыми, чем живыми. Часто глаза горели такой ненавистью, которая, казалось, испепелит их самих; но в следующее мгновение, по странной манере поведения этих людей, они все уже были покорными, озабоченно озирающимися на охранников и их рассекающие воздух хлысты.

Впередиидущие этой человеческой массы уже достигли вагонов и были погружены в них как скот. Один из них был так измучен, что не мог залезть и упал назад на дорогу. Сухо прозвучал пистолетный выстрел, и, словно пораженный молнией, русский согнулся, кровь струйкой потекла из его полуоткрытых губ.

Когда этот изверг, который застрелили его, проходил мимо нас, Францл прыгнул к нему.

– Я тебя убью, ты, скотина! – крикнул он. – Кто тебе велел убивать этого человека?

Но тот лишь вытаращился, не понимая.

– Возьми себя в руки, парень, – сказал он. – Ты, полагаю, новобранец? Это не детский сад. Скоро из тебя выбьют этот детский лепет!

Мы стояли как парализованные.

Францл сжал кулаки.

– Мерзавец еще и говорит по-немецки! – взорвался он. – Он носит такую же форму, как и мы.

– И такую мразь нам придется впредь называть товарищ, – мрачно проворчал Пилле.

* * *

Мы были на марше. Еще несколько километров, нам сказали. Всегда было одно и то же: еще несколько километров. Чтобы убить время, мы пели старые марши или спорили о Боге и мире. Но у нас все не выходили из головы эти пленные. О чем бы мы ни говорили, всегда возвращавшись к этой теме.

– Ты видел женщин в форме? – спросил кто-то. – Их целая толпа в той веренице людей.

Это был унтер-офицер в годах, широкоплечий и с большой головой. Он говорил тяжеловесно, низким голосом и при каждом слове кивал, как бы подчеркивая его. Мы звали его Ковак, хотя это была только первая половина его длинной труднопроизносимой фамилии. Он был здесь еще раньше, в самые первые дни кампании, и нам было приятно его общество.

– Их женщины еще более фанатичны, чем самые отъявленные комиссары, – продолжал он, чеканя слова. – В них сам черт сидит.

– Ты имеешь в виду, что они ловко управляются с оружием?

– Не сомневайся, это так, парень. Ты что думал, они проводят свободное время вышивая салфеточки?

Солнце палило нещадно, и мы обливались потом. К счастью, мы несли на себе только свои полевые ранцы. За нами следовала колонна нагруженных повозок, которые тащили лошади. Они везли наше остальное имущество.

Вскоре появились первые жертвы потертостей ног, с трудом ковылявшие, изо всех сил стараясь не отстать от нас. Потом у кого-то возникла идея подождать одну из багажных повозок и взгромоздиться на нее поверх груза. Другие последовали его примеру. Через два дня уже все повозки были переполнены, а когда одна из них в конце концов сломалась под тяжестью, всякая езда была строго запрещена. Теперь хромоногие двигались, держась по обе стороны от повозок, и лишь немногие, имевшие специальные медицинские справки, продолжали ехать.

Мы тащились, еле волоча ноги, все дальше и дальше, день за днем. Мы были так измотаны, что едва могли говорить. Мы с трудом брели в полной апатии, остановив взгляд на каблуках идущего впереди. Мы почти не удостаивали взглядом многочисленные подбитые советские танки. Но когда то тут то там нам попадались поверженные громадины с черным крестом свастики или когда мы видели подбитый немецкий самолет в поле, то начинали хмуро переглядываться. Эти обломки, казалось, несли в себе предостережение.

Шейх был совсем плох, переваливаясь на ступнях, как хромая утка.

– Иди к врачу и возьми справку, – сказал я.

– Что толку? Посмотри на эти повозки – они все переполнены.

На следующее утро нигде не было видно никаких признаков ни его, ни его винтовки или ранца. Когда мы наконец его обнаружили, то не поверили своим глазам: этот хитрый сукин сын победно ехал в чертовой телеге в одиночестве! Животное было старой кобылой, практически одной ногой в могиле, но все же умудрялось его тащить. Он всю ночь рыскал вокруг, пока наконец не нашел крестьянина, который «продал» ему телегу и лошадь. Хорошенькая, должно быть, была сделка, подумал я.

Расстояние, которое мы покрывали за день, резко сокращалось; едва ли можно было найти среди нас способного нормально идти пешком человека. И никакого намека на то, как долго это могло продолжаться!

Затем наш марш совершенно неожиданно прекратился. Мы поравнялись с бесконечной колонной ожидавших нас грузовиков.

Теперь мы двигались значительно быстрее, уши со свистом обдувал прохладный ветерок. Наши лица, покрытые толстым слоем грязи и пыли, были неузнаваемы. Но моральное состояние быстро приходило в норму, особенно когда нам выдали кофе и шнапс. Что до нас, то пусть бы эта поездка продолжалась до конца света. Но наше удовольствие было недолгим: вскоре мы прибыли.

* * *

Роты были разделены. Нас спросили, чем мы занимались в гражданской жизни, какую получили подготовку, есть ли инженерное образование. Ковак нам говорил:

– Вам нужно им сообщить, что у вас есть водительские права. Тогда попадете в часть моторизованной пехоты, может быть, в колонну снабжения. Вот это дело! Никакой утомительной ходьбы.

Казалось, удача нам улыбалась: нужны были водители. Францл оказался единственным, не считая меня, кто практически выдержал проверку; у Пилле и Вилли хотя бы было некоторое представления о вождении. А Шейх, хотя у него и был когда-то мотоцикл, никогда не садился за руль автомобиля. Набравшись наглости, он сказал старшему сержанту, что у него есть всякие, какие только существуют, водительские права – пусть справятся у его родных, если хотят. Сержанту, конечно, приходилось беспокоиться несколько о другом, и он перебил его, сказав: ему нужен другой водитель.

На следующий день нас перевели в транспортную часть: Ковака, нас пятерых и еще одиннадцать других.

* * *

Шейх был моим напарником-водителем. Нам дали разбитый старенький «опель», Францл получил «форд», и он и Пилле целый день приводили его в порядок. Вилли был теперь в фаворе: стал личным шофером нашего командира.

Мы стали арьергардом инженерных войск, весьма непыльная работенка. Лишь бомбардировщики и низколетящие самолеты время от времени беспокоили нас. Правда, поговаривали о партизанах. Считалось, что они были мастерами устраивать засады на автоколонны.

Вождение как таковое было довольно тяжелой работой. После дождя грузовики постоянно скользили на дороге, иногда опрокидывались.

Наш командир, лейтенант Зибланд, был неплохим парнем. Он, например, не возражал против того, чтобы мы отращивали усы. Шейх отрастил бороду. Никто бы не поверил, что нам только девятнадцать.

Питание было превосходным. У нас были своя походная кухня и чертовски хороший повар из Гамбурга. Как только нам попадалось что-либо съедобное, мы это реквизировали; и всегда можно было рассчитывать на то, что Пилле, отличавшийся отменным аппетитом, что-нибудь да отыщет.

Однажды он умудрился реквизировать поросенка. Его взбешенная хозяйка, морщинистая старуха, бежала за ним, требуя вернуть свою собственность на языке, который, совершенно очевидно, изобиловал нецензурными выражениями. Шейх, прирожденный дипломат, в качестве утешения угостил ее плиткой шоколада и поделился с ней жареным мясом. В конце концов, это был ее поросенок.

* * *

Ковак был из Нижней Силезии. Он свободно говорил по-польски и сносно по-русски, поэтому лейтенант Зибланд назначил его офицером, ведающим расквартировыванием. Ковак относился к этим обязанностям со всей серьезностью и демонстрировал чудеса, реквизируя лучшие спальные места, а также обеспечивая женское общество тем, кто хотел.

Но самая замечательная кровать теряет свою прелесть, если по ней ползают клопы. Однажды я всю ночь беспокойно метался, пытаясь избавиться от маленьких кровожадных паразитов.

Ковак был безутешен. Он говорил, что это роняет его репутацию. Он утешал нас изо всех сил, когда Шейх предложил:

– Почему бы нам не отдать эту прекрасную кровать Вюрму, этому никчемному унтеру, который жадничает при раздаче пайков?

Это была блестящая идея. Сержант Вюрм, заносчивый придира, который вечно нас погонял, однажды согласился с нашим предложением. Ему понравились шикарные апартаменты, которые подобрал для него Ковак.

Когда Вюрм встал на следующее утро, его трудно было узнать. Он выглядел так, будто спал, держа голову в пчелином улье.

* * *

Мы достигли украинского города Мариуполя на Азовском море. Ковак разместил нас в очень милом домике с приятной пожилой парой. Мы встретили радушный прием и чувствовали себя совсем как дома. Наши хозяева неплохо говорили по-немецки. На каминной доске была фотография молодого человека в форме советского моряка. Да, это был один из их троих сыновей, двое других были в пехоте – но с начала войны о них ничего не было слышно.

Только тогда мы впервые осознали, что вся эта война была совершенным безумием. Эти пожилые люди обращались с нами так, будто мы были их собственными сыновьями, – и в ответ на их радушие нам, возможно, придется стрелять в их мальчиков, изо всех сил стараясь их убить.

Мы планировали сходить в кино, но город был заполнен войсками, и кинотеатр был забит до отказа. Мы решили развлекаться на ходу. Ковак был в хорошей форме и рассказывал неприличные анекдоты. Шейх заговаривал с каждой попадавшейся девушкой, но лишь настолько, насколько мог. Вилли все говорил о своих родных и скучал по дому.

Вскоре наступил вечер и появились звезды. Мы медленно направлялись к дому. Издали была видна какая-то лихорадочная активность в воздухе. Затем самолеты Приблизились, и мы увидели их красные и зеленые навигационные огни. Францл покачал головой.

– Летают вокруг как в мирное время, – проворчал он.

Всего было три самолета.

Вдруг Ковак взглянул вверх с тревогой:

– Э, да это же не наши! Это русские.

– Не шутишь? Зачем у них огни?

– Думаю, маскировка.

И как будто в подтверждение его слов вдруг разверзся ад. Мы распластались на земле. Затем были сброшены еще бомбы, но на этот раз в стороне. В ближайший от нас дом пришлось прямое попадание. Из обломков поднимался дым. В 200 метрах от нас бомба взорвалась на улице и поразила троих солдат из регулярных войск. Двоих невозможно было узнать. Только что они были такими же людьми, как и мы сами; теперь они превратились в бесформенную массу. У третьего оторвало правую ногу. Это был совсем молодой парень, слабо стонавший в луже крови, которая быстро увеличивалась.

Ковак подбежал, чтобы оказать ему первую помощь. Ковак, надо отдать ему должное, учился на медицинских курсах. Затем мальчишку, который был без сознания, отправили в госпиталь.

Воздушные налеты теперь происходили регулярно. Нас несколько раз поднимали в ту ночь. На следующий день наша часть понесла первые потери. Командир велел привести в порядок закамуфлированные грузовики. В момент, когда это произошло, мы выстроились за ними. Я насчитал шестнадцать бомбардировщиков, летевших звеньями. Передние самолеты сбросили по серии бомб каждый. Я крикнул Францлу, чтобы он спрятался, и запрыгнул в придорожную канаву. Шейх последовал за мной. Дрогнула земля, и я думал, что у меня лопнут барабанные перепонки.

Наш грузовик был объят пламенем, еще один лишился тента – грузовик кухни. Двое солдат скрючились поблизости, один из них был наш повар из Гамбурга. Можно было подумать, что он еще жив: лишь тонкий осколок торчал из его челюсти. Сначала я не узнал другого – он уткнулся лицом в землю – потом увидел, что это был Вюрм, унтер-офицер; его затылок превратился в кровавое месиво.

Неподалеку мы вырыли два окопа. Зибланд сказал несколько слов о судьбе солдата и об отечестве. Видно было, что эти слова для него ничего не значат; он просто говорил для проформы. А два тела завернули и закопали в землю.

* * *

Легкая жизнь кончилась. В ту же ночь похолодало. Вождение было суровым испытанием, особенно потому, что мы день и ночь были в пути. Дважды у нас были стычки с партизанами – мы справились с этим нормально, – но теперь безопаснее стало носить автоматы вместо карабинов.

Нам было приказано отправиться на двух грузовиках в Запорожье с резиновыми надувными лодками и с оборудованием для саперов. Меня вызвал командир, и я попросил, чтобы Францл со своим «фордом» поехал вместе со мной. Шейх и Пилле поехали со мной в качестве водителей-сменщиков.

На обратном пути, как раз перед наступлением темноты, «форд» Францла сломался. Я отправился с Шейхом искать ночлег. Вскоре мы набрели на крестьянский дом. Поскольку он был расположен в стороне от дороги, мы остановили грузовик и до дома шли пешком, оставив оружие в машине.

Вход был позади. Казалось, что в доме никого не было. Все, что мы увидели, была умирающая корова на куче навоза, которая ревела, глядя в небеса.

– Эта чертова корова действует мне на нервы, – сказал Шейх. – Пойду возьму ствол и прикончу ее.

Я сразу возразил:

– Оставайся на месте. Потом решим, что с ней делать. Видишь старуху в окне?

В этот момент лицо исчезло. Мы попытались войти в дом, но двери были заперты. Шейх постучал в окно.

– Эй, дорогуша!. – крикнул он. – Открывай!

Неожиданно дверь отперли, но вышла не старуха. Появились двое мужчин. За ними последовали другие, всего их оказалось семеро. Довольно подозрительно выглядевшие постояльцы: грязные, небритые, взъерошенные, в обмотках. Партизаны? У Шейха отвисла челюсть.

– Ох моя больная спина, – пробормотал он. – Откуда это они взялись?

Нас сразу окружили.

– Папироса, – сказал один из них.

Ничего необычного в том, что они хотели сигарет; все русские их просили. Единственное, что настораживало, это угрожающий тон его голоса.

Шейх многозначительно взглянул на меня и достал пачку сигарет. Ясно, что эти люди были партизанами, хотя, как видно, без оружия. Не было сомнения в том, что они заметили, что и у нас не было оружия. Чертовски щекотливая ситуация. Шейх улыбался, делая вид, что не ожидает ничего дурного, и протянул свою пачку сигарет. Он предполагал выиграть время, пока подойдут остальные, – Францл и Пилле были, конечно, неподалеку. Но русский взял не одну сигарету – он взял целую пачку.

Шейх засмеялся так, будто это его сильно позабавило, и сказал мне:

– Удар ногой в живот – и назад к грузовику!

По его тону, можно было подумать, что это шутливая просьба вернуть сигареты. Но русский грубо выругался, сделал шаг вперед и попытался засунуть руку в мой карман. Я повернулся, чтобы помешать этому. Тогда он схватил меня за шинель.

Все остальное происходило молниеносно. Шейх отбросил всякое притворство. Он резко повернулся и крикнул:

– Посмотри туда, назад!

Один из партизанов бежал к нашему грузовику. Боже всемогущий! Что, если он возьмет наши автоматы! Окружившие нас люди быстро переговаривались между собой. Один из них нагнулся, поднял увесистую дубину и опустил ее на плечи Шейха. Шейх завалился вперед, а я получил удар в лицо, который едва не снес мою голову с плеч. Затем они все набросились на нас.

Так вот, дамский маузер калибра 6, 35 миллиметра – прекрасная вещь. Он выглядит изящным и безобидным, и его легко спрятать в руке. Я приобрел один из этих пистолетов всего несколько дней назад у одного из солдат регулярных войск и всегда носил его с собой в кармане шинели. Шейх не имел понятия, что у меня был за козырь. Когда он вынимал сигареты, моя рука была уже в кармане, пытаясь снять маленький пистолет с предохранителя, что было не так просто сделать, потому что время от времени он заедал. Однако в последний момент мне удалось это сделать. Тогда я выхватил миниатюрное оружие и нажал четыре раза на спуск. Один из партизан, согнувшись, рухнул на меня сверху. Еще один был ранен в руку и взвыл от боли. Он и все остальные стали отходить, ища укрытия в ближайшей роще. Я пытался бить по ним на бегу.

Шейх поднялся на ноги.

– Ох мой бедный череп! – проревел он. – Проклятые сволочи…

Вот когда я вспомнил о шустром парне, который бежал к нашему грузовику. У меня в запасе оставался еще один патрон, и я бросился за ним. Но в то же мгновение зазвучали целые серии выстрелов, с характерным звуком очереди из немецкого автомата. Но в кого же стрелял этот русский? Новые выстрелы – и тогда мне стало ясно, что стреляли не от нашего грузовика.

Это был Францл. Старый «форд» с урчанием двигался к нам, а в нем ехал Францл с пистолетом-автоматом на изготовку. Он стрелял по моему «опелю». Русский, который добрался до него, пытался скрыться. Францл спрыгнул на ходу из машины, тщательно прицелился и выпустил по нему весь магазин. Русский упал ничком. Я подбежал к нему – он был мертв.

Францл поравнялся со мной.

– Слушай, – крикнул он, – мы были на волосок от гибели! Где старина Шейх?

– За домом. Ему досталось, но полагаю, с ним будет все в порядке.

Прибежал Пилле с новой обоймой. Францл перезарядил оружие и повесил его на плечо.

– Нам не потребуется много времени, чтобы завести старый «форд», – сказал он. – Мы были в пути, когда услышали стрельбу. Это был ты?

– Конечно, – кивнул я. – Ты знаешь о моем маленьком пистолете калибра 6, 35 миллиметра?

– Первый класс! Мне тоже нужно таким обзавестись. Так вот, услышав эти выстрелы, я сказал себе, что-то заварилось. Потом я увидел, как этот гад бежал к твоему грузовику. Хорошо, что на нем была эта овечья шкура, а то я подумал бы, что это один из вас.

Мы обыскали дом, но нашли только старуху, которая теперь изрыгала проклятия. Мы обсудили свой следующий шаг. Бесполезно преследовать партизан. Было уже темно, а по соседству было полно потаенных укрытий. И я предложил:

– Нужно сматываться.

Эта умирающая корова все еще стонала снаружи, и Францл прикончил ее. Молодой парень, в которого попала моя пуля, лежал свернувшись и стонал в беспамятстве. Мы его перевязали и запихнули в «опель».

– Не имеет смысла, – заметил Фрацл. – Как партизана, его в любом случае расстреляют. Можно с таким же успехом пристрелить его здесь.

Но мы знали, что это были пустые слова: кто станет выполнять эту работу? Никто из нас не горел желанием это делать – пока еще нет.

В тот вечер мы передали нашего раненого пленника коменданту маленького города, молодому лейтенанту. Нас угостили первоклассным ужином и предоставили комфортабельные апартаменты, так что мы отсыпались весь следующий день.

* * *

Нашу часть разделили. Нам пришлось передать свои грузовики. Мне было жаль расставаться со своим «опелем»: я к нему очень привык. Но из-за сильных холодов водить машину уже не было удовольствием. Ни одни перчатки не были достаточно теплыми, чтобы не дать пальцам закоченеть, руки с трудом удерживали руль, а ступни ног болели от мороза.

Двадцать человек были переведены в роту специального обслуживания; мы пятеро и Ковак и еще несколько человек из нашего батальона были в их числе. Лейтенант Зибланд выступил с кратким прощальным словом и пожал нам всем руки. Когда он подошел к Шейху, то усмехнулся и сказал:

– Скудновата борода, не правда ли?

Шейх был так раздражен, что сбрил ее в ту же ночь.

Прощание лейтенанта с Вилли, который был его личным шофером, было особенно теплым.

– Не унывай, мой мальчик, – сказал он ему. – Даже это представление однажды закончится.

Грузовик доставил нас в Кременчуг. Нашим новым командиром был маленький капитан, настоящее напыщенное ничтожество. Он приветствовал нас лекцией о дисциплине и долге; не очень обещающее начало. Однако он был подобен собаке, которая больше лает, чем кусает, и однажды мы его раскололи. Капитан Кребс был хвастуном и настоящим занудой проверок и чисток, но мы вскоре научились с ним ладить.

Старшина был человеком почтенного возраста, весь светился благодушием и радостью и смотрел на солдат как курица на своих цыплят. Унтер-офицеры все были свойскими парнями, и мы прекрасно ладили. Но нас поразил тот факт, что все они были уже в годах: большинство имели семьи и великовозрастных детей.

Как я уже сказал, со стариной Кребсом не было проблем. Мы подыгрывали его тщеславию и стали его «показательной ротой». Кроме того, благодаря его тщеславию у нас была пара мощных автобусов – роскошь, которая заставляла другие подразделения зеленеть от зависти. Для своих собственных нужд Кребс реквизировал великолепный автомобиль, который, несмотря на утопающие в грязи русские дороги, должен был все время сверкать, как начищенный самовар. Несмотря на все свои недостатки, Кребс следил за всем – питанием, пособиями многосемейным и за моральным духом.

За ночь температура упала до десяти градусов ниже нуля. Мы жались друг к другу в своих автобусах, стуча зубами от холода. Новый склад боеприпасов был устроен в Сталино, и нам приходилось сутками охранять его. Мы тешили себя надеждами, что нас, может быть, переведут на теплые квартиры.

Но не было ни тепла, ни даже квартир. Нас, с посиневшими губами и дрожащих, построили однажды вечером перед парой сараев без окон и дверей. Ни намека на печку. Последними жильцами, должно быть, были русские, а они, конечно, вытащили из этих помещений все! И эти сараи должны были стать нашим пристанищем на ночь – при температуре десять градусов ниже нуля.

– Вот уж повеселимся, – сказал Францл.

Шейх использовал весь свой богатый запас ругательств. Ковак и Францл стали боксировать, просто чтобы согреться.

Поскольку выбора не было, мы начали устраиваться на ночлег. По крайней мере, было просторно. Единственный фонарь «летучая мышь» давал скудный свет, но его было достаточно, чтобы высветить провод, протянутый через сарай на высоте одного метра от пола. Не заметив его, мы все попадали бы вниз головой. Но мы не озаботились тем, чтобы убрать его. Мы просто сбились в кучу, как груда кукол, и попытались уснуть. Мороз как ядовитая рептилия проникал сквозь наши одежды и одеяла, кусая за пальцы ног и рук, проползая по рукам, бедрам и вниз по спинам. Я решил, что если не смогу заснуть в течение четверти часа, то пойду наружу и буду бегать всю ночь.

Однако уже через минуту прогремел адский взрыв. В первый момент после испуга я осознал, что еще жив и сарай на месте. Но нам пришлось поспешно из него выбежать. Ах вот оно что: второй сарай разнесло на куски, его как не бывало. На его месте – лишь груда досок и извивающихся из-под них рук и ног. Однако большинство ребят выбрались из-под обломков самостоятельно, хотя несколько человек были ранены, но только один тяжело.

Что же случилось? В их сарае тоже был подозрительный провод. Они его высветили, но, когда один из парней вышел за фонарем, он забыл про провод и зацепился за него ногой. Провод был соединен с наземной миной, предназначенной для уничтожения танков, так что взрыв был направленным, в силу этого обстоятельства люди остались в живых.

Провод в нашем сарае тоже оказался ловушкой. Теперь уже мы эту мину осторожно обезвредили. Затем последовали скрупулезные поиски с помощью фонариков и спичек других мин-ловушек. Мы их теперь уже ожидали за каждой подозрительно выпирающей доской или торчащим гвоздем.

Но нам предстояла более грязная работа. На следующее утро, после ночи, которая была холодна как тысяча смертей, так, что даже чай замерз в наших термосах, мы обнаружили возле казарм сарай меньшего размера, с прекрасной железной печкой в нем. Ковак моментально достал бумагу и лучину для растопки и уже собирался зажечь ее, когда заметил странный металлический предмет внутри – и, к нашему изумлению и ужасу, он выудил оттуда бомбу. Еще одна была в урне для мусора.

– Это склад мин русских для их тяжелых минометов, – сказал Ковак серьезно.

Теперь уже мы были настолько встревожены, что подозревали бомбы за каждой кучей мусора. Пилле ступал, высоко поднимая ноги, как старый петух, просто на всякий случай – довольно забавное зрелище при его длинных тонких ногах. Но теперь даже Шейх хохотал; конечно, тут не над чем было смеяться – никто, кроме разве что самого дьявола, не мог бы чувствовать себя здесь как дома.

Мы вскоре приспособили для жилья оставшийся сарай и примерно через неделю сделали его вполне комфортабельным. Мы ухитрились реквизировать три печки и топили их днем и ночью. Но ртутный столбик термометра упал еще ниже. Стояние в карауле стало пыткой, независимо от того, сколько вещей на тебе надето. Мы выглядели как игрушечные мишки: две пары кальсон, две пары брюк, два свитера, солдатская рабочая одежда, полевая форма и толстое меховое пальто, изготовленное специально для несения караульной службы. Наши головные уборы были с меховыми наушниками. Открытыми оставались только глаза и нос. Колючий ветер проникал сквозь ткань, прикрывающую подбородок, и словно тысяча игл вонзались в кожу. Не проходило и дня, чтобы кто-нибудь не отморозил нос.

Караульную службу несли по два часа кряду, после чего два часа грелись. Ночью нам давали четыре часа отдыха.

– Чертова система, – сказал Ковак. – Но каково тем беднягам, кто сейчас в окопах!

До нас часто доносился гул с линии фронта к востоку от нас. Один раз над нами с ревом пролетел русский самолет, уничтожая все всеми имеющимися у них средствами – точными и с недолетом бомбовыми взрывами и пулями, вспарывающими повсюду снег. Заговорила пушка мелкого калибра. Мы залегли в снег ни живы ни мертвы из-за всех этих взрывов вокруг нас, но ничего не случилось.

Несколько часов спустя часовые обнаружили нечто необычное: полевой склад снарядов, которые больше походили на бомбы; по форме они очень напоминали головастиков, у которых большая голова и длинный, узкий хвост. Это были приличного размера сверхбомбы, каждая из них в своем ящике. Эти особенные ракеты были объектом гораздо более пристального внимания с нашей стороны; об их ударной силе ходили фантастические слухи, и солдаты регулярных войск называли их наземные бомбометатели «Штука» по аналогии с немецким пикирующим бомбардировщиком. В хвосте находилось вещество, которое приводило ракеты в движение. Но поразительным фактом было то, что в один из этих монстров фактически попал снаряд, выпущенный из пушки русских, но ракета не взорвалась. Караул сообщил об этом капитану Кребсу.

На следующий день зашел артиллерист проверить детонатор. Впоследствии он поздравлял нас с тем, что мы не попали прямо в рай, – все ракеты были выведены из строя сильнейшим холодом.

Четыре дня была такая сильная снежная буря, что, когда мы вышли, чтобы заступить на караул, с трудом могли пробиться к постам. Склады боеприпасов, разбросанные за развалинами завода, превратились в гигантский снежный холм, очертания обрушенных стен сливались с серым небом, все это выглядело туманным и зловещим.

Несение караула в таких условиях – это постоянная война со временем. Ты заступаешь и делаешь пару кругов по своему маршруту, но через полчаса начинаешь слушать свои часы, недоумевая, не остановились ли они.

Вилли был со мной. Он нагнул голову и сжался под порывами ветра. Мы топтались вокруг в снегу, пытаясь согреть ноги, пока у нас все не заболело.

Я крикнул Вилли:

– Давай подойдем поближе к стене, там не так дует!

Я пробрался к месту, с которого мог следить за складом боеприпасов, а Вилли шел вплотную за мной. Насколько я мог судить по его лицу, он выглядел как подросток.

– Скажи мне, – поинтересовался я, – это было твое двадцатилетие или девятнадцатилетие?

Он только что отметил день рождения.

– Девятнадцатилетие, – сказал он. Он был самым молодым в нашей группе.

Мы пожелали ему счастливого дня рождения и собирались сделать подарок, но все, что у нас было, это сигареты, а он не курил.

– Что нового пишут из дома?

Он получил очень милую посылку от матери на день рождения: носки, носовые платки, рукавицы, а также пару домашних тапочек. Все это было перевязано розовой ленточкой (было много зубоскальства по поводу этой розовой ленточки).

– Из дома? Тебе это будет не особенно интересно. Просто еще одно письмо от мамы – вещи, о которых всегда говорят матери.

– Ну давай же, расскажи об этом! Почему это мне не будет интересно? Что она говорит о твоем дне рождения? – Я подул в рукавицы, чтобы согреть руки.

– Она пишет, что отметила его дома с двумя моими тетками. Они все время говорили обо мне. Они меня жалеют. – Он выглядел обескураженным.

Я неторопливо очищал от снега ствол своего карабина.

– Что еще?

– Она дала мне совет: никогда не спешить, никогда не лезть на рожон. Говорит, что мне вовсе не нужно стремиться получить Железный крест. Думает, что все это ерунда.

Мои ступни были ледяными от холода. Просто позор, – но у нас до сих пор не было сапог на меху. Здесь, за линией фронта и на фронте, все оказывалось совсем не таким, как это себе представляли матери дома.

– Она также пишет, чтобы я держался подальше от женщин и не делал глупостей. – Вилли потер нос и натянуто улыбнулся.

Мало-помалу Вилли стал более общительным, и я видел, что он был рад излить душу кому-нибудь.

– Мать много молится за меня. Она говорит, что и мне следует все время молиться. Но я не особенно часто молюсь в эти дни. Не часто удается улучить момент для этого во всей этой нынешней неразберихе, верно ведь?

Я подумал: а когда я сам последний раз молился? Это, должно быть, было много лет назад. Вилли дал мне дружеский толчок к такому ходу мыслей.

– Еще она говорит, что я должен держаться с вами, ребята, с тобой и Францлом, и сказать вам, чтобы вы за мной приглядывали. Так что это ведь неплохо, а?

Я рассмеялся навстречу завывающему ветру, но мне совсем не было весело. Что я мог сделать, чтобы уберечь этого мальчишку от неприятностей? Я сменил тему разговора:

– Чем ты собираешься заниматься, когда кончится война?

– Буду учительствовать. Я имею в виду – получу ученую степень по историческим, географическим наукам и по немецкому языку. Дядя даст мне денег на учебу.

Несколько лет назад он потерял отца. Вилли снял одну рукавицу и достал из кармана платок. Потом вдруг сказал мне:

– Как долго, по-твоему, продлится эта война?

Я напряг глаза, всматриваясь в серую пелену перед нами. Мне показалось, что я вижу там какое-то движение. Может быть, собака?

– Вилли, – проговорил я быстро, – посмотри туда, где балка, видишь что-нибудь?

– Да, вижу. Кто-то ползет.

Я снял с предохранителя винтовку, вытащил правую руку из рукавицы и рванулся вперед, к движущейся цели – человеку! Когда он меня увидел, вскочил и бросился бежать.

– Хальт! Стой на месте! – крикнул я. – Стой!

Он бежал со всех ног. Я выстрелил ему в голову. Он петлял, потом споткнулся и упал прямо в сугроб. Увяз в нем, попытался выбраться, опять провалился, затем прыгнул как козел, все еще не продвинувшись вперед. Я спокойно прицелился. Расстояние было не очень большим, хотя видимость была слабой. Я не мог промахнуться. Но Вилли положил руку на винтовку.

– Не стреляй, – попросил он.

Я опустил ствол в полном изумлении:

– Что это с тобой?

Он выглядел как обеспокоенная птица.

– Может, он сдастся. В любом случае он не сможет уйти.

Довольно раздраженно я побежал к сугробу, Вилли следовал за мной. Но к этому времени человек выбрался на твердую почву. Он побежал назад, проследовал вдоль забора и угодил прямо в руки следующего часового. Неожиданно прогремел выстрел – и беглец упал.

Он умер через три часа в нашем сарае, не приходя в сознание. Из бумаг, которые были при нем – капитан Кребс велел Коваку перевести их, – было ясно, что этот человек – разведчик.

Вилли был очень расстроен происшедшим. Я пытался с ним спорить:

– Послушай, Вилли, если бы этот человек ушел невредимым, это могло бы стоить многих жизней нашим солдатам на фронте.

Вилли кивнул – во всяком случае, он знал, что я имел в виду. Но я был уверен, что, несмотря на это, парень попытается помешать мне стрелять, если что-либо подобное случится вновь.

* * *

Теперь мы двигались дальше на восток в своих автобусах, с чувством огромного облегчения, что другой части передана эта проклятая караульная служба. Но мы выдавали желаемое за действительное. Важная база снабжения ждала новых охранников. В специальном соединении, которому мы были приданы, сразу же отдали приказ до наступления утра прибыть к лагерю русских военнопленных, чтобы забрать оттуда партии подневольных рабочих для погрузочно-разгрузочных работ на базе снабжения.

Когда мы первыми входили в лагерь, то едва могли перевести дух. За металлической трехметровой решетчатой оградой, со сторожевыми вышками, пулеметами и прожекторами, расположенными через равные промежутки, находились тысячи русских, размещенных в убогих бараках. Каждый отдельный барак был окружен колючей проволокой. Все сооружение напоминало медвежью яму, и это впечатление усиливалось огромными кровожадными псами, которых охранники держали на коротких поводках. От всего этого места исходил мерзкий, тошнотворный запах. Он был уже нам знаком после того, как мы впервые столкнулись с колонной военнопленных, которых гнали на погрузку в товарные вагоны.

Один из лагерных охранников открыл дверь в барак и что-то прокричал. Заключенные потоком хлынули наружу, заваливаясь друг на друга. Резкие слова команды выстроили их в три колонны перед нами. Говоривший по-немецки староста, назначенный охраной, с необычайной грубостью старался изо всех сил навести порядок в рядах. Лагерный охранник отобрал пятьдесят человек, а остальных загнал обратно в барак. Некоторые пытались проскользнуть в рабочий отряд, но те из русских, которых уже отобрали для работы, отгоняли конкурентов, криками призывая старосту барака. Тот дал волю своему гневу на виновных, нанося удары хлыстом направо и налево, с криком и руганью, без тени жалости к соотечественникам.

Все это в конце концов надоело охраннику, и он ослабил поводок своей рвущейся собаки. Одним прыжком пес пробрался в самую гущу свалки, и в следующий момент мы увидели, как он впился зубами в руку старосты. Лагерный охранник взирал на это с полнейшим равнодушием; он и не подумал отогнать пса. Между тем староста барака отчаянно пытался стряхнуть животное. Он умоляюще смотрел на лагерного охранника. Когда один из избитых русских попытался убежать обратно в бараки, пес выпустил руку старосты, молниеносно бросился за этим человеком и впился зубами в его ягодицы. Новая жертва истошно заорала, но в последнем отчаянном усилии ей удалось дотянуться до двери барака, оставляя клочья штанов и подштанников в зубах собаки. Я никогда в жизни не видел более обескураженного животного. Лагерный охранник разразился оглушительным хохотом. Мы слышали его грубый гогот, даже когда вышли наружу и тронулись в путь с нашими пятьюдесятью живыми скелетами.

Когда мы покинули это ужасное место, то вздохнули с облегчением. Наши пленники шатались, как пьяные. У многих даже не было шинелей. Их униформа свисала лохмотьями. Они несли с собой все свое имущество: пустые жестяные банки из-под мясных консервов и помятые железные ложки. Лишь у немногих был маленький узелок за спиной, видимо, с запасными обмотками или с помятой флягой для воды, которые они не решались нести открыто, боясь вызвать зависть у других.

База снабжения представляла собой небольшой ровный участок земли, обнесенный забором, за которым разместились несколько насквозь продуваемых сараев. Она была разделена на три секции: склад боеприпасов, хранилище горючего и продовольственный склад. То и дело прибывали и уезжали грузовики, и работа пленных заключалась в том, чтобы загружать и разгружать их.

Предполагалось, что мы, караульные, не должны помогать в этом, но очень скоро мы тоже стали работать не покладая рук. Дел было невпроворот; кроме того, во время работы нам было не так холодно.

Русские были очень слабы. Они едва держались на ногах, не говоря уже о том, чтобы прилагать требовавшиеся от них физические усилия. Четверо с трудом поднимали ящик, что для Францла и меня было детской забавой. Но они, конечно, старались изо всех сил. Каждый стремился угодить. Они соперничали друг с другом, подгоняли друг друга. Потом смотрели с надеждой, заметили ли мы их усердие. Таким образом они надеялись добиться лучшего с собой обращения, а может быть, и получить ломоть хлеба.

Нам было жаль этих доходяг. Среди них были и почти дети, и бородатые старики, которые годились бы нам в деды. Все без исключения выпрашивали еду или папиросу.

Они скулили и пресмыкались перед нами, как побитые собаки. И если жалость и отвращение становились невыносимыми и мы давали им что-нибудь, они ползали на коленях и целовали нам руки и бормотали слова благодарности, которыми, должно быть, был богат их словарь, а мы просто стояли как истуканы: не верили своим глазам.

Это были человеческие существа, в которых уже не оставалось ничего человеческого; это были люди, которые и в самом деле превратились в животных. Нас тошнило, нам это было в высшей степени отвратительно. Однако имели ли мы право осуждать, если нас самих никогда не заставляли променять последние остатки гордости на кусок хлеба?

Мы поделились с ними своими запасами. Было строжайше запрещено давать еду пленным, но черт с ним! То, что мы им дали, было каплей в море. Почти ежедневно люди умирали от истощения. Выжившие, безразличные ко всем этим смертям, везли на телеге своих умерших в лагерь, чтобы похоронить их там. В землю зарыли, наверное, больше пленных, чем их оставалось в живых.

Однажды за ящиком боеприпасов мы обнаружили троих мертвых русских с посиневшими лицами. Они замерзли насмерть. Почему-то не успели присоединиться к отправлявшимся обратно в лагерь, и их записали как сбежавших. Да, бывали и убегавшие, но очень-очень мало. Было довольно заманчиво улизнуть во время работы вне лагеря, но не часто находился человек, воспользовавшийся этой возможностью. В подобной ситуации любой из нас ухватился бы за малейший шанс удрать, но русские были людьми другого сорта.

Бродячих собак вокруг было великое множество, среди них попадались самые необычные виды дворняг; единственное, что их роднило, было то, что все они были невероятно тощими. Для заключенных это не имело значения. Они были голодны, так почему бы не поесть жареной собачатины? Постоянно пытались изловить осторожных животных. Они также просили нас жестами, имитируя лай «гав-гав» и выстрел «пиф-паф», убить для них собаку. Просто взять и застрелить ее! И мы почти всегда это делали. Для нас это был своего рода спорт, а кроме того, этих диких собак развелось огромное количество.

Когда мы кидали им подстреленную собаку, разыгрывалась тошнотворная сцена. Вопя как сумасшедшие, русские набрасывались на собаку и прямо руками раздирали ее на части, даже если она была еще жива. Внутренности они запихивали себе в карманы – нечто вроде неприкосновенного запаса. Всегда возникали потасовки за то, чтобы урвать кусок побольше. Горелое мясо воняло ужасно; в нем почти не было жира.

Но они не каждый день жарили собак. За бараками была большая вонючая куча отбросов, и, если нас не было поблизости, они копались в ней и ели, к примеру, гнилой лук, от одного вида которого могло стошнить.

Однажды во время погрузки продовольствия разбилась пара бутылок водки, и алкоголь просочился на пол грузовика. Русские вскарабкались на него и слизывали жидкость, как коты. На обратном пути в лагерь трое из них свалились мертвецки пьяными.

Вот когда Францл рассвирепел. Он вдруг стал как ненормальный избивать одного из этих бедняг прикладом ружья, а жалостливое хныканье этого человека только приводило Францла в неистовство. Он рычал от ярости, как огромный дикий кот, и безжалостно наносил удары, пока я не подскочил к нему и не схватил за плечо.

– Боже Всемогущий, Францл! – крикнул я. – Что это на тебя нашло? Возьми себя в руки. Оставь бедняг в покое! Они протянут ноги и без твоей помощи!

Но он стряхнул мою руку, ревя, как бык.

– Я больше этого не вынесу! Не смотри на меня так! Я сойду с ума! У меня крыша едет! Ничего, кроме этих проклятых страданий. Ничего, кроме этих существ, этих пресмыкающихся! Смотри, как они ползают по земле! Слышишь, как они хнычут? Их надо раздавить раз и навсегда, мерзкие твари, просто истребить…

После этой вспышки он постепенно успокоился, и ненормальный блеск в его глазах погас.

– Бенно, – пробормотал он, – ты должен понять… Я просто не могу больше этого выносить.

На обратном пути он всю дорогу молчал. В ту ночь, когда мы ложились спать, он сказал:

– Мне очень жаль, старик, что так вышло. Я хочу отправиться добровольцем на фронт. Пойдешь со мной?

* * *

У нас была проверка одежды. Все солдаты специального соединения должны были выстроиться и предъявить свое нижнее белье. Капитан Кребс проводил инспекцию лично, но на этот раз придирок не было. Для проверки была веская причина: у всех у нас были вши и их число увеличивалось с фантастической быстротой.

Скорость, с которой размножаются эти паразиты, должно быть, является биологическим феноменом. Каждый вечер мы устраивались перед масляной лампой и охотились за незваными маленькими гостями.

Мы просматривали каждый сантиметр одежды, от рубах до шинелей, и беспощадно давили этих тварей ногтем большого пальца, пока не раздавался щелчок, или же стряхивали их в пылающую печь.

Старшина приказал нам быть готовыми: нас направляли куда-то утром следующего дня. Рота опять перебрасывалась.

Ну а как же с нашим бельем? Мы как раз собрали все свое грязное белье, и одна из местных девушек согласилась его постирать. Кто пойдет с бельем? Добровольцев нет. Бросили жребий. Я проиграл. Когда наконец я отправился, было уже темно.

Я постучал. Нет ответа. Я подождал немного и постучал снова, на этот раз громче. Тогда я услышал скрип кровати. Послышался звук шаркающих босых ног; затем кто-то стал зажигать спичку. Дверь открылась, и я увидел стоявшую за ней женщину, завернувшуюся в одеяло, ее темные волосы свободно ниспадали на плечи.

– Я пришел насчет стирки, – сказал я.

Она кивнула, как будто поняла, сказала что-то по-русски и жестом пригласила войти. На столе была зажженная свеча, кровать смята. На стул прыгнул кот, выгнул спину и уставился на меня сверкающими зелеными глазами.

Белье было готово и прекрасно выглажено. В то время как она одной рукой связывала его в узел, придерживая другой одеяло, я положил на стол принесенную с собой буханку хлеба и добавил к ней несколько рублей. Один из них упал на пол. Я остановился, чтобы поднять его, то же сделала она, и мы столкнулись головой. Я засмеялся; она тоже засмеялась. Но смех застрял у меня в глотке, потому что, когда она выпрямилась, забыла прихватить одеяло, и оно упало. Я увидел ее голые плечи, пышную грудь, крепкие бедра. Острый запах ее волос сводил меня с ума. Я схватил ее за руки, когда она опустила их вниз, чтобы поднять одеяло; я сжал кисти так сильно, что она вскрикнула. Ее большие глаза смотрели умоляюще, полные слез. У нее было молодое лицо с высоко посаженными скулами и правильными чертами. Она что-то прошептала на своем языке – я понятия не имел что.

– Пойдем, – сказал я, затем почти прокричал: – Пойдем!

Она смущенно улыбнулась, но страх в ее глазах пропал. Затем она вдруг кивнула и, все еще улыбаясь, повторила слово:

– Пойдем!

Глубокой ночью, когда нес белье обратно в лагерь, я чувствовал себя как после трехдневного кутежа.

* * *

Нашим следующим местом назначения был железнодорожный узел, последняя станция перед линией фронта, на которой боевые подразделения пополняли личный состав и запасы.

Было что-то умиротворяющее в этой железной дороге, даже несмотря на то что паровозы и вагоны были русскими; она напоминала нам о доме и мирном времени. Но внешность была обманчива. Нам вскоре захотелось находиться подальше от этого места. Дело было в продолжавшихся круглые сутки русских бомбардировках, при том, что не было никаких предупреждений о воздушных налетах. В предупреждениях, правда, не было и смысла, так как и часа не проходило без грохота бомб.

Мы скоро превратились в сгусток нервов. Постоянно приходилось быть настороже, и наши глаза напряженно всматривались в небо. Раздавался гул самолетов, которых нам не было видно, и мы ожидали града падающих бомб и вздыхали свободно, только когда они падали не слишком близко.

Мне довелось поработать в качестве оператора на небольшом телефонном узле. Работа сама по себе была довольно занятной. При постоянном общении с офицерами высокого ранга голос скоро приобретает жесткие нотки человека, привыкшего отдавать команды, и вскоре обнаруживаешь, что к тебе обращаются с подлинным уважением. Только если на другом конце провода спрашивают, не я ли майор Эдельвайс или капитан Танненбаум, приходится следить за собой, чтобы тебя не приняли не за того человека.

Конечно, все фамилии вблизи фронта назывались вымышленные; все до мелочей маскировалось. Но эти меры предосторожности от шпионов, как мы скоро в этом убедились, были обоснованны.

Град бомб не прекращался ни на один день. На нас пикировало обычно не более трех самолетов, но, как только они улетали, на смену им прибывало новое звено. Конечно, теперь нас защищала зенитная батарея, но она всегда открывала огонь, когда русские самолеты были уже далеко. Мы подозревали, что артиллеристы боялись обнаружить свои позиции, – они сами не хотели подвергнуться бомбежке, – но их идиотская стрельба в промежутках между налетами совершенно выводила нас из себя.

Только однажды появился наш истребитель, и это был неуклюжий маленький итальянец. Русские не отличались быстротой, но они в любой момент могли доставить неприятности этой старой развалине. Конечно, вполне могло быть, что ее пилот не горел желанием схватиться с русскими, но он вдруг оказался на одной трассе с ними и тогда показал им все, на что был способен. Один из русских самолетов окутался дымом и, объятый пламенем, полетел вниз, но когда итальянец занялся вторым русским самолетом, то получил такой же отпор, какой перед этим дал сам. Теперь уже он задымился и штопором ушел вниз. Финиш. На этом наши летные ресурсы на данное время были исчерпаны. Все, что у нас оставалось, это никчемные зенитки.

Я делил комнату с Францлом. Его кровать была у стены, напротив окна. Неожиданно среди ночи послышался знакомый гул. Прежде чем я успел предупредить Францла, разверзся ад. От взрывов стоял такой грохот, что я засунул голову под одеяло и закрыл руками уши. С чудовищным треском вылетело наше окно, двери вырвало и подняло в воздух, и вниз полетели большие куски потолка. Я соскочил с кровати, меня шатало. Фрацл все еще лежал на месте, прижавшись к стене. Затем я услышал, как он ругается в своей обычной манере. Слава богу, он был жив!

Жужжа своим фонарем с ручным генератором, я посветил. В стене над ним была дыра величиной с голову ребенка. Францл повернулся ко мне белый как полотно. Прямо по его взъерошенной шевелюре пролегла прямая борозда, сделанная осколком бомбы, который начисто сбрил в этом месте волосы так, что осталась красная полоса на голом скальпе.

Он сидел на краю кровати, обхватив голову руками.

– Господи, – сказал он, – как же мне страшно!

Я вполне этому верил.

* * *

Две ночи спустя нас неожиданно подняли с постели.

– Построение на станции!

Нужно было максимально быстро разгрузить поезд с боеприпасами. Длинная колонна грузовиков стояла наготове. Все наше спецсоединение, независимо от звания, было подключено к этой работе. Хотя на термометре было ниже нуля, мы все взмокли. Мы таскали боеприпасы, как лунатики. Почти не произносили ни слова. Если бы русские застигли нас в этот момент, то спаси Господи наши души! Мы рыскали вокруг в поисках укрытия на этот случай. Ковак нашел бетонный блиндаж, достаточно большой, чтобы укрыться нам всем.

От этих снарядов у нас уже дрожали ноги. Мы сновали взад и вперед – от поезда к грузовику, от грузовика к поезду, – а рядом шумел капитан Кребс, следивший, чтобы не было остановок, сыпавший указаниями, ругавшийся. Он был единственный, кто сам палец о палец не ударил.

Затем неожиданно появились русские. Мы слышали над головой гудение самолетов, выискивающих цель. На дальнем конце города были видны огненные вспышки, за которыми последовали два взрыва. Гул стих, и мы опять продолжили работать, как рабы, и один за другим машины с грузом отправлялись в сторону фронта.

Через час самолеты противника вернулись, сбросил новые бомбы на другом конце города.

– Какого черта им нужно? – спросил озабоченно Пилле.

– Заткни пасть! Они выследят нас довольно скоро!

Мы становились все более нервными.

Русские продолжали кружиться над головой. В течение нескольких минут нервы были натянуты до предела. Неужели они нас обнаружат? Затем неожиданно совсем близко мы увидели две красные вспышки: осветительные ракеты запускались таким образом, что пересекались по диагонали над нашей головой. Еще больше огней опускалось вниз с другой стороны – еще незагруженные машины оказались как раз между ними! Францл был в ярости.

– Мерзавцы! – крикнул он. – У них, должно быть, есть тут шпионы!

– Быстро в укрытие! – заорал Ковак. – Огненная завеса возникнет в любой момент!

Мы побежали в убежище, не сразу его нашли в темноте, запаниковали и лишь потом, наконец, протиснулись вниз. Но ничего не произошло.

Самолеты продолжали кружить. Казалось, что их стало больше. А затем начался настоящий ад: сотрясающие землю взрывы, лязг летящего металла, действующий на нервы звук раскалывающихся бревен. Мы жались друг к другу и наклоняли голову.

Заговорили зенитки. Сквозь грохот взрывающихся бомб мы уловили звук заградительного огня зениток высоко в небе. В нос нам ударил неприятный запах гари. Вся местность была в огне. Некоторые бомбардировщики теперь летели совсем низко, их пропеллеры жужжали, как сирены.

Следующий взрыв заставил вздрогнуть саму землю под нашими ногами. Боеприпасы! Металлические осколки со свистом пролетали над нашей головой. Балки и обломки каменной кладки летали вокруг. Казалось, земля вокруг нас раскололась.

Когда наконец наступило временное затишье, мы подняли голову. Железнодорожная станция обрушилась, как карточный домик. Весь район был в сплошном дыму и огне. Поезд с боеприпасами разлетелся на мелкие кусочки. На месте склада горючего теперь была гигантская воронка.

Затем все представление повторилось снова, глухой гул бомбардировщиков заглушался грохотом взрывов, и новая волна атакующих самолетов сровняла с землей все, что избежало разрушений при первом налете.

Когда наконец все кончилось, мы выползли из своего укрытия. В ушах ощущалась давящая боль. Где же все остальные? Один за другим они выползали из своих укрытий. Но многих недосчитались. Мы стали искать. Нашли много раненых и убитых. Затем мы наткнулись на воронку, достаточно большую, чтобы вместить с десяток человек. В ней была сплошная масса окровавленной одежды и разорванных человеческих тел. Некоторые все еще стонали. Это было так ужасно, что меня стало тошнить. Так вот оно какое, истинное лицо войны! Рота потеряла девятнадцать человек убитыми, и еще больше было тяжело ранено в ту ночь.

* * *

Капитан Кребс был подавлен. Он хотел отдать нам в своей манере отрывисто-грубые распоряжения, но мог выдавать из себя лишь лязганье зубов. Создавалось впечатление, что он пал духом. У меня было тяжело на душе, так же как у всех остальных, но Кребс был настолько морально разбит, что один его вид избавил меня от такого настроения. Каким-то образом вымученный тон его голоса придал мне уверенности в себе.

В целом та проклятая жизнь, которую мы вели, начинала мне надоедать. Я должен был избавиться от нее. Вряд ли на фронте было хуже – там, по крайней мере, можно было давать отпор. Когда убиваешь других, возможно, притупляется боязнь того, что убьют тебя.

Я уже обсудил с Францлом идею попросить перевода на фронт. Теперь мы были готовы уже все вместе обратиться с такой просьбой – Пилле, Шейх, Вилли и я. Когда Ковак сказал, что пошел бы с нами, мы от радости обнимали его. Во всяком случае, принять такое решение было вовсе не трудно: поступили распоряжения о переброске молодых солдат на фронт.

Мы искали новые квартиры. Между тем я продолжал выполнять свои обязанности на телефонном узле. Два дня спустя две бомбы упали на улицу прямо рядом с узлом. Я инстинктивно бросился на пол. Оконное стекло пролетело над моей головой, и вся оконная рама с грохотом обрушилась на мою спину. По массивному коммутатору пошли трещины. Я выбрался из-под обломков на улицу.

Две лошади лежали рядом с перевернутой повозкой; одно из животных было мертво; другое издавало пронзительный вопль так, как только может кричать умирающая лошадь. Поодаль лежал украинец в последней предсмертной агонии; у него было все распорото от живота до подбородка. Его согнутые руки придерживали вывалившиеся наружу подрагивающие кишки, как будто он хотел запихнуть их обратно. Его дыхание было прерывистым, а кровавая пена выступила на зубах. Глаза были широко открыты, бегали из стороны в сторону, беспрестанно, как будто он следил за часовым маятником.

Францл взорвался, когда увидел пьяных русских военнопленных. Теперь была моя очередь срываться. Мы были готовы расстреливать, медленно, но верно – одного за другим. Черт с ним, если придется умереть, во всяком случае, мы хотели идти воевать! Да, мы пойдем на фронт и будем сражаться за нашу жизнь. Может быть, сами становясь убийцами, мы не дадим убить себя.

* * *

Я пришел с докладом к капитану Кребсу.

– А, это вы, – сказал он. – Я как раз собирался за вами послать. Ваша просьба удовлетворена. Завтра вас переведут в действующую часть. Вас и других.

Глава 2

Пилле так сильно стучал зубами, что Шейх сказал, чтобы он был осторожнее, иначе сломает себе челюсть. Мы все мелко тряслись. Чтобы как-то оживить наши обледенелые конечности, мы топали ногами по полу грузовика, пока совсем не выдохлись. Дизельный мотор нашего грузового «мерседеса» продолжал урчать. Мы завидовали сидевшему впереди водителю, которого защищала от холода кабина грузовика. Мы выпускали пар изо рта, извергая проклятия по поводу чудовищного холода.

Так было с нами в марте. Уже должна бы быть весна, но вместо этого снова началась зима; безжалостная, жестокая зима, такая холодная, что все превращалось в хрупкий лед. Синевато-белый снег хрустел, как стекло, под ногами. Закутанные с ног до головы, мы ехали в открытых грузовиках. Чтобы согреться, мы принялись мутузить друг друга, устроив свалку. Но все без толку. Мы дрожали все так же и едва могли говорить, потому что губы задубели от мороза. Мы не отрывали руки в перчатках от носов, которые болели при каждом вдохе.

В тот вечер в первый раз мы услышали громыхание фронта, и сразу же от страха перед этим диким монстром у нас мурашки пошли по коже и натянулись все нервы. Теперь мороз был у нас не только снаружи, но и внутри. Унылое свинцовое небо в сплошной облачности было холодным, однообразным, совершенно безжалостным. Куда ни глянешь, повсюду один только снег – бесконечное снежное пространство.

Мы достигли участка лесистой местности и миновали сожженную бревенчатую избу. Рядом с развалинами стояло голое, черное, обуглившееся дерево, а с дерева – как не по сезону выросшие гигантские фрукты – свешивались три тела, совершенно голых, замерзших до твердости камня. Подбородки прижаты к неестественно длинным шеям. Тела болтались на веревках, покачиваясь от ветра. Одно из них принадлежало женщине. Ледяной ветер играл ее льняного цвета волосами, которые доставали до бедер и закрывали груди. Она болталась, привязанная за крепкий сук, нависший над дорогой. Ужаснувшись, мы глядели на посиневшие ноги, и у нас сжималось горло. Мне пришлось наклонить голову, чтобы не задеть эти ноги.

К вечеру мы вышли к частично разрушенной небольшой деревушке, но в ней нашлось несколько неповрежденных домов, в которых вполне можно было стать на постой. Повсюду были багажные вагоны и сани, и несколько наших солдат в меховых шинелях выполняли обязанности караульных.

Мы попрыгали вниз, одеревеневшие и неуклюжие. Подошел лейтенант, и наш непосредственный начальник, жилистый, маленький сержант, отдал рапорт. Лейтенант бросил на нас мимолетный взгляд.

– Значит, вы – новенькие. Идите туда, к той группе домов. Доложите унтер-офицеру. Он разместит вас где-нибудь вместе с другими. И не теряя времени ложитесь спать! Мы выходим на позиции на рассвете.

Предназначенная нам изба была заполнена, и в ней пахло потом и чаем из мяты. Спертый воздух был таким тяжелым, хоть режь ножом, но, по крайней мере, было тепло, даже до тошноты тепло. Не было и следа бывших владельцев: либо они сбежали, либо были убиты.

Мы нашли себе место в числе последних и сгрудились на полу; негде было вытянуться. Другие едва обратили на нас внимание. На ужин была пара толстых бутербродов с сосисками, которые остались от нашего походного пайка, и кружка горячего чая. Чай имел вкус мяты и бог знает чего еще.

На улице была кромешная тьма, но за линией фронта все время виднелись всполохи света, как во время грандиозного фейерверка. Грохот не прекращался, оконные стекла все время подрагивали, а пламя наших коптящих свечей тревожно мерцало.

Я начал страстно желать наступления утра, с дьявольской заварухой впереди, а также с моей собственной смертельной усталостью. Прижав лоб к поджатым ногам, я изо всех сил старался задремать, но бесполезно: мне нужно было вытянуться. Даже старина Францл был неспокоен. Очевидно, Пилле прекратил попытки заснуть, как бесполезное занятие; он был поглощен разговором с Вилли, который они вели шепотом. Большинство остальных ребят крепко спали, некоторые в самых неудобных позах. Было видно, что эти фронтовики-ветераны бывали и в худших условиях. Но теперь мы присоединились к ним, мы были среди тех, которых по возвращении домой назовут «наши герои».

Поэтому мы собирались стать героями. Притягательное слово, даже чарующее. Мы берем штурмом город, а через несколько часов весь мир узнает обо всем этом, а по возвращении домой мои родные и близкие будут говорить: «Наш Бенно был там, он был в этом снегу». А если я получу награду, все будут благоговейно перешептываться: «Видишь того парня там? Вот это настоящий мужчина». А если мне доведется умереть, это будет славная смерть: смерть героя на поле брани.

Кроме того, человек не может жить вечно, и ни один настоящий мужчина не умирает в постели. Взять некролог – с честью почил… Ну и пусть, мои родители смогут с полным правом говорить: «пожертвовали сыном» во имя Отечества.

Я знал, что во всем этом не было и слова правды. Мои родители будут убиты горем, а вовсе не горды мной. А как же с этой смертью героя и так далее? Я вспомнил сержанта Вюрма и того повара из Гамбурга, лежащих на дороге, и ту жуткую груду тел в укрытии всего несколько часов назад: их пришлось по кускам собирать лопатой для того, чтобы похоронить. И что по поводу тех трех повешенных? То, как они раскачивались на своих веревках, светлые волосы девушки над ее обнаженным телом и эти синеватые ноги… Боже Всемогущий, почему мы все должны стать героями? Но тут у нас нет выбора. Большинство из нас были уверены, что их убьют. Но кого из нас? Может быть, того темноволосого солдата регулярной армии, который во сне чешет свой нос, или того хрюкающего парня с вытянутой, как пуля, головой, с четырехдневной щетиной на лице, или того лопоухого сержанта? Может быть, им окажется рыжеволосый Вилли? Или даже я сам? Но кто, кто, кто?

Хватит, сказал я себе, хватит этих мучительных раздумий. Как там говорит в такие минуты Шейх? «Если воняет, приятель, зажми свой чертов нос!»

Вот он сидит на корточках, негодник, и, несмотря ни на что, сладко спит. Его шапка сползла на нос, а пальцы сплетены на манер пряжки на его внушительном животе. Один из соседей повернулся и толкнул его. Шейх что-то сердито проворчал и ткнул парня, но старослужащий продолжал себе храпеть, хотя и сменил позу. Затем Шейх сел прямо, как болт, моргая, и зевнул до слез в глазах. Кивнув в направлении линии фронта, он посмотрел на меня многозначительно и сказал:

– Что за адский грохот!

Только теперь я заметил, что шуметь там стало гораздо сильнее. Грохот теперь стал непрерывным. От взрывов более тяжелых снарядов наши свечи подрагивали, как будто они тоже боялись.

– Ночная атака, – сказал человек с забинтованной головой, бинты на которой уже стали грязными.

Шейх наклонился вперед.

– Как это далеко отсюда? – спросил он шепотом.

– Ну, я думаю, километра два с половиной, – ответил тот, растягивая слова. – Но если эти ребята прорвались, мы с таким же успехом можем занять позиции прямо здесь.

Пилле обернулся.

– А что это вообще за подразделение? – поинтересовался он.

Тот человек устроился поудобнее. Он не спеша достал короткую трубку с порядком искусанным мундштуком.

– Что за подразделение? Веришь ли: это база моторизованного полка. Мы из третьего батальона. – Он сделал паузу. – Полагаю, у тебя возникнет вопрос: а где же чертовы грузовики? Так вот, их уже нет. Русские все их уничтожили. У нас теперь только сани с лошадьми. Вообще-то нам они и нравятся больше.

У него была такая же медленная манера говорить, как у Ковака.

Пилле указал большим пальцем на окно:

– А как там вообще на самом деле? Всегда вот так?

Человек с повязкой отрывисто хохотнул и оглядел нас одного за другим:

– Вы, парни, никогда раньше не были на фронте? Ну, все, что я могу сказать: вы чертовски хорошо проведете время. – Он задумчиво уставился на свою маленькую трубку и продолжал: – Нет, совсем не нужно поддаваться панике. Вы скоро к этому привыкнете. И совсем не так все ужасно, как нам кажется отсюда.

Худой, с глазами навыкате фельдфебель, обросший бородой, приподнялся и наклонился, опираясь на свои длинные, костлявые руки.

– Что ты несешь, дурак? Не так плохо? Никогда не знал, что ты дурень. Послушайте его – не так плохо! Что ж ты ему не скажешь, почему у тебя эта тряпка на черепе? – И когда его оппонент ничего не ответил, он продолжал: – Очень хорошо, тогда давай я скажу. Это было прямое попадание. Кортен там отделался царапиной, но пятерых человек из нашей роты как не бывало. Олке был в их числе, ветеран. Всегда говорил, что в него никогда не попадут. Имел право так говорить – у него осталась старая мать, за которой некому ухаживать.

– Ты закончил, Зандер? – проворчал человек с повязкой.

Но лупоглазый продолжал говорить:

– Прошлым летом мы громили русских в пух и прах, почти играючи. Потом пришли холода и снег, где они в своей стихии. Теперь уже они атакуют, а мы барахтаемся тут в сугробах целый день и стонем от жестокого холода. Мы маемся так уже месяцами. Мы несем потери за потерями. Слышите этот шум? Ночные атаки – в этом русские спецы. Но говорю вам, это как бой с тенью, и, прежде чем ты это осознаешь, нож уже будет у тебя между ребер. А потом, их танки…

Кортен хотел сказать, но Зандер негодующе покачал головой и повысил голос:

– Вы когда-нибудь видели танк с советской звездой в движении? Если нет, то вам будет на что посмотреть! А когда услышите лязг их гусениц и броситесь в снег, то вспомните меня. И вспомните также этого сопляка тут, который говорит, что на фронте не так уж плохо. Вы не сможете отделаться от мысли, что этот монстр движется прямо на вас. Он ползет вперед очень медленно, проходя всего какой-нибудь метр в секунду, но идет прямо на вас, и с этим ничего не поделаешь. Ваша винтовка бесполезна – вы можете с таким же успехом плюнуть на свою ладонь. Кроме того, и в голову не приходит стрелять. Вы просто замираете, как мышь, хотя чувствуете себя так, будто кричите от ужаса. Боитесь и пальцем пошевелить, чтобы не разозлить зверя. Вы себе говорите, может быть, вам повезет, может быть, он вас не заметит, может быть, его внимание отвлечено на что-нибудь еще. Но затем возникает новая мысль, что вдруг удача отвернулась от вас и он ползет прямо на ваш окоп, и вы уже ни живы ни мертвы. Вот когда вам нужны нервы, такие крепкие, как стальные тросы. Я видел, как Хансман из девятой роты попал под гусеницы Т-34. Он вырыл себе недостаточно глубокий окоп – смертельно устал, чтобы копать. Танк слегка отвернул от своего курса, ровно настолько, чтобы снять слой земли, и утюжил его вдоль и поперек. В следующую минуту человека сровняло с землей.

Окно слегка вздрогнуло. В неожиданно воцарившейся тишине Кортен, парень с перевязанной головой, попыхивал трубкой. Затем он спросил:

– Вы, ребята, откуда?

– База снабжения, арьергард.

– Вас перевели?

Пилле в замешательстве глотнул воздух.

– Мы попросили, чтобы нас перевели, – сказал он наконец.

Эта реплика заставила Зандера оживиться:

– Что я слышу? Вы попросились сюда? Господи Иисусе, я умру от смеха! – Он грубо и цинично хрипло захохотал, нервно поглаживая свою поросль на лице. – Значит, вы из этих ярых идеалистов? Хотите умереть за Отечество, в этом ваша идея? Или же вы хотите снискать себе лавры? Может быть, играете в героев? Как будет смотреться Железный крест 2-го класса? Милая маленькая орденская лента! Или, может быть, вам хочется Железный крест 1-го класса? Разве вашим папашам не будет приятно! Будьте спокойны, вы его получите… Я это гарантирую…

Зандер наклонился вперед, от чего отвернулась левая половина его кителя, и только теперь мы увидели несколько наград над левым нагрудным карманом, Железный крест 1-го класса посредине. Зандер снял орден и, презрительно скривив губы, бросил Пилле на колени.

– А вот и крест, – сказал он. – Ты можешь поносить его в свой черед.

В замешательстве мы взглянули сначала на Зандера, а затем на Пилле. Пилле сидел как истукан, изумленно глядя на орден, как будто он был чем-то потусторонним. Боже Всемогущий, что же за человек этот Зандер? Затем Ковак взял крест и бросил его обратно Зандеру.

– Будь осторожней, ты, лупоглазый святой, – проворчал он своим утробным голосом. – Отстань от этих ребят. Они самые лучшие, поверь мне. Смотри не обожгись на этом…

Но Зандер только усмехнулся и лег на место.

Тут в разговор вмешался лопоухий сержант из другого конца комнаты:

– Самое время вам, тупые ублюдки, заткнуться! Ваше брюзжание действует людям на нервы. Какого черта вы все не ложитесь спать?

Мы снова повалились на пол. Шейх громко рыгнул. Францл вытянулся и захрапел. Гром тяжелых орудий не был далеким. Я чувствовал, как дрожит пол. На мгновение Зандер опять сел и окинул нас внимательным хмурым взглядом. Затем кто-то задул последнюю свечу.

* * *

Вдруг я почувствовал, что что-то не так: стало тише. Отдаленный грохот стих, оконные стекла больше не дрожали. Раздавались только отдельные взрывы. Я посмотрел на часы. Было три часа. Я должен бы был крепко спать.

Кто-то открыл дверь. Ворвался свежий воздух, пронизывающий, как нож. Появилась закутанная с ног до головы фигура человека с автоматом, который крикнул:

– Всем немедленно построиться!

Это не прозвучало как грубое «Подъем!» из уст старшины в казармах; это прозвучало скорее как приглашение служанки, сообщавшей, что обедать подано. Все равно все сразу вскочили, надевая шинели и обмундирование. Полные патронные сумки тянули вниз, как куски свинца…

Ледяной ветер сдул весь сон с наших глаз. Мы построились в колонны по трое. Прозвучали резкие команды:

– Направо! Вольно, быстрым шагом марш!

Ночь была хоть глаз выколи. Пронизывающий ветер проникал до самых костей. Мы подняли воротники. Никто не произносил ни слова. Единственными звуками были хруст снега и металлический звук от штыков, задевающих за саперные лопатки. Затем по колонне шепотом передали весть: «Они прорвались!» В воздухе висела ощутимая угроза.

Впереди в небо постоянно взмывали белые вспышки, они мерцали, как горящие звезды над головой. Пулемет застучал короткой очередью. Раздавались отдельные винтовочные выстрелы.

Мы шагали до самых этих вспышек, затем повернули и растянулись вереницей вдоль края леса. По колонне пронеслась команда: «Окапывайся!»

Один из бывалых солдат показал нам, какой глубины должен быть окоп.

– Снег накидывайте так, чтобы образовался вал, – сказал он.

Невозможно было окопаться как следует: промерзшая земля была слишком твердой. Я копал поочередно с Францлом: один копает, другой – на страже, винтовка на изготовку. Вскоре с фронта нас защищала невысокая стена из твердого снега. Не было никаких признаков хотя бы одного русского, но мы вовсе и не горели желанием получить боевое крещение:

Отдельные выстрелы прекратились, но вспышки продолжали появляться без остановки. Ракеты пускали из короткоствольных сигнальных пистолетов. Глухой ноющий звук, и ослепительный огонь с шипением взмывает в небо, замирает на мгновение на максимальной высоте и опять, медленно угасая, опускается на землю. Все пространство перед нами было засыпано светом. Блуждающие тени напоминали загробный мир. Снова и снова мне казалось, что вижу какое-то движение, отмечаю какие-то смутные очертания, но всегда это оказывалось пнем или кустом. Все очертания были так нереальны, будто из причудливого, пугающего сна.

Прошло несколько часов. На востоке начинало светать. Утомленные длительным вглядыванием в темноту, мы обнаружили, что наше внимание постепенно ослабевает. Поэтому я не на шутку испугался, когда кто-то стал приближаться к нам сбоку.

– Хальт! – крикнул я и моментально вскинул винтовку. – Кто идет?

– Эй! – крикнул кто-то высокий. – Не стреляй!

Это был унтер-офицер, настоящий гигант, с огромными густыми бровями и аккуратно подстриженными усами.

– Ты из новобранцев, которые прибыли прошлой ночью?

– Так точно! – Мой ответ прозвучал излишне по-военному отрывисто в данной ситуации – мы уже не были на учебном плацу.

Гигант усмехнулся:

– Успокойся! Пойдем, у меня есть для тебя работа на командном наблюдательном пункте.

Мы прихватили с собой Ковака, Вилли, Пилле и Шейха. Нас уже поджидала группа солдат регулярной армии. Среди них я узнал Зандера. Подошел офицер и сказал, что сержант Фогт покажет нам дорогу. Нам велели двигаться с предельной осторожностью: никто не знал точного расположения русских позиций.

Мы пробирались с осторожностью индейцев с гигантом Фогтом впереди. Фронт вновь оживился. Вражеская артиллерия открыла шквальный огонь по местности. Заговорила пара пулеметов. День обещал быть солнечным и ясным.

– Летная погода, – сказал кто-то с отвращением.

Нам пришлось пройти мимо батареи гаубиц, которую обслуживали артиллеристы-хорваты. Они радостно помахали нам руками и неожиданно устроили салют над нашей головой. От грохота орудий нас охватил благоговейный страх; мы закрыли кулаками уши и открыли рты. Потом мы ругали этих хорватов на чем свет стоит, а они корчились от смеха.

Спустя несколько секунд на нас неожиданно с воем полетело что-то тяжелое. Мы молнией бросились в снег. Снаряд упал за нами, и его целью явно были эти пушкари. Мы, новички, единственные попытались укрыться. Все прочие, как видно, бывалые фронтовики, остались невозмутимыми. Зандер был полон презрения.

– В чем дело? Утренняя молитва? – произнес он, растягивая слова.

Но огромный Фогт улыбнулся нам.

– То, что над нами с воем пролетело, не представляет опасности, – сказал он спокойно. – Такой снаряд всегда падает точно за нашими позициями.

После небольшой паузы все повторилось вновь. На этот раз я остался на ногах, но мне пришлось собрать в кулак всю силу воли, а Вилли нырнул в снег. Взрыв шрапнели пришелся как раз поблизости от хорватской батареи. Эти ребята как раз занимали новую позицию, когда взрывом третьего снаряда убило двоих из них. Теперь уже все подразделение удирало со всех ног. Следующий снаряд угодил прямо в центр позиции, которую они занимали.

Несколько немецких истребителей летали над нами. Потом мы также увидели несколько русских самолетов.

– Это истребители «Рата»[1], – сообщил нам высокий унтер.

Как раз в это время появился «Мессершмит».

– Почему же они не стреляют друг в друга? – удивился Пилле.

– Это твой ход мыслей, – сказал Фогт, притоптывая. – Но русский рад, что ему не докучают, а наши истребители не ввязываются в соревнование по мертвым петлям с «Ратами». Наши самолеты быстрее, но «Раты» чертовски маневренны.

«Раты» оставили нас в покое. Очевидно, у них на примете была более выгодная цель.

Ниже по склону мы увидели несколько небольших домов, почти неповрежденных. Фогт велел нам подождать, а сам исчез в доме с вывеской десятой роты на двери.

– Давайте все в дом!

Мы один за другим вошли. В комнате было около двадцати солдат регулярной армии, сидевших на корточках или лежавших на полу, одни чистили свои винтовки или играли в карты, другие дремали. На жестком остове кровати сидел худощавый, коротко стриженный человек лет тридцати пяти, в сером свитере. Длинное лицо с выдающимся подбородком дополняло пенсне. Это был наш новый командир, и Фогт называл его господин обер-лейтенант.

Худощавый обвел нас критическим взглядом. Мы стояли по стойке «смирно» и громко и быстро называли свои фамилии, но, казалось, не производили благоприятного впечатления. Не поднимаясь с кровати, он отрывисто произнес:

– Если вы не против, я бы хотел видеть вас более энергичными. Вы вошли сюда так, словно вы уже усталые ветераны, а сами пока еще ни черта не сделали. Вы поймете, что здесь все по-другому. Кстати, как давно вы на службе?

Это уже было слишком. Едва сдерживая гнев, я сказал:

– Мы шесть месяцев служили в части снабжения. Затем вызвались добровольцами на фронт.

– Добровольцами, говоришь? – Тон его голоса несколько смягчился. – В таком случае вам нет нужды объяснять, что здесь происходит. Судьба Германии зависит от таких частей, как эта! Мы не задаем вопроса, что с нами случится. Это дело всей нации! – Вероятно, он хотел сказать что-то еще, но вместо этого вздохнул и пристально посмотрел на нас. – Так, значит, вы добровольцы? – резюмировал он.

– Так точно, добровольцы, господин обер-лейтенант.

– Похвально. Тогда мне не о чем больше говорить. Надеюсь, мы с вами хорошо поладим. Скажу сразу: я не потерплю расхлябанности… Ну ладно, Зандер и вы трое пока останетесь здесь, будете в первом взводе. Зандер проинструктирует вас обо всем. Следующие четверо доложитесь в соседнем доме сержанту Хегельбергу. Остальные – в третий взвод. Разведи людей, Фогт, и возьми под команду роту, как и прежде.

Я рискнул обратиться с просьбой:

– Господин обер-лейтенант, а нельзя ли нам шестерым остаться вместе, потому что…

– Что такое, молокосос? – гневно прокричал худощавый лейтенант. – Особые привилегии, так рано? Считай, тебе повезло, что вы в одной роте. Ни слова больше! Теперь убирайся!

Францл и Ковак остались со мной; Пилле и Шейх оказались во втором взводе; Вилли – в третьем. Я поймал устремленный на меня тревожный взгляд Вилли и пожал плечами. На данный момент с этим ничего нельзя было поделать.

Худощавый лейтенант спросил, умею ли я обращаться с пулеметом.

– Так точно, – ответил я.

– Тогда иди и смени солдата на зенитном пулемете вон там!

Я пошел заступать на это чертово дежурство. Старослужащий обрадовался, как Петрушка на ярмарке, когда увидел меня:

– Смена? Здорово! Теперь у меня есть время поспать. Но кто ты, черт возьми? Никогда тебя раньше не видел.

Я сказал ему, кто я и что мы из только что прибывшего пополнения.

– Пополнение? Это как раз то, что нам нужно. Моя фамилия Броденфельд. Тебя направил сюда старик?

– Да. У него довольно скверный характер, не правда ли?

Броденфельд засмеялся, не раздвигая губ:

– Полагаю, ему не понадобилось много времени на то, чтобы устроить вам головомойку. Он всегда это делает с новичками. Он суров, старина Велти. Никто не в состоянии ему противиться.

Броденфельд вглядывался в небо.

– С другой стороны, – сказал он, – лейтенант чертовски приятный мужик. Он наш командир роты. Не подводи его, тогда получишь то, что хочешь. Я пошел. Смотри в оба: русские, не сомневаюсь, появятся с минуты на минуту.

Без особого энтузиазма я проверил пулемет. Он был приспособлен под зенитные прицелы и установлен на треноге. Давно я не брал в руки такой пулемет. У этого был барабан вместо ленты. Я проверил материальную часть и прицельный механизм. Я все беспокоился, что вот-вот появятся русские.

Но час проходил за часом, а русских самолетов не было видно. Целая эскадрилья пикирующих бомбардировщиков «Штука»[2] поблескивала высоко в небе. Бомбу за бомбой сбрасывали они на своем пути на позиции противника. «Мессершмиты» и «Хейнкели» с воем проносились над нами. Это был великий день для люфтваффе, но русские, похоже, не желали рисковать и не показывались.

Несмотря на солнце, которое уже достигло зенита, я чувствовал жуткий холод, так что все время бегал по кругу и притоптывал ногами. Пора бы уже, подумал я, кому-нибудь меня сменить. Я надеялся, что старик не забыл обо мне. Кроме того, я стал чувствовать голод.

Тут я услышал гул самолета. Еще одна эскадрилья «Юнкерсов»? Черт возьми, кажется, это русские. Довольно много истребителей. Неуклюжие самолеты все время сбивались в кучу, как будто они там развлекались. Может, задать им жару? Лучше нет – им это не покажется забавным. В конце концов, нас, похоже, они не выбрали своей целью.

Но когда они оказались почти над нами, один из самолетов отделился от остальных, заложил вираж и круто спикировал, открывая огонь из всех стволов прямо по нашим домам. Я задрожал от страха и возбуждения. Промелькнула мысль залезть в укрытие, когда где-то рядом заговорила зенитка. Значит, я был не один, мелькнула обнадеживающая мысль. Все еще нервничая, я снял оружие с предохранителя и выбрал цель.

Истребитель круто взмыл, затем заложил вираж и во второй раз ринулся на нас. На этот раз он выделил меня, его пропеллеры жужжали, как злой гигантский шершень. Мне был виден огонь из его стволов – и в следующее мгновение послышался свист и дождем посыпались пули, с глухим стуком падавшие вокруг меня. Он меня не задел? Мои колени дрожали. Вот он в перекрестье моего прицела – жать на гашетку! сейчас!

У пулемета была ужасная отдача, но, когда пули были выпущены, я забыл про свои страхи и боль в плече. Теперь у меня была только одна мысль: уничтожить это извергающее огонь насекомое. Я прилип к вздрагивающему пулемету и отстреливался от проклятого самолета, как только умел.

Потом оружие вдруг заклинило – или нет? Нет, магазин был пуст. Вражеский самолет пролетел, почти задевая мою голову, и исчез за склоном. И как будто он оставлял за собой слабый шлейф дыма.

Ну вот этот кошмар остался позади, и я глубоко вздохнул. Мои колени вдруг стали мокрыми. В конце концов, это не шутки. По крайней мере, я выдержал. Может быть, самолет рухнул дальше, вне поля зрения? Все же я показал здешним парням, что могу защищать свою территорию. Они, должно быть, наблюдали из окон, и я представил себе, как они меня поздравляют.

Затем ко мне пришел еще один парень, сгорбленный, как старик.

– Можешь идти, – кратко сказал он. – Я твой сменщик.

Я был удивлен, что он никак не отозвался о моей стрельбе, и сказал как можно небрежнее:

– Думаю, что подбил его. Он дымил…

Парень сначала ничего не ответил. Наконец он недовольно проворчал:

– Какого черта ты оставил пустым магазин? Думаешь, эта чертова штуковина заряжается сама?

Я возвращался на квартиру сильно уязвленным. Францл сказал мне, что, когда я вел огонь, он был единственным, кто обратил на это внимание.

– Ах да, был еще один парень. Он все это время спал, но когда этот русский осыпал градом пуль крышу, в результате кусок штукатурки попал ему на лицо. Из-за этого он проснулся. Он видел тебя из окна и сказал, что выглядело бы чертовски более эффектно, если бы у тебя была пулеметная лента, потому что в этих жалких барабанах недостаточно патронов.

Я думал, что вел себя геройски. Теперь до меня дошло, что я опростоволосился.

* * *

– А вот и мы…

Кто-то стоял в проходе, притоптывая, чтобы стряхнуть снег с сапог. Сначала я увидел сапоги, потом всю в снегу шинель, а затем уже лицо под офицерской шапкой – и вскочил, как от электрошока:

– Господин лейтенант!

Он посмотрел на меня и Францла:

– Боже мой это… глазам не верю! Честное слово! Как же вас сюда занесло? Пожмем же друг другу руки, ах вы, негодники!

Это был Штрауб, лейтенант Штрауб, который был нашим офицером еще там, в тренировочном лагере.

– Господин лейтенант, – сказал я. – Гален, Юнглинг и Шольц тоже здесь. К сожалению, их определили в разные взводы. Нельзя ли сделать так, чтобы все мы оказались в вашем взводе?

– Полагаю, мы скоро это уладим! Подумать только – пять мушкетеров! Как вам только это удалось?

Мы пошли в другой дом, частично поврежденный, но пустой, так что мы могли спокойно поговорить. Францл помчался за остальными. Это было великое воссоединение. Штрауб сказал нам, что переведен в эту роту с большим числом только что прошедших обучение новобранцев из нашей прежней части, но многие из них уже убиты в бою. В свою очередь мы рассказали ему, что с нами произошло. Штрауб то и дело вклинивался в разговор своими репликами; большую часть нашего рассказа он выслушал с огромным интересом.

Когда мы говорили о страданиях русских пленных, он сказал:

– Многие вещи невозможно предотвратить, но, честно говоря, мне очень часто бывало стыдно за то, что я немец.

* * *

В тот вечер нам поступил приказ быть наготове; нужно было заменить другую роту. Мы были теперь во взводе Штрауба – он договорился об этом с Велти. С нами был и пучеглазый Зандер. Когда Штрауб увидел Зандера, их встреча была горячей. Очевидно, они были старыми друзьями, и Штрауб, похоже, был высокого мнения о Зандере. Мы были весьма удивлены тем, что у закоренелого пессимиста, такого как Зандер, и уравновешенного, но энергичного Штрауба такие хорошие отношения.

Мне дали пулемет, а Францла сделали вторым номером расчета. Шейх был вне себя от гнева, когда его сделали подносчиком боеприпасов. Мы уже собирались отправляться, когда русские открыли шквальный артиллерийский огонь по нашим домикам, так что мы выбегали из них как ошпаренные. Только штаб роты оставался на месте. Мы ни за что бы не хотели поменяться местами со штабистами.

Затем последовал полуторачасовой скрытый марш, после чего мы оказались прямо на линии фронта. Местность опускалась, образуя овраг; пулеметные гнезда русских были на противоположной стороне. Нас разбили на группы по двое и отрядили в одну из землянок, которые размещались через промежутки примерно в 25 метров вдоль края нашей стороны оврага. Со смешанным чувством мы заняли позиции в незащищенных маленьких траншеях глубиной до бедер, где нас встретили несколько солдат регулярной армии, посиневших от холода. Они обрадовались, что их меняют.

– Ну вы и филоны, – сказали они. – Что так долго не появлялись?

Ущербная луна заливала снежный пейзаж бледным холодным светом. На другой стороне оврага мы увидели вспышки пулеметных очередей. Пули со свистом пролетали над нашей головой.

– Если они думают, что это нас испугает, то не на тех напали, – сказал Францл.

Мы прикинули расстояние до цели, установили прицелы и ответили своим МГ-34. Каждая шестая очередь была трассирующей, и огненный шлейф высвечивал как раз то самое место, где мы заметили вспышки огня противника. Русские пулеметы злобно огрызались, и началась отчаянная дуэль. Каждый раз, когда огонь был с их стороны, мы пригибали голову: они стреляли чертовски метко.

Постепенно мы потеряли интерес к этой дуэли и сдались. Они тоже прекратили огонь. Я накрыл свой пулемет брезентом, чтобы на него не попадал снег, который начинал закручивать порывистый ветер.

Примерно в час ночи мы пытались согреться, похлопывая друг друга по спине, как мы это делали раньше. В три мы проклинали насмешливый блеск звезд, холодную луну, русских и эту грязную войну, которая подняла нас с теплых постелей. В пять мы окоченели от холода и настолько измучились, что с трудом удерживались, чтобы не заснуть.

Еще через два часа в наш окоп запрыгнул лейтенант Штрауб:

– Как насчет того, чтобы провести небольшую разведку?

– Господи, конечно! Это нас согреет. Все, что угодно, лишь бы выбраться из этого окопа.

– Прекрасно, – сказал Штрауб. – Через полтора часа у штаба роты. К тому же вас там ждет горячий кофе.

Мы ковыляли на негнущихся ногах в укрытие. Там мы встретили Зандера и Шейха с Фогтом, унтера-гиганта и еще троих незнакомых мне солдат. Мы пили горячий кофе, и к нам возвращалась бодрость духа. Мы облачились в белое обмундирование, чтобы быть незаметными в снегу. А когда выходили вслед за лейтенантом, то уже забыли про холод, про эту ужасную ночь.

Мы прошли вдоль всего края оврага, затем спустились по склону на ничейную землю. Не было видно никаких признаков ни вражеских позиций, ни наших. Только отдельные снаряды простреливали наугад местность. Очень неприятно, когда находишься между двух огневых позиций и думаешь, как скоро тебя обнаружит противник.

Лейтенант указал на разветвляющийся овраг и шепотом объяснил нашу задачу. В конце оврага была деревня. Мы должны были выяснить, находится ли она в руках у русских, и если да, то сколь велики большие силы, что ее удерживают. Все органы чувств были обострены, а оружие наготове у бедра. Мы двигались осторожно, прислушиваясь к малейшему звуку.

Внезапно деревня оказалась прямо у нас перед носом. Мы попрятались и попытались определиться на местности, прежде чем двигаться дальше.

У Зандера заболел живот.

– Не знаю, в чем дело, – сказал он, – я себя неважно чувствую.

Но прежде чем он успел еще что-то сказать, Шейх прервал его:

– Я знаю, что ты имеешь в виду. Чертовски неприятное ощущение. У меня как-то так было, когда я выпил много пива, закусывая огурцами.

Фогт сморщил нос, как будто собирался чихать, но он просто смеялся. Мы все смеялись, и это сняло напряжение; теперь мы себя почувствовали лучше. Только Зандер все жаловался, как будто его и не прерывали. И его слова звучали у меня в ушах.

– Странное ощущение внутри, ребята, – сказал он. – Сегодня мы попадем в переплет. Уверен, они блокировали нам отход. Спорим, что мы в западне?

Никто не ответил, но никто и не засмеялся. Лейтенант взял бинокль и внимательно осмотрел деревню.

– Зандер, – сказал он, – посмотри вон туда, вперед. Это человек или собака лежит на дороге?

Зандер приставил к глазам бинокль.

– Вам нужны очки, – пошутил он. – Это человек, совершенно очевидно, и лежит на спине. Должно быть, убитый.

– Нам придется войти в деревню, – заявил Штрауб.

– В деревню? – насмешливо воскликнул Зандер. – Думаете, я ненормальный? Вы что, хотите найти хорошенький угол для массовой могилы или бесплатное путешествие в Сибирь?

Лейтенант продолжал невозмутимо смотреть в бинокль. Через некоторое время, как будто у него вдруг возникла идея, он сказал:

– Заткнись, Зандер, это речь бунтовщика. Ты мне осточертел, как чирей в заднице. Можешь оставаться тут, если так боишься.

Зандер провел по бороде тыльной стороной ладони, его губы скривились в зловещей усмешке.

Мы осторожно пробирались по краю деревни. Готовые к любой неожиданности, мы обследовали первую избу. Пустая, заброшенная. Такая же картина повсюду. Казалось, жители ушли вдруг из деревни все вместе и разом. Во многих избах мы нашли недоеденную пищу на столах. Горшки с мясной похлебкой висели над погасшими очагами. Большинство дверей были распахнуты настежь. Все выглядело очень странно и зловеще.

Зандер был прав. Человек, лежавший на дороге, был мертв. Гражданский. У него был пробит череп, лицо искажено гримасой ужаса. Поодаль мы увидели еще двоих убитых.

Затем в избе мы наткнулись на женщину, согнувшуюся над столом так, будто она дремала. У нее была прострелена голова. Рядом лежал недоеденный кусок хлеба с маслом и с пятном крови на нем, как будто это был джем.

Что за трагедия разыгралась тут? Мы взирали на все это в глубоком молчании. Создавалось такое впечатление, будто мы ступили на запретную землю. Мы невольно перешли на шепот, и наши голоса звучали хрипло.

Теперь мы пробирались к усадьбе, находившейся позади дороги. Зандер и Шейх вышли вперед, чтобы ее осмотреть. Лейтенант сказал, что скоро мы двинемся обратно, наша задача выполнена. Нет особой необходимости, говорил он, заглядывать во все другие дома. Я только собирался последовать за двумя другими в крестьянский дом, когда Францл вдруг толкнул меня локтем в сильном волнении:

– Слушай… посмотри вон туда….

В то же мгновение лейтенант скомандовал шепотом:

– Скорей в укрытие. За тот дом, давай!

Русские! Я помчался за дом со всех ног. И вот я уже там, запыхавшийся, стою, укрывшись за стеной, сердце сильно колотится.

Было ясно, что русские нас обнаружили и прятались за ближайшими избами. Без сомнения, такая же группа разведчиков, как и мы. Осторожно, сантиметр за сантиметром я выдвигал вперед свой пулемет.

Затем в дверях неожиданно появились Шейх и Зандер.

– Берегись! – крикнул я им. – Скорей сюда!

Шейх настолько опешил, что на мгновение замешкался, но Зандер мгновенно оценил ситуацию и бросился на землю, увлекая за собой Шейха. Пули, очевидно выпущенные из автоматов, градом застучали по стене.

Извиваясь, как куница, Зандер добрался к нам, но, прежде чем этот увалень Шейх достиг укрывавшей нас стены, он скрючился от боли и с ревом схватился за ногу. Францл с быстротой молнии подскочил к нему, обхватил рукой и приволок к нам, в то время как пули бесконечным градом били об стену и со свистом проносились над головой.

Шейх был ранен в верхнюю часть бедра. Один из наших солдат регулярной армии был обучен оказанию первой помощи. Он разрезал вдоль брючину на ноге Шейха и надорвал подштанники. Рана выглядела ужасно. Снег окрасился в красный цвет. Спасатель спокойно перевязал Шейха. Шейх ревел от боли, его лицо исказила гримаса. Затем он вдруг сразу успокоился.

– Ну и дьявольская переделка, – сказал он. – Чертовы негодяи!

Слава богу, к нему вернулось присутствие духа. С ним все будет в порядке. Спасатель продолжал свою работу, только ухмыляясь, когда язык Шейха выходил из-под контроля.

Тем временем я подготовил свой пулемет и был готов открыть огонь.

– Погоди! – остановил меня жестом лейтенант. – Может быть, не стоит им прямо сейчас показывать, что у нас есть пулемет.

Русские рассредоточились, окружая нас большой дугой. Они намеревались зайти нам во фланг. Положение с каждой минутой становилось все более безнадежным. Мы были вынуждены сбиться в кучу, а слабое прикрытие не давало нам шанса вырваться. В довершение всего у нас был раненый. А русские смотрели на нас, как ястребы на добычу. Францл надел свою стальную каску на палку и высунул ее из-за угла – и за вспышкой последовал целый град пуль. Теперь пули со свистом пролетали сбоку, прямо возле уха. Если так будет продолжаться, они возьмут нас в перекрестный огонь.

Штрауб перекинулся парой слов с Зандером и сержантом Фогтом. Затем он повернулся ко мне:

– Слушай внимательно: трое из нас попытаются обойти русских. Ты будешь нас прикрывать огнем. Остальные покажут им все, на что способны. Если план удастся, мы сможем погнать их прямо к вам в руки. Но, ради бога, не умудритесь стрелять по своим! Фельдфебель, возьмешь здесь командование на себя.

Зандер собрал все наши ручные гранаты и поделил их с Фогтом и лейтенантом. Мы взяли на прицел те точки, где, как полагали, должны были находиться русские.

– Готовы? – спросил лейтенант.

– Так точно.

Зандер вдруг преобразился. Его голос звучал твердо и четко, он перестал сутулиться. Презрительная гримаса исчезла с его губ. Лейтенант давал последние указания.

– Ладно, пошли! Ведем непрерывный огонь…

Начался оглушительный грохот. Я израсходовал две пулеметные ленты без единой осечки. Другие поднимали голову ровно настолько, чтобы палить из карабинов как ненормальные. Даже раненый Шейх орал во весь голос:

– Вот это разговор! Задайте им жару, вшивым мерзавцам, дайте им прикурить!

Русские скрылись. Они уже не осмеливались рисковать. Неожиданная атака застала их врасплох. Куски штукатурки отскакивали от домов, а снег на дороге поднимался, кружась, под ударами пуль.

Штрауб, Зандер и Фогт достигли последних домов и скрылись из вида. Францл выхватил сменный ствол, который взял с собой, и мы быстро заменили раскалившийся докрасна ствол пулемета. Как раз когда я снова стал прицеливаться, увидел бегущего через дорогу русского и опрокинул его очередью на полпути. Еще один осторожно приподнялся, но прежде, чем он вышел из укрытия, я дал короткую очередь прямо у него под носом, и он снова упал. Затем я вел по ним непрерывный огонь, Францл передавал мне ленту за лентой.

Фельдфебель положил руку на мое плечо.

– Осторожно! – сказал он. – Я только что заметил одного из наших вон там. Думаю, что они уже зашли русским в тыл.

Но тем временем русские перегруппировались и теперь поливали нас градом пуль, так что нам пришлось укрыться за стеной. Последовали минуты напряженного ожидания, и мы засомневались, удалось ли вообще нашим пробраться.

Вдруг послышался глухой удар, затем еще один, они почти слились в общий взрыв – ручные гранаты! Затем яростно, неистово, словно барабанная дробь, заговорили автоматы. Их звук был таким же, как у наших собственных. Двое русских бежали прямо по моей линии огня. Быстро спускаю курок, и вот они уже корчатся в снегу. Мы услышали высокий, жужжащий звук русского пистолета-пулемета, затем второй, затем снова взрыв ручных гранат.

Вдруг воцарилась тишина. Затем раздался вопль, за ним одиночный выстрел. Потом мы увидели нашего гиганта унтера посреди дороги, махавшего нам каской.

Русских было четырнадцать человек, каждый с автоматом. Трое были мертвы, пятеро ранены. Один лежал и стонал в красном от крови снегу. Он был безнадежен.

Оставшиеся невредимыми русские бросили свои автоматы и стояли в ожидании с поднятыми руками, с тревогой следя за нашими действиями. Штрауб позволил им позаботиться о своих раненых и раздал нам их оружие. Мы двинулись в обратный путь; впереди был сержант Фогт, у которого было легкое пулевое ранение. Затем следовали пленники, волоча своих раненых. Умирающего мы оставили на месте.

Несмотря на его протесты, Францл и спасатель положили Шейха на импровизированные носилки и понесли. Шейх протестовал, говоря, что может идти сам, если его будут поддерживать.

– Ты болван, – прикрикнул на него Францл, – помолчал бы уж! Лежи спокойно и заткни пасть.

Лейтенант Штрауб пропустил нас вперед. Через мгновение мы услышали пистолетный выстрел. Я ждал этого – я знал, что он поступит так, как надо. Не торопясь он нагнал нас.

В тот же день ближе к вечеру вся рота двинулась длинной, извилистой колонной к деревне, чтобы занять ее. Только третий взвод оставался на прежней позиции. Штрауб сказал, что мы с Францлом можем остаться и присоединиться к остальным позднее. Но мы хотели быть с нашими друзьями и сказали, что нам не требуется отдых.

Было нелегко расставаться со стариной Шейхом. Мы пожали друг другу руки и не знали, что говорить.

– Передавай наши наилучшие пожелания своим родным, когда вернешься домой… Береги себя, старина.

Для Пилле расставание, казалось, было самым тяжелым – он потерял своего старого спарринг-партнера.

– Катись, – пробурчал Пилле. – Чертовски здорово, что я тебя больше не увижу. – Но он так сильно сжал его руку, что Шейх поморщился от боли.

Велти приказал атаковать, но развертывание было не таким уж легким. Нам приходилось карабкаться по крутым склонам. Нужно было во что бы то ни стало взять русских в клещи. Наконец мы двинулись вперед.

Они встретили нас бешеным огнем из стрелкового оружия. К нему присоединилась пара пулеметов. Второй взвод первым понес потери. Без прикрытия мы бежали по снегу, время от времени падая в снег, передвигаясь ползком на животе. Как только достигнем домов, двигаться станет легче.

Выделенные нам тяжелые пулеметы образовали перед деревней огненную завесу. Как только они обнаружили себя, по ним был открыт ураганный огонь. Сам я тоже вел непрерывный огонь. Отдача оружия и ужасный грохот поддерживали наш моральный дух. Они давали нам ощущение силы и уверенности в себе. Внешний ряд домов превратился в решето; в стенах были дыры; окна выбиты.

Русские стали отходить. Мы ворвались в первые дома, обыскали их и заняли каждый из них с боем. Несколько раз мы встречали сильное сопротивление, но неуклонно продолжали продвигаться вперед.

С нашей стороны также были потери. Я видел, как Ковак тащил одного из наших солдат в укрытие, у него был разорван живот. Фельдфебель рухнул, обливаясь кровью, у своего пулемета. Рвались ручные гранаты. Штрауб указал на один из самых больших домов. Я стрелял по дверям и окнам. Пятеро русских выбросили на дорогу винтовки в знак того, что сдаются, и вышли с поднятыми вверх руками. Лейтенант Велти носился, размахивая пистолетом и выкрикивая команды. Горела крыша одного из домов.

Сдавалось все больше и больше русских. Кое-где мы все еще встречали некоторое сопротивление, но, наконец, деревня оказалась в наших руках.

Лейтенант сразу же расставил аванпосты на холмах по краю деревни.

Велти распорядился собрать всех пленных на маленькой рыночной площади. Многие были уверены, что будут расстреляны. Но Велти отослал их с небольшой охраной вниз по оврагу в самый его конец, и они побитой толпой поплелись понурив голову и неся или поддерживая своих раненых.

Мы сидели на ящиках из-под противогазов в ожидании дальнейших приказов.

Примчался один из часовых сторожевой заставы.

– Где лейтенант?

– В штабе, вон там, впереди. В чем проблема?

– Русские… они идут сюда по низине. По меньшей мере батальон и два танка. – И он ушел.

– Танки, – проворчал Ковак. – Только этого не хватало. И ни одной противотанковой пушки. Опять нам придется уходить.

– Ты хочешь сказать, что все это было напрасно? – простонал Вилли.

– Ты к этому привыкнешь, – проворчал старый солдат. – Вся эта чертова кампания вообще не имеет смысла.

– Все, что мы должны сделать, это подбить танки сосредоточенным огнем, – сказал Пилле задумчиво.

– Неужели? – язвительно заметил Зандер. – Предлагаю тебе попробовать. Вот это будет номер…

Но его сарказм как-то не удался – он потерял свою остроту. У меня вдруг возникло впечатление, что это была лишь маска, за которой Зандер скрывал свое истинное лицо, и что парню уже надоедает носить эту маску.

Подошел лейтенант:

– Пошли, ребята, следуйте за мной! Деревню придется защищать. Приказ начальника.

– В таком случае, – вздохнул старый фельдфебель, – нам придется готовиться к худшему.

Небольшими группами мы окопались на окраине деревни и на окружавших ее холмах. Лейтенант Велти быстро прошел мимо.

– Никому не покидать позиций – или отдам под трибунал!

Францл, больше пораженный, чем разозленный, просто смотрел вытаращив глаза.

– Этот маньяк на самом деле сказал «под трибунал»? – спросил он.

Русские прибывали большими беспорядочными группами. Они заполнили всю низину. Два танка, по-видимому Т-34, медленно, но верно ползли в сторону деревни. Сейчас они казались размером со спичечный коробок.

Сержант Бакес, выбрав позиции для своих тяжелых пулеметов, возбужденно носился от одного к другому, отдавая последние указания. Этим пулеметам предстояло открыть огонь с нашей стороны. Никто не должен был стрелять до этого момента.

Я залег в зарослях кустарников, которые служили прекрасным укрытием. Францл передал мне патронную ленту, а Ковак в бинокль Зандера все время зорко следил за приближающимся противником. Русские перегруппировывались для атаки. Зандер, казалось, потерял интерес к происходящему. Он прислонился к дереву и погрузился в свои мысли. Я видел, что он уставился r небо на западе, где заходящее солнце заполняло все увеличивающуюся черную массу тучи алым светом.

– Эй, Зандер! – позвал я, но мне пришлось позвать еще раз, прежде чем он услышал. – Ради бога, проснись! Что с тобой?

Зандер вскочил и бросил на меня беспокойный взгляд.

– А? Что? Что случилось? – вопрошал он меня. Когда я сразу не ответил, он кивком указал на солнце и сказал благоговейно, так будто только что сделал выдающееся открытие: – Посмотри на этот пылающий закат солнца… Когда мы были детьми, то думали, что это ангелы пекут хлеб…

Я не верил своим ушам. Неужели это был тот самый Зандер, циничный Зандер?

Кавалерия! Это было невероятно. Что за самоубийственная идея! Вдруг появились десятки красных всадников и бросились во фронтальную атаку. С этого началась атака русских. В следующее мгновение заговорили наши тяжелые пулеметы. Стоял адский грохот, и на атакующих обрушился дождь свинца. Их лошади были великолепной мишенью – шарахаются, брыкаются, падают или несут. Наездники вылетают из седел, некоторые зацепились ногой за стремя, а обезумевшие животные волочат их по снегу.

Атака захлебнулась так же неожиданно, как и началась. Немногие из русских, кто выжил после первых очередей, соскользнули на землю и старались спрятаться за спинами своих лошадей. Очевидно, они никак не предполагали какого-либо сопротивления с нашей стороны.

Но пошла их пехота, и русские пулеметы застучали как бешеные. Воздух стал плотным от заполнивших его пролетавших со свистом пуль и гранат. Фигурки сбившихся в толпу людей неумолимо надвигались на нас. Я поймал в прицел ближайшую ко мне и схватился за пулемет. Получив дозу моего огня, никто больше не поднимался. Казалось, было слышно, как пули ударяют в человеческие тела, но не было сознания, что убиваешь, уничтожаешь человеческие жизни. Напротив, это даже возбуждало. Я всегда думал, что убивать будет труднее…

Вдруг мы обнаружили, что попали под огонь с фланга. Черт, русские заняли холмы. Я услышал, что кто-то кричит совсем рядом со мной. Это был фельдфебель, который присоединился к нашему разведывательному взводу. Я развернул свой пулемет и открыл огонь по склону. Лейтенант кричал:

– Осторожно отходим! Укрыться за домами!

Раздался оглушительный взрыв. Мы с ужасом переглянулись. Что это было, Боже праведный?

– Осторожно! Стреляют танки! – крикнул Зандер.

Боже Всемогущий, танки! Они уже в нескольких сотнях метров от нас. Францл поспешно вставил новую патронную ленту. Мы опять стреляли по холмам, но находившиеся там солдаты прятались. Парни рядом с нами – включая Пилле, Ковака и Вилли – воспользовались паузой и помчались к домам.

Затем пулемет заклинило. Я откинул кожух и вытащил ленту. Францл уверенными движениями пальцев вытащил из ленты заклинивший патрон. Последовал взрыв шрапнели, и ствол ближайшего дерева обломился, как спичка. Один из пулеметчиков рядом со мной согнулся пополам и упал лицом в снег. Осколок рикошетом просвистел возле моей каски. Я израсходовал еще одну ленту в пулемете, затем спешно последовал за Францлом к домам.

Там я обнаружил фельдфебеля, которого видел утром. Он лежал неподвижно.

– Что с ним? – спросил я Зандера.

Зандер спокойно перезаряжал свое оружие. Он даже не поднял взгляда.

– Конец, – буркнул он. – Прострелены легкие.

Теперь взрывы шрапнели участились. Наш второй тяжелый пулемет был разбит. Густой дым валил из одного из домов. Как доисторические чудовища, тяжело переваливаясь по дороге, к нам приближались два танка, а пехота, укрывшись за их непробиваемой сталью, теснилась плотными рядами. Наши два оставшихся тяжелых пулемета продолжали стрелять, но пули просто отскакивали от брони, не причиняя вреда, как водяные капли по твердой поверхности. Все, что мы смогли сделать, это заставили солдат за танками плотнее сомкнуть ряды.

Нам пришлось оставить первый ряд домов. Русские устанавливали в деревне свой плацдарм. Это стало причиной второго боя за каждый дом в тот день, но на этот раз сражение было более ожесточенным, а потери более тяжелыми с обеих сторон. Все вокруг было усеяно трупами наших солдат, и приходилось работать не покладая рук, оттаскивая раненых под пулями, взбивавшими вокруг них снег. Русские пошли в атаку с холмов, атакуя с фланга, занимая один дом за другим. Поскольку на нас шли танки, мы неуклонно сдавали позиции. Воздух постоянно сотрясался от взрывов. Мы вздрагивали при каждом грохоте. Казалось, что наши головы взорвутся. Я чувствовал себя так, будто потерял оружие и закапывался в землю.

– Мы должны покончить с этими танками, – пробормотал лейтенант сквозь сжатые зубы. – В этом наша единственная надежда.

Зандер опустил автомат и выглянул из-за угла дома, откинул назад каску и подобрал пару ручных гранат.

– Концентрированный заряд, – сказал он. – Связку этих гранат привязать к палке. Шансы невелики, но почему бы не попробовать? – Он говорил так, будто уже давно об этом думал.

– Ладно, давай пошли, – решился Штрауб.

Они нашли две длинные палки и привязали по связке ручных гранат к концу каждой из них. На лице Зандера появилась легкая усмешка.

– Будет о чем писать домой этим бронированным гадам, – проворчал он.

– Давай-ка обеспечь нам прикрытие огнем, – велел лейтенант.

Францл занял мое место у пулемета и все время жал на спуск для непрерывной стрельбы. Нескольким русским, стоявшим не слишком близко к прикрывавшему их танку, пули попали в шею. Нас поддержал еще один тяжелый пулемет. Это был благоприятный момент. Зандер и лейтенант бросились вперед на танки, удерживая на весу свои длинные палки со смертоносным грузом. Я вставлял ленту за лентой в пулемет и открыл новый ящик с патронами. Потом пулемет заклинило. Мы поменяли стволы, и пулемет заработал снова.

Темнело, все расплывалось, как в тумане. Было трудно отличить своих от чужих, но бой не прекращался, и шум его не стихал ни на мгновение.

Совсем близко прошлись пулеметные очереди. Очевидно, в танках нас заметили. Затем произошло прямое попадание в тяжелый пулемет. Тренога полетела кувырком и упала на тело убитого пулеметчика, его товарищ стонал и взывал о помощи. Был слышен лязг гусениц неумолимо надвигавшегося танка. Некоторые дома уже были объяты пламенем.

Вдруг земля сотряслась, как от удара бомбы «блокбастер», и столб пламени взметнулся в небо. Действовали Штрауб и Зандер. Мгновение спустя последовал удар второй связки гранат.

На мгновение все, казалось, успокоилось, как будто обе стороны критически оценивали ситуацию. Но вдруг лязганье гусениц возобновилось, и один из вражеских стрелков стал наводить на нас свой адский прицел.

– Боже Всемогущий, Францл! Ради Христа, стреляй! Стреляй из всего, что у тебя есть! Мы должны сделать так, чтобы те двое вернулись целыми и невредимыми!

Тело Францла, казалось, слилось с пулеметом. Мимо, шатаясь, прошел один из наших солдат, оставляя за собой кровавый след. Шрапнелью ему оторвало ладонь. Он держал культю перед собой, уставившись на нее, будто не веря в то, что случилось. Последовали ослепительная вспышка и взрыв прямо по фронту, и горячее железо обожгло мне плечо.

– Пошли! – крикнул Францл.

Я вскочил, и вместе нам удалось добраться до ближайшего дома.

Появился Зандер, шагавший через дорогу огромными шагами. Он остановился и огляделся вокруг, стараясь разглядеть нас.

– Сюда, Зандер, сюда! – кричали мы.

Еще один взрыв – и Зандер крутанулся на пятках, у него подкосились ноги, и он опустился на землю.

Я подошел к нему и увидел, что он мертв. Его выпученные глаза остекленели, но выражение лица было почти умиротворенным, полуоткрытый рот, казалось, улыбался. Его каска была пробита насквозь. Острый как бритва край загнулся внутрь, впившись в череп.

Лейтенант Штрауб вернулся. Один из танков вышел из строя, но другой, казалось, был не сильно поврежден.

– Я не смог подобраться достаточно близко, – сказал он. – Где Зандер?

– Зандер мертв, – сказал я, и у меня подкатился комок к горлу. – Он там, в доме.

Штрауб был ошеломлен. Он повернулся на негнущихся ногах и прошел внутрь.

У нас кончались боеприпасы, и теперь мы только огрызались короткими очередями. Нас начали прощупывать минометы. Лейтенант Велти приказал следовать обратно на прежнюю позицию.

– Первый взвод – идет впереди!

Мы медленно пробирались назад по оврагу. Наш маленький арьергард оставался позади. Стрельба постепенно затихала вдалеке. Даже звук взрывов шрапнели стал казаться безобидным.

Мы не проронили ни слова, но стоны и прерывистое дыхание раненых оставались с нами. Мертвых мы оставили позади. Только лейтенант что-то тащил по мерзлому снегу – нечто бесформенное, завернутое в плащ-палатку.

* * *

Измотанные, мы повалились в старые окопы. Смена, как мы узнали, не появится еще несколько часов. До тех пор нам придется терпеть. Подвезли боеприпасы. Мы Механически заполнили магазины, почистили автоматы, разместили гранаты так, чтобы они были под рукой. Мы смертельно устали. Ночью стало холодно, был такой же ледяной холод, как и в предыдущую ночь.

Неужели прошли только сутки с того момента, как мы пришли в эти окопы и с волнением ожидали своего крещения огнем? Один-единственный день был настолько насыщен боями, что мы стали воспринимать их как нормальное явление и полностью положились на судьбу. Но где же то чувство гордости от сознания того, что мы воюем на линии фронта? Мы только знали: по крайней мере, на данный момент мы не воюем – и чертовски рады этому. Теперь мы боялись наступления утра, каждого наступающего дня.

Холод был немилосердный. Он непостижимым образом пронизывал все вокруг нас, и мы сдались. Мы были слишком вымотаны, чтобы двигаться. Мы просто сжались в снегу и тупо смотрели перед собой, стараясь держать глаза открытыми, боясь совершить роковую ошибку и заснуть.

Мои ноги постепенно превращались в лед и совсем потеряли чувствительность. Я знал, что с этим нужно что-то делать, но было так бесконечно покойно оставаться неподвижным. Не было больше взрывов шрапнели, не было свиста пуль, криков раненых, а когда я положил голову на колени и выбросил из головы все мысли, холод перестал быть таким мучительным. Конечно, я не собирался засыпать – я только думал вздремнуть. Скоро должна была прибыть наша смена. Горела далекая деревня… Почему танки все еще стреляют? Мы же их взорвали, разве нет? Скрючившиеся вокруг солдаты были мертвы – без всяких признаков жизни… Остекленевшие глаза Зандера… Еще одна проклятая осечка пулемета… Посмотри, Францл, вон они идут! Что это лейтенант тащит за собой?.. Это большая кукла, из глаз которой льются настоящие слезы…

Я проснулся как от толчка. Францл что-то бормотал во сне, его тело подергивалось. Ему, кажется, тоже снился вчерашний ужас.

– Францл, ради бога, проснись!

Мне пришлось трясти его изо всех сил. Он долго потом не мог прийти в себя.

– Я спал, что ли? Господи, я мог бы так и не проснуться!

Мы с трудом встали на ноги и попытались разогреть наши конечности, но бесполезно. Я чувствовал себя так, будто шел на ходулях.

На заре нас сменили. Когда мы получили приказ к отбытию, троих из нашей группы с нами не оказалось.

Ковак слышал от сержанта Хофмайстера, что они замерзли насмерть в ту ночь. Из раздели и растерли снегом, но было уже поздно.

Кто-то заметил:

– Чертовски хорошая смерть, если хотите знать мое мнение. Просто замерзнуть, и все. Ты спишь, смотришь чудные сны, и вдруг – все кончено. Совсем не почувствуешь грань перехода.

– К тому же никакой грязи, – добавил другой солдат.

– Я бы молил Бога, чтобы замерзнуть насмерть, – послышался слабый голос.

Затем я услышал, как Фогт пророкотал басом:

– Хотел бы увидеть твою глупую физиономию, если бы ты вдруг обнаружил, что промерз насквозь и тебе некуда идти.

Мы засмеялись. Постепенно мы воспрянули духом. Мы были рады идти строем туда, где мир и покой.

* * *

Вернувшись на базу, мы обнаружили, что в результате прямого попадания помещения приданного нам взвода тяжелых пулеметов полностью разрушены. Все пулеметы были выведены из строя. Взвод пришлось разделять, и солдат распределили по нашим трем взводам. Несмотря на такое увеличение их численности, общее количество личного состава сократилось.

На обед был горячий фасолевый суп, и мы набросились на него, как стая голодных волков. Он был необыкновенно вкусным. Я два раза брал добавку, но, когда Пилле протянул свой котелок в четвертый раз, повар сказал, что больше нет.

– Ладно тебе, – пророкотал добродушный Фогт, – дай парню еще ложку, ты, пузатый сукин сын!

– Но я же говорю вам, что ничего не осталось, – проскулил повар.

– Ты ведь, черт побери, готовил на всю роту, – прорычал фельдфебель. – Не будешь же ты мне говорить, что знал заранее, что мы потеряем треть наших людей!

– Я же не виноват, что вы обжираетесь, как свиньи?

– Ладно, если больше нет фасоли, как насчет шоколада? – спросил Фогт. – В конце концов, нам полагаются шоколадные пайки.

– Это меня не касается, – проворчал повар. – Спросите об этом у сержанта, ведающего снабжением.

Несколько позднее пришел сержант-снабженец, вздорный тип с лицом как у Щелкунчика, объявивший, что мы можем получить свой шоколад.

– Но только по одной плитке каждому – и не думайте, что вы также получите порцию убитых!

По этому поводу было много недовольного ропота, и как только сержант повернулся к нам спиной, раздражение выплеснулось наружу:

– Опять, как всегда, повторяется та же самая пакость. Как только у нас убитые, эта свинья придерживает у себя их пайки.

– Так всегда с шоколадом и сигаретами.

– А что, думаете, эти зажравшиеся типы делают с ними? Набивают свое брюхо, пока мы маемся в своих окопах.

– Зря вы тут ерепенитесь, – заикаясь проговорил повар. – Если вас услышит старик, хлопот не оберешься.

– Заткни пасть, ты, жирный боров! В следующий раз, если сваришь мало, сам попадешь в котел. Ты тут долго откармливался.

В тот же день ближе к вечеру зашел полевой хирург и спросил, нет ли у кого каких-нибудь жалоб. Я записался: у меня что-то было со ступнями.

В санях на лошади нас доставили в штаб батальона. Там было полно народу, и нам пришлось долго ждать.

После нескольких попыток мне удалось снять сапоги. Когда я стянул носки, к ним прилипли большие лоскуты кожи. Пальцы ног были сплошь в волдырях, а пятки – Боже Всемогущий, что за вид! Гниющая открытая рана, почти черная, но не кровоточащая.

Солдат рядом со мной зажал нос.

– Приятель! – воскликнул он. – Ты уже гниешь! Парень, ну и вонь!

Затем фельдшер осмотрел меня. Кусок за куском, очень осторожно, он удалил остатки кожи с моих ступней.

– Кем работаешь? – спросил он меня.

– Я поступил в армию сразу после школы, господин фельдшер, – ответил я.

– Гм-м, – только и произнес он в ответ.

Что это он делает, думал я, когда он погрузил щипцы глубоко в мою пятку.

– Что-нибудь чувствуешь? – спросил он.

– Совсем немного.

– Ну, возможно, тебе все-таки повезло, – пробормотал он.

Теперь я и в самом деле забеспокоился. Одно утешало: по крайней мере, хоть какое-то время я не буду участником этой проклятой гонки.

Медик сказал мне, что принесет мне мой ранец на следующий день, – я ведь все равно никуда не денусь до этого времени.

– Сообщи Францлу Ульмеру, ладно? – попросил я его.

* * *

Из-за того, что полевой госпиталь был переполнен, меня поместили в комнату небольшого базового подразделения. Первым, кого я там увидел, был Кортен, парень с забинтованной головой. Он рассматривал какие-то фотографии и разговаривал с парнем с волосами цвета соломы, который выглядел как кинозвезда.

– А ты что здесь делаешь? – воскликнул он. – Я думал, ты на фронте!

Я рассказал ему о своем обморожении и о том, что меня госпитализируют.

Когда я стал рассказывать ему о Зандере, он печально покачал головой.

– Значит, он все-таки не избежал смерти. Мы думали, что его пули не берут. Если хочешь знать мое мнение, старина Зандер считал себя образцовым воином. Он вел себя довольно необычно в последние дни.

– А кто этот Зандер? – спросил блондин. – Ты имеешь в виду парня с Железным крестом 1-го класса, того самого, которого захватили русские вместе с лейтенантом Штраубом?

– Как так?! – воскликнул я. – Эти двое были в плену у русских?

– Совершенно верно, – сказал Кортен. – Всего пару дней. Потом они сделали пролом и пробились обратно на наши позиции. Должно быть, натерпелись страху.

– Что за человек был этот Зандер? – спросил я.

– Я никогда не мог его понять, – ответил Кортен. – Но одно ясно: он не был нытиком, как можно было бы подумать из-за его постоянных жалоб на боль в животе. То, как он заставлял всех вас, новичков, нервничать, было очень характерно для него. Странное чувство юмора.

– А не он ли однажды спас Штраубу жизнь? – вставил «кинозвезда».

– Верно. Но, понимаешь, в том-то и дело. В решающий момент всегда можно было рассчитывать на старину Зандера. Он совершил и много других подвигов. Наберется целая толпа парней, которые положились бы на Зандера.

– Чем он занимался – я имею в виду, до этой проклятой войны?

– Ты не поверишь, но он был этим чертовым художником. Как-то он показал мне свои рисунки. На них были изображены валяющиеся повсюду убитые солдаты, их ужасно обезображенные тела, от которых мурашки бегут по коже. Я был просто потрясен, но, когда я сказал ему об этом, он только усмехнулся. Но я знаю одно: старина Зандер ненавидел войну гораздо сильнее, чем кто-либо из нас.

Наш разговор перешел к теме об увольнительных и девушках. Кортен показал мне фотографию: просто красавица, в форме медика Красного Креста.

– Это невеста Ралла.

Красавец Ралл гордо улыбнулся, демонстрируя белые, ровные зубы.

– Скажи, хороша, правда? – заключил Кортен. – И все равно этот негодник волочится за каждой юбкой.

В нашем доме жили двое русских – муж и жена. Ему было лет пятьдесят. Это был маленький, глуповатый мужичонка с длинной серой бородой. Его жена была круглой, как бочка, и с лицом гориллы. Они оба спали на лавке возле печки. Лавка была длинной и узкой, поэтому они не помещались рядом, а лежали голова к ногам.

Ночью мне понадобилось в уборную. Была кромешная тьма, и я зажег спичку. Люди лежали как попало, и приходилось быть осторожным, чтобы не наступить на кого-нибудь. Зажег другую спичку – и что я вижу?

Пузатая, маленькая женщина и старина Ралл лежали, крепко обнявшись. Он уцепился за эту бабу, как за свою драгоценную жизнь, так, чтобы не свалиться с узкой лавки. А старый бородач был у них в ногах и спал сном праведника…

К утру я услышал шум: двое русских выясняли отношения. Наконец, женщина взяла корзину, побросала в нее кое-какие вещи, смущенно улыбнулась и ушла.

– Он выгнал старую суку, – сказал человек, немного знавший русский.

– Что он ей сказал?

– Ну, нес всякую ерунду о грязных делах.

– О каких грязных делах?

– Понятия не имею. Он не сказал, что это.

Значит, старикан все-таки не так быстро заснул! Я, конечно, держал рот на замке. Что до Ралла, тот изображал чистую невинность.

Заглянул Францл, чтобы попрощаться со мной.

– Пилле, Ковак и Вилли передают свои наилучшие пожелания, – сказал он. – Вилли просил передать тебе свои домашние тапочки. Говорит, что они пригодятся тебе в госпитале. Но смотри, не слишком изнашивай их. Ты знаешь, как Вилли любит эти тапочки, которые его мама сшила для него своими руками.

Я заколебался, брать ли эти тапочки. Этот Вилли действительно славный малый.

– Может быть, встретишь Шейха, – сказал Францл. – Черкани нам пару строк о том, как твои дела.

Я не знал, что и сказать; просто тряс его руку.

– Мы ждем твоего скорого возвращения. Не забывай, что ты нам тут нужен, ну ты понимаешь.

Несколько позднее появился лейтенант Штрауб.

– Слышал о твоем обморожении. Дела плохи – я тебе скажу. Не завидую. Но кто знает, может быть, все к лучшему. Если тебя опять пошлют на фронт, постарайся попасть в нашу роту.

В тот вечер огромные сани с легко и тяжело раненными – по нескольку человек тех и других – отправились, чтобы доставить нас в полевой госпиталь. Я тоже сидел в них, завернутый в одеяла.

Вдруг опять показалась та маленькая «горилла» с корзиной в руке, со смущенной улыбкой на лице. Старик глядел на нее моргая, в полном изумлении. Потом они разговаривали друг с другом довольно спокойно и вскоре уже направлялись к двери под ручку, в идиллии супружеского счастья. Очевидно, ночная интерлюдия была забыта и женщина прощена.

Сани скользили в сторону вечернего заката. Солнце заходило, переливаясь чарующими цветами. «Ангелы на небесах пекут хлеб», – сказал бы Зандер. Теперь Зандер был мертв, а оставшиеся в живых готовились к новой битве. Отчасти я был рад, что не с ними. Теперь у меня впереди было немного мирной жизни. Это был дар Божий, и я знал, как его использую.

Глава 3

Я обморозил ноги 25 марта 1942 года. Диагноз, обозначенный в истории болезни – на бумаге с зелеными краями, – был однозначным: «обморожение, пальцы – второй степени, левая пятка – третьей степени, правая пятка – от второй до третьей степени». Только позднее я узнал, как близок был к тому, чтобы потерять ступни. «Должно быть, ты везунчик», – сказал полевой хирург, и я им был.

Когда солнце стало пригревать и снег начал таять, а земля согреваться и когда вся местность превратилась в сплошные болота, мои ноги медленно возвращались к жизни. Врачи срезали гниющую плоть и прописали жутко вонючую мазь. Онемелость постепенно уступала место боли, и тогда смена повязок – малейшее прикосновение – стала вызывать адскую боль. Я держал ноги высоко поднятыми, чтобы не чувствовать, как в их пульсирует кровь. Прошла не одна неделя, прежде чем боль стала утихать. А когда однажды дороги стали пригодны для передвижения, я вместе с частью раненых и больными скарлатиной и желтухой был погружен в санитарную машину и доставлен в госпиталь в более глубоком тылу. Там я снова встретил Шейха.

Название «госпиталь» было некоторым преувеличением. Госпиталь – это где белоснежное постельное белье и чистенькие медсестры Красного Креста. Мы лежали в нижнем белье и фуфайках длинными рядами на больших матрацах прямо на полу, а нашими единственными сиделками были солдаты регулярных войск с лицами крестьян. Медик, молодой врач с манерами пруссака, делал обходы раз в день, чтобы записать наши жалобы. Даже когда мы лежали распростертые на спине, он требовал военной осанки и дисциплины. Но его основной заботой было отобрать тех, кого уже можно отправить на фронт.

Шейх только начинал вновь становиться на ноги. Я тоже выздоравливал довольно медленно, и мы целыми днями ковыляли вместе, чтобы убить время. Сначала мы вовсю играли в шахматы, но вскоре они нам надоели, и мы были вне себя от восторга, когда обнаружили на втором этаже маленький игорный дом.

Внешне безразлично человек берет карты; внешне безразлично он делает ставку на кон; внешне безразлично банкомет показывает свои карты. Но если приглядеться повнимательнее, можно увидеть блеск глаз, нервные движения рук и то, как жадно выигравший забирает свой куш. Можно уловить дрожь в голосе людей и почувствовать возбуждение, которое берет верх над апатией, которая наступает после долгой службы в армии.

Сначала мы играли с оглядкой, но потом игра нас захватила. Напряжение постепенно начинало волновать нам кровь. В первый же вечер Шейх проиграл двухмесячное денежное довольствие, но на следующий день отыграл его вдвойне. Мы стали завсегдатаями и часами забывали обо всем на свете.

Однажды вечером, когда мы играли, пришел сержант-медик и спросил, брали ли у нас мазки.

– Что это, черт побери, значит? – спросил я одного из солдат.

– Ну ты и наивный простак, – ответил он с усмешкой. – Не говори мне, что не замечал, что большинство ребят тут подцепили венерическое заболевание.

– Что за венерическое заболевание? – удивился я.

– Бог мой, триппер, приятель, триппер!

– Это и наполовину не так страшно, – ухмыльнулся другой. – В наши дни это просто шутка. У них есть такая мазь, просто первоклассная; не пройдет и двух недель, как все проходит, но зато имеешь две недели отпуска.

– Ты хочешь сказать, что поскольку он настолько безобиден, то есть смысл подцепить его намеренно?

– Ну конечно, ты просто лопух, если не знаешь! Что ты мне дашь, если я сведу тебя с местной шлюхой, которая абсолютно надежна? Все, что ей нужно, это несколько сигарет, и дело в шляпе. Лучше всего подцепить болезнь как раз перед тем, как тебя собираются выписывать. Только не сообщай об этом в самый первый день, иначе все, что ты получишь, это инъекция, и все твои страдания будут напрасны.

– Но разве тебя не засадят на три дня в одиночку, если ты сообщишь об этом слишком поздно?

– Конечно засадят! И ты проведешь три дня в изоляторе, но это значит, на три дня меньше проведешь на фронте.

Удивительно, сказал я себе, до чего только не додумываются. Но Шейх быстро повернулся к парню, который дал мне этот бесплатный совет.

– Полагаю, ты не знаешь о других доступных проститутках. Таких, что не подцепили триппер, но и не выглядят как ожившая ручка от метлы. Я отдал бы за это десять сигарет.

– Тебе много не нужно, не так ли? – спросил другой. – Сходи к врачу, он выпишет тебе рецепт.

Кроме хорватов, которые были самыми азартными игроками, в госпитале были также несколько молодых валлонцев. Они держались особняком и часто часами что-то обсуждали шепотом. Только один из них был раненым. У других была волынская лихорадка, которая была широко распространена, как малоизвестная разновидность окопной лихорадки с периодически то поднимающейся, то падающей температурой, сопровождающейся сильными головными болями и болями в конечностях.

Я решил с ними поговорить, и ко мне присоединился Шейх. Мы подсели к ним и попытались вести разговор на своем школьном французском. Сначала мы говорили о своих ранах, затем о жутком холоде прошедшей зимы и о новом германском наступлении в ближайшее время. Затем Шейх спросил их без обиняков: почему это они, бельгийцы, добровольно пошли на Восточный фронт?

Они, казалось, были удивлены, что он задал этот вопрос.

– Почему мы здесь? – переспросили они. – Ну это же очевидно: чтобы не допустить приближения большевизма к нашей родине! Разве вся Европа не старается этого добиться изо всех сил?

Шейх поинтересовался, что они думают о войне в России. Да, признали они, они ожидали, что она будет совсем другой. Прежде всего, они недооценили психическое напряжение. Их первоначальный энтузиазм уступил место более фаталистической позиции. Но они будут и дальше сражаться, так как видят в этом свой долг. Они прекрасно знают, почему находятся здесь, говорили они, но чувствуют, что у среднего немецкого солдата в этом вопросе совсем нет ясности. А темноволосый парень с интеллигентным лицом и мертвено-бледными, впалыми щеками сказал:

– Вы, немцы, сильны, потому что объединены и у руля у вас сильный человек. В этом мы вам завидуем. Но вы сильны только в массе. Вы сражаетесь как дьяволы, но каждый в отдельности делает это без твердой убежденности. Он воюет только потому, что научился подчиняться приказам.

Позднее, когда мы растянулись на своих матрацах, Шейх проворчал:

– Несчастные придурки, добровольно ввязываются в эту передрягу просто ради интереса!

Я сказал, что они – настоящие идеалисты.

– Да, полагаю, что можно на это и так посмотреть.

Азартные игры были, конечно, запрещены. Если бы нас застукали, все деньги со стола, до последнего пфеннига, были бы конфискованы. По этой причине один из нас всегда стоял на стреме на случай, если появится главный врач или казначей. Все равно однажды нас застали врасплох. Предупреждающий свист прозвучал в последний момент. Все молниеносно сгребли свои деньги и хотели удрать, когда в проходе показался казначей с горшкообразным животом.

– Опять азартные игры, вы, лицемерные ублюдки! – проревел он, и его лицо стало красным. – Хоть раз поймаю вас с поличным! – Затем он обжег взглядом Шейха. – А что ты, бог ты мой, делаешь здесь? Разве ты не с первого этажа?

Шейх был так смущен, что на этот раз присутствие духа подвело его; он даже запинался. Казначей был просто взбешен, потому что поднимался по этим лестницам впустую, и сейчас выпускал пар.

– Как ты со мной разговариваешь? – набросился он на Шейха. – Стоять смирно! Ты, похоже, не знаешь, как уважать офицера.

Хотя он был всего лишь чертовым писарем, но имел офицерское звание и делал особое ударение на этом магическом слове «офицер». В ответ Шейх все время говорил «так точно» и «никак нет», хотя внутри у него все кипело.

– Марш на свое место! – проорал пузатый.

Шейху было не по себе при виде соседей по комнате, злорадно смотревших снизу на него, спускавшегося по лестнице. Он думал только о мести.

– Погоди у меня, – сказал он. – Я рассчитаюсь с этим ублюдком, даже если это будет последним, что мне останется сделать.

Спустя несколько дней он именно это и сделал. Это была уникальная месть. Только такой человек, как Шейх, мог додуматься до подобного.

Сука Сента была чистокровной восточноевропейской овчаркой; казначей просто обожал это животное и разговаривал с ней так, будто она была человеком. Шейх узнал, что у Сенты течка. Затем началась потеха. Все, что было нужно для того, чтобы осуществить его зловещий план, это найти кого-нибудь, кто умел говорить по-русски. Вскоре нашелся человек, который с радостью согласился помочь. Оба они выглянули из окна нашей комнаты и окликнули проходившего мимо молодого украинца. Они перекинулись парой слов, юноша почесал голову, получил табак, предложенный ему Шейхом, и пошел усмехаясь.

Через час парень вернулся. Он тащил за собой на поводке упиравшегося шелудивого пса.

– Это то, что надо, – сказал Шейх со знанием дела. – Самая прекрасная дворняжка, какую я когда-либо видел.

Он побежал в комнату казначея, где обычно запирали Сенту. Ключ торчал снаружи. Сента выскочила, виляя хвостом и бегая вокруг, ласкаясь к своему освободителю.

– Пойдем, милая, – сказал Шейх. – Почему бы тебе не порезвиться хоть разок!

Суке не нужно было повторять дважды, так же как и дворовому псу. Когда он ее почуял, его уже ничто не могло удержать. Украинец отпустил поводок, и пес прыгнул к Сенте. Теперь Шейх бросился в кабинет казначея.

– Скорее, господин офицер! – крикнул он. – Ваша сука! Она может попасть в беду!

Казначей выскочил на улицу, тяжело дыша и отдуваясь.

– Сента! Ради всего святого, что ты такое вытворяешь, Сента? Ко мне, я говорю, ко мне! – кричал он.

Но Сенте уже было на все наплевать. Отчаявшийся казначей кричал, чтобы принесли ведро воды. Но прежде чем это было сделано, он схватился обеими руками за обрубленный хвост собаки и сильно потянул за него, пытаясь прекратить позорный процесс. Пес зарычал и укусил его, но не оторвался от своей партнерши. Чертыхаясь, казначей выхватил у санитара ведро воды и вылил его содержимое на обоих грешников. Дворовый пес от неожиданности отпрянул, отряхнул шерсть, оглянулся подозрительно вокруг и затрусил прочь.

Весь госпиталь был у окон, заливаясь истерическим хохотом. Шейх повернулся к тем, кто был вокруг него.

– Теперь нам надо узнать, как зовут того пса и где он обитает, – сказал он будничным тоном.

– Для чего?

– До вас что, медленно доходит? Для алиментов, конечно!

Теперь погода была прекрасной. Солнце ярко освещало пыльные улицы. На фронт шел беспрерывный поток солдат и вооружения. Началось новое большое наступление немцев. Вся громада фронта пришла в движение.

На улице перед госпиталем упала бомба. Все оконные стекла разлетелись вдребезги. Взрыв отбросил нас к задней стене. Армейский офицерский автомобиль закрыл собой половину образовавшейся глубокой воронки. Его передние колеса нависли над ее краем, но, по-видимому, повреждены не были. Из машины выбрались два ошеломленных офицера, полковник и лейтенант, оба белые как полотно.

Сразу же пятьдесят человек были выписаны из госпиталя. Шейх и я были в их числе. С тяжелым сердцем мы отправлялись на фронт.

* * *

Мы ехали на попутных армейских грузовиках, постоянно сверяя направление то у одной позиции на линии фронта, то у другой. Нам сказали, что наша дивизия где-то вблизи Харькова. Это нас не особенно обрадовало ввиду того, что Харьков, судя по сообщениям, находился в самой гуще боев.

За нашим грузовиком тянулся шлейф пыли, и моментально наша форма, волосы и лицо покрылись тонким серым слоем. Пыль забивалась в нос и рот, и у нас першило от нее в горле. Стоял палящий зной.

У дороги лежал убитый. Русский, в своей форме коричневато-землистого оттенка. Поскольку до фронта еще было далеко, мы удивились, как он тут оказался. Минуту спустя Шейх указал на другую сторону дороги – «но там еще один!». После этого нам встречались все новые и новые тела. На много километров телами была усыпана дорога с равными промежутками между ними, часто по нескольку сразу, словно было много мусора, который замели в сторонку в кучки. На нас смотрели широко раскрытые глаза, застывшие руки были протянуты к нам. И над всем этой полуприкрытой, окровавленной человеческой плотью светило солнце. Оно заливало все эти тела своими лучами, вызывая испарения, наполнявшие воздух сладковатым зловонием разложения.

Не проронив ни словам, мы смотрели вправо и влево на эти неподвижные тела по краям дороги.

Позднее мы встретили одного из наших, который объяснил все это.

– На днях по этой дороге проходила большая колонна пленных, – сказал он.

Никогда раньше мы не чувствовали такой горечи.

* * *

Францл, Вилли и Ковак шумно приветствовали нас. Пилле отсутствовал; он получил пулевое ранение в руку, но сказали, что скоро он к нам вернется. Теперь мы видели вокруг почти сплошь незнакомые лица. Пока нас не было, для пополнения личного состава были призваны многие резервисты. Рота понесла большие потери; особенно тяжело пришлось в последние несколько дней.

Сержант Хегельберг и сержант Бакес, командовавшие вторым взводом и взводом тяжелых пулеметов, были убиты. Были убиты и многие другие. Велти был ранен, но, к сожалению, не настолько тяжело, чтобы его можно было отчислить из роты.

Потом Францл ошарашил нас еще одной новостью:

– Кто, как вы думаете, присоединился к нам, парни? Тебе, Шейх, он особенно хорошо знаком.

Шейх напряг память.

– Он никогда не угадает! – воскликнул Францл. – Ладно, я вам скажу: это ваш лучший друг Майер. Вы с Вилли ведь были в его отделении, не так ли?

– Что? – вскричал я. – Эта сволочь с учителем Молем на совести?

– Именно. Он нашел себе непыльную работенку на всю зиму на базе полка.

Вилли почесал нос.

– Послушайте. Я был просто ошеломлен, когда увидел его, но прошел прямо мимо и сделал вид, что никогда не знал сукиного сына. Он сразу меня узнал. «Эй ты, ведь твоя фамилия Шольц?» – «Так точно, господин унтер-офицер», – ответил я. Тогда он подождал, не скажу ли я еще что-нибудь. Но я не говорил. И он стал ходить взад-вперед, как это делал на плацу. Разве он не учил меня, как отдавать честь? Почему же тогда я не отдал честь, и не делал всю эту прочую прежнюю ерунду. Меня следовало бы отдать обратно в обучение. Тут как раз мимо проходил Фогт, этот двухметровый великан, и как набросится на Майера! Сказал ему прямо в лицо, чтобы тот не валял дурака, и позвал меня с собой.

– Вшивый ублюдок! – сказал Шейх, и вопрос был исчерпан.

* * *

Через два дня рота снова была в бою. Грузовики доставили нас, под прикрытием небольшого оврага, прямо к месту, где находился противник. Мы вскарабкались по склону и стали развертываться цепью для атаки. Затем с винтовками на изготовку мы медленно двинулись вперед.

Нас встретил бешеный огонь из стрелкового оружия. В мгновение ока мы залегли, заползая в малейшие углубления в земле в поисках укрытия.

По цепи прокатилсь команда продвигаться вперед бросками. На словах это было довольно просто. Все, что вам нужно сделать, это вскочить, пробежать пару шагов, затем снова залечь. Но требовалось немало мужества, чтобы стать мишенью, покинув свое укрытие и полагаясь на судьбу. Никто не хотел первым вскакивать и привлекать внимание бдительного противника. В то же время никто не хотел отставать, чтобы не прослыть трусом. Ты прижимаешься к земле, стреляешь пару раз наугад и мельком оглядываешься на своих товарищей, чтобы знать, далеко ли они ушли вперед и не наступила ли твоя очередь.

Ответный огонь становился все плотнее. Русские ввели в бой легкие минометы и стали причинять нам массу неприятностей. Наши броски становились все короче, а промежутки между ними длиннее. Потери возросли. Многие сгибались пополам и падали, больше не поднимаясь, и со всех сторон были слышны крики раненых. Темп атаки спал.

В этот момент мы получили неожиданную поддержку. С ревом появились три пикирующих бомбардировщика «Штука», которые на небольшой высоте два-три раза закладывали вираж, каждый раз под все более острым углом. Затем они вдруг спикировали, открыв ураганный огонь всеми имеющимися средствами, и пронеслись со свистом прямо над нашей головой. Сотни крошечных смертоносных вспышек извергали стволы их пулеметов. Рев моторов, бешеный треск пулеметов и ужасные вспышки огня пушек самолетов слились в один адский разрушительный ураган.

Мы невольно уткнулись лицом в землю. Наши нервы были напряжены до предела. Они что, приняли нас за русских? Но потом мы увидели трассирующие снаряды, бьющие точно в то место, где, по нашим расчетам, должен был быть противник. Наши самолеты взмыли высоко, зависли на несколько мгновений, как парящие птицы, затем вновь устремились вниз на русских. Затем они поднялись вверх и улетели обратно на свои базы.

Стрельба позади нас прекратилась. Русские, очевидно, отступили, углубившись в близлежащий лес.

И опять нам был дан приказ двигаться вперед, но на этот раз он не вызвал такого ужаса в наших сердцах.

Вдруг слева от нас раздался сильный взрыв, через несколько мгновений еще один. По цепи пронзительным криком срочно передали предупреждение:

– Мины! Осторожно, мины! Санитаров сюда!

Еще один взрыв и сдавленный крик, вопль человека о помощи, перекрестные крики резких команд и продолжительные стоны.

– Людей с носилками! – раздавался крик то здесь, то там. – Носилки сюда!

– Там парень истекает кровью, он умрет. Где, черт возьми, эти санитары?

Но еще одна мина, совсем близко, и истошный крик Ковака:

– Это Фогт! Фогта зацепило!

Мы робко подошли к Фогту. Боже Всемогущий! Ему оторвало обе ноги! Вот он лежит, задыхаясь, в луже крови. Его глаза, неестественно большие, остановились на Францле; рука в пятнах крови была поднята в мольбе.

– Ульмер… дай мне свой пистолет… пожалуйста… Со мной все кончено… пожалуйста… или сделай это сам.

Приковылял фельдшер, но бросил лишь мимолетный взгляд на изуродованное тело, покачал головой и потащился дальше. На него кричали со всех сторон.

– Ульмер, – умолял Фогт, но его голос становился слабее, – пожалуйста, пристрели меня… ты… ты… друг…

Францл бросил на меня беспомощный взгляд. Должен ли он? С Фогтом было все кончено, он безнадежен. Разве не было нашим долгом избавить его от мучений? Мы оба так думали, Францл и я. Но ни у одного из нас не хватало мужества. Мысли путались у меня в голове. Как завороженный, я уставился на изуродаванные бедра и вспоротый живот, которые превратились в одну сплошную массу изодранной плоти, одну большую рану.

– Францл, сделай это, – выдавил я из себя шепотом. – Или мне это сделать?..

Последовал последний предсмертный вздох, и побелевшее лицо медленно уткнулось в землю. Страдания Фогта кончились.

На краю леса возле перевернутого русского мотоцикла лежала мертвая женщина в форме. Очевидно, она наехала на одну из своих же мин. Я почувствовал что-то похожее на удовлетворение. Все, что осталось от адской машины, было осколком металла, торчащим из земли. Было совершенно безнадежным занятием пытаться обнаружить мины. Каждый шаг нес смерть, шла дьявольская игра со смертью.

Со вздохом глубокого облегчения мы углубились в прохладу леса. Вероятность того, что здесь мины, была невелика. С фланга, обливаясь потом, подошел лейтенант Штрауб:

– У вас есть раненые?

– Нет, никто из нас не ранен, за исключением сержанта Фогта.

– Я знаю о нем. Мне тоже ужасно жаль. Еще день-два, и он бы ехал домой для прохождения спецкурса… Поддерживайте контакт со своим левым флангом, остерегайтесь снайперов на деревьях – третий взвод уже нарвался на них.

Мы медленно пробирались сквозь густой подлесок. Ветки звонко били по нашим каскам, хлестали по лицу и рукам. Сапоги цеплялись за разросшийся колючий терн. Сквозь листву пробивались золотые лучи солнца, ласкавшие пышную зелень папортника и мха. Это была романтическая картинка, но не для нас.

Совершенно неожиданно мы столкнулись лицом к лицу с тремя русскими, поднявшими руки вверх. Их форма была прекрасным камуфляжем. Они могли легко разделаться с нами. Что нам с ними делать? Ковак предложил, чтобы они несли боеприпасы, и они с величайшей охотой взвалили ящики на плечи. Мы поставили их в середине нашей группы. Затем, сделав перекличку, чтобы не потерять контакт друг с другом, осторожно продолжили движение.

Слева от нас послышалась пара винтовочных выстрелов, затем несколько выстрелов справа от нас, и вдруг автоматная стрельба. Из предосторожности мы остановились. Один из пленных возбужденно подбежал к Котваку.

– Там! – крикнул он. – Там.

У этих русских зрение было лучше, чем у нас. Я посмотрел в направлении его протянутой руки, но ничего не заметил. Ковак выстрелил. Стреляя с упором в бедро, Францл дал очередь из автомата по чаще. Затем мы услышали визгливые голоса, и медленно приковыляли четверо русских и сдались. Один был ранен в руку. Они указали еще на одного, тот был мертв. Пуля пробила насквозь его каску.

Штрауб появился снова и сказал, что скоро мы выйдем на вырубленный участок леса, где будем ждать. Он забрал с собой пленных, а Ковак пошел с ним.

Становилось темно. Два русских бомбардировщика покружились над головой. Мы думали, что нам не нужно их бояться, что они никогда не осмелятся сбрасывать бомбы, поскольку могли попасть по своим. Однако они бомбили. Но взрывы прогремели далеко позади нас. Звук был такой, как будто сотня деревьев была разбита в щепки; был страшный грохот, но для нас он оказался не опаснее, чем далекая буря.

Мы провели ночь на краю вырубки, неприятную ночь. Каждому второму приходилось стоять на часах, но даже те, кто получал возможность поспать, почти не могли сомкнуть глаз. Мы вскакивали от каждого шороха. Но обошлось без всяких происшествий.

На следующий день мы пришли к огромному полевому складу боеприпасов. Тысячи снарядов всех калибров были сложены под деревьями. Мы были осторожны, потому что противник не уничтожил такое большое их количество, когда отступал. Мы опасались использования им взрывателей с часовым механизмом или дистанционных взрывателей и поторапливались. Судя по широким, протоптанным тропам, ведущим из этого места, лес кончался.

Мы оказались правы. Не встречая никакого сопротивления, мы вскоре достигли последнего ряда деревьев. Мы прочесали весь девственный лес.

* * *

Ближайший к нам солдат передал:

– Приказ командира: ожидать на краю леса и находиться в укрытии. Передайте дальше!

В нескольких сотнях метров перед нами была обычная деревня, похоже занятая русскими. Поодаль справа они все еще сражались за маленький город. Густые клубы черного дыма вздымались над ним. Разрывы артиллерийских снарядов были ясно видны. Нам слышен был грохот пушек.

– Солдаты вон там, – воскликнул пораженный Францл, – чертовски далеко впереди нас!

– Что значит впереди нас? – спросил присоединившийся к нам Ковак. – В этой идиотской битве нет четкого фронта или тыла. Вы скоро увидите, что я имею в виду!

Францл напряженно всматривался в направлении спорной территории.

– Сюда что-то приближается. Похоже, что это бронеавтомобиль. Держу пари, что разведка!

Я взял бинокль, который он мне передал.

– Мне кажется, что это немецкая машина.

Она пробиралась к нам по пересеченной местности.

– Как раз то, что нам нужно, – сказал Ковак. – Она поможет нам очистить деревню.

Ковак был прав. Был отдан приказ наступать на деревню, и легкий танк поливал пространство между домами своей скорострельной пушкой и неуклонно ломился вперед, а половина взвода шла за ним. Мы атаковали деревню с обоих флангов. Русские сдались.

Мы осмотрели броневую машину с большим интересом. Она, несомненно, спасла многие жизни. Водитель указал на маленькую коварную сквозную дыру в башне.

– Выстрелом прошило насквозь, – сказал он. – Русское противотанковое ружье.

В тот вечер роте была дана команда разойтись. Подкатил офицерский автомобиль, и наш полковой командир, подполковник со знаками отличия, важно зашагал вперед.

– Смирр-на! – скомандовал Велти. – Равнение – направо! – Он доложил по всей форме.

Командир тепло поблагодарил его и разрешил солдатам стоять вольно. Затем он сообщил нам, что мы ребята что надо и хорошо проявили себя в бою. Он все громогласно и многословно говорил, сбивался и снова, откашлявшись, продолжал свою болтовню. Мы услышали много слов о нашей священной отчизне и о том, что наши жертвы не напрасны.

– Заткнулся бы, – пробормотал Шейх. – Лучше бы кормили как следует!

В этот момент просвистела пуля от винтовочного выстрела, и солдат в первой шеренге согнулся пополам. Все остальные попрыгали в укрытия. Подполковник моментально оказался за броневой машиной.

Его фуражка с серебряным плетением слетела. Он стал осторожно ее подтягивать к себе.

– Посмотри на него, – сказал я Францлу. – И эти ничтожества сегодня нами командуют.

– Ох, оставь этого проходимца в покое. – Францлу было его жаль. – Его лучшие дни миновали.

Вторая пуля со свистом последовала в нашем направлении.

– Оттуда! – закричали несколько человек, указывая на дом, стоявший за дорогой.

«Так-так-так», – открыла огонь скорострельная пушка броневой машины, и трассирующие снаряды пробили насквозь стену дома и прошли через окно. Танк взял на броню пару солдат и двинулся к подозрительному дому. Сержант ругался про себя.

– Тот, кто прочешет это проклятое место, сделает чертову работу.

Санитары внесли раненого в командирскую машину.

– Смотри, как озабочен старик! Можно подумать, что у него совесть нечиста.

Броневая машина прогромыхала обратно. Она сделала работу по очистке территории.

Командир продолжил свою речь:

– Товарищи, вы понесли тяжелые потери, но мы делаем успехи, и скоро русские будут стерты с лица земли навсегда. Дома вами гордятся. Помните об этом и продолжайте выполнять свой долг, как вы делали это до сих пор. Я со своей стороны сделаю все, что в моих силах, чтобы добиться увольнительных в скором времени для некоторых из вас…

– Ты веришь этому? – ворчливо произнес Ковак. – Я – нет.

* * *

Монотонный стук дизельного движка нашего грузовика был настолько привычен, что мы почти перестали его слышать, так же как привыкаешь к тиканью часов. Часто нам приходилось весь день проводить в дороге; казалось, что мы ездим по кругу. Мы перестали об этом думать. Полностью ко всему безразличные, мы тряслись, сидя на скамейках, и желали только все время ехать и ехать вот так: наслаждаясь бездействием и чувством безопасности. На дощатых сиденьях было достаточно места. Тесно становилось лишь когда прибывало пополнение, но после последнего боевого столкновения прошло уже время, и наши ряды опять поредели.

Наши лица обострились и обросли щетиной. Было много схваток; нервы были на пределе. Как только назревал тяжелый бой – а мы предчувствовали его заранее, – обстановка становилась настолько напряженной, что малейшей реплики было достаточно, чтобы вызвать потасовку. Лишь предвкушение редкого затишья на какую-нибудь пару дней приносило облегчение, что-то вроде ощущения предстоящего конца рабочей недели. Когда это случалось, даже избитая шутка вызывала взрыв смеха. Потом мы как-то сразу осознали спаянность друг с другом, даже гордились своим коллективизмом, но такие моменты больше напоминали свет гаснущей свечи, которая вспыхивает, прежде чем совсем погаснуть.

Дело в том, что мы боялись. Среди нас не было ни одного человека, который бы не боялся. И даже когда мы в конце концов к этому привыкли и едва ли уже отдавали себе в этом отчет, этот страх был нашим постоянным кошмаром. Никто не хотел признаваться в том, что происходило у него внутри; никто не хотел выглядеть трусом. Когда чувствуешь себя скверно, просто ругаешься, но никому и в голову не приходило, что, если ругаешься, значит, боишься.

Перед боем, когда повсюду со свистом летает шрапнель, никто не хочет первым поднять голову. Стараешься подождать, пока это сделает кто-нибудь другой, и даже тогда не спешишь; ждешь чего-нибудь, что могло бы не дать заподозрить тебя в том, что ты боишься. Если видишь искалеченного товарища, то обращаешь на это внимание как на случайность, как будто думаешь об этом как о случайности. Делаешь вид, что тебе безразлично. Но это лишь отчаянная попытка обмануть себя.

Но кошмар нельзя было стряхнуть, и он усугублялся с каждым погибшим, с каждым стоном умирающего и с каждой легкой раной, которая способна была развеять иллюзию о твоей неуязвимости. Наши страхи особенно усиливались перед боем, это было хуже, чем в самом бою. Столь же скверно чувствовали себя потом, когда напряжение сменялось полным упадком сил. Единственным противовесом была надежда – хрупкая, безосновательная, подпитываемая слухами надежда на то, что в конце концов мы получим приказ на марш обратно – на возвращение домой…

* * *

Грузовики съехались за холмом. Лейтенант Велти приказал роте построиться.

– На закате выступаем. Походная кухня предоставит вам горячее питание, и будет выдан двухдневный паек. Оружие почистить. Командирам взводов проверить неприкосновенный запас. Прежде чем двинемся, вам выдадут дополнительный запас ручных гранат и боеприпасов. И помните, ни при каких условиях не пейте колодезную воду. Большая часть колодцев в этих местах отравлена. Это все. Раз-зойдись!

Мы шли в сумерках около часа, затем была дана команда окапываться. Мы растянулись по широкому фронту со своими саперными лопатками и стали рыть одиночные окопы для укрытия от танков. Как всегда, я работал вместе с Францлом.

Саперная лопатка – удобный маленький инструмент; ты почти не чувствуешь ее вес, когда она висит на поясном ремне, но часто она важнее, чем каска. Нам почти ежедневно приходилось вгрызаться с ее помощью в землю для защиты от пуль и осколков шрапнели. Куда бы мы ни шли, везде было одно и то же; мы окапывались. Некоторые умудрялись повсюду таскать с собой даже лопату с длинным черенком. Утомительно, конечно; несмотря на всю нашу моторизацию, нам приходилось чертовски много топать пешком. Но много раз наша жизнь зависела от того, насколько быстро мы успевали врыться в землю. Более того, нам приходилось копать и в положении лежа, не рискуя высунуть наружу и кончик носа. Мало-помалу мы наловчились и это делать. Теперь у нас уже не появлялись мозоли, как это было первое время. Теперь мы отлично знали, как пользоваться своим инструментом не уставая, чтобы вырыть наилучший из возможных окопов.

– Давай увеличим темп. Скорее бы покончить с этим. Прошлой ночью я почти не сомкнул глаз.

Наш маленький окоп был уже по колено глубиной, когда подошел Велти:

– Что это вы тут затеяли? Вы слишком оттянулись назад! Ваш взвод должен быть намного впереди. Вылезайте! Копайте на сто метров вперед!

Францл выругался:

– Чертов кретин! Он мог это сказать с самого начала? А теперь нам все нужно делать заново.

Второй окоп был почти готов, когда опять пришел этот негодяй, чтобы сказать, что для того, чтобы выровнять фронт, нам придется продвинуться еще вперед.

Мы чуть было не взорвались от негодования. Чертыхаясь, мы заняли новую позицию и стали копать третий окоп. Этот был не особенно глубоким; мы уже совершенно выдохлись и не хотели новых сюрпризов от Велти.

Повсюду вокруг нас высоко в небе вспыхивали огни. Русские пускали красные осветительные ракеты. Теперь над очень широким пространством возникло такое смешение огней, что было практически невозможно различить место пролегания какой бы то ни было линии фронта. Вдалеке в небе возникла белая вспышка, за ней еще и еще одна. Наши товарищи повсюду внимательно наблюдали.

В дневное время вспышки выглядели несерьезно, но ночью их яркий свет для каждого – будь то свой или противник – был выражением его напряженного ожидания и готовности.

На правом фланге мы поддерживали контакт со вторым батальоном. Мы полагали, что в бой, должно быть, будет введен весь полк. Это означало, что против нас, должно быть, действовали большие силы русских.

Насколько велики были эти силы, мы начали осознавать, только когда стало светать и над нами взорвался огромный шрапнельный снаряд, наполняя воздух адским грохотом. Сталь вонзилась прямо в землю. Осколки просвистели в нескольких сантиметрах над нашей головой. Другие падали как попало обратно на землю с большой высоты и бренчали по нашим каскам и ящикам с боеприпасами и пулеметам, а земля комьями взлетала вверх. Мы зажали уши кулаками и широко открыли рты. Затем напряженно прислушивались к следующему ближнему удару.

Массированный заградительный огонь артиллерии и тяжелых минометов продолжался почти час. Затем адский грохот вдруг стих. Полуоглохшие, мы подняли голову и вытянули затекшие конечности. Неужели мы все еще живы?

Вдруг послышался крик. Францл посмотрел на меня.

– Я что-то слышал про танки! – сказал он.

Мы вскочили и стали вглядываться в направлении русских позиций. Вот они, танки, движутся на нас по широкому фронту, целая фаланга чудовищ Т-34. Нас парализовал ужас.

– Боже мой! – проревел Францл. – Их, должно быть, штук сорок! Теперь можно составлять завещание.

Справа, слева – повсюду фиолетовые вспышки заполнили небо. Взорвавшись, они падают гирляндами огней; фиолетовые – значит танки; фиолетовые – знак тревоги! Затем зеленые огни; зеленые – значит поддержка артиллерии. Фиолетовые, зеленые, фиолетовые, зеленые, и так без конца. Отчаянный крик о помощи.

Танки подошли ближе. За ними шла русская пехота, сомкнутыми рядами, вся местность была заполнена коричневатыми фигурами.

Механически я вытащил пулемет из неглубокого окопа и поставил его перед собой. Я начал осознавать, что то, что надвигалось на нас сейчас, будет значительно хуже, чем предыдущая огненная завеса.

– Если бы мы окопались поглубже! Они выбьют нас отсюда, как мух.

– Теперь уже поздно копать, – сказал спокойно Францл. И, будто желая убедить меня в этом, он достал свои ящики с боеприпасами и вставил ленту в пулемет.

Нам нужно отсюда уйти, все размышлял я, пока еще есть время. Но я не видел ни единого солдата, который бы покинул свой мелкий окоп; ни один не побежал назад.

Я тоже отбросил эти порожденные страхом назойливые мысли, подготовил пулемет и установил прицел.

Шрапнель продолжала с воем проноситься над нашей головой, но теперь огонь велся в другом направлении. Наши пулеметы устроили огневую завесу. Пара противотанковых пушек подкатила на большой скорости и быстро, залп за залпом, обстреливала огромные машины. Заговорили наши пулеметы. Я тоже обрушил дождь трассирующих пуль на эту массу металла, которая накатывалась на нас.

Затем русские, которые, конечно, не ожидали такого упорного сопротивления, ответили мощными ударами. Загремели пушки сорока танков, их поддержали минометы, и стрельба из множества автоматов слилась в одном смертоносном хоре. Мы заползли поглубже в свои окопы.

Теперь уже было бесполезно обманывать себя; этот бой мы проигрывали. Наши шансы выбраться из него живыми были очень невелики. Мы могли бы потягаться с их пехотой, но у них было огромное численное преимущество, а мы были бессильны перед этими ужасными Т-34. Какая польза была в наших маленьких орудиях против таких гигантов? А единственным имевшимся в нашем распоряжении более тяжелым оружием, которое могло бы нам помочь, была длинноствольная пушка. Эти стальные монстры, абсолютно уверенные в своей неуязвимости, сотрут нас с лица земли.

Чем ближе подступала лавина, тем сильнее становилось нервное напряжение. Наконец, я решил, что это кошмарное ползанье в окопе совершенно невыносимо. Я встал во весь рост, схватил свой пулемет и открыл огонь. Поблизости лежала одна из наших противотанковых пушек, смятая, в облаке дыма и пыли. Осколок шрапнели отскочил от моей каски. Оглушительный удар ошеломил меня, и я выпустил пулемет. Я увидел рваную дыру в одном из ящиков с боеприпасами. Францл потащил меня обратно вниз, в наш окоп.

Только чудо могло спасти нас от полного разгрома – и это чудо произошло. Небо вдруг наполнилось рокотом, быстро перераставшим в рев, который из-за того, что не прерывался, был даже еще более внушителен, чем хаотичные свист и грохот снарядов ведущей огонь артиллерии. Почти потеряв надежду, мы выглянули и увидели, как пикирующие бомбардировщики «Штука» волна за волной, строем в виде клина устремляются вниз. Прежде чем мы полностью осознали реальность происходящего, они пронеслись над нашей головой. Затем они резко наклонили правое крыло и с бьющим по нервам пронзительным воем своих сирен ринулись вниз на танки.

Черные как деготь, грибовидные клубы дыма, крутясь, поднимались в небо. Один из танков-чудовищ после прямого попадания был уничтожен. Еще один перевернулся на спину, как гигантский таракан, а его гусеницы лязгали в воздухе. Другие крутились как бешеные на своих осях. Земля дрожала под ударами бомб.

Прибывали все новые эскадрильи бомбардировщиков «Штука», и они тоже, один за другим, кренились, пролетая над нами, и с ревом неслись к земле. Они останавливали пике как раз вовремя, чтобы не врезаться в землю, затем свечой взмывали в воздух, замирали на несколько мгновений, выбирая очередную жертву, затем опять шли вниз, их выдвинутые вперед шасси напоминали когти хищных птиц в поисках добычи. Небо и земля превратились в одно адское море огня и разрушения.

Теперь эти громады танки, при всей их устрашающей внешности, разъезжались вправо и влево, пытаясь спастись бегством. Стена металла в панике распадалась. Тучи истребителей «Мессершмит» и «Хейнкель» теперь атаковали с бреющего полета пехоту осколочными бомбами. Они проносились всего в нескольких метрах над головой русских, которые разбегались во всех направлениях, объятые ужасом.

Мы выбрались из своих индивидуальных окопов и стояли и смотрели на это грандиозное представление. После нервного напряжения последних нескольких часов, которое пронизывало нас до самых костей, мы вдруг ощутили изумление и некоторую эйфорию. Солдаты, закаленные во многих боях, обнимали друг друга и смеялись до слез. Другие пританцовывали и хлопали себя по бокам в полном восторге. Вилли кричал от избытка чувств. Шейх и Ковак начали боксировать. Францл вдруг сильно ударил меня по ребрам.

– Задайте им жару! – крикнул в небо один из солдат.

– Давайте, давайте! Сбросьте эти «яйца»! – воскликнул другой.

– Дайте им прикурить!

– Глядите! Вон пара этих чертовых «жуков» пытаются смыться! Вот так, обломайте им рога!

Это была уже не война. Это была захватывающая дух демонстрация разгрома, контролируемого и управляемого.

То, что затем последовало, было фронтальной атакой и неуклонным преследованием. Это было похоже на организованную охоту в джунглях, даже с загонщиками. Лишь в некоторых местах отдельные группы солдат противника пытались оказать какое-то сопротивление. Русские сдавались толпами. Многие все время дрожали, заикались, почти рыдали. Мы не понимали ни слова, но ужас в их глазах говорил нам о том аде, который они пережили. Вся окружающая местность была усеяна обломками танков, скрученными почерневшими кусками металла. Русская артиллерия молчала. Их батареям тоже досталось.

Наша победа была полной, как бывает только победа. Мы взяли сотни пленных и захватили огромное количество боевой техники. Когда этот наполненный событиями день прошел, наши сердца наполнились новой надеждой и уверенностью. Не думаю, что в этот момент нашелся хоть один из нас, кто не был бы уверен в том, что мы побеждаем в войне. Мы были в состоянии какого-то опьянения. Мы совершенно забыли о предыдущих часах, проведенных под жутким огневым валом, и тех минутах отчаяния, когда мы столкнулись с тем, что казалось неотвратимым нашествием брони и стали. Да, мы обо всем этом забыли – на сегодня.

Но существование угрозы жизни на фронте оставалось все тем же. На следующий день, когда грузовики везли нас к следующему месту боевых действий, мы ощущали тот же ужас. Все это опять вернулось к нам, когда какой-то придурок заметил, что теперь у нас, наконец, достаточно свободного места, чтобы удобно устроиться. Тогда мы вдруг впервые осознали, что никогда прежде наша рота еще не была такой малочисленной.

* * *

Мы остановились у небольшого узкого озера. Думаю, что хороший спортсмен смог бы добросить ручную гранату от одного берега до другого. Вода была темно-зеленой и мрачной, хотя и не такой грязной, как в обычном деревенском пруду. Широкий пояс камышовых зарослей покрывал берег, и ветви пары раскидистых деревьев создавали приятную тень, а их листья шелестели на ветру. Это была идиллическая картина в идеальном для восстановления сил месте.

Атмосфера была безмятежной. Хоть раз мы могли расслабиться и снять напряжение последних нескольких недель. Никакой тебе сокрушительной шрапнели, никаких пролетающих мимо смертоносных пуль, никакого смрада гниющих тел – и ничто не напоминает тебе о кровавом зрелище. Это казалось чем-то из ряда вон выходящим, эта жизнь с всего лишь изредка доносившимся с ветром отдаленным громом пушек – как далекое предупреждение о том, что еще произойдет.

Подтянулись новые резервы, чтобы пополнить наши поредевшие ряды. Среди новоприбывших было довольно много юнцов, некоторые из которых были на два-три года моложе наших самых молодых солдат. Большинство из них прибыли сразу после того, как прошли краткий курс подготовки. Они обращались к нам уважительно, так, будто мы были офицерами. Сначала мы не верили своим ушам; потом мы просто получали удовольствие от этого, а некоторые парни напускали на себя начальственный вид и нещадно гоняли молодых бедолаг. Но когда один из старослужащих стал донимать такого новичка и практически сделал из него своего слугу, Ковак отчитал того в недвусмысленных выражениях.

Затем Шейх придержал этого самого новичка.

– Эй, послушай! – крикнул он. – Погоди-ка минутку! Я хочу с тобой поговорить!

Бедняга послушно подошел к Шейху.

– Будь немного поэнергичней, если не против, приятель! Ты ведь все-таки довольно молод! Как тебя зовут?

– Пехотинец Нэгеле, господин… – И молодой боец устремил взгляд на левый рукав Шейха, пытаясь распознать его звание. Но конечно же там не было никакой лычки, и это привело малого в сильное замешательство, но просто на всякий случай он приосанился.

Шейх сделал вид, что ничего не заметил, и покровительственно похлопал парня по плечу.

– Так, значит, ты пехотинец Нэгеле? Собираешься стать бравым солдатом, надеюсь?

Последовал довольно неуверенный ответ.

– К-конечно, – заикаясь пробормотал тот. По крайней мере, он уже не пытался узнать несуществующее звание Шейха, и теперь Шейх сделал вид, что по-настоящему взбешен.

– Тебя, похоже, не долго муштровали дома, – прорычал он. – Ты знаешь так же мало о солдатской службе, как корова о том, как нести яйца. В последний раз спрашиваю, ты будешь стараться служить?

Мальчишка залился алым румянцем.

– Теперь послушай, сынок, – сказал Шейх авторитетно. – Говорю тебе это для твоего же блага! Если ты когда-нибудь опять вздумаешь обращаться здесь к нам как к офицерам, ты меня тогда узнаешь! Я тебя на части разорву, ты, бестолковый, маленький недотепа!

Скорее с облегчением, чем в замешательстве, Нэгеле присоединился к общему хохоту. Мы все пожали ему руку и назвали свои имена.

Для нас дни на учебном плацу остались далеко позади. С того времени прошел уже почти год, и когда мы вспоминали этот период своей жизни, то делали это со снисходительной улыбкой. Мы думали, что предоставленная нам неделя отдыха таковой и является, неким периодом покоя. Это оказалось совершенной иллюзией. Ровно два дня нам позволили расслабиться. На третий день лейтенант Велти велел нам выйти из строя и сообщил, что он для нас приготовил: три часа ежедневной муштры, чистка и починка снаряжения, проверки. Все как всегда.

– Я лично буду все проверять, – сказал он. – Кроме того, хочу подчеркнуть, что не потерплю малейшей расхлябанности или нарушений установленного порядка. Командиры взводов и сержанты должны следить за поддержанием самой строгой дисциплины, особенно за надлежащим отданием чести. И чтобы я не видел командиров отделений, фамильярничающих со своими солдатами! Если что-то замечу, то вынесу самое суровое наказание! Раз-зойдись!

Все мы были чрезвычайно обозлены, но нам оставалось только извергать проклятия и сетовать на небеса. Францл больше всех пришел в ярость:

– Ребята и без того ползают тут в грязи, где их в любой момент могут прихлопнуть, что ночью, что днем, так что каждый превращается в комок нервов, – а тут появляется эта вонючка и портит нам жизнь!.. Попомните мое слово! Этот чертов мерзавец еще получит Рыцарский крест. Более того, он, как видно, получит его как раз за то, что гоняет нас в хвост и в гриву!

Когда все мы немного выпустили пар, Шейх вытянулся перед Коваком и щелкнул каблуками.

– Осмелюсь доложить, господин фельдфебель, – проорал он во весь голос, – прошу вашего позволения сходить помочиться!

Ковак, который был одно время нашим командиром отделения, сплюнул прямо под ноги Шейху.

Теперь нам приходилось маршировать под палящим солнцем строевыми порядками по всей форме; более того, с надетыми противогазами. При этом лейтенант Велти не хотел поручать кому-либо командовать: он обожал сам отдавать команды.

– Лечь! Встать! Кругом! На живот! Ползком вперед!

Мы отрабатывали атаку с оружием вновь и вновь, используя пулеметы, а нам демонстрировали технику падения на землю, как будто мы ее не знали! Но это было еще не все. Велти заставлял нас отрабатывать также «гусиный шаг», стиль, которым ходят на параде. Боже Всемогущий! Всего на расстоянии пары километров солдаты гибли в окопах – а нас тут тренировали ходить стилем парадных чистюль!

Ковак отвел наше отделение в укромное место, там, где нас не так было видно этой сволочи лейтенанту.

– Я вас умоляю, – сказал Ковак, – давайте сделайте пару этих выкрутасов, чтобы ублажить его!

Как куклы, мы то вскидывали руки вверх для отдания чести, то опускали их вниз; а когда появлялся лейтенант, Ковак зычно орал во весь голос:

– Шольц, а ну-ка, локти держать острее! Вот так лучше! Броденфельд и Нэгеле, выше голову! Юнглинг, а ну-ка, вытяни свои сальные пальцы!

– Сальные, какая чушь, – проворчал Шейх, но последние слова его тирады, слава богу, прозвучали невнятно.

Потом Велти стал командовать сам и рассказал, как все это выполнять должным образом. Ни один из нас не старался угодить ему, кроме троих его сержантов, настоящих мерзавцев и надсмотрщиков из прошлого. Двое из них прибыли с последней партией пополнения. Всего несколько недель назад они были еще бравыми зелеными новобранцами – а вовсе не понюхавшими пороха бывалыми солдатами, – и одним из них был этот Майер с бычьей шеей, который командовал тем самым отделением, в котором служил погибший Фогт. Можно было сказать по визгливому тону его голоса, что он опять оказался в своей стихии. До сих пор мы держались от него подальше, чтобы избежать скандала. Теперь он был не на шутку зол на нас, особенно потому, что мы не делали секрета из того, что о нем думали. В то же время он опасался всех, кроме Вилли, поэтому он выбрал его, зная, что, досаждая ему, тем самым досаждал нам.

На следующий день Майеру представилась такая возможность. Вилли как раз проходил мимо него, погруженный в свои мысли.

– Шольц, почему ты мне не отдаешь честь? Ты не желаешь этого делать, да?

Тотчас же он заставил Вилли пять раз подряд отдать ему честь. Вилли был в таком замешательстве, что забыл, что собирался делать до этого.

В тот вечер, когда объявили выдачу пайков, была очередь Вилли. Один из солдат окликнул его:

– Будь другом, Шольц, захвати и наши. Нам сейчас некогда.

Вилли вернулся доверху нагруженный и передал наши пайки и всем остальным отделениям роты. Через минуту мы услышали сиплый голос Майера:

– А где сигареты?

Вилли забыл про сигареты. Не знаю, что он ответил; мы услышали только голос Майера:

– Что? Ничего не получил? Слышать не хочу эту наглую ложь! Ты принесешь сигареты, и в двойном количестве!

Вилли снова пошел к грузовику снабжения, а я последовал за ним. Сержант-снабженец – парень с лицом Щелкунчика и слушать его не хотел.

– Я уже выдал тебе твою норму! В следующий раз будь внимательнее! Проваливай!

– Но он никогда не получал сигарет! – возразил я.

– Пошел вон! – зло проговорил снабженец. – Не твое собачье дело!

Обратный путь был для Вилли как дорога на эшафот. Майер набросился на него с красным от гнева лицом:

– Что за чушь – сержант-снабженец не дал тебе то, что тебе положено? Ты хочешь сказать, что он придерживает сигареты? Почему не отвечаешь, ты, маленький наглец? Держу пари, я знаю, кто их взял! – И после значительной паузы он добавил ехидно: – Эти шельмецы, с которыми ты якшаешься, – Ульмер и другие. Они еще об этом узнают!

Я посмотрел на Францла и отыскал глазами Шейха. Францл не сказал ни слова – просто стиснул зубы, – но Шейх не выдержал.

– Теперь все ясно, – возмущенно произнес он. – Теперь мы покажем негодяю, в чем он зарвался!

Когда Майер увидел, что мы подходим, он сразу же прекратил донимать Вилли. Парень был бледен как смерть.

– Что вам надо? – спросил Майер. – Проваливайте!

Не говоря ни слова, мы развернулись к нему лицом. Затем я спокойно сказал:

– Сержант Майер, я тут случайно услышал, что вы нас в чем-то подозреваете.

А Францл добавил с угрозой в голосе:

– Вы упомянули мою фамилию, как человека, который знает, куда делись эти сигареты.

– А я один из тех шельмецов, с которыми якшается Вилли, – вставил Шейх.

Майер сделал вид, что возмущен.

– Как вы смеете раговаривать со мной в таком тоне? И потом – что тут происходит? Заговор? Я доложу об этом – будьте уверены! А теперь убирайтесь отсюда к черту!

У Францла задергалась щека, и он прошептал:

– А как насчет тех сигарет?

– Вы оглохли? – заорал Майер. – Я сказал вам убираться отсюда к чертовой матери. Я выясню, что стало с этими сигаретами.

– Их взял сержант-снабженец, – сказал я. – Шольц уже говорил вам об этом.

Но Францл больше уже не мог себя сдерживать – он кипел от негодования.

– Мы это выясним обязательно! – вскричал он. – Чертовски подло – бросать на нас подозрение. Вы можете смешивать нас с грязью по службе, Майер, но такое мы не собираемся терпеть!

Майер прижал к бедрам сжатые кулаки и выдвинул свой массивный подбородок.

– Ты сказал смешивать с грязью? Ты в самом деле сказал смешивать с грязью? Кто… Кто когда-нибудь… – Его начинало трясти от гнева.

– Вам чертовски хорошо известно, кто смешивает с грязью солдат, Майер! – сказал Францл. – Или вы забыли об этом маленьком человеке по фамилии Моль? Тогда, в лагере? Вы его затравили, не так ли? Моль на вашей совести, Майер! Но знайте, вам не удастся то же самое сделать с Шольцем!

Майер был вне себя. Он не находил слов; вместо этого он схватил Францла за руки.

– Ты мне угрожаешь? – выдавил он наконец. – Ты, глупый щенок… ты, наглец… ты…

– Уберите от меня свои руки, – спокойно сказал Францл.

– Ты, тупой, маленький сопляк… Я тебе покажу…

– В последний раз говорю, Майер: уберите от меня свои руки!

Но Майер не обращал внимания. Он притянул Францла к себе и стал трясти его, как орешник.

– Ты думаешь, что можешь меня учить, что мне делать и чего не делать? – проревел он.

Резко выбросив кулак, Францл нанес прямой удар справа. Он впечатался в уродливую физиономию Майера, как таран. Ловя ртом воздух, Майер, шатаясь, отступил назад, поднимая для защиты руки. Но Францл не останавливаясь обрушил на него ураган ударов. Майер был ошеломлен и, шатаясь как пьяный, неуклюже пятился назад, пока наконец не упал на колени.

– Ну нет! – воскликнул Францл. – Вставай, Майер! Мы еще с тобой не закончили!

Одним захватом он поднял Майера на ноги и нещадно встряхнул его, как будто был разозлен тем, что задира уклонился от драки. Затем он ударил его прямо в висок. Два парня из отделения Майера наблюдали, в азарте похлопывая себя по бокам. Не нашлось ни одного человека во всей толпе, кто не был бы рад увидеть, что Майер получил по заслугам.

Наконец Майер, шатаясь, отошел и опустился на пол. Он был весь избит. Его мясистое лицо выглядело толще, чем когда-либо.

– Фельдфебель Ульмер позволит себе сообщить сержанту Майеру, что теперь он может идти, – сказал Францл голосом, полным презрения, предусмотрительно вытирая костяшки пальцев о его брюки.

Майер кое-как поднялся, приложил платок к кровоточащему носу и, бормоча угрозы, удалился.

В этот критический момент на сцене появился лейтенант Штрауб.

– Какого черта, что тут происходит? – поинтересовался он.

Я рассказал ему все, что произошло, и он взревел:

– Господи боже мой, детишки, что тут у вас за бардак! Нам только остается надеяться на лучшее. Но пожалуй, Ульмер, сукин ты сын, честно говоря, я не хотел бы быть на твоем месте!

Позднее нас вызвал командир, который смотрел на нас неприязненно. Штрауб был тут же.

– Очень хорошо, Майер, – сказал командир. – Расскажите, пожалуйста, еще раз, что с вами произошло.

Майер доложил несколько глуховатым голосом – его нос был сильно разбит, – но он ни слова не сказал о сигаретах. Велти повернулся к Францлу:

– Что ты можешь сказать, Ульмер?

Францл не проронил ни слова. Он просто уставился на Майера, как будто был готов снова броситься на него. Велти поднялся и сказал:

– Парни, то, что вы натворили – и вы это знаете, – открытый бунт. Фельдфебель Ульмер, оставайтесь пока здесь, вы пойдете со мной в штаб батальона. Остальные пусть ждут в своих отделениях дальнейших распоряжений.

Теперь говорил Штрауб. Он был на стороне Францла: это был один из его лучших солдат и он не мог им пожертвовать. Он допускал, что то, как вел себя Ульмер, заслуживало порицания, но его раздражал Майер. И Штрауб далее рассказал о случае с сигаретами точно так, как изложили его мы.

– Это правда? – строго спросил Велти, явно недовольный тем, что Майер скрыл этот факт.

Майер еще больше вытянулся.

– Господин старший лейтенант, – сказал он, – я только сказал… я имею в виду сигареты, то есть Шольц, я имею в виду… – Потом он приумолк и занялся носовым платком.

– Ставя его под подозрение, Майер, конечно, спровоцировал его, – сказал Штрауб. Он добавил, что Майер не вызывает у солдат симпатию: в его собственном отделении на него часто жаловались.

Подняв голову, Велти отверг это заявление. Непопулярность Майера, сказал он, не меняет того факта, что мы виновны в нарушении субординации или еще худшем. Тем не менее Велти отпустил нас, хотя, конечно, вылил на нас потоки бранных слов, в том числе в адрес Штрауба.

– И не думай, что дело этим и окончится, – закончил он.

Несколько минут спустя мы услышали ужасный шум возле грузовиков снабжения. Мы напрягли слух, и до нас отчетливо донесся голос Штрауба. Такого крика никогда до сих пор от него не слышали. Вскоре после этого показался сержант-снабженец, хмурый и озабоченный, и принес нам причитающуюся норму сигарет.

* * *

Как и у всех на фронте, у нас завелись вши. В конце концов мы привыкли к этим паразитам и только изредка устраивали на них облаву. В одном случае нам пришлось кипятить нижнее белье, чтобы уничтожить паразитов. Но у всегда изобретательного Шейха была идея получше. Он попросил у водителя канистру бензина и замочил в нем свое белье. Результат был феноменальный, и после этого мы все последовали его примеру.

Вымачивание начиналось, как только мы освобождались от несения службы. Потом мы устраивали себе тщательную помывку – ведь у нас же было маленькое озеро, так и зовущее купаться. Голышом мы ныряли, кричали по-тирольски от удовольствия, брызгали друг в друга водой и фыркали, как дельфины. Иначе говоря, мы всячески старались снова отдаться беззаботности молодости. Думаю, что в эти редкие моменты мы были по-настоящему счастливы. Никаких приказов подчиняться установкам, никакого адского грохота и разрушения, никаких мыслей о Майере и Велти об ужасном прошлом или безнадежном будущем. И в эти несколько мгновений мы были людьми, осознающими уникальность своего существования, уникальность своей личности.

Делая резкие мощные гребки, Францл подплыл ко мне и схватил за руку. Я думал, что он хотел увлечь меня под воду, но когда увидел его лицо, то заметил, что оно довольно мрачно. Он сказал кое-что, отчего у меня кровь застыла в жилах.

– Что такое? – крикнул я, но он быстро сказал:

– Делай вид, что ничего не заметил. Делай вид, что мы просто развлекаемся.

Я все еще был слишком напуган, чтобы полностью отдавать себе отчет в том, что происходит. Францл слегка кивнул, указывая на противоположный берег, и сказал:

– Посмотри хорошенько вон туда вверх, левее, вблизи другого берега. Видишь что-нибудь?

Я сказал, что ничего не вижу.

– Ладно, а я вижу оружейный ствол. А как раз сейчас зашевелились камыши. Там кто-то есть.

Боже Всемогущий! Он был прав – теперь я и сам все видел. Ствол смотрел прямо на нас.

– Давайте из воды, и как можно спокойнее!

– Уже накупался? – спросил Шейх, пыхтя рядом с нами.

– Пошли! – крикнул я всем. – Давайте посмотрим, как поживают наши вши!

Под прикрытием густых зарослей камыша Францл рассказал остальным о том, что мы видели. Ковак считал, что нам не нужно поднимать по тревоге всю роту из-за двух ничтожных русских снайперов.

– Мы с этим сами справимся, – сказал он.

Поэтому мы взяли первые попавшиеся автоматы и гранаты и, полураздетые, стали пробираться по озерцу, под прикрытием камышей. Остальные подумали, что мы ведем себя довольно странно, и предположили, что, может быть, нам вода так ударила в голову. Но один из наших часовых был достаточно бдителен и последовал за нами.

Опять что-то зашевелилось в камышах.

* * *

– Руки вверх! – крикнул Ковак.

– Руки вверх! – повторил за ним часовой. Но ничего не произошло.

Тогда Францл швырнул ручную гранату – и все камышовые заросли пришли в движение.

– Ох моя больная спина! – воскликнул Шейх как громом пораженный.

Мы стояли полуголые, с пистолетами на взводе, и не верили своим глазам. Из камышей появились восемнадцать русских, все вооруженные до зубов, и подняли руки! Ковак выстроил их. К этому времени сбежалась половина роты с карабинами на изготовку.

Как только они увидели, что опасность позади, нам пришлось выслушать массу саркастических замечаний.

– Посмотрите на этих водолазов! Почему бы вам не исполнить туземный танец? Это, наверное, новый способ боевых действий – бродить вокруг полуголыми!

Шейх был возмущен.

– Пошли бы вы выступать… знаете куда! Что вы тут развопились? Мы вам их преподнесли на серебряном блюде, не так ли?

Когда нас увидел лейтенант Штрауб, он был ошеломлен.

– Бога ради, что это здесь такое происходит? Немедленно одеться и доложить командиру роты!

Мы сдали свое оружие и снова поплыли через озерцо. Нам пришлось докладывать в своих спортивных костюмах, потому что наша форма все еще была замочена в бензине. Велти, конечно, настаивал на том, чтобы ему доложили во всех подробностях, и Ковак сделал это в самой безупречной манере.

– А почему вы сразу не забили тревогу? – строго спросил Велти.

– Мы подумали, что их было немного, и хотели застать их врасплох.

– Впредь, будьте так любезны, предоставьте думать мне.

Затем Коваку пришлось стать переводчиком. Эти русские, похоже, отбились от своих частей, которые были отрезаны, и бродили в этих местах. Им удалось добраться до камышовых зарослей, и они планировали атаковать нас ночью, но не решались на это из-за нашего численного превосходства.

Допрос оказался совсем не легким. Велти приходилось вытягивать из них каждое слово под угрозой пистолета. Он допытывался, кто был их командиром, но они не хотели отвечать. Даже его размахивание пистолетом не дало результатов.

Затем один из солдат принес комиссарский ромбик, который нашел в камышах, – знак отличия политкомиссара. У Велти от бешенства выступила пена на губах. Он дал им пять минут на принятие решения; если лидер откажется назвать себя, Велти всех их расстреляет. Это потрясло русских. Некоторые стали молить о пощаде, но Велти оставался непреклонен. Прошло три минуты. Лейтенант приказал расстрельной команде приготовиться.

Русские торопливо переговаривались друг с другом. Велти посмотрел на свои наручные часы.

– Осталась одна минута, – сказал он.

Вдруг один из них, с добродушным лицом крестьянина, выступил вперед. У него дрожали губы. Не говоря ни слова, он обернулся и указал на угрюмого светловолосого молодого парня, который прореагировал на это предательство с иронической усмешкой.

– Обыскать негодяя! – приказал Велти.

Компас, ручка, кусок веревки – ничего особенного. Тем не менее прозвучала резкая команда:

– Расстрелять!

Двое солдат из третьего взвода стояли ближе всех к Велти. Одного из них я знал – это был фельдфебель Хабахер. Другой был новичком. Хабахер уперся взглядом в землю и стоял не шелохнувшись. Он был фронтовик-ветеран, и такого рода работа была ему не по нраву. Юноша побледнел до кончиков волос и глядел на Велти с ужасом, как будто не верил, что приказ адресован ему. Комиссар все еще усмехался, но теперь усмешка казалась застывшей маской на его лице.

– Пошевеливайтесь, – холодно сказал Велти. – Я не потерплю неповиновения! Там сзади есть окоп!

Слегка пожав плечами, Хабахер двинулся к комиссару, чтобы повести его на расстрел. Новобранец последовал за ним; его колени дрожали.

Затем мы услышали выстрел, за которым быстро последовал второй. Солнце заходило кроваво-красным огненным шаром.

Прошел еще час, и для всех нас стала неприятным сюрпризом неожиданная команда быть наготове. Это могло означать либо паузу перед сражением, либо начало сражения. На этот раз было ясно, что назревает очередной бой, и моей первой мыслью было: кому не доведется услышать эту команду в следующий раз?

Наша форма все еще сильно пахла бензином.

* * *

Возле нашего окопа лежала мертвая лошадь, раздутая от накопившихся в ней газов. Воздух пропитался сладковатым запахом гниения; пахло так сильно, что ощущалось на вкус. Единственное, что помогало, было курение, а поскольку у нас кончился запас сигарет, мы выпрашивали, где только могли, трубки и табак и дымили до першения в горле.

* * *

Вражеская артиллерия беспрерывно обстреливала железнодорожную насыпь, за которой мы окопались, и от тяжелых снарядов у нас гудело в ушах.

Полевая кухня прибыла ночью для раздачи пайков. Каждый получил по бутылке шнапса. Горький опыт научил нас не особенно радоваться такой щедрости: это было определенно плохим признаком. Нам не пришлось долго ждать: было приказано атаковать в шесть утра. Мы плохо спали в ту ночь.

Ровно в 5.30, на фоне нескончаемой орудийной пальбы, наши пушки открыли огонь. Множество ракет взмыло в воздух и с воем пролетало над головой. Позиции противника потонули в океане ужасных взрывов, пыли и серного дыма. Нас это зрелище очень воодушевила и помогло развеять наши страхи.

Мы подготовились к атаке. Поскольку пулеметы были в ремонте, вместо них нам выдали карабины. Мы были довольны: это делало нас более подвижными и не нужно было тащить за собой тяжелые ящики с патронами.

За считаные минуты до шести была дана команда: «Примкнуть штыки!» Приближалась атака, и гнетущая тишина давила на нас. Оставалось всего несколько секунд до начала…

Три или четыре шага бросали нас в опасную зону ничейной земли. Советская артиллерия нас не тревожила, но вместо нее по нас стреляли со всех направлений – а эти русские стреляли чертовски метко. Русские окопы были так хорошо замаскированы, что мы не в состоянии были их обнаруживать, и наша стрельба большей частью велась наугад.

Кричали раненые, а санитары-носильщики сновали с места на место, оказывая посильную помощь. Мы им не завидовали. В конечном счете, от них нередко требовалось гораздо больше мужества, чем от нас: мы всегда могли броситься на землю, укрывшись за чем-нибудь. Если кто-нибудь из солдат на фронте заслуживал награды, то это именно санитары. И все же, если им не удавалось прибыть на место в ту самую минуту, когда кто-нибудь в них нуждался, их называли трусами и осыпали другими оскорблениями просто потому, что они не были такими же, как мы, безжалостными убийцами.

Как правило, санитары были приданы конкретным взводам. Нашим был человек по имени Хорман, один из немногих, кто был приписан к нашей части с самого начала войны с русскими. Он производил впечатление человека нервного типа, но считался хорошим работником, и у него было немало медалей. Но хотя он не был ни недружелюбным, ни угрюмым, мы так по-настоящему и не познакомились с ним: он был нелюдим.

Мы набирались храбрости для нового броска вперед под защитой земляного холмика. Я бросил настороженный взгляд вокруг, чтобы посмотреть, нет ли поблизости Хормана. Я уже было решил, что он занят где-нибудь, когда вдруг увидел его поодаль лежащим на спине. Он был недвижим. Может быть, Хорман был мертв?

– Эй, Францл! – позвал я. – Оглянись назад, посмотри вон там! – Францл непрерывно вел огонь, как автомат. – Вон там Хорман лежит на спине. Может, его зацепило?

Францл приподнялся и повернул голову. Ковак тоже стал смотреть назад. Теперь мы увидели, что Хорман шевелится, но мы знали наверняка, что что-то с ним было не так. Может быть, он ранен? Потом мы увидели, как он поднял вверх левую руку и уставился на нее, ничуть не беспокоясь по поводу царившей вокруг него суматохи. Казалось, было что-то необычное с его рукой. Прежде чем мы осознали, что происходит, Хорман уже навел пистолет на собственную руку и выстрелил. Этот одиночный выстрел, конечно, потерялся в общем шуме боя. Мы увидели, что Хорман отбросил в сторону пистолет и ползет вперед. Затем он согнулся пополам и пополз назад, а его окровавленная рука висела как плеть.

Мы изумленно переглянулись. Ковак покачал головой. Францл пожал плечами.

– Глупый ублюдок, – проворчал он. – Надеюсь, никто не заметил.

Членовредительство было очень серьезным проступком. Но с какой стороны на это ни посмотреть, Хорман от этого ничего не выигрывал: если рана была незначительной, его вернут на фронт через несколько недель; с другой стороны, он может остаться добровольным калекой на всю жизнь.

Я взял карабин и стал стрелять как ненормальный, все еще думая о Хормане. Я как-то не мог себе представить, чтобы кто-нибудь из нас выкинул такой фортель, какой бы мерзкой ни была работа, которую мы были обречены выполнять.

Медленно мы пробивались вперед. Чем ближе мы продвигались к стрелявшим по нас метким стрелкам, тем злее становились. Они отстреливали нас, как кроликов, мы все еще не знали, где они прячутся. Мы почти что ушли из-под линии обстрела, когда был дан приказ идти в атаку. Очень многие сразу же согнулись пополам и упали ничком, как пораженные молнией. Но по крайней мере, мы смогли увидеть позиции противника – они были всего на расстоянии броска гранаты! Ручные гранаты, живо! Все больше и больше русских выскакивали из своих окопов и спасались бегством. У них было мало шансов. Теперь мы могли вести прицельный огонь.

Узкие окопы русских были настолько хорошо замаскированы, что, как правило, мы замечали их, только когда чуть ли в них не проваливались. Вот тут-то я вдруг и увидел русского прямо под своей правой ногой. Его голова едва приподнималась над землей. Нос под каской был широким, как у боксера. Он еще меня не видел. С удивительным спокойствием он поднял свою винтовку и целился в кого-то. Вдруг я понял, что он целится во Францла, который там стоял, ки о чем не подозревая и стреляя по убегавшим русским.

Одним прыжком я оказался возле этого солдата в окопе. От резкого движения его зеленая каска сдвинулась, и я увидел лицо бородатого крестьянина, который посмотрел на меня изумленно и с неподдельным ужасом, когда я добрался до него. Я подумал: осторожнее с этим штыком… куда угодно, но только не в лицо… верхняя пуговица его формы, прямо под адамовым яблоком… вот куда! Я перестал думать. Все, что я видел, была эта пуговица, и я ударил в нее изо всей силы, прямо в землистого цвета ткань. Штык вонзился глубоко в плоть, и по инерции я завалился в окоп. Я не удержал карабин в движении и падал вслед за ним, опустившись сверху на русского, который корчился подо мной. Он делал руками слабые попытки отбиться; потом схватился за мой пояс и повис на нем. Его голова медленно склонялась все ниже и ниже; каска постепенно соскользнула вперед, пока не закрыла все залитое кровью лицо, и слабый предсмертный хрип вырвался из его груди.

Некоторое время я чувствовал себя так, будто из меня выкачали всю энергию, в голове не возникало ни единой мысли. Затем я выдернул штык, по которому стекала кровь, и выбрался из этого окопа, шагая, как лунатик, подальше от мертвеца.

Когда я, наконец, увидел знакомые лица своих друзей, то постепенно успокоился и сердце перестало колотиться. Я воткнул штык в мягкую землю, чтобы очистить его от крови.

Когда первое сопротивление было сломлено, наше продвижение значительно ускорилось. Солнце палило нещадно. Мы сняли кители и откинули назад каски. Жаркий воздух шел по сухой степи, и повсюду распространялся запах крови, перемешанный с резким запахом взрывчатки, от которого нас тошнило.

К вечеру с фланга вдруг открыли пулеметный огонь, и Вилли, пискляво вскрикнув, упал вперед лицом. Мгновенно Шейх оказался возле него, но Вилли, шатаясь, встал на ноги.

– Зацепило? – озабоченно спросил Францл.

Шейх дотронулся до спины Вилли. Затем, увидев, что мы все собрались вокруг него, Вилли стал истерично хохотать. Его лицо побелело как бумага. Пуля только слегка коснулась его, но прошла слишком близко, чтобы остаться спокойным.

Русский пулемет молчал несколько минут, затем застрочил вновь, но пули, казалось, летели отовсюду. Это могло свести с ума. На мгновение мы подумали, что это придурки из третьего взвода стреляют по противнику с кратчайшего расстояния прямо через наши позиции. Но нет, это снова был он, проклятый русский пулемет. Он опять сменил позицию, и мы не могли сказать, откуда велся огонь.

Темнота положила конец дальнейшим действиям. Штрауб передал по цепи команду:

– Окапываться!

Стрельба стихла, и наступила тишина. Мы принялись копать.

Двое солдат пробирались в тыл с раненым в плащ-палатке. Человек внутри лежал мешком. Под ним темнело пятно, из которого что-то медленно капало, как вода из давшего течь крана.

– Кот это? – спросил я.

– Крамер. Ранение в живот.

Из плащ-палатки доносился слабый, как детский, плач. У меня все сжалось внутри. Я часто слышал стоны умирающих, но никто не плакал так по-детски жалко. Этот плач был таким бесконечно беспомощным, что я хлопнул ладонями по ушам, чтобы этот звук пропал. Крамер! Еще один из этих новобранцев. Всего несколько недель назад он был еще дома с родителями. Юнец был на два-три года моложе любого из нас. Не очень большая разница в возрасте, но я вдруг ощутил себя очень старым.

Черные тучи сгущались на небе, за ними последовали первые вспышки молнии и раскаты грома. Разразилась гроза. Гром был таким оглушительным, что напоминал нам об огневой завесе артиллерии при поддержке с воздуха. Затем пошел проливной, как из ведра, дождь. В считаные минуты мы промокли до нитки. Земля превратилась в болото.

Мы расставили вокруг себя вплотную плащ-палатки и заползли под них. Дождь продолжал лить всю ночь.

– Боже Всемогущий! – пробормотал Францл. – Представь, как хорошо вернуться домой, в теплую постель, и спать – просто спать сутками!

– Ей-богу, это так, – сказал я, когда представил себе эту потрясающую картину. – А когда проснешься, тебя ждут хрустящие булочки с маслом и джемом.

– С абрикосовым джемом.

– С абрикосовым, если хочешь. И кофе.

– Обжигающе горячий.

– И утренние газеты. И ласкающая слух музыка по радио.

– А вечером – спектакль, или кино, или бар.

– Конечно, во всем гражданском…

Гражданское – что за сладкое слово! Наденем ли мы когда-нибудь снова гражданскую одежду!

На следующее утро небо очистилось и солнце ярко освещало землю, от которой поднимался пар. Потом кто-то заметил русский пулемет, который нам так сильно досаждал.

– Не стрелять, – приказал лейтенант Штрауб. – Мы выполним эту работенку без кровопролития.

С зачехленным автоматом Штрауб пошел, как на прогулке, к русским с их пулеметом. Мы замерли. Чистейшее безумие! Но Штрауб, очевидно, знал, что делал. И хотя мы ясно видели каски, двигавшиеся в укрытии, русский пулемет молчал. Думаю, что русские не могли понять, что он собирался делать.

Затем Штрауб что-то им крикнул. Это прозвучало как дружественное приветствие. Он повторял его, а сам подходил все ближе. Весьма нерешительно один из русских встал и поднял руки. За ним это сделал другой, а потом и третий.

Штрауб вернулся, приведя их к нам с невозмутимым видом человека, вернувшегося с утренней прогулки.

– Идите и возьмите их оружие, – произнес он буднично.

Старый фельдфебель задумчиво потрогал пальцами подбородок.

– Господи Иисусе! Вы действительно мужественный человек!

* * *

Осада Харькова приближалась к своей кульминации. Фронт был в постоянном движении, перемещался зигзагами то взад, то вперед. Мы то атаковали, то отходили, заходили во фланг и вели бои во всех направлениях. Наши потери возрастали, но потери русских были еще больше. Судя по быстро возраставшему числу пленных и дезертиров, мы действовали не так уж плохо. Много раз на заре мы обнаруживали какую-нибудь группу русских, спокойно притаившуюся у нас под носом: они убегали под покровом темноты со своих позиций и были готовы сдаться.

Иногда степь покрывалась белыми листовками, которые сбрасывали наши летчики. В них русских призывали прекратить бессмысленное сопротивление и переходить на нашу сторону. На обороте листовки была отрывная часть, которая служила «пропуском для офицеров или солдат, числом до пятидесяти человек». В тексте на немецком и русском языках содержалось обещание, что с теми, кто сдастся, будут «хорошо обращаться и их сразу вернут домой, как только закончится война».

Большинство дезертиров показывали нам эти пропуска, когда сдавались. Даже те, кто оказывал упорное сопротивление, прежде чем был захвачен, неожиданно предъявляли какой-нибудь из скомканных пропусков, как будто думали, что это будет означать конец их невзгодам.

Однако эти пропуска не давали никаких преимуществ. Это была всего лишь пропагандистская уловка психологической войны.

– Птичий клей, – говорил Шейх, – чтобы заманить в ловушку глупых крестьян.

На самом деле все пленные без разбора препровождались в ближайший лагерь для интернированных, где никому не было дела до того, были ли они дезертирами или сражались с нами до последнего. Некоторое количество дезертиров держали в лагере в качестве обслуги. С ними хорошо обращались.

Однажды ночью мы услышали, как кто-то слоняется вблизи наших окопов. С оружием наготове мы прислушались. Прежде чем понять, что происходит, мы услышали ясный спокойный голос:

– Друзья! Не стреляйте! – Незнакомец продолжал повторять эти слова, пока один из нас не ответил.

Затем Францл вылез и подошел к этому человеку.

Он был дезертиром, хотя и не совсем обычным. Напряженным голосом, на довольно хорошем немецком, он сказал, что ждал этого момента уже давно. Красные расстреляли его отца и братьев, обвинив их в саботаже, и теперь он желает только одного: мстить. Мы никогда не пожалеем, если позволим ему воевать на нашей стороне, добавил он.

– Вам придется объяснить это нашему командиру, – сказал Францл. – Сами мы ничего не сможем решить.

Мы не знали, что и думать. Францл привел его в штаб роты, а через пару дней он был приписан к нашему взводу. Его одели в германскую форму и дали карабин. Штрауб сказал, что мы должны его проверять; нам было приказано ни в коем случае не упускать его из виду.

Был был смуглый узкоглазый татарин, и он никогда нас не подводил. Мы звали его Зеф. Он оказался отчаянным храбрецом, всегда первым вызывался на самые опасные задания, а когда доходило до рукопашной, бросался на врага, как дикий зверь.

Однажды мы наткнулись на бесконечную колонну военнопленных, которые шли в лагерь интернированных. Не говоря ни слова, Зеф рванулся вперед: он заметил человека, который был ему знаком. Прежде чем мы успели опомниться, он стал бить этого человека прикладом винтовки по голове, превратив его лицо в бесформенную массу.

Когда лейтенант Штрауб узнал об этом, он накричал на Зефа:

– Если такое еще повторится, я отправлю тебя в лагерь военнопленных!

Потом Зеф объяснял, что узнал пленного – тот был одним из самых гнусных палачей, когда-либо ходивших по земле, – и у него нет сожаления по поводу его убийства.

Тем не менее этот случай, похоже, охладил его жажду мести; после него Зеф вел себя более уравновешенно; его фанатичная мстительность ушла, и он вел себя в бою так же, как другие солдаты регулярных войск, хотя и с огромной напористостью. Его отношение к нам тоже изменилось. До сих пор мы больше общались между собой, а к нему относились скорее с недоверием, чем с симпатией. Теперь же он открылся и очень хотел подружиться, и мы в конце концов приняли его. Он был немногословен, но, если ему нужно было что-то сказать, это было что-нибудь важное. Многие из наших солдат были обязаны своей жизнью Зефу благодаря его острому зрению и способности чувствовать опасность.

В ясную погоду наши бомбардировщики нескончаемым потоком с ревом проносились над головой в тыл врага. Русские самолеты новых типов появлялись в небе, но редкие бомбы попадали на нашу сторону. Линия фронта все время была в движении, и с воздуха было трудно точно определить, кто есть кто на земле.

Однажды появился немецкий биплан, который летел необыкновенно низко. Мы помахали самолету, когда он пролетал над нами, крича шутливые замечания пилоту, когда вдруг по нашей позиции неожиданно прокричали предупреждение:

– В укрытие!

В следующий момент вниз с воем полетели бомбы.

Мы в мгновение ока бросились на землю. Один за другим последовали три взрыва, и вверх взметнуло огромные комья земли. Скоро мы узнали, что бомбы накрыли цели. Словно вспышки ярости, десять белых взрывов одновременно взметнулись в небо. Мы быстро разбросали желтые и красные опознавательные знаки. Некоторые были в таком бешенстве, что открыли огонь по бомбардировщику. Я тоже был настроен дать ему по заслугам – не слишком трудно сбить его.

Затем летчик выпустил световые сигналы, чтобы показать, что он нас опознал. Это был как жест извинения – но трое солдат третьего взвода были убиты, а еще семеро тяжело ранены этими бомбами.

Пилле снова был с нами. Загорелый и откормленный, он шумно приветствовал нас:

– Эй, привет вам, вшивые фронтовые бездельники! Как здорово вас снова увидеть. Я думал, что вы уже все давно в преисподней. Должен вам сказать, я просто умираю от тоски по дому!

Он сказал нам, что его рана – задеты мягкие ткани плеча – все гноилась и заживала медленно. К сожалению, его не отправили домой; он лежал в госпитале в глубоком тылу.

– Но я вам скажу – это было здорово! Хорошая жратва, первоклассное отношение, масса кинофильмов, даже театр. Они устроили нам чертовски классные представления. А эти девочки! Первый класс, я вам скажу, просто блеск!

Глаза Пилле блестели от удовольствия при одной только мысли об этом. Мы его расцеловали, слушали и все время смеялись. Было важно не то, что он говорил, а то, как он это делал. Он был переполнен энергией, о существовании которой мы уже забыли, и нам хотелось вобрать ее в себя как можно больше. Постепенно мы воспрянули духом и очень старались стряхнуть с себя то чувство апатии, которое пронизывало нас до самых костей.

Но наши успехи в этом были недолгими. Вскоре мы услышали ту же старую команду быть готовыми к боевым действиям, и это задуло вспыхнувшее было в нас слабое пламя нормальной жизни. Немного понадобилось времени для того, чтобы и Пилле погрузился обратно в неизбежную на линии фронта пассивность.

* * *

Батальон приступил к новой боевой операции. На этот раз мы должны были захватить широко раскинувшуюся крупную деревню. За ней местность круто поднималась, образуя довольно высокую возвышенность. Нам были видны длинные колонны грузовиков, которые ползли вперед, как жуки, несколько внушительных механизированных объектов – очевидно танков, дефилировавших с каждой стороны, – и все пространство было заполнено колоннами русских пехотинцев.

Мы двигались по широкому фронту. Сильный встречный огонь осколочными снарядами ясно указывал, что они не собираются сдавать деревню без боя. С тревогой мы отмечали, что огонь их артиллерии становился все интенсивнее. Использовавшиеся ими снаряды имели широкий радиус осколочного поражения. Они разрывались с резким выбросом пламени. Взрыв был чудовищным. Огненная стена. Вся местность покрылась воронками. Более того, мы скоро стали нести ощутимые потери.

Я как раз вел наблюдение, когда какой-то солдат рванулся, пробежал пару шагов и затем вдруг исчез в пламени. Впоследствии я не смог найти его следов, даже сапог, было просто одно огромное пятно. Я подумал, как было бы замечательно найти такую быструю смерть.

Ползком, перекатами, прыжками, делая огромные шаги, мы пробивались вперед, к окраине деревни. Затем отрывисто застрочил русский пулемет. Взметнулись вспышки сигнальных ракет, артиллерия смолкла, и вот мы уже идем врукопашную.

Я установил свой пулемет и дал длинную очередь в заросли деревьев, где, похоже, окопалась группа вражеских пехотинцев. Когда там все успокоилось, я стал осторожно пробираться вперед. Ковак бросил ручные гранаты. Почти тотчас же несколько русских выскочили из укрытия и побежали. Они бежали и падали как подкошенные. Мы отлично поражали цели. Пилле снял троих из своего окопа.

Я услышал автоматную стрельбу; это был наш лейтенант.

– Возьми на прицел вон тот большой дом! – крикнул он мне, затем Коваку: – Ты со своим приятелем попытайся пробиться туда с той стороны.

Францл вставил новую ленту. Пулемет задрожал, и штукатурка посыпалась со стен дома. Солдатам Ковака почти никто не препятствовал. В окна полетели их гранаты, и повалили клубы дыма. Пара ударов прикладами, и дверь была выбита. Вскоре после этого дом был в наших руках.

Сопротивление русских ослабевало. Другие роты тоже успешно наступали. Противник, похоже, оставлял это место.

Трое из взятых нами в плен были ранены; одного поддерживали его товарищи. У него была безобразная рана в шею, а изодранная гимнастерка говорила о том, что он к тому же ранен в грудь. Смертельно бледное лицо под великоватой для него каской было забрызгано кровью. Этот человек просил Францла пристрелить его.

– Я не жить, – сказал он на ломаном немецком. – Я – капут. – Он согнулся пополам от слабости, указывал на свои раны.

Но Францл только покачал головой, как качаешь головой, когда ребенок просит что-нибудь из того, что ему не разрешено.

Францл показал русским, что они могут сесть. Раненый теперь пытался уговорить меня прикончить его. Через очки, соскользнувшие на середину носа, он смотрел на меня с неописуемой горечью в глазах. Все еще что-то бормоча, он снял каску. Я невольно засмотрелся на него; он выглядел почти как наш Вилли. Те же короткие золотисто-каштановые волосы, те же тонкие, почти девичьи, черты лица и такая же манера смотреть сквозь очки.

Точно так же, как и Вилли, он попал сюда со школьной скамьи. Может быть, он тоже был старостой класса. Наверное, и он не имел понятия, почему должен быть застрелен, и столь же ненавидел все это бессмысленное массовое убийство людьми друг друга… Я чувствовал, что должен подойти к нему и сказать, что мы товарищи – мы оба хотим прекратить эту бойню, у нас у всех есть одинаковое право на жизнь.

Прибежал Ковак, мокрый от пота и с каской, свисающей на плечо. Я крикнул ему:

– Ты врач! Перевяжи этого русского.

Ковак вытер пот с лица, бросил взгляд на раненого.

– Заботливый, да? – сказал он. – Направь его в тыл; им там скоро займутся.

Но когда я попросил его вторично, Ковак, не говоря больше ни слова, достал аптечку и встал на колени, чтобы взглянуть на раны стонущего солдата.

Я взял пулемет и последовал за Францлом, который уже пошел с боеприпасами.

Шейх приветствовал нас с огромным куском великолепного копченого сала. Одному Богу известно, где он его раздобыл. Мы запихнули его в свои вещмешки. Как раз в это время нас позвал Штрауб – мы должны были проявить величайшую осторожность, входя в любой из домов; большинство из них были заминированы.

– К черту мины! – сказал Шейх.

– Мы беспокоимся вовсе не о тебе, – сухо сказал Пилле, – но мы можем лишиться этой свинины.

Не встречая сколько-нибудь серьезного сопротивления, мы вышли к грязной речушке, которая протекала через середину деревни. Русские, кажется, заняли новые позиции на другом ее берегу. Мы окопались за несколькими из домов.

Ниже, где речушка изгибалась, через нее был перекинут единственный мост. Там остановилась одиннадцатая рота. Яростная стрельба указывала на то, что она пыталась установить плацдарм. Мобильные артиллерийские установки обеспечивали ей прикрытие. Четыре спонтанно объединившиеся попарно двухсантиметровых ствола ритмично посылали трассирующие снаряды в небольшую рощу на дальнем краю. Тяжелые и легкие пулеметы вели бешеный огонь, а несколько минометов участвовали в этой обработке обороны артогнем. Силы русских таяли.

С винтовками высоко над головой солдаты одиннадцатой роты вошли в воду. Многие были убиты. Они сгибались пополам и тонули. Но большинству удалось достигнуть другого берега. Там был установлен плацдарм, и дальнейшее продвижение облегчилось.

Охваченный с фланга, противник стал отступать. Мы без колебаний прыгнули в речку. Грязно-коричневая вода доходила нам сначала до бедер, потом до груди. Течение не было быстрым, но каждый шаг давался с трудом. Я почти не замечал, что у меня насквозь промокла форма, а ил на дне засасывает мои сапоги. Не замечал я и боли в руках, уставших держать над головой тяжелый пулемет. Все, что я видел, было бесчисленными всплесками воды от ударявших повсюду пуль. Мне это совсем не нравилось. Я старался изо всех сил делать большие шаги или прыгать. Это было бесполезно, я продвигался еле-еле. Быстрее… быстрее… еще несколько метров! Я даже закрыл глаза и отрешился от всяких звуков; представил себе, что нам это удалось и мы уже в укрытии и можем перевести дух.

Мы уже добрались до берега, когда Ковак схватился обеими руками за грудь и согнулся. Он рухнул в воду, захлебываясь.

– Ковак, Ковак, старина!

Пилле бросил винтовку и вытащил Ковака обратно на берег.

– Броденфельд! – крикнул я парню рядом. – Подержи-ка на минутку этот пулемет.

Но Штрауб был уже рядом с нами.

– Предоставь это мне! – крикнул он.

В то время как остальные выбрались на берег и открыли стрельбу из всего, что у них было, чтобы обеспечить нам прикрытие, мы с Пилле подхватили Ковака, который был без сознания, и переправили его через речку обратно. Мы больше не думали о пулях, которые били по воде; мы думали только о нашем друге Коваке и удивлялись, что он все еще жив. Его униформа потемнела от крови, но, может быть, его спасет то, что он крепкого сложения. И если он выживет, то, конечно, будет теперь отправлен домой. Он напишет нам, расскажет нам, что выздоравливает. Он расскажет дома своим родным о нас. Вернется к своей прежней работе и будет рад не исполнять свой долг, убивая других людей.

Но что за работа была у Ковака? Ах да, он же говорил, что делает кинофильмы. Прекрасная работа, я был бы не против и сам заняться этим делом. Фактически старина Ковак никогда много о себе не рассказывал. Мы даже не знали его полного имени. Мы так долго были вместе. А теперь нам придется обходиться без него. Как же мы хорошо ладили друг с другом, несмотря на то что он был намного старше. Нам будет его не хватать.

Наконец мы выбрались из воды и добрались до ротной медсанчасти. Как можно осторожнее положили его между другим раненым, у которого, по всей видимости, было ранение в живот, и солдатом из второго взвода, раненного в голову, который метался в бреду.

Коренастый фельдшер пощупал пульс Ковака, кивнул так, будто был этим доволен, затем расстегнул его гимнастерку. Рубашка была пропитана кровью. Фельдшер быстро разрезал ее, обнажив тело, и занялся открытой раной, которая выглядела ужасно. Ковак глубоко вздохнул и открыл глаза. Со стоном он попытался дотронуться до груди, но фельдшер опустил его руки вниз.

– Лежи спокойно, – пророкотал он глухим басом. – Не хватало еще занести инфекцию!

Я озабоченно спросил, когда раненого отправят в полевой госпиталь. Не оборачиваясь фельдшер сказал:

– Машина гоняет туда и обратно все это чертово время; она будет здесь с минуты на минуту.

Когда Ковак узнал нас, он попытался поднять голову, но тут же бессильно опустил ее. Его горящие глаза, которые вдруг стали казаться очень большими, перебегали от Пилле ко мне. Затем со слабой, мучительной улыбкой он прошептал:

– Спасибо, большое спасибо, ребята.

Красные кровавые пузыри выступили на его губах.

– Закрой пасть! – оборвал его Пилле, но сказал это так мягко, что грубые слова прозвучали как ласковые. Было ясно, что Пилле старался скрыть свои чувства, и Ковак снова улыбнулся.

– Вы самые лучшие… – пробормотал он.

Фельдшер был в ярости.

– Ради Христа, парень, если тебе дорога твоя жизнь, помолчи, – сказал он. Красная пена становилась все гуще.

Тем не менее Ковак вновь заговорил:

– Всего наилучшего пожелайте от меня всем остальным и… – Но его речь вдруг превратилась просто в бульканье.

Фельдшер прижал перевязку из бинтов к его ране. Черты лица Ковака исказила агония. Потом он опять потерял сознание. Тонкая струйка крови стекала теперь с его подбородка.

Пилле провел рукой по лбу и стер слезу.

– Надеюсь, он выдержит, – сказал я и вздохнул. Мы развернулись и пошли обратно, чтобы присоединиться к остальным.

Вымотанный, я бросился вслед за Францлом, который обернулся и вопросительно посмотрел на меня. Выжимая воду из своей формы, я пожал плечами:

– Фельдшер думает, что, если повезет, он выкарабкается.

Погруженный в свои мысли, Францл смотрел не отрываясь на меня несколько мгновений. Затем меня потряс взрыв шрапнельного снаряда.

– Это подошел танк, – объяснил Францл, не прекращая вести огонь из нашего пулемета, – но он не решается выйти на открытое место.

Пока я передавал ленту за лентой, пулемет обстреливал очередями убегавших русских. Рядом лейтенант выпрыгнул и побежал за следующий угол, а за ним Зеф и еще несколько человек. Мы тоже сделали несколько прыжков вперед.

Ведя огонь из стрелкового оружия и бросая гранаты, шаг за шагом мы отвоевывали новую территорию. Повсюду лежали раненые и убитые русские. Зеф ударял по очереди ногой каждого из них, чтобы убедиться, что в них не осталось признаков жизни. Но нам нужно было проявлять осмотрительность; они довольно часто притворялись мертвыми, а потом при первой же возможности стреляли нам в спину. Было очень много брошенного оружия; у нас не было времени ни собирать, ни уничтожать его.

Подошел второй танк. Повсюду падали осколочные снаряды, и нам пришлось спрятаться в укрытие. Противник воспользовался этим и вновь стал наступать, а гранаты стали рваться почти беспрерывно. Нам ничего не оставалось, как отойти назад.

Этот парень, Нэгеле, с ангельским лицом, который обращался к нам как к офицерам, когда впервые прибыл из тыла с отрядом резерва, нарвался на пулю. Она попала ему в шею; он умер на месте.

Санитары бегали со всех ног, оттаскивая раненых в тыл. Пулемет третьего отделения был разбит вдребезги от прямого попадания. Я перетащил боеприпасы от него к нашему пулемету. Ящики были забрызганы кровью.

Сначала медленно, а затем все быстрее и быстрее мы были вынуждены теперь сдавать территорию. Русские напирали всей своей мощью. В отчаянии мы вызвали противотанковое подразделение. Штрауб направил в тыл курьера.

Вдруг, к нашему великому удивлению, один из танков вспыхнул, объятый пламенем. Другой запаниковал и вовремя отступил. Наступавшие русские увидели, что остались без поддержки. Их боевой дух угас, и теперь мы брали верх. В считаные минуты рота миновала ранее оставленные позиции и напирала, продвигаясь вперед. Одним махом шаткое положение сменилось нашим преимуществом.

Зеф, наш татарин, бросил маленькую гранату в окоп, но, прежде чем она взорвалась, огромный русский солдат выскочил из него, как будто его укусил тарантул, бросился на землю и закрыл голову обеими руками. После взрыва он поднял голову и моргал, очевидно пораженный тем, что все еще на земле среди живых. Затем он поднял руки, сдаваясь в плен.

С русским автоматом в одной руке Зеф умело обыскал карманы пленного. В следующий момент, произошло нечто невероятное. Пленный схватил Зефа за гимнастерку и отвесил ему звонкую пощечину. От нее Зеф отлетел в сторону на пару шагов. Зеф разинул рот от удивления, а русский снова поднял руки. Тогда Зеф дал по нему длинную, продолжительную очередь в упор, и массивная фигура рухнула, как пустой мешок.

Я взял свои ящики с боеприпасами и побежал догонять Францла, который обогнал меня, пока все это происходило. Обернувшись, я увидел, что Зеф все еще в ярости смотрит на убитого.

К сумеркам мы очистили деревню от противника, затем заняли позиции по краю высоты и вырыли обычные узкие окопы.

В этот момент появился сержант Майер, доложивший лейтенанту Штраубу, что он и еще четверо солдат прибыли в его распоряжение в качестве пополнения нашего взвода, понесшего наибольшие потери. Шейх ругался, как извозчик.

Дело об избиении Майера последствий не имело, несмотря на угрозы Велти, и после этого Майер держался от нас подальше. Но Шейх не был в восторге от присутствия Майера.

Когда зашло солнце, стрельба затихла и воцарился долгожданный покой. Русские куда-то отползли; ни одного из них не было видно. Чтобы было просторнее, мы легли вне окопов и постарались вздремнуть.

Я проснулся неожиданно и подумал, что нахожусь в другом мире. В усеянном бриллиантами звезд ночном небе показалась луна. Сонно улыбаясь и глядя на нас, она залила всю местность мягким, бледным светом. Воды извивающейся речушки под нами, с разбросанными по берегам тут и там кучками деревьев, вполне могли быть запечатлены художником-романтиком. Деревня, казалось, спала так безмятежно, что на мгновение у меня возникло искушение принять предстоящее мрачное будущее просто за заключительную стадию ночного кошмара.

Однако этот дикий зверь, война, был далеко не мертв; он просто дремал. Когда луна на минуту скрылась за плывущими облаками, в небо взметнулись огни и зверь опять задышал.

Францл и Шейх увлеклись разговором, который вели шепотом.

– Что-нибудь не так? – спросил я их.

Шейх подошел ко мне и поднес свою флягу к моему носу.

– Посмотри, что у меня, – сказал он. – Хочешь глоток?

Я сделал хороший глоток, но чертовски быстро выплюнул обратно; жидкость обожгла мне язык.

– Что это такое?

Шейх ухмыльнулся:

– Это, дорогой друг, водка, высокоградусная водка. Ты удивлен, да?

– Должен признаться, удивлен. И где же ее продают?

– Видишь, вон там? – сказал он. – Тот темный холмик. Это крестьянский фургон, в который попал снаряд, но в нем была бочка, которая осталась невредимой. Она почти целиком заполнена этой водкой.

Не говоря ни слова, мы стали пробираться туда, чтобы забрать эту бочку. Она оказалась сильно придавлена разбитыми бревнами фургона, так что пришлось вернуться, позвать всех попавшихся нам солдат и взять их с собой, чтобы наполнить емкости. Когда мы это делали, то увидели за пару окопов от нас кое-кого подозрительно наблюдавшего за нами. Это был Майер.

Когда мы уже основательно опустошили эту бочку с водкой и возвращались назад, появился Майер. Он пришел сюда другим путем с двумя канистрами.

– Нам нужно было опустошить всю бочку без остатка, – сказал Шейх.

После этого была большая попойка, с многократными чоканьями бокалами, – или тем, что служило бокалами – и веселыми тостами. Пилле вдруг вздохнул.

– Эх, ребята! – воскликнул он. – Если бы только мы смогли устроить нормальную пирушку! Я имею в виду настоящий кутеж, как следует окосеть, забыть все это дерьмо, забыть все это…

Соблазн был велик. В то же время Пилле первым призвал не слишком напиваться. Францл тоже считал, что нам не следует пить слишком много; не годится быть в стельку пьяными – русские могли решиться атаковать до того, как мы протрезвеем. – А может, они нарочно оставили эту водку…

– А вдруг она отравлена…

Этого, конечно, исключать было нельзя. Мы сразу же прекратили пить. Шейх поглядел в свою флягу, сделал еще один полный глоток и тщательно его продегустировал.

– Не знаю, – сказал он, – по мне, вкус нормальный. Но почему бы нам не проверить ее на Майере.

Мы посмотрели вокруг. Никаких признаков Майера. Где же он?

– Может, он уже вернулся.

Тогда у Вилли появилась идея.

– У нас еще осталось то сало, – сказал он. – Не использовать ли его?

Совершенно верно, копченое сало. Оно замедлит действие алкоголя. Мы вгрызлись в него зубами. К нему у нас было немного хлеба. Единственно, что было плохо, это то, что сало было чертовски соленым и нам ужасно захотелось пить.

– Я собираюсь напиться, – объявил Шейх. – Мы все равно погибнем, так какая разница?

Мы все взялись за фляги и пили, пока нас не сморил сон. Прежде чем отключились, мы увидели, как Майер, шатаясь, вылезает из своего окопа.

– Так он еще жив, – удовлетворенно сказал Шейх. – Наш чертов «подопытный кролик» жив-живехонек.

Еще не наступило утро, когда я вдруг проснулся. Меня разбудил протяжный вой, который производила шрапнель, пролетавшая над головой. Я слышал ноющий глухой звук, но никаких взрывов. Ведь все эти снаряды не могли быть простыми болванками? Затем я увидел, что это были зажигательные снаряды, дождем посыпавшиеся на деревню. Масса тяжелого металла со свистом пролетала над головой и падала точно в центре деревни; гигантские струи пламени разлетались во всех направлениях. Деревня, которая казалась совершенно безжизненной, вновь ожила под воздействием огня.

Лейтенант Штрауб приказал нам готовиться к бою, а пока перенести огонь влево.

Приготовиться к бою… Это означало либо наступление, либо отход. Я встал и потянулся. Под воздействием выпитого алкоголя я чувствовал себя отвратно.

Обоими кулаками я сжал свою одурманенную голову, как будто это могло заставить ее проясниться.

Остальные тоже были не в лучшей форме. Вилли лбом прижимался к холодной земле, а Шейх стоял над ним шатаясь и говорил, что его сейчас вырвет, только тогда ему станет легче.

Первым это заметил Пилле. Вдруг он закричал:

– Или я настолько пьян, или что за черт? Посмотрите туда, сзади!

Он указал на то место, откуда мы вчера начинали свою атаку. Господи, красные огни! Францл вскочил на ноги.

– Это русские. Но как же это… – Пилле, на которого, очевидно, алкоголь повлиял меньше, чем на остальных, уже указывал в других направлениях. – Они и там тоже! И вон там! Господа, я понял, мы окружены!

Мы в момент протрезвели. Это слово окружены действовало дьявольски магическим образом на каждого из тех, кому довелось через это пройти. Окружены – значит смерть или, что, может быть, еще хуже, – русский лагерь для военнопленных. Окружены? Это как петля на шее.

Мы подтянули ремни, взяли на плечи боевое снаряжение и боеприпасы и, бросив еще раз оценивающий взгляд на эти подозрительные огни вокруг нас, присоединились к основным силам роты.

По пути мы нагнали штабных роты. Двое из них шли впереди, волоча человека, который походил на раненого. Потом мы разглядели, что это Майер.

– Ублюдок мертвецки пьян. – Человек, который сказал это, сам едва держался на ногах.

Майер повис между двумя солдатами, и его еле передвигавшиеся ноги подгибались. Он что-то бессвязно бормотал. Шейх не выдержал и прокричал в его ухо новость о том, что мы окружены! Майер был не в состоянии реагировать, но его спутники вздрогнули.

– Это правда?

Францл пожал плечами:

– Проверьте сами. – Он указал большим пальцем через плечо.

Тогда они по-настоящему разволновались.

– Что же нам делать с Майером? – недоумевали они.

Мы продолжали свой путь. Почему мы должны об этом беспокоиться? Францл один раз оглянулся.

– Что касается меня, – проворчал он, – то пусть бы он лежал тут; русские скоро приведут в чувство негодяя.

Они его не оставили, но и не особенно с ним церемонились, когда заставляли поспешать.

Когда лейтенант Штрауб увидел эту процессию, он смертельно побледнел.

– Пьяный дурак! В такой момент! Погрузите этого скота на ротный грузовик и увезите с глаз долой. Скорее!

Оба солдата вернулись, как раз когда мы отступали на марше.

– Что он сказал? – спросил я одного из них.

– Кто? Старикан? Он сорвал с Майера сержантские нашивки. Для него это как военный суд.

Мы вытянулись в длинную вереницу и пробирались вдоль речки через горящую деревню. Проходил час за часом. Мы шагали на юг, шагали на запад, затем шагали на восток. Фактически мы шагали по кругу. Дважды завязывались мелкие стычки, было произведено по несколько выстрелов с каждой стороны, и каждый раз мы сразу же отходили. Какого черта они не дали приказ попытаться совершить прорыв?

Штрауб подтвердил, что мы окружены и шагаем, просто чтобы остаться в живых. Но даже он не имел понятия, чем все это закончится.

Постепенно нас охватывала нестерпимая жажда, и мы стали потягивать водку из своих фляг. Это на какое-то время помогло, но потом стало еще хуже. Мы сжевали печенье из своих неприкосновенных запасов и остатки сала. Пулемет на моем плече давил, как мешок с углем, и не помогло даже, когда Францл взял его себе, а я понес его ящики с боеприпасами: они тоже были тяжелыми, как свинец. От выпитого алкоголя у меня заплетались ноги, мозги «расплавились», а ноги шевелились машинально, как у автомата. Парень впереди меня сменил шаг, он споткнулся и, я тоже споткнулся. Когда где-то прогремел выстрел и вся колонна остановилась, мне было настолько безразлично, что я даже не поднял головы. Я просто старался следить за пятками идущего впереди, так чтобы можно было шагать с ним в ногу. Был ли я пьян? Я даже не знаю. У всех у нас на кону была жизнь, но до меня это не доходило. Мне было решительно наплевать.

Ночь принесла прохладу. Длинная вереница людей замерла, и все сделали привал – надолго ли, никто не знал. Я заснул прямо на том месте, где свалился.

Кто-то тряс меня, но я не обращал внимания.

– Черт тебя побери, ты, тупой болван, вставай, я тебе говорю!

Это был Францл, склонившийся надо мной.

– Мы собираем разведотряд, пойдешь с нами?

Я сказал, чтобы он шел ко всем чертям, и повернулся на другой бок.

– Слушай, кто-то пускает сигнальные ракеты вон там, может быть, это кто-то из наших. Мы хотим выяснить, – сказал Францл.

Я вскочил и посмотрел на огни. Штрауб прокричал:

– Давайте, пойдем!

Остальные были готовы двинуться. На негнущихся ногах я заковылял за ними.

Лейтенант вел нас по открытой местности. И хотя мы использовали каждую неровность для укрытия, мы, должно быть, отчетливо выделялись при лунном свете. Если на лесном пятачке, к которому мы направлялись, были русские, им ничего не стоило подпустить нас к себе поближе и положить всех на месте. Чем ближе мы подходили к этим деревьям, тем с большей неуверенностью пробирались вперед.

Но должно быть, нам сопутствовала удача. Мы добрались до леса незамеченными. Заманивали ли нас русские в ловушку? Они, должно быть, нас давно заметили и просто выжидали, чтобы наброситься со всех сторон. Треснувшая ветка заставила нас остановиться и ждать. Вдруг огромная ночная птица вспорхнула над нашей головой.

Полчаса невероятного напряжения, и мы прошли через лес без всяких приключений. В нем противника не было. Затем мы увидели белые сигнальные огни прямо перед собой.

– Стой, кто идет? – послышался окрик по-немецки.

Штрауб назвал пароль и выбежал вперед из чащи. Вскоре нас, шумно приветствуя, окружили солдаты. Это была венская дивизия. Никогда еще мягкий мелодичный тон их речи не был так приятен для моих ушей.

Штрауб взял ракетницу и выпустил одну за другой три белые ракеты. Их огни, прямые, как у свечей, высоко взметнулись над верхушками деревьев, затем медленно упали обратно на землю. Теперь остальные знали, что путь свободен.

На следующий день я был абсолютным трупом и потерял аппетит. Потом я озадаченно заметил, что моча у меня стала темно-коричневой. Францл сказал, что у меня желтое лицо. Когда медик сказал, что это желтуха, я не был удивлен.

Глава 4

Все было таким странным, таким нереальным: я лежал в настоящей кровати, между белоснежными простыней и пододеяльником. Комната сверкала чистотой, на огромных окнах висели голубые с белым узором занавески. Посередине комнаты стоял круглый стол, на котором была ваза с яркими цветами. Все дышало совершенным покоем, и я долго, очень долго смотрел на эти цветы веселых тонов, на саму вазу и на красиво вышитую скатерть; мне хотелось вобрать в себя всю эту чудесную атмосферу безмятежности. Когда я поворачивался, то слышал, как скрипят пружины кровати, точно так же как очень давно скрипели пружины моей кровати дома, а в мягкости, которая окружала меня со всех сторон, было что-то столь успокаивающее, что она сама, казалось, оберегала тебя. Я мог спать сколько угодно, без всякой прерывающей сон шрапнели или кого-то, кто приказывал бы готовиться к маршу. Что я сделал для того, чтобы со мной так чудесно обращались? Я подцепил желтуху! Что значили награды или продвижение по службе по сравнению с этим триумфом?

Госпиталь располагался в украинском административном центре Днепропетровске, городе, который не избежал невзгод войны. Целые кварталы развалин и пустынные улицы говорили о прокатившихся по нему жестоких боях. В то же время были и другие кварталы, которые остались нетронутыми.

Целую неделю я совсем не мог вставать. Я спал и спал и старался компенсировать все, что упустил в последние несколько недель. Я закрывал глаза с драгоценным ощущением защищенности и просыпался с восхитительным осознанием того, что моей единственной обязанностью теперь было заботиться о себе самом. Свежий запах цветов проникал в мои ноздри, и я заметил, что он даже преобладал над запахом эфира, без которого не обходится ни один госпиталь. Я часами просто не отрываясь смотрел на потолок и резвящихся мух и думал о ребятах там, где я их оставил; о Коваке и той тонкой струйке крови из уголка его рта, о том парне под плащ-палаткой, о раненом русском, который был похож на Вилли, о Францле и других. Я думал о том, каково им, должно быть, уже ведущим новые бои, пригибающим голову от несущегося на них урагана металла. Я также думал о том, что эта сказка продлится для меня не долго, лишь до тех пор, пока прекратится желтуха, и тогда главный военный врач черканет на моих документах роковые буквы г. д. с. – «годен к действительной службе».

Свою первую увольнительную я использовал, бродя по городу. Это было как путешествие в далекое прошлое. Улицы были полны народу, работали магазины, хотя в них мало что можно было купить. Люди спешили на работу или просто прогуливались – женщины с большими продуктовыми сумками, возбужденно приветствовавшие друг друга и останавливавшиеся немного посплетничать, и подростки, прислонившиеся к заборам с руками, засунутыми в карманы, и папиросами в зубах. Были открыты кафе и рестораны с неплохой едой, а еще был чудесный театр и работало несколько кинотеатров. Я прогуливался, впитывая в себя все это, и никак не мог вдоволь насытиться; это так напоминало о доме и жизни без пулеметов или саперных лопаток – жизни без военной формы.

Начинало темнеть, и я, счастливый, вернулся домой. Домой – я имею в виду обратно в госпиталь.

Как правило, нас осматривали фельдшеры-мужчины, но в некоторых других палатах, где были тяжелораненые, обслуживали также украинские девушки. В госпитале была даже пара медсестер из германского Красного Креста, и одна из них была Улли. Ее полное имя было Урсула, что она время от времени подчеркивала. Но даже врачи звали ее просто Улли.

Однажды вечером я задремал, но еще не совсем заснул, ожидая, пока другие прекратят свою бесконечную болтовню, а копуша фельдшер выключит свет, когда в палате раздался веселый, бодрый голос:

– Спокойной ночи, ребята, хорошего вам сна.

– Спокойной ночи, сестра Улли! – Я слышал, как все они дружно прокричали все в ответ, и особенно тепло, как мне показалось.

Одним резким движением я сел и увидел стоявшую в дверях девушку, глядя на которую я рот открыл от удивления. Она была стройной, почти хрупкой и белокурой в полном смысле этого слова. Из-под ее белой шапочки медсестры виднелись пышные, золотистые волосы, ярко контрастировавшие с ее теплыми карими глазами под бровями, очерченными четко, как будто карандашом. А потом ее губы – эти манящие губы.

– Спокойной ночи, сестра Улли, – вырвалось у меня, хотя теперь она уже выключила свет и ушла.

– А она красотка, верно? – прошептал парень с соседней кровати, а потом глупый болтун сказал что-то насчет назначения врачом подобной диеты…

После этого я не мог выкинуть сестру Улли из головы. Я изо всех сил старался находиться поближе к ней, хотя бы даже на мгновение, и без конца придумывал, как бы подстроить так, чтобы можно было пойти с ней погулять. То и дело я исхитрялся заводить с ней короткий разговор и делал ей комплименты, которые она принимала посмеиваясь, но всегда находила повод, чтобы быстро уйти. Плохо то, что она точно так же смеялась со всеми другими. Она была одинаково мила со всеми нами. Казалось, все мои старания были напрасны.

Однажды в саду госпиталя я разговаривал с группой солдат. Предметом разговора неизбежно были женщины, и столь же неизбежно упомянули имя Улли. Один сквернослов зашел слишком далеко, и я велел ему заткнуться. Возникла потасовка, в которой я одержал верх, задав ему хорошую трепку – отчасти из-за своего гнева, отчасти из-за более длинных рук. Я был доволен, что большинство остальных, уважая Улли, были на моей стороне.

Должно быть, кто-то рассказал ей о драке, потому что в следующий раз, увидев меня, она заговорила об этом и сказала, что я поступил неправильно. Но было нетрудно заметить, что на самом деле ей хотелось сказать мне совершенно противоположное. Я так старательно играл роль кающегося грешника, что она прекратила меня ругать – и вдруг рассмеялась. Кроме того, она не знала, как трудно было в нее не влюбиться. При таком признании она немного покраснела, но потом улыбнулась.

После этого и дня не проходило, чтобы мы не встречались и не шли прогуляться в госпитальном парке. Улли была из Рейнланда, и ей было двадцать лет, как и мне; после двух курсов медучилища она добровольно пошла работать в военный госпиталь. Ее отец был врач, тоже служил в армии, и оба ее брата были на фронте. Ее родной город Кельн подвергался разрушительным бомбардировкам; многие жители были убиты: старики, женщины и дети. У нее самой дом был полностью разрушен.

Но мы также говорили и о приятных вещах и смеялись. Было очень приятно не спеша прогуливаться с ней по тенистым дорожкам, слышать ее нежный голос, звучавший так чисто с ее легким рейнландским акцентом. Я каждый раз едва сдерживал нетерпение в ожидании такого вечера.

Потом наступал день, когда у нее было свободное время ближе к вечеру. Взявшись за руки, мы бродили за городом по безлюдным тропинкам и наконец нашли хорошую зеленую поляну, которую закрывали деревья, где мы могли отдохнуть. Я клал голову к ней на колени и смотрел на шелестевшую листву, а ее пышные волосы блестели там, где на них падали солнечные лучи. Теперь я рассказал ей о том, что меня угнетало весь день.

– Улли, – сказал я, – должно быть, я скоро уеду. Военврач сказал сегодня утром, что меня выписывают.

Она склонилась надо мной и нежно погрузила пальцы в мои волосы, но сразу ничего не сказала. Наконец шепотом неуверенно произнесла:

– Там очень жутко – на этом фронте?

Погруженный в мысли, я играл волнистыми локонами волос, которые ниспадали на ее лоб. Что мне было сказать? Я вспомнил белое как мел лицо сержанта Фогта, у которого были оторваны ноги, умолявшего Францла пристрелить его, чтобы облегчить мучения; я вспомнил, как Францл беспомощно и ошеломленно смотрел на него, не зная, что делать; потом перед моим мысленным взором предстал санитар с носилками, который подошел и тут же ушел, потому что возиться с Фогтом было бы пустой тратой перевязочного материала. Я подумал о страхе, непрекращающемся страхе.

– Это не шутки. – Сказал я так тихо, что она могла бы меня и не услышать. – Видишь ли, Улли, – продолжал я, – смерть ужасна, когда слышишь, как стонут и кричат умирающие, а ты ничем не можешь им помочь. Но на этом ужас не кончается. Может быть, ты на самом деле не представляешь себе, что я имею в виду, ты не знаешь, на что это похоже. Это нечто большее, чем сама по себе смерть, которая тебя настигает… Никогда не забуду первого умершего на моих глазах человека, русского. Я к нему хорошо присмотрелся и подумал, что так мало времени прошло с того момента, когда он еще был живым человеком. Это почему-то задело меня за живое. Потом я видел все больше и больше мертвых, и прошло не много времени до того, как я обнаружил, что смотрю на них как на прах, неотличимый от комьев земли, в которую они ложатся: они будто и не были живыми вовсе.

Да, становишься невосприимчивым к смерти. Не так давно мы ехали на грузовиках по узкой, ухабистой дороге – слишком узкой для того, чтобы водители могли свернуть в случае необходимости. Посередине одной колеи лежал мертвый русский, и в конце концов тяжело груженные грузовики впереди нас переехали его, так что он был размазан по земле, как блин. Мы сидели позади в своем грузовике, а один из солдат рассказывал смешную историю. Мы видели мертвого русского и под своим грузовиком тоже, который переехал его, но солдат продолжал рассказывать не прерываясь, а мы все смеялись там, где было смешно.

Даже такая смерть еще не так страшна, как та, когда ты в первый раз видишь убитого немецкого солдата, и глядишь на него, лежащего там в такой же, как у тебя, форме, и думаешь, что и у него тоже остались мать и отец, может быть, сестры, может быть, он даже из одного с тобой города.

Но привыкаешь и к этому и начинаешь смотреть на себя наравне со всеми другими, и русскими и немцами, лежащими мертвыми в своей военной форме. Ты просто еще один кусок земли.

Потом однажды тебе это станет чуждо. Говоришь с одним из своих друзей, а он вдруг скорчится, опустится вниз кулем, мертвее мертвого. Это настоящий ужас. Видишь, как другие перешагивают через него, как через камень, и вдруг понимаешь, что твой друг умер точно так же, как и другие, – я имею в виду тех, о которых привык думать как о никогда и не живших, как о кусках земли. Но ты точно знаешь, что этот человек жил: ты с ним разговаривал всего минуту назад. А теперь впервые осознаешь с полной уверенностью, что лежащим тут мог быть ты сам. Вот когда тебя охватывает настоящий ужас, и после этого начинается сплошной кошмар; никогда не прекращается подлинная боязнь быть уничтоженным, страх перед безжалостным небытием, страх при мысли о том, что в любой момент ты можешь стать одним из тех неодушевленных предметов, которые никогда не были живыми существами.

Я вдруг остановился. Слезы бежали по щекам Улли. Я наклонился и вытер их.

– С моей стороны было глупо вообще рассказывать тебе об этом.

– Не говори больше об этом, – попросила она.

Я объяснил, что был там не один. У меня были друзья, на которых я мог положиться, и нам было весело. Я рассказал ей о нашем Шейхе с плоскостопием и о тех забавных вещах, которые он придумывал, и в конце концов она стала смеяться.

– Вот так, Улли, – сказал я. – Такой ты мне больше нравишься.

Она погрузила пальцы в мои волосы и нежно прижала мою голову к своей. Через ее тонкую блузку я чувствовал ее груди, маленькие, твердые, напряженные. Я прижался к ней.

– Нет… – В панике она попыталась оттолкнуть меня. – Пожалуйста, ты не должен этого делать… нет, нет, нет!

Она умоляла, дрожа, но я мягко настаивал, и скоро она перестала бороться и смотрела на меня широко раскрытыми глазами. Потом как-то сразу ее руки обвили мою шею, и она стала робко целовать меня, сначала лоб, шею, а затем губы.

– Дорогой, – шептала она. – Ты правда меня любишь?

– Ах, Улли, родная!

Солнце теперь уже скрылось за горизонтом, и стало прохладно. Улли тесно прижалась ко мне. Через сплетение веток деревьев виднелось небо, озаренное красным цветом заката.

– Ангелы сегодня пекут свой хлеб, – нежно прошептала она.

Где я слышал эти слова совсем недавно? Ну конечно от Зандера, в тот вечер, когда он был убит.

* * *

И снова я брел по городу. Кто-то окликнул меня с другой стороны улицы:

– Ты что, не знаешь, как отдавать честь?

Голос с парадного плаца. Жилистый, маленький майор с начищенной до блеска медалью.

– Прошу прощения, господин майор, – произнес я, возможно, таким тоном, как будто это не имело значения. – Я вас не увидел.

– Как ты смеешь так разговаривать с офицером?

Мне было почти смешно видеть этого придирчивого коротышку, но он был серьезен.

– Как ты стоишь? Сомкнуть ноги вместе!

Теперь я понял, что ему нужно, и, покраснев, замер по стойке смирно. Лощеный маленький выскочка сверлил меня пронзительным взглядом, потом сказал:

– Теперь иди на то место, где был, и отдай мне честь так, как тебя учили.

Грязная маленькая кабинетная крыса.

– Давай, давай, – понукал он меня. – Чего ждешь? Тебе уже давно пора быть на позициях.

Я посмотрел на его сверкающую медаль и подумал, как долго занял бы процесс ее полирования в узком окопе. Давно пора обратно на фронт!

– Что ты на меня так уставился? Делай, что тебе говорят.

Я бы мог его задушить, но вместо этого отступил на пару шагов и промаршировал, как на параде, мимо, отдавая честь, как положено по уставу. Я поймал сочувствующие взгляды прохожих на улице.

* * *

На следующий день меня выписали. Я стоял на пыльной дороге и ждал грузовик, который подбросит меня до фронта. Мне было так горько, что хотелось кричать. Я думал только об Улли.

Когда я прощался, она попыталась улыбнуться, но ее глаза были полны слез.

– До свидания! – пробормотал я и побрел прочь, как автомат.

В руке я машинально сжимал тоненькую цепочку с медальоном, который она мне дала в момент расставания. «Я люблю тебя, – вот все, о чем я мог думать. – Я люблю тебя». Когда я обернулся в последний раз, она все еще смотрела не отрываясь на меня, ее белоснежная шапочка медсестры ярко выделялась на солнце.

С каждым шагом, который отдалял меня от нее, я чувствовал себя так, будто приближался к смерти.

* * *

От одной базы на линии фронта до другой я пробирался к своей дивизии длинным, трудным путем. Каждый из подвозивших меня грузовиков обычно следовал до ближнего пункта назначения. Но через несколько дней мне попался грузовик моего полка. Водитель тоже искал свою роту.

Мы останавливались на постой в домах по пути нашего следования. В одном из них седая старая женщина приветствовала нас на ломаном немецком, и весь вечер мы говорили с ней о Германии. Один раз она всплакнула.

– Там, – говорила она, прислушавшись на мгновение к далекому грохоту артиллерии, – погибают так много людей, а вы еще так молоды. Мой сын – на другой стороне. Не знаю, жив ли он еще. Неужели этому не будет конца?

Теперь, так близко к фронту, меня уже ничего не трогало. Я отрезал еще один кусок белого хлеба, а шофер сказал:

– Как насчет того, чтобы открыть баночку сардин?

На следующий день нам пришлось переправляться через небольшую реку. Мост был узким, и в ожидании переправы к нему выстроилась длинная колонна пехоты и армейских грузовиков. Откуда-то вынырнул русский истребитель и сбросил осколочные бомбы на наши войска, а также обстрелял их из пушки. Возле моста было несколько легких зенитный орудий, и они открыли огонь, но истребитель не пострадал. Затем с воем появился «Хейнкель» и стал стрелять русскому в хвост. Его противник открыл огонь из хвостовых пулеметов, круто пошел вверх и исчез за своими позициями.

От моста приехали два армейских грузовика. Они были заполнены ранеными, которых увозили обратно, – всюду кровь, стоны и свежие бинты – предвестия фронта.

Мы провели ночь в деревне, в нескольких километрах от подвижного фронта. Повсюду было множество грузовиков и войск снабжения, и каждый дом был доверху забит людьми, поэтому мы устроились на ночлег под своим грузовиком. Некоторое время назад два русских самолета пролетели над этим местом. После града зажигательных и фугасных бомб деревня скоро заполыхала, а мы забились как можно дальше под грузовик.

Потом, перекрывая глухой рокот бомбардировщиков, разнесся высокий пронзительный звук – наши истребители. Сквозь взрывы бомб мы слышали дробь пулеметной стрельбы и видели в небе огни трассирующих пуль и снарядов с каждой из сторон. Три вражеских самолета сразу пошли вниз, полыхая, как факелы, после этого остальные дали деру.

Едва мы вздохнули с облегчением, как подъехал легковой автомобиль с лейтенантом, кричавшим в мегафон, что русские танки прорвались и всем нестроевым подразделениям следует незамедлительно отойти. Тяжелые противотанковые орудия выдвигались навстречу танкам, а колонны солдат шли к окраине деревни, чтобы окапываться на оборонительных позициях. Тут и там создавались дорожные заставы, и замешательство нарастало. Воздух звенел от резких команд, ругательств, визга русских женщин. Личный состав моторизованных частей усердно работал – все перекрывал оглушающий грохот тяжелых противотанковых пушек, подтянутых для укрепления обороны.

Первым признаком приближающихся танков были осколочные снаряды на околице деревни. Полугусеничные бронеавтомобили, тащившие за собой длинноствольные орудия, проваливаясь и подпрыгивая на ухабах, гнали как бешеные по пересеченной местности, чтобы занять оборону. В грузовик с боеприпасами попали обломки горящей кровли, и он сразу взлетел на воздух вместе с автоцистерной с горючим, которая подошла как раз в этот момент. Цистерна вспыхнула мгновенно чудовищным языком пламени.

Шрапнельные снаряды большого калибра, опасные даже для танков, теперь накрыли центр деревни и сотворили настоящую кашу из пылающих домов и обломков перемешанного транспорта, как кочерга, мешающая горящие поленья. В набитый ранеными грузовик пришлось прямое попадание, он упал на бок, и в одно мгновение огонь вокруг охватил массу выброшенных беспомощных тел, на которых еще белели свежие бинты.

Безнадежно застрявшие в дорожном заторе, который был в центре этого бедлама, мы с водителем грузовика имели смутное представление о том, как выйти из положения. Мы сидели и курили. Наконец шрапнель стала рваться реже. Я почти не верил своим ушам.

Потом, совершенно определенно, грохот наших противотанковых орудий стал непрерывным. Было ясно, что мы одерживаем верх.

– Наши зенитные орудия хороши. – Это все, что сказал водитель.

* * *

К вечеру мы добрались до полка и нашли нужную дорогу к нашим батальонам. В сумерках, пробираясь по узким дорожкам, мы вышли к указателю нашей роты. Я вылез из машины, одеревенелый, и обменялся рукопожатиями с водителем, и каждый из нас пожелал другому удачи.

Наворачивались грозовые облака, и летнее небо нахмурилось, засверкали молнии. Я чувствовал себя потерянно, отчасти, конечно, из-за погоды, но также и потому, что потерял медальон, который мне дала Улли. Должно быть, он выскользнул из кармана, когда мы перекатом заползали под грузовик, используя его в качестве укрытия. У меня больше не было этого маленького амулета, а она была так далеко, с таким же успехом могла находиться на другой планете. Раскаты грома стали ближе. Наверное, теперь я буду убит.

* * *

Проселочная дорога вела мимо обуглившихся развалин дома. Местами они еще тлели. Еще через несколько шагов я увидел солдатские могилы, земля недавно вскопана, кресты новые. «Десятая рота», – прочитал я, и сердце у меня сжалось. Моя рота. Пехотинец Георг Хаунштайн. Мне незнаком. Должно быть, из пополнения. Сержант Карл Манш. Незнакомец. Затем еще много других, которых я не знал. Но Хабахера я знал и Штрангеля. живого, горячего парнишку из моего взвода.

Я пробежал озабоченно по фамилиям на остальных крестах и нашел одного и еще одного, которых знал. Потом у меня перехватило дыхание. Я наклонился ниже, чтобы убедиться, что не ошибся. Этого не может быть! Фельдфебель Вилли Щольц!

Каска, надетая на крест, была несколько сдвинута, точно как он носил ее при жизни. Я снял ее, мои руки дрожали. На внутренней стороне кожаного ремешка было выведено «В. Шольц», рукой самого Вилли. Было трудно прочитать подпись под темно-коричневым пятном от крови, но я ее прочитал. И нашел дырочку сбоку на каске с вогнутым внутрь острыми краями, и они тоже были темно-коричневыми. Наш Вилли – медлительный, симпатичный, чудаковатый малый, у которого очки всегда сползали на нос. Небольшого роста парень, подумал я; могилу, наверное, вырыли даже меньшего размера, чем обычно.

Я пошел сутулясь по мягкой земле, насыпанной над ним, чувствуя себя бесконечно одиноким. Этот мой друг, наш общий друг, убит.

Гроза окутала меня огромным черным облаком. Загрохотал гром. Потом ни с того ни с сего из развалин появился маленький котенок и потерся о крест. Он подошел и ткнулся носом в мою руку; я погладил его. Это был совсем крошечный котенок и худой, кожа да кости. Глядя на меня, он вдруг начал мурлыкать.

Разразилась буря. Пустые каски звенели на крестах, а обуглившиеся бревна, торчавшие из развалин, скрипели и стонали, как старая лестница. Постепенно я взял себя в руки и вышел на тропу, ведущую в штаб десятой роты. Котенок мяукал. Мяуканье было похоже на плач ребенка.

* * *

Подъехал армейский грузовик с выключенными фарами, который вез солдат резерва, набранного из базового личного состава, и подобрал меня. Дезертиры сообщали, что русские собирались атаковать утром, поэтому проводилась большая форсированная переброска войск, чтобы сделать все части полностью укомплектованными. Это меня устраивало. Я хотел вернуться к своим друзьям.

После грозы воздух был необыкновенно чист. Впереди перед нами мелькнуло огромное серебристое водное пространство – река Дон. Мы были в огромной петле, которую делала эта известная водная артерия.

Большинство солдат в грузовике прибыли прямо из родных мест и, очевидно, только что закончили военную подготовку. Один из них особенно поразил меня. Он был почти мальчик. Смотрел на луну, как будто витал в облаках. Когда поблизости взорвался шрапнельный снаряд, он подпрыгнул, точно его подстрелили, затем озабоченно сунул голову в каску, которая у него, как и у всех, болталась на ремешке. Ему стало стыдно, что он надел ее, – боялся показаться напуганным.

– Первый раз идешь в бой? – спросил я, чтобы подбодрить его. – Сколько тебе лет?

– Скоро восемнадцать, – отвечал он.

Неподалеку прогремел еще один взрыв, и он вздрогнул.

– Ты откуда? – спросил я.

Его ответ заглушил металлический стук друг о друга ящиков с боеприпасами в грузовике. Мы ехали зигзагами по ухабам, и снаряжение глухо лязгало. Теперь разрывы снарядов становились все ближе.

– Мне кажется, – сказал один солдат с наигранной небрежностью, – мы могли бы начать надевать каски.

В мгновение ока все их надели.

Наш грузовик остановился на краю широкой равнины.

– Пересадка! – крикнул водитель и выпрыгнул сам.

Мы схватили снаряжение и быстро выбрались из кузова. Мечтательный юноша пытался спуститься, его худое, долговязое тело вытянулось во всю длину. Он уже наполовину слез, когда какой-то снаряд с пронзительным воем угодил прямо в нас. Последовали вспышка и оглушительный грохот. Я автоматически бросился на землю. Через мгновение я услышал, как что-то с глухим ударом упало среди ящиков с боеприпасами у моих ног. Это был долговязый юноша.

– Давайте, давайте, скорее, пошли! – крикнул шофер.

Я толкнул юношу, но он не двигался. Я наклонился и потянул его за костлявое плечо. Оно было липким и влажным. Тогда я увидел, что произошло, – его голова висела на туловище только на кусках кожи.

Он так и не понял, что с ним случилось, в этом не было сомнения. И для него, еще не достигшего своего восемнадцатилетия, может быть, это было к лучшему.

Сержант раздал нам боеприпасы. Мы приготовились к движению. Падавшие по временам тяжелые снаряды заставляли нас укрываться. Множество ракет, как взбесившиеся кометы, взмывали в ночное небо, отчего холмистая возвышенность впереди походила на мираж.

Появилась чья-то сутулая длинная фигура с каской, закинутой на плечи, и с автоматом, свободно болтавшимся на груди. Даже в темноте его походка казалась знакомой. В следующий момент я узнал профиль, продолговатый нос, который Шейх называл «подпоркой» или «трамплином».

– Пилле! – крикнул я.

– Господи помилуй, неужели это ты? – Его рука сдавила мое плечо. – Чертовски здорово, что ты вернулся.

Сержант пробирался к нам, но Пилле не обращал внимания.

– Последнее время положение здесь тяжелое, – сказал он. – Ты знаешь… о Вилли?

Я кивнул и уставился в землю. Сержант был нетерпелив.

– Ну что тут, вы собираетесь вести нас или нет?

– Ладно, ладно. – Пилле наконец заметил его и дал знак двигаться вперед.

Пока мы шли, он рассказал мне о тяжелом бое, который был недавно, кто из старых друзей был убит или ранен и последние слухи. Уже несколько дней, как Пилле против воли назначили связным роты, но он надеялся, что будет переведен обратно к нам. У меня было впечатление, что в его голосе стало меньше живости, черты лица обострились, губы жестче сжаты.

Пилле вел нас по овражку между холмов. Мы увидели Велти, стоявшего перед палаткой, не сказавшего никому из нас ни слова приветствия. Он сразу же приступил к отдаче распоряжений по ведению боевых действий. Он определил меня во второй взвод. Францл и Шейх были в первом взводе.

Тут, как всегда в нужный момент, появился лейтенант Штрауб и, узнав меня, подошел и пожал мне руку.

– Конечно же ты опять будешь в моем взводе, – сказал он. – Отдай свой карабин этому, как вы его называете, – Шейху, да? – и возьми пулемет вместе с Ульмером.

Еще через несколько минут я прыгнул в окоп. После изумления в первый момент встреча была просто ласковой. В то время как Францл сжимал мои руки, Шейх мутузил меня по груди до синяков. И я вдруг понял, как сильно мы привязались друг к другу.

Потом началось. Вместе со шквальным огнем артиллерии пламя, казалось, охватило всю цепь холмов. Тяжелые снаряды, потом шрапнель меньшего калибра, затем вой сокрушительных минометных снарядов всех калибров, взрывавшихся на земле. И наконец, то, что мы называли «Сталинским церковным органом», а русские – «Катюшами» – ракеты, взмывавшие ввысь, подобно кометам, – по два десятка за один залп. Они летели дугообразно по большой параболе, чтобы упасть в нашей узкой лощине, создавая множество взрывов, рикошетили взад и вперед от ее стенок и преумножали свою мощь в сто раз. Даже земля с ее бесчисленными ранами, казалось, была в яростной агонии.

Три несчастных человеческих существа, мы забились в крошечное укрытие, зажав кулаками уши, открыв широко рот, чтобы уберечь барабанные перепонки от взрывов, в ожидании, когда один из этих тысяч снарядов уничтожит нас. Нас пронизывал страх, от которого невозможно было скрыться. Мы ни на мгновение не пытались спрятать страх. Мы пытались только не терять надежду.

Прошла целая вечность, прежде чем шквальный огонь прекратился так же неожиданно, как и начался. У нас в ушах заломило от тишины. Когда мы подняли голову над краем окопа, то увидели серый туман из едкого пороха и дыма, медленно поднимавшийся в воздух над всей местностью и застилавший собой луну и звезды. Мы думали, что остались единственными из живых существ, когда вдруг над цепью холмов с нашей стороны взметнулись высоко в воздух белые вспышки и заполнили ослепительным светом крутой склон перед нами и полосу земли на равнине.

Мы знали, что были не одни, но мы также знали, что русские скоро атакуют – они никогда не ждут рассвета. Поэтому мы приготовили пулеметы и пристально разглядывали равнину внизу, высматривая малейшую движущуюся тень.

Где-то нервно застучал один из наших пулеметов и спровоцировал другие, хотя никакого противника пока не было видно. Послышался только низкий, непонятный гул, как будто где-то вне поля зрения крадется огромный зверь, готовясь к прыжку.

Затем – красные огни: этот ужасный сигнал, который предупреждал об атаке противника. Теперь русские вышли из укрытий, и бой вспыхнул в нескольких сотнях метров слева от нас. Мы видели смутные очертания фигур, ползущих, как ящерицы, через равнину и вверх по склону к нам. Тогда Францл тоже пустил ракету, а я положил палец на спусковой крючок.

Почти в унисон наши пулеметы выпустили очереди трассирующих огней по смутно различимым атаковавшим.

Фигуры приблизились. Они вдруг выросли, рванулись вперед, затем снова упали и слились с землей. Мы не могли их выделить; наша злость возрастала, а вместе с ней и паника. Я думал, что с ума сойду, когда нужно было менять ленту или заклинивало патрон. Я менял ленту за лентой. Наши трассирующие пули, выстраивавшиеся огненной цепочкой, в каждой пятой очереди обозначали центр склона и шли вперед, обозначая равнину. А теперь уже трассирующие пули противника нащупывали наши собственные укрытия, ударяя по камням или улетая прочь к звездам. А тени все приближались и приближались, несмотря на пулеметный огонь.

Теперь нервы уже не выдерживали, мы вылезли из своих окопов и стали бросать вперед в воздух одну за другой ручные гранаты, выдергивая чеку как можно быстрее и выкидывая вперед и вверх руку. Я так увлекся, что выбросил даже саперную лопатку. Францл прекратил стрельбу белыми осветительными патронами и навел оружие на то место, где был противник.

У нас почти кончились боеприпасы, и только тогда мы заметили, что тени перестали приближаться, там возникла какая-то суматоха, и они, ковыляя, скрылись в огромном темном пространстве равнины внизу.

Невыносимое напряжение на мгновение спало. Затем мы разгадали уловку русских; теперь они сосредоточивались на нашем левом фланге. В считаные минуты наши опорные пункты были обнаружены благодаря перекрестному огню противника. Противотанковая пушка продолжала вести огонь, как часовой механизм, до последнего момента, но пулеметы замолкали один за другим, да и огонь из стрелкового оружия тоже прекратился. Затем мы уловили отрывистые, резкие звуки пистолетных выстрелов, что означало начало рукопашного боя. И довольно скоро пули уже свистели у наших укреплений, выпущенные с тех позиций. При свете вспышек мы снова увидели внизу равнину с огромным количеством наступавших по ней русских. Шейх разглядел, что они ползли вверх по склону.

– Закрываем лавочку, – сказал Францл. – Если мы не уйдем сейчас, то будет слишком поздно.

Мы взяли оружие и немного оставшихся патронов. Выбрав относительно спокойный момент, мы выбрались из окопа, прыгая и спотыкаясь под пулеметными очередями, взбивавшими землю вокруг наших ног. Пули отскакивали рикошетом и пролетали со свистом над нами и между нами. Это была одна из самых смертельных гонок, которые когда-либо выигрывал человек. Последними несколькими огромными прыжками, о которых при обычных условиях и помышлять не мог, я победил – упал в овражек, на который мы нацелились, и в изнеможении привалился к его стенке, в данную минуту находясь в безопасности.

Несколько позднее под малоэффективным градом пуль русских, пролетавших над нами, мы пробирались под холодным светом звезд между высокими стенками оврага. К нам примкнули остатки роты, включая раненых. Нам уже не раз бывало тяжело, но редко настолько худо.

В конце гребня горы мы увидели жалкие остатки нашей части. Солдаты ковыляли вокруг или лежали маленькими группами, спали на мокрой земле, там, где остановились, не пользуясь даже плащ-палатками. Люди едва могли говорить – это отнимало слишком много усилий.

На заре, по утреннему холодку, приплелся фельдфебель, грязный, как и все мы, в изодранных и забрызганных кровью брюках, без винтовки и даже без поясного ремня. На наши расспросы он отвечал:

– Командир? Он убит. Я только что споткнулся о его тело.

Но он ничего не знал о лейтенанте Штраубе или нашем друге Пилле.

Рядом с нами одиннадцатая рота ожидала нового ввода в бой. Они вышли из первого боя почти без потерь. В целости было и подразделение броневых грузовых автомобилей.

Орудия начали завывать, их ракеты круто взмывали вверх, прежде чем делали дугу и падали. К ним присоединился тяжелый миномет.

Не особо заботясь о том, что с нами будет, мы присоединились к одиннадцатой роте и пошли вверх по тому же оврагу, который использовали для бегства перед рассветом.

Один из солдат заговорил с Францлом и сказал, что Пилле убит. Мы отказывались этому верить.

– Ты абсолютно в этом уверен? – настойчиво спрашивал Францл, и солдат изумленно уставился на него.

«А что вы так разволновались? – читалось в его взгляде. – Вы уже ничего не измените; кроме того, он ведь не единственный в своем роде, не так ли?»

Мы стояли, перегородив узкую дорогу, и даже не обратили внимания на догонявших нас последних бойцов, пока сержант Бирнбаум не окликнул:

– Давайте там поторапливайтесь!

Мы были настолько поглощены своими мыслями, что некоторое время даже не замечали, что стало тихо и русские не проявляют никаких признаков жизни. По нас не было сделано ни единого выстрела, пока мы карабкались по гребню и добирались до вершины. Мы продолжали движение без прикрытия. Ничего не происходило. Они захватили позиции в этом адском бою, а потом оставили их без единого выстрела.

Мы нашли старину Пилле, лежавшего лицом вниз, вытянувшись во весь рост перед укрытием. Ему не хватило всего одного шага, чтобы оказаться в безопасности. Каска соскользнула и оказалась зажатой между его подбородком и землей. Создавалось впечатление, что он напоролся на ее твердый край.

Шейх стряхнул землю с носа.

– Какой теперь толк для старины Пилле во всех этих деньгах? – вполголоса проговорил он, обращаясь как бы к самому себе.

Может быть, я был следующим в списке. Может быть, завтра, на следующей неделе или через месяц я буду лежать где-нибудь, как Пилле, такой же застывший, такой же желтый, с точно так же полуоткрытыми глазами. Ради чего?

С другой стороны, как мы все думали, был и шанс, что мы выживем. Да, определенно, такой шанс был. И если так случится со мной, я всегда буду благодарен удаче за то, что остался жив. Я бы погрузился в водоворот настоящего существования. Я бы почувствовал вкус жизни – восхитительной жизни – во всей ее полноте до тех пор, пока она уже не сможет мне ничего больше предложить. А когда настанет ее естественный конец, я смогу сказать: «Я славно пожил. Я прожил свое». И я буду благодарен судьбе.

Не знаю, как долго я стоял над Пилле. Я был выведен из оцепенения подъехавшей ротной машиной. Я увидел Францла и Шейха, спокойно разговаривавших еще с одним солдатом. На полу машины лежали тела убитых во время ночного боя – солдат, которые «делали историю». Они лежали на полу по двое и по трое один на другом. Водитель и человек из тылового опорного пункта вышли. Из груды человеческой плоти торчали две ноги в портянках. Для всякого, кто его знал, эти ноги принадлежали лейтенанту Велти.

– Это командир роты?

Водитель кивнул:

– Бедный старина Велти – как решето. Это, должно быть, миномет постарался.

Я заметил также жирного сержанта, который был там, когда Пилле зацепило. Еще одному распороло живот, так что вывалились кишки. Я спросил, кто это.

– Этот-то? Погоди-ка. Ах да, это Штрауб. Лейтенант Штрауб.

Шейх глубоко вздохнул:

– Черт возьми, и Штрауб тоже. Он был парень что надо.

Водитель позвал своего спутника помочь внести Пилле.

Шейх отодвинул его в сторону.

– Пойдем к священнику, – сказал он, хотя выразился по-иному, – мы сделаем это.

Мы поднесли Пилле к куче тел. Водитель забросил тело молодого парня поверх всех, затем сказал фельдфебелю из тыла:

– Не подержишь ли голову лейтенанта? Его ноги выдвинулись слишком далеко. У нас вывалится весь этот груз, если мы его не подвинем.

Машина двинулась, и мертвые тела тряслись друг на друге. Вдруг из груды вылезла чья-то рука. В данном случае она могла принадлежать Пилле, или старине Велти, или кому-нибудь еще.

* * *

Наши дивизии прорывались от большой излучины Дона к промышленному городу на Волге – Сталинграду.

Русские настолько не ожидали наступления, что почти не оказывали сопротивления. Мы захватили огромное количество военной техники и множество пленных. Или так нам говорили. И мы видели вдоль широкой автотрассы длинные вереницы разбитых русских тракторов, пушек и этих старомодно выглядевших зеленых фордовских грузовиков, над которыми мы так много смеялись, прежде чем узнали об их долговечности.

Но мы видели и наши подбитые танки, и обугленные остовы немецких армейских грузовиков, которые каждого ветерана наводили на мрачную мысль о цене, заплаченной за наступление.

Как моторизованная, высокомобильная часть, мы всегда попадали в самую гущу сражений. Теперь, едва мы пришли в себя от самого жестокого из известных нам до сих пор боев, нас направили на новый участок, где ситуация была, так сказать, раскалена. Мы выдвинулись к руинам сталинградских окраин, на песчаные дюны Поволжья, в качестве поддержки с фланга клину, прорывавшемуся вперед через бесконечные степи.

Дивизия за дивизией катились от излучины Дона через узкую полосу захваченной нами территории к Сталинграду. Двигались бесконечные колонны пехоты, артиллерии на конной и механической тяге, полевые орудия всех калибров, легкие и тяжелые зенитки, броневые машины всех видов, грузовики снабжения и мотоциклы. Все они рвались вперед и обгоняли друг друга, пока дороги не оказывались полностью забиты, в то время как в воздухе было не менее тесно от пикирующих и обычных бомбардировщиков, истребителей, истребителей-бомбардировщиков и транспортных самолетов. Все они направлялись в Сталинград. Это было сосредоточение всего, что у нас было.

Но у русских тоже обнаруживались свежие войска и поразительно большое количество военной техники. Они расставляли с большими интервалами закаленные в бою дивизии, там, где фронт был спокойным, и основательно окапывались по всей линии позиций. С каждым днем их сопротивление возрастало.

Вот как самая мучительная, самая грандиозная битва этой войны развернулась вокруг города на Волге. Сталинград, с его современными заводами, большими административными зданиями и современными жилыми домами, был превращен в развалины. Потери с обеих стороны были колоссальными. Давно прошли те дни, когда в бою десять русских приходилось на одного немца; теперь их было не пять, даже не два. Нам уже больше не противостояли безусые юнцы или старики, а почти всегда первоклассные войска с отличным вооружением. Количество артиллерийских батарей и этих грозных «Сталинских церковных органов» многократно возросло, и они вели огонь днем и ночью, очевидно не испытывая необходимости беречь боеприпасы.

Верно, что нашим солдатам удалось занять большую часть города. Верно и то, что они тут и там расширяли свой ударный клин и отбросили русских еще немного назад. Но все усилия соединиться с германскими силами, наступавшими с Кавказа, или установить контакт с армией к северу от нас оставались, как говорят военные корреспонденты, тщетными.

Наконец, весь фронт в определенном смысле стабилизировался. Наши бесчисленные атаки не приносили ощутимых результатов, и неизменные контратаки всегда отбрасывали нас назад к исходному пункту.

Проще говоря, русским удалось остановить наступление немцев.

Постепенно с обеих сторон активность боевых действий угасала, и на смену ей пришло выжидание, все возраставшее с каждым днем напряжение и опасение, что все это кончится настолько ужасно, что даже невозможно предугадать.

* * *

Каждый вечер грузовик походной кухни преодолевал несколько сотен метров до нашей позиции и привозил еду. В то время как древние русские бипланы – мы называли их «зингеры», потому что считали, что их моторы звучали, как старые швейные машинки, – летали над нашей головой, сбрасывая осколочные бомбы, столько же на наши позиции, сколько и на свои, мы отряжали по одному солдату от каждого отделения за горячей едой в котелках.

Однажды, когда совсем стемнело, мне посчастливилось быть оправленным туда – и, к несчастью, на обратном пути я заблудился. Проплутав, очевидно, по кругу, и, наверное, не один час глубокой темной ночью, не встречая никого, кроме «зингеров» над головой, я стоял, безоружный, посреди этой бескрайней степи, держа в каждой руке по котелку давно остывшего супа. Я не знал, был ли я между позициями, за своими собственными или за вражескими.

Нужно было что-то предпринять, поэтому я крадучись пробирался вперед, напрягая все органы чувств. Вскоре что-то появилось на моем пути – что-то темное с более светлым пятном наверху. Осторожно подойдя ближе, я распознал, что это мертвая лошадь с чем-то наполовину согнувшимся на ней, а то, что я принял за ветку дерева, было поднятой рукой мертвеца. В ужасе и замешательстве я застыл как вкопанный.

Затем послышалось какое-то странное клокотание, исходившее от земли, и вся эта живописная картина пришла в движение. Поднятая рука покойника двигалась. Согнутые пальцы тянулись к моему горлу! А мертвец хохотал, колыхался от хохота…

Пока я стоял в оцепенении, застыв на месте, как глупый кролик перед удавом, все стало ясно. Лошадь была еще не мертва, просто в последней агонии, и ее конвульсивные движения шевелили мертвого человека.

Русские, которых я избежал в ту ночь, не были столь ужасны, как этот мертвец и его конь, и я был очень рад вернуться обратно в лагерь.

* * *

Наш перебежчик Зеф, о котором немногие из роты, теперь почти целиком состоявшей из пополнения, знали, что он всего несколько месяцев назад был на другой стороне, однажды подобрал у одного из убитых винтовку с оптическим прицелом. И мы, чтобы скоротать время, заползали за насыпь и по очереди становились снайперами. Правила были такими, что тот, кто должен был стрелять, выбирал жертву и показывал ее другим. У нас у всех были полевые бинокли, так что мы могли следить за тем, что происходит.

– Вон тот, – указал Францл, – примерно в десяти сантиметрах влево от мертвой лошади.

Это был точно русский. Наклонившись, он доставал свою армейскую флягу. Францл тщательно прицелился и выстрелил. Русский согнулся пополам и больше не шевелился.

– Убит! – крикнул Францл.

– Убит, – подтвердил Зеф.

– Точно, – согласились мы с Шейхом, и Шейх отметил Францлу два очка.

Я подстрелил того, кто перелезал из своего окопа в соседний.

– Готов! – воскликнул я.

– Нет, нет, посмотри как следует, он еще шевелится, – настаивал Шейх.

– Да, он двигается, – решил Францл, и так же думал Зеф.

– Только одно очко, – подвел итог Шейх и записал его.

Однажды Шейх поразил бутылки с зажигательной смесью, разложенные перед окопом. Это, конечно, были бутылки, наполненные горючим веществом, использовавшимся только против танков. Выстрел произвел настоящий фейерверк, и русский танцевал перед окопом, пытаясь сбросить с рук горящий «коктейль Молотова», что вызвало у нас гомерический хохот.

Эта стрельба по русским была приятным времяпрепровождением. Мы никогда не думали о нем как о хладнокровном убийстве. Это был просто спорт – тот же самый спорт, за который Ковак, Вилли и Пилле расплатились своей жизнью. Мы стреляли не для того, чтобы сослужить службу своей стране. Пожалуй, говорю об этом со всей откровенностью, мы делали это просто потому, что случайно нашли винтовку с оптическим прицелом и знали, как ей пользоваться.

С другой стороны, когда мы трогали какого-нибудь убитого, мертвый и живые часто взлетали на воздух – русские закладывали небольшую мину под гимнастерку убитого.

* * *

Теперь по ночам бродили темные фигуры тяжело нагруженных людей, которые сновали перед нашими окопами; лязг и стук лопат были слышны до зари. Это были наши саперы, устанавливавшие мины. Прыгающие мины. Когда прикасаешься к ним, они сначала подпрыгивают, а потом взрываются. Они были нам хорошей защитой. Только если их устанавливали, это значило, что атаки русских ждать недолго.

Когда мина взорвалась, мы приняли взрыв за неожиданную атаку и схватились за оружие. Но когда это место осветили, в качестве мишени перед нами предстал всего лишь пони, который случайно забрел на поле боя, задел одну из мин, а потом, тяжело раненный и пронзительно кричащий, дергал ногами, пока не взорвал еще одну мину, которая завершила дело.

Нам было жалко этого пони. Он был ни при чем, он не принадлежал ни к какой армии. Это был просто бедный, несчастный, маленький пони. В данном случае нам было его по-настоящему жаль.

* * *

И снова нам сопутствовал временный успех против русских. Мы прорвались через их позиции на узком участке. И тут наступило время Шейха уйти в небытие. Когда мы пробивались вперед, сильно измотанные, через позиции русских, почти не встречая сопротивления, он смотрел вокруг на всех убитых и раненых и говорил:

– Держу пари – большинство этих негодяев только притворяются.

Нам приходилось быть осторожными. Очевидно, русские стали более опасными, со всеми их ударными отрядами, ополчившимися теперь на нас. Но хотя среди них было немало фанатиков, обычно достаточно было бросить взгляд в глаза человека или на его рану, чтобы сказать, опасен он или нет.

Шейх приблизился к русскому, лежавшему лицом вниз. Он толкнул его, и русский зашевелился и застонал. Шейх хотел перевернуть человека, чтобы посмотреть, что с ним.

– Ой, оставь его, – сказал Францл. – Посмотри на кровь.

Мы пошли дальше, никто и не подумал взглянуть на павшего в бою русского.

Потом это произошло. Сзади нас послышалось «пок-пок-пок». Францл закричал и схватился за ухо. Я обернулся и увидел, что человек с большим кровавым пятном приподнялся и стрелял из пистолета.

– Шейх! – отчаянно крикнул Францл, забыв о собственной ране.

Но Шейх упал как подкошенный, зарывшись пальцами в землю, конвульсивно дернулся и затих.

Францл долго смотрел на мертвого друга, потом перекрестился.

Его лицо страшно изменилось, как будто он натянул маску, жестокую маску с искаженными чертами лица, подбородок выдвинулся вперед, губы сжались в тонкую нить с горестными морщинами в углах рта, глаза опасно сощурились в узкие щелки, подобные щели дота.

Он повернулся и пошел, не обращая внимания на стрельбу, все еще продолжавшуюся в его направлении со стороны русского. Надеясь спастись, тот лег так же, как и до этого, лицом в землю, делая вид, что ему ни до чего нет дела. Но когда мы приблизились, он все понял. Он хныкал, умолял, даже спустил штаны, чтобы показать ужасную рану на верхней части бедра, говорил, что все равно умрет, и кричал: «Камерад!» Францл был непреклонен.

Его руки опустились, взяв в железные тиски шею вероломного русского, и Францл держал его, не ослабляя свою мертвую хватку, до тех пор, пока в последней судорожной конвульсии остатки жизни не покинули тело русского. Тогда он отпустил тело и пошел как автомат к своему оружию. Чтобы не отстать, Зеф поднял свою лопату и раздробил ею череп русского.

* * *

После смерти Шейха Францл изменился. Он стал апатичнее. Я часто заставал его уставившимся в пространство. Когда мы обменивались взглядами, мне казалось, что я смотрю в глаза незнакомца. Бесполезно было пытаться заинтересовать его чем-нибудь. Он просто существовал. Создавалось впечатление, что он потерял всякую надежду.

Однажды я спросил его напрямую, а он слабо ответил:

– Ой, Бенно, не обращай внимания, это пустяки, – но через несколько мгновений добавил: – Бенно, старина, если я… ну, скажем, если что-нибудь со мной случится… черкани моим старикам пару строк, ладно? Только сделай это поделикатней. Я имею в виду не выкладывай все сразу. У моей старушки слабое сердце.

Время от времени он доставал одну фотографию, которую теперь всегда носил с собой, и сидел и смотрел на нее, как будто читал книгу. На ней был запечатлен солдат с бокалом вина в руке, в кругу семьи, и они все смеялись – мужчины, женщины и дети. Францл не имел ни малейшего понятия о том, кто были эти люди. Собственно говоря, он нашел фотографию где-то в степи, где земля была усеяна мертвыми немецкими солдатами, через несколько дней после того, как был убит Шейх. Рядом с одним из убитых солдат лежал черный бумажник, который был открыт, как будто кто-то его выпотрошил, а потом выбросил за ненадобностью. Он был пуст, если не считать этой желтой фотографии.

* * *

Однажды ночью ударили сильные морозы, и наша вторая зима в этой проклятой стране встретила нас сурово. Приехал грузовик снабжения и привез нам теплые шинели, перчатки и шапки-ушанки. Но мы все равно ужасно мерзли в своих окопах. Даже взрывы снарядов отдавались новым, жестким резонансом, а разлетавшиеся комья земли были твердыми как гранит.

Неписаным законом армии было отпускать солдат домой после службы за пределами страны в течение более чем года, но мы все знали, что нас не осмелятся отправить назад. Тем не менее каждый день приносил новую волну слухов – нас собираются направить во Францию, в Грецию, в Африку. Но сначала, конечно, на короткую побывку домой.

Мы, рядовые, знали, насколько иллюзорны все эти слухи – но с каким упрямством мы пытались верить им! Наше единственное всепоглощающее желание делало нас легковерными – желание как-то покончить с той затянувшейся игрой со смертью, в которую превратилась наша жизнь.

Всегда оставался только один выход, реально осуществимый путь. Это была надежда на то, что Небеса окажутся милостивы и устроят так, что ты получишь рану, не достаточную для того, чтобы умереть, но настолько серьезную, чтобы тебя отправили домой. Ранение в мягкие ткани не годится. О нем позаботятся в полевом госпитале. Самым лучшим был бы сложный перелом, если возможно, не такой, чтобы превратить тебя в калеку, не слишком болезненный, но, конечно, такой, который предполагает длительный период лечения. Однако в этом нужна удача – самая большая в мире удача, – какая встречается не часто.

С такими мыслями в голове мы встречали чудовищный огневой вал русских в ту зиму и широкомасштабную атаку на наш клин между Доном и Волгой. Они прорвались.

Наступил день, когда мы осознали, что прошло довольно долго времени после того, как один-единственный грузовик осмелился поехать с линии фронта в тыловую базу. Русские части перекрыли все подступы. Сначала они атаковывали машины только ночью, потом беспрерывно и ночью и днем. На какое-то время наши колонны снабжения были объединены и двигались с охранением, по обе стороны их сопровождали подразделения бронемашин и мотоциклистов. Но даже это не помогало: русские стали слишком сильны.

Отчаянные контратаки с огромными потерями ни к чему не приводили. Медленно, но верно клинья советских войск по сторонам нашего клина становились все шире, и германские дивизии были отброшены назад: с одной стороны далеко за Дон, а с другой – к востоку, обратно к этой огромной массе развалин, городу Сталинграду.

Короче говоря, мы были окружены. Сталинград стал огромным котлом, в котором нам суждено было кипеть.

Теперь все обернулось настоящей трагедией. Перемалывалась в труху целая армия. Битва без всяких перспектив на успех для немцев захлебнулась в море крови. Конец приближался быстро – но это не был такой конец, на который мы все рассчитывали менее двух лет назад.

Сначала казалось невероятным, что немцы позволят заманить себя, как мышь, в такую гигантскую ловушку. Но в Советском Союзе новое слово Сталинградский котел стало скоро знаменитым лозунгом.

Среди нас распространилась идея – и она мгновенно возобладала, – что все это не катастрофа, а блестящий маневр Верховного командования. Говорили о новых танках, о наступлении с севера, о секретном оружии, превращающем все в пыль.

Мы какое-то время верили, но ни один из этих слухов не был правдой, и постепенно начали осознавать весь ужас слова, которого солдат боится больше всего: окружены.

Правда доходила до нас по мере того, как остатки одной дивизии за другой отбрасывались назад, терпя поражение со всех сторон, не говоря уже о напирающем противнике, который теснил нас к центру Сталинградского котла. Постепенно колонны сосредоточенного транспорта забили все дороги. Взрывали орудия и всевозможное вооружение, включая танки, которые остановились из-за нехватки горючего. Нагруженные грузовики, застрявшие в снегу, горели. Огромные груды одежды и продовольствия были подожжены, чтобы не достались врагу. Установки, на сборку которых были потрачены колоссальные усилия, были уничтожены.

Отрезанные от своих, солдаты в серой полевой форме, грязные и завшивленные, ковыляли с бессильно опущенными плечами от одной оборонительной позиции до другой. Ледяной ветер этих необъятных белых пространств обжигал их сморщившуюся кожу, выдавливал слезы из запавших глаз, которые почти закрывались от перенапряжения, проникал сквозь форменную одежду и пробирал до самого костного мозга. Для тех, кто больше не выдерживал, всегда был наготове добрый снежный саван.

Менее чем в двух тысячах километров к западу был другой мир. Там люди спали в мягких теплых постелях; там во время обеда они садились за стол, накрытый чистой белой скатертью, и ели сколько душе угодно. Дети смеялись, и даже солдаты не были обделены счастьем.

Но здесь, лишенные инициативы, мы позволяли себя гонять, все время перемещались то вперед, то назад, подчиняясь бессмысленным приказам, занимали новые позиции и оказывали сопротивление, лишенное всякого военного смысла. Проявлением общего безразличия стали ночные вылеты самолетов люфтваффе снабжения, которые становились все реже, и то, что единственной горячей пищей оказывалась жидкая похлебка с редкими кусочками конины, и то, что нам все чаще приходилось довольствоваться парой кусков хлеба в течение всего дня.

Мы все еще невольно вслушивались в грохот ударов вражеских минометов, по старой привычке считали секунды до взрывов. Мы чувствовали, как земля вздрагивала от фугасных бомб, и видели бесчисленные ракеты «Сталинских органов».

Нам все еще казалось поразительным, что мы не единственные остались в живых, что были еще красные и фиолетовые огни, вспарывавшие небеса, предупреждения об атаках пехоты, предостережения о танках и настойчивые крики о помощи – с другой стороны. И тогда мы стреляли в кричащую массу русских, вели огонь механически, как автоматы, до тех пор, пока наконец их гигантские танки, надвигавшиеся на нас, не вынуждали нас снова отступать в этот котел, который с каждым днем становился все меньше и горячее.

Мое подразделение сократилось до жалких остатков. Люди один за другим выбывали, истекали кровью или замерзали в безжалостном белоснежном океане.

Францл был сломлен, потерял всякую надежду на то, что может снова увидеть родной дом. Но иногда, когда наступало относительное затишье и мы сидели согнувшись в своем окопе в ожидании того, что будет дальше, он доставал из своего бумажника фотографии: одну неизвестного солдата и другие – свои, своей семьи и друзей. Тогда и я доставал открытку с загнутыми краями, на которой был изображен мой родной город, и мы заводили разговор о такого рода вещах. Только в эти минуты он, казалось, оживал.

Неожиданно возобновлявшийся ураганный огонь возвращал нас к действительности, и мы осознавали со всей мучительной остротой, какое сокровище мы потеряли.

* * *

Находясь рядом со мной в окопе, прислонившись к его стенке, он вдруг рухнул. Его колени подогнулись, и все тело опустилось, как сдувшийся воздушный шар.

– Францл! – крикнул я, не веря.

Даже когда я с ужасом увидел его простреленный насквозь глаз, я не смог поверить в страшную правду.

Затем откуда-то изнутри головы у меня вырвался пронзительный крик – такой громкий, что возможность такого крика вряд ли когда-либо приходила в голову ученым, работающим на войну. Небо, и снег, и все прочее, что сгубило нашу жизнь, закружилось передо мной в безумном танце. И я схватил свой пулемет, выбрался из окопа и побежал в том направлении, откуда кем-то был сделан этот выстрел. В утренней мгле я видел темные очертания людей, и стальной механизм, бешено бивший отдачей по моему бедру, косил их, как траву. Я бежал все дальше и дальше, стрелял и стрелял, пока что-то не обрушилось на мою руку, как удар дубины.

* * *

– Эй, ты! Ты что, заснул, что ли? Давай залезай, ты здесь не один.

Это был сон, и как во сне я вскарабкался в кузов машины, присоединившись к остальным. Наши раненые все прибывали, их становилось все больше и больше.

Тяжелый груз свешивался с моего плеча. Я видел, что это моя рука, сильно раздутая. Я совсем не мог шевелить пальцами. Вся правая сторона шинели была темно-бурого цвета и твердая от запекшейся крови. Но все, включая и это, было совершенно нереальным.

Шатаясь как пьяный, я доковылял назад до наших позиций, после того как получил удар, и пули роем проносились возле моих ушей, а теплая кровь хлестала из рукава. Смутно помню, как грубые, привыкшие к крестьянскому труду руки перевязывали рану и делали мне уколы. Потом я увидел главный перевязочный пункт. Его освещал тусклый свет мигавших ламп, и в нем стоял бьющий в нос неприятный запах эфира, пота и гниения. Гудел электрогенератор, создавая фон, безразличный к крикам боли, проклятиям, стонам и пронзительным воплям людей с оторванными руками или ногами, с раздробленной челюстью или грудью, с вываливающимися кишками, с обожженными лицами. Среди всего этого кошмара стоял бледный хирург в забрызганном кровью прорезиненном халате и орудовал блестящими инструментами так быстро, как только возможно, и через каждую минуту или две натужно кричал санитарам:

– Следующий!

Я видел молодого сержанта с покрытой красными пятнами крови повязкой на голове, который на мгновение потребовал от всех полной тишины – даже хирург оторвался от работы, – и тогда он встал с носилок, широко развел костлявые руки и запел «Германия превыше всего». Он явно хотел допеть, но голос оборвался, и он рухнул, всхлипывая.

И был момент, когда офицер в меховом пальто, проходя, взглянул на меня и отрывисто буркнул:

– И его возьмите, он может сидеть.

* * *

В своем последнем дурном сне наяву я видел огненные хвосты ракет, пронзавших черное как смоль ночное небо, и вспышки там, где шрапнель ударяла о землю. Ввысь ушли сигнальные красные огни, возвещавшие об очередной атаке, и новые залпы шквального огня артиллерии прогремели, как раскаты грома.

Затем рев авиационных моторов перекрыл все остальное. Мы неслись над снегом со все возраставшей скоростью. По слабому покачиванию я определил, что мы оторвались от земли и я улетел из этого проклятого места.

Приложение. Восточный фронт[3]

Смена обстановки

Начало Русской кампании ознаменовало собой коренной перелом в моем участии в этой войне. Не стану отрицать, что мне не терпелось «ввязаться в драку». Есть нечто такое, что заставляет военного человека «быть верным своему оружию», нечто влекущее его к военным приключениям, со всеми их опасностями и лишениями. Была у меня и острая потребность проверить, обладаю ли я теми качествами военного командира, необходимость которых я отлично осознавал.

С связи с кампанией на Востоке неожиданно начали возникать имена, которые уже стали знаменитыми. Кое-какие из них вызвали у меня удивление, поскольку за длительный период между войнами, да еще и до Первой мировой, я привык к довольно высоким стандартам. В мирное время эти стандарты не снижались. Ныне, при встрече лицом к лицу с врагом, очевидно, стали применяться другие критерии. Прежде при любом назначении на высшую должность существенную роль играло как общее, так и специальное образование, полученное в военной академии, возможно даже, что этим ценным качествам придавалось слишком большое значение. В окопной войне на Западе стратегические способности никогда не были столь важны, как в войнах XIX века с их быстрыми оперативными решениями.

Тем не менее что-то настораживало меня в новых принципах отбора и несколько сдерживало мое стремление к продвижению по службе. Я подозревал, что, несмотря на возвращение мобильной войны – а это стало возможным благодаря моторизации, – слишком мало значения придавали оперативным способностям высшего командного состава. Действительно, уже в первую зиму войны в России появился другой тип офицеров – верящих в режим, всегда оптимистичных, полных энергии и свободных от политических размышлений. Такие «беспроблемные» офицеры оказались удачливее остальных, они умели произвести хорошее впечатление и таким образом быстрее достигали высоких званий. Школа Бека пока кое-где котировалась и была представлена в руководстве Генерального штаба. Однако среди дивизионных и корпусных командиров такие люди встречались все реже.

Прежде чем меня поглотил великий марш на Восток, я получил краткую передышку, проведя несколько дней в училище бронетанковых войск в Берлине. Я заметил некоторую нерешительность, в которой пребывал его преподавательский состав. Те, кто уже поучаствовал в боях, все еще находились под впечатлением от русских танков Т-34 и отступления на Центральном фронте жуткой зимой 1941/42 года. Однако они уже приободрились ввиду успешного летнего наступления 1942 года. Офицеров-преподавателей, кажется, совсем не тревожило, что странное направление этих наступательных действий, которое диктовалось экономическими соображениями, слабо соотносилось с первоначальными стратегическими планами. Победоносное наступление на Воронеж хорошо знакомой мне танковой дивизии было представлено слушателям как образцово проведенная операция, тогда как (об этом я узнал позднее) она столкнулась с серьезным сопротивлением противника. Меня поразила неоправданная самоуверенность этих офицеров, настолько отличная от скептицизма моего прежнего окружения.

Совсем другие впечатления сложились у меня, когда я принял командование бригадой, третьей по счету, которая входила в танковую дивизию в Артуа. Командир этой дивизии был вояка с боевым опытом. Мне рассказали, что после дружеских застолий он резко высказывал свои взгляды на власть, которую выбрал для себя немецкий народ. Это обещало более тесное, если не личное взаимопонимание между нами. Оба мы знали, что я был всего лишь залетной птицей, однако времени не теряли. Рано или поздно мне должны были дать танковую дивизию, поскольку я заслужил это право во время кампании на Западе. Но ни в мирное, ни в военное время мне не доводилось командовать танковыми частями, хотя я уделял большое внимание их тактике и дискуссиям по этому поводу в ОКВ. Теперь я проводил учения настоящей танковой дивизии, то есть с двумя сотнями танков. Ход самих учений и последующий их разбор придали мне уверенность в себе, так необходимую на войне.

Тем не менее авторитетом в бригаде я не пользовался, так как командир дивизии считал мое назначение временным, поэтому множество дней провел в праздности. Первые осенние туманы уже окутывали желтые равнины Артуа. Жил я в небольшом замке. Заботиться о других офицерах штаба не было необходимости. В таких условиях я выбрал отшельническую жизнь, которую предпочитал всегда. Проводил день в прогулках с ружьем по горам и долам и возвращался с фазаном или зайцем.

Получив наконец назначение в Россию, я экипировался в своем старом гарнизонном городке Геттингене, а затем вместе с П. и верным денщиком Фейрштаком отправился в Берлин. В тот вечер я простился с П. на железнодорожной станции Зоопарк. Когда поезд тронулся, мне показалось, что я лечу в огромную черную пропасть.

17-я танковая дивизия на Востоке

Путешествие через Смоленск в штаб 2-й танковой армии, стоявшей в Орле, заняло почти неделю. Командующий армией генерал-полковник Шмидт пригласил меня на завтрак, где я оказался единственным гостем. Возможно, офицеры его штаба намекнули ему о моих политических взглядах. Если так, то, скорее всего, они их разделяли. Меня удивил и приободрил тот факт, что командир, с которым мы не были знакомы прежде, разговаривает со мной так, словно наша общая неприязнь и критическое отношение к режиму были чем-то само собой разумеющимся. Явно чувствовалось, что его офицеры, даже в высоких чинах, хотя и продолжают храбро сражаться, но, тем не менее, убеждены, что победа недостижима. Многие рассчитывали на скорейшее открытие второго фронта на Западе, ибо только это могло привести бесперспективную для Германии войну к быстрому завершению.

Когда мы прощались после двухчасового завтрака, командующий попросил меня «забыть все, что он наговорил за это время». Понимая, что он имел в виду, я приступил к выполнению своих обязанностей в более бодром расположении духа.

Теперь я мог «прощупать обстановку» в 17-й танковой дивизии в тихом месте ее расположения юго-восточнее Орла. Меня удивило, что она находится в хорошем состоянии. В мирное время это была Аугсбургская дивизия, а с началом войны ее преобразовали в танковое соединение. Вскоре служба захватила меня, и мои поездки на фронт заняли несколько недель. Офицеры полкового уровня, кажется, предвидели смену командира дивизии и были к этому готовы. Другое дело – штабные. Некоторые из них прочно застряли в прошлом и противились любым переменам. Новый начальник 1-го отдела Генерального штаба Красе к таковым не относился. Это был профессионал с отличной подготовкой, полученной в мирное время, прибывший сюда из австрийского бундесвера.

Незадолго до войны я проделал путешествие на Дальний Восток поездом, когда шла китайско-японская война. Трудно тогда было охватить взором огромные просторы этой страны с ее бесконечными заснеженными лесами и редким человеческим жильем. Закутанные в шубы странники подъезжали к станциям на санях в ожидании транссибирского экспресса. Я запомнил грустные мелодии русских песен, которые почти без передышки лились по вагону из громкоговорителя. Моя душа привыкла к этому ландшафту и его терпеливым, многострадальным и покорным судьбе обитателям. Типичным их представителем был высокий бородатый старик, живший в занимаемом мной доме и обычно приветствовавший меня, молча склонив непокрытую голову и улыбаясь скорее самодовольно, чем угодливо.

Можно ли было спасти нашу армию в Сталинграде?

Идиллии «медового месяца» с моей дивизией в период статичной войны суждено было скоро закончиться. Нас погрузили в поезд и отправили на юг. При двадцати градусах мороза (по Цельсию) неотапливаемые вагоны с жесткими сиденьями были мало пригодны для спанья. Я вспоминал свои многочисленные разъезды по железным дорогам в Первую мировую войну. В те времена достаточно было оказаться на охапке соломы в конском вагоне, где было тепло и сну мешало лишь перестукивание копыт. Но ночи эти обычно быстро кончались, по несколько дней приходилось довольствоваться пригоршней-другой снега для символического утреннего туалета, за которым следовали горячий завтрак и сигарета.

Дивизия, которую я вел теперь в круговерть стремительной и роковой войны, чтобы спасти нашу армию в Сталинграде, была в материальном отношении слаба. Всего лишь тридцать танков. Не было бронетранспортеров, одна или две разведывательные машины, только тридцать или сорок процентов грузовиков прошли капитальный ремонт. Это означало, что в каждом батальоне одна рота могла передвигаться только в пешем строю. Такие роты были сведены в один батальон, который следовал позади дивизии. Ремонтная рота и даже мастерские оставались в тылу в районе Орла. Любой водитель грузовика поймет, что это значит. Было ли это следствием внезапности, безумной спешки или происходило в результате развала?

Спешка действительно имела место. Была середина декабря, и прошло почти три недели с того момента, как русские дали решительный отпор на Восточном фронте. Это произошло до того, как мы выгрузились с поезда для сосредоточения в Миллерове. Мы не знали, что операция по спасению будет проводиться восточнее Дона. Вместо этого изучались оперативные возможности против наступающего противника западнее Дона. Именно там развалился фронт нашего слабого венгерского союзника. Во время поездки в восточном направлении по, казалось, бескрайним снежным полям моя машина встретилась с другой. Из нее вышел командир румынской дивизии – долговязая фигура, осунувшееся лицо. После официального и довольно натянутого обмена приветствиями мы продолжили разговор по-французски, поскольку мне хотелось ознакомиться с положением румын. Своим поведением румынский генерал демонстрировал явную отчужденность и ослабление союзнических чувств вследствие разгрома его армии.

Вместо того чтобы развертываться в западном направлении, мы совершали теперь марш на юг. В ужасных условиях дивизия переправилась через Дон у Цимлянской. Несмотря на двенадцать часов езды, мне не удалось добраться до штаба 4-й танковой армии. Ею командовал знакомый мне генерал-полковник Гот, поэтому я поговорил с ним по телефону.

Командующий. Вы понимаете, что мы должны справиться с этой задачей в Сталинграде?

Я. Задача мне ясна, но я уверен, что вам известно плачевное состояние вооружения моей дивизии.

Командующий. На фронте некоторые дивизии в еще худшем состоянии. У вашей превосходная репутация. Я на вас полагаюсь.

В последнем более или менее благоустроенном месте нашего расположения на марше я пытался осмыслить теоретические расхождения между моими знаниями в области стратегии и нашей тактической задачей. Я был поражен недостаточностью сил, выделенных для спасения Сталинграда. Невдалеке передо мной, всего в девяноста километрах от окруженной в Сталинграде армии, вели бой две дивизии. Одной из них, 6-й танковой, повезло, потому что недавно, когда она еще базировалась во Франции, ее привели в полную боевую готовность, а вторая, 23-я танковая дивизия, по слухам, была оснащена даже хуже, чем моя. Одна укомплектованная и две укомплектованные наполовину дивизии должны были предпринять наступление на глубину около ста километров до самого Сталинграда! Так называемая внезапность уже улетучилась, две участвующие в боях дивизии были остановлены превосходящими силами русских. Но даже если внезапность и имела бы место, они не смогли бы удержаться в глубине захваченного района. Никто не мог рассчитывать на то, что противник не сделает все возможное, что в его силах, чтобы помешать разблокированию окруженной 6-й армии и закреплению таким образом ее великой победы. Слабость германских атак показала, что резервов в наличии не было. Более того, не было речи и о том, чтобы армия Паулюса, все еще насчитывающая 100 тысяч солдат, прорвалась для соединения с 4-й танковой армией.

* * *

15 – 16 декабря 1942 г. (карта 1). 15 декабря части 65-й танковой бригады и 81-й кавалерийской дивизии русских были обнаружены в районе Верхнекурмоярской. Командующий немецкой 4-й танковой армией намеревался, очевидно, направить мою дивизию ее левым флангом вдоль Дона в северо-восточном направлении. Соответственно танковая группа Бюзинга (он был командиром полка) получила приказ двинуться к Верхнекурмоярской через Тополев, куда она добралась без соприкосновения с противником. Моторизованные группы гренадерских полков до 16 декабря не достигли района Шинковской из-за задержки у переправы в Цимлянской.

Между тем из 57-го армейского корпуса пришел приказ, что моя дивизия должна внезапно выйти на Генераловский, стоящий на реке Аксай-Есауловский, и захватить там плацдарм, с тем чтобы ослабить давление на 6-ю танковую дивизию, ведущую бои восточнее этого участка. Как сообщалось, противник должен был отвести по крайней мере часть своих сил от Верхнекурмоярской и Нижнеяблочного и перебросить их на северо-запад, предположительно для того, чтобы атаковать с фланга и с тыла плацдарм в Саливском, который уже испытывал сильное давление с фронта.

Наступающая танковая группа не смогла установить местонахождение сил противника на Дону. Накануне его части переместились севернее Нагавской. Районы Верхнеяблочного, Нижнеяблочного и Верхнекурмоярской, по имеющимся сведениям, были не заняты противником, но сильно заминированы. В последнем районе мост на север находился в руках противника. Теперь немецкие танки не могли выдвинуться из того места, до которого они дошли. Не было горючего, все дороги развезло в результате оттепели. Дорога вдоль Дона, согласно донесениям, была непроходимой, как и дорога через Похлебин, по которой командир корпуса намеревался направить мою дивизию.

В тот вечер установился долгожданный мороз. В течение дня дивизия закончила разведку дорог, пригодных при любых погодных условиях, чтобы 17-го двинуть свои колесные части, а то и танки в направлении Генераловского. Я надеялся, что смогу перебросить танковую группу с ее нынешних позиций в Верхнеяблочный, где она смогла бы присоединиться к дивизии.

* * *

17 декабря 1942 г. (карта 1). Покинув район сосредоточения в 5 часов утра, я повел группу Зейца, состоящую из 63-го гренадерского полка, усиленного 27-м егерским взводом, штаба полка, 3-го взвода 27-го артиллерийского полка и одной роты 27-го разведывательного батальона, по заранее разведанному маршруту через пункты Майорский, Котельниково, Верхнеяблочный (где мы сделали остановку с 10.15 до 11.00) в направлении Генераловского, который мы захватили, а к 14.15 при слабом сопротивлении противника организовали плацдарм на противоположном берегу. Единственное противодействие со стороны противника исходило от реактивных установок и атак с самолетов на бреющем полете.

Внезапный ввод в бой моторизованной группы без танков имел следующие результаты:

1. Подтвердилось, что район к западу от боевой группы до участка Аксай-Есауловский свободен от противника.

2. Все коммуникации между частями 65-й танковой бригады, 81-й кавалерийской дивизией (оставшейся на Дону) и переместившимися на северо-восток основными силами, которые противник еще мог задействовать, отрезаны.

3. Создан трамплин для завтрашнего броска с целью атаковать русских с правого фланга севернее Аксая-Есауловского, где немецкая 4-я танковая армия не могла продвинуться ни на шаг. Там потерпели неудачу наши атаки против организованной противником линии танковой обороны, имелись значительные потери.

4. Предупреждена аналогичная операция со стороны противника, который, как нам стало известно из радиоперехвата, намеревался силами только моторизованных частей перекрыть вдоль берега пути снабжения нашей 6-й танковой дивизии.

* * *

18 декабря 1942 г. (карта 2). В ночь на 17-е я постарался направить как можно больше подкрепления на новый плацдарм, который мы удерживали малыми силами полковой группы. Но оно не успевало прийти вовремя, чтобы его можно было задействовать для танковой поддержки дальнейшего наступления 18-го числа. Тем не менее, я решил атаковать имеющимися силами, поскольку это создавало эффект внезапности. Для этого наступления 63-му гренадерскому полку были приданы две артиллерийские батареи. Танковый полк перебрасывался на плацдарм постепенно по одному взводу. Мороз дал возможность заправить танки горючим. Замысел состоял в том, чтобы удерживать этот плацдарм, пока не подойдут остальные подразделения полка, после чего возобновить атаку.

Первой целью был колхоз «8 Марта», один из ключевых пунктов всей русской оборонительной системы. Затем планировалось прорвать фронт русских атакой на Верхнекумский и обеспечить таким образом наступление 6-й танковой дивизии по всему фронту, которое в данный момент остановилось на левом фланге 4-й танковой армии.

Выдвижение первого танкового взвода задержалось, потому что его командир выбрал неверный маршрут: они вышли на склон, по которому танки, особенно Т-4, рисковали скатиться по ледяной корке вниз. До тех пор, пока я не добрался до них и не перенаправил взвод по дороге, идущей севернее, невозможно было начать согласованную атаку трех основных подразделений. Целый час продолжался вокруг этого колхоза ожесточенный танковый бой, пока противник наконец не отступил. Это произошло около 11.00, было уничтожено 15 вражеских танков, большая часть которых оказалась обездвижена, и их использовали в качестве неподвижных огневых точек. Непонятно, то ли подобная тактика была вызвана нехваткой горючего, то ли решением стоять насмерть. Маневренный танковый бой шел против танков противника, пришедших с севера. Наши танки отошли на запад, а затем атаковали в северо-восточном направлении, вынудив противника отступить. К счастью, русские не избрали более эффективную тактику атаковать танками с северо-запада, что вызвало бы замешательство в моей дивизии. В ходе этого боя усиленная группа 40-го гренадерского полка, развивая успех танковой группы, взяла под свою защиту открытый левый фланг.

Из штаба корпуса сообщили, что противник, уверенный в том, что атака развивается в сторону его правого фланга, занимает новую линию обороны вдоль высот севернее Верхнекумского. Поэтому мы отказались от первоначального плана, предусматривавшего такой поворот событий и фронтальную атаку в этом случае силами 6-й танковой дивизии. Вместо этого мы возобновили атаку на высоты, расположенные северо-восточнее. Но уже в 15.00 стемнело, и завершить атаку мы не смогли.

Дальнейшие попытки противника атаковать танками с севера отражались в этот день без особого труда.

6-я танковая дивизия тоже не смогла в этот день значительно продвинуться к северу и захватить Верхнекумский, так как сопротивление все еще было сильным. Еще одной причиной этому могло послужить то, что танки русской 85-й танковой бригады, которая, по имевшимся сведениям, выдвинулась в направлении пункта Дорофеев, под натиском немецкой дивизии оставили южный берег реки. Во время атаки немецких частей на колхоз «8 Марта» русские танки были замечены южнее этого пункта, они отходили в сторону Верхнекумского. Таким образом, 6-й танковой дивизии снова удалось занять Дорофеев.

В этот день оказалось возможным не только отразить на плацдарме угрозу для 6-й танковой дивизии, но и самим создать угрозу в глубь правого фланга противника. Все поменялось местами. Моя дивизия не просто хорошо сражалась, но в ходе этого гибко проведенного наступления – впервые за длительный период времени – быстро приспособилась к моим методам. Поэтому, направив передовую боевую группу в бой, я смог добиться эффективной поддержки всех трех боевых групп дивизии – результат удовлетворительный.

Дивизия моя потеряла 50 человек убитыми, тогда как противник потерял один танк и 150 человек пленными. Его потери убитыми не были установлены.

* * *

19 декабря 1942 г. (карта 3). В этот день и в последующую ночь бои не прерывались. Это был кульминационный момент всей операции, поскольку в попытке спасти 6-ю армию удалось достичь самой северной точки, после чего началось отступление. Сражение происходило в несколько этапов. В 5 утра штурмовые подразделения возобновили атаку с целью захватить опорный пункт в Верхнекумском, который все еще упорно оборонялся. Приказ по корпусу предписывал 17-й танковой дивизии наступать в восточном направлении, северо-восточнее этого населенного пункта, и занять высоты, расположенные севернее его. Нельзя было позволить противнику, вынужденному оставить Верхнекумский, закрепиться на этих высотах. Одновременно в ходе этой атаки 6-я танковая дивизия должна была соединиться с моей и завершить таким образом окружение Верхнекумского.

К 6.20 утра 63-я штурмовая группа достигла этих высот с юга, а с севера – танковая группа. Но прежде чем 6-й танковой дивизии удалось замкнуть кольцо, с нашей передовой доложили о стремительных перемещениях противника по сохранившейся дороге между Верхне – и Нижнекумским. Огонь был открыт с нескольких сотен метров, и одновременно наши передовые порядки подверглись бомбовому удару с нашего же самолета, пилоты которого оставались к тому времени в неведении относительно расположения передового отряда дивизии. Южнее перед 63-й штурмовой группой стояла задача отразить вылазку танков из Верхнекумского. К 9.00 6-я танковая дивизия прорвалась в него с юга.

У меня создалось впечатление, что кольцо вокруг Верхнекумского должно очень скоро замкнуться. Незначительным группам противника удалось вырваться из этого населенного пункта с другой стороны. Поскольку обстановка стремительно менялась, я решил, не дожидаясь приказов сверху, прекратить боевые действия своей танковой группы здесь и отправить ее преследовать противника, отступающего от Верхнекумского к Нижнекумскому, с целью достичь участка реки Мышкова прежде, чем противник сможет там закрепиться и получит подкрепление с севера. 63-я группа получила приказ установить контакт с 6-й танковой дивизией и блокировать последний северный выход из Верхнекумского.

Так как танки противника нацелились на северо-восток, я развернул танки Т-4 левее для защиты наступления с фланга. Они вступили в бой, вынудив танки противника отступить и подбив несколько из них. Несколько раз передовая группа танков была атакована нашими собственными пикирующими бомбардировщиками.

Примерно к 11 утра кольцо вокруг Верхнекумского сомкнулось, этот населенный пункт был занят и зачищен. Оставшиеся русские части использовали многочисленные складки рельефа для отхода в юго-западном направлении.

Тем временем наша танковая группа под моим непосредственным командованием смело наступала в направлении Нижнекумского. Я считал важным захват этого населенного пункта, поскольку это обеспечило бы защиту фланга 4-й армии. И еще я надеялся создать плацдарм за участком реки Мышкова, чтобы повернуть оттуда на восток и возобновить атаку вместе с соседней 6-й танковой дивизией. В 12.45 мы достигли Нижнекумского, часть которого заняли, сломив сопротивление противника, пока наши танки окружали этот населенный пункт. Северный берег реки был занят свежими силами противника, подошедшими с севера, и у них была возможность соединиться с частями, отступающими из Верхнекумского.

Батальон 40-й группы, направленный вслед за танковым взводом для обеспечения пехотной поддержки, не сумел дойти до места засветло. Его продвижение осложнили наступившая темнота и поиски дороги, поэтому он не прибыл туда до 17.30.

Предыдущая разведка на левом фланге дивизии установила, что крупные силы противника наступают в южном направлении. Частично их продвижение было приостановлено батальоном 40-й группы, действующим западнее колхоза «8 Марта», частично – артиллерией, действовавшей на этом участке фронта. Очевидно, эти силы русских были стянуты с Дона, до того они занимали позиции на этой реке, образуя фронт, обращенный к западу. В некоторых населенных пунктах на Дону, например в Чаусовском, разведка обнаружила подразделения противника силой до батальона. Плацдарм в Генераловском, с которого вышла моя дивизия, нельзя было оставлять, чтобы не допустить нарушения ее тыловых коммуникаций. Важно также было держать не менее батальона западнее колхоза «8 Марта» для обеспечения защиты с фланга.

Воздушная разведка показала, что поселок Черноморов, расположенный в шести километрах северо-западнее Нижнекумского, занят противником, и это подтвердили пленные, сообщив, что там находится 4-й механизированный полк русских.

Вскоре после полудня штаб нашего корпуса обратил внимание на то, что, хотя до настоящего момента наступление моей дивизии и увлекало за собой соседнюю 6-ю танковую дивизию, следующая за ней 23-я танковая дивизия не вырвалась за пределы своего плацдарма в Круглякове (карта 4). Тогда я приказал 17-й танковой дивизии резко развернуться для атаки на Громославку, а танковой группе повернуть и двигаться восточнее Нижнекумского к этому же населенному пункту. Туда же была направлена и 63-я группа, которая до тех пор была привязана к Верхнекумскому. Эта попытка потерпела неудачу, потому что от Верхнекумского до Громославки не было прямой дороги, а все прочие к наступлению темноты все еще оставались в руках противника. Последняя сводка подтвердила обстановку во всей зоне ответственности нашего корпуса. Как и предполагалось, противник отвел свои войска только в месте прорыва в направлении Верхнекумского – Нижнекумского и нигде более на линии фронта, занимаемой нашим корпусом.

Поэтому я решил вернуть 63-ю группу тоже в район Нижнекумского и оттуда развернуть основные силы дивизии на восток, чтобы поддержать тем самым своих соседей. Но это означало, что на обнаженном левом фланге приходилось оставлять три батальона на участке протяженностью двадцать пять километров, чтобы не допустить прорыва противника с запада и северо-запада.

Я решил прорываться к Громославке вдоль северного берега реки Мышкова. Атаковать с юга было очень трудно, так как на северном берегу противник занимал господствующие высоты.

Решение направить дивизию из Нижнекумского на восток вдоль северного берега на Громославку и, в соответствии с приказом командира корпуса, «защищать западный фланг минимальными силами» основывалось на предположении, что противник едва ли бросит очень мощные силы на столь слабый с нашей стороны участок фронта и не перережет пути снабжения моей дивизии.

Однако события ночи 19 декабря показали, что для ключевого пункта Нижнекумский эта оценка оказалась неверной. До конца ночи я намеревался создать плацдарм на северном берегу, чтобы обеспечить продолжение наступления. Он не только послужил бы нам трамплином, но и способствовал бы улучшению обстановки и обороне Нижнекумского. Радиограммы, поступившие в конце дня из штаба армии и группы армий, содержали пожелания успеха в этом смелом предприятии и приказ преследовать противника всю ночь без передышки.

В соответствующей записи в журнале боевых действий дивизии говорится следующее:

«О ночном преследовании не могло быть и речи ввиду неожиданного усиления сопротивления противника и недостатка горючего. Участок реки Мышкова был занят крупными силами противника, которые постоянно прибывали. Быстрому захвату плацдарма на северном берегу помешали жестокие уличные бои в Нижнекумском, разрушенные противником мосты через реку Мышкова и обледенение участков брода… Этот населенный пункт подвергался интенсивному обстрелу реактивных установок и танков противника. Германская штурмовая группа несла в Нижнекумском большие потери от артиллерийского огня с северо-востока и танкового огня с запада. В 20.00 63-я группа, наступавшая на Нижнекумский, была остановлена мощным огнем в пятистах метрах южнее этого населенного пункта».

Произошла задержка с высвобождением батальона 40-й группы, которому предстояло соединиться с танковой группой для удара на Громославку. Он не смог освободиться до 2.30 20-го числа. Через полчаса после тяжелого боя этот населенный пункт был очищен от противника, с небольшого плацдарма, захваченного на северном берегу, удалось отразить контратаки и захватить 50 пленных. В течение предыдущих двадцати четырех часов общее число пленных составило несколько сот. В 4.30 утра мы решали, направлять ли танковую группу вдоль южного берега на восток в район Громославки, поскольку время поджимало, а положение в Нижнекумском оставалось неопределенным. При поддержке большого подкрепления противник прорвался в этот населенный пункт. Развернулись жестокие уличные бои, в которых были убиты командир 63-го гренадерского полка подполковник Бейтц, командир одного из батальонов и множество других. Полк понес тяжелые потери.

В такой ситуации наступление танкового полка на Громославку пришлось отменить, так как он нужен был для восстановления нашего положения в Нижнекумском. Я был начеку и на рассвете начал атаку. Продвигались мы медленно, и до полудня 20 декабря закрепиться в этом населенном пункте нам не удалось. После полудня на Громославку могла пойти усиленная танковая группа. Продолжения атаки не было, поскольку противник занимал господствующие высоты и способен был воспрепятствовать любым наступательным действиям.

В течение следующих двух дней 6-я танковая дивизия была отведена назад. Она удерживала свои позиции лишь на крошечном плацдарме севернее прибрежного участка. Корпусу пришлось перейти к обороне и занять позиции в глубине. Только так можно было помочь сохранить связь с уцелевшими частями.

Это было действительно полное поражение. Противник, очевидно, ввел в бой мощные силы. То, чего я боялся в начале операции по спасению 6-й армии, начинало сбываться. Русские не собирались позволить одному слабенькому корпусу украсть у них грандиозную победу в Сталинграде, особенно после того, как наше наступление продвинуло нас на тридцать километров к этому великому городу. От попытки спасти 6-ю армию следовало отказаться. Моя дивизия понесла тяжелые потери. Триста человек может показаться небольшой частью от общей численности дивизии в 10 тысяч человек. Но поскольку эти триста пришлись в основном на ослабленный гренадерский полк, они были относительно велики. Теперь полком командовал лейтенант. Но, помимо потерь, бессонные ночи на двадцатиградусном морозе изнурили все боевые подразделения. Они уже не воспринимали на марше слов ободрения. Любое ободрение звучало неискренне.

Я предложил командиру корпуса выбрать оборонительные позиции таким образом, чтобы вблизи фронта были места, где солдатам можно было обогреться.

Вечер 22-го я провел в наименее пострадавшем танковом полку, в котором оставалось еще 23 боеспособных танка. Поскольку их надо было сохранить в строю, они окопались, заняв круговую оборону. Экипажи, по крайней мере, могли укрыться в танках от жесткого пронизывающего ветра. Офицеры разожгли небольшой костер, чтобы согреть замерзшие конечности, кругом царили отчаяние и неопределенность.

Оперативный отдел и командный пункт дивизии располагались так близко от линии фронта, что подолгу оставались уязвимыми для противника. Однако это морально поддерживало войска. Командный пункт все еще находился на северном плацдарме южного участка реки, откуда четырьмя днями раньше моя дивизия повела за собой весь корпус. Теперь этот плацдарм имел периметр тридцать километров, и его удерживали четыре изможденные дивизии! Меня бросало в дрожь от перспективы получить новый приказ из вышестоящего штаба «стоять до последнего человека, до последнего патрона» – это был бы конец нашей дивизии.

Сочельник выдался ужасным, противник просачивался где только мог на стыках батальонов. Отныне не было ни согласованной обороны, ни надежной связи между отдельными ее узлами. Один батальон был окружен и уничтожен танками противника. Ранним утром 25-го числа штаб дивизии перебрался на южный берег. Понтонный мост навели по расколотому льду. От этого моста зависело спасение батальонов, все еще находящихся на севере от реки, так как по нему должна была переправиться на северную сторону вновь прибывшая пехотная часть, единственная свежая и в боевом состоянии. Ее контратаки ослабили бы натиск противника на наши войска, без этого не удался бы наш отход.

Однако общая оперативная обстановка тоже ухудшилась. Корпусу угрожало окружение с восточного фланга, который со времени странного летнего наступления на Кавказ защищали совсем слабые части. Поэтому решено было в ближайшую ночь использовать 17-ю танковую дивизию в качестве ударного мобильного резерва, разместив ее позади 23-й танковой дивизии, которую предстояло отводить. Такая замена под огнем противника одних потрепанных в бою батальонов другими, такими же измотанными, могла быть вызвана лишь так называемыми приказами «из седла». Каждый полк уменьшился до 180 – 200 штыков, а температура воздуха упала до тридцати градусов ниже нуля.

25-го с наступлением темноты я немного отошел от реки и занял командный пункт на передовой, в то время как штаб готовил полевой пункт управления для оперативной командной группы чуть дальше в тылу. В течение первых часов темноты я находился на передовой и с помощью спиртовой горелки готовил себе чай из запасов, которые всегда имел при себе. Офицер-снабженец ухитрился изготовить рождественский пирог.

В прозрачном холодном воздухе казалось, что степи простираются до самого горизонта. Эти бескрайние пространства поглощали звуки сражения, которые казались приглушенными. На небе ярко сверкали звезды.

Причины поражения

Провал операции по спасению можно объяснить несколькими причинами. Штаб сухопутных войск должен был знать масштабы сталинградской катастрофы. Между начальником штаба сухопутных войск и Гитлером велись острые дискуссии относительно отступления 6-й армии и попытки прорыва. Нет нужды тратить слова на обсуждение бессмысленного решения Гитлера оставить 6-ю армию там, где она находилась.

Более спорным является вопрос о том, правильно ли оценивали офицеры ОКВ и Генерального штаба влияние этого поражения на исход войны. Здесь, как и в случае с некоторыми аналогичными событиями Второй мировой войны, существует опасность скрыть историческую правду. Вину за это поражение приписывают исключительно решению Гитлера. Но в результате оставляют вне поля зрения собственно опасность этого поражения, которая была очевидна уже во время окружения 6-й армии, и компенсировать его, по всей видимости, было уже невозможно. Это был гениальный ход Сталина – приказать окружить армию Паулюса путем фронтальных ударов с обоих флангов, где легко было сломить слабых румынских и итальянских союзников Германии.

После окружения германскому Верховному командованию следовало признать тот факт, что противник перехватил инициативу. Теперь у русских было два варианта действий. Они могли предоставить возможность значительной части своих наступающих войск, окруживших Сталинград с севера и востока, завершить уничтожение 6-й армии, что позволило бы им использовать нарастающие силы для наступления на других участках фронта. Или же они могли применить более смелый и «классический» способ сдерживания 6-й армии совсем небольшими силами, а потом задействовать высвободившиеся войска для наступления западнее Дона на почти разбитые и небоеспособные итальянские и румынские части, отбросить их к юго-западу, занять переправы через Дон и отрезать таким образом на Кавказе 1-ю танковую армию и 4-ю армию, сражавшуюся восточнее Дона.

Попытка операции по спасению 4-й танковой армии между Доном и Волгой не исключала ни одного из этих вариантов. Если бы русские решили (как они и поступили на самом деле) держать главные свои силы вокруг Сталинграда, этого хватило бы для сдерживания 6-й армии, которая с каждым днем осады становилась все менее опасной. Но если бы русские вздумали использовать имеющиеся силы для удара на Ростов и продвинулись в этом направлении (что тоже произошло, но не так быстро), то наступательные действия 4-й танковой армии в любом случае остановились бы. Ее тыловые коммуникации оказались бы под постоянной угрозой.

Для русских в ходе Второй мировой войны было характерным, что их успешные сражения завершались не однозначными решениями, которые могли привести к конечному результату, а тем или иным компромиссом, что становилось уже привычным. Так же получилось и в Сталинграде. Второй из этих вариантов, видимо, показался советскому Верховному главнокомандованию слишком рискованным, потому что, несмотря на победу, в ходе преследования русским пришлось бы защищать свои растянутые фланги. Начав наступление западнее Дона, советское Верховное главнокомандование могло не только бросить превосходящие силы против 4-й танковой армии, но и угрожать ее теперь уже неизбежному отступлению. И русским не понадобилось бы много сил, чтобы достичь превосходства над 4-й танковой армией, состоящей из одного слабого корпуса с 17-й и 23-й танковыми дивизиями, боеспособность которых после длительных боев была очень низкой. Вот почему этот корпус не мог участвовать в наступлении 57-го корпуса после прибытия 17-й танковой дивизии.

Но если кто-то все-таки заблуждался, предполагая, что усиленному 17-й дивизией корпусу удастся пробиться на соединение с окруженной армией, то оставался вопрос: каким образом голодная и не очень мобильная 6-я армия могла быть выведена через узкий коридор шириной сто километров, подвергаясь при этом жесточайшим атакам. Было ясно, что сил для защиты ее растянутых флангов не хватало. Трудности такой обороны уже прозвучали при оценке предыдущих действий 17-й танковой дивизии, когда для защиты находящегося под угрозой левого фланга ей пришлось придать три батальона.

Окончательное решение командира 57-го танкового корпуса состояло в том, чтобы разместить 17-ю танковую дивизию позади 6-й танковой дивизии (которая занимала небольшой и уязвимый со всех сторон плацдарм), а затем в качестве ударной силы направить последнюю в наступление на очень узком участке фронта навстречу 6-й армии. Я лично был свидетелем того, что произошло на направлении главного удара, и убежден, что на этом этапе 6-я армия уже не могла пойти на прорыв и соединение с 4-й танковой армией, потому что горючего у них было всего на 30 километров.

Более того, 4-я армия теряла свою боевую мощь с каждым днем. К ночи 10 декабря батальоны 17-й танковой дивизии уже три дня и три ночи вели ожесточенные бои на морозе ниже пятнадцати градусов, и только в ту ночь потеряли 275 человек убитыми, что равняется боевому составу одного батальона. Можно было подсчитать, сколько еще дней и ночей продержатся эти две дивизии при таких темпах потерь. Это еще раз показало, насколько ошибочным было игнорировать при оценке обстановки истощенность личного состава. Только тот, кто видел выражение лиц наших солдат, безразличное от усталости, – даже в тех частях, где моральный дух был достаточно высок, – мог оценить потерю их боеспособности и физических сил.

Решение о прекращении операции по спасению было навязано – как это всегда бывает на войне – победившей стороной. Недели пробивались 17-я и 23-я танковые дивизии обратно восточнее Дона, постоянно под угрозой разгрома или окружения, тогда как 6-я армия осталась брошенной на произвол судьбы.

Мое мнение об обстановке, которое я привожу здесь, разделяли тогда многие офицеры. Чего мы не могли в то время осознать в полной мере, так это того, что Сталинградская битва оказалась одной из нескольких решающих битв Второй мировой войны. И не только потому, что была отмечена потерей целой армии при самых удручающих обстоятельствах, но и потому, что она явилась кульминационным моментом, после которого державам оси были навязаны оборонительные действия. Военный потенциал союзников явно доказал свое превосходство.

Тем не менее, на этом поворотном пункте война не завершилась, а растянулась на годы. Среди прочего, это показывает, насколько мощными стали средства обороны благодаря мобильности моторизованных армий и их оснащению броней, которая способна не дать противнику использовать танковые прорывы в полной мере. Однако это не значит, что побежденная сторона, потерявшая инициативу, имеет хоть какой-то шанс изменить исход войны. После такой битвы, как Сталинградская, настало время, когда стратегию должны были определять политики, при условии, что они хотят положить конец войне. Задним числом высказывалось предположение, что гибель 6-й армии обеспечила отвод с Кавказа 1-й танковой армии. Действительно, длительное сопротивление 6-й армии явилось одним из факторов, благодаря которому стало возможным соединение 4-й и 1-й танковых армий. Но это слабое утешение – потерять одну армию, чтобы спасти другую!

Чтобы закончить войну, необходимо иметь жизнеспособное правительство, а не такое, которое уже решило в случае поражения самоустраниться, иными словами – остаться политически пассивным, и которое отрицает принцип Клаузевица[4] о подчинении военных мнению политиков.

Опыт командования – I

Из тех дней боев, которые были описаны выше, 17, 18 и 19 декабря имели некоторые особенности, которые в то время стали типичными для многих танковых дивизий: командир дивизии лично вел передовые силы мощной и мобильной штурмовой группы. Такой прием базировался на следующих принципах:

1. Управление операцией в момент нанесения главного удара непосредственно командиром дивизии, который использует свой боевой опыт и применяет личную власть.

2. Тесное боевое взаимодействие между тремя основными родами войск (танками, пехотой, артиллерией) под его руководством.

3. Разделение обязанностей между командиром дивизии, находящимся вместе с передовыми ударными частями, и начальником оперативного отдела штаба, который постоянно находится на полевом командном пункте.

Практика «тактического контроля с передовой позиции» была унаследована от кавалерии и продолжена в чтивших традиции германских танковых дивизиях. Однако условия тем временем коренным образом изменились. Во время наступления в Польше, во Франции и в меньшей степени в России в 1941 – 1942 годах танковые дивизии были настолько укомплектованы танками, что кульминация сражения целиком зависела от этого вида вооружения. Поскольку эти танковые эскадроны запускались в бой на манер атаки старой кавалерии – с целью глубоко вклиниться в оборонительную систему противника, невзирая на огонь его артиллерии, – командир дивизии мог надеяться, что сохранит управление своими постоянно перемещающимися частями, если сам двигался с одной из танковых волн и отдавал приказы по радио. Это был прием, применявшийся на начальных стадиях любой кампании, когда противник был либо застигнут врасплох, либо безнадежно слаб, либо нерешителен в обороне.

Однако с тех пор сам по себе характер войны навязал изменения как в форме атаки, так и в организации дивизии. В решающих сражениях уже не могло быть и речи о встрече со слабым противником, равно как не могло сохраняться длительное время равновесие между двумя противоборствующими сторонами. Танки не сталкивались более со слабыми оборонительными позициями, а встречали противодействие зачастую мощных бронетанковых сил. На фронтах уже невозможно было совершать там и сям прорывы на глубину в сотни километров, и бывшая царица полей сражений – пехота – демонстрировала свою ценность в жестоком целенаправленном бою. И все-таки пехота не могла действовать изолированно. Как и прежде, ей требовалась артиллерия, а теперь еще и танки, если ей надо было противостоять противнику в наступлении и в обороне. Моторизация и тесная привязка к танкам сделали пехоту такой же, если не более, мобильной, как танки. Поэтому для боя стали характерными быстрые изменения и постоянно меняющаяся обстановка. По-прежнему нужна была артиллерия. Оснащенная тягачами и самоходными установками, она должна была быть такой же мобильной, как танки и пехота.

На этом этапе войны германское Высшее командование сухопутных войск извлекло выгоду из нехватки материальных средств. Оно оставило танковые дивизии, подобные моей 17-й, в том состоянии, о котором я говорил выше, не делая попыток сделать их вновь боеспособными. Такие ослабленные дивизии соответствовали оперативным требованиям на текущий момент. Большей частью они находились там, где это было необходимо, вместо того чтобы использовать новые материальные средства для восполнения потерь тех дивизий, которые участвовали в боевых действиях. Танковые части действовали на всех участках фронта, но уже более нигде в массовом количестве, которое необходимо было на начальном этапе вторжения.

Несмотря на то что тактика во многих отношениях в корне изменилась, одно сохранилось неизменным во всех описанных мною боевых действиях. Важным фактором оставалась мобильность боевого управления. Но тот, кто управляет мобильными боевыми действиями, должен иметь возможность наблюдать за полем боя, знать местность и рассчитывать на быстрое исполнение своих приказов. Не имеет значения, ведет ли боевую группу командир дивизии или, как предусматривалось ранее, командир бригады. Но желательно, чтобы он не был одновременно командиром одного из подразделений трех основных родов войск, которым предстоит взаимодействовать в бою. В моей дивизии командиров бригад уже не было, поэтому для меня так важно было лично руководить передовой и самой главной боевой группой. Танковое ядро дивизии было небольшим и требовало жесткого управления. Поскольку исход боя, как всегда, зависел от танков, командир дивизии должен был быть на высоте положения.

Значительно изменилась и тактика применения танков. Их больше не направляли в фиксированном направлении глубоко в тыл противника, а, подобно кавалерии, использовали для закрепления успеха, уже наполовину достигнутого пехотой. Если в этом случае они сталкивались с оборонительной линией, еще не созревшей для атаки, их обычно отзывали и нацеливали на другое направление, где было больше перспектив на успех при меньших потерях.

Чтобы иметь возможность управлять танковым боем, командир дивизии, как правило, передвигался во время решающей атаки за второй волной танков и не должен был принимать непосредственное участие в бою. Передовые танки должны вести стремительную дуэль на коротких дистанциях при ограниченной видимости, и это не то место, откуда можно вести наблюдение за всем полем боя. Это реально, если держаться в нескольких сотнях метров позади ведущих бой танков. Правда, там командир уязвим для артиллерийского огня противника, но зато он находится вне дальности огня его танков, иначе он оказался бы под угрозой всех противодействующих сил.

В зависимости от боевой обстановки командир дивизии будет часто менять свое местоположение между танковой и пехотной боевыми группами. Когда он постоянно находится в расположении пехоты, ему удобнее и спокойнее наблюдать за ходом боя. Периодически он выдвигается на передовой командный пункт между танками и пехотой. Для этого он использует командирский танк или бронемашину, оснащенную двумя радиопередатчиками, для того чтобы поддерживать непрерывную связь со своими боевыми группами. Ему не требуется офицер, наблюдающий впереди за артиллерией. Перед началом боя каждая батарея получает задачу обеспечивать поддержку определенной боевой группы. В составе этой группы у каждой батареи есть свой офицер-наблюдатель. Командир артиллерийского полка, который, как и прежде, должен управлять всем полком, поддерживает связь с командиром дивизии через начальника оперативного отдела его штаба, который находится в тылу на стационарном командном пункте.

По наступлению пехоты командир получает представление о силе противника, его боевом порядке и намерениях. Артиллерийский огонь ведется с противотанковых заслонов противника. Артиллерийский огонь противника дает точные сведения о его мощи и выбранном им направлении главного удара. Общая картина складывается тогда, когда идет затяжной и нерешительный бой и командир дивизии не подвергает свою пехоту ненужному риску.

Теперь командиру дивизии (наблюдающему вместе с командиром танковой группы за ходом боя) приходит время отдать танкам приказ идти в атаку.

Если на одном участке атака встречает неожиданное сопротивление, она переносится на другой участок или с помощью артиллерии ослабляется противотанковая оборона противника до тех пор, пока она не «созреет» для атаки.

Командир танковой группы, который движется вперед в поле зрения своего командира дивизии или за его пределами, знает, что он не обязан доводить атаку до кульминации. В зависимости от выбранной им самим тактики он может прервать ее и возобновить на том участке, который сулит ему наилучшие перспективы.

С началом танковой атаки командир дивизии, управляя боевыми группами, должен обеспечить танкам необходимую защиту со стороны пехоты, действия которой без промедления поддерживаются артиллерией, заградительный огонь артиллерии так же жизненно важен для танков, как и для пехоты.

На стационарном командном пункте дивизии находятся начальник оперативного отдела, личный состав оперативного отдела, начальник связи и командир артиллерийского полка. Поддерживая радиосвязь с командиром дивизии, они тесно взаимодействуют с ним, при этом начальник оперативного отдела обладает большой степенью независимости. В экстренном случае он отдает приказы всем частям, которые не подчинены непосредственно командиру дивизии. Он приказывает остальным частям дивизии перемещаться вслед за боевой группой, организует прикрытие с флангов (что, как правило, требует значительных сил) и держит при себе резервы. Он поддерживает связь со штабом корпуса, откуда поступают данные разведки, а также с соседними корпусами и с начальником тыла по вопросам снабжения. Таким образом, начальник оперативного отдела действует так же, как и в присутствии командира дивизии, только возрастает его ответственность.

Опыт показал, что на стационарном командном пункте начальник оперативного отдела получает посредством радиосвязи с командиром дивизии лучшее представление о ходе боя, чем путем сбора сводок от участвующих в бою частей. Суть в том, что к нему непосредственно поступает информация от самого опытного командира, чья власть распространяется на все виды оружия. Но это не значит, что доклады от полевых командиров становятся ненужными. Они дополняют деталями картину боевой обстановки, полученной от командира дивизии, делая ее максимально объективной и готовой для оценки.

Нет нужды говорить о том, что присутствие командира дивизии на передовой оказывает психологическое воздействие на войска. У него есть возможность наблюдать за своими солдатами и следить за тем, чтобы его приказы четко исполнялись, а это может иметь решающее значение. Если подчиненные знают, что командир дивизии находится поблизости, в критические моменты это ускоряет события. Младшим командирам, которые не справляются с поставленными перед ними задачами, может быть немедленно оказана помощь, однако, как правило, хватает короткого ободряющего слова. Более того, командир дивизии непрерывно находится в контакте с теми, кто несет на себе основную тяжесть сражения – с командирами батальонов (на этом этапе войны они были как бы командирами боевых групп меньшего масштаба). Если необходимо личным примером воодушевить войска, им следует самим возглавить ударные подразделения, согласовывая свои действия с продвижением командира дивизии. Они должны также знать, что получат должную оценку, если их действия принесут успех.

Ночью командир дивизии отправляется на свой стационарный командный пункт, который в ходе наступления перемещается вплотную к линии фронта. Там он обсуждает с начальником оперативного отдела задачу следующего дня. Оттуда же он связывается с командиром корпуса и докладывает ему свои впечатления о ходе боев. Эти впечатления очень важны, поскольку представляют собой выжимку из его собственного опыта и донесений из частей, находящихся в его подчинении. Это дает ему право противостоять бессмысленным требованиям сверху и выдвигать контрпредложения. К сожалению, насаждаемое Гитлером волевое тактическое мышление чересчур охотно принималось в армии и стало слишком привычным во Вторую мировую войну.

Описанные выше принципы оперативного управления применялись следующим образом.

17 декабря: атака боевой группы мотопехоты на неизученной местности (в тот день танков в наличии не было) с целью создания трамплина и сохранения локального превосходства. Использование мобильной пехоты на колесах (карта 1).

18 декабря: атака той же боевой группы еще до появления танков с целью начать бой без задержки. В критический момент помощь пехоте на высоте, в бой направляются танки, которые, совершая охватывающий маневр и отвлекая танки противника, начинают атаковать его первый опорный пункт и захватывают его. Продолжение охватывающего наступления всеми силами с целью окружения второго важного опорного пункта, чтобы в бой могла вступить соседняя дивизия (карта 2).

19 декабря: продолжение запланированного охватывающего маневра; в соответствии с приказом танки атакуют и выходят из боя, стараясь не получить повреждений, затем используется их мобильность и боевая мощь. Они должны самостоятельно продвигаться по общей линии наступления вперед – на Сталинград (карта 3).

20 декабря: вопреки приказам командования корпуса, самостоятельное решение идти на повторный захват Нижнекумского с целью точнее оценить позиции противника и обеспечить защиту левого фланга корпуса.

Эти три дня боевых действий были критическими в битве за Сталинград. Они иллюстрируют описанный мной процесс оперативного управления. Обстоятельства складывались неотвратимо, поскольку дивизии приходилось пробиваться вперед в обстановке, которую нельзя было предвидеть. Другие обстоятельства, особенно в обороне, требовали другого способа оперативного управления. Форму управления, так же как и характер решений командира, всегда можно оспорить. В моем случае и то и другое диктовалось меняющимися боевыми условиями и рождалось инстинктивно. Подобные приемы весьма ценны, когда приходится действовать быстро, основываясь на решениях, возникающих под впечатлением идущего боя. Не найдется и двух дней сражения, похожих один на другой.

Борьба за самосохранение

С 26 декабря моя дивизия вместе с еще более ослабленной 23-й танковой дивизией боролась за выживание. Последняя уже была обойдена с востока, тогда как моя дивизия на западе все еще сохраняла контакт с румынскими частями. Однако вскоре сопротивление румын было сломлено, и западный фланг корпуса тоже оказался под угрозой.

После прорыва русских на участке 23-й танковой дивизии 26 декабря вышестоящее командование приняло решение об отходе на плацдарм в районе Котельникова. В этой критической обстановке я находился некоторое время на передовом КП, расположенном на магистральной дороге, где надеялся установить связь с батальонами. Если бы я занял новый тыловой КП южнее Котельникова, то оказался бы отрезанным от своих частей и не смог отдавать необходимые приказы. Но все равно на передовой позиции я поначалу был почти беспомощен. Мимо нас медленно брели остатки румынских частей – солдаты, потерпевшие поражение, когда русские впервые окружили Сталинград. Эти румынские солдаты, шедшие без офицеров и не в строевом порядке, казались усталыми и безразличными. Чего еще можно было ожидать?

Теперь я был уверен, что противнику не удалось прорвать наши позиции до наступления темноты. Наш отход был бы более успешным, если бы происходил ночью. Поэтому я вернулся на новый полевой командный пункт, который на несколько часов обеспечил мне некое подобие безопасности. В тишине ночи, когда стих шум боя, я погрузился в глубокий сон. Этой ночью всем дивизиям было передано: «Удержание плацдарма в Котельникове жизненно важно для дальнейших операций».

Пока не рассвело, вернулся на передовую. Ослабленные батальоны снова выдвигались в степи, где негде было укрыться. Моя дивизия все еще имела одно противотанковое орудие и восемь танков! Все командиры батальонов погибли, и их место заняли заместители.

Я проехал вдоль своего участка фронта, который не производил впечатления целостности, что стало теперь делом обычным. Однако на фронте пока было спокойно. Слева от меня на расстоянии двух-трех километров я заметил русские танки, разворачивавшиеся в боевой порядок для атаки. Мои восемь танков присоединились в это время к более свежей батарее самоходных штурмовых орудий. Именно благодаря этой батарее мы смогли в последние несколько дней оторваться от противника. Я направил мобильную боевую группу из танков и самоходок навстречу приближающимся русским танкам, и в результате их атака на передовой была отбита. Однако другие танки противника уже прощупывали наш левый фланг. Подготовленный нами к уничтожению мост оказался взорванным раньше времени, при этом погибли двенадцать саперов. Как восстановить этот мост, жизненно важный для нашего отступления? Бой вокруг Котельникова бушевал всю ночь. Некоторые части нашей дивизии, следуя ошибочным приказам, вышли из боя раньше, чем предполагалось, поэтому пришлось снова отправить их в бой, несмотря на общее отступление.

На полевом командном пункте дивизии в Надольном создалась критическая ситуация. Прибыв туда, я поспешил к зданию с эмблемой оперативного отдела, но увидел там незнакомые лица. Штабы обеих дивизий расположились рядом, так как отступление предполагалось осуществить по единственному оставшемуся узкому проходу. Я зашел на КП 23-й танковой дивизии, расположенный по соседству с моим, и встретился с ее командиром. Генерал граф фон Бойнебург был, как и я, старым кавалеристом.

Дорога, по которой мы отступали, находилась под огнем противника. Чтобы как-то разрядить царившую атмосферу напряженности, я распорядился распаковать мой уже подготовленный багаж. До ночи 28 декабря отступление, о котором был отдан приказ, не началось.

На следующее утро мы занимали новые позиции. Деревень, указанных на карте, больше не существовало. Измотанные войска снова оказались на открытой местности при температуре минус двадцать пять градусов. Я провел ночь в помещении с двумя десятками других постояльцев: половина немцев, половина русских. Солдаты то и дело заходили погреться.

31 декабря с помощью танковой атаки пришлось спасать 63-й гренадерский полк, оказавшийся в окружении. Его ночное отступление сопровождалось жестокой рукопашной схваткой, в которой погибло около восьмидесяти человек, то есть десять процентов личного состава пехоты. Не был вполне успешным и маневр по выходу из этого боя. Одна боевая группа смогла пробиться к основным силам дивизии только следующей ночью.

Эту важную операцию по спасению нашей армии в Сталинграде мы начали две недели назад, и, несмотря на то что нам удалось вклиниться на 35 километров, у меня не было ни малейших иллюзий относительно ее перспектив. Если бы русские проводили свои операции более гибко, две наши дивизии, оказавшиеся в тяжелом положении, наверняка попали бы в ловушку, потому что с запада и с востока маршрут отступления был абсолютно не защищен.

Продолжающиеся мучения личного состава действовали на меня физически. Холод на глазах истощал его силы, особенно страдала пехота. В других родах войск можно было устроиться так, что какая-то часть солдат отдыхала ночью хотя бы час или два. Такой сон-забытье чрезвычайно важен для восстановления душевного равновесия. Спящего легко разбудить, в его подсознании сохраняется чувство опасности или боязни отстать при неожиданном отступлении.

Потери пехоты в живой силе были настолько велики, что больше не требовалось организовывать челночные рейсы автотранспорта для перевозки рот. Пока все не уладилось, арьергардам приходилось тяжело. При неравных силах и неспособности к серьезному сопротивлению они, тем не менее, обязаны были держаться и быть готовыми жертвовать собой.

На полевых КП батальонов сложилась мрачная обстановка. Кругом лежали убитые, их тела надо было отправлять в тыл для захоронения. Были и раненые пленные, испытывавшие неимоверные страдания, так как их открытые раны оставались не защищенными от холода. С какой готовностью эти несчастные русские отвечали улыбкой на улыбку тех, на чью милость они сдались! Как бесстрашны были женщины, чьи дома загорались от артиллерийских снарядов! Вокруг шел бой, но то там, то здесь можно было видеть, как они пытаются усмирить пламя. С усмешкой пускали солдат в свои дома, а сами ночевали в подвалах и сараях. Да и вообще незаметно было, что они ненавидели нас так же, как люди в тех западных странах, которые подверглись вторжению. Может быть, эти русские женщины были слишком далеки от политики, чтобы ненавидеть. И в них сохранилось еще достаточно набожности, чтобы надеяться, находя утешение в своих иконах.

За первые десять дней 1943 года я сменил расположение своего главного КП только один раз, так как фронт немного стабилизировался. К нам в качестве пополнения прибыла дивизия СС из состава 1-й танковой армии, переброшенная с Кавказа, была еще и 16-я моторизованная дивизия под командованием графа Шверина. Долгое время эта дивизия осуществляла, по крайней мере, наблюдение за большой брешью между левым флангом Кавказской армии и 6-й армией в Сталинграде. Такие большие бреши были характерны для этой кампании, – огромные русские пространства поглощали столько людей. Все «заполненные» позиции тоже имели свои бреши.

17-я танковая дивизия черпала новые силы не только из присланного корпусом пополнения, но и из своих собственных резервов. Опять появилась возможность проложить оборонительные линии в непосредственной близости от населенных пунктов, что сразу же улучшило обстановку в войсках. 3 января дивизия получила пополнение из 50 танков.

Бои в период со 2 по 7 января на Малой Куберле и с 7 по 10 января вокруг Кутейникова и северо-западнее вдоль Сала распались на ряд отдельных стычек. И вновь боевые группы дивизии оказались оторванными друг от друга на расстояние до 30 километров, что значительно затруднило совместное проведение операций. Невозможно достичь успеха без постоянной перегруппировки сил и сосредоточенного применения бронетехники. Кроме того, легкие артиллерийские батареи, зенитные батареи (используемые для наземных действий), батареи орудий на механической тяге и штурмовых орудий должны были обычно придаваться отдельным боевым группам, так как пехота сама по себе не имела эффективных противотанковых средств.

Изменился характер боев. Теперь дивизия действовала не в одиночестве. Кроме того, уменьшились опасения, что Верховное командование отдаст дивизии приказ удерживать некую позицию до последнего. Разумеется, росло ощущение, что корпус получит указание избегать окружения. Такая опасность по-прежнему сохранялась. На территории между Салом и Доном, не защищенной германскими войсками, противник продвигался все дальше, обходя таким образом корпус с севера. Тем не менее, фронтальное наступление ослабевало. Наступая, русские так быстро захватывали территорию, что начали страдать от проблем со снабжением, как и все стремительно наступающие войска на русском театре войны. Русские пехотинцы, не имея поблизости деревень для отдыха, перед атаками вынуждены были ночевать прямо на подготовленных позициях, что несколько ослабляло их силы. Нарушилось снабжение горючим и запчастями для танков, поскольку нужны были грузовики. От недостатка продовольствия они не страдали, так как захватили множество немецких складов.

При таком характере боевых действий у меня больше не было возможности проводить каждый день на главных участках боев. Управление операциями обычно требовало моего присутствия на полевом КП, но мне удавалось ежедневно посещать один-два таких участка.

Хотя войска вели бои практически без передышки, им требовалось несколько часов отдыха в каком-нибудь доме, либо в грузовиках на марше, либо на более спокойном участке фронта. Их командирам тоже приходилось как-то выкраивать время для отдыха. В Котельникове я жил со своим адъютантом в довольно неуютном доме, принадлежавшем типовому государственному хозяйству, где домашнюю работу выполняла пожилая калмычка. Мы находились в калмыцких степях. В Ермакове у меня тоже был маленький домик, в котором мне удалось провести две или три спокойных ночи подряд. Начальник оперативного отдела имел привычку будить меня по любому важному вопросу. Для меня не составляло труда стряхнуть с себя сонливость и быть таким же бодрым, как и днем. Стоило вновь прилечь, и я мгновенно засыпал. До чего же мало надо человеку, который постоянно сталкивается лицом к лицу со смертью! Нужен сон, укрытие от холода, еда – и ничего более.

Я засыпал в маленьких хатах, где всегда имелась так называемая сталинская кровать – железная койка.

Практически каждое утро, даже если отсутствовал всю ночь, я принимал холодный душ в резиновой ванне, после чего был завтрак с крепким чаем. В тех редких случаях, когда мне приходилось быстро покидать свой КП, я никогда не бросал свой багаж.

Так как я обычно возвращался на полевой КП, мне всегда удавалось там погреться часа два-три, будь то днем или ночью. Жестокий холод можно вынести, пока знаешь, что сможешь где-то отогреться. А если такой перспективы нет, как это случилось с нашими войсками на русском фронте, то холод может превратиться в ужас.

В этих маленьких хатах в степях я находил не только тепло и постель. Частенько я ощущал уют маленького примитивного жилища, получал удовольствие от простоты нескольких предметов крестьянской мебели, от чистоты беленых стен, железной кровати, некрашеных стола, стула и сундука.

Тусклый огонек свечи отражался в потемневшем золоте старинной иконы, а из кружки шел пар от горячего чая. Часто присутствовала еще улыбка на лице какой-нибудь гостеприимной русской крестьянки. Недостатка в продовольствии мы никогда не испытывали, потому наших пайков вполне хватало для нормальной службы, и еще имелись неприкосновенные запасы, которые тщательно сберегались. Правда, не было ни картофеля, ни овощей, ни, конечно, фруктов. Мы вчетвером или впятером всегда ужинали на квартире начальника оперативного отдела, вечно усталые и под непрерывный аккомпанемент звенящих телефонов, которые имеют обыкновение приносить неприятные известия. Здесь было место встреч для офицеров-порученцев после их отчаянных разъездов по полю боя вдоль и поперек. Промерзшие до костей, они вносили волну ледяного чистого воздуха в душное помещение.

3 января пунктом, от которого наша линия обороны развернулась фронтом с востока на север, стал Веселый Гай. Именно там в пять утра была отбита вторая атака. Этот большой поселок обороняли с трех сторон ослабленные батальоны 40-го гренадерского полка. Все танки и штурмовые орудия дивизия оставила в качестве мобильного оперативного резерва. Около девяти утра противник начал очередной мощный удар. Ему удалось прорваться в этот населенный пункт танками и пехотой, несмотря на сопротивление выдохшихся и в значительной степени ослабленных рот. Одна из этих танковых групп достигла реки, протекающей севернее поселка. В конце концов мне удалось отразить их натиск, бросив в бой танки и штурмовые орудия.

Когда я въехал в Веселый Гай, единственным оставшимся там подразделением была маленькая группа под командованием лейтенанта Финка, заместителя командира батальона, защищавшего позиции от превосходящих сил противника. В степи полыхнули реактивные установки русских, и почти сразу же повсюду начали рваться снаряды. Финк собрал своих людей около себя. Перед домом, где обогревались солдаты, лежали убитые. Лейтенант рассказал мне обо всем, что происходило вокруг этого дома. Совсем недавно русские Т-34 окружили его, но наши танки их отогнали. Следующую атаку на этот поселок после полудня удалось отразить.

Несмотря на работу нашей наземной разведки, обстановка севернее реки Сал в дни, предшествовавшие этим событиям, оставалась неясной. К 3 января пришло сообщение о большой концентрации противника в поселке на берегу Сала северо-восточнее места его слияния с Малой Куберле, что подтвердила и воздушная разведка. В то же время доложили о передвижении в юго-западном направлении крупных моторизованных частей из леса в Сухосоленом, а Просторный, по имевшимся сведениям, занят противником. 4 января донесли, что один батальон противника идет к Саловскому. В тот же день наша разведка, дойдя до самого Дона, обнаружила в Романовской мотопехоту и бронетехнику, направлявшуюся на запад. В результате моя дивизия вынуждена была растянуть свою обращенную на север оборонительную линию к западу вдоль южного берега Сала до Семенкинской. Поскольку эти маневры поставили под угрозу тыловые службы, им в помощь в Мартыновскую, расположенную в 40 километрах западнее левого фланга нашей дивизии на берегу Сала, выслали сильный отряд.

Уже на 3 января дивизия запланировала наступление с ограниченными задачами, чтобы избавиться от тройной угрозы – фронтального давления в двух пунктах, опасного положения на левом фланге и широкомасштабного охвата тыловых коммуникаций. Этот план невозможно было осуществить до 5 января, так как нам приходилось обороняться на каждом участке по всему фронту.

Корпус хотел, кроме того, пробиваться через Сал в северо-западном направлении до самого Дона. Для этого только что приданный ему 156-й гренадерский полк сняли 4 января с правого фланга, сосредоточили вблизи Кутейникова и до наступления рассвета направили на плацдарм в Верхней Серебряковке. Перед ним стояла задача удерживать этот плацдарм, который был необходим для дальнейшего продвижения, и обеспечить защиту с фланга на севере и (если потребуется) на северо-западе для танкового удара, усиленного 203-й батареей штурмовых орудий. Командиром этой боевой группы был назначен командир 156-го гренадерского полка.

В 5 утра 5 января боевая группа начала выдвигаться с плацдарма (карта 5). Движению мешала начавшаяся оттепель. Огневая мощь танков и артиллерии оказалась слабой из-за нехватки боеприпасов. Огневую поддержку обеспечивала дивизионная артиллерия, стоявшая южнее Сала. Вскоре после того, как боевая группа переправилась на северный берег этой реки, она была атакована на северо-востоке со стороны Петухова. Для отражения противника командир группы направил штурмовые орудия и подразделения полка. Продолжая наступление в северном направлении, боевая группа столкнулась с сильным противником, но ей удалось его отбить. Таким образом группа прорвалась через передовую линию противника, который, очевидно, готовился нанести удар по фронту дивизии с севера и северо-запада. Для русских это явилось сюрпризом, они не ожидали атаки от противника, которого вынудили полностью перейти к обороне. Дело в том, что наша боевая группа совершила свою вылазку с плацдарма сквозь очень узкую брешь. Ее разведка установила, что противник занимает населенные пункты на Сале, расположенные западнее этой бреши, а именно: хутора Саловский, Терновой и станицу Семенкинскую.

Теперь все зависело от нашей боевой группы, успешно развивавшей свое внезапное наступление и быстро занимавшей территории к северу и северо-западу. Все еще находясь под защитой высот рельефа, группа настолько глубоко вклинилась на территорию противника, что перед следующей атакой ей удалось полностью развернуться. Затем она спустилась с гребня возвышенности, чтобы с юго-запада неожиданно открыть огонь по противнику, который двигался в этом направлении под прикрытием высот. Удар, нанесенный по его танкам и мотопехоте, оказался разрушительным, поскольку никто не ожидал мощной атаки немецких танков на северном берегу Сала. Противник был отброшен к Просторному, и к десяти часам мы вышли к дороге, соединяющей станицы Семенкинскую и Романовскую.

Русские быстро отреагировали, направив с севера подкрепление отступившим частям. Из этого можно было сделать вывод, что они уже бросили эти части на левый фланг моей дивизии, который одновременно был левым флангом нашей армии.

К 10.30 бронегруппа снова угрожала русским, сосредоточившимся в Сухосоленом лесу и вновь пытавшимся наступать из него на юго-запад. Западнее нашей боевой группы русские тоже подтягивали силы с севера и с юга, используя свои западные части, уже наступавшие в сторону Сала. Огнем наших танков были уничтожены две батареи и двадцать два противотанковых орудия противника. Из-за непрерывного огня у боевой группы начали истощаться боеприпасы, и, чтобы избежать окружения, пришлось отдать приказ о ее возвращении на плацдарм. Так как это было единственное танковое подразделение в дивизии, его нельзя было ставить под угрозу.

Прежде чем бронегруппа смогла отойти через оборонительную линию 156-го гренадерского полка на нашем плацдарме, противник, получивший подкрепление, начал новую атаку на плацдарм танками и пехотой из района Петухова. Чтобы защитить свои войска, мы предприняли контрудар танками и штурмовыми батареями, и противник опять отступил, понеся большие потери. К 17.00 все подразделения боевой группы снова оказались под стабильным управлением командования дивизии южнее участка Сал – Куберле.

В танковом бою севернее Сала русские потеряли 31 танк (из них часть была сожжена, а часть лишена хода) и 25 противотанковых орудий. Германские потери составили 3 танка и 129 убитых на все линии фронта дивизии.

Танковый удар и уничтожение 5 января более тридцати танков противника значительно ослабили давление на нашу дивизию и 4-ю танковую армию. Пока что на ограниченном участке у противника была вырвана тактическая инициатива. Более того, это локальное наступление продемонстрировало ему, что моя дивизия способна, по крайней мере, обеспечить себе передышку, даже когда растет угроза ее тыловым коммуникациям.

6 и 7 января дивизия продолжала удерживать прежнюю основную боевую позицию, хотя противник постоянно и рискованно просачивался через Сал на северный берег. Очевидно, он не отказался от намерения использовать там относительно небольшие силы, чтобы заставить 4-ю танковую армию отступить.

6 января 40-й гренадерский полк вынужден был втянуть свой северный фланг, поскольку очистить от противника северный берег Сала не удалось. На следующий день полк все еще вел бой фронтом на восток на основной боевой линии. Мой передовой КП находился в это время в Веселом, и я приказал 156-му гренадерскому полку начать локальную атаку в восточном направлении, одновременно позволив танкам самостоятельно ударить в направлении Буденновской и Братской, чтобы попытаться очистить южный берег. Мой передовой КП оказался втянутым в ближний бой с русской пехотой. Тем временем к северу от нас немецкие танки продвинулись в восточном направлении, наращивая удар по приказу своего командира, пока не встретили противника, наступавшего от Новой Серебряковки на юго-запад. Наши танки предприняли внезапную атаку с фланга, дав тем самым возможность 40-му гренадерскому полку выйти из опасного положения. Противник потерял 11 танков, несколько сот убитыми и 153 пленными.

Южнее для отражения атак на саперный батальон в Атаманском удалось использовать 203-ю батарею штурмовых орудий.

Благодаря таким отвлекающим ударам наших танковых частей к 17 января появилась возможность без серьезных потерь отвести нашу дивизию за Большую Куберле. Обстановка в тылу в эти дни постоянно ухудшалась, и 6 января туда был направлен весь 63-й гренадерский полк. Перед ним стояла задача вести наступление по линии Денисовский – Рыльская в направлении пунктов Немецкое-Полтавское и Московский и перекрыть этот район для дальнейшего просачивания противника через Сал.

8 января противник снова попытался найти решение на основной линии фронта, на этот раз более мощными силами пехоты (карта 6). Я опять находился на передовом КП, стоявшем у изгиба между Северным и Восточным фронтами, где держал наготове танковый батальон, оттеснивший утром противника от Сундова, Ильинова и Буденновской назад к Салу. Взорванные на Большой Куберле мосты препятствовали запланированному дальнейшему наступлению на Братскую и Озерский. В полдень внезапно и без артиллерийской подготовки противник нанес короткий удар реактивными установками, перед тем как ввести в бой на широком участке фронта три пехотных полка из района Новая Серебряковка – Атаманский против наших сил на северном участке Восточного фронта. Я приказал танковому батальону перейти реку по разведанному мосту восточнее Веселого, а затем двигаться к Новой Серебряковке и повернуть на юг для удара во фланг атакующей пехотной дивизии противника.

Этому танковому батальону впервые была придана новая рота, состоявшая из десяти танков «Тигр». Оперативное использование этих танков затруднялось тем, что был приказ Верховного командования, чтобы ни один «Тигр» не попал в руки противника. Лучший способ обеспечить им защиту – подчинить их танковому батальону дивизии. В свою очередь, прикрытая со всех сторон рота «Тигров» могла защитить танки дивизии, ведя огонь по мобильным противотанковым орудиям противника с большего, чем обычные танки, расстояния. Благодаря этому танки нашей дивизии, закрытые от противотанкового огня противника, атаковали вражескую пехоту и уничтожили целую дивизию. Немецкие танки, часами курсируя туда-сюда, нанесли противнику потери примерно в тысячу человек. Вот страшная иллюстрация беспомощности одиночного бойца перед беспрепятственно курсирующими танками.

На закате противник попытался взять реванш за свое тяжелое поражение, направив 27 танков Т-34 к Кутейникову, но они были отбиты.

Продолжавшаяся всего час или два атака наших танков позволила дивизии, несмотря на усталость, отойти в надлежащем порядке и с минимальными потерями на новый оборонительный рубеж. Осталась цела наша броневая мощь. В этом бою принимала участие и артиллерия. Ее офицеры-наблюдатели перемещались вместе с танками. Однако из-за особенностей боя танков с пехотой у нее не было достойных целей.

Опыт командования – II

Эти два примера использования боевых групп характерны для такого приема, когда бронетехника сосредоточена в обороне, но в нужный момент используется для наступления. Не очень знакомые с тактикой танковой войны командиры и те, кто имел дело только с непрерывным фронтом, неплотно занятым и находящимся под угрозой танков противника, испытывали в подобных условиях искушение распылить свои танковые силы.

Ни на одном участке фронта дивизионная пехота не была в состоянии отразить атаки танков, полагаясь лишь на собственные силы. В те времена у нее не было ни ручных противотанковых гранатометов, ни противотанковых реактивных установок.

На основном фронте, протянувшемся почти на 40 километров, для противотанковой обороны имелись следующие виды вооружения: восемь 75-миллиметровых самоходных установок, четыре 76, 2-миллиметровые самоходные установки и одно 75-миллиметровое противотанковое орудие. Часть этих средств мы направили в находящийся под угрозой тыловой район. Так называемое тяжелое противотанковое вооружение оказалось во время этих операций в основном бесполезным, прежде всего из-за того, что его снабдили непригодными боеприпасами.

В обоих случаях тыловые коммуникации находились под такой угрозой, что с тактической точки зрения лучше всего было отправить бронетехнику в тыл, так как дивизия могла оказаться отрезанной. И все же я отказался от такого шага. Только сосредоточив все имеющиеся танки в одном пункте, можно было достичь сколько-нибудь достойных результатов, пусть на короткое время.

Два этих примера показывают, что в подобной обстановке невозможно обеспечить эффективную артиллерийскую поддержку. 5 января нельзя было оголить фронт, используя разбросанную по нему артиллерию для огневой поддержки танков, продвинувшихся, ведя наступление на противника, далеко вперед. Да и все равно в дивизионной артиллерии не было самоходных орудий. Во втором примере, когда русская пехотная дивизия атаковала основную линию фронта, артиллерия имела возможность управлять огнем (с помощью своих офицеров-наблюдателей), но не могла вести его эффективно, так как сражение распалось на отдельные бои между танками и пехотой.

Во время наступательных боев основная боевая группа почти всегда находилась под моим личным командованием, но это не касалось бронетанковой боевой группы, которая для решения общей оборонительной задачи использовалась для наступательных действий. По причине угрозы ослабленному фронту я должен был всегда находиться в его центре, поскольку не мог перепоручить принятие необходимых там решений начальнику оперативного отдела. Но и в том и в другом случае я выбрал передовой КП, с которого я мог непосредственно вмешиваться на участке северного изгиба основного фронта, а также в горячей точке при наступлении, когда возникала необходимость организовывать взаимодействие между различными родами войск. Оттуда у меня была кратчайшая линия радиосвязи с бронетанковой группой, и на всякий случай я ее поддерживал. 8 января эта группа образовала как бы полукруг у моего КП, пока я оставался там, осуществляя руководство операцией.

Бронетанковой группе обычно придавалась уйма штурмовых орудий. Всякий раз, когда требовалось направить отдельные роты для противотанковой обороны, – как это было в обоих случаях на удаленном правом фланге, – такая рота подчинялась батарее штурмовых орудий, но танки из танковых подразделений не направлялись. В этой обстановке штурмовые орудия показали себя превосходным образом. У них нет башен, поворачивающихся на 360 градусов, поэтому успешно вести бой с противником они могли только за счет своей подвижности на поле боя. При отсутствии башен экипажи были не защищены[5]. Хороший круговой обзор обеспечивал им лучшее понимание обстановки.

Десять «Тигров» существенно усилили наступательную мощь танковых войск. Их броня и эффективное вооружение создавало им превосходство над Т-34, поэтому они могли господствовать на поле боя, обеспечивая при этом защиту более слабым танкам. Они подняли наступательный дух, но не оправдали надежд, которые возлагало на них немецкое Верховное командование, так как их количества было недостаточно. Кроме того, вскоре стало ясно, что тяжелые «Тигры» слишком «неуклюжи» для обычной мобильной тактики моей дивизии. Они имели массу, но не лошадиные силы, и они не могли приспособиться к стремительному бою. Приказ о том, что они не должны попасть в руки врага, сдерживал их применение.

Частые запросы из ОКБ наводили на мысль, что Гитлер слишком многого ждал от этих рот «Тигров». Их количество было недостаточным, чтобы они могли сыграть решающую роль в любом крупном сражении. При сильных морозах собственный огромный вес создавал для них опасность соскальзывания на обледенелых склонах. Если такое случалось или если они обездвиживались в результате попадания снаряда, то для того, чтобы их вытащить, требовалось два других «Тигра». Если бы русские реализовали свое превосходство в воздухе (чего они так и не сделали), едва ли большое число скоростных и хорошо бронированных танков смогло бы уцелеть в этой бескрайней стране.

Изменение характера боевых действий

Согласно классическим канонам войны, Верховному командованию русской армии одновременно с окружением 6-й армии у Сталинграда следовало развивать прорыв и безжалостно преследовать немцев мощными силами вдоль Дона в юго-западном направлении, и отрезать таким образом 1-ю и 4-ю германские танковые армии.

Отмеченные передвижения русских севернее Сала и захват в тылу германского фронта таких населенных пунктов, как Матиковка, позволяли сделать вывод, что у них на самом деле были такие намерения. Тем не менее было также очевидно, что их прорывы сквозь бреши фронта, достаточно глубокие, нельзя было расценивать как преследование пока еще мобильной, хотя и разбитой армии. Так как весь южный германский фронт начал разрушаться, вопрос о параллельном преследовании уже не стоял, речь шла о фронтальном преследовании на очень широком фронте. Однако такой фронт надо было заполнить, а для этого побеждающий преследователь должен был изыскивать дополнительные силы. Ему все время надо было стараться держать преследующие противника колонны в контакте друг с другом и избегать любых больших разрывов в своих наступательных порядках.

Законы ведения войны требуют безжалостного преследования, пока «человек и зверь не испустят дух». Это означает ночные приготовления и непрерывные дневные и ночные марши, чтобы буквально наступать на пятки уходящему противнику. Разрушения, которые оставляет за собой последний, добавляют преследователю трудности со снабжением. В конце концов нехватка горючего заставляет его перепоручить свою задачу кавалерии, которой требуется меньше предметов снабжения и которая более мобильна на местности, хотя и не так эффективна в бою.

Описанные действия происходили в условиях, когда морозы сменялись оттепелями. Последние были особенно тяжелым испытанием для солдат, когда их промокшее обмундирование, едва начинались морозы, покрывалось льдом. По ночам русские осаждали деревни, которые мы использовали для отдыха и восстановления сил. Инстинкт самосохранения заставлял нас оборонять эти деревни до последнего. Поэтому едва ли стоит удивляться, что невозможно было поддерживать такие же темпы преследования, как в прошлые войны. Оно ослаблялось из-за нехватки сил.

Если побежденная сторона имеет более или менее опытное командование и способна обеспечивать непрерывное снабжение своих бронетанковых частей, она может сохранить свое существование, так как преследователь не способен просто уничтожить ее в стиле старой тактики атакующей кавалерии, когда врага застигали врасплох и у него не было танков.

Когда обстоятельства вынуждали переходить к оборонительным действиям, у немецкого оперативного командования существовала практика держать в готовности в тылу каждого фронта так называемую пожарную бригаду из одной-двух танковых рот. Зачастую их выделяли из своих собственных дивизий для того, чтобы они действовали против прорвавшихся танков противника. Пожарные бригады внезапно атаковали эти танки с фланга, уничтожали их или сковывали их действия до тех пор, пока не подходили более мощные резервы. Однако и во фронтальной обороне танки доказали свое превосходство над всеми противотанковыми средствами. Как только они занимали скрытую подготовленную позицию, так сразу же становились оборонительным оружием, которого противник боялся больше всего. Мобильность и боевая мощь одиночных танков обеспечивали им возможность полностью использовать любые складки рельефа.

Таким образом, танковые дивизии, созданные изначально как чисто наступательные силы, оказались наиболее эффективными в оборонительных операциях. Современная оборонительная система всегда строится в виде участков и зон, и никогда – линейно. Но для мобильной обороны требуются мобильные, то есть моторизованные, соединения. Моторизованные резервы можно быстро перебросить с одного фланга на другой или подтянуть из глубины. Пехота, являющаяся неотъемлемой частью танковых войск, подготовлена для взаимодействия с танками. Танковые арьергарды могут самостоятельно удерживать передовые позиции до финального момента, когда они внезапно и без предупреждения выходят из боя и отступают.

Таким образом, широкомасштабные операции носили иной характер, чем те, что проводились в Первую мировую войну или на раннем этапе Второй. Теперь стало возможным временно удерживать такой фронт, какой был у 4-й танковой армии в описанных выше эпизодах, несмотря на то что противник, осуществляя параллельное преследование, уже его преодолел. Следовательно, можно было игнорировать случайные угрозы противника нашим тыловым частям и коммуникациям, что мы и делали.

Всегда есть шанс, что где-то фронт может устоять. Как оказалось, 1-я и 4-я танковые армии могли уйти за Дон, но не могли остановить противника, преследовавшего их и на той и на другой стороне реки. Совершая марш к Днепру, эти танковые армии, тем не менее, начали контрнаступление на реке Донец, благодаря чему не просто разгромили противника, а сами превратились в преследователей.

Из-за такого изменения характера боевых действий родилось заблуждение, что перевес, который на войне определяется потерей стратегической мощи одной стороной и соответствующим выигрышем другой, является неотвратимым и в дальнейшем не оставляет побежденному никаких надежд. Это заблуждение оказалось катастрофическим для германской стороны. Правительство, которое ясно представляет себе сложившуюся обстановку и пытается прекратить войну, пока оно еще обладает какими-то полномочиями на ведение переговоров, является не слабым, а сильным. Такое правительство должно осознавать свою ответственность перед народом за политический курс и стратегию. Если это условие не выполняется, нет и надежной основы для стратегии.

Отдельные впечатления

Большинством этих сражений я руководил лично и, находясь в центре событий, был свидетелем ближнего боя и действий танков против беспомощной пехоты противника. Во время танковой атаки 8 января я был среди тех, кто видел, как сотни оказавшихся без связи и управления русских пехотинцев не захотели сдаться и были уничтожены. В разгар боя из тыла случайно выехал на низкорослой лошади шестнадцатилетний калмыцкий юноша, который надеялся каким-то образом пробраться к своему дому. Он подъехал к окопу, где в это время находился я с одним из батальонных командиров. Меня тронуло простодушие этого паренька. Сильный холод и громадное открытое пространство степей почти скрадывали монотонный грохот танковых орудий и разрывы их снарядов. Таким стало знакомство парня со зловещей драмой боя, и он расплакался.

Война требует жестокости. Я мог простить многие неудачи по причине страшного холода, но не был готов согласиться с тем, что выполняющая сложную задачу дивизия должна страдать от каких-то упущений своих начальников. Строгие меры, которые мне приходилось принимать против отдельных недостатков, и растущее число убитых, раненых и попавших в плен ложились тяжелой ношей на мои плечи. Еще больше беспокоили другие проблемы. Как-то раз меня разбудили среди ночи, чтобы подтвердить получение «важного приказа» Гитлера, содержание которого сводилось к тому, что он оправдает любого офицера, не останавливающегося в борьбе с партизанами перед убийством женщин и детей. Гитлер объяснял, что этот приказ вызван приговором военно-полевого суда одному офицеру, который он не утвердил по причине излишней мягкости.

Подобные приказы раздражали больше всего и отягощали совесть. В таких случаях я обычно проводил краткое совещание – на этот раз со своим начальником оперативного отдела, – заканчивая указанием, чтобы приказ не распространяли в войсках. Однако на душе все равно было неспокойно, приказ неизбежно объявляли по армии. Борьба с партизанами всегда была жестокой, поскольку их действия считались незаконными и коварными. Зачастую они полностью контролировали целые города и деревни, где терроризировали население, заставляя оказывать им помощь. Поэтому всегда находились вроде бы смягчающие обстоятельства для крайних мер, принимаемых против них нашими войсками, включая убийство женщин и детей, о чем говорилось в приказе Гитлера.

В этом вопросе мне оставалось только уповать на то, что от меня никогда не потребуют устраивать подобные вещи силами находящихся под моим командованием войск. И надежда на это сохранялась до тех пор, пока южная часть нашего Восточного фронта сталкивалась со значительно меньшей активностью партизан, нежели центральная его часть.

Иногда я останавливался на квартире в каком-нибудь удаленном от главной магистрали месте. Приказав доставить темно-зеленый ящик со служебным радиоприемником, я наслаждался несколькими часами полного покоя. Это были незабываемые часы, когда из какой-нибудь страны, находящейся далеко от фронта, приемник ловил творения выдающихся немецких композиторов. Я размышлял над тем, что с возрастом все больше привлекают старые мастера немецкой музыки. А программ, соответствующих моему вкусу, передавали, казалось, больше, чем прежде, поэтому я без особого труда отыскивал то, что мне нравилось.

Если случайно удавалось поймать «Бранденбургский концерт», или «Кантату» Баха, или «Мессию» Генделя, радость моя сопровождалась глубокими эмоциями. Сначала я просто наслаждался музыкальными интонациями и ритмами с нарастанием каденций. Потом меня охватывало чувство боли за бессмысленные жертвы войны. Мыслями я возвращался к моей семье, живущей одиноко в нашем доме, переживающей, возможно, большие тяготы, чем испытывал я, будучи офицером действующей армии. Встречу ли я когда-нибудь снова моего сына, стоявшего лицом к лицу с врагом где-то на этом же фронте, или, как многие другие, он уже улетел обратно в сталинградский «мешок», чтобы закончить свои дни в боли и страданиях?

Затем последние триумфальные аккорды возрождали во мне ощущение огромного счастья, уверенности и надежды. Возвратит ли меня наше быстрое и неизбежное отступление в родную страну? Исчезнут ли ужасы национал-социализма, и смогут ли немцы, пусть потерпевшие поражение, восстановить нормальные отношения с другими народами? Глубокий мир воцарялся в моей душе и наполнял меня радостью. Таинственные волны в эфире рождали во мне на время более радужный взгляд на человечество.

Примечания

1

«Рата» (крыса) – так немцы называли советский самолет И-16.

2

«Штука» – пикирующий бомбардировщик «Юнкерс-87».

3

Ниже приведены фрагменты книги генерала Ф. фон Зенгера «Ни страха, ни надежды», позволяющие точнее представить события, описываемые в книге.

4

Клаузевиц Карл фон – немецкий военный теоретик и историк, генерал-майор прусской армии. В своей основной работе «О войне» применил диалектический метод к военной теории, разработал многие принципы стратегии и тактики, сформулировал положение о войне как продолжении политики.

5

Это замечание может относиться к противотанковым самоходным установкам, не защищенным сверху и сзади, например к машинам семейства «Мардер», но не к штурмовым орудиям.

Content

Бенно Цизер
Дорога на Сталинград

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Приложение. Восточный фронт

Смена обстановки

17-я танковая дивизия на Востоке

Можно ли было спасти нашу армию в Сталинграде?

Причины поражения

Опыт командования – I

Борьба за самосохранение

Опыт командования – II

Изменение характера боевых действий

Отдельные впечатления

Примечания