В. Н. Демин, В. Н. Назаров, В. Ф. Аристов

Загадки Русского Междуречья

Развернись, разбежись, расшумись, полноводная сила,

Воля Волги, Оки и пропетого югом Днепра,

Сколько звезд – столько птиц, и бескрайно колдует бродило.

По лугам, по лесам, по степям – огневая игра.

Насладись, ощутив, как сверкают зарницы в рассудке,

Захмелевшая кровь провещает свой сказ наизусть,

И вздохни близ купав, и довей тишину к незабудке,

И кукушкой расслышь, как в блаженство вливается грусть.

Константин БАЛЬМОНТ

ОТ АВТОРОВ

Русское Междуречье – сердце России. Во все времена от него зависели и судьба народа, и уровень развития нации. Не случайно именно к нему были обращены алчные взоры всех недругов Руси. Они-то прекрасно знали: хочешь победить страну – меть в сердце. В узкогеографическом смысле Русским Междуречьем принято считать Волжско-Окский регион, ландшафтно сопряженный со Средне-Русской, Смоленско-Московской и Приволжской возвышенностями; геологическим и тектоническим фундаментом его является Русская (по-другому – Восточно-Европейская) платформа (плита), физические рубежи которой значительно шире территорий, связанных с бассейном Волги и Оки. Фактически она простирается: с севера на юг – от Южной Скандинавии и Кольского полуострова до Северного Причерноморья и Прикаспия; с запада на восток – от Прибалтики и Прикарпатья до Урала (рис. 1).

Нас же, естественно, интересует территория гораздо меньших масштабов – исконно русские земли, ставшие в урочный час колыбелью русской народности и русской государственности. В этом смысле географические границы, кои затрагиваются в настоящей книге, не распространяются: на севере – далее Приладожья, Прионежья и Вологодчины; на западе – далее Верхнего Приднепровья, на востоке – далее Волги на всем ее протяжении; на юге – далее верхнего, среднего и нижнего течения Дона. В первом десятилетии ХIX века в Петербурге, на Биржевой площади, воздвигнуты две Ростральные колонны (архитектор Тома де Томон), ставшие своеобразной визитной карточкой города (рис. 2); у их подножия в аллегорической форме изваяны четыре фигуры, символизирующие великие русские реки – Волгу, Днепр, Волхов и Неву (рис. 3). Почему среди них нет других великих российских рек – европейских Дона и Северной Двины, не говоря уж о сибирских (Оби, Енисее, Лене и др.), – остается загадкой. Тем не менее четыре петербургские скульптуры художественными средствами как бы олицетворяют тему настоящей книги и границы этой темы.

Рис. 1. Восточно-Европейская платформа. Тектоническая схема

Рис. 2. Ростральная колонна на берегу Невы. Фото В. Савика

Рис. 3. Аллегорическое изваяние Невы на Ростральной колонне. Фото В. Дёмина

Рис. 4. Волжско-Окский регион. Бассейн р. Волги

В целом Междуречье охватывает не менее 30 тысяч больших и малых рек. Только один Волжско-Окский регион включает около 7 тысяч рек (рис. 4). При этом речь идет исключительно о больших и малых реках, ибо гидронимия любого региона значительно шире. Так, совокупный исторический и топографический материал позволяет выявить только на территории Окского бассейна (рис. 5) не менее 25 тысяч (!) одних только водных объектов (включая овраги), большую часть их уже не найти на современных картах[1]. О Приволжском крае есть замечательное стихотворение Твардовского – великая река Волга со всеми своими притоками сравнивается с разветвленным деревом:

Семь тысяч рек,

Ни в чем не равных:

И с гор стремящих бурный бег,

И меж полей в изгибах плавных

Текущих вдаль – семь тысяч рек

Она со всех концов собрала —

Больших и малых – до одной,

Что от Валдая до Урала

Избороздили шар земной.

И в том родстве переплетенном,

Одной причастные семье,

Как будто древом разветвленным

Расположились на земле.

Рис. 5. Волжско-Окский регион. Бассейн р. Оки

Русское Междуречье, географическое средоточие Отечества, неотделимо от великой истории России. И не только в образно-метафорическом смысле, но и в прямом – природном и планетарно-космическом. Именно здесь, как нигде, проявилось неразрывное единство истории и географии. И именно о нем, как ни о каком другом уголке России, можно сказать словами поэта: «Здесь русский дух, здесь Русью пахнет…» Вместе с тем ограничивать Русское Междуречье двумя реками – Волгой и Окой (даже в совокупности со всеми дочерними семью тысячами рек) – неправильно. Не в узкогеографическом, а в широком (и глубоком!) историческом плане. Русская платформа – этот воистину первозданный природный прародитель русского характера, русского менталитета и русской пассионарности – позволяет расширить традиционные границы Междуречья, включив в обязательном порядке и Каму, левый приток Волги, и дивное ожерелье великих северо-западных озер, Ладоги, Онеги и Белозера, и верховья Днепра, сопряженные с Тверскими и Смоленскими землями, и Придонье, раскинувшееся от самых истоков еще одной великой русской реки в лесостепной зоне Центральной зоны, где Дон и его притоки органически переплетаются с реками Волжско-Окского региона.

Регион этот (в широком смысле слова) славен не только уникальными и неповторимыми ландшафтами – они одни способны формировать в человеке чувство прекрасного, пробудить тягу к великим свершениям, вдохновить на подвиг и самопожертвование. Русское Междуречье – родина или источник вдохновения многих великих писателей и поэтов России. Их имена говорят сами за себя: Александр Пушкин, Василий Жуковский, Сергей Аксаков, Михаил Лермонтов, Алексей Кольцов, Федор Тютчев, Александр Герцен, Николай Некрасов, Афанасий Фет, Александр Островский, Николай Лесков, Иван Тургенев, Михаил Салтыков-Щедрин, Федор Достоевский, Лев Толстой, Антон Чехов, Иван Бунин, Максим Горький, Сергей Есенин, Андрей Платонов, Михаил Пришвин, Михаил Шолохов, Александр Твардовский, Алексей Фатьянов, Леонид Леонов и другие.

Среднерусские просторы, помноженные на ноосферу, дали мощную энергетическую подпитку корифеям отечественной философской мысли: Алексею Хомякову, братьям Константину и Ивану Аксаковым, Ивану Киреевскому (а также его брату Петру, собирателю русского фольклора[2]), Владимиру Соловьеву, Константину Леонтьеву, Николаю Федорову, Сергею Булгакову, Николаю Бердяеву, Павлу Флоренскому, Константину Циолковскому, Александру Чижевскому. Здесь родились и совершали свои ратные и общественно значимые патриотические подвиги выдающиеся русские полководцы: Александр Невский, Дмитрий Донской, Кузьма Минин, Дмитрий Пожарский, Александр Суворов, Михаил Кутузов, Михаил Скобелев, Георгий Жуков. Сама Мать-земля давала вдохновение деятелям культуры, чье творчество неотделимо от среднерусского оплота народного духа: художникам – Андрею Рублеву, Ивану Крамскому, Илье Репину, Ивану Шишкину, Алексею Саврасову, Василию Верещагину, Василию Поленову, Виктору Васнецову, Михаилу Врубелю, Ивану Билибину, Николаю Рериху, Михаилу Нестерову; композиторам – Михаилу Глинке, Модесту Мусоргскому, Александру Бородину, Николаю Римскому-Корсакову, Петру Чайковскому, Александру Скрябину, Сергею Рахманинову; певцам – Федору Шаляпину, Александру Пирогову, Максиму Михайлову, Сергею Лемешеву и другим.

В «солнечном сплетении» России соединились судьбы многих ее народов: славянских (русских, украинцев и белорусов, обильно представленных повсюду, но особенно в юго-западном приграничье), тюркских (татар, башкир, чувашей), финно-угорских (карелов, коми, мордвы, марийцев, удмуртов). Их духовное и культурное наследие неотделимы от общей славы и процветания многонационального Российского государства. Однако избранная тема книги диктует границы привлечения и осмысления материала, связанного прежде всего с исторической миссией русского народа и его решающей ролью в становлении и укреплении самой могучей державы Восточной Европы.

Результаты тысячелетнего развития общеизвестны, факты налицо, перспективы смутны, но прогнозируемы. Что касается далекого прошлого (не только истории, но и того, что принято именовать предысторией), то здесь дела обстоят еще менее определенно. Существует масса вопросов, на которые современная наука не дала пока однозначного ответа. Это касается истории России в целом и каждого из населяющих ее народов в частности. В какой-то мере упомянутые (узловые и нерешенные) проблемы сосредоточены и на просторах Русского Междуречья. Логика их освещения в целом такова: сначала рассматриваются общие вопросы, связанные с миграцией древних индоевропейских (арийских) племен через Восточную Европу, затем затрагиваются более близкие к сегодняшним дням события и, наконец, вновь вскрывается исторический пласт той эпохи, точные хронологические рамки коей весьма условны. Мы отважились затронуть лишь некоторую, далеко не самую большую часть названных проблем – во вполне самостоятельных очерках, объединенных, однако, общей идеей. Надеемся, что читателям нашей книги будет так же интересно знакомство с предпринятыми изысканиями, как это было увлекательно и нам.

Часть 1

САКРАЛЬНАЯ ПАМЯТЬ ВЕКОВ

ПОТАЕННЫМИ ПУТЯМИ ИНДОЕВРОПЕЙЦЕВ

Русское Междуречье – тот естественный ландшафтно-природный канал, где пролегали пути древних индоевропейских (арийских) миграций, когда после глобального катаклизма, перекроившего карту мира и былое расселение народов, оставшиеся в живых индоевропейцы, спасаясь от резкого похолодания, вынуждены были мигрировать с Севера на Юг по наиболее подходящим в географическом отношении путям. К таковым относятся в первую очередь реки, по которым можно передвигаться как летом по воде на самых разнообразных плавсредствах, так и зимой по льду. Последний способ даже предпочтительнее для передвижения больших масс, обремененных детьми, стариками и имущественным скарбом. Из истории хорошо известно, как впоследствии подобным же образом форсировались большие реки многочисленными ордами кочевников, наводнявшими степные и лесостепные области Европейской части будущей России. У индоевропейских народов имелся большой опыт передвижения на ладьях, стругах, плотах, больших и малых кораблях. Однако традиционным средством, запечатленным в разного рода устных и письменных памятниках, следует считать возы, запряженные быками или волами (выхолощенными быками). Коровы использовались главным образом для получения молока, лошадь одомашнена гораздо позже, чем крупный и мелкий рогатый скот.

Такой вывод основывается на полярной концепции происхождения человечества, согласно которой в древнейшую эпоху в северных широтах в иных, нежели теперь, климатических условиях существовал Арктический материк (или обширный архипелаг), погибший в результате глобального космопланетарного катаклизма; на нем до гибели процветала развитая цивилизация (условно именуемая гиперборейской), частично исчезнувшая, а частично растворившаяся в современных народах, их сакральном знании, традициях, обычаях и верованиях.

Наиболее существенные факты и свидетельства, позволяющие реконструировать подлинные исходные точки отсчета мировой истории и предыстории, впервые сформулированы в классической книге выдающегося индийского ученого и общественного деятеля Балгангадхара Тилака (1856 – 1920) «Арктическая родина в Ведах». Здесь путем скрупулезного текстологического анализа доказано: в священных книгах древних индийцев и их прапредков описаны не южные, а северные реалии – полярное звездное небо, полярные день и ночь, полярные зори и сияния.

Аргументы, приводимые Тилаком, следующие. В древнейших источниках, например в священных книгах – древнеиндийской Ригведе и древнеиранской Авесте, – описывается Прародина человечества, где Солнце всходит и заходит по одному разу в год, а сам год делится на один долгий день и одну долгую ночь, что, как известно, соответствует ситуации, фиксируемой в высоких полярных широтах. В Ведах же встречаются такие высказывания: «То, что есть год, – это только один день и одна ночь Богов»; «в меру Боги видят Солнце восходящим только один раз в году». Общие положения подкрепляются более детальными, основанными на точном математическом расчете современных ученых: он свидетельствует, в частности, что в Ригведе описываются зори более продолжительные, чем они бывают на юге; там же рассказывается о северном сиянии и летнем поведении Солнца вблизи полюса, когда оно поднимается на максимальную высоту над горизонтом, некоторое время «стоит» на месте, прежде чем начинает опускаться. По расчетам специалистов, растянутые утренние и вечерние зори, как они описываются в гимнах Ригведы, вполне соответствуют тому, что наблюдается сегодня на широте Мурманска.

Фундаментальный труд Тилака общепризнан во всем мире. Изданный впервые на английском языке в 1903 году и в дальнейшем переведенный на многие языки мира, он тем не менее долгое время был недоступен российскому читателю. Правда, существовал добротный и подробный пересказ концепции Тилака, включенный в интересную книгу русского зоолога (сербского происхождения) Е.А. Елачича «Крайний Север как родина человечества» (СПб., 1910). Лишь благодаря невероятным усилиям и подвижнической деятельности профессора Наталии Романовны Гусевой (у ней, кстати, хранится единственный в России экземпляр книги Тилака, подаренный его внуком), в 1998 году впервые увидели свет на русском языке обширные отрывки из исследования индийского ученого, а в 2001 году вышел его полный перевод.

Главное внимание в книге Тилака уделено анализу древних индоиранских источников. Но он обращается также и к мифологии других народов, и в частности славян. В доступных ему фольклорных текстах (естественно, не на языке оригинала) выдающийся ученый обнаружил упоминания полярной ночи, по крайней мере, такой вывод напрашивается сам собой. Фрагмент русской сказки, который Тилак дает в переводе на английский язык, звучит следующим образом (опять-таки в обратном переводе, но уже с английского на русский): «Некогда жила пара пожилых людей, имевшая трех сыновей. Два из них были разумны, а третий, Иван, был глупым. И в земле, где он жил, не было никогда дня, но всегда царила ночь (выделено Тилаком. – В. Д.). Это был результат влияния змея, и Иван убил этого змея. Но тогда явился змей о двенадцати головах, но Иван убил и его и разрубил все его головы. И немедленно над этой землей засиял свет».

Тилак проводит вполне приемлемую параллель между русской волшебной сказкой и известными гимнами Ригведы о борьбе ведийских богов с Вритрой, драконом (змеем) мрака, по Тилаку олицетворяющим все ту же полярную ночь. В борьбе армии Индры и Марутов, божеств ветров, с силами мрака на стороне первых участвует еще одно ведийское божество, по имени Трита Аптья (Трита означает «третий»; Аптья переводится «рожденный водой»). Тилак усматривает прямую генетическую связь между ведийским Тритой и третьим сыном волшебных славянских сказок (в данном конкретном случае – русским Иванушкой-дурачком). Полярную нагрузку, по Тилаку, несет и другой демонический герой русских сказок – Кощей Бессмертный.

За сто лет с момента обнародования концепция Тилака получила широкое распространение и общемировое признание. (При этом необходимо иметь в виду, что сходные идеи высказывались и раньше: в XVIII веке – французским астрономом Жаном Сильвеном Байи, в XIX веке – американским ученым Уильямом Уорреном.) Однако официальная и официозная наука (особенно в России) склонна придерживаться иных приоритетов и всячески дискредитировать полярную теорию происхождения мировой цивилизации. К числу активных ниспровергателей относятся, например, специалисты в области древней индоиранской истории Г.М. Бонгард-Левин и Э.А. Грантовский. Их книга «От Скифии до Индии. Древние арии: мифы и история» за двадцать лет выдержала три издания и острием своим направлена именно против теории Тилака.

Какие же контраргументы приводят маститые авторы, один из которых за истекшие годы стал академиком, в противовес логически безупречной концепции Тилака? Да никаких, если серьезно вдуматься! Вся контраргументация Г.М. Бонгард-Левина и Э.А. Грантовского строится на софистических приемах, заимствованных из примитивно истолкованного вульгарного атеизма. Дескать, полярные реалии в священных книгах древних индийцев и иранцев – Ригведе и Авесте – связаны с арийскими богами. Но Бог (или боги) – это же фантом, миф, в действительности его не существует, а значит, все, что относится к северной прародине ариев, также является вымыслом чистейшей воды, не заслуживающим даже обсуждения с точки зрения серьезной науки. Правда, Г.М. Бонгард-Левин и Э.А. Грантовский предпочитают формулировать свои мысли в нарочито неопределенной форме, скрытой за словесной мишурой, такой к примеру:

«Эти выводы (Тилака в книге «Полярная родина в Ведах». – В. Д.) были сделаны почти столетие назад. Возможны ли они сейчас? Так ли следует относиться к теории Тилака теперь, когда естественные и точные науки располагают иными материалами, дают другие датировки? Дело тут не только в том, к какому времени относить доледниковый и межледниковый периоды, как понимать изменения климатических условий на тех или иных территориях земного шара, как оценивать с точки зрения современных знаний сведения индийцев о положении и движении светил на заре их истории, – вопросы, на которые и естественные, и точные науки дают разноречивые ответы. Главное – это выводы, к которым приходят такие науки, как история, археология, сравнительная лингвистика, историческая этнография. Конечно, и здесь еще остается много неясного, гипотетического, противоречивого. С помощью тех или иных научных фактов можно серьезно спорить о конкретных областях первоначального обитания предков индийцев, о времени их формирования и переселения. Но совершенно ясно, что сейчас речь не может идти ни о полярных районах, ни о столь отдаленном времени, как ледниковые эпохи. В настоящее время иначе понимаются и многие из тех данных ведийской и эпической литературы Индии, которые Тилак рассматривал как прямые свидетельства обитания индийцев в Арктике.(…)

Итак, перед нами не случайные и отрывочные сведения, а прочная и длительная традиция передачи определенного цикла представлений. Но нельзя не заметить, что для создателей священных текстов, для эпических сказителей в Индии эти представления уже не имели реальной основы. Они выступают перед нами прежде всего как элементы мифа и связаны с другими мифическими образами и сюжетами. «Полярные» детали обычно приводятся в связи с повествованиями о богах, легендарных героях, их бессмертии. Невольно возникает вопрос: не вымышлены ли эти «полярные» представления, так же как и боги, мифические персонажи, потусторонняя жизнь? Есть ли критерий, который позволяет отделить в мифах фантастическое от реального, чисто сказочное от возможного? Здесь перед нами встает интересная и сложная проблема, с которой так часто приходится сталкиваться исследователям, – проблема соотношения мифа и действительности, сказки и реальности».

Однако подобное наукообразие не скрывает главной цели авторов – утопить в многословии полярную концепцию Тилака, представить ее устаревшей и ненаучной. А что предлагается взамен? Ирано-скифская версия, согласно которой истинная прародина древних ариев – евразийские степи, никакого отношения к Приполярью и Заполярью не имеющие. При этом авторы прибегают к заведомо ненаучным уловкам и алогизмам, вроде пресловутой «логической ошибки» – подмены тезиса, предназначенной для того, чтобы сбить с толку читателя, который имеет смутное представление о существе проблемы. Всеми правдами и неправдами Г.М. Бонгард-Левин и Э.А. Грантовский силятся доказать, что сами индоарии на Крайнем Севере никогда не были, а все сведения о полярных реалиях получили от каких-то никому неизвестных посредников. Авторы неоднократно и в разных вариантах повторяют одну и ту же мысль: «Анализ скифской традиции показывает, что ее данные о «полярных» областях ни в коей мере не говорят о пребывании скифов в арктических районах»[3]. Но никто подобного и не утверждает – ни Тилак, ни его современные последователи. Ибо в полярных и приполярных областях пребывали не сами скифы, а их далекие прапредки!

Впрочем, есть вполне надежные свидетельства о пребывании исторических народов в Арктике – их можно найти в Гомеровой «Одиссее». Как хорошо известно, здесь содержится описание полярной ночи, наверняка принадлежащее очевидцу (таковым не обязательно должен быть сам Гомер, – он мог заимствовать рассказ Одиссея о посещении Киммерии (кстати, и само имя Гомер означает «киммериец») из другого источника. Данный пассаж в поэме следующий (ХI, 12 – 19): «Закатилось солнце, и покрылись тьмою все пути, а судно наше достигло пределов глубокого Океана. Там народ и город людей киммерийских, окутанные мглою и тучами; и никогда сияющее солнце не заглядывает к ним своими лучами – ни тогда, когда восходит на звездное небо, ни тогда, когда с неба склоняется назад к земле, но непроглядная ночь распростерта над жалкими смертными»[4].

Конкретные пути миграций древнеарийских племен с Севера на Юг складывались во многом стихийно, однако обусловливались рядом естественных факторов, и в первую очередь космопланетарной ситуацией, особенностями внутреннего строения недр (биогенные и геопатогенные зоны, разного рода аномалии и т. п.), а также природным ландшафтом, лежавшим на пути вынужденных переселенцев древних времен. Арийские скитальцы двигались прежде всего там, где можно было пройти, – по берегам рек и самим рекам, межгорьям, степным просторам, – обходя труднопроходимые леса, болота, горы, другие препятствия и ориентируясь по солнцу, луне, звездам.

Наиболее важная информация поступала от матери-земли, ее рельефа и недр. Воспринималась она сознательно и бессознательно, индивидуально и коллективно. Хорошо известно, что существуют естественные аккумуляторы накапливаемой энергии электромагнитного и других полей, а также проводники, по которым она, концентрируясь в достаточных количествах, прорывается на поверхность в геологически предпочтительных зонах, где возникает (временный или относительно постоянный) очаг пассионарности. Наиболее подходящими в данном плане на земной поверхности являются горные образования, речные русла и долины, контуры морских побережий и озер, где существуют наиболее благоприятные в геологическом и геофизическом планах условия для направленного выхода выработанной в недрах Земли физической энергии и воздействия ее на биотические, психические и этносоциальные процессы.

В самих недрах Земли такими естественными генераторами энергии служат тектонические разломы (и особенно их пересечения), месторождения и залежи металлосодержащих руд, раскаленное магматическое ядро планеты, выходы на поверхность застывшей магмы и т. п. Тектоническая энергия не только сопрягается с разного рода электромагнитными излучениями, но и сама способна порождать линейные и шаровые молнии, а также плазмоидные энергетические сгустки, поднимающиеся по разломам в виде огромных «огненных пузырей» (они получили название Кербер-эффекта), что приводит, как правило, к катастрофическим последствиям, крупным авариям и взрывам. Названные и другие им подобные феномены не подвержены скоротечному влиянию времени: они реально существуют и оказывают свое воздействие на окружающую среду на протяжении многих тысяч и даже миллионов лет. А потому их разноплановое влияние на биосферу в наши дни, как правило, оказывается практически таким же, как в стародавние времена, что позволяет делать репрезентативные научные выводы, экстраполировать их в прошлое и строить вполне обоснованные прогнозы на будущее.

Повсюду, где появлялись индоевропейские скитальцы (безразлично при этом, просто ли проходили мимо или задерживались на определенное время), они навсегда оставляли о себе топонимическую память (о чем подробно говорилось выше). А поскольку пути индоевропейских миграций с фатальной предопределенностью оказывались взаимосвязанными с космопланетарными энергетическими потоками, электромагнитными и информационно-полевыми явлениями, разного рода геофизическими и гидрологическими феноменами, представляется уместным и обоснованным рассмотреть наиболее существенные научные концепции, позволяющие глубже понять ход, ритмику, направленность исторических и этносоциальных процессов. Другими словами, проблема древних миграций имеет четко выраженные биосферный и ноосферный аспекты.

Существует множество философских и конкретно научных подходов, позволяющих с разных сторон и в различных аспектах понять механизм взаимодействия природы и наших древнеарийских пращуров. И хотя их авторы и пропагандисты находятся на первый взгляд на диаметрально противоположных позициях (а нередко и в ситуации затяжной дискуссии), представляется, что несовместимость существующих точек зрения и их абсолютизация носят в значительной степени искусственный характер. Ибо в большинстве своем (разумеется, если речь не идет о заведомо надуманных гипотезах) все они, скорее, взаимодополняют, а вовсе не взаимоисключают друг друга. Данный вывод конкретизируется в последующих разделах настоящего исследования. А пока необходимо хотя бы кратко изложить суть тех концепций и гипотез, которые позволяют проследить естественную обусловленность реально существующих путей древнеарийских передвижений космопланетарными и энергоинформационными закономерностями.

Всюду, где проходили и тем более задерживались индоевропейские мигранты, они оставляли топонимические следы в виде названий рек, озер, гор, местностей, где приходилось разбивать станы или воздвигать земляные или иные укрепления. Оттого в сотнях и тысячах современных названий водных и сухопутных объектов зафиксированы древнейшие арийские лексемы. Люди, этносы уходят и даже гибнут, а присвоенные ими когда-то названия остаются навсегда. Расселившиеся на тех же территориях новые мигранты и поселенцы застают уже имеющиеся топонимы и гидронимы, воспринимая их как сами собой разумеющиеся. Безусловно, и случаи переименований не такая уж редкость, но они меньше всего касались рек, озер, гор, урочищ и других наиболее заметных частей рельефа и ландшафта.

В данной связи вполне естествен вопрос: сохранилось ли в современной топонимике России само понятие «арий»? Оказывается сохранилось! В Нижегородской области есть река Арья (правый приток Усты, впадающей в Ветлугу), с расположенным на ее берегу одноименным поселком[5]. Здесь же, на Нижегородчине, есть еще одна река со сходным названием – Ария, левый приток Керженца.

Уже в ведийские времена слово «arya» претерпело заметную фонетическую трансформацию. В Ригведе наряду с этой (ставшей со временем «классической») вокализацией употребляется сокращенная форма «Аю» («ayu») – буквально «живой» (так именуют одного из предводителей арийцев, а по нему и их самих). В одном из гимнов Ригведы говорится: «Древние Аю (арии. – В. Д.) проследовали по новому пути…» (XI 23.2). Вот почему комментаторы не без оснований считают «Аю» одним из архаичных самоназваний арийских племен. Не исключено также, что в результате сложных фонетических и смысловых метаморфоз первичная ведийская лексема «ay» превратилась в русском языке в окончание «ай».

Также и лексическая и смысловая единица «ар» более чем распространена в различных языках, включая индоевропейские (и соответственно славянские и русский). При этом совершенно неважно, является ли она составной частью корневой основы или какой-либо другой служебной морфемы (минимальной части слова). Ибо языки имеют свойство приспосабливаться к более древним лексическим субстратам и, как бы перереваривая их, превращать в элементы собственного словарного запаса. Особенно это характерно для топонимов и гидронимов. Например, финские племена, издревле обитавшие по берегам Ладожского озера, приспособили к своему языку славянскую лексему «лад», образующую имя языческого божества-космоустроителя Лада, преобразив в более понятные для них названия, например Алоде-йоки (приток Волхова) или Лахденпохья (селение на берегу Ладоги). В указанном смысле название легендарного села муромского Карачарова, где по преданию родился богатырь Илья Муромец, могло соединить в себе двойную архаичную лексему «ар», переваренную в горниле славянских («чар») и тюркских («кар») языков.

В русском языке более чем достаточно слов, составным компонентом которых выступает лексема «ар». Хотя во многих случаях это вряд ли имеет отношение к начальному этапу этногенеза индоевропейских языков и их вычленения из единой этнолингвистической общности, – тем не менее налицо мощный пласт русских слов, в начале и особенно в конце которых закреплена лексема «ар» («арь»), несомненно сопряженная в далеком историческом прошлом с понятием «арий», «арья». Вот лишь некоторые из таких слов с искомыми концовками: амбар, вар, кашевар, загар, дар, жар, базар, мар, комар, кенарь, гусар, нектар, сахар, овчар, гончар, бочар, кошар, грабарь, кубарь, рыбарь, букварь, словарь, январь, гарь, календарь, бондарь, господарь, государь, лекарь, пекарь, дикарь, пескарь, пушкарь, ларь, пономарь, свинарь, звонарь, лопарь, кесарь, слесарь, писарь, псарь, вратарь, алтарь, кустарь, мытарь, пахарь, бахарь, рыцарь, ключарь, царь и др.

В связи с вышеизложенным совсем по-другому выглядят и многие индоевропейские или неиндоевропейские топонимы и гидронимы, имеющие в своем составе лексему «ар» в начале слова: Арабатская стрелка (коса, отделяющая Сиваш от Азовского моря), Аравия, Арбат, Арагац (Армения), Арагви, Арагон, Ардон, Аркадия, Аракс, Арал, Арарат, Аргун (Чечня), Аргунь (приток Амура), Ардатов, Арденны, Ардон, Аре (приток Рейна), Арзамас, Арзрум (Эрзрум), Ариха (Иерихон), Аркадак, Аркалык, Аркатаг, Арктика, Арль, Армавир, Армения, Арск, Арташат, Арысь и др. В Древней Руси существовал город Арсан, местонахождение которого до сих пор неизвестно, хотя арабские купцы и путешественники (а вслед за ними и географы) считали его по значению и величине равным Киеву[6]. Лексема «ар» встречается также в конце некоторых топонимов, например Самара, Дубоссары, Богучарово и т. п.

Миграции по просторам Евразии растянулись на многие века. Постепенно преодолевая гигантские расстояния и осваивая новые территории, от Ледовитого океана до Индийского и Атлантического, древние арии повсюду оставляли следы своего пребывания в виде названия мест (топонимов), рек и озер (гидронимов), а также многочисленных материальных артефактов. При этом следует принять во внимание, что топонимические и гидронимические следы зачастую носят опосредованный характер. Другими словами: если в составе топонима выявляется арийский субстрат, то из данного факта автоматически не вытекает, что название, скажем, современному городу напрямую дано (присвоено) самими арийскими мигрантами тысячи лет назад.

Для примера возьмем старинный русский город Суздаль. Откуда взялось такое название? На этот счет существуют различные точки зрения. Официально считается, что город возник в 1024 году. Однако в качестве даты рождения в данном случае принято первое упоминание в летописи, где одновременно намекается, что город уже существовал в IX веке, когда мимо него проследовала орда угров (древних венгров, мигрировавших с Обского Севера к местам своего нынешнего расселения – на берега Дуная). Археологические данные также свидетельствуют, что люди жили на территории современного Суздаля задолго до 2-го тысячелетия новой эры. Надо полагать, тогда появилось и это наименование. О смысле его выдвигались различные домыслы – от русского «сух дол» до эстонского «suzi» («волк»).

Наш собственный подход, который в методологическом плане может быть экстраполирован и на другие аналогичные топонимы, заключается в следующем. Первоначальное название дали (и оставили последующим этносам) древние арии. Естественно, в те далекие времена (возможная хронология колеблется от 10-го до 1-го тысячелетия до новой эры) это никакой не город. Но достаточно однажды поименовать место прохождения, стоянки, поселения, чтобы оно закрепилось навсегда и в трансформированном виде дожило до наших дней.

Попробуем теперь с обозначенных позиций произвести мысленную реконструкцию избранного топонима. Его древнерусская огласовка – Суждаль. Здесь явственно просматривается взаимопереход согласных звуков з-ж, что в свою очередь позволяет выявить первоначальную корневую основу. Это «суд» (ср.: «судить» – «сужу») и образованное от нее понятие «судьба». В санскрите фонетическое звучание сходного по смыслу слова сильно отличается от его дальнейших трансформаций: samdhis, samdhв («договор», «связь») в индоевропейских языках, включая русский. Тем не менее именно это лексическая точка отсчета, с которой начинается этимологическая история топонима «Суздаль», глубинный (арийский) смысл которого – «судьбоносный». (Гораздо ближе по звучанию название одной из резиденций царей древнеперсидской державы – города Сузы, название которого и семантика также, по-видимому, происходят из того же индоиранского источника.)

Безусловно, в разные исторические периоды видела Средне-Русская равнина и других мигрантов, например уже упомянутых выше угров (венгров). Кровавой волной прокатились по Южной (а быть может, и Средней) Руси в самом конце IX века, оставив недобрую славу в русских летописях. (В 898 году сие случилось, когда в Киеве властвовал Олег Вещий, князь-регент при малолетнем Игоре.) Память о тех событиях запечатлелась и в топонимике, о чем и Нестор-летописец сообщает: «Шли угры мимо Киева горою, которая прозывается теперь Угорской, пришли к Днепру и стали вежами: ходили они так же, как теперь половцы (то есть были кочевниками. – В. Д.). И, придя с востока, устремились через великие горы, которые прозвались Угорскими горами, и стали воевать с жившими там волохами и славянами. Сидели ведь тут прежде славяне, а затем славянскую землю захватили волохи. А после угры прогнали волохов, унаследовали ту землю и поселились со славянами, покорив их себе; и с тех пор прозвалась земля Угорской»[7].

В самом сердце Средне-Русской равнины протекает река Угра, левый приток Оки: здесь во время великого противостояния между русской ратью Ивана III (Великого) осенью 1480 года подведена окончательная черта под трехсотлетним монголо-татарским игом. Маловероятно, что данный гидроним связан с молниеносным пребыванием здесь протовенгерских кочевников, хотя такая точка зрения тоже высказывалась. А вот с их северной прародиной связь несомненна. Прародина сия, общая для всех обских угров, и по сей день зовется Югра, а пролив между островом Вайгач и материком именуется Югорский Шар.

Язык венгров – финно-угорский, на котором, помимо их самих, финнов и эстонцев, говорят также несколько автохтонных народов России – карелы, коми, саамы, вепсы, ижорцы, ханты, манси, мордва, марийцы, удмурты. Сами венгры (как и их древние обские сородичи) в древнерусских источниках поименованы угре (ед. число – угрин). Однако происхождение самого топонима «Югра» уходит корнями в глубочайшую гиперборейскую историю. Нет сомнения, что на индоарийском этапе ее развития исходная протолексема представляла собой санскритское слово «yuga», имеющее по меньшей мере восемь важнейших значений: 1) «ярмо»; 2) «пара запряженных быков»; 3) «двойная строфа, образующая стих»; 4) «поколение», «род»; 5) «период жизни»; 6) «воздушное пространство»; 7) «отрезок времени 5 – 6 лет»; 8) «мировой период 3 тысячи космических лет» (каждый небесный год равен 3600 земным годам)[8].

Последнее (восьмое) значение санскритского понятия «юга» превратилось во впечатляющую и детально продуманную индуистскую космическую модель временных циклов, в основу которой положена концепция древнейшей космографии. Согласно данной хорошо известной концепции, Мироздание, включающее и Землю, и человечество на ней, подчинены раз и навсегда предопределенным циклам. Каждый такой цикл, именуемый махаюгой («большой век»), продолжается 4 320 миллионов лет и распадается на четыре эпохи – юги. В течение четырех юг (критаюги, третаюги, двапараюги и калиюги) цивилизация постепенно деградирует от «золотого века», эпохи всеобщего благоденствия, к торжеству «царства зла», эпохи всеобщего упадка, процветания порока, низменных страстей, лжи, алчности и т. п. Сейчас как раз идет 6-е тысячелетие калиюги, но до конца ее еще 426 тысяч лет, так что все худшее еще впереди. Лишь по прошествии указанного времени мир вернется в начальную точку и на Земле вновь наступят согласие и процветание. Но этим космическая цикличность не ограничивается. Нас еще подстерегают вселенские катаклизмы, – правда, очередной ожидается нескоро. Тысяча махаюг образуют еще один временнoй цикл – кальпу (или один день Брахмы). (Трехглавый Брахма – верховное индийское, а еще ранее – арийское Божество – Творец мира.) Когда кальпа заканчивается, на небе появляются по разным версиям от 7 до 12 солнц и дотла сжигают все живое и неживое. После этого все начинается сначала. Но на упомянутых вселенских светопреставлениях космические циклы не завершаются. Помимо вселенского «дня Брахмы» (кальпы), есть еще «век Брахмы», который продолжается всего-навсего 311 040 биллионов лет. Он тоже имеет начало, конец, повторение и свой вселенский смысл. По окончании «века Брахмы» происходит новый акт творения и Вселенная обновляется[9].

Между прочим, русское понятие части света – «юг» – также происходит от древнеарийского лексического гнезда yuga, однако первоначально оно означало «засуха» и «духота» (а также, что особенно интересно, «мгла»). В других славянских языках «юг» – это еще и «теплый ветер», дующий со стороны, противоположной Северу. Этот же смысл, указывающий южное направление, наверняка отобразился и в многочисленных гидронимах на территории Европейской России. Речь идет о реках с одним и тем же названием – Юг – в губерниях Ярославской (левый приток Шексны), Костромской (правый приток Немды), Вологодской (исток Северной Двины), а также о нескольких речках во Владимирской, Ленинградской, Кировской и Пермской областях. В какой-то мере эти названия могут быть связаны и с финно-угорской лексикой, но лишь в той, в какой сама эта лексика происходит из общего ностратического (то есть гиперборейского) источника. Кроме того, нельзя не обратить внимания на то, что в названии самой Югры присутствует древнейшая общеязыковая лексема «ра», имеющая ярко выраженный солярный аспект (например, в древнеегипетской мифологии Ра – одно из главных солнечных божеств). В таком случае Югра в своем первоначальном смысле, возможно, означала «южное солнце».

Выходя несколько за географические рамки книги, но не отступая от ее внутренней логики, можно привести еще один показательный пример. Составная часть нынешней Югры – полуостров Ямал. По его названию прилегающая обширная территория в административных границах Ямало-Ненецкого автономного округа (от Полярного Урала и практически до устья Енисея) также именуется Ямалом. Переводится этот топоним просто: от ненецких слов «я» («земля») и «мал» – («конец»); «я» + «мал» = «ямал» («конец земли»).

Все, казалось бы, ясно, все прозрачно – о чем тут еще спорить. Однако как раз-таки и есть о чем спорить! Ненцы (по-старому самоеды) появились на Крайнем Севере в первые века новой эры. По наиболее распространенной гипотезе, пришли они из Южной Сибири (Алтае-Саянское нагорье), хотя есть и дргуие версии. То, что современные ненцы не слишком похожи на южносибирских аборигенов, не столь уж и важно: эскимосы совсем не похожи на полинезийцев, хотя доказано, что приплыли (точнее, прилетели, согласно эскимосским преданиям, на «железных птицах») в места своего нынешнего обитания именно из Океании где-то в середине 1-го тысячелетия новой эры.

Однако что было на Ямале до появления здесь ненцев? Не пустовали же эти обширнейшие земли, по территории превышающие площадь современной Британии! По всему побережью Ямала археологи, вскрывая культурный слой, находят следы пребывания человека, датируемые по нижней хронологической планке 3-м тысячелетием до новой эры. Летом 2001 года на реке Полуй, в 40 километрах от Салехарда, археологи обнаружили татуированную мумию, которую не смогли отнести ни к какой антропологической расе[10], а о времени ее происхождения вообще не могли сказать ничего внятного. Следовательно, ямальские ненцы пришли не на пустое место. Сами они говорят, что Аркимческое побережье заселял низкорослый народ сихиртья (сиртья), который переселился под землю (ненецкий вариант широко распространенной легенды о «подземной чуди»).

Но нас интересует совсем другое. Несомненно, что, появившись на Ямале, ненцы застали здесь уже до них и без них существовавшие названия. Это относится и к реке Оби, устьем которой образуется обширнейшее Обское море, омывающее полуостров Ямал с востока, и к территории в целом.

Название вполне могло быть гиперборейским – с учетом того, что Обская губа испокон веков выступала западносибирским связующим звеном между Гипербореей и остальным миром. Известный астроном и политический деятель XVIII века Жан-Сильвен Байи (Бальи) (1736 – 1793) вообще считал и доказывал, что Обская губа – это то, что в античные времена считали Геракловыми столбами.

Байи принадлежат два трактата – «Письма к Вольтеру о происхождении наук, особенно у народов Азии» (1776) и продолжившие их «Письма о Платоновой Атлантиде и о древней истории Азии…» (1779), где французский астроном (кстати, член трех академий, что в истории науки исключительно редкий случай) впервые четко и недвусмысленно сформулировал полярную концепцию происхождения мировой культуры и цивилизации. Отсюда уже вытекали доказательства полярного местонахождения Атлантиды (в сопряжении с Гипербореей) – этногенетической общности древних народов, их культур и моногенеза всех языков мира. Байи, в общем-то, правильно представлял и причины гибели обеих великих океанических суш, обусловленные глобальным космопланетарным катаклизмом, повлекшим за собой Всемирный потоп и катастрофическое похолодание в полярных и приполярных широтах. Следствие этих судьбоносных для истории Земли событий – массовые миграции древних народов с Севера на Юг. К несомненным заслугам французского астронома и мыслителя-просветителя относится также непреклонное стремление везде и всюду отыскать материальные корни мифов и разнообразных мифологических персонажей, а также соответствующих им исторических реалий.

В своих научных изысканиях и выводах Байи неоригинален. На арктическое расположение Атлантиды – Гипербореи, где царил «золотой век», указывали уже античные авторы. Здесь некогда обитали титаны и горгоны, родились многие будущие олимпийские боги (отчего получали эпитет гиперборейских), происходили величайшие битвы эллинской предыстории – Титаномахия и Гигантомахия. Здесь же, на берегу Ледовитого океана (или Кронидского моря, как оно именовалось в незапамятные времена), располагался таинственный сад Гесперид; их опекун и родной дядя Атлант держал на своих плечах небо, а Зевс приковал к скале непокорного Прометея и здесь же его освободил Геракл, за что, как сообщает Пиндар, и получил прозвище Гиперборейского (а затем сюда же придет и Персей, чтобы сразиться с горгоной Медузой, и потому получит точно такое же прозвище). Байи проанализировал данный вопрос особенно подробно, с привлечением многих первоисточников, – тут и античные авторы Диодор Сицилийский, Аполлодор, Плутарх и другие, которых ученый-эрудит читал в подлиннике.

В последующие два века судьба концепции Байи оказалась драматичной. Поначалу тема Северной прародины звучала для европейских просветителей достаточно актуально и широко обсуждалась и в среде ученых, и широкой публикой. В России, к примеру, по данной проблеме высказывался известный писатель Василий Васильевич Капнист (1758 – 1823), опубликовавший в 1815 году в журнале «Чтение в Беседе любителей русского слова» изящное эссе под названием «Краткое изыскание о гипербореянах»: он пришел к смелому выводу, что русский народ является наследником древней Гипербореи, а последняя неотделима от Атлантиды (при этом Капнист ссылался и на Байи).

Уже в ХХ веке длительные метафизические исследования и дискуссии мыслителей-традиционалистов завершились созданием и обнародованием основополагающего эссе Рене Генона «Атлантида и Гиперборея», где вновь после трактатов Байи появилась формулировка «Гиперборейская Атлантида». Не менее конструктивным оказалось сопряжение Гипербореи с описанной в «Географии» Страбона таинственной северной землей Тулe (другая огласовка – Тула, Фула[11]), которой пытался достичь античный мореплаватель Пифей. Генон склонен был поддержать мнение других исследователей, что следует различать Северную (Полярную) Атлантиду и Южную, находившуюся в Атлантическом океане. Первую он предлагал называть Гиперборейской Тулой, а последнюю – Атлантической и сопрягать с изначальным местонахождением центра традиции древних тольтеков, основавших в Центральной Америке государство Тулан со столицей Тула, – название полностью совпадало с наименованием русского города.

Теория Байи не только не потеряла спустя 225 лет своей актуальности, но и оказалась востребованной современной наукой. Как ученый-астроном Байи первый среди тех, кто попытался отыскать и раскрыть реальные природные корни древних сказаний, связанных с солнечным культом. Так, он совершенно правильно и задолго до других исследователей указал на полярное происхождение мифа об умирающем и воскресающем боге. Такие древние божества, как египетский Осирис или сирийский Адонис (перекочевавший впоследствии в греко-римский пантеон), в далеком прошлом олицетворяли Солнце, которое за полярным кругом на продолжительное время (зависящее от конкретной географической широты) скрывается за горизонтом, уступая место полярной ночи.

Более того, Байи проницательно рассчитал, что сорокадневный цикл, предшествовавший воскрешению Осириса, соответствует полярному «умиранию и воскрешению» Солнца на широте (северной) 68°. Именно здесь и следует искать прародину египтян, с их солнечным культом Осириса. Если взглянуть на современную карту России, легко определить: шестьдесят восьмая параллель проходит практически по центру Кольского полуострова, через Ямал и Обскую губу, а также обширные территории Западной и Восточной Сибири. Спустя полтора века к аналогичным выводам пришел и уже упоминавшийся выше Б. Тилак, на основе первоисточников проанализировавший древнеарийский культ Солнца и богини Утренней Зари – Ушас. В «Полярной родине в Ведах» великий сын индийского народа скрупулезно высчитал продолжительность полярных дней и ночей, утренних зорь и сумерек, месяцев и сезонов (как они описываются в священных книгах древних ариев). Современные ученые наложили расчеты Тилака на карту России и также показали, что, скажем, полярные реалии Ригведы, некоторых других древних текстов вполне могут относиться к регионам Мурмана или Ямала.

Тождественность Атлантиды и Гипербореи – это для Байи само собой разумеется (как, впрочем, и для тех античных авторов, которые касались этого вопроса). Из трудов последних французский просветитель сумел извлечь много неожиданного. Например, он приводит свидетельство античного астронома Гигина о том, что после окончания тяжелой войны с титанами Аполлон спрятал всесокрушающее оружие Олимпийских богов (по меньшей мере свое собственное и Зевсово) в Гиперборее. Или: со ссылкой на Ферекида, одного из семи мудрецов, утверждается, что гиперборейцы происходили из рода титанов, а сама Гиперборея – это и есть легендарная Страна титанов. Следовательно (вывод напрашивается сам собой), события древнейшей эллинской и предыстории, включая Титаномахию и Гигантомахию, не могли происходить нигде, кроме Гипербореи. Что касается ее сопряженности с Атлантидой, то Байи следующим образом подвел итог своим размышлениям и изысканиям: «Атланты, вышедшие с острова в Ледовитом море, определенно есть гиперборейцы – жители некого острова, о котором столько поведали нам греки…»

Что касается знаменитых Геракловых столбов, которые вот уже более двух тысяч лет после смерти Платона пытаются отыскать повсюду на карте мира, то, согласно Байи, они совсем не обязательно должны представлять собой некую географическую достопримечательность в какой бы то ни было части света или грандиозный ландшафтный памятник, вроде знаменитой скалы на Гибралтаре, но вполне могут оказаться обычными каменными менгирами, которые воздвигали по всей Евразии (начиная с Обской губы) в честь Геракла (или воздвигал сам Геракл) (коего Байи считал солнечным божеством) и кончая практически любым районом земного шара[12]. При этом в трактатах Байи арена метаисторических событий и предыстория древнейших цивилизаций смело и решительно переносится в Приполярье и Заполярье, где отправными географическими понятиями становятся Шпицберген и Новая Земля, другие арктические острова (осколки погибшего материка), сибирские реки и евразийские горы.

Действительно, северное побережье полярных морей – от Кольского полуострова до Чукотки – изобилует сложенными из камней высокими пирамидальными столбами – гуриями (рис. 6). Их ставили на видных местах в качестве «слепых маяков» для ориентации во время плавания вдоль побережья Северного Ледовитого океана. Судя по иностранным источникам, столбы-гурии использовались не только русскими поморами, но и скандинавскими викингами. Гурии по внешнему виду мало чем отличаются от некоторых искусственно сложенных лапландских сейдов (рис. 7), мегалитических культовых сооружений, которым испокон веков поклонялись саамы-лопари. Вот эти-то столбы, которые, как вытекает из Гомеровой «Одиссеи» (I, 51 – 53), охранял титан Атлант[13], и есть неуловимые Геракловы столбы, разбросанные по всему Северу.

В свое время проницательный француз Байи рассуждал правильно, однако ошибся в двух вещах – в координатах и происхождении полярных столбов. Огромных одиночных камней колоннообразной формы в регионе предостаточно, но основная их масса имеет естественное происхождение и находится на Полярном Урале, отроги которого вплотную подступают к устью Оби, как бы ныряя у побережья под воды Ледовитого океана, с тем чтобы вынырнуть опять на островах Новой Земли. Таким образом, «геракловыми столбами» следует признать не только рукотворные каменные сооружения, но и естественные останцы-кукеры, распространенные во многих частях земного шара (рис. 8), и в особенности на Урале (рис. 9). По информации местных краеведов (а они в свою очередь опираются на сведения, полученные от геологов), каменных столбов – останцев повсюду очень много, но добраться до них не так просто. В одном месте замечены даже развалины какой-то стены, но этот факт требует уточнения.

В концептуальном плане все становится на свои места. Ибо, как хорошо известно, в древности (да и не только) объектами поклонения служили не только камни-останцы, но и отдельные валуны (в России такой обычай сохранился по сию пору). Но что в таком случае первично – поклонение останцам или рукотворным менгирам, искусственным столбам и т. п.? Думается, поклонение выдающимся нерукотворным камням и столбам по времени древнее, чем впоследствии воздвигавшимся по их подобию сейдам, гуриям, колоннам, обелискам и каменным алтарям. На Севере (в частности на Ямале у ненцев и на Кольском полуострове у саамов) святилища сооружали еще из рогов и костей животных. Такие во множестве существуют и в наше время. Аналогии напрашиваются сами собой: святилища из рогов и костей известны с глубокой древности и существовали по всему миру. Так, из эллинской истории хорошо известен алтарь Кератон, сделанный из скрепленных бычьих и козьих рогов.

Рис. 6. Гурий на Кольском полуострове. Фото В. Дёмина

Рис. 7. Лапландские сейды. Фото В. Чарнолусского

Рис. 8. Каменные столбы – останцы-кукеры на Земле Франца-Иосифа. Рисунок с натуры начала ХХ века

Рис. 9. Каменные столбы – останцы-кукеры на Полярном Урале. Художник А. Краев

Останцы на вершинах и высоких склонах гор обладают поразительной устойчивостью. За тысячелетия ничто не смогло поколебать их незыблемость. Такое впечатление, что их вообще установили намеренно. Кто, зачем, какими силами? Кто – понятно и без объяснений: конечно, гиперборейцы.

Зачем? Возможно, для ориентира мигрантов, спасавшихся от геофизического и климатического катаклизма. Какими силами? Так ведь в Гиперборее – Атлантиде существовала высокоразвитая цивилизация, которой подвластны и техника полета, и, судя по всему, антигравитация. Такое объяснение ничуть не хуже и даже более вразумительно, чем уж совсем неправдоподобное (но странным образом исключительно живучее), что многотонные исполинские останцы на вершины гор забросило силой ледника или в результате его таяния.

Рукотворные и нерукотворные стоячие камни-менгиры выявлены не только на вершинах и склонах гор. Великое их множество – они образуют целые культовые комплексы – известно и на равнинных территориях различных континентов. В Европе это всемирно известные святилища в Англии, Шотландии, Уэльсе, Французской Бретани. Встречаются менгиры и на русской равнине, хотя и мало. Видимо, в прошлом их было гораздо больше, но за тысячу лет борьбы христианства с остатками язычества практически не осталось никаких культовых следов прежних верований. Тем не менее не все уничтожено. Известный исследователь архаичной символики Антон Платов, собирающий и систематизирующий сведения о мегалитах русской равнины, приводит фотографии и рисунки менгиров, в частности близ села Палеха, во Владимирской области (в низвергнутом состоянии), и близ деревни Белоозеро, неподалеку от шоссе Климовск – Епифань, в Тульской области (рис. 10).

Повсюду в пределах Европейской России сохранилось также почитание больших камней валунного типа. Наиболее известный из таких камней – Синь-камень на берегу Плещеева (Переславского) озера, ныне в Ярославской области (рис. 11). Считается, что Синь-Камень самостоятельно перемещается или летает, как саамский сейд. Народное предание гласит: когда во времена борьбы с язычеством камень столкнули в озеро, он ночью чудесным образом вернулся на прежнее место. Сейчас, как и встарь, Синь-Камень – объект поклонения неоязычников, которые регулярно съезжаются к нему отовсюду, как и многочисленные туристы.

Везде в мире, и на российских просторах тоже, сохранились камни-следовики – валуны с выбитыми на поверхности контурами человеческих ладоней и ступней. Последние принято связывать с древнейшими арийскими верованиями, в частности с легендой о трех шагах Вишну, символизирующих движение солнца от восхода через точку в зените и до заката. Камни-следовики – немые свидетели древнейшего продвижения с Севера на Юг архаичной общеиндоевропейской культуры, верований и культов.

Рис. 10. Камень-менгир в Тульской области. Фото А. Платова

Но вернемся к Ямалу: в его названии, возможно, отображены совершенно иные, более древние индоевропейские (арийские) реалии. Прослеживаются ли они в топониме «Ямал»? Более чем бесспорно! Общеизвестно, что имя одного из древнейших ведийских богов – Яма. Так поименован владыка царства мертвых и одновременно – божество неотвратимого наказания. Санскритское слово «yama» означает «близнец», и все потому, что у Ямы была сестра-близнец Ями (Ямуна), которая, согласно Ригведе (Х, 14, 1 – 2), соблазнила собственного брата, заставив его вступить в кровосмесительный брак. По позднейшей индуистской традиции Ями считается Царицей ночи, поэтому вполне логично предположить, что именно отсюда происходит малоупотребительное слово «ямеря», означающее «сумерки» и известное из олонецкого северного говора.

Рис. 11. Синь-камень на берегу Плещеева озера. Фото А. Переладова

Не вдаваясь в последующие мифологические подробности, а также родословную самих ведийских богов, отметим только, что их имена вполне могли стать основой палеотопонима, который спустя века и тысячелетия новые мигранты – ненцы осмыслили с точки зрения семантики собственного языка. От общеарийского теонима «Яма» в конечном счете произошло и русское слово «яма», по смыслу вполне сопрягающееся с функциональными особенностями владыки Подземного царства. В русском языке имеется еще одно понятие с аналогичным корнем – «ям», означающее «почтовая станция» и ставшее неотъемлемой частью русской жизни во времена монголо-татарского ига. Отсюда произошли и другие слова – «ямщик», «ямской» и др. Их происхождение из тюркских языков сомнения не вызывает. Но, во-первых, почтовые ямы семантически не имеют ничего общего с ямами – вырытыми углублениями в земле. А во-вторых, тюркское слово «jam» само могло произойти в рамках ностратической семьи от некоторой общей для тюркских и индоевропейских языков протолексемы. Есть же в тюркских языках слово «яман», означающее «плохо», которое кое-где даже перешло в русский язык (см. Словарь Владимира Даля). «Яман», то есть «плохо», как оценочное понятие вполне сопрягается с именем бога смерти Яма (смерть – это всегда плохо).

Имя ведийского бога смерти Ямы сохранилось и во многих других названиях. Так, на территории Руси обитало (предположительно финское) племя ямь, которое, согласно Лаврентьевской летописи, в 1042 году покорил сын Ярослава Мудрого Владимир. Известно, немало топонимов и гидронимов, никак не связанных с монголо-татарской (а в дальнейшем российской) почтовой ямской службой. К таковым смело можно отнести: Ямуна (приток Ганга в Индии); город Ямбург в Ленинградской области (ныне Кингисепп); Яман-тау (горный массив на Южном Урале; название связывают с тюркским «яман» – «плохой»); Ям-Алинь (горный хребет на границе Хабаровского края и Амурской области); Ямкун (поселок-курорт в Читинской области), несколько населенных пунктов с одним названием – Ямполь на Украине и т. д. Только в одной Московской области несколько топонимов, происхождение которых уходит в глубочайшую древность и, скорее всего, имеет арийские корни: например, река и деревня на ней Ямуга, а также еще одна деревня, Ямонтово, явно не вписываются в обычные этимологические аллюзии.

Весьма распространена лексема «яма» в Японии, что вообще-то связано с понятием «ямато», древним племенным союзом, и соответственно с археологической культурой (отсюда, видимо, пошли многочисленные японские фамилии типа Ямамото, самого известного японского адмирала времен Второй мировой войны, разгромившего американский флот в Пёрл-Харборе). Японский этнос и язык, несомненно, имеют гиперборейские корни. Эта очень интересная тема, заслуживающая особого внимания, выходит за пределы книги.

Предложенная выше этимологическая реконструкция – никакая не натяжка, а логически обоснованный вывод, опирающийся на конкретные исторические и этногенетические реалии. Север Евразии просто изобилует подобными топонимическими фактами. В апокрифическом эссе «Размышления в час заката», приписываемом Льву Гумилеву, приводится примечательная расшифровка названия города Нижневартовска, одного из нефтяных сибирских центров. Сам город основан в начале ХХ века, напротив старинного села Вартовского, расположенного на другом берегу Оби (откуда и появилась приставка «Нижне»). Типично русское село, вне всякого сомнения, возникло на месте более древнего становища, отразившего в имени своем еще более древнюю эпоху арийских миграций.

Дело в том, что из Авесты и древнеперсидской мифологии хорошо известно понятие «арьяварта», где «варта» – «страна», а «арья» – «арии» («варта» + «арья» = «страна ариев»), указывающее на полярную прародину. Вот эта древнеиранская варта, по мнению, приписываемому Гумилеву, и сохранилась до наших дней в названии города Нижневартовска[14]. И действительно, в архаичных сказаниях обских угров (в настоящее время это ханты и манси) есть много точек соприкосновения с древнеарийским мировоззрением, включая имена верховных божеств (например, первотворец Мир-суснэ-хум лингвистически и функционально коррелирует с арийским солнцебогом Митрой). Немало и других совпадений[15].

Аналогичным образом с помощью метода археологии языка и реконструкции смысла поддаются осмыслению и пониманию многочисленные топонимы, образованные на основе лексемы «яр». Ее теонимический аспект связан с именами божеств различных народов и их религиозными воззрениями, – такими, например, как русский Ярило или эллинский Гермес (подробнее см. ниже). Однако нет сомнения, что корень «яр» легко трансформируется в корень «ар» (и обратно), в конечном счете замыкаясь и на понятие «арий».

Русский корень «яр» сопряжен с древнеарийским «ар» и напрямую происходит от него, обнаруживая свои следы в глубинах тысячелетий и в культурах различных народов. В первую очередь это, конечно, родственность имени славянского солнцебога самоназванию ариев – «arya». В данном плане можно отметить, к примеру, такие имена: Арджуна (один из главных героев «Махабхараты»), Иран (первоначально Арьянам – «страна ариев»); Аргус – древнегреческий тысячеглазый великан, персонифицирующий звездное небо; Арес – древнегреческий бог войны; Ярри – хеттский бог войны; Эрос (Эрот) – древнегреческий бог любви, одно из четырех космических первоначал. Что касается палеотопонимики, то ее отзвуки явственно слышатся во многих современных северных названиях. Так, на Таймыре, в бассейне реки Пясины, зафиксирован ряд гидронимов, содержащих архаичную лексему «яр»: озера Ярто и Ярото, реки Яраяха и Ярояха. Примечательно также, что якуты называют Северный Ледовитый океан морем Арат, а русское народное название реки Иордан – Ярдан. Вот лишь некоторые примеры, иллюстрирующие возможные арийские топонимические следы на карте России и остального мира.

* * *

Предлагаемые этимологические выводы уместно конкретизировать и применительно к топонимии Русского Междуречья. Рассмотрим в данной связи некоторые ключевые гидронимы.

Волга. Современное название Волги хотя и очень древнее, но не единственное. У тюркоязычных народов она звалась Итиль. А кабардинцы звали ее, как уже упоминалось выше, Индыл. В знаменитой «Географии» Птолемея она прозывается Ра (название, созвучное с именем одного из древнеегипетских Солнцебогов). Этот архидревнейший корневой субстрат сохранился в мордовских диалектах – Рав, Раво, Рава. Та же корневая основа обнаруживается, как уже говорилось выше, и в гимнах Ригведы (Х, 108), где мифическая река древних ариев, на которой они оказались в процессе миграции с Севера на Юг, именуется Раса.

Этимологи и топонимисты в основном сходятся на одной и той же мысли: гидроним Волга так или иначе связан со славянским словом «влага», которое в древнерусском языке и некоторых диалектах звучало как «волога» (отсюда, кстати, и имя старинного города Вологды). Весь вопрос в том, сколь далеко в глубины прошлого общеиндоевропейского языкового единства уходят корни данного лексического субстрата. Подсказку содержит проанализированный выше хрестоматийный 108-й гимн из 10-й мандалы Ригведы, где рассказывается о древнем народе пани (от которого впоследствии появилось и славянское «пан» (= «господин»), и греческое «пан», означающее «всё»; отсюда и имя античного бога Пана. Эти пани, которые осмелились похитить коров у самого бога-громовержца Индры, как раз и живут на одном из берегов Ра(сы).

Интересно и другое: оказывается, предводителя панского народа величают Вала! Такое имя нам знакомо уже из Библии: Ваал – в такой грецизированной форме предстает здесь (и проклинается) верховное древнесемитское языческое божество, чье настоящее имя – Баал. Имя древнеарийского Вала и доиндоевропейского Ваала сохранилось во многих современных географических названиях: Валаам (остров), Валуй и Вала (реки), Валдай (возвышенность, озеро, город) и др. Особенно показателен второй топоним, образованный путем соединения двух архаичных корней – «вал» + «дай» (по типу «Дай Бог» или Дажьбог). Думается, читателю не нужно напоминать, что Волга берет свое начало на Валдае.

Вряд ли достойно удивления, что словосочетание именно в данном смысле образовало название Валдай. Ведийский Вала слыл демоном лишь для конкурирующего враждебного племени. Для собственного народа он оставался вождем с непререкаемым авторитетом. Впоследствии многие из таких предводителей обожествлялись соплеменниками (откуда «Вал, дай!» = Валдай) или демонизировались противниками.

Божественная ипостась Вала обнаруживается сплошь и рядом. Во-первых, от древнеарийского теонима произошло имя чисто русского скотьего бога Велеса (отсюда неудивительно пристрастие ведийского Вала к похищению коров). Во-вторых, корни данного божества уходят в глубины доарийской этнокультурной и лингвистической общности: имя Вала (Ваал, Баал) вполне сопрягается с именем другого славянского божества – Бела, или Белбога. В-третьих, архаичный корень «вал» получил широкое распространение и в других мифологических именах: например, у скандинавов известен Вали, ребенок-мститель, сын верховного бога Одина; тот же корень присутствует и в широко известных названиях «валькирии» и «валгалла».

Что касается демонизации ведийского Вала, то данный «прием» лучше всего отработан именно древними ариями с того момента, когда начался процесс расчленения и распада первичной этнолингвистической общности. Выше это продемонстрировано на примере дискредитации образа Горгоны Медузы и превращения благостных богинь деви (у индийцев) в кровожадных и злокозненных дэвов (у иранцев). Такая же идеологическая трансформация произошла и с Валой – Ваалом – Велесом: в христианско-иудаистической традиции он в конце концов и семантически и фонетически превратился в пресловутого Вельзевула (Веельзевула), «князя бесов». Вот каким «снежным комом» архаичных смыслов обрастает название Волги, стоит повнимательнее взглянуть на его историю.

Всем этим доказывается только одно: прапредки современных народов представляли некогда нерасчлененную этнолингвистическую и социокультурную целостность, пребывая и соприкасаясь с теми территориями, где сохранились общие топонимические или гидронимические следы. Даже в дошедших до нас через многие тысячелетия гимнах Ригведы сохранились лексические следы, связанные как с древнейшим индоевропейским названием Волги, так и с ее современным именем.

Во все времена великая река Волга играла непреходящую роль в истории народов, населявших ее берега. Ее географическое и геополитическое положение, уникальные ландшафтные особенности в сочетании с природной эзотерикой объективно обусловили соборно-объединительное значение Волги для России; это прекрасно отображено в стихотворении Константина Случевского, посвященного великой русской реке:

Одним из тех великих чудодействий,

Которыми ты, родина, полна,

В степях песчаных и соланчаковых

Струится Волги мутная волна…

С запасом жизни, взятом на дорогу

Из недр глубоких северных болот,

По странам жгучим засухи и зноя

Она в себе громады сил несет.

Кама. Происхождение названия Камы теряется в тех невообразимых глубинах общечеловеческой истории, когда народы и их языки были едины. За примерами далеко ходить не надо. В ряде финно-угорских языков «кама» означает «река». С тем же самым смыслом «река», но в несколько иной огласовке – «кемь» – известен целый ряд гидронимов и топонимов на всей территории Евразии. Например, река с таким названием – Кемь – есть в Карелии и Восточной Сибири. В заповедное Белоозеро на Вологодчине впадает река Кема. По Тверской области протекает река Кемка, на берегу ее стоит село Кемцы. Но точно с таким же «речным смыслом» данная корневая основа употребляется у китайцев и монголов. Тувинцы и хакасы также именуют Енисей – Кемь («река»). На Алтае – Ак-Кем («Белая вода»), приток Катуни, а в окрестности священной горы Белухи – целый комплекс с аналогичным названием: два озера, тающий ледник, перевал; все это вместе с эзотерической точки зрения рассматривается как сакральное Беловодье.

Сходные гидронимы встречаются в Средней Азии и Европе. При этом филологи утверждают, что корень «кемь» имеет индоевропейское происхождение (см., например, доклад одного из патриархов сибирского языкознания А.П. Дульзона на VII Международном конгресе антропологических и этнографических наук; август 1964 года). В этом случае название уральской реки Камы не просто случайно совпадает с именем древнеиндийского бога любви Камы (по имени его назван до сих пор популярный во всем мире трактат «Камасутра»), но и наверняка имеет общий источник происхождения. Нельзя не вспомнить и о Камчатке: среди различных объяснений этого красивого названия, совершенно непонятного лингвистам-этимологам, есть и наиболее правдоподобное, выводящее данный топоним из слова кам – «ручей» (так на языке камчадалов именовалась главная речная артерия их страны). Двигаясь мысленно по следам древних индоевропейцев в Европу, мы и здесь обнаружим сходные топонимы: Кембридж («Город на реке»; а сама река именуется Кем) – в Англии; Кемпер (от старобретонского названия, означающего «Слияние рек») – во Франции; Кемери – древнее поселение (а ныне известный курорт) на месте целебного источника в Латвии. Не случайно, видно, и одно из самоназваний древних египтян, кеми, связанное с разливом Нила. Но и это еще не все. Известно, что в старину шаман на Руси именовался кам[16]. Заимствовано слово у половцев, исповедовавших шаманизм. Отсюда и дожившее до наших дней слово «камлание» (обрядовое действо шамана). Возможно, и древнеарийский бог любви Кама был когда-то шаманом? Но, быть может, и название реки Камы имеет шаманское прошлое?

Ока. Река Ока настолько сроднилась с русской историей и культурой, что и само ее название невольно представляется исконно русским, созвучным со словом «око». Подобные по-своему поэтические объяснения не раз давались и относятся к разряду так называемой народной этимологии. Не подходят они по одной простой причине: русский язык – даже и в своей древней форме – сравнительно недавно (чуть более тысячи лет назад) стал самостоятельной ветвью на общеязыковом славянском древе, а имя Оки гораздо более древнего происхождения. Правда, в праславянском (то есть общем для всех современных славянских народов) слово «око» в смысле «глаз» звучало точно так же, как и сегодня (аналогичная корневая основа в слове «окно»). Но и это не дает стопроцентной уверенности, что древние славяне – первооткрыватели и первоназыватели реки Оки. До них на ее берегах могли побывать народы, говорящие на совершенно других языках и закрепившие название Оки, исходя из собственного словарного запаса. Славяне, поселившиеся на территории Окского бассейна примерно в 1-м тысячелетии новой эры, могли просто приспособиться к давным-давно существовавшему гидрониму, истолковав его по-своему.

Кто же еще претендует на роль «крестных» отцов и матерей реки Оки? С запада вплотную к Окскому региону примыкали литовские земли. В литовском языке слово «akis» означает то же самое, что в русском – «око», «глаз». У другого балтийского народа, латышей, «aka» значит «колодец». В русских говорах встречается слово в таком же значении: в архангельском диалекте зафиксировано понятие «око-лом» в смысле «маленькое озеро». С севера окские земли соседствовали с территориями, населенными финно-угорскими племенами. Поэтому возник естественный соблазн отыскать след древнего имени Оки в финском (или других родственных ему) языке (такой версии придерживался, кстати, известный русский историк Д.И. Иловайский). Здесь «akkа» значит «бабка», «старуха». Аналогично по-саамски «аккь» – «бабушка», но у финноязычных саамов (лопарей) есть еще одна корневая основа, подходящая на роль лексической крестной матери Оки: «йока» – «река» (по-фински «река» – «joki»).

Но на ту же роль вполне могут претендовать и другие народы. Например, сходным образом звучит слово «река» у ряда сибирских народов, говорящих на тунгусо-маньчжурских языках: у эвенов (ламутов) – «оккат», у эвенков – «оката». Русские первопроходцы и первопоселенцы переиначили эвенкийскую «окату» в более понятную им «Охоту», по русифицированному имени которой назвали затем и Охотский острог, и Охотское море. Отсюда, в общем-то, совсем неудивительно, что на территории России известно по меньшей мере пять рек с одним именем – Ока. Помимо наиболее известного на сегодняшний день притока Волги, есть еще реки с точно таким же названием: на Псковщине впадает в реку Кунью приток Ловати; в Пермской области и Башкирии впадает в реку Ай приток Уфы; в Иркутской области – левый приток Ангары; наконец, есть еще одна Ока, впадающая в Белое море. Вот ведь как получается! Однозвучие в названии разных рек, протекающих в совершенно разных концах Евразии, имеет, оказывается, свое разумное и внятное объяснение. Это не совпадение, а закономерный результат былого моногенеза (то есть единого происхождения) языков мира.

И все же ключ к расшифровке гидронима следует искать в санскрите, где «okas» значит: 1) «удовольствие»; 2) «жилище», «приют», «убежище»; 3) «родина» (хороший набор подходящих смыслов для Окского региона, ничего не скажешь!). К анализу можно привлечь и санскритские слова с морфемой «aka», однако в санскрите, как и в древнегреческом, приставка «а» означает отрицание «не», что, кстати, лишний раз подтверждает общее происхождение индийских и греческого языков. Тему можно продолжать до бесконечности даже применительно к одному лишь Волжско-Окскому региону, ибо следы миграций индоевропейских народов (и неиндоевропейских, разумеется, тоже) обнаруживаются повсюду и самым неожиданным образом.

Днепр. Величайшая река русской и мировой истории. Его знавали уже древние эллины под названием Борисфен. Под таким именем он встречается уже у Геродота, который сравнивал Днепр-Борисфен с Нилом. Вообще название Днепра гораздо древнее, чем вся эллинская история. Ибо в древности его имя звучало как Данапр, – в нем недвусмысленно слышится общеиндоевропейский и даже доиндоевропейский корень «дан» («дон», «дун»), означающий «воду». Известна попытка (правда, легендарная) дать могучему Днепру-Данапру новое название. Это случилось в IV веке новой эры, когда на берегах великой реки появилась ненадолго гуннская орда, докатившаяся до Европы аж от Великой китайской стены. Днепр настолько поразил воображение кочевников, что они решили «осчастливить» его и переименовать в «Реку гуннов» – Гуннавар. Название не закрепилось, – как и сами авторы, которые вскоре откочевали на Запад, где с утроенным воодушевлением принялись громить римские войска и грабить варварские племена. Тем не менее одна из народных этимологий дожила до наших дней: это древнерусское название Днепра – Словутич.

Отсюда в прямом смысле начиналась русская история. История Смоленска, возникшего и построенного на Днепре, теряется в недосягаемых глубинах веков. В летописи он впервые упомянут под 863 годом. Но еще задолго до этого, гласит предание, Смоленск посетил апостол Андрей Первозванный, который проследовал через Великую Скуфь к Ладоге, Ильмень-озеру и острову Валааму, дабы заложить на Русской земле первый камень в фундамент будущей православной веры.

Волхов. Название реки не нуждается в расшифровке. Удивляет одно: как в условиях жесточайшей борьбы с язычеством в историческом центре России сохранился гидроним, этимология которого напрямую связана с понятием, обозначающим волхва, древнего славянского жреца. Должно быть, название возникло в те стародавние времена, когда наши пращуры, по словам Нестора-летописца, приносили жертвы рощам, колодцам и рекам. Потому-то и сегодня древнее имя реки наглядно демонстрирует незыблемость и неискоренимость архаичных традиций и верований.

Гидроним «Волхов» лексически и семантически сопрягается с теонимом «Велес», именем древнеславянского бога, в котором слышится имя и более древнего бога, известного из Библии как Ваал. Так в грецизированном переиначивании звучит имя древнесемитского Баала (Балу). Но наивно полагать, что на берега Ладоги имя это попало с Ближнего Востока. Скорее, наоборот: при миграции гипербореев с Севера на Юг отдельные слова тогда еще нерасчлененного языка закреплялись по всему пути их перемещения. По той же причине этимологически и семантически родствен древне-семитскому Баалу и древнерусский Белбог (как, собственно, и слово «белый»). Несомненные отголоски имени древнего божества слышатся и в названии Балтики – региона в целом и Балтийского моря в частности. Все это знаменательно и символично: семена далекого прошлого всегда прорастают в настоящем и в будущем.

Вот почему ничего, кроме удивления, не могут вызвать попытки иных интерпретаций гидронима «Волхов» – от поиска финно-угорских корней до нелепого семантического предположения: дескать, первоначальное значение гидронима – «Ольховая река». Этимологические выдумки в данном случае заключаются в том, что к исконно славянскому слову «ольха» искусственно добавлена буква «в»; где, когда и с какой целью проделан этот фонетический трюк, авторы странной гипотезы предпочитают умалчивать.

Нева и Ладога (Ладожское озеро).Такое сопряжение реки и озера не случайно. Во-первых, Нева, одна из самых молодых российских рек, вытекает из Ладоги: она, как уже отмечалось выше, пробила свое русло и вообще появилась на свет в результате поднятия суши на Карельском перешейке, в районе современного города Приозерска (сравнительно недавно). Во-вторых, свое название река Нева получила по старинному прозванию Ладоги – Нево. Этимологи и топонимисты считают, что последний гидроним происходит от финского слова neva, что значит «болото», «топь», «трясина»[17], хотя раздольная и своенравная Ладога менее всего похожа на болото и скорее напоминает море. В русском языке также хватает слов с аналогичной корневой основой. Достаточно вспомнить хотя бы «невод», да и по смыслу оно больше подходит рыбообильному озеру-кормильцу.

Еще более родным является имя Ладога, вне всякого сомнения образованное от имени древнеславянских языческих божеств – Лада (первотворца, упорядочивающего космос и человеческие отношения) и Лады (богини любви и семейного благополучия). Последний слог гидронима также наполнен глубоким архаичным смыслом: из Словаря окской эзотерики, приведенного и прокомментированного в последней части настоящей книги, видно, что на определенном этапе исторического развития наши арийские пращуры поклонялись змееподобной богине плодородия Га, одной из ипостасей матери-земли (считалось, что, в отличие от традиционного земледельческого божества, Га отлетает в теплые края вместе с перелетными птицами).

Гиперборейское наследие – это не только память о запредельных временах мировой истории, выявление территорий, пройденных, освоенных и наименованных пращурами. Это еще и сформировавшийся на протяжении многих тысячелетий гиперборейский менталитет современных этносов, выпестованный в невероятных страданиях стойкий дух и воля к жизни, умение приспособиться к любым неблагоприятным условиям и передавать позитивный опыт последующим поколениям, впитывать высшие достижения погибших или выживших цивилизаций и находить пути сосуществования со всеми народами планеты.

СОКРОВЕННАЯ НАРОДНАЯ ПАМЯТЬ

Истина в истории – понятие более чем относительное. Одни и те же лица, события описываются и трактуются историками и социологами подчас с диаметрально противоположных позиций, а воссозданная ими картина предстает то в розовых, то в белых, то в серых, а то и в черных тонах. Даже летописи и документы не избежали этой участи. Выражаясь, быть может, несколько вульгарно, не слишком грешно утверждать: у каждого историка своя истина, и зачастую она не имеет ничего общего с подлинной действительностью. В данном плане беллетристика или фольклор могут оказаться ничуть не не менее объективными, чем научное исследование. «Борис Годунов» Пушкина воссоздает более точную и правдивую картину исторической реальности, если сравнивать пушкинский шедевр с трудами историков, писавших на ту же тему, – Н.М. Карамзина, Н.И. Костомарова, С.Ф. Платонова, Р.Г. Скрынникова и других.

А разве не дает достоверной картины Отечественной войны 1812 года роман Льва Толстого «Война и мир» или один из главных ее эпизодов, запечатленный в стихотворении Лермонтова «Бородино»? Безусловно, дает! Ведь и писатель, и поэт опирались на свидетельства очевидцев, поначалу устные, а затем оформленные в виде письменных и печатных воспоминаний. Конечно, с устной традицией обстоит достаточно сложно. Не секрет, что долгое время информация о далеком прошлом передавалась из поколения в поколение в форме преданий. Существовали профессиональные хранители такого знания – старейшины племен и языческие волхвы. Их деятельность прервалась после принятия на Руси христианского вероисповедания и отказа от тысячелетиями формировавшейся индоевропейской (арийской) традиции. Однако полностью уничтожить былую культуру не удалось. Почти полностью (хотя подчас и в закамуфлированном виде) она сохранилась в фольклоре, народном календаре, языческих обрядах и празднествах, – к некоторым пришлось даже приспособиться православной церкви. Историческая память о далеком прошлом также продолжала существовать, превратившись в тайное и сакральное знание.

По сей день остаются справедливыми слова самобытного историка XIX века Ивана Егоровича Забелина (1820 – 1908): «Предания, если только в их источнике нет и следа сочинительских сказок-складок, если они вообще рисуют жизненную правду и идут от основных великих народных движений и народных героических дел, каковы предания первой нашей летописи, – такие предания очень живучи; они сохраняются в народной памяти целые века и даже тысячелетия. Они особенно крепко и долго удерживаются в народном созерцании, если народная жизнь и в последующее время все течет по тому же руслу, откуда идут и первые ее предания, если к тому еще народ не знает писаного слова или мало им пользуется».

Позже многие из устных преданий послужили основой для создания летописей, хроник или беллетризированных сочинений. На таком принципе построены и многие книги Геродотовой «Истории», и монгольское «Сокровенное сказание», и «История государства инков», принадлежащая перу последнего хранителя тайной истории своего народа Инке Гарсиласо де ла Вега и полностью составленная на основе устных преданий, и Несторова «Повесть временных лет». Есть и другие литературные источники, созданные аналогичным образом, которые современные ортодоксы почему-то упорно продолжают считать обыкновенным вымыслом. К ним относятся, к примеру, такие шедевры исторической прозы, как «Сказание о Словене и Русе и городе Словенске», «Повесть об убиении Даниила Суздальского и о начале Москвы» и др. По поводу исторической ценности (точнее, бесценности) данных первоисточников нам уже неоднократно приходилось высказываться[18]. Выводы о происхождении и рациональном зерне этих произведений целиком и полностью распространяются и на текст XVI века, получивший название «Сказание о князьях Владимирских».

Филологи продолжают спорить о конкретном авторе и заказчике этого мини-трактата, соглашаясь друг с другом лишь в одном: перед нами выдумка чистейшей воды. В «Сказании…» речь идет о происхождении русского народа и о правящей династии Рюриковичей. В первом случае родословная ведется от библейского патриарха Ноя и послепотопного расселения прапредков народов. Во втором корни русских князей (а в дальнейшем царей) прослеживаются до римского императора Августа Октавиана. Последний якобы после разгрома войск Антония и Клеопатры в Египте направил сродника своего и сподвижника, по имени Прус, на берега реки Вислы и Балтийского моря, где тот стал властителем, а вверенные ему земли получили название Пруссии. В роду Пруса спустя девять столетий и появился князь Рюрик, который по совету новгородского правителя Гостомысла приглашен царствовать на Русь и положил начало первой великокняжеской династии:

«В лето 5457 Августу, кесарю римъскому, грядущу въ Египетъ с своими ипаты, яже бе власть египетьская рода суща Птоломеева. И срете его Иродъ Антипатров, творя ему велие послужение воя, и пищею, и дарми. Предаде же богъ Египетъ и Клеопатру в руце Августу. Августъ же начятъ дань подкладати на вселенней. Постави брата своего Патрикиа царя Египту; Августалиа, другаго брата своего, постави Александрии властодержца; Ирода же Антипатрова асколонитянина за многий ради его почести постави царя надъ июдеи въ Иерусалиме; Асию же поручи Евлагерду, сроднику своему; Алирика же, брата своего, постави в поверъшии Истра; и Пиона постави во Отоцех Златых, иже ныне наричются Угрове; а Пруса, сродника своего, в брезе Вислы реце во градъ Марборок, и Турнъ, и Хвоини, и пресловый Гданескъ, и ины многи грады по реку, глаголемую Немонъ, впадшую в море. И житъ Прусъ многа времена летъ и до четвертаго роду; и оттоле и до сего времяни зоветься Прусьская земля.

И в то врьмя некий воевода новгородьцкий именемъ Гостомыслъ скончеваетъ свое житье и созва вся владелца Ногорода и рече имъ: «О мужие новгородьстии, советъ даю вамъ азъ, яко да пошлете в Прусьскую землю мужа мудры и призовите от тамо сущих родов к себъ владелца». Они же шедше в Прусьскую землю и обретоша тамо некоего князя именемъ Рюрика, суща от рода римъскаго Августа царя. И молиша князя Рюрика посланьницы от всехъ новгородцовъ, дабы шелъ к нимъ княжити. Князь же Рюрикъ приде в Новъгород, имея с собою два брата: единому имя Труворъ, а второму Синеусъ, а третий племенникъ его именемъ Олегъ. И оттоле нареченъ бысть Великий Новградъ; и нача княз великий Рюрикъ первый княжити в немъ».

Не приходится сомневаться в литературном происхождении данного сказания. Но точно так же не приходится сомневаться, что в его основу было положено устное предание, имеющее под собой твердую историческую почву. Нет ничего фантастического, что римлянина, коего Август-кесарь послал на Балтику, звали Прусом. Некогда прапредки латинов, вытеснивших с Апеннинского полуострова этрусков, мигрировали с Севера на Юг через территорию современной Прибалтики и Северо-Западной России. Память об этих событиях и путях передвижения вряд ли полностью истерлась к временам Римской империи. Кроме того, в I веке нового тысячелетия не слишком расчлененными были недавно еще единые славянские и балтийские языки (в состав последних входил и прусский, ныне полностью исчезнувший). Даже имя Прус и название племени пруссов образованы с помощью лексемы «рус», а прусские земли в старину именовались Порусьем. (Кстати, одна из исторических рек, и сегодня протекающая через город Старую Руссу, испокон веков именуется Порусьей. На ее берегу находится дом-музей Ф.М. Достоевского, где писатель жил в последние годы жизни и создавал свои великие романы, включая «Братьев Карамазовых». А в районе Валдая есть озеро Пруса.) Ничего невероятного нет и в том, что праотец Прус мог оказаться в числе родственников императора Августа, который, являясь внучатым племянником Юлия Цезаря (и усыновленный им), происходил из древнего и весьма разветвленного патрицианского рода Юлиев.

Историческая проза как фольклорного, так и литературного происхождения[19] создавалась и хранилась (долгое время в виде тайного знания) практически во всех областях Российского Междуречья. В дальнейшем изложении и в сочетании с летописными источниками (которые сами по себе содержат немало сакральной информации) она даст нам в руки ключ для раскрытия ряда сокровенных тайн Земли Русской. Однако прежде необходимо затронуть еще один пласт архаичного мировоззрения. Речь пойдет о ряде образов, на первый взгляд, казалось бы, связанных исключительно с христианской традицией, а на самом деле уходящих в самые дальние глубины русского народного менталитета.

Начнем с Георгия Победоносца. Его житие попало на Русь из Византии и получило широчайшее распространение с первых шагов христианства. Иконы на сюжет чуда о Георгии и змее (рис. 12), Георгиевские соборы, Георгиевский крест как высший символ воинского мужества, Святой Георгий, поражающий копьем дракона на гербе Москвы и др. Святой Георгий и по сей день считается покровителем российского воинства, хотя данный символ имеет мало общего с действительным содержанием византийского жития, получившего широчайшее распространение на русской почве. Согласно первоисточнику, Святой Георгий не поражал копьем дракона, а укротил его молитвой, после чего освобожденная от заклятия царевна провела прирученное чудовище по улицам родного города, что и было воспринято ее согражданами-язычниками, как чудо, после чего все они поголовно приняли христианство. Именно такое завершение сюжета получило отражение в наиболее древних изображениях, в том числе и на фреске церкви Святого Георгия (XII в.) в Старой Ладоге (рис. 13).

Рис. 12. Икона «Святой Георгий, поражающий змея». Из Богородицкого Высоцкого монастыря (г. Серпухов)

Не меньшей популярностью на Руси пользовался и неканонический образ, именовавшийся в народе по-простому – Егорием Храбрым (Хоробрым): многие его черты и функции не имеют никакого отношения к христианской традиции, а уходят своими корнями в далекое арийское и доарийское прошлое. Сама идея змееборчества – распространеннейший мифологический сюжет. Но не только и даже не столько это заставляет взглянуть совершенно по-иному на византийского великомученника. В русском мировосприятии Егорий Храбрый предстает как воистину небесно-космический герой. В духовных стихах, которые распевали во всех уголках калики перехожие, он характеризуется в традиционно фольклорном духе:

По колена ноги в серебре,

По локоти руки в красном золоте,

Голова у Егория вся жемчужная,

По всём Егорье часты звезды.

Добавим, что матерью Егория считается сама София Премудрость, то есть, другими словами, Вселенская Мысль. Серебряно-золотая атрибутика традиционно символизирует лунное и солнечное начала. В древности у Луны различали две ипостаси: месяц (Луна на ущербе), считавшийся мужским небесным светилом, которому соответствовало серебро, и полную Луну, символизировавшую женскую сущность, – ей соответствовали жемчужный свет и цвет. О солярно-космической сущности русского Егория, а также о его календарно-циклических функциях свидетельствует и пословица: «Егорий Храбрый – зиме ворог лютый». (Этимологически и семантически эпитет Егория – Хоробрый – родствен имени одного из языческих солнцебогов – Хорса, а также таким современным словам, как «хорошо», «хоромы», «храм» и др.). Таким образом, русский Егорий Храбрый встает в один ряд с другими древними космическими богами-змееборцами – индоарийским Индрой, ассиро-вавилонским Мардуком, эллинским Аполлоном и другими.

Рис. 13. Фреска «Чудо Святого Георгия о змие» в церкви Святого Георгия в Старой Ладоге (XII в.). Фото Ю. Ермолова и С. Пальмина

Имя Егор(ий) считается производным от греческого Георгий, означающего «земледелец». Однако стоит вдуматься – и возникают совершенно иные ассоциации. Древнерусский духовный стих о змееборце Егории наидревнейшего происхождения, а его христианизация – результат позднейшей обработки. Вот почему в различных вариантах стихотворной легенды само имя героя звучит по-разному: например, Ягор(Йагор) или даже Ёгор (Йогор) [20]. Это наводит на мысль, что первоначально имя Егор могло звучать как Игорь и, следовательно, по своим исходным корням имена Егор и Игорь тождественны, причем последнее имеет исконно русское происхождение, а не является переиначенным скандинавским Гюрги или Ингваром (как на том вот уже более двухсот лет настаивают историки-русофобы и этимологи-норманисты). В основе обоих имен лежит простая, но многозначная корневая основа «гор»; семантически они могут означать и «горны», и «горячий», и «горящий», и пр. Общеизвестно также, что в славянских языках лексема «гор» взаимосвязана с лексемой «яр». Поэтому правы те исследователи, которые утверждают, что в далеком прошлом функции Егория Храброго совпадали с функциями языческого бога плодородия Ярилы. Как видим, совпадали не только функции, но и имена.

Первоначальное языческое происхождение Егория Храброго доказывает также тот факт, что на Руси он испокон веков считался покровителем скотоводов и земледельцев. Христианские праздники, прозванные в народе Егорием вешним и Юрьевым днем (Юрием холодным), – древнейшие календарные торжества, связанные с началом и окончанием цикла сельскохозяйственных работ, к которым некогда вынуждена была приспособиться православная церковь. О древнейшем происхождении этих народных праздников свидетельствует также и практиковавшиеся весной и летом обычаи «егорьевского окликания», по сущности своей являвшиеся архаичными магическими заклинаниями:

Мы вокруг поля ходили,

Егорья окликали,

Юрья величали:

«Егорий ты наш Храброй,

Ты паси нашу скотинку

В поле и за лесом,

Под светлым под месяцем,

Под красным солнышком —

От волка от хищнаго,

От зверя лукаваго,

От медведя лютаго!

Но в народном представлении Егорий Храбрый, помимо всего вышесказанного, считался еще и повелителем волков. Это наводит на мысль о давних-предавних временах нерасчлененной социокультурной общности индоевропейских этносов, когда волк выступал тотемом и священным символом таких народов, как германцы, кельты, славяне. Так, по сообщению одного византийского источника, славяне, которые в те времена сильно докучали империи, перекликались между собой волчьим воем. Вплоть до начала ХХ века в глухих русских деревнях приносились кровавые жертвы волкам в честь Егория Храброго (думается, точно так же как они приносились на протяжении многих тысячелетий). Один из наиболее осведомленных документальных бытописателей русской традиционной жизни, поэт и этнограф исследователь А.А. Коринфский (1868 – 1937) приводит в своей энциклопедии обычаев и поверий русского народа под названием «Народная Русь» (1-е изд. – 1901 г.) поразительный факт из верований и суеверий крестьян Среднего Поволжья, где перед выгоном скота на первое пастбище выходят вечером на луга и выкликают: «Волк, волк! Скажи, какую животинку облюбуешь, на какую от Егория наказ тебе вышел?» После этого выкликавшие, преимущественно старейшие в семье, шли домой, в темноте заходили в овчарню и хватали первую попавшуюся под руку овцу, что обрекалась на жертву зверю. Овцу тотчас резали, отрубленную голову и ноги относили и бросали в поле, а остальное мясо жарили и варили для самих себя и для угощения пастухов.

СВЯЩЕННЫЙ ЗАВЕТ ПРАЩУРОВ

Дух народа и характер каждого человека выплавляются не в одном только горниле настоящего, обусловливающего менталитет социума и индивида реалиями сегодняшнего дня. То, что составляет уникальный и неповторимый мир любого этноса, в значительной степени досталось нам от далеких предков, передаваясь от поколения к поколению, от родителей к детям, от дедов к внукам. В результате как бы сама собой, никаким не мистическим, а вполне естественным образом наследуется система житейских правил, норм поведения, родовых традиций, представлений о правде, добре и красоте, которые вырабатывались на протяжении веков и тысячелетий. Сегодня, как и полтора века назад, актуальны слова великого русского филолога академика Федора Ивановича Буслаева (1818 – 1897), сказанные им в актовом зале Московского университета в 1859 году:

«Народ не помнит, чтоб когда-нибудь изобрел он свою мифологию, свой язык, свои законы, обычаи и обряды. Все эти национальные основы уже глубоко вошли в его нравственное бытие, как сама жизнь, пережитая им в течение многих доисторических веков, как прошедшее, на котором твердо покоится настоящий порядок вещей и все будущее развитие жизни. Поэтому все нравственные идеи для народа эпохи первобытной составляют его священное предание, великую родную старину, святой завет предков потомкам».

Политика, идеология, религия лишь регулируют и приспосабливают к собственным нуждам мировоззренческие, этические и эстетические понятия, сложившиеся задолго до появления каких бы то ни было политических, идеологических и религиозных институтов и в конечном счете независимо от таковых. Профессиональным философам, социологам, культурологам, религиоведам, этнографам и т. п. только кажется, что столь излюбленные ими абстрактные категории представляют собой высшее достижение общественного эволюционного развития и истину в последней инстанции. На самом деле нет ничего более далекого от реальной жизни, чем абстракции любой степени обобщенности. Они нужны (очень нужны!) для осмысления закономерностей общественных процессов, но не для бытия отдельных индивидов, семей или других устойчивых групп людей.

Люди живут и действуют не в соответствии с пустыми абстракциями, а по велению некоторых простых и понятных каждому правил и категорических императивов, выработанных на протяжении всей истории существования конкретного этноса или социума. «Делай, поступай, оценивай так, а не иначе» – подобная схема поведения или понимания впитывается каждым индивидом, так сказать, с молоком матери, усваивается под воздействием массированной внешней информации самого различного порядка и постепенно становится незримой внутренней линией поведения человека (а бывает, и не становится – на беду какого-нибудь нравственного отступника или правонарушителя). Задолго до того, как главными регуляторами человеческих отношений сделались религиозные заповеди (христианские, мусульманские, буддийские и др.), люди испокон веков руководствовались простыми житейскими истинами, которые, в частности, получили отражение и закрепление в тысячах народных пословиц, в которых нередко одна и та же мысль, идея, принцип проводились в различной вербальной (словесной) форме.

Особенно большое значение в привитии традиционного миросозерцания, культуры и морали имела семья. Это прекрасно раскрыл один из пионеров собирания и обнародования русского фольклора Иван Петрович Сахаров (1807 – 1863):

«В истории русского народа доселе изображали одну только Русь исторически общественную, забывая Русь семейную, может быть единственную в жизни северных народов. Кто опишет нам нашу жизнь? Неужели чужеземцы? Мы одни можем верно изобразить свою жизнь, представить свой быт со всеми изменениями; этого Россия ожидает только от русских. Ни один чужеземец не поймет восторгов нашей семейной жизни: они не разогреют его воображения, они не пробудят таких воспоминаний, какими наполняется русская грудь, когда ее быт совершается воочию. В родных напевах, которые так сладко говорят русской душе о родине и предках; в наших сельских думах, которые так умильно вспоминают о горе дедовском; в наших сказках, которые так утешно радуют русских детей; в наших играх, которыми утешается молодежь после тяжких трудов; в наших свадьбах, в которых так резво веселится пылкая душа мужающих поколений; в суеверных повериях нашего народа, в которых отражается общая мировая жизнь, – вмещается вся семейная русская жизнь».

Туляк по рождению и горячий патриот родного Тульского края Сахаров задумал грандиозный проект создания энциклопедии древней народной мудрости, для которой избрал название «Сказания русского народа». Предполагалось издать (как о том заявлено самим Сахаровым) семь объемистых томов (29 книг). К сожалению, свет увидело менее одной трети – два тома (восемь книг): первый том вышел в Петербурге в 1841 году; второй – в 1849 году. Неизданными оказались, к примеру, запланированные материалы по русскому символизму (орнаменту) и славянской мифологии в целом. Но и опубликованного оказалось достаточно, чтобы поставить имя автора в ряд выдающихся радетелей и подвижников русской культуры.

Понятие «народная мудрость» в дословном переводе на английский звучит как «folklore», то есть «фольклор». Однако по сложившейся традиции в русском обиходе и научной традиции последний сопрягается исключительно с устным народным творчеством – эпосом, сказками, песнями, пословицами, загадками и т. д. Такое зауженное представление, быть может, отчасти и оправдано, однако уводит далеко в сторону от подлинного понимания сути фольклора как народной мудрости. Ибо одни фольклорные тексты по сути своей представляют архаичное сакральное знание (былины, волшебные сказки, заклинания), другие содержат в себе в виде сжатой образной формулы моральные принципы, нравственные нормы, оценочные критерии и эстетические суждения (пословицы и отчасти заговоры). Что касается образности речи, то и ее не следует сводить к чисто словесным украсам, но расценивать в виде доступной для понимания каждого четкой и выразительной формы, чеканной, как аверс золотого червонца.

Сказанное относится к любому фольклорному жанру. В фольклоре ничего просто так не бывает. В его мифологемах, сюжетах и образах всегда закодировано некоторое архаичное знание, ключи к пониманию которого, как правило, утрачены. Но не всегда и не во всем. Позднейшие лингвистические трансформации поддаются просвечиванию, и в глубине обнаруживается искомый первичный смысл. Будучи простым и удобным каналом аккумуляции и передачи накопленного за многие тысячелетия опыта и знаний, фольклор («народная мудрость») вобрал в себя в специфически компактной символическо-образной форме многообразные факты истории, этногенеза, а также связанные с бытовыми традициями, мировоззренческими представлениями, культовыми ритуалами, обрядами, поверьями, пережитками и т. п. Один из основоположников современного традиционализма Рене Генон (1886 – 1951) так расценивал действительное значение фольклора (в его соотношении с мифологией) для познания истории и предыстории:

«Народ сохраняет, сам того не понимая, останки древних традиций, восходящие порою к такому отдаленному прошлому, которое было бы затруднительно определить и которое поэтому мы вынуждены относить к темной области «предыстории»; он выполняет в некотором роде функцию более или менее «подсознательной» коллективной памяти, содержание которой, совершенно очевидно, пришло откуда-то еще».

Отсюда и фольклористика как наука призвана в полном объеме собирать и изучать различные проявления жизни народа как элемента исторически сложившейся цивилизации. Ни в коей мере не является она исключительно филологической наукой (или частью таковой); напротив, она становится абстрактной и непонятной в отрыве от этнографии, религиоведения, археологии, социологии и философии истории.

Попытка представить русскую сказку, былину, песню, заговор и т. д. вне их обусловленности народным бытием во всех нюансах его исторического развития оборачивается искаженным истолкованием этих ценнейших памятников русской культуры, отразивших все основные вехи ее становления.

Вот типичный русский заговор, записанный И.П. Сахаровым в Русском Междуречье:

«На море на Окиане, на острове Буяне, на полной поляне, под дубом мокрецким сидит девица красная, а сама-то тоскуется, а сама-то кручинится во тоске неведомой, во грусти недознаемой, во кручине недосказанной. Идут семь старцев с старцем, незвайных, непрошеных. Гой ты еси, девица красная, со утра до вечера кручинная! Ты что, почто сидишь на полой поляне, на острове Буяне, на море на Окиане? И рече девица семи старцам с старцем: нашла беда среди околицы, залегла во ретиво сердце, щемит, болит головушка, не мил свет ясный, постыла вся родушка. Взопиша семь старцев с старцем, грозным грозно, учали ломать тоску, бросать тоску за околицу. Кидма кидалась тоска от востока до запада, от реки до моря, от дороги до перепутья, от села до погоста, и нигде тоску не прияли, и нигде тоску не укрыли; кинулась тоска на остров на Буян, на море на Окиан, под дуб мокрецкой».

Приведенный архаичный текст, поименованный публикатором «Заговор родимой матушки в наносной тоске своей дитятке», содержит в себе целый ряд древнейших мифологем, уводящих нас к самым истокам индоевропейской цивилизации, к ее общим этнолингвистическим и социокультурным корням. Прежде всего, это смутная память о древней Прародине, расположенной посреди бескрайнего моря-океана. Русские называли эту обетованную страну Островом Буяном, эллины – Гипербореей или Островами Блаженных, индоарии – Шветадвипой посреди Молочного океана, древние иранцы – Мировой горой Харой Березайти посреди Мирового моря Ворукаши. Другие архаичные заговоры расширяют и уточняют представления древних индоевропейцев об окружающем мире и его закономерностях:

«Ложилась спать я, раба…. в темную вечернюю зорю, темным-темно; вставала я…. в красную утреннюю зорю, светлым-светло; умывалась свежею водою; утиралась белым платком.

Пошла я из дверей во двери, из ворот в вороты, и шла путем дорогою, сухим-сухопутьем, ко Окиан-морю, на свят остров; от Окиан-моря узрела: и усмотрела, глядючи на восток красного солнышка, во чисто поле, а в чистом поле узрела и усмотрела: стоит семибашенный дом, а в том семибашенном доме сидит красная девица, а сидит она на золотом стуле, сидит и уговаривает недуги, на коленях держит серебряное блюдечко, а на блюдечке лежат булатные ножички. Взошла я, раба…. в семибашенный дом, смирным-смирнехонько, головой поклонилась, сердцем покорилась и заговорила:

– К тебе я пришла, красная девица, с покорищем о рабе…; возьми ты, красная девица, с серебряного блюдечка булатные ножички в правую руку, обрежь ты у раба… белую мякоть, ощипи кругом его и обери: скорби, недуги, уроки, призороки, затяни кровавые раны чистою и вечною своею пеленою. Защити его от всякого человека: от бабы-ведуньи, от девки простоволосой, от мужика-одноженца, от двоеженца и от троеженца, от черноволосого, рыжеволосого. Возьми ты, красная девица, в правую руку двенадцать ключей, и замкни двенадцать замков, и опусти эти замки в Окиан-море, под Алатырь камень».

В заговоре упомянут сакральный камень древнейших русских былин, сказок, песен, заговоров. Алатырь – священный символ древнерусского мировоззрения. В Голубиной книге и в других фольклорных источниках он назван отцом всех камней:

Белый латырь-камень всем камням отец,

Почему же он всем камням отец?

С-под камешка, с-под белого латыря

Потекли реки, реки быстрые,

По всей земле, по всей вселенной,

Всему миру на исцеление,

Всему миру на пропитание.

Народ хорошо знал об этом неземном всесилии огненного Алатырь-камня, дающего могучую силу, излечивающего от всех болезней, кормящего и поящего. Существовало поверие, что можно перенять эту чудодейственную силу, приобщиться к вселенскому источнику энергии с помощью особых заклинаний. Сохранился вариант одного из таких заклинаний: «На море-окияне лежит бел алатырь камень, а на камне сила небесная. Пойду я поближе, поклонюсь пониже: силы небесные, пошлите свою помощь и силу на наш скот – милый живот – в чистое поле, в зеленые луга, в темные леса». Священный камень не терпел глумления: как известно, былинный удалец Васька Буслаев поплатился за неуважение к святыне: решил перескочить через нее не передом, а задом – «да расколол свою буйную голову и остался лежать тут до веку».

Александр Николаевич Афанасьев (1826 – 1871), который приводит текст заговора (а также вариант из Голубиной книги) во втором томе «Поэтических воззрений славян на природу», считает слово «алатырь» хотя и древним, но не поддающимся расшифровке. Между тем ключ к расшифровке напрашивается сам собой. Имя «алатырь» созвучно с хорошо известным ритуальным понятием «алтарь» и восходит к древнейшей эпохе, когда камни играли роль жертвенников. Автор самостоятельно пришел к данному выводу, однако при подготовке данного издания с удовлетворением обнаружил, что аналогичная идея выдвинута задолго до него, еще в конце XIX века, академиком Александром Николаевичем Веселовским (1838 – 1906). Само понятие «алтарь» ни в коем случае не является позднехристианским, а имеет древнее происхождение, корни которого уходят в гиперборейские времена (об этом, в частности, свидетельствует однозначная привязка алатырь-камня к легендарному острову Буяну, смутному воспоминанию о гиперборейской прародине). В какой-то мере сказанное подтверждается и наличием в санскритском лексическом запасе слова «alвta», означающего «головня», «головешка».

Кроме того, в вышеприведенном тексте четко просматривается культ зорь, которые в небесной иерархии оценивались древними ариями наравне с солнцем. Утренние и вечерние зори – непременные участницы и действующие лица гигантского естественного театрального действа, разыгрываемого матерью-природой на небесах. При этом полярные зори разительно отличаются, скажем, от экваториальных. В преддверии полярного дня северные зори длятся по нескольку часов. Именно такими они описаны в гимнах Ригведы, что наилучшим образом свидетельствует о полярном происхождении наиболее архаичных текстов священной книги древних ариев. В Ригведе собрано около двадцати гимнов, посвященных богине утренней зари Ушас, одной из главнейших в ведийском пантеоне, создательнице света, воспламеняющей своими лучами Небо, своего отца, с которым Богиня находится в кровосмесительном браке (слияние зари и неба воспринималось как акт совокупления). Ушас олицетворяет вечный свет, который был, есть и будет и если исчезает ночью, то на время; Ушас – гарант его неизбежного возрождения (в этом смысле в Ригведе она именуется «знаменем бессмертия»).

Отзвук имен светозарных Божеств слышится в культурах разных эпох и народов: пророк Заратуштра (греч. Зороастр); женские восточные имена – Зара, Зарема, Зарина. Были попытки сблизить с общеиндоевропейскими корнями «зор» – «зар» (ср. укр. «зирка» – «заря») имя древнеегипетского бога Осириса (Озириса), истолкованного как Зарид, то есть Озаренный или Осиянный. Взаимодействие между индоевропейской и семитско-хамитской культурами и мифологиями на разных отрезках исторического развития бесспорно. Бесспорны также древние контакты между этносами. Так, статуэтка Осириса найдена в Томской области (а статуэтка Амона – в Пермской). Что касается генеологической связи, то следует отталкиваться от подлинного древнеегипетского звучания имени бога Осириса. В европейские языки вошел его древнегреческий эквивалент, который на древнеегипетском языке прочитывается как Усир (это при том, что в древнеегипетском письме гласные звуки отсутствуют). Если сближать смысловое значение имени Осириса со словом «озаренность», напрашиваются и некоторые фонетические параллели: древнеегипетское имя Усир созвучно с древнеиндийским Ушас.

В славянском фольклоре утренняя заря зовется Оком (или окном) Божьим. «Зори утренни от очей Господних», – подтверждает Голубиная книга. Отсюда понятна однокоренная родственность слов «заря – зори» с лексическим гнездом: «взор»; «зоркий»; «зрак», «зреть», «позор», «зариться». Иначе: слова, означающие «небесный свет» или «огненный свет» (ср.: «зарево»), родственны словам со смыслом «видеть» – «глаз». В русском языке и народно-поэтических воззрениях понятия «зари» – «зорьки» относятся к числу наиболее стойких и укоренившихся: от ласкательного эпитета «зоренька ясная» и сказочных имен Заря-богатырь, Иван-Зорькин до древнейших присловий и заговоров.

Владимир Даль приводит пример подобных народных представлений. Так, о Солнце говорили: «По заре зарянской катится шар вертлянский – никому его не обойти, не объехать». Сохранился также текст заговора, с которым нагая бабка обносит нагого младенца вокруг бани: «Заря, зарина, заря скорина, возьми с раба Божья младенца зыки и рыки дневные и ночные». По народным поверьям, жизнь ребенка с момента рождения зависит от животворящей силы зари. А вот какая народная лирическая песня записана в начале XIX века в Тульской губернии: хотя в ней речь и идет о вечерней заре, но зато последняя отождествляется с солнцем, которое утром обязательно превратится в утреннюю зарю (по существу представление, полностью совпадающее с гимнами Ригведы):

Ты заря ль моя, зорюшка,

Зорюшка вечерняя,

Солнушко восхожее!

Высоко всходило,

Далеко светило —

Через лес, через поле,

Через синее море.(…)

У восточных славян и русских Утренняя Заря, прогонявшая Ночь, считалась Девой-воительницей, Победительницей Тьмы и одновременно – Матерью Солнца, которое она в прямом смысле рожала каждый божий день, подобно тому, как птица сносит яйцо. Такое представление восходит к самым глубинам протоарийского мировоззрения, впоследствии расщепившегося на самостоятельные, но во многом перекрещивающиеся индоевропейские мифологии. Рудиментами первичного миросозерцания можно считать такие русские сказочные образы, как Ненаглядная Красота, Марья Моревна, Царь-Девица, которые первоначально, как доказал еще А.Н. Афанасьев, тождественны богине Утренней Зари.

Если внимательно проанализировать блок космогонических вопросов, зафиксированный и доживший до наших дней благодаря нашему бесценному духовному сокровищу – Голубиной книге, здесь обнаруживается следующий небезынтересный порядок: за Солнцем и Месяцем обычно следуют зори (правда, иногда появляется еще и Луна, что также свидетельствует о глубокой архаике, ибо, согласно донаучным представлениям, Луна и Месяц считались разными светилами, как зимнее, весеннее и летнее Солнце):

От чего зачалася заря утренняя?

От чего зачалася и вечерняя?

В тексте, записанном еще Киршей Даниловым, зори даже предшествуют звездам. В любом случае зори – равноправные члены сплоченной семьи дневных и ночных светил. Случайно ли это? Безусловно, нет! Почетное место и основополагающее значение зари досталось Голубиной книге от той эпохи, когда, как только что сказано, слабо дифференцированные индоевропейские племена обитали еще на Крайнем Севере и полярные зори являлись носителями жизненно важного смысла, знаменующего рождение солнечного света. В Ригведе Богиня утренней зари Ушас разъезжает по небосводу на ослепительной колеснице, запряженной алыми быками (по другим версиям, конями), покровительствует путникам и певцам, приносит богатство и счастье. Ушас рождена Солнцебогом Сурьей и одновременно является его инцесуальной супругой. От этого кровосмесительного брака отца и дочери-жены родились близнецы Ашвины. Ей посвящено множество самых поэтических и вдохновенных гимнов. Поэтому вовсе не удивительно, что мифологема «утренней зари» перекочевала в свое время в протограф древнерусского текста и прочно в нем закрепилась, заняв столь высокое место в «небесной иерархии» Голубиной книги.

В фольклоре сохранились и другие осколки древнейшей общеиндоевропейской мифологемы: Заря – мать, Солнце – сын или дочь. «Без утренней зорюшки солнышко не взойдет», гласит пословица. В Архангельской губернии записан заговор, обращенный к ночному небу и утренней заре: «Заря-зорница, красная девица, сама мати и царица, светел месяц, часты звезды… Среди ночи приди ко мне хоть красной девицей, хоть матерью-царицей». В новгородской Хлудовской псалтыри конца XIII века есть миниатюра: огнеобразная дева несет в руках Солнце; имя ее, как гласит подпись – «Зоря утренняя». Или такой пример: в хозяйственном обиходе до сих пор весьма распространенным остается кличка коровы – Зорька. Заметьте, в основу имени положено не солнце или луна, а именно заря, которая в древности ассоциировалась с Небесной коровой.

Космическую сущность любви, о чем писали многие мыслители Запада и Востока, в лапидарной форме выразил Данте: «Любовь, что движет солнце и светила». В русском народном мировоззрении (как и в мировоззрении других народов) обнаруживается иной аспект данной темы: сам человек оказывается сыном или дочерью небесных светил, тем самым образуя с ними небесно-космическую семью. Что касается зари, то «зоревое мироощущение» через «коллективное бессознательное» вошло в плоть и кровь русской культуры, пронизывая ее от самых истоков до сего дня. Достаточно вспомнить поэтический шедевр Александра Вельтмана «Что затуманилась, зоренька ясная…», моментально превратившийся в народную песню, или хрестоматийные пушкинские строки «Румяной зарею покрылся восток…», или не менее знаменитую арию Ивана Сусанина «Ты взойдешь, моя заря…» и т. д. и т. п. Более того, в русском миросозерцании (и не только в русском) смысловая константа зари приобрела особое значение, став неувядающим символом Надежды и Свободы. Здесь вновь тон задает Пушкин: «И над отечеством свободы просвещенной взойдет ли наконец прекрасная заря?»

* * *

В процессе длительного духовного развития русскому народу пришлось усвоить две главные числовые доминанты, имеющие архаичное арийское происхождение – двоичность (дуальность) и троичность (триадичность). Первая присуща преимущественно древнеиранскому мировоззрению, вторая – древнеиндийскому. Обе, однако, родом из общего индоевропейского источника.

Возьмем, к примеру, притчу о двух космических зайцах, олицетворяющих Правду и Кривду, завершающую наиболее полные версии знаменитого древнерусского «духовного» (а по существу, философского) Стиха о Голубиной книге:

…Как два заяца во поле сходилися,

Один бел заяц, другой сер заяц,

Как бы серой белого преодолел;

Бел пошел с Земли на Небо,

А сер пошел по всей земли,

По всей земли, по всей вселенныя…

Кой бел заяц – это Правда была,

А кой сер заяц – это Кривда была,

А Кривда Правду преодолела,

А Правда взята Богом на небо,

А Кривда пошла по всей земли,

По всей земли, по всей вселенныя,

И вселилась в люди лукавые…

В подтексте приведенного отрывка сокрыты еще две проблемы. Одна – древняя, связанная с извечной борьбой двух космических начал – Добра и Зла. Другая – архидревняя, связанная аж с тотемными предпочтениями наших предков и прапредков, что уводит в самые немыслимые глубины общечеловеческой истории и гиперборейского мировоззрения. В данном случае нас интересует первая. Она связана с распространенным по всему миру, от Китая до Ближнего Востока, манихейским учением, которое в свою очередь опиралось на зороастрийскую доктрину и древнеарийскую традицию, тесно связанную с древней Гипербореей – северной Прародиной человечества. В Средние века повсюду в Европе возникали очаги тайного учения и проповедовавших его тайных обществ, которые по сути своей являлись прямыми приверженцами вероучителя Мани (ок. 216 – ок. 277), по имени которого и названо манихейство, и пророка Зороастра, жившего не позднее VI века до нашей эры.

В основе манихейства, на 90 процентов состоявшего из более древних (опиравшихся на священную древнеперсидскую книгу – Авесту) зороастрийских идей, лежало очень простое, а потому исключительно привлекательное представление о том, что весь мир и все живое в нем делится на две непримиримые части, находящиеся друг с другом в непрестанной борьбе, – Добро и Зло, – которые могут конкретизироваться в Истине и Лжи, Правде и Кривде, Свете и Тьме, Черном и Белом. Именно в силу такой простоты и привлекательности манихейство просуществовало более тысячи лет после мученической кончины его основателя (по приказу шаха с пророка Мани живьем содрали кожу). В разных странах и в разные времена оно принимало разные обличья. Типичные и наиболее известные примеры – альбигойство в Западной Европе и богомильство в Восточной. Но и то и другое связано с христианством: в первом случае – с католичеством, во втором – с православием. Однако манихейство распространено повсеместно в Европе и до утверждения христианства, в том числе и среди славян-язычников, у которых существовали даже два особых бога, выражающих суть манихейской доктрины, – Белбог и Чернобог.

Здесь, однако, имеется один весьма существенный нюанс. Вряд ли архаичное представление деления Мира на Добро и Зло воспринято древними славянами от пророка Мани или проповедников его учения. Скорее всего, дуалистическое видение наших предков и прапредков – наследство иных времен, общей индоевропейской, арийской и гиперборейской культур. Древнерусское устное народное творчество (включая и приведенный текст Голубиной книги) насквозь пронизано дуальным мировоззрением, то есть представлением о Вселенной как арене борьбы Добра со Злом. Русская волшебная сказка – наиболее архаичный пласт данного жанра устного народного творчества – выступает особенно наглядным носителем немудреной и жизненно важной истины: «Добро всегда побеждает зло». С детства усваиваемая оптимистическая сказочная концовка: «Стали они жить-поживать да добра наживать» – изначально многозначна. Помянутое здесь добро – это не только богатство и достаток, но также и добро в его прямом, нравственном смысле, которое необходимо беречь, преумножать и щедро одаривать им окружающих.

Другая, не менее важная, пара этических категорий, пронизывающих от самых глубин русскую житейскую философию, – понятия «радость» – «горе». Эта пара имеет особенно стойкую традицию в русской культуре: от архаичной поэзии плачей и причитаний – через древнерусскую «Повесть о Горе-Злочастии» – к удивительному полубиографическому трактату К.Э. Циолковского «Горе и гений». Но гораздо большее значение имела категория «радости», согревающая сердца и пробуждающая надежду на новую счастливую жизнь. Этимологически она сопряжена с понятием «рай» и уходит своими корнями в самые недосягаемые глубины индоевропейского прошлого. В санскрите «rаj» означает 1) «блестеть», «сверкать»; 2) «появляться»; 3) «быть во главе…»; 4) «царствовать». Отсюда «rаjan» – «царь», «раджа», «повелитель», «господин» (санскритское «j» читается, как и английское, «дж», поэтому и по-русски «rаjan» звучит в точном соответствии с первоисточником – «раджа». Однако по своей древнейшей арийско-гиперборейской первооснове слова «рай», «радость», «раджа-царь» идентичны. Сюда же примыкает большая группа понятий, связанных с одним из первоначальных смыслов санскритского слова «rаj» – «блестеть», «сверкать». Это и русская «радуга», и целое гнездо латинских лексем, так или иначе раскрывающих процесс распространения света: «radio» – «испускать лучи»; «radiosus» – «лучистый», «лучезарный»; «radius» – «луч»; «radiаtio» – «сияние», «блеск»; «radiаtus» – «лучезарный», «сияющий», «озаренный». Интернациональный характер этих слов привел к появлению в русском языке терминов «радиус», «радио», «радий» – и все в конечном счете из единого лексического (индоевропейского и ностратического) первоисточника.

В древнерусском языке сохранилось еще одно архаичное название рая – «ирий» («вырий»), ассоциировавшееся у наших пращуров с теплыми странами, куда осенью улетали птицы. Отсюда же и женское имя Ирина: в русский обиход оно попало через византийскую православную традицию (по-гречески «eirзnз» значит «мир»). Однако в древнеиндийском языке также имеются созвучные лексемы: «irв» – «освежение» (кроме того, так звали одну из небесных дев-ап-сар, которая стала супругой первопредка Кашьяпы); «iriтa» – «ручей», «родник», «ключ»; «irin» – «неистовый» и т. д. Думается, в далеком прошлом, в условиях существования и развития этнолингвистической и социокультурной общности, когда нынешних разграничений между народами и языками вообще не существовало, все эти лексемы входили в общее смысловое гнездо.

* * *

Из глубокой древности пришли и перешли к нам не только нравственные принципы и устои, но также и космическое мировосприятие и мироощущение. В далеком прошлом Вселенная представлялась нашим предкам большим небесным домом, ассоциируясь со словом «вселение». Так полагали, к примеру, выдающийся русский мифолог, собиратель и исследователь фольклора Александр Николаевич Афанасьев (1826 – 1871), а также историк и публицист Афанасий Прокофьевич Щапов (1831 – 1876), имея в виду обживание жилища и вселение под родной кров. Этнографы и фольклористы подтвердили это мнение. В одной из записей знаменитого русского мифологического компендиума под названием «Голубиная книга», сделанной Н.Е. Ончуковым, слово «Вселенная» звучит как «Поселенная». В величальных песнях-колядках (осколках древних празднеств в честь языческого Солнцебога Колы-Коляды) хозяин дома именуется Красным Солнышком, хозяйка – Светлой Луной (Месяцем), а их дети – частыми звездочками. Тем самым вся семья и дом, где она живет, как бы уподобляются части Вселенной.

Вселенское мироощущение впитывается русскими чуть ли не с молоком матери. Каждый хотел бы родиться под счастливой звездой. Всю жизнь в нашей душе звучит древний оберег-заклинание, ставший впоследствии словами известного романса: «Гори, гори, моя звезда…» Гаснет она – обрывается нить жизни, и человек умирает. А.Н. Афанасьев отмечал:

«Каждый человек получил на небе свою звезду, с падением которой прекращается его существование; если же, с одной стороны, смерть означалась падением звезды, то, с другой, – рождение младенца должно было означаться появлением или возжением новой звезды, как это засвидетельствовано преданиями индоевропейских народов. В Пермской губернии поселяне убеждены, что на небе столько же звезд, сколько на земле людей…»

Фольклор как закодированная в устойчивых образах и сюжетах родовая коллективная память народа дает сотни и тысячи образцов космичного отношения к миру. В народе полагали, что судьба каждого человека записана в «звездную книгу», имеет неотвратимую небесно-космическую предопределенность, что распространялось также и на семейно-брачные отношения. «Звезды ясные, сойдите в чашу брачную», – пелось в архаичной русской свадебной песне. Считалось, что жених и невеста предназначаются друг другу в супруги небесно-космической судьбой: именно от ее имени образованы слова «суженый», «суженая», имевшие магическое значение. В народных заговорах и заклинаниях, многие из которых восходят к общеиндоевропейским и доиндоевропейским мифологическим представлениям, содержатся обращения к высшим космическим силам, дневному и ночным светилам, утренним и вечерним зорям, а произносивший магическое заклинание объявлял себя облаченным в небесный свет и «обтыченным» частыми звездами.

Космическое мироощущение не могло не сказаться и на неповторимых чертах народного характера. Необъятные просторы русской земли, распахнутость звездного неба, постоянная устремленность к открытию новых земель и вообще всего нового сделали русского человека особенно восприимчивым и предрасположенным к миру космических явлений. Именно данные обстоятельства позволили одному из главных русских космистов Николаю Федоровичу Федорову (1829 – 1903) говорить о том, что ширью русской земли порождается ширь русской души, а российский простор служит естественным переходом к простору космического пространства, этого нового поприща для великого подвига русского народа.

Сходные мысли формулировал один из теоретиков евразийского движения Петр Николаевич Савицкий (1895 – 1968). Он считал, что психический уклад русского народа обусловлен неразрывной, органической связью его жизни и быта с русской природой, ее широтой и «материковым» размахом и отсюда соответственно – безграничность национального сознания, которое для европеизированного взгляда зачастую кажется отсутствием патриотизма европейского типа. Русский традиционализм, имеющий евразийское происхождение, совсем особенный. Он характеризуется верностью своей евразийской стихии и покоится на уверенности в ее силе и окончательном торжестве. Он допускает самые рискованные опыты и бурные взрывы стихии, в которых за пустой трескотней революционной фразеологии ощутимы старые кочевнические (мы бы сказали – миграционные) инстинкты. «Он и ценит традицию, как родственный ему туранец, определенный и примитивный, и остро ощущает ее относительность, и ненавидит ее деспотические границы, как другой его близкий родственник – иранец. Он до наивности прост и элементарен, как Л. Толстой, и вместе с тем сложен, изощрен и диалектичен, как Достоевский, и еще – хотя и редко – гармоничен, как Пушкин или Хомяков».

После введения христианства на Руси чудом уцелевшие архаичные, во многом даже доиндоевропейские предания сильно христианизировались. Древнее дуалистическое мировоззрение раскололось, и языческий бог, носитель добра, превратился в библейского, а его партнер-космотворец, носитель зла, – в сатану. Однако канва первоначального сюжета, корни которого теряются в глубине тысячелетий, сохранилась. Нетронутыми оказались, к примеру, образы первотворцов-птиц и первичного мирового океана:

«По досюльному Окиян-морю плавало два гоголя: один бел гоголь, а другой черен гоголь. И тыми двумя гоголями плавали сам Господь Вседержитель и Сатана. По Божьему повелению, по Богородицыну благословлению, Сатана выздыул со дня моря горсть земли. Из той горсти Господь-то сотворил ровные места и путистые поля, а Сатана наделал непроходимых пропастей, щильев и высоких гор. И ударил Господь молотком в камень и создал силы небесные; ударил Сатана в камень молотком и создал свое воинство. И пошла между воинствами великая война…»

Даже в краткой версии древнерусского мифа (известны фольклорные записи более развернутые и менее христианизированные) отчетливо просматриваются три пласта: самый близкий по времени – библейский; несколько отдаленный – индоиранский (дуальное разделение на две непримиримые космические силы Добра и Зла) и, наконец, самый древний – доиндоевропейский, общий многим народам всех континентов (космотворящая птица, достающая со дна Первозданного океана горсть или щепотку земли).

Роль Моря, Океана (или, как у русских, нераздельного Моря-Окияна) в народных космогонических представлениях чрезвычайно велика. Существует бесчисленное количество вариаций на эту тему. У прибрежных и островных народов данный космогонический аспект многократно усилен. На передний план выходят «водяные персонажи» – рыбы, морские животные, другие существа, включая гигантских змей, драконов и т. п. Сюда же относятся и представители земноводных – лягушки. У многих народов они считаются волшебными, таинственными существами (достаточно вспомнить русскую Царевну-Лягушку). На Русском Севере лягушка вообще почиталась как домашняя покровительница. Одновременно она считалась хозяйкой дождя, откуда дожившее до наших дней поверье: если убить лягушку или жабу, непременно пойдет дождь. В севернорусском народном мировоззрении существовало стойкое убеждение, что в лягушек превратились люди, утонувшие во время всемирного потопа. Такие легенды, в частности, записаны фольклористами в Архангельской и Вологодской областях. Известный карельский археолог и этнограф Анатолий Павлович Журавлев открыл и описал древнее языческое святилище Пегрем (на берегу Онежского озера), культовую основу которого представляет гигантская каменная лягушка, вытесанная из полутораметрового валуна, окруженного сорока девятью плитами.

У некоторых народов России лягушка несет прямую космогоническую нагрузку, – например, в мифологии коми. Здесь широко распространено предание о сотворении мира, согласно которому первоначально не было ни земли, ни неба, а лишь одно болото (коррелят Мирового океана). Ни зверей никаких, ни птиц, ни человека в те стародавние времена тоже не было. Солнце и Луна также отсутствовали, хотя было светло как днем. Однажды вылезли из болота две лягушки. После ряда мифологических перипетий одна из них превратилась в злого драконоподобного духа Омоля, другая – в доброго Бога Ена. Одновременно сотворены звери и одна красивая женщина. Из-за обладания ею между Омолем и Еном началась война. Ен, добрый Бог, решил сотворить Небо, и на этой космической арене произошла решающая битва между воронами Омоля и голубями Ена. Первоначально Омоль чуть не победил. Он истребил всех голубей Ена, кроме одного. Он-то и помог Владыке Неба сотворить землю из кусочка тины. Заодно созданы моря и океаны. Омоль низвергнут в преисподнюю, а Ен сделался властелином мира и остался жить на небе с красавицей женой. Она родила близнецов, мальчика и девочку, и от них произошли все остальные люди.

В русской народной космогонической традиции отзвуки древних, еще доарийских представлений однозначно просматриваются и в уже упоминавшейся выше Голубиной книге. Ее образ (точнее даже, символ), неизбывной творческой силы и воистину космического звучания сокрыт в самом первофун-даменте русской культуры. Здесь все богатство видимого мира истолковывается как части некого космического Божества:

Белый свет от сердца его.

Красно солнце от лица его,

Светел месяц от очей его,

Часты звезды от речей его…

Другой вариант Голубиной книги (всего их известно около тридцати) имеет следующее продолжение (с учетом христианизированной «правки»):

Ночи темные от дум Господних

Зори утренни от очей Господних,

Ветры буйные от Свята Духа.

Дробен дождик от слез Христа,

Наши помыслы от облац небесных,

У нас мир-народ от Адамия,

Кости крепкие от камени,

Телеса наши от сырой земли,

Кровь-руда наша от черна моря.

Сходные космогонические мотивы обнаруживаются и в других индоевропейских мифологических картинах мира. Например, в древнескандинавских преданиях о происхождении Космоса из частей первопредка Имира. Имир – гигантский вселенский великан, из его расчлененных частей создан весь мир (понятие «мир» как раз и содержится в имени Имир).

Вопрос об устройстве мироздания всегда неотделим от вопроса о его происхождении. Человека во все времена волновало, откуда взялся этот мир и каковы основные этапы его становления. По-научному такие идеи именуются космогонией (учением о происхождении Космоса), в отличие от космологии (науки о строении Вселенной), – хотя в нынешнем ее понимании космология включает проблемы космогонии, причем как важнейшую составную часть. В донаучном прошлом вопрос о начале начал (как, впрочем, и о грядущем конце) относился к тайному эзотерическому знанию. В представлении различных народов конкретная картина эволюции Вселенной рисовалась по-разному. Но по аналогии с жизненными процессами здесь обязательно присутствовал момент рождения, а в перспективе со страхом ожидалась неизбежная смерть.

Первый вопрос, который при этом неизбежно возникает: когда все это произошло? Долгое время для значительной части населения планеты на него существовал однозначный ответ: в 5508 году до рождества Христова. Дата «сотворения мира» рассчитана по библейским источникам и узаконена авторитетом церкви. До Петровских реформ Россия жила по ветхозаветному летосчислению. Любые события русской истории происходили в пересчете на условную дату «сотворения мира»: Ледовое побоище – 6750 год, Куликовская битва – 6888 год и т. д. Если считать от 2002 года, начальная точка и человеческой истории, и истории самого мира – 7510 год. Маловато по нынешним меркам! Однако в прошлом сомневаться в вышеназванной дате представлялось опасным. Вопрос: «Что было до того, как Бог сотворил мир?» – считался крамольным, и на него даже выработан устрашающий ответ: «Бог заготавливал розги, чтобы было чем сечь тех, кто задает подобные вопросы».

Канонические концепции сотворения Вселенной и Человека – христианско-иудаистическая (изложенная в книгах Ветхого завета), мусульманская, буддийская и др. – возникли на совершенно определенной стадии общественного развития. Первоначально в русле тех или иных культур сосуществовали или противоборствовали различные космогонические концепции. Так, в русле древнеегипетской мифологической традиции существовали по меньшей мере четыре космогонические картины (в зависимости от того, какой жреческий клан доминировал в идеологической подпитке египетского общества и где на данном историческом отрезке времени находился религиозный центр страны или столица государства): гелиопольская, мемфисская, гермопольская, фиванская. Хотя цельных мифологических компендиумов от тех времен не сохранилось (а возможно, таковых вообще не было), по культовым текстам на камне или на уцелевших папирусах удалось реконструировать все основные версии происхождения Вселенной, какими они виделись древним египтянам в разные периоды существования Нильской цивилизации.

Не менее показательными в плане плюралистичности мифологии являются и ведийские космогонические представления. В Ведах и других священных книгах Древней Индии содержатся различные ответы на один и тот же сакраментальный вопрос – как родился этот мир во всем его богатстве и многообразии. Наиболее древняя версия – рождение Вселенной и Богов из золотого Космического яйца. Древность данной мифологемы объясняется очень просто: точно такой же сюжет встречается в космогонических мифах других очень разных и далеко отстоящих друг от друга в пространстве и во времени культур, распространенных буквально на всех континентах Земли. В русском народном мировоззрении и традициях отголоски этого древнейшего представления о первичном Космическом яйце сохранились в бесхитростной сказке о Курочке Рябе и ее Золотом яичке, а также в архаичном обычае весеннего крашения и расписывания яиц, впоследствии перешедшем в пасхальный обряд.

Русский фольклор как закодированное в символическо-образной форме архаичное знание сохранил в виде простеньких мифологем и другие космогонические мотивы. Еще знаменитый английский этнограф и историк культуры Эдуард Бернетт Тайлор (1832 – 1917) в своем классическом труде «Первобытная культура» обращал внимание на то, что известная русская сказка «Волк и семеро козлят» (а также ее эквиваленты у других народов) содержит осколки и мифологемы древнего космического мировоззрения: под «волком» понимались темные силы хаоса, поглощавшие во время затмения Солнце, Луну и блуждающие небесные светила (так в старину именовались семь наблюдаемых невооруженным глазом планет), в их сказочно-символическом обличье и выступали «козлята», которых проглатывал «волк», а затем (добровольно или по принуждению) выпускал на волю.

У русских следы такого древнейшего отождествления прослеживаются также и в архаичной загадке-поговорке, где темная ночь отождествлена с волком: «Пришел волк (темная ночь. – В. Д.) – весь народ умолк; взлетел ясен-сокол (Солнце. – В. Д.) – весь народ пошел!» Следы такого древнего космического мировоззрения и древнеарийских верований обнаруживаются даже в незамысловатой детской игре «Гуси-лебеди и волк», где последний олицетворяет темную ночь, пытающуюся настичь и поглотить светлые солнечные дни – гусей-лебедей. Не исключено, что в далеком индоевропейском прошлом дожившая до нашего времени детская забава с беготней представляла собой серьезное ритуальное игрище, в котором участвовали языческие жрецы и их паства.

Общеиндоевропейская корневая основа, закрепившаяся в древнескандинавском имени Имир, сохранилась в современном русском слове «имя», а также в глаголе «иметь». Этот корень содержится в имени древнеиранского первочеловека Йимы. По иранским преданиям, Йима – создатель мировой цивилизации, спасший человечество от потопа, обрушившегося на Землю после жесточайшей зимы. При Йиме в подвластных ему странах восцарил «золотой век», красочно описанный Фирдоуси в «Шахнаме». Но в конце жизненного пути Йиму, как и великана Имира, ждало расчленение: он был распилен пополам собственным братом-близнецом.

Впоследствии популярный сюжет общемирового фольклора проник в русские «отреченные книги» – апокрифы – и стал известен под названием «Вопросы, от скольких частей создан был Адам». Здесь Первочеловек рисуется по аналогии с Голубиной книгой, но как бы с обратным знаком: тело – от земли, кости – от камней, очи – от моря, мысли – от ангельского полета, дыхание – от ветра, разум – от облака небесного (Небо – в древнерусском миропонимании синоним Космоса), кровь – от солнечной росы. Впрочем, с точки зрения единства Макро – и Микрокосма – центральной идеи всего русского космизма – направленность вектора «Человек – Вселенная» не имеет принципиального значения. Важна преемственность идей в общенаучном процессе осмысления Мира и места в нем рода людского. В данном смысле весьма знаменательно, что именно на русский апокриф об Адаме (равно, как и на Голубиную книгу) опирались Павел Александрович Флоренский (1882 – 1937) и Лев Платонович Карсавин (1882 – 1952) при углубленном обосновании оригинальной концепции русского космизма о первичности Микрокосма в его соотношении с Макрокосмом.

Древнерусское космическое мировоззрение уходит своими корнями в древнеарийские культурные традиции, общие для многих современных евразийских народов. Для русского человека Небо и Земля парные – хотя и антиномичные – категории. В великорусских заклинаниях – самом глубинном пласте народной идеологии – встречаются прямые обращения к древним верховным Божествам – вершителям мира и судеб людей: «Небо Отец! Мать Земля!» Каких-либо систематизированных сводов архаичной славянорусской мифологии (за исключением сильно христианизированной Голубиной книги) до наших дней не сохранилось. Однако, согласно изысканиям и выводам русской мифологической школы, по народным представлениям Небо-супруг изливал мужское семя в виде дождя на Землю-супругу, оплодотворяя своей космической потенцией все сущее и обеспечивая плодоношение растений, животных, людей. Подобные представления бытовали и у других индоевропейских народов, так как происходили из общего мифологического источника. По Плутарху, у эллинов Уран-Небо мужского рода именно по той причине, что его семя изливается дождем и оплодотворяет Гею-Землю. (В поэтической форме этот космический апофеоз восславил Вергилий в «Георгиках».) В стародавние времена ту же цель преследовал и магический весенний обряд – оплодотворения жены на вспаханном поле: он имитировал космическое соитие Земли и Неба.

Русское народное мировоззрение насквозь космично. Это прекрасно понимал и замечательно сформулировал Сергей Есенин в программном эссе «Ключи Марии»: «Изба простолюдина – это символ понятий и отношений к миру, выработанных еще до него его отцами и предками, которые неосязаемый и далекий мир подчинили себе уподоблениями вещам их кротких очагов. Вот потому-то в наших песнях и сказках мир слова так похож на какой-то вечно светящийся Фавор, где всякое движение живет, преображаясь. Красный угол, например, в избе есть уподобление заре, потолок – небесному своду, а матица – Млечному Пути. Философический план помогает нам через такой порядок разобрать машину речи почти до мельчайших винтиков».

Сохранилось и легендарное имя первого астронома на территории России. По представлениям русских ученых книжников, зафиксированным в популярном апокрифе, кратко именуемом «Откровение Мефодия Патарского», первым звездочтецом и носителем «острономейной мудрости» был Мунт, четвертый сын Ноя (Библия такого не знает), который после потопа поселился в северных полуночных странах, на территории нынешней России: «Мунт живяше на полуношной стране, и прият дар много и милость от Бога и мудрость острономейную обрете». Составил же «сию книгу острономию» Мунт вопреки предостережениям Архангела Михаила, бросив вызов Божьему посланцу и самим небесам (точно так же как когда-то поступил Прометей), уравняв тем самым силу человеческого разума с неизведанными силами Вселенной.

Причина практически полного исчезновения данных о космическом миропредставлении языческой эпохи – безжалостное истребление служителями новой религии любых материальных и письменных памятников прежних верований. Лишь жалкие осколки некогда пышного и цветущего языческого мировоззрения уцелели в языке, фольклоре, обрядах, обычаях, художественных навыках и т. п. В беспощадной борьбе с язычеством деревянные идолы сжигались, а каменные дробились на мелкие куски. Однако новая религия вынуждена не только искоренять старую, но и приспосабливаться к ней. Так пережили тысячелетия многие архаичные праздники: Коляда, Масленица, Ярило, Купало, Семик и другие, уходящие корнями в древнейшие пласты общеславянских и общеиндоевропейских ритуалов.

На бытовом уровне космические объекты и явления получают различные, подчас самые невероятные объяснения и наименования. В разных областях России одни и те же созвездия и светила именовались людьми по-разному. Так, этнографам и лингвистам за последние два века (в основном в дореволюционное время) удалось зафиксировать не менее двадцати названий для Млечного Пути (Гусиная Дорога, Птичий Путь, Дорожные Звезды, Мышиные Тропки, Пояс, Коромысла, Становище и др.); 52 – для Большой Медведицы (Арба, Воз, Волосыня, Волчья звезда, Горбатый Мерин, Кичиги, Ковш, Кола, Колесница, Лось, Ось, Мосеев Палец, Семерка, Телега, Ярмо и др.); 37 – для Плеяд (Бабы, Гнездо, Ключи Петровы, Кочка, Курица-с-Цыплятами, Лапоть, Осье Гнездо, Решето, Сито, Стожары, Улей, Утиное Гнездо, Уточка и др.); 21 – для Ориона (Аршинчик, Грабли, Девичьи Зори, Коряга, Петров Крест, Старикова Тросточка, Три Царя и др.); 18 – для Венеры (Блинница, Вечерица, Вечерняя звезда, Зарянка, Утреница, Утренняя звезда, Чигирь-звезда и др.); 9 – для Полярной звезды (Кол-звезда, Небесный Кол, Полночная звезда, Полярка, Прикол-звезда, Северная звезда и др.).

Такой же разнобой у других народов, причем иногда случаются курьезы. Практически у всех народов земли Полярная звезда ассоциируется с Севером. И лишь у одного народа, чеченцев, именуется Южной. Объяснение этому очень простое: если повернуться к Полярной звезде спиной, она показывает дорогу на Юг. Единообразие в астронимах (так по-научному зовутся наименования космических объектов) наступает лишь с утверждением господства какой-либо религиозной или научной картины мира. Так, древние славянорусские представления о Вселенной связывали космос с языческой картиной мира. В дальнейшем и вплоть до ХVIII века русские ученые и книжники отдавали преимущество византийской традиции, где планеты назывались по именам древнегреческих Богов: Крон (Сатурн), Зевес (Юпитер), Аррис (Марс), Афродита (Венера), Ермис (Меркурий). После Петровских реформ в России возобладала европейская научная традиция: названия планет, звезд и других космических объектов стали такими, как и сегодня (впрочем, современные астронимы также имеют в основном греко-римское происхождение).

В древности главным регулятором и унификатором космических вопросов была религия. Жрецы и священнослужители долгое время оставались безраздельными монополистами и в отправлении культа, и в вынесении вердиктов по части «небесных дел». Они были хранителями тайных для непосвященных астрономических знаний, занимались предсказанием и толкованием небесных явлений. Именно такой путь прошли многие «звездные цивилизации» – шумерская, египетская, вавилонская, китайская, индийская, ацтекская, майя, доинкская, инкская и др.

Много несхожего в космических идеях Древности; но много и общего. Казалось бы, что дальше отстоит друг от друга по времени и менталитету, чем русское и древнеегипетское мировоззрения. Но нет, и между ними протянуты невидимые связующие нити. Общее обнаруживается и в имени одного из языческих Солнцебогов (у русских это Хорс, у египтян – Хор или Гор); и в звездах на куполах храмов, только у египтян они размещались на внутренних сводах, а у русских – на внешней стороне. При созерцании подобных рукотворных звезд верующими биение их сердец накладывалось на ритм Вселенной.

Наиболее показательным проявлением общих черт в различных направлениях и временных срезах космического мировоззрения являются представления о Земле и Небе. Небо на протяжении многих веков и тысячелетий вообще выступало синонимом Космоса – и в бытовом, и в философском, и в научном планах. Античные и средневековые космологические трактаты долгое время традиционно именовались «О небе» – по образцу главного труда Аристотеля, посвященного астрономии. Традиция сохранялась на протяжении всей истории развития науки. Классический трактат Иммануила Канта, который увидел свет в 1755 году и дал толчок космогоническим исследованиям на собственно научном уровне, именовался «Всеобщая естественная история и теория неба». А в прошлом веке крупнейший французский ученый и популяризатор науки Камиль Фламмарион (1842 – 1925) озаглавил один из наиболее известных своих астрономических трудов «История неба».

Земля также всегда считалась важнейшим и равноправным партнером Неба. Их брачным союзом, собственно, и порождается Космос во всем его богатстве и разнообразии. У шумерийцев даже существовало неразрывное понятие ан-ки – Небо – Земля. С момента священного брака Земли и Неба космическая эволюция приобретает упорядоченную направленность, порождая наряду с неисчерпаемым многообразием Вселенной и поколения различных Богов. Последние обычно тотчас вступают в непримиримую и изнурительную борьбу за власть над миром. Современному читателю данная коллизия особенно хорошо знакома по греческой мифологии. Здесь тоже Земля и Небо первоначально выступают как единое целое. Земля-Гея из себя самой рождает Небо-Уран и немедленно вступает с ним в космический брак. Результат космической любви не замедливает сказаться: на свет появляется поколение Первобогов-титанов. Их предводитель Крон оскопляет отца Урана и сам становится властелином мира. Но ненадолго – дети Крона во главе с Зевсом устраивают очередной «дворцовый переворот», захватывают Олимп, а папашу вместе со всей родней низвергают в преисподнюю.

Древнеиндийская космология, покоящаяся на фундаменте общеарийских знаний, обнаруживает знакомую русскому человеку схему мироустройства, наполненную к тому же глубоким философским содержанием. В гимнах Ригведы, других священных книгах космическое Небо олицетворяло женское Божество – Адити. Ее имя дословно означает «бесконечность», символизируя одновременно и бесконечное пространство, и неисчерпаемые потенции дневного света. Мать-Ади-ти и находится в эпицентре ведийской космогонии Адити – мать множества Богов, чье собирательное имя – адитьи. Среди них Индра – верховное Божество индоевропейцев, повелитель Вселенной, владыка молнии и грома. Именно с его деяниями связано отделение Земли от Неба. Выпив священного напитка сомы, он вырос до гигантских и настолько устрашающих размеров, что Небо и Земля, охваченные ужасом, разлетелись в противоположные стороны, разлучившись тем самым навеки, а Индра заполнил собой все пространство между ними. Воплощением космической энергии, наполняющей и пронизывающей Вселенную, выступает другое главное Божество индийского пантеона – Шива. Космологические представления народов, населявших Индостан, развивались в русле сосуществования традиционных религий. Наиболее распространенными среди них стали индуизм, буддизм, а после возникновения государства Великих Моголов – ислам. В это время много заимствовано из достижений мусульманских ученых – астрономов. Однако и последние немало почерпнули у своих индийских собратьев. Так, четыре из пяти самобытных индийских трактатов, объединенных в свод под названием «Сиддхант», сохранились до наших дней только благодаря переводу их на арабский язык великим ученым-мыслителем Средней Азии Абу Рейханом Бируни (973 – 1048/50). Он же обстоятельно и более чем подробно обрисовал астрономические идеи индийских ученых в своем капитальном труде «Индия». Известны и другие сочинения индийских астрономов и космологов. Наиболее популярное из них, «Солнечная доктрина» («Сурья-сиддханта»), тесно примыкает к мифологической традиции и ведется от имени Солнцебога Сурьи. Он в стихотворной форме повествует о своем собственном движении по небосклону, а также о движении других светил. В этом же трактате излагается ведийская космогония и известное по многим другим источникам учение о времени – четырех югах, каждая из которых длится 1 миллион 80 тысяч лет, а все вместе они составляют великий период бытия махаюгу с общим количеством 4 миллиона 320 тысяч лет (или 12 тысяч божественных лет). Кстати, у красносолнечного арийского божества Сурьи (от его имени, кстати, происходит название красно-коричневой краски сурика) зафиксировано свыше ста имен и эпитетов.

Индуизм в наибольшей степени связан с древнейшими арийскими и ведийскими корнями, – он воспринял и пантеон древнейших Богов, и традиционные представления о мироустройстве. Мировой Змей Шеша, представления о котором уходят в доиндоевропейскую древность, объемлет собой весь мир. Он бесконечен и потому имеет эпитет Ананта (Бесконечный). Вселенная, которую венчает Мировая Гора, покоится на Черепахе, одном из воплощений Вишну, еще одного важнейшего Бога индуистского пантеона. Модель эта отнюдь не статична. Космос под воздействием Мирового Змея периодически умирает, для того чтобы тотчас народиться и расцвесть вновь. Такая же «пульсирующая» и еще более детализированная модель разработана в буддийской космологии. Она включает три мира – видимый, невидимый и чувствующий (точнее, желающий). Эту космическую иерархию олицетворяют знаменитые буддийские ступы. Их символика такова: пирамида земного мира переходит в перевернутую небесную, вся она бесконечно расширяется и одновременно сходится в Неописуемой точке.

Как нам уже хорошо известно, согласно индоевропейским преданиям, арии, прапредки всех современных индоевропейских народов, мигрировали с Севера после смертоносного климатического катаклизма и неожиданного похолодания. Символом Полярной Отчизны, по древнеарийским и доарийским представлениям, являлась золотая гора Меру. Она возвышалась на Северном полюсе, с подножием из семи небес, где пребывали Небожители и царил «золотой век» (отсюда, кстати, русское «на седьмом небе», то есть в состоянии высшего блаженства). Гора Меру считалась центральной точкой бесконечного Космоса, вокруг нее как мировой оси вращались созвездие Медведицы, Солнце, Луна, планеты и сонмы звезд. Священная гора – обитель всех верховных Богов индоевропейцев. В древнерусских апокрифических текстах вселенская гора прозывалась «столпом в Окияне до небес». Апокриф ХIV века «О всей твари» так и гласит: «В Окияне стоит столп, зовется адамантин. Ему же глава до небеси». В полном соответствии с общемировой традицией вселенская гора здесь поименована алмазной (адамант – алмаз; в конечном счете это коррелят льда: фольклорная стеклянная, хрустальная или алмазная гора означает гору из льда или покрытую льдом).

От доиндоевропейского названия вселенской горы Меру произошло русское слово и понятие «мир» в его главном и первоначальном смысле – «Вселенная» (понятие «Космос» греческого происхождения и в русский обиход вошло сравнительно недавно). Среди них – Митра, один из Солнцебогов, чье имя также произошло от названия горы Меру. Из верований древних ариев культ Митры переместился в религию Ирана, а оттуда заимствован эллинистической и римской культурами. Миротворческая роль Митры заключалась в утверждении согласия между вечно враждующими людьми. Данный смысл впитало и имя Солнцебога, оно так и переводится с авестийского языка – «договор», «согласие». И именно в этом смысле слово «мир», несущее к тому же божественный отпечаток («мир» – дар Бога), вторично попало в русский язык в качестве наследства былой, нерасчлененной этнической, лингвистической и культурной общности пранарода. Но и это еще не все. Космизм священной полярной горы распространялся и на род людской: считалось, например, что позвоночный столб играет в организме человека ту же роль центральной оси, что и гора Меру – во Вселенной, воспроизводя на микрокосмическом уровне все ее функции и закономерности. Отсюда в русском мировоззрении закрепилось еще одно значение понятия «мир» – «народ» («всем миром», «на миру и смерть красна», говорят и поныне). Следующий смысл из общеарийского наследства – слово «мера», означающее «справедливость» и «измерение» (как процесс, результат и единицу), непосредственно калькирующее название горы Меру.

Даже беглый и поверхностный обзор космологических воззрений разных народов Земли дает чрезвычайно пеструю и зачаровывающую картину мироустройства. Если представить, что каждый народ соткал свой ковер представлений о Вселенной, собрать однажды все эти ковры вместе и бросить их на траву, то откроется удивительная вещь: сколько народов – столько Вселенных! Северные и южные, западные и восточные картины Мироздания поражают своей уникальностью, самобытностью и многоцветностью.

Обратимся для сравнения хотя бы к российским эвенкам. Воссозданная усилиями многих поколений космическая панорама жизни этого малочисленного коренного народа Русского Севера приводит к поразительному открытию: эвенки считают себя полноценными детьми Звездного неба, Луны и Солнца, космических родителей всего живого и неживого на земле. Верхний мир (по существу, Космос) имеет многоярусную структуру: там есть свой бескрайний океан, своя земля, своя тайга, своя тундра. Ведет туда своя небесная дорога: через Небесную дыру – Буга Санарин; по-нашему это Полярная звезда, главный ориентир всех охотников, оленеводов, путешественников и мореплавателей. Верхний космический мир – царство Отца-Солнца Дылачанкура, хозяина света и тепла. Его жена – Луна Бега, их дети – солнечные лучи; они-то и светят людям сквозь Небесную дыру берестяными факелами. По-иному приходит на землю тепло. Всю долгую зиму в своем космическом чуме топит печку Отец-Солнце и собирает тепло в кожаный мешок, чтобы с приходом весны и лета выпустить его на землю через все то же космическое отверстие в небе.

По представлениям другой северной евразийской народности, ненцев, Вселенная, которую сотворила космическая птица Гагара, состоит из нескольких миров, расположенных по вертикали – один над другим. Всего над Землей – семь небес. К ним прикреплены Солнце, Луна и звезды. Вся эта хитроумная небесная модель медленно вращается над плоской Землей. Высоко в космических сферах живут небесные люди, похожие на земных антиподов – с оленеводческими и охотничьими пристрастиями. Звезды – озера верхнего мира. Когда там тает снег, он падает на землю в виде дождя. Картина мироустройства не только излагалась и запоминалась устно, передаваясь от старших к младшим, от поколения к поколению, но и изображалась в виде символических рисунков. Их создателями и хранителями, как правило, выступали шаманы. Считалось, что во время своих камланий и в состоянии экстаза они посещают различные миры и участки Вселенной.

До недавнего времени сравнительно мало было известно о космологических достижениях высокоразвитых индейских культур. После открытия Америки испанские конкистадоры буквально за несколько десятилетий огнем и мечом дотла истребили высокоразвитые цивилизации ацтеков, майя, инков и других индейских народов. Да так, что только с прошлого века их храмы, пирамиды-обсерватории и другие великолепные сооружения стали открывать заново (словно другую планету) в джунглях и высоко в горах. Исследованные в основном в недавнее время комплексы многочисленных пирамид, другие культовые постройки подтвердили астрономическое предназначение многих из них. Пирамиды Луны и Солнца в древнемексиканском Теотиукане, аналогичные сооружения на территории исчезнувшей империи майя, знаменитые доинкские Ворота Солнца в боливийских Андах – немые свидетели научных и технических достижений первопоселенцев Американского континента и их космических предпочтений.

Вопрос этот не узколокальный, – он имеет непосредственное отношение к генезису мировой цивилизации, поскольку и индейская, и индоевропейская культура развивались на основе общего источника. По всей территории Евразии разбросаны насыпные пирамиды – курганы. Их первоначальное предназначение не только погребальное, но и астрономическое, что прекрасно показано (и доказано), к примеру, в книге Юрия Алексеевича Шилова «Космические тайны курганов» (М., 1990).

Индейским астрономам были хорошо известны все видимые невооруженным глазом светила. Разрабатывали они и модель целостной Вселенной. Вселенная – йок каб (буквально «над землей)» рисовалась древним майя в виде слоистой иерархии миров: над землей находилось тринадцать небес, а под землей – девять этажей преисподней. По углам квадратной Земли возвышались четыре мировых древа; на Севере – белое, в память о древней Полярной прародине. Между прочим, начальной точкой отсчета мировой истории майя считали 5 041 738 год до новой эры – дата, которую сегодня еще не способна осмыслить наука.

Множественность солнц – одна из характерных черт древнего космического мировоззрения. Один из наиболее популярных китайских мифов гласит: первоначально над землей сияло десять солнц; девять солнц поразил из лука великий стрелок, избавив человечество от смертельного жара. Возможно, данное предание повествует о какой-то давно позабытой уникальной космической ситуации. Но разгадку, скорее, следует искать в ином объяснении. Дело в том, что в старину из-за неразвитости науки Солнце не всегда принималось за одно-единственное светило. Считалось, что по утрам каждый раз нарождается новое Солнце, а ночью под землей живет ночное Солнце. В разные времена года тоже светят разные солнца. Вот почему в языческую пору на Руси поклонялись зимнему Солнцу – Коло-Коляде, весеннему – Яриле, летнему – Купале. Были еще Хорс и Дажьбог, да и бог Светлого Неба Сварог выполнял определенные солнечные функции – и каждый занимал свое законное место в небесной иерархии.

В истории мировой науки и культуры известны факты, не имеющие рационального объяснения. Одни считают таковые случайным совпадением, другие – мистикой, третьи – волей судьбы. В очерченном плане показателен и характерен такой пример. Как уже говорилось, первые шаги в донаучном осмыслении Вселенной связаны с общемировыми легендами о космотворящей водоплавающей птице – утке, гоголе, гусе, гагаре. И вот случилось так, что фамилия человека, впервые полетевшего в космос, тоже оказалась «космотворящей» – Гагарин (а идейный вдохновитель Циолковского, мыслитель-космист Н.Ф. Федоров, в действительности, незаконнорожденный сын князя Гагарина). Как ноосферные феномены мифологемы появляются и живут по особым космическим законам, постоянно возрождаясь в идеях, деяниях людей и созданных ими памятниках культуры, науки и техники.

* * *

Особое значение в индоевропейском миросозерцании (включая и славянорусское) имела идея троичности, восходящая, впрочем, к самым истокам человеческой истории и мировой культуры. Ее поздний – религиозный, богословский и философский – смысл заключался в том, что, преодолев, как правило, непримиримый и антагонистический дуализм противоположностей, она пришла к объединяющему синтезу противостоящих (и нередко взаимоотрицающих друг друга) элементов; это получило недвусмысленное отображение и четкое оформление в принципах триединства и троицы. Философская триада великих русских мыслителей «истина – добро – красота» также родилась отнюдь не в XIX или ХХ веке, но вышла из самых сокровенных глубин народной культуры.

История дает нам немало свидетельств и символов, оставленных индоариями, чье мировоззрение насквозь пронизано троичным пониманием мира, окружающей действительности, природных и духовных закономерностей. Например, название знаменитого города-крепости Трои происходит от общего для многих индоевропейских языков наименования цифры «три» и по смыслу могло означать что угодно: «третья», «тройная», «тройственная» и т. п. Название Трои могло происходить от прозвища трехглавого или трехликого Божества, у разных индоевропейских народов именуемого по-разному: у индийцев – Тримурти, у славян и балтов – Триглав-Троян, которого помнит еще «Слово о полку Игореве». Наконец, есть еще одна версия. Дело в том, что Трояны – собирательное имя трех братьев в славянском фольклоре. Так, Троянами были упоминаемые в «Повести временных лет» три брата – основатели Киева: Кий, Щек и Хорив. По общему имени братьев – Трояны – в украинских легендах зафиксировано и древнее название Киева: он прозывался точно так же, как и малоазийский Илион – Троя. От имени Киева-Трои и братьев Троянов образовались и другие общезначимые понятия русской духовной жизни: Троянова земля – Русская земля, Трояновы века – русская старина, Троянова тропа – исторический путь русской жизни, то есть древняя русская история. Названия Троя и близкие к нему по звучанию чрезвычайно распространены в русской и украинской топонимике. Собственно Троя есть на Полтавщине, но уже Трояновка встречается и под Полтавой, и на Волыни, и в Калужской области, а Трояново – в Орловской и Херсонской областях, Троян – в Крыму и Бессарабии и т. д.

Начиная с древнекаменного века известен символ треугольника, соответствующий женскому началу и естеству, что прослеживается в различных архаичных культурах вплоть до наших дней, – например, йони в индуизме (подробнее см. в следующей главе). Священный символ грозной Богини Кали – пять равносторонних треугольников, вставленных один в другой и помещенных внутрь восьмилепесткового лотоса. Известны также янтры (янтра-тантрическая диаграмма), где треугольники образуют орнамент различных конфигураций.

Число «три» также священное во многих религиях: индуистская тримурти, буддийская триратна, христианская троица и т. д. В античной мифологии троичны чудовищные горгоны и несчастные грайи, богини мести – эринии и благостные хариты (римские грации). Трехликой или трехглавой (встречаются различные изображения) была и Геката – всесильная греческая богиня мрака, ночных призраков и колдовства, во многом предопределявшая судьбу, но, как правило, с трагическим исходом. Однако в индоевропейской культуре (в том числе и славянской) хорошо известны также три богини судьбы – три Пряхи, которые прядут нить человеческой жизни, определяя настоящее и будущее каждого из нас.

Магические орнаментальные мотивы, включающие разное число треугольников (разумеется, в уменьшенном виде) встречаются и в северной шаманской символике – на бубнах, на оленьих тамгах, в традиционных национальных узорах. На самодельных саамских детских люльках можно увидеть три треугольника, сгруппированные вокруг ромба (также одного из архаичных символов женского естества – в ином, более откровенном ракурсе). Орнамент многих народов Севера насквозь треугольный и ромбический: различные геометрические сочетания во множестве повторяются на одежде и утвари – в виде меховой мозаики, аппликаций по коже, цветовой орнаментации, бисерного шитья, вязания, плетения, резьбы по дереву, кости и бересте. То же можно сказать и о русском орнаменте (об этом – чуть ниже).

Троичность во все времена выражала творческо-сексуальную силу, а в философском плане – синтетическое триединство, как олицетворение целостности. Еще Аристотель отмечал, что триада есть число целого, ибо содержит начало, середину и конец. В магическом и эзотерическом, герметическом и каббалистическом планах тройка – небесное число, символизирующее душу, а четверка – тело. В сумме три и четыре (душа и тело) образуют священную семерку – число Вселенной и Макрокосма. Отчасти это связано с тем, что наблюдательная астрономия до недавнего времени знала всего-навсего семь больших и малых светил, видных невооруженным глазом: Солнце, Луну, Меркурий, Венеру, Марс, Юпитер и Сатурн (в соответствии с чем неделя разделена на семь частей). Остальные три планеты – Уран, Нептун и Плутон – открыты в последние два века. Звезды также не входили в классический семиричный перечень; зато космический смысл семерки дополняли Семь божественных небес, Семь космических эр, Семь врат ада, Семь шагов Будды по семи космическим ступеням и т. д. и т. п.

Гиппократ, великий врач древности, говаривал: «Число семь благодаря его таинственным качествам стремится во все вдохнуть жизнь – оно есть фармацевт бытия и источник всякого изменения: сама Луна изменяет фазы каждые семь дней. Это число присутствует во всем возвышенном и величественном». Гиппократ прямо указал на источник мистического почитания семерки: это отголоски лунарного мировоззрения далекого (даже по отношению к античным временам) прошлого, эпохи матриархата, когда жизненный ритм и календарная обрядность подстраивались под естественный для женского пола месячный (то есть лунарный) цикл. Вот почему в мировой культуре в целом и индоевропейском мировоззрении в частности семиричность по сей день выступает стержневым количественным понятием. Это одинаково присуще как гимнам Ригведы, так и русскому фолклору и многогранным традициям различных российских этносов. Графически магия семиричности как единство тройки и четверки (души и тела) оформлялась двояким образом: либо треугольником, вписанным в квадрат, либо квадратом, вписанным в треугольник. Данная и другие общемировые традиции, восходящие к самым истокам этнолингвистической и социокультурной общности прослеживаются и в орнаментальных кодах, сохраненных различными народами мира.

МАГИЯ РОССИЙСКОГО ОРНАМЕНТА

Трудно отыскать человека любого возраста, которого не заворожил бы однажды увиденный орнамент. И мало кто сомневался бы при этом, что видит он, глядя на затейливые узоры, далеко не всё. Что-то неуловимое, недоступное зрению и разумению таится за простенькими рисунками, вышитыми на рубахах, передниках да полотенцах, а также за ритмичными стежками и насечками, спиральными завитками, кружковыми солярными знаками, рельефной резьбой, художественной ковкой, красочными росписями, вязью кружев, золотоносным шитьем и бисерным пестроцветьем (рис. 14).

«Орнамент» – слово иностранного происхождения, образованное от латинского «ornamentum» («украшение»). В русском народном обиходе ему соответствует самобытное слово – «украсы», но в качестве научного термина оно не прижилось. При этом существует довольно-таки стойкое убеждение (а точнее, заблуждение), что орнамент в соответствии с первичным смыслом данного термина играет в жизни людей исключительно эстетическую («украшательную») роль. Конечно, наиболее проницательные исследователи понимали, что за всякого рода вышитыми или нарисованными «птичками» да «звериками» могут скрываться вещи и посерьезнее, например отголоски далекого тотемного прошлого. Отдельные «отчаянные головы» шли еще дальше, пытаясь угадать в орнаментальной вязи некоторый скрытый и неразгаданный смысл. В общем-то такие смельчаки двигались в правильном направлении. Весь вопрос в том, что именно сокрыто за бесхитростными на первый взгляд и вместе с тем такими замысловатыми и завораживающими народными узорами.

Рис. 14. Мотивы русского орнамента

Самое печальное, что не только давным-давно утрачено знание о глубоком и важном смысле, закодированном в орнаменте, но и само «символическое письмо» утрачивает свое былое значение, отодвигается на задний план, перестает интересовать целые слои населения, особенно молодежь. Тенденция эта наметилась давно. Еще в начале ХХ столетия, в самый разгар «серебряного века», наш великий художник и мыслитель Николай Константинович Рерих (1874 – 1947) писал, выражая, по существу, мнение группы творческих единомышленников, объединивших свои усилия по возрождению народной культуры под вдохновенным руководством известной меценатки Марии Клавдиевны Тенишевой (1867 – 1928), в ее смоленском имении Талашкино: «Обеднели мы красотою.(…) Умер, умер великий Пан.(…) Стыдно: в каменном веке лучше понимали значение украшений, их оригинальность, бесконечное разнообразие»[21].

Действительно, орнамент известен начиная с древнекаменного века. Можно даже, не ошибившись, сказать: орнамент возник одновременно с самим человеком. Более того, орнамент как некая упорядоченная и ритмичная структура порожден самой природой: простые или многосложные элементы его мы видим и в красочных узорах самоцветов, и в монотонных волнах песчаных барханов, и сказочных картинах, нарисованных морозом, и в ажурной паутине, и в совершенных формах радиолярий, и в игре разных цветов радуги в птичьем оперении. Конечно, все эти совершенные образы и образцы, воссозданные природой, испокон веков привлекали и радовали человека. Но и сам он, царь природы, чувствовал и непрерывно творил совершенную орнаментальную красоту.

По сей день остаются актуальными и слова известного русского критика и искусствоведа Владимира Васильевича Стасова (1824 – 1906), высказанные им в ставшем классическим труде «Русский народный орнамент» (1872):

«Орнаменты всех вообще новых народов идут из глубокой древности, а у народов древнего мира орнамент никогда не заключал не единой праздной линии. Каждая черточка тут имеет свое значение, является словом, фразой, выражением известных понятий, представлений. Ряды орнаментики – это связная речь, последовательная мелодия, имеющая свою основную причину и не назначенная для одних только глаз, а также для ума и чувств».

В мировой культуре известен народный и, так сказать, профессиональный орнамент. Первый испокон веков был распространен в широких слоях населения в виде вышивок, шитья, росписей, резьбы, мозаики. ткацких и ковровых узоров, чеканки по металлу, а кое-где и архаичных татуировок на теле. Второй был освоен профессиональными переписчиками и иллюстраторами книг, каллиграфами, создателями элитарных тканей и одежды для знати и высших сословий. Такого рода орнамент теперь сохранился главным образом в музейных экспонатах или богатых частных коллекциях. Однако профессиональные орнаменталисты в своих «штучных» авторских работах использовали в первую очередь наработки безвестных мастеров и традиционный художественный опыт, уходящий корнями в недосягаемые глубины истории.

При этом налицо непрерывная преемственность в усвоении и использовании однажды сложившихся форм и рисунков, – некоторые из них, несомненно, насчитывают многие тысячи лет. Отсюда повторяемость одних и тех же мотивов и символов у народов, казалось бы, непреодолимо отделенных друг от друга географически и исторически. Отсюда же зыбкость и необоснованность так называемой теории заимствования – безотносительно к тому, на какую сферу духовной или материальной жизни пытаются ее экстраполировать. Так, считается прописной истиной, что древнерусские книжники и иконописцы после принятия на Руси христианства напрямую заимствовали из Византии сложившуюся там орнаментальную традицию и технику ее исполнения. Отчасти это верно, но лишь с учетом того неоспоримого факта, что сама византийская культура – прямая наследница эллинской цивилизации, а корни древнегреческого декоративно-прикладного искусства в свою очередь уходят в индоевропейскую этнолингвистическую и социокультурную общность. Отсюда византийский (греческий) и древнерусский (славянский) орнаменты имеют единый источник происхождения, который, впрочем, с самого начала сливается с общемировой культурой. «Орнамент – это музыка», – так начинается программная статья Сергея Есенина «Ключи Марии»…

Сказанное наглядно обнаруживается при сравнении сакрального индийского и русского орнамента, берущего свое начало в индоарийской и гиперборейской древности. Достаточно взглянуть на так называемые «плетенки», дабы убедиться в общности их архаичной символики (рис. 14а; 14б). Орнамент подобного типа прошел через тысячелетия и долгое время сохранялся в культурном наследии многих народов мира. Знатокам древних традиций хорошо известно, что в архаичных переплетенных (шире – пересекающихся) украсах кроется глубочайший смысл. В тантрической философии и практике они именуются янтрами, кои считаются самореализацией божественной мудрости и символическим воплощением принципов высшего знания. Нетрудно предположить, что многие из доживших фактически до недавних времен плетеные узоры сохранили тот сакральный смысл, который был вложен в них в далеком индоевропейском и доиндоевропейском прошлом. Косвенно это подтверждают и традиционные мотивы русского «янтрического» орнамента, – к примеру, с изображением двух космотворящих птиц (рис. 14в).

Какую реальную информацию можно извлечь из кажущихся недоступными ни уму, ни сердцу орнаментальных арабесок? Ту же, что и из любых других символов, семантика которых давно выявлена и установлена довольно-таки четко. Так, орнаментальная символика разделяется совершенно определенно на мужскую и женскую, родившуюся еще в Древнекаменном веке. Среди древнейших знаков и символов, раскрывающих суть господствующих некогда социальных отношений, треугольники и ромбы. Как уже говорилось выше, их орнаментальная конфигурация традиционно связывается с изображением женского естества и начала, но, так сказать, в разных «проекциях»: треугольник представляет женские гениталии с внешней стороны («дельта Венеры»); ромб – в более откровенном, вагинальном ракурсе. С этой смысловой нагрузкой треугольный и ромбический орнаменты распространились и закрепились во всех культурах всех народов и континентов. В разнообразных вариантах их можно встретить на русских вышивках, росписях, резьбе по дереву и т. д. Но практически такие же ромбы и треугольники встречаются повсеместно – у народов Евразии, Африки, Океании, обеих Америк. Подчас орнамент несет глубочайшую смысловую нагрузку. Так, на керамике, обнаруженной археологами на Ямале, изображены лебеди с ромбическими туловищами, которые в свою очередь состоят из четырех, меньших ромбов (рис. 15); вместе взятые, они свидетельствуют и о матриархальной сущности лебединых образов. Перед нами архаичный сюжет о космотворящей птице, известный у многих народов Евразии, включая русский.

Рис. 14 а

Должно быть, многие с детства знают сказку Виталия Бианки «Люля». Про то, как нелюбимая всеми и странноватая на вид птица-чомга, с «рожками» на голове, сотворила сушу, достав со дна океана кусочек земли. А до этого никакой земли и в помине – одно только море, в котором барахтались все живые существа. Писатель Бианки ничего не придумал сам, он лишь литературно обработал одну из северных легенд. И совершенно неважно какого именно народа. Потому что по всему Северу (да и по всему миру тоже) широко распространена легенда про космотворящую птицу, создавшую в один прекрасный день Вселенную. Так, по представлениям якутов, первоначально в мире царил хаос, а две главные стихии – вода и небо – составляли неразрывное целое. Никакой земли не было вообще. И вот летавшая над водой Гагара нырнула под воду и достала со дна океана несколько песчинок. Из них-то и сотворена вся суша.

Рис. 14 б

Рис. 14 в

Рис. 15. Космотворящая лебедь-птица с ромбическим туловищем на ямальской керамике. Фото В. Дёмина

Впоследствии чудом уцелевшие предания сильно христианизировались. Древний языческий Бог превратился в библейского, а его партнер – космотворец – в Сатану. Однако канва первоначального сюжета сохранилась. И, главное, нетронутыми оказались сами образы первотворцов-птиц и первичного мирового океана: «По досюльному Окиян-морю плавало два гоголя: один бел гоголь, а другой черен гоголь. И тыми двумя гоголями плавали сам Господь Вседержитель и Сатана. По Божьему повелению, по Богородицыну благословлению, Сатана выздынул со дня моря горсть земли. Из той горсти Господь-то сотворил ровные места и путистые поля, а Сатана наделал непроходимых пропастей, щильев и высоких гор. И ударил Господь молотком в камень и создал силы небесные; ударил Сатана в камень молотком и создал свое воинство. И пошла между воинствами великая война…» Даже в краткой версии древнерусского мифа (известны фольклорные записи более развернутые и менее христианизированные) отчетливо просматриваются три пласта: самый близкий по времени – библейский; несколько отдаленный – индоиранский (дуальное разделение на две непримиримые космические силы – Добра и Зла) и, наконец, самый древний – доиндоевропейский, общий многим народам всех континентов (космотворящая птица, достающая со дна Первозданного океана горсть или щепотку земли).

Русские орнаментальные традиции органически вписываются в общемировую культуру. Треугольно-ромбическая символика разворачивается здесь во всем возможном богатстве форм, какие только может предоставить веками и тысячелетиями складывавшийся орнамент (рис. 16). Кстати, в русском вышивальном искусстве хорошо известны и комбинированные узоры, в которых ромб составляется из треугольников (рис. 17). От поколения к поколению передавалось искусство изображения и понимания незатейливой на первый взгляд символики: в действительности в ней заложен глубочайший и жизнезначимый смысл. Никакие социальные и идеологические катаклизмы не смогли вытеснить из народной памяти завещанное предками.

Рис. 16. Ромбические узоры

Рис. 17. Ромбы, составленные из треугольников, на рязанской народной вышивке

Бесхитростные образы и сюжеты, вышитые на одежде или полотенцах, нарисованные на посуде или прялках, несли ёмкую мифопоэтическую и мировоззренческую информацию. Сколько, к примеру, может сказать знатоку один только узор на конце кружевного полотенца, вышитого в начале века Лукерьей Елисеевной Студенковой (1898 г. р.) из села Язовая (Верх-Бухтарминская волость, Томская губерния). Искусствоведческая и мировоззренческая экспертиза выполнена Л.М. Русаковой и приводится в ее монографии «Традиционное изобразительное искусство русских крестьян Сибири» (Новосибирск, 1989; фотография полотенца из-за низкого полиграфического качества воспроизведения здесь не дается):

«Горизонтально организованная композиция трехчастна. В центре нижней ее части фронтально изображено дерево, справа и слева от него – два оленя в геральдической позе.(…) Дерево, изображенное в узоре, не существует в природе. Присмотримся к нему повнимательнее. Его ствол четко делится на две части. Нижний конец дерева представляет собой треугольник, обращенный вершиной вниз (выше говорилось, что это – общемировой символ женского естества. – В. Д.), от которого слева и справа от ствола тянутся вверх изогнутые «росточки». В средней части ствол имеет три пары коротких «веток», чуть ниже, на «ветках» подлиннее, – два гипертрофированных плода. Венчает дерево пышный цветок…(…) В узоре полотенца воплощен структурированный Космос. В нем четко представлена трехчастная вертикальная организация пространства Вселенной: нижний мир – корень и ростки, средний – ветки и плоды, верхний – цветок, что соответствует подземной, земной и небесной сферам мироздания. Трехчастность по вертикали соответствует прошлому – настоящему – будущему; в генеалогическом преломлении – это: предки – нынешнее поколение – потомки. Вместе с тем дерево разделяет и одновременно сводит воедино основные бинарные семантические противопоставления: небо – земля, земля – преисподняя, день – ночь, лето – зима, правое – левое, жизнь – смерть, доля – недоля и т. д.

(…) Треугольник, обращенный вершиной вниз, в данном контексте полисемантичен. В изобразительном искусстве треугольник как знак уже со времен верхнего палеолита символизировал женский образ. В ритуальных фигурках трипольской культуры 111 тыс. до н. э. треугольник натуралистически подчеркивал признак женского пола. Ту же семантику он несет и на женских статуэтках анауской культуры эпохи бронзы. В рассматриваемом узоре полотенца треугольник в основании дерева, вероятно, символизирует женское порождающее начало, связанное с землей, а вместе с деревом – порождением земли – является воплощением женского Божества, отождествлявшегося с деревом».

Конец полотенца обрамлен ромбическим узором, который, по справедливому выводу исследовательницы, символизирует все то же женское естество и плодородие. В отечественной литературе (в основном благодаря авторитету академика Б.А. Рыбакова) в настоящее время возобладала точка зрения, согласно которой ромбический орнамент с точкой посередине представляет собой символ засеянного поля (рис. 18). Здесь налицо явный рецидив вульгарно-социологического подхода, требующего во всех предметах и явлениях материальной культуры (включая декоративно-прикладное искусство) отыскивать следы односторонне понимаемой производственной деятельности. Причем под последней мыслится исключительно хозяйственная деятельность, основанная на коллективном или индивидуальном труде.

На самом деле треугольный и ромбический орнаменты коренятся в таких доисторических глубинах, когда земледелием вообще еще никто не занимался. Зато всегда занимались, и независимо от хозяйственной формации, производством и воспроизводством себе подобных. Если отвлечься от отечественной или переводной литературы, с которой в основном и знаком российский читатель, то мировая наука говорит совершенно о другом. Согласно давно установившемуся и, в общем-то, даже не дискутируемому мнению, ромб обозначает женское детородное начало вообще и женские гениталии (vulva и vagina) в частности. При этом «чистый» ромб символизирует девственность (в том числе и Божественную непорочность Девы Марии), а ромб с точкой посередине – утрату девственности (дефлорацию), зрелую или рожавшую женщину[22].

Рис. 18. Различные варианты знака плодородия на вышивках: яйца, ростки, идеограммы засеянного поля и т. п. По Б.А. Рыбакову

Безусловно в настоящее время, после чуть ли не полной утраты былых традиций, сохранившийся практически в первозданном виде орнамент никакой экспрессивной сексуальной нагрузки давно уже не несет. Однако половая принадлежность по-прежнему сохраняется и узоры, берущие свое начало в матриархальных глубинах, как и тысячи лет назад, украшают в основном женскую одежду, предметы женского быта и обихода или свадебное убранство невесты. Что касается мужских символов, то фаллические изображения, скажем, на русских вышивках хотя и редки, но все же встречаются (рис. 19). Мужская семантика в русской традиционной культуре перенесена на материальные предметы: прялки, скалки, столбы и столбики, сучки, черенки ложек, кнутовища и т. п. – одним словом, на все то, что имеет не вогнутую или дырочную[23], а выпуклую или торчковую форму. Например, у славян долгое время сохранялись обычаи, имеющие ярко выраженную сексуально-эротическую окраску. В частности, символика свадебного обряда в далеком и недалеком прошлом зачастую приобретала подчеркнуто натуралистическое воплощение. Вопреки церковным и нецерковным запретам архаичные ритуалы существовали и практиковались, несмотря ни на что, на протяжении многих тысячелетий. Так, в белорусских деревнях чуть ли не до середины нынешнего ХХ века практиковался свадебный «столбовой обряд». Суть его в совершении некоторых ритуальных (как правило, вульгарных) действий «у столба» внутри избы[24]; деревянный столб в данном случае как раз и имитирует фаллос.

В изобразительном орнаменте, связанном с тканьем и вышиванием, как правило, всегда доминировала женская символика. Нередко она переносилась и на мужскую одежду. Это было связано с тем, что по существующим испокон веков традициям прядением, шитьем и вышиванием в русской, славянской (и вообще индоевропейской) среде занимались исключительно женщины. Они не только обозначали в соответствующих орнаментальных знаках, символах и предельно обобщенных сюжетах свою половую принадлежность, но и переносили ее на предметы мужского обихода, совершая тем самым, по существу, магический обряд. Ибо появление, скажем, на мужской рубахе женских символов, вышитых женой, матерью или возлюбленной (да еще при произнесении соответствующего заговора или заклинания), означало подчинение мужского начала женскому. Хорошо, если такая акция имела положительную направленность, но случалось ведь и наоборот.

Рис. 19. Фаллический мотив на русском полотенце. Тверская губерния

Орнамент способен нести глубокую смысловую, предфилософскую и протонаучную нагрузку. Это доказали исследования известного археолога и популяризатора науки Виталия Епифановича Ларичева. В насечках и лунках, которыми испещрены некоторые фигурки и иные предметы, найденные при раскопках в Сибири, он установил и доказал наличие развитых астрономических и календарных представлений у так называемых первобытных людей. На эту тему им опубликовано множество работ; среди них – получившие широкий читательский резонанс книги: «Мудрость змеи: первобытный человек, Луна и Солнце» (Новосибирск, 1989); «Сотворение Вселенной: Солнце, Луна и Небесный дракон» (Новосибирск, 1993); «Звездные Боги» (Новосибирск, 1999) и др. Характерным и показательным примером «орнаментального знания» может служить расшифрованная В.Е. Ларичевым символика на одном из непонятных предметов, найденных в 1928 году при археологических раскопках у села Мальта, на реке Белой, в 85 километрах к западу от Иркутска (рис. 20). Сибирский ученый выявил в закодированной гравюре настоящую космологическую модель (рис. 21) мальтинских жрецов и дал точный математический расчет содержащегося в ней астрономического и мировоззренческого знания. Более того, семантика космологического орнамента оказалась сопряженной с образом Великой богини-матери и древнейшими матриархальными представлениями о Женском начале, заложенном в основу Мироздания: в мальтинских «узорах» совершенно четко вырисовывается изображение матки и влагалища (рис. 22).

Рис. 20. Мальтинская рыба

Рис. 21. Модель Космоса мальтинских жрецов. Реконструкция В.Е. Ларичева

* * *

Семантика орнаментальных символов – лишь одна из частей большой и до конца не решенной проблемы. Вторая ее часть связана с происхождением орнамента как такового. Сложилось представление, что орнамент возникает как бы сам собой – поначалу стихийно, а затем совершенствуется и закрепляется путем формирования многовековых традиций. Именно таким образом и дожили до наших дней многообразные и неповторимые национальные узоры. Все это так, но, как говорится, правда, да не вся. Ибо есть еще один канал появления орнаментальных символов, более простой и не менее значимый. Многие орнаментальные символы закодированы в энергоинформационном поле, которое пронизывает всё мироздание, косную и живую материю. Даже электромагнитное поле способно создавать узоры не хуже, чем мороз на стеклах (что обычно демонстрируется с помощью магнита и металлических опилок в простейших опытах на школьных уроках физики). В этом смысле в монотонных строчках вышивки, кружева и даже плетеной корзины может вполне бессознательно отобразиться структура, скажем, того же микромира. Еще великий славянский мыслитель и ученый-практик Никола Тесла (1856 – 1943) (серб по национальности, до конца своих дней проработавший в Америке), который обладал даром непосредственного контакта с ноосферой, отмечал, что в «каракулях» высокочастотной электромагнитной разрядки он обнаруживает мысль.

Рис. 22. Мальтинская Матерь Вселенной. Реконструкция

Символы (в том числе и орнаментальные), закодированные в информационно-энергетическом поле, которое пронизывает всё живое и неживое, передаются людям по ноосферным каналам и затем уже воспроизводятся в абстрактных и упорядоченных изображениях. Последние в свою очередь не могут не иметь содержательной нагрузки. Другими словами, независимо от воли и желания отдельных людей ноосфера транслирует содержащуюся в ней и накопленную на протяжении миллионов, миллиардов и, как выражался Циолковский, «секстиллионов секстиллионов» лет закодированную информацию.

C точки зрения космически обусловленных законов сохранения и распространения ноосферной информации совершенно неважно, каким конкретным путем это происходит. Важно только одно – чтобы информация сохранялась и от поколения к поколению передавалась живым потребителям. Через некоторые смысловые константы происходит кодировка энергоинформационного поля Земли и Вселенной, откуда устойчивую информацию всегда можно извлечь разными способами[25] и в самой разнообразной форме, включая зрительные образы в виде живых картин или абстрактных узоров. В этом смысле орнаментальные символы, как и научные понятия, исполняют роль своего рода ноосферной клавиши: произнести ее вслух или даже мысленно – значит активизировать соответствующий канал энергоинформационного поля, открывающий доступ к самой информации и предоставляющий возможность использовать такую информацию в благих или, напротив, зловредных целях.

Вопрос об осмыслении и расшифровке орнаментальных символов (как и фундаментальных научных понятий) – это разноаспектная смысловая проблема. В ноосфере аккумулированы некоторые идеи-эйдосы, которые, как полагал еще Платон, не формируются путем эмпирического обобщения опытных фактов, а припоминаются «в чистом виде». Они выступают своего рода организующим и направляющим началом познавательного процесса и существуют в виде своего рода атомов смысла. Законы смыслообразования, смыслозакрепления и смыслопередачи не тождественны скоррелированным с ними закономерностям фонетики или грамматики. По отношению к последним смысл оказывается первичным. Ему принадлежит примат и в процессе овладения языком. В определенном плане сказанное подтверждает и открытый Карлом Юнгом (1875 – 1961) архетип коллективного бессознательного. Где он может находиться – в нейронах, в генах? Частично, видимо, да, но лишь частично. Как объективно-природная и социально обусловленная матрица архетип коллективного бессознательного, конечно, пребывает в ноосфере и транслируется оттуда в случае необходимости, пробуждаясь в каждом из нас, как спящая почка на дереве.

Никола Тесла, сам обладавший феноменальной памятью (он свободно говорил на восьми языках), считал, что ключ к загадке памяти как таковой лежит за пределами мозга, что также полностью соответствует концепции ноосферы. Опираясь на теорию Рене Декарта, Тесла пришёл к выводу о космически обусловленном автоматизме субъективной человеческой работы и человеческой жизни вообще. Как и Циолковский, он был уверен, что Вселенная живая, а люди в определенной мере «автоматы», ведущие себя в соответствии с планами Творца. В соответствии с оригинальной теорией памяти, которую выдвинул Тесла, человеческий мозг не обладает способностью помнить, как принято считать, что-либо в биохимическом или биофизическом смысле; память – всего лишь реакция человеческого мозга на повторяющийся внешний раздражитель.

Таким образом, поскольку по природе своей смысловые единицы (категории, константы, мифологемы, символы) имеют ноосферное происхождение, постольку и ключ к их разгадке находится не в нашей голове, а за ее пределами – в энергоинформационном поле, существующем независимо от бытия конкретных людей и человечества в целом. Потому-то любой орнаментальный символ соединяет в себе несоединимое (с точки зрения школярского или схоластического разума, конечно) – лингвистику и логику, философию и семантику, физику и космологию. «Всё – в одном», как говаривали древние мудрецы, и они, несомненно, правы! Увидеть Вселенную в атоме (в том числе и в «атоме смысла») во все времена дано не каждому.

Часть 2

У КОЛЫБЕЛИ РОССИЙСКОЙ ГОСУДАРСТВЕННОСТИ

ДЕВЯТЬ СТОЛИЦ И ВЕЧНЫЕ ГРАДЫ

Русские земли вокруг Москвы, нынешней столицы России, подобны лепесткам, окружающим сердцевину цветка. Некогда многие из них претендовали на верховенство. Да и сама Москва обрела силу и величие, первоначально находясь в составе Владимиро-Суздальского княжества. Город, основанный в 1108 году Владимиром Мономахом и названный так в его честь, прежде Москвы стал столицей Древней Руси и лишь спустя несколько поколений уступил будущей Первопрестольной главенство. Но и богоизбранный город на Клязьме, как хорошо известно, не первый среди матерей и отцов городов русских. Сколько же их всего? Историки затрудняются назвать точную цифру. Не вызывают сомнений только пять: Новгород, Киев, Владимир, Москва, Санкт-Петербург. Документально известно также, что царь Иван IV Грозный с 1568 по 1576 год объявил главным городом России Александровскую слободу, но в роли столицы она продержалась всего несколько лет.

Однако перечисленными именами история стольных городов России не исчерпывается. Первым стольным градом, согласно легендарной истории, стал Словенск Великий, построенный праотцем Словеном на берегах Волхова. Неподалеку его брат Рус воздвиг другой древний город – Русу (нынешняя Старая Русса), которая столицей не стала[26]. Про то рассказано в древнерусском сочинении, известном под названием «Сказание о Словене и Русе и городе Словенске» и включенном во многие хронографы русской редакции начиная с XVII века (всего известно около ста списков данного литературного памятника). Здесь рассказывается о праотцах и вождях русского (и всего славянского народа), которые после долгих скитаний по всему миру появились на берегах Волхова и озера Ильмень в середине 3-го тысячелетия до новой эры (!), основали здесь города Словенск и Старую Руссу и начали впечатляющие военные походы: как сказано в первоисточнике, ходили «на египетские и другие варварские страны», где наводили «великий страх».

В «Сказании…» называется и точная дата основания Словенска Великого – 2409 год до новой эры (или 3099 год от Сотворения мира). Сколько простоял процветающий град Словенск на Русской земле, мы теперь не знаем. Известно лишь одно: город погиб в огне пожара, сгорел дотла, и на его месте вскоре построили другой город, названный Новым, Новоградом (нынешний Новгород Великий). Случилось это, скорее всего, уже в новое время, но столицей он сделался, причем очень ненадолго, лишь в 862 году, когда сюда призван князь Рюрик, положивший начало первой царской династии – Рюриковичей.

Однако до Новгорода у Рюрика уже была столица: как сообщает Ипатьевская летопись, князь срубил ее в Старой Ладоге – город, и по сей день сохранившийся на карте России. Таким образом, с именем Рюрика связаны по меньшей мере две столицы. Дальнейшая история известна. После захвата Киева Олегом Вещим столица Древней Руси перенесена с берегов Волхова на берега Днепра, оттуда переместилась во Владимир-на-Клязьме и, наконец, – в Москву. Вот и выходит: в истории России не менее девяти столиц: Словенск Великий; быть может, позже – Руса; Старая Ладога; Новгород; Киев; Владимир-на-Клязьме; Москва; Александровская слобода; Санкт-Петербург. Известна также попытка в Смутное время, когда Москву и Кремль захватили польско-литовские интервенты, сделать столицей России Ярославль. Кроме того, стоит отметить нетривиальную идею перенести столицу Российского государства на Север, в район полуострова Рыбачий, – идея эта принадлежит великому русскому мыслителю-космисту Николаю Федоровичу Федорову. Еще в конце ХIХ века он вдохновенно и провидчески предсказал северную будущность России, неотделимую от геополитического, космософского и эзотерического значения Мурманского края. Кольский полуостров, древняя гиперборейская земля – это край, где прошлое встречается с будущим. Потому-то сегодня как никогда актуально звучат провидческие слова русского философа, сказанные еще в конце прошлого века:

«Для нас, отрезанных от океана, запертых в Балтийском, Черном и Японском морях, – для нас есть только один выход в океан, выход в Студеном море, в никогда не замерзающих заливах Рыбачьего полуострова, в бывших владениях Троицко-Печенгского монастыря, сожженного шведами (1590 г.), основанного св. Трифоном, апостолом лопарей, на границе Западного (Атлантического)(океана) с Северным или, вернее, на первом, чем на последнем, потому что Рыбачий полуостров омывается Гольфстримом. Только временная морская столица-порт, как конечный пункт Владивосточной трансконтинентальной дороги, может нас избавить от англонемецкого господства, надвигающегося на нас.(…) Столица, перенесенная на перешеек или волоки между Мотовскою губою и Варангским заливом, имея передовой пост на мысу под 70° северной широты (на 10° севернее Петербурга и почти на 15° от Москвы), получит многообразное значение: заменит С. – Петербург, освободит Россию от западного влияния.(…) Перемена(в жизни) в перенесении (столицы) находит свое наглядное выражение. Как есть полюсы геометрические, магнитные, термические (наибольшего холода), так будет полюс социальный – полярная столица».

Выбор места для постройки не только стольных, но и вообще большинства исторически значимых городов никогда не определялся случайными факторами. Так, даже при беглом взгляде на современную тектоническую карту становится очевидным, что многие замечательные российские города возникли на месте пересечений водных токов с геологическими разломами (или вблизи таковых). Можно назвать Москву – столицу Российской державы, – а также Смоленск, Тулу, Калугу, Серпухов, Коломну, Тверь, Владимир, Воронеж, Орел, Брянск, Вологду, Мурманск, Нижний Новгород, Самару, Волгоград, Омск и другие, построенные на берегах известных рек. Именно в таких географических «точках» с наибольшей силой проявляется энергетическая (а в конечном счете и ноосферная) активность Земли, имеющая космопланетарную природу.

Естественные энергетические «маяки» имеют самую разнообразную природу: космическую, геофизическую, химическую, биотическую. Причем последняя носит как животворный, так и патогенный (болезнетворный) или угрожающе-аномальный характер и в данном случае предупреждает об опасности. Не все это чувствуют в одинаковой степени. Однако во все времена существовали профессиональные экстрасенсы – ведуны, получившие этот дар от рождения или выработавшие его в процессе длительных тренировок. Они легко воспринимали скрытые силы, энергию тектонических напряжений, а также «позывные» энергоинформационного поля планеты, околопланетного пространства, дальних или ближних звезд и светил, Вселенной в целом.

* * *

Нет такого народа, в чьем миросозерцании не запечатлелся бы образ Матери-Земли. В далеком прошлом, в пору матриархата, он тесно сопрягался (а временами и полностью сливался) с культом Великой Богини. Поклонение не носило абстрактного характера, а всегда привязывалось к конкретной местности, связанной с проживанием, возделыванием пашни, пастбищами для выпаса скота, окружающими полями, лесами, горами, реками, озерами, болотами и т. п. Наши древние пращуры владели сакральными знаниями об энергетических токах, биоактивных и геопатогенных зонах земли. Первые в прямом смысле подпитывали древних людей, вселяя в них силу и целеустремленность; последние учили избегать опасности.

Мифологема Матери Сырой Земли (именно в таком словосочетании знает ее русский народ) лишь в концентрированной форме отражает неисчерпаемое разнообразие и неизбывные богатства окружающей географической среды, поверхностного рельефа, изгибов рек и морских берегов, горных хребтов, возвышенностей, равнин и, наконец, недр, включая тектонические плиты, рудные залежи и глубинные разломы. Географическая среда, господствующий ландшафт, водные артерии, сопредельность с морями и океанами всегда выступали тем природным базисом, который обусловливал самое бытие человечества в целом и отдельных его ответвлений в частности.

Наука давно уже выявила естественные аккумуляторы космопланетарной энергии, а также проводники, по которым она, концентрируясь в достаточных количествах, прорывается на поверхность в некоторых геологически предпочтительных зонах, где возникает – временный или относительно постоянный – очаг пассионарности. Наиболее подходящими в данном плане на земной поверхности представляются горные образования, речные русла и долины, контуры морских побережий и озер, где существуют наиболее благоприятные в геологическом и геофизическом планах условия для направленного выхода выработанной в недрах Земли физической энергии и воздействия ее на биотические, психические и этносоциальные процессы. В самих же недрах Земли такими естественными генераторами энергии могут служить тектонические разломы (и особенно их пересечения), месторождения и залежи металлосодержащих руд, раскаленное магматическое ядро планеты, выходы на поверхность застывшей магмы и т. п. С полным основанием можно утверждать, что ландшафтная среда обитания всегда оказывала, оказывает и будет оказывать существенное воздействие не только на характер повседневной деятельности и досуга, но и на сам склад людей, жизнь которых невозможно представить без конкретного ландшафта или отделить от него.

Наиболее показательные геоактивные зоны возникают на месте пересечения тектонических разломов. Именно на таком энергетически проявленном геологически и геофизически «перекрестке» построен в свое время Дельфийский храм в Древней Элладе. Дельфийский храм, как хорошо известно, посвящен солнцебогу Аполлону Гиперборейскому, родом из Заполярья. Построили его пришедшие (мигрировавшие?!) с Севера гиперборейцы же. В их числе и будущий первый дельфийский жрец, у которого по «странному совпадению» славяно-русское имя Олен(ь).

В дальнейшем Олен(ь)-песнопевец передаст искусство стихосложения священных пророчеств в гекзаметрах пифиям – жрицам Аполлона: сидя на треножнике в подземелье под Дельфийским храмом, они предсказывали судьбу в окружении ползающих змей, вдохновленные одурманивающими испарениями или воскурениями.

Ученым-натуралистам давно не давал покоя вопрос, какое химическое соединение приводило древнегреческих прорицательниц – пифий в состояние транса и экстаза. Недавно комплексные геохимические исследования местных пород позволили раскрыть тысячелетнюю загадку. Оказывается, в древние времена из расщелин в подземной Дельфийской пещере сочился один из легких углеводородных газов – этилен, который еще в начале ХХ века использовался в качестве анастезирующего и болеутоляющего средства при хирургических операциях. Многочисленные и частые землетрясения, случающиеся в данной местности, привели к подвижке подземных горных пород; в результате этилен перестал поступать в подземную пещеру, а пифия публично объявила в 361 году до нашей эры, что более вещать божественными устами от имени Аполлона не может. Налицо однозначная и не подлежащая иному толкованию взаимосвязь между природным геохимическим явлением и активизируемыми (или, напротив, заторможенными) с его помощью глубинными потенциями сознания.

Неожиданное подтверждение вышесказанного пришло совершенно из другого источника. Финская журналистка Кристина Лехмус рассказала одному из авторов этих строк, как в 1985 году в качестве переводчицы-практикантки сопровождала делегацию финских промышленников и предпринимателей на газовое месторождение в Уренгое, в Ямало-Ненецком автономном округе. Освоение в полном разгаре, финны поставляют российским газовикам насосное оборудование. Однако в данном случае речь пойдет не о технических деталях, а о другом. После суточного пребывания на буровых и тому подобных установках Кристина так наглоталась газа (все того же этилена), что к вечеру почувствовала: с ней происходит нечто необычное, из ряда вон выходящее. Молодая девушка неожиданно начала испытывать видения, относящиеся к далекому прошлому и связанные главным образом с сюжетами и персонажами карело-финского эпоса «Калевала». Видения столь яркие и впечатляющие, что и сегодня, спустя более чем четверть века, Кристина помнит их детально и может подробно описать. И еще говорит, что одновременно с галлюцинациями почувствовала неодолимое желание немедленно поделиться увиденным со всеми присутствующими. Однако на невозмутимых финнов ее рассказ не произвел никакого впечатления. Вполне возможно, что этилен оказывает галлюциногенное воздействие избирательно, исключительно на женщин, но этот вопрос требует дополнительного изучения. Естественно, галлюциногенное воздействие на человека и животных могут оказывать также газы другого химического состава, образующиеся и скапливающиеся в недрах и пустотах земли. Разного рода таинственные и необъяснимые случаи внезапного «опьянения» в пещерах, несомненно, связаны с подобными явлениями.

Но и это еще не все геофизические тайны, связанные с Дельфийским храмом. Ученым-геологам удалось установить, что святилище Аполлона, воздвигнутое гиперборейцами, располагалась точно на месте пересечения двух мощных подземных разломов: давно известной рифтовой зоны, как бы раскалывающей пополам с запада на восток всю Центральную Грецию, и недавно открытого Кернского разлома, тянущегося с севера на юг. Не приходится сомневаться: древние строители храма совершенно четко соориентированы гиперборейскими жрецами на эту сакральную точку, связывающую пространства, близкие к поверхности Земли, с ее энергетически неисчерпаемыми недрами. Это значит, что жрецы и мудрецы, хранители древнего знания, в совершенстве владели искусством выявления подобных геоактивных зон. Аналогичные примеры можно отыскать повсюду, в том числе и в Центральной России, где пролегали и пересекались пути миграций с Севера на Юг древних индоевропейцев.

Выдающийся ученый и мыслитель ХХ века Лев Николаевич Гумилев (1912 – 1992) обратил внимание на взаимосвязь природного ландшафта и человеческого языка. Он считал, что у оседлых этносов язык более стабилен, чем у мигрирующих. Причина – меняющийся ландшафт, с которым сталкиваются мигранты. И все же природные особенности, как правило, задают лишь общий вектор сакральности, имеющей в этих случаях вполне естественное происхождение. В конечном счете вся округа, так сказать, становится заряженной космопланетарной энергетикой, оказывающей активное воздействие на все живое, включая людей, оказывающихся (в прошлом, настоящем и будущем) в зоне воздействия жизнетворных (или, напротив, геопатогенных) токов Земли.

Сказанное прекрасно видно на примере железорудных месторождений: их мощная ферроэнергетика создает обширный геоактивный очаг, как магнит (а всякое железорудное месторождение и есть само по себе гигантский магнит) притягивающий к себе людей и создающий благоприятные предпосылки для создания здесь очагов культуры и для творческого развития сменяющих друг друга поколений. Показательный пример – Тульский край, издревле славящийся своими железными рудами и ставший очагом отечественной металлургии и кузнечного дела. Люди селились здесь с незапамятных времен: добывали и выплавляли железо, строили города и поселки, придумывали и давали им названия, которые нередко коррелировали с особенностями местности.

Но топоним или гидроним мог нести и воспоминание о местах былого проживания или даже о самой Прародине. Так случилось с рядом гидронимов Окского региона и названием самого города Тулы (о чем уже говорилось выше). Кто не знает, к примеру, реки Протвы, левого притока Оки, что берет свое начало из болотца в Московской области, но протекает в основном по территории Калужской губернии. На реке расположен и старинный город Боровск, с знаменитым Пафнутьевским монастырем, и современный город Протвино, с Институтом физики высоких энергий Российской Академии наук и крупнейшим ускорителем элементарных частиц. В Ипатьевской летописи древнее название реки зафиксировано как Протова. В данной связи высказывалось предположение, что название реки восходит к имени древнеримского бога гаваней и ворот Портуна (Portыnus), откуда происходит и современное интернациональное слово «порт».

Однако, скорее всего, происхождение гидронима восходит к индоевропейской древности и ведическим верованиям. Санскритское слово «pєthivо» означает «земля», а каноническая молитвенная формула «Mata p є thivо iyam» переводится как «Моя Мать – Земля». Поклонение Матери-Земле прошло через всю историю индоевропейцев (а также других, неиндоевропейских народов), зародившись в незапамятные времена. Следовательно, в имени подмосковно-калужской реки Протвы запечатлена эпоха этнолингвистической нерасчлененной индоевропейской общности, те стародавние времена, когда прапредки современных народов мигрировали и проживали на территории Центральной России.

Выше по течению Оки в нее впадает мало кому известная речушка Вашана, – ее имя также вполне сопрягается с сакральным ведийским возгласом «Вашат!»: такое заклинание произносит жрец в «Ригведе» во время ритуального жертвоприношения (например, при обязательном выплескивании в огонь нескольких капель священного напитка сомы). В санскрите имеется целое лексическое гнездо с корнем «vas» (в процессе длительной эволюции и расщепления языков согласный звук «с» вполне мог трансформироваться в «ш». В санскрите «vasu» имеет многозначный смысл: 1) «добрый», «благосклонный»; 2) «добро», «богатство», «клад»; 3) восемь полубогов из «Ригведы», подвластных Индре, которые так и переводятся на русский – несклоняемым теонимом «васу». Созвучно названию окского притока (с учетом, разумеется, превращения «с» в «ш») санскритское слово «vasana» («одежда», «покрывало»). Несомненный интерес представляет также «vasanta» («весна»), из которого образовалось и соответствующее русское понятие, означающее время года, – «весна». В последние годы, однако, приокские места в пойме реки Вашаны получили достаточную известность, связанную с находками здесь удивительных артефактов, имеющих непосредственное отношение к сакральной истории России.

Русская Тула действительно сакрально-потаенный центр на русской карте, что связано с его географическим расположением, геологическими и геофизическими особенностями, ферроэнергетикой железорудных месторождений. В стародавние времена все это стягивало сюда ручейки арийских мигрантов, быстро становившихся благодаря уникальному биосферному и ноосферному влиянию рудознатцами, плавильщиками железа, кузнецами, мастерами и хитроумными умельцами, – слава о них шла по всей Руси. Всякий, кто сегодня живет в Тульском крае, также невольно приобщается к неизбывной тайне Матери-Земли и становится носителем неисчерпаемого энергетического потенциала, сокрытого в ее недрах.

* * *

Тульская земля лишь один из показательных примеров эффективной взаимосвязи конкретных ландшафта и социума. Великая Русская равнина – географическое средоточие Отечества, и большинство регионов Центральной России имеют те или иные уникальные природные особенности, которые так или иначе обеспечили здесь уникальный характер исторического процесса. В общем виде это обусловлено геологическими и тектоническими характеристиками данной части Евразийского континента. Ибо окаймленный великими реками Центр России покоится на так называемом Русском щите – геологической плите Восточно-Европейской платформы.

Энергетическая (а в конечном счете и ноосферная) активность естественных «перекрестков» в особенности проявляется в случаях пересечений поверхностных или глубинных тектонических разломов с реками. Уже в первом приближении и при беглом взгляде на карту становится очевидным, что многие замечательные российские города возникли на месте подобных пересечений водных токов с геологическими разломами (или вблизи таковых). Назовем Москву – столицу Российской державы, – а также Смоленск, Тулу, Калугу, Серпухов, Коломну, Тверь, Владимир, Воронеж, Орел, Брянск, Вологду, Мурманск, Нижний Новгород, Самару, Волгоград, Омск; перечень можно продолжить.

Многочисленные этимологические примеры свидетельствуют: после того, как на какой-то конкретной территории поселяются люди, окружающая географическая среда сама как бы оживает, обретая (иной раз и навсегда!) имя и своего рода «лицо». Достаточно взглянуть под данным углом зрения на некоторые знакомые названия рек, озер, городов, сел, местностей. Вот Калуга – сакральный центр пересечения не только геологических (тектонических) и гидрологических (речное русло Оки) энергетических токов, но также мощных потоков космической энергии и целенаправленного ноосферного воздействия. Именно поэтому Калуга стала духовной родиной великих русских мыслителей-космистов – К.Э. Циолковского и А.Л. Чижевского. В Калуге до революции активно действовало широко разветвленное теософское движение.

Происхождение названия Калуги, а по нему и всего края принято связывать с одноименным (но устаревшим) словом, означающим «болото», «топь», хотя впечатляющих болот, таких, к примеру, каковыми славится хотя бы соседняя Брянщина, в окрестностях города не отмечено[27]. Поэтому неудовлетворенные «болотной родословной» этимологи быстро подыскали созвучные лексические эквиваленты. Так, в тюркских языках можно встретить слово «калынга» («выступ», «возвышение»; очень, дескать, подходит к высокому берегу Оки, где, согласно документам, с XIV века красуется Калуга). В финно-угорских языках есть «кулига» («кулижки») («глухое место в лесу»; слово быстро усвоено в северо-западных областях России, обогатив словарный запас русского языка). Крупнейший топонимист В.А. Никонов выводил имя Калуги из древнерусского слова «калыга» («забор», «ограда» или «улица»). В калужском народном диалекте выявлено еще одно значение слова «калуга» – «полуостров». В украинском языке тоже есть слово «калюга», означающее «лужа», «грязь». Как видим, выбор для объяснения предостаточный.

Однако ни один филолог из предлагавших свою этимологическую версию не учитывал возможности влияния на калужскую топонимику стародавних индоевропейских миграций. Между тем представляется, что именно они дали импульс топонимическому процессу (крепость XIV века наверняка построена на месте более древнего поселения). Какие арийские корни просматриваются в русском топониме? Обнаружить их совсем нетрудно. При первом упоминании (кстати, не в русской летописи, а в грамоте 1371 года литовского князя Ольгерда) город назван Колугой. Следовательно, в основе топонима лежит архаичная индоевропейская и доиндоевропейская лексема «кол – кал». Во многих языках слово «кол» означает «круг» и «солнечный круг» (или просто «солнце»); в санскрите лексема «кал» соответствует понятию «время».

Специалисты подчеркивают, что санскритское слово «кала» произошло от более архаичного (и, как мы знаем, доиндоевропейского) «коло»[28]. В санскрите и современных индийских языках имеется еще одно слово для выражения понятия «колесо» – чакра [29]. Соответственно знаменитое философское и религиозное понятие (и одновременно учение) «калачакра» означает «колесо времени». От того же корня образовано имя ужасающей богини смерти Кали и, естественно, обобщенное понятие смерти тоже. По преданию, учение Калачакры передано царю Шамбалы самим Буддой. Но мало кто сомневается, что главные элементы самой философии сформировались задолго до возникновения буддизма и берут свое начало на Севере. В соответствии с философской доктриной Калачакры все в мире – от Вселенной до человека – развивается циклично. Всё рано или поздно повторяется, и если когда-то на смену матриархату пришел патриархат, то нынче они, похоже, вновь сменяют друг друга. И действуют тут не какие-то абстрактные социологические схемы, а глубинные космические закономерности, – мужское и женское начала коренятся в самой структуре Природы и Социума, обусловливая циклические процессы и смену одних явлений другими.

Вот, оказывается, какой скрытый смысл таится в наименовании древнего города. Но и поклонение Коло-Солнцу могло найти отображение в арийском поселении под названием «Калуга». В частности, это касается верований древних кельтов, из мифологии которых известно полярное божество света Луг[30] (русское слово «луг», судя по всему, общего с ним происхождения). Так вот, Коло + Луг = Колуга (именно так первоначально и именовался будущий город). В Калужском крае, кстати, множество и других топонимов, образованных на основе корневой основы «кол»: река Колдобина, деревни и села Кольское, Колодясы, Колышево, Колесниково, Колыхманово, Колесниково, Колюпаново, Колодези. Как уже говорилось, кельты (по-древнегречески киммерийцы, по-древнерусски кимры или колты) проделали длительный миграционный путь от пределов погибшей Гипербореи, прежде чем оказаться в местах нынешего расселения, на северо-западе Европы, оставляя повсюду топонимические следы своего пребывания.

Пойдем дальше. Тула, город русских мастеров (о нем уже говорилось выше): его название напрямую сопрягается с самоназванием древней Гипербореи – Туле (так она обозначена в «Географии» Страбона). Конечно, российская Тула вряд ли имеет прямое отношение (по принадлежности) к древнему материку Туле. Однако налицо самоочевидное свидетельство: прапредки русского (как и саамского) народа вполне могли знать о существовании легендарной страны, название которой означало нечто скрытое и заветное, – оно-то и дало наименование тому месту, где впоследствии возник город Тула (дословно «потаенное место»). Именно такой смысл имеет, согласно Словарю Владимира Даля, понятие «тула»: «скрытое, недоступное место» – «затулье», «притулье» («тулить» – «укрывать», «скрывать», «прятать» и т. п.)[31]. Русская Тула действительно сакрально-потаенный центр на русской карте, что связано с его географическим расположением, геологическими и геофизическими особенностями, ферроэнергетикой железорудных месторождений (об этом уже говорилось выше).

Есть и другие русские слова с архаичным корнем «тул»: «туловище» – тело без учета головы, рук и ног; «тулу» – колчан в виде трубки, где хранятся стрелы (отсюда – «втулка»). Производные от той же корневой основы в русском языке слова «тыл» – затылок и вообще задняя часть чего-либо, «тло» – основание, дно (в современном языке сохранилось устойчивое словосочетание «дотла»); «тлеть» – гнить или чуть заметно гореть и т. д. Тем самым имя города Тулы имеет богатейшее смысловое содержание. Интересно, что из истории известна еще одна Тула – столица древней центральноамериканской империи тольтеков (само название народа – того же корня). А в Западной Сибири есть небольшая река с тем же названием: Тула – приток Оби. Топонимы и гидронимы с корнем «тул» вообще имеют чрезвычайное распространение: города Туль, Тулон и Тулуза во Франции, Тулча – в Румынии, Тульчин – на Украине, Тулымский камень (хребет) – на Северном Урале, река в Мурманской области – Тулома, озеро в Карелии – Тулос. И так далее – вплоть до родового наименования башкирского рода тулвинцев (или тулбуйцев) или самоназвания одного из дравидских народов в Индии – тулу.

В округе сакрального центра края также немало топонимов и гидронимов индоарийского и атлантийско-гиперборейского происхождения. Под Тулой протекает речушка Волоть, напоминающая о древнерусских исполинах («волот» = «великан»). Деревня Карники в Веневском районе наводит на мысль о загадочной языческой богине Карне из «Слова о полку Игореве» или о Карне, предводителе войска Кауравов, в великой индоарийской поэме «Махабхарата». Архаичный корень «кар» сплошь и рядом встречается также и в неиндоевропейских языках: достаточно вспомнить Карское море, названное так по гиперборейской реке Каре; в тюркских языках, как уже говорилось, слово «кара» означает «черный» и входит с этим смыслом в качестве составного элемента во многие евразийские топонимы – Кара-Бугаз (Каспийский залив), Караганда, Карадаг. Каракалпакия, Каракорум (столица Чингисхана), Каракуль, Каракумы (пустыня), Карасу (превеликое множество речек с таким названием) и др.[32].

Упомянутый только что Веневский район и его центр город Венев, что на реке Веневке, свидетельствуют о присутствии здесь славянского племени, известного из истории под названием венеды. Корень «вен» сохранился во многих словах русского языка: вйно (выкуп за невесту, приданое), вена (кровеносный сосуд), венец, венок, веник и др. Данная корневая основа содержится и в персидском названии вступительной (наиболее архаичной) части священной книги древних иранцев Авесты – Вендидате. В местах былого расселения венедов остались названия городов и рек, образованные от родового имени исчезнувшего народа. Среди них – достославные Вена и Венеция, а также города в Латвии в местах, где раньше жили древние славяне, – Вентспилс на реке Вента и Венден (первоначальное название Цесиса). Среди древних богов, коим поклонялись венеды, – знаменитая богиня любви Венера (по-латински Venus): ее культ восходит к самым глубинным корням индоевропейской и доиндоевропейской этнокультурной общности, но соответствующее имя воспринято лишь той частью отпочковавшихся народов, которые, мигрируя с севера и минуя Альпы, оказались в конечном счете на Апеннинском полуострове на территории Древнего Рима и современной Италии.

Переходим к Рязани. Наиболее распространенное этимологическое объяснение имени города Рязань: оно происходит от названия водного растения ряски или мокрого места вообще, которое по-русски именуется ряса. В Окском регионе зафиксировно несколько гидронимов, образованных от этих слов, – Ряса, Рясенка, Рясловка, Рясна, Ряснин, Рясы, Рязма и др., а также город Ряжск, который в прошлом, согласно летописным и писцовым данным, именовался Рясск (или Рязск). Вряд ли стоит сомневаться, что все это фонетические варианты одной и той же наидревнейшей индоевропейской протолексемы.

Сказанное косвенно подтверждается и широким распространением топонимов типа Рязань, Рязанка и т. д. по всей территории Европейской России. В сравнительно недавно освоенных областях такая повальная приверженность к «рязаням» (как говаривал Сергей Есенин) еще как-то (да и то с трудом) можно объяснить ностальгией переселенцев по своей былой (рязанской) отчине. Однако на поверку оказывается, что таких «рязаней» гораздо больше в близлежащих областях, чем в самой Рязани. Например, только на Смоленщине таких топонимов не менее восьми: Рязань, Рязаново (пять раз), Рясино (дважды); на Вологодчине, где тоже есть своя Рязань, не менее пяти и т. д.

Или взять хотя бы реку, на крайнем северо-западе области, с любопытным названием Пра. Этимологи отказываются дать хоть какое-нибудь вразумительное объяснение данному гидрониму. А жаль – в нем явно слышатся отголоски арийского прошлого, ибо в древнеиндийском языке эта лексема-приставка имеет то же значение, что и в современном русском языке. Древними арийскими временами веет и от таких гидронимов, как реки Солотча, Вожа, Проня, Верда, Истья, Раноба, Хупта, Колпь, Пара, Тырница, Унжа, Шача, Цна и др.

Рассмотрим другие города и области Русского Междуречья. Этимологию древнерусского города Твери успели так запутать, что в современных словарях и справочниках уже и не найти его исконного названия. А оно ведь проще не придумаешь: в современном слове «Тверь» в сравнении с давней вокализацией исчезла всего-навсего одна буква. А раньше звучало – Твердь! В «Истории Российской» Василия Никитича Татищева (1686 – 1750) читаем касательно деяний великого князя Всеволода Юрьевича, по прозванию Большое Гнездо, в 1182 году: «На Волге же при устии реки, оставя войско, велел построить Твердь и велел крепко наблюдать, чтоб от новгородцев и Торжка люди от воровства на Волгу не проезжали»[33].

Русское происхождение названия города, конечно же, никак не подходит нашим ученым. И хотя город возведен по велению русского князя на исконно русских землях русскими людьми, что зафиксировано в русских летописях (которые известны Татищеву, но до сего дня, к сожалению, не сохранились), современные этимологи и топонимисты предпочитают обвинить Татищева в фальсификации, а в качестве суррогатной замены предложить, разумеется, финские корни. Спросите: а почему собственно? Да стоит ли удивляться: современные ученые (и не только филологи) – большие мастаки выдавать белое за черное, а черное – за белое. Что касается Твери, то здесь «логика» такова: в одной из новгородских грамот XIV века обнаружили написание Твери (Тверди) как Тьхверь (кстати, в летописях встречается еще один вариант – Тферь), что навело на мысль: а не родствен ли данный топоним названию реки и озеру Тихверы и более известному широкой публике городу Тихвину, что на реке Тихвинке (Тихфине)? Если родствен, все проще простого: последние гидронимы и топонимы, судя по всему, действительно финского происхождения, ибо в финском языке есть слово tihkua, что означает «сочиться». А значит (?!), и название города Тверь финского происхождения[34]. Может, финны его построили? Да и Тверское княжество вовсе не русское, а финское? (Хороша «логика», ничего не скажешь: если пойти этим путем, в финской лексике можно обнаружить вообще что угодно – от древнеегипетского и эскимосского языков до топонимики древнеамериканских государств майя, ацтеков и инков).

Тверской край как исходная верхневолжская территория испокон веков служил плацдармом и перевалочным пунктом для продвижения разных народов. Следы таких миграций по сей день закреплены на карте Тверской области. Город Кимры несет отпечаток пребывания здесь древнего народа киммерийцев (кельтского происхождения), известного еще Гомеру. Город Кашин, расположенный в сердцеобразной излучине реки Кашинки, также свидетельствует о далеком арийском прошлом.

Воистину сакральное и биогенное название – заповедного озера Селигер, издревле привлекавшего массы людей. Здесь, на острове Столбовом, расположен один из самых почитаемых православных монастырей Нилова пустынь: здесь еще до революции официально отмечено самое высокое число выздоровлений среди больных паломников, стекавшихся в тверскую глушь со всего мира. Корни гидронима «Селигер» уходят в недосягаемые глубины праславянской истории и индоевропейской этнолингвистической общности. В сохранившихся документах озеро именуется и Серегень, и Селегерь. Однако мало кто сомневается, что первоначальная огласовка гидронима – Селижар, что созвучно с именем вытекающей из заповедного озера реки, а еще Селижаровки (притока Волги).

Понятно, что современные этимологи всеми правдами и неправдами пытаются втиснуть наименование озера в прокрустово ложе финно-угорской концепции, наивно полагая, что в древности берега Селигера заселяли какие-то мифические и никому не известные финноязычные племена, кои якобы и придумали название озеру[35]. Нашим этимологам лень лишний раз заглянуть в санскритский словарь (если они вообще туда заглядывают), где слово «sel» означает «идти», «двигаться». Но дело даже и не в этом, ибо исходное имя Селигера – Селижар – состоит из двух русских корней: «сел» + «жар». Второй даже в пояснениях не нуждается. Что касается первого, он входит в состав множества слов, среди них – «село» и «селезень».

Остановимся хотя бы на последнем. Селезень (по-древнерусски и по-народному селех) – сакральная птица древних славян и других народов мира. Согласно одной из распространенных мифологических версий, он был первотворцом Вселенной. Вполне возможно, что в сочетании с другим корнем – «жар» – он означал мужскую ипостась того мифологического суцества, которое вошло в русские волшебные сказки под названием Жар-птицы. Так что ничего невероятного нет и в том, что название озера Селигер в своем первоначальном смысле означало Жар-селезень (Селех-жар). Но и это еще не все. Этимологи, в общем-то, недалеки от истины, когда проводят параллели между корнем «сел» и словом «сол», означающим во многих индоевропейских языках (включая русский) солнце!

Заповедный Костромской карай ничем особо не выделяется на общем фоне окружающих его центральных областей России – такой же до мозга костей русский и так же связан историческими корнями с арийским прошлым. Сам город Кострома, воздвигнутый на берегу одноименной реки, носит имя одного из языческих божеств с тем же чисто русским именем – Кострома, что расшифровывается как «Костровая мать» (попытки отдельных этимологов отыскать в данном топониме столь любезный им «финский элемент» более чем несостоятельны).

Кострома считалась воплощением весеннего плодородия и изображалась в виде молодой женщины, облаченной в белые одежды, с дубовой или иной древесной веткой в руках. Повсеместно отмечался праздник проводов Костромы, который связывался с проводами весны и наступлением лета. Непременным атрибутом празднества, сопровождаемого хороводами и песенными процессиями, выступало соломенное чучело женщины, которое сжигали или топили с обязательным наигранным оплакиванием и облегчительным смехом. Кое-где данный обряд сохранился и поныне, – во всяком случае, этнографам неоднократно удавалось наблюдать и даже снимать на кинопленку его архаичные (а не современные театрализованные) версии.

Удивительно, что языческий топоним на протяжении многих веков никого не сподвиг на переименование. Вообще глухие и непроходимые костромские леса испокон веков служили оплотом язычников и убежищем для староверов. Это подтверждает и опубликованное в печати письмо А.В. Барченко к Г.Ц. Цыбикову от 24 марта 1927 года, где сообщается поразительный факт: однажды к Барченко в Москву явился посланец от хранителей древнего Универсального знания, находившихся в тайном убежище именно в труднодоступных местах костромских лесов. Значит, еще в 20-е годы ХХ века в самом сердце России, близ Костромы, сохранялась традиция, берущая свое начало в древней Гиперборее.

Относительно города Иванова естествен вопрос: «А в честь какого Ивана назван главный город области?» Ответ на него может оказаться неожиданным именно в арийском ключе: само название города Иваново, хотя и русское-прерусское, в действительности сравнительно недавнего происхождения. До 1871 года город носил распространенное церковноправославное название – Вознесенск. Затем объединен с близлежащим селом, которое, собственно, и именовалось Иваново. В результате город более чем на полстолетия стал известен как Иваново-Вознесенск, пока в 1932 году вторую часть топонима не упразднили и город превратился просто в Иваново.

Деревень и сел, чьи названия сопряжены с популярным именем Иван, на Руси превеликое множество. Можно предположить, что все они возникли в обозримом (то есть недалеком) прошлом. Да и само имя Иван появилось в русском обиходе вроде бы после принятия христианства, ибо представляет собой русифицированную версию библейского имени Иоанн (от древнееврейского Iohanan, что означает «Яхве-бог смилостивился»). Однако объяснять его происхождение подобным образом – типичное заблуждение. Многие современные русские имена, по видимости христианского (греко-латино-еврейского) происхождения, в действительности имеют более глубокие корни, уходящие в незапамятную арийскую древность. Нелепо утверждать, что до введения христианства, которое произошло чуть более тысячи лет назад, на Руси не существовало никаких самобытных имен. Существовали, и не только «элитарные» Святослав, Владимир, Всеволод и т. п., но и простонародные, такие, как Ваня, Вася, Коля, Юра, Оля, Варя и др. Позже христианская церковь использовала исконно русские имена в собственных интересах, точно так же как приспособилась к многим языческим праздникам: даже Рождество совмещено с древнейшим праздником зимнего солнцестояния и языческими традициями ряжения, карнавальных шествий и колядования в честь зимнего солнца Колы (откуда и архаичное имя Коля).

В Польше до сих пор широко распространено одно из популярных женских имен – Ванда. Древнескандинавский эпос знает целый класс богов – ванов, соперников асов. Наиболее известной представительницей ванов является богиня любви и красоты Фрейя (коррелят античной Афродиты-Венеры), наперсница верховного скандинавского бога Одина. Уместно предположить, что на определенной стадии распада одной из ветвей былой арийской общности ваны представляли собой идеологическую или религиозную доминанту (об этом косвенно свидетельствуют и недолго просуществовавшее Ванское царство, и легендарная земля Вантит, которая, согласно средневековым арабским источникам, располагалась где-то между Окой и верховьями Дона, и связующее слово «ван» в голландских фамилиях). Не лишено также вероятности, что и имя Вандал (так, согласно Татищеву, звали одного из новгородских князей, правивших городом и округой задолго до появления Рюрика с братьями) изначально означало «ван» + «дал», то есть «бог дал» (по аналогии с более поздним Богданом и образованным по той же схеме Валдаем и Дажьбогом).

Северо-восточный край, решающую роль в объединении которой сыграл город Владимир, почти на триста лет отвоевавший первенство у Киева, не только историческая территория Древней Руси, но и свидетель гораздо более древних времен, связанных с арийской историей. Неудивительно, что именно здесь находится река Индрус – эталон индоевропейской гидронимики. Поддаются искомой идентификации и другие топонимы: например, река Има заставляет вспомнить авестийского первопредка Йиму, создателя мировой цивилизации: он спас человечество от потопа, обрушившегося на Землю после жесточайшей зимы (явная арийская корневая основа лежит в основе таких современных русских слов, как «имя», «иметь»). Точно так же река и озеро с одинаковым названием Виша наводят на мысль о ведийском божестве Вишну. Во множестве встречаются во владимирской топонимике и славянские отголоски языческого прошлого. Это и тотемные названия рек Гусь, Ястреб, и река Вольга, заставляющая вспомнить знаменитого былинного героя, и многочисленные упоминания солнцебога Коло – реки Колокша, Колпь, Колочка, – а также созвучные имена ряда деревень и поселков. Освоение данного края, начатое еще Владимиром Мономахом (1053 – 1125), основавшего, собственно, в 1108 году и сам город Владимир, шло практически заново, спустя тысячелетия после арийских миграций. Естественно, что материальных следов той эпохи тут практически не осталось, поэтому топонимика – единственно надежный свидетель древних событий.

Смоленск впервые упомянут в летописи под 863 годом. Но еще задолго до этого, гласит предание, Смоленск посетил апостол Андрей Первозванный, который проследовал через Великую Скуфь к Ладоге, Ильмень-озеру и острову Валааму, дабы заложить на Русской земле первый камень в фундамент будущей православной веры. Великого Новгорода в те времена, относящиеся к началу новой эры, не было и в помине. Зато процветали три других великих славянских города: Киев, мать всех русских городов; Словенск на Волхове, праотец Новгорода, и Смоленск, в верхнем течении Днепра. Самый древний из них – Словенск, основанный, как уже говорилось, еще в середине III тысячелетия до новой эры. Но, быть может, именно здесь и проследовали вверх по течению Днепра к Ильмень-озеру праотцы русского народа князья Словен и Рус, будущие правители Северной Руси, когда жестокая нужда и возникшие распри заставили их двинуться с юга на север. Ведь шли они по традиционным миграционным арийским тропам, где впоследствии проляжет путь «из варяг в греки».

И спустя много веков именно сюда, к Смоленску, прибыл из Новгорода и воевода (будущий князь) Олег, опекун малолетнего Игоря, Рюрикова сына и династического наследника. Смоленск оказался самым первым городом, где они приняли власть («прия град, и посади мужь свои»). По существу, здесь и началось зарождение будущей великой державы – Киевской Руси, ибо именно отсюда началось победоносное шествие русской дружины вниз по Днепру, к Киеву (как про то повествуют «Повесть временных лет» и младший извод Новгородской Первой летописи). Здесь же пролилась и первая кровь, которая впоследствии потекла рекой на пути Рюриковичей к трону: Олег собственноручно убил Аскольда и Дира, законных правителей Киева.

В двадцати километрах от Смоленска находится знаменитый комплекс Гнёздовских курганов. Именно тут, в этих смоленских раздольях, на берегу Днепра, находится один из сакральных мировых центров – перекресток древних эпох и культур. На сегодня гнёздовских курганов осталось около двух тысяч; раньше насчитывалось в два раза больше. За каких-то сто лет множество бесценных свидетелей старины исчезло навсегда. На месте одного из курганных комплексов вообще построен поселок.

Долгое время считалось, что курганный комплекс возник здесь незадолго до введения христианства на Руси. Полагали также, что многие (если не большинство) курганов варяжского (точнее, скандинавского) происхождения: на знаменитом пути «из варяг в греки» хоронили здесь якобы тех, кто не дошел до Царьграда или не вернулся назад домой. Одних сжигали в ладье и над останками возводили курган. Других сразу же погребали в земле, а потом уж делали курганную насыпь. Гипотеза достаточно экстравагантная: получалось, что умерших и погибших на тысячекилометровом пути специально свозили отовсюду для погребения к гнёздовскому некрополю. Нынче от такого нелепого предположения, слава Богу, отказались. Новейшие археологические данные свидетельствуют о другом: первые курганы появились на берегу Днепра еще в III веке нашей эры. Но и это не предел, ибо удобное географическое и, как бы сегодня сказали, геополитическое положение Смоленской земли делало ее во все эпохи объектом пристального внимания друзей и недругов.

Где-то в начале новой эры, во времена Андрея Первозванного, в районе Гнёздова воздвигли крепость; вокруг нее быстро отстроили город, а уже вокруг города раскинулся посад – с мастерскими ремесленников, кузнями, торговыми складами. Однако меньше чем через сто лет все сожжено дотла. Удивляться не приходится: IV век – эпоха первой германской оккупации славянских земель и создания лоскутной империи готского короля Германариха, чья ставка как раз и находилась на берегах Днепра. Затем неведомо откуда накатилась гуннская орда. Она помогла восставшим славянам разгромить жестоких германских захватчиков и навсегда изгнать их с исконно русских земель.

Но и задолго до отмеченных событий, даже в незапамятные времена, Днепр оставался средоточием мировой истории и предыстории. Где-то здесь находилась легендарная Гилея, – там величайший герой Эллады Геракл, возвращаясь из северных краев, повстречал на берегу Борисфена (так прозывалась русская река на языке Гомера) прекрасную деву из змеиного тотема. Очарованный ее красотой, сын Зевса и Алкмены остался зимовать в глубокой днепровской пещере. По весне Геракл двинулся домой, к теплым морям, а его днепровская возлюбленная родила спустя девять месяцев сына, названного Скифом. От него-то и пошел весь скифский род, а скифы повели счет своей достославной истории. Но и пути древних гиперборейцев также пролегали по нынешней Смоленской земле – вплоть до последних, зафиксированных в античных источниках контактов между Гипербореей и Средиземноморьем. Это же касается и древнейших арийских миграций с Севера на Юг.

Происхождение названия Брянска – один из немногих случаев, когда этимологи не ищут каких-то иноземных корней. Спор идет только относительно того, как назывался этот старинный русский город, упомянутый в Ипатьевской летописи под 1146 годом, при своем основании – Добрянск или Дебрянск. Впрочем, известно еще одно архаичное название – Брынь, отчего дремучие леса (дебри – потому-то и Дебрянск) в округе долгое время именовались Брынскими (есть даже роман очень популярного в прошлом писателя Михаила Загоскина под названием «Брынский лес»). О том же говорит и имя речки Брынь, берущей начало в Калужской области.

Брянские краеведы давно уже разложили по полочкам топонимику и гидронимику своего края. Здесь сохранилось множество древних языческих названий: реки Нерусса, Ипуть, Усошка, Беседь, Навля; населенные пункты Радогощ (с мощной энергетикой недр), Вилия, Асовка, Селец (Сели), Вщиж (где некогда руководил археологическими раскопками академик Б.А. Рыбаков), Макча, Укча, Брянов Рог, Хохлов Вир, Красная Гора, Кургановка, Девятидубье под Карачевом с Соловейкиным перевозом (местные краеведы считают, что именно здесь, посреди дремучего брянского леса, обитал былинный Соловей-Разбойник). В свою очередь название деревни Рамасухи может свидетельствовать о еще более древней, арийской эпохе.

Старинный русский город Орел, ныне областной центр, назван так по имени легендарной птицы, издревле считающейся царем всех пернатых, – наименование явно тотемного происхождения. Помимо всего прочего, сие явно свидетельствует, что прапредки славян и русских жили в этих краях испокон веков и город (или древнее поселение на его месте) возник здесь задолго до того, как был впервые отмечен в летописях. За малым исключением, это вообще странная и ничем не обоснованная традиция – считать датой основания города его первое упоминание в летописи. Так, в летописных хрониках четко обозначена дата основания (1566 год) крепости Орел, названной так по одноименной реке (ныне она прозывается Орлик), впадающей в Оку.

Однако из данного факта нельзя делать безапелляционных выводов. Уже одно то, что город возник на реке, давно носящей русское имя, говорит сам за себя. В славянских языках «царя птиц» зовут одинаково. Но подавляющее большинство этимологов и топонимистов смысловую увязку Орла с представителем хищных птиц отвергают. Для них, похоже, важнее не прояснить, а запутать вопрос. Так, в недавнем прошлом достаточной популярностью пользовалось объяснение, выводящее топоним Орел из малоупотребительного слова «орель», что означает «угол». Якобы название Орел в смысле «угол» возникло потому, что крепость первоначально отстроили там, где при впадении Орлика (Орла) в Оку образуется угол (как будто слияние двух рек может образовать какую-то другую геометрическую фигуру!).

Однако в настоящее время, понятно, превалирует точка зрения наших «прибалтийских мюнхгаузенов» от этимологии и топонимики. Как всегда, они открывают либо литовский, либо латышский, либо еще какой-нибудь балтийский словарь и выискивают в нем подходящее слово. В данном конкретном случае они начинают с прусского озера Arle (Orlen) (прусский язык, как известно, превратился в «мертвый» в ходе германской экспансии в Прибалтику и поголовного истребления балтийского племени пруссов, гидронимы же сохранились), а затем с победоносным видом переходят к литовскому «arelis» («орел»). Тем самым все возвращается на круги своя, ибо сходный корень можно отыскать во многих индоевропейских языках, кроме санскрита.

В русской традиции орел играет особую смыслозначимую роль. Достаточно напомнить, что двуглавый орел – главный элемент герба России, хотя к нам он попал из Византии во времена Ивана III в качестве символического приданого византийской царевны Софьи Палеолог, а в Малой Азии известен со времен Хеттского царства (этнолингвистическая принадлежность хеттов индоарийская). Но и без этого образ орла проходит через весь русский фольклор, включая и его наиболее архаичную часть – заговоры и заклинания. В русских волшебных сказках орел наряду с другими тотемными животными и птицами активно действует как положительный персонаж: помогает главному герою выпутаться их сложнейших ситуаций (например, выносит его из подземного царства на волю), подсказывает, как победить Змея-Горыныча, свободно (ударившись о землю) превращается в человека и обратно, сватается к русским красавицам, говорит человечьим голосом и т. п. Еще большую роль играет орел в традициях и верованиях других народов (к примеру, тюркских и монгольских), но рассмотрение этого вопроса не входит в задачи настоящей книги.

Впрочем, не исключено, что славяно-русское тотемное наименование города Орел (первоначально – «крепость») наложено (быть может, совершенно непроизвольно, бессознательно) на более древнее (и теперь уже в буквальном смысле слова арийское) название местности и реки. Дело в том, что на севере Орловской области протекает река Орс, приток Нугри, которая в свою очередь впадает в Оку. Нетрудно заметить, что корень «ор» общий как для Орса, так и для Орла и Орлика. Этимологи сближали гидроним Орс с более известным Орша, считая их синонимичными: как уже говрилось, реки с аналогичным названием протекают в Тверской и Кировской (Вятской) областях России, а также в Украине и Белоруссии). Так вот, высказывалось вполне обоснованное мнение (в частности, академиком А.И. Соболевским), что промежуточная словообразовательная лексема данных гидронимов – древнеславянское слово «орь» (что значит «конь»). Первичной корневой основой в конечном счете оказывается древнеиндийское «arvв («arvan») – «конь», сопряженное, помимо всего прочего, и с древнеиндийским понятием «aryas» (+ древнеиранское «airya»), что как раз и означает «арий»[36].

Экстраполируя свою гипотезу на древнейшую историю, А.И. Соболевский отдавал предпочтение иранскому происхождению подобных гидронимов и топонимов. Но это нисколько не противоречит общему выводу о миграциях протоиндоевропейских племен по просторам Евразии. Как и другие области Черноземья или Нечерноземья, Орловщина богата древней топонимикой и гидронимикой: (до)индоевропейской – реки Нугрь, Олым, Кшень, Ицка, Зуша, Фошня, Тим; Цон; древнеславянской (языческой) – реки Колпенка, Любовша, Неруч, Кунач, Навля, Лубна, Крома, Сосна; города и поселки Колпны, Ливны, Кромы, Кащеево, Болхов, Залегощ, Путимец. Эти и другие воистину сакральные географические точки издревле притягивали к себе людей, включая и арийских мигрантов, по причине присутствия здесь мощных энергетических узлов, обусловленных геологическими особенностями края.

Энергетическую уникальность Орловской земли явственно ощутил и впоследствии прекрасно описал в своих многотомных мемуарах «Повесть о жизни» (часть «Книга странствий») Константин Паустовский, очутившийся волею судеб в конце 20-х годов ХХ века в орловском городе Ливны, что расположен на реке (Быстрая) Сосна и разрезает своим руслом мощные известняковые пласты девонского периода. Вот этот известняк (точнее, определенная структура его залежей в сочетании с пересечением речного потока) и создает энергетический эффект, влияющий на повышенную психическую восприимчивость местного населения. Паустовский обратил внимание на некоторые архаические верования, которые в сочетании с впечатлительностью и непоколебимой верой давали соответствующий эффект. Так, старухи лечили зубную боль тем, что грызли кусочки известняка, но не любые и всякие, а те, что взяты с могилы местного юродивого, расположенной, судя по всему, в некоторой ландшафтной сакральной точке. Очевидцы свидетельствовали: столь экстравагантный способ лечения помогал, и вовсе не потому, что в городе отсутствовали зубные врачи. Сказанное относится и к другому ливенскому феномену. Бесплодные женщины покупали у рыбаков живых щук, словленных в заветном месте, запускали их в корыто и не меньше двух часов смотрели не отрываясь в злые щучьи глаза. Тоже, оказывается, помогало…

Есть все основания полагать, что название древнего русского города Курска возникло в незапамятные языческие времена и ведет свое происхождение (вопреки домыслам этимологов разного калибра) именно от арийского Солнечного Петуха – Кура, о чем подробно уже говорилось выше. Другими словами, топоним «Курск» синонимичен языческому теониму «Кур». Не исключено, что при утверждении названия поселения определенную роль мог сыграть и гидроним – название ручья Кур в черте будущего города Курска, но принципиального значения данный факт не имеет. (Кстати, в русских народных говорах «курья» означает «речной залив», «заводь».) Гораздо большее значение для судеб древних племен имело наличие в недрах края обширного железорудного месторождения – Курской магнитной аномалии. Хотя открыто оно (или переоткрыто?) в ХХ веке, притягательное воздействие мощной природной энергетики, вне всякого сомнения, оказывало положительное воздействие на древних мигрантов и поселенцев.

Ю.А. Шилов рассматривает социогенное и энергетическое воздействие железорудных залежей данного региона в комплексе, распространяя его от Курска до Криворожской магнитно-радиационно-гравитационной аномалии, сопряженной как с древнейшим разломом земной коры, так и с особой концентрацией мантийных каналов – своего рода гравитационных «трубопроводов», соединящих центр планеты с Солнцем и другими участками околосолнечного пространства и Большого Космоса[37]. От себя добавлю, что именно в таких местах усиливается как активность каналов связи между биосферой и ноосферой, так и энергетическая подпитка биотических или социальных процессов.

Вот почему никакой критики не выдерживает попытка вывести имя Курска из балтийских языков, где «kuru» означает «ущелье» и «глубокая борозда». Историческая известность прибалтийского племени куршей на территории исторической области Курляндии (отсюда и Куршский залив, и Куршская коса), как уже отмечалось, свидетельствует всего лишь о былом этнолингвистическом единстве, а вовсе не о расселении будущих латышей и литовцев от Балтики до Урала.

Топоним «Белгород», казалось бы, не должен вызывать каких-либо сомнений. Этимологи напрямую увязывают его с белым цветом грунта и залежами мела в границах старого и современного города. С этим можно вполне согласиться, если бы не одно «но». По всему миру рассеяно множество аналогичных названий; подавляющее большинство их никак не связано с белизной ландшафта: российские гидронимы – Белое море (напомним еще раз, что в древности и сам Северный Ледовитый океан прозывался Белым или Молочным; три крупные реки: Белая (приток Ангары в Иркутской области, приток Кубани в Краснодарском крае и приток Камы в Башкирии), а также Белая Калитва (приток Северского Донца в Ростовской области), Белая Холуница (приток Вятки в Кировской области), Белый Июс (в Хакасии); европейские топонимы Белгород Днестровский, Белград (столица бывшей Югославии, ныне Сербии), Бельцы (в Молдавии), целые государства – Белоруссия и Бельгия; русские города Белёв (в Тульской области), Белый (в Тверской), Белогорск (в Кемеровской), Белозерск на Белом озере (в Вологодской), Беломорск (в Карелии), Белебей (в Башкирии) и др.

Выше уже отмечалось: большинство перечисленных топонимов и гидронимов так или иначе сопряжено с именем древнего божества, которое в славянской интерпретации звался Белбогом или Велесом, а в более ранней (индоевропейской и доиндоевропейской) – Белом (Балом, Балу) – Ваалом. Кроме того, по мнению многих мифографов, славянский Белбог был тождествен солнцебогу Световиду (Свентовиду), которому посвящен главный храм балтийских славян в священном городе Аркона, на острове Руян. По мнению ряда этимологов, от имени Белбога произошло понятие и слово «благо». Действительно, Белбог олицетворял благо, добро и достаток, а также богатство, здоровье и милосердие. В Белоруссии до недавнего времени про разбогатевшего человека говорили, что он подружился с Белбогом.

Вместе с тем это божество, одно из верховных в славянском пантеоне, считалось носителем правосудия. Его деревянные и каменные изваяния густо покрыты запекшейся кровью жертв (включая человеческие – в основном взятые в плен враги) и сплошь облеплены мухами (отовсюду слетавшимися на запах крови). В правой[38] руке Белбог держал кусок железа, который при отправлении правосудия брался и докрасна раскалялся в огне. Его давали в руку подозреваемому и заставляли сделать десять шагов. Если обвиняемый переносил испытание, не выпускал жгущего металла из рук, он считался невиновным и все обвинения в его адрес снимались. В противном случае его ждали наказание или расправа. Не исключено, что и современный областной центр Белгород основан на месте древнего поселения с таким же названием, со святилищем Белбога, для чего и выбрана Белая (Меловая) гора, ланшафтно доминировавшая в округе.

Город Воронеж упомянут в Ипатьевской летописи под 1177 годом. В представлении большинства историков и этимологов русскость названия свидетельствует о его сравнительно недавнем происхождении (поскольку, дескать, сам русский язык возник не так уж и давно). А дальше уже чуть ли не автоматически делается чисто конъюнктурный вывод: следовательно, и славяно-руссы появились в этих местах в не столь отдаленные времена.

В действительности все обстоит далеко не так. Город Воронеж возник на берегу одноименной реки, а гидронимы, как уже неоднократно подчеркивалось, имеют исключительно древнее происхождение. О том же свидетельствует исконно русское происхождение еще одного гидронима Воронежского края – реки Потудань (воспетой в известном рассказе Андрея Платонова). Раньше писалось Потудонь, потому что на самом деле не вполне ясный на первый взгляд гидроним расшифровывается очень просто – «По ту (сторону) Дона». Ясно, что такое название не оставили ни хазары, ни печенеги, ни половцы, ни какие-либо другие тюрки или финно-угры.

В указанном смысле название реки и города Воронежа несет такую же бесспорную тотемическую печать, как топоним «Орел». Другими словами, на обозначенной территории некогда поселились люди, для которых ворон являлся родовым или племенным тотемом. Более того, звался тотем совершенно по-русски (хотя само слово «ворон» наидревнейшего происхождения: соответствующую корневую основу можно обнаружить не только в индоевропейских, но также в финно-угорских и тюркских языках). Уже одно это говорит, что славяно-русское население закрепилось в Черноземье очень давно. О том же свидетельствуют и археологические факты. Именно под Воронежем находится Костёнковско-Боршевский комплекс археологических памятников, – как считается, верхнего палеолита. Здесь, в среднем течении Дона, открыты и исследованы около шестидесяти стоянок древнего человека. Их основная особенность – многослойность, то есть сопряженность в одних и тех же археологических слоях, резко отличающихся друг от друга по уровню развития культур.

Город Липецк назван так, судя по всему, из-за обилия в округе липовых деревьев. Иных объяснений, слава Богу, не предлагалось, хотя первоисточником все же послужил гидроним «Липовка». На этой реке при строительстве металлургических заводов в 1702 году возникло селение с трехэлементным названием Липские (позже – Липецкие) Железные заводы; в конце XVIII века оно преобразовано в город Липецк. Однако в основу названия реки Липовки в любом случае положены древнеславянские слова «липа» (дерево), «липец» (липовый мед), которые в свою очередь связаны с глаголом «лепить» и прилагательным «липкий». В конечном счете, согласно этимологическим изысканиям, славянская лексема «лип» восходит к древнеиндийской (санскритской) протооснове «limpбti», означающей «зажигать».

Любопытно, но на европейской карте есть еще один Липецк, гораздо более древний, чем русский. Это хорошо всем известный немецкий город Лейпциг: и не только потому, что в древнепрусском языке название дерева созвучно славянскому «leip», но и потому, что этот город в древности вообще был славянским и звался Липск (Lipsk). Немецким он стал в результате германской католической экспансии на Восток и вытеснения (а по существу, полного уничтожения) славянских племен, после чего и город стал называться Lei pzig (в русифицированной огласовке – Лейпциг).

Современная Липецкая область не слишком велика по территории. Но это не имеет никакого значения, ибо для мета-исторических и этимологических изысканий какие бы то ни было административные границы вообще не имеют никакого значения. Известную роль играют только естественные рубежи – реки, моря, горы, – которые могли регулировать ход и направление древних миграций или расселения протоэтносов. Возможно, некоторые топонимы Липецкого края свидетельствуют о тех далеких временах. Например, старинный город Елец: в летописных источниках он упоминается начиная с 1146 года. Однако, если говорить об арийском прошлом, город, должно быть, основан на месте древнего поселения с таким же названием. (Кстати, гора и река Елец есть в бассейне Печоры, не говоря уж о многочисленных селах в различных регионах России.)

В народных говорах слово «елец» означает лесную поросль, и вовсе не обязательно еловую, – напротив, в первую очередь имеется в виду поросль лиственных деревьев (например, дубовая). Видимо, слово в данном значении и послужило основой для названия города Ельца (хотя еще один кандидат в топонимические прародители – рыба с тем же названием). Вообще лексема «ель» восходит к самым истокам индоевропейских языков. Например, название тотемного животного евразийских народов «олень»: первоначально оно звучало как «елень» и произошло от другого хорошо всем знакомого слова – «ель» («ёлка»). Отсюда и самоназвание древних греков – эллины (в древнерусских текстах и вплоть до XIХ века греки-эллины именовались «елины»). Имя Елены Прекрасной также примыкает к рассматриваемому лексическому гнезду и, судя по всему, корнями уходит в гиперборейскую древность.

Особый разговор о Москве. Название одноименному городу, вот уже более полутысячелетия являющемуся столицей Российского государства, дал ничем не примечательный приток Оки – Москва-река. Сам город значительно старше. Официальной датой его основания считается 1147 год (случайное событие, зафиксированное летописцем, – появление на берегах Москвы-реки князя Юрия Долгорукого), но факт этот не соответствует исторической действительности. Даже в XIX веке живо устное предание о том, что в конце Х века уже существовавший тогда град Москву посетил князь Олег Вещий. Более того, испокон веков на Москве процветала еще более древняя легенда – об основании Москвы праотцем Моском (Мосохом), упоминаемым в Библии в качестве сына Иафета и внука патриарха Ноя.

Имя Мосоха (Моска) фигурирует в древнееврейском оригинале Ветхого Завета и у Иосифа Флавия в «Иудейских древностях» (в современном переводе Библии он назван Мешехом, а в некоторых случаях, по непонятным и невыясненным до конца причинам, вообще опущен). От него в конечном счете и ведут свое название река и город Москва, а также наименование страны – Московия. Густынская летопись, которую очень не жалуют многие историки, по этому поводу пишет: «Глаголют неции, яко от Мосоха сына шестаго Афетова наш народ Славянский изыйде, и мосхинами си ест Москвою именовася от сея Москвы вси Сарматы, Русь, Ляхи, Чехи, Болгаре, Словени изыйдоша». Развивая эти мысли, русский историк и дипломат Петровского времени Алексей Ильич Манкиев (год рождения неизвестен – ум. 1723), находясь в шведском плену, написал не изданный до сих пор трактат «Ядро истории Российской». В нем Мосох не просто назван патриархом народов московских, русских, польских, чешских, болгарских, сербских и хорватских, но поименован также родоначальником всея России.

Но сначала река Москва, приток Оки, а только потом – город (поначалу, скорее всего, небольшое поселение), на ее берегах возведенный. Это подтверждается и летописными свидетельствами: первоначально (и довольно-таки долго) в народе говорили и документально воспроизводилось – «на Москве» (то есть имелся в виду «город на Москве-реке»). Такая формулировка продержалась до XVI века и встречается еще в сочинениях протопопа Аввакума. Однако что означает гидроним «Москва», однозначно ответить, к сожалению, невозможно. Сопряжение с именем библейского патриарха лишь один из возможных подходов. К тому же он никак не решает вопрос об этимологии имени Москвы, ибо даже по ветхозаветным канонам первоначально все люди вплоть до вавилонского столпотворения не имели никакой этнолингвистической принадлежности и тем более национальности.

Многие ученые в разное время и по-разному обосновывали славянское происхождение гидронима и топонима «Москва». Так, один из первых российских топонимистов, уже упоминавшийся выше З.Я. Доленга-Ходаковский, пытался связать название Москвы со словом «мостки» (в таком случае, по мнению ученого, значение гидронима «Москва» можно понимать как «река с множеством мостков»). Известный в прошлом филолог-славист Григорий Андреевич Ильинский (1876 – 1937) исходил из других фактов: в ряде древнейших документов и летописных источников название «Москва» звучало как Москвы, где с учетом возможности чередования сочетания согласных «ск» и «зг» явно просматривается славяно-русский корень «моск» («мозг») в смысле «(про)-мозглость», то есть «сырость» и «влажность»[39]. Александр Игоревич Асов, опираясь на приведенные аргументы, вообще считает наименование Москвы чисто русским, образованным от слова «мозг» как оно произносится (а не пишется) – (моск). Такая интерпретация представляется весьма привлекательной и вполне соответствует индоарийским корням данного слова: в авестийском (древнеперсидском) языке это слово звучит почти по-русски – «mazga»; в санскрите – maja» (читается как «маджа»).

Индоиранская тема в московской топонимике и гидронимике в наиболее развернутом виде представлена в концепции академика Алексея Ивановича Соболевского (1856 – 1929). В ряде своих работ он всесторонне обосновал и развил иранское происхождение многих российских топонимов и гидронимов, в особенности на Севере (этому вопросу специально посвящена одна из последних прижизненно опубликованных монографий ученого-филолога). Соболевский считал название Москвы (реки и города) скифским (скифский язык по своему происхождению иранский). Вообще считал, что иранское влияние на русскую топонимику и культуру распространялось с Юга на Север, и даже мысли не имел, что направление на самом деле обратное: по мере вынужденной миграции с Севера на Юг уже расчлененные, по всей вероятности, индоиранские этносы (находившиеся к тому времени в непримиримой идеологической вражде) оставляли отнюдь не единичные топонимические следы по мере продвижения в южном направлении.

С тех же позиций следует оценивать и яфетический подход Н.Я. Марра, пытавшегося связать название Москвы с этнонимом «моски» («месхи») – народ, упоминаемый у античных авторов и отождествленный Марром с древними кавказскими месхами[40]. В нашем понимании рассматривать данную концепцию вне контекста Полярной теории происхождения человечества и единого происхождения языков мира вообще не имеет смысла. То же можно сказать и относительно процветающих доныне пышным цветом объяснений происхождения названия Москвы на основе финно-угорских языков. Логика сторонников данного подхода проста, примитивна и несостоятельна. Дескать, славяне появились в центральных областях современной России не ранее середины I тысячелетия новой эры (следовательно, у топонима «Москва» в принципе не может быть славянских корней). До этого на Москве-реке, Оке и других ее притоках, как и на всей Верхней Волге, жили финские племена (следовательно, только они могли дать название реке Москве, на берегах которой впоследствии построен одноименный город)[41].

«Финский подход» имеет право на существование, если его рассматривать в рамках гиперборейской теории. Тогда нет никаких противоречий и нестыковок, связанных с теми неоспоримыми фактами, что топоним и гидроним «Москва», в общем-то, не уникален, то есть присущ исключительно нынешней столице России и реке, где она расположена. Река практически с таким же названием протекает и по территориям Польши и Германии, – правда, огласовка в польском и немецком языках не вполне совпадает – Mozgawa и Mozkawa. В Белоруссии есть река Московица (или Московка), приток Березины. На Украине также зафиксированы сходные топонимы: ручей Московец, овраги (балки) в разных местностях под названием Московки. В словацком языке отмечено нарицательное слово «moskwa», означающее «отсыревшее зерно».

Все вышесказанное позволяет предложить еще одно, гиперборейское объяснение происхождения интересующего нас гидронима (и топонима). Для этого еще раз взглянем на его исходные формы. Помимо привычной Москвы, в прошлом достаточно распространен и ее эквивалент Москова, от которого образовано и старинное название страны, Московия, и современные прилагательные – московский, московская, московское. Кстати, гласная во втором слоге воспринята и сохранилась по сей день в иноязычной огласовке названия столицы России: например, Moskow – в английском, Moscou – во французском, Moskau – в немецком и т. п. Отсюда видно, что чередование гласных «о» и «а» во втором слоге вполне естественно.

С точки зрения современной русской грамматики перед нами (особенно в случае прилагательных) обыкновенный, типичный и весьма распространенный суффикс «ов», соединенный с корнем «моск». Однако в упомянутой архаичной форме Москова последний слог (или его часть) никаким суффиксом не является. Перед нами нечто совершенно иное, целостное и образованное отнюдь не по законам морфологии современного русского языка. Слово «Москова» легко разложить на две части двумя, но различными способами: «Мос» + «кова» или «Моск» + «ова». Исходя из естественного характера чередования «о» и «а» во второй части гидронима (топонима) Моск(о)ва, можно считать обе гласные равнозначными.

Хотя в лексеме «кова» легко узнается славянский корень, от которого образованы русские слова «ковать», «кователь» и т. п., остановимся все же на последнем варианте разложенного на составные части слова «Москова», считая морфему «моск» неделимой смысловой единицей. В таком случае вторая часть слова может выступать в двух фонетических вариантах – «ова» (так пишется) и «ава» (так в большинстве случаев произносится). Слова в такой огласовке встречаются в самых разнообразных языках (вполне естественно, с разными смыслами). С точки зрения теории моногенеза языков здесь все понятно. С точки зрения «гиперборейской теории» тоже множество вполне реальных привязок. Попробуем выявить индоарийские корни искомых понятий. В санскрите слово «в v в имеет двоякое значение: 1) «дуть в сторону»; 2) «втыкать», «вплетать». Вмонтировать его в Москву (Москову) нам не представляется возможным.

Зато вполне допустимо выявить слова со сходной вокализацией в других индоевропейских языках. На ум моментально приходит латынь и «крылатые слова» «ab ovo» – «от яйца», то есть «с самого начала». «Ovum» по-латыни «яйцо». Вполне подходящее слово, ничуть не хуже зырянской «коровы» (не в обиду сказано комякам, которых автор этих строк очень любит и уважает, и Василию Осиповичу Ключевскому, которому так хотелось привязать Москву к «корове»). К тому же «о vum» имеет и глубокий философский смысл, ибо в архаичном миропредставлении древних ариев Космическое яйцо выступает первоосновой всего существующего. Но в латинском языке множество других смыслозначимых слов с тем же корнем.

Латынь – это литературно оформленный язык древних римлян, которые по своему происхождению италийцы, заселившие Апеннинский полуостров, скорее всего, в начале I тысячелетия до новой эры. Пришли они с Севера на волне одной из последних индоевропейских миграций, которая, как нетрудно догадаться, проходила через территорию европейской России (иначе из Гипербореи в Средиземноморье просто не попасть). Мифологические предания в закодированном виде подтверждают сказанное. Латины – самое крупное и активное племя среди италийцев, поселившихся первоначально на Апеннинах вместе с этрусками, которые пришли туда гораздо раньше и постепенно ассимилировались мигрантами. Предводитель латинян – праотец Латин; на его дочери, Лавинии, женился бежавший из разгромленной греками Трои Эней, положив тем самым начало собственно римскому народу. По античной традиции Латин считался сыном Одиссея, которого прижил с Цирцеей (Киркой) во время пребывания у нее в добровольном плену.

Одним словом, нет ничего предосудительного и экстравагантного в том, чтобы искать этимологические корни русских слов в латинской лексике, ибо латынь и русский язык возникли из общего индоевропейского лингвистического источника. Так, с учетом смысловой идентичности корневой основы «ava»/«ovo», привлекают внимание, с одной стороны, такие, к примеру, латинские слова: «ave!» («здравствуй!»), «avus» («дед», «прадед», «предок»), «avis» («птица»; отсюда все разнообразие современных понятий с корнем «авиа»); с другой стороны, такие русские слова, как «авось», «овен» («баран»), «овца», «овод», «овощ», «овраг», «овсень» («авсень») и др.

Другие языки раскрывают не менее впечатляющую картину[42], но мы не станем развивать данную тему, потому что истина, позволяющая приоткрыть завесу тайны над происхождением имени Москвы, на взгляд автора, лежит совершенно в иной плоскости. Для этого придется снова вернуться в лоно родного языка, который, к сожалению, большинство русских людей знает не так глубоко, как бы хотелось, особенно в древней его части. Подходящий пример как раз в нужном нам русле. Среди множества указательных понятий и местоимений[43] русского языка – ныне утраченное слово «овый», имевшее, в общем-то, разные значения. Но главное среди них – «этот» и «тот». В этом же смысле слово употребляется и в современных славянских языках, причем даже в более богатой огласовке: в чешском – «ov», «ova», «ovo»; в польском – «ow», «owa», «owo»; в болгарском – «ови» и т. д. И, что особенно важно, сходные по смыслу и звучанию значения обнаруживаются также и в древних индоевропейских языках: в авестийском и в санскрите.

Вот тут-то, как говорится, все и становится на свои места. Исходя из генеральной направленности проводимого исследования, есть все основания полагать, что при истолковании этимологии гидронима (топонима) «Москва» в первую очередь следует принимать во внимание образующую ее лексическую и смысловую единицу, указывающую на местоположение другого словообразующего элемента: «этот (тот)» … «моск (мозг)», … «мост», … и все что угодно…

Еще в XIX веке ученые-естествоиспытатели Московского университета выдвинули идею, что само географическое положение Москвы, связанное с котловинообразным характером природного ладшафта, сыграло решающую роль в превращении ее в столицу – сначала княжества, а затем царства и империи. Наибольший вклад в обоснование данной концепции, получившей благосклонный прием и со стороны историков, внес известный биолог-эволюционист, еще при жизни прозванный русским Кювье, Карл Францевич Рулье (1814 – 1858). В начале своей блестящей научной и профессорской карьеры он занимался геологическими и палеонтологическими исследованиями Подмосковного бассейна и пришел к выводу, что Московская геологическая котловина, расположенная между Валдайской возвышенностью и началом Черноземной зоны, которая когда-то являлась обширным дном древнейшего моря, по характеру ландшафта, горизонтальных пластов залегающих здесь однородных пород и по иным естественным и социальным причинам обусловила появление именно на этой территории расцвет Московской державы и ее столицы, уже тогда называемой «сердцем России».

В ХХ веке эта мысль была всесторонне углублена и наполнена «энергетическим содержанием». Уже упоминавшийся выше планетолог Г.Г. Кочемасов на основе скрупулезного анализа современных геологических данных и использования метода волновой тектоники показал. что Москва является центром Восточно-Европейской платформы (рис. 23), а также центром противостоящих геофизических полей, неразрывно связанных к тому же с энергетикой Космоса. На языке геологии это звучит следующим образом: «Откройте карты Земли, взгляните на глобус – и вы увидите, что наша планета не есть некое безликое творение. Она – со своей неповторимой изюминкой, явной печатью космических сил. Земля, как впрочем, и другие небесные тела, пребывая в извечном движении, принимает на себя могучую волновую энергетику Космоса. Потому она и деформируется, коробится. На ее поверхности обязательно что-то возвышается, втягивается, опускается… Так и только так формируется геологический, литосферный лик Земли, отсюда симметричное и антисимметричное строение геосфер, неодинаковый вид полушарий, «лоскутный» облик коры. Под мощным воздействием планетарных волн сформировались и другие физические примечательности, к примеру прилегающие друг к другу кольцевые геосуперструктуры диаметром около 500 километров.

Рис. 23. Москва как центр Восточно-Европейской платформы. По Г.Г. Кочемасову

Одна из них – Восточно-Европейская, охватывающая территории Европы, Западной Сибири, части Северного Ледовитого океана, Северной Африки и Ближнего Востока, а ядром этой структуры является геологически устойчивая Русская плита, в самом центре которой – Москва. Таким образом, нынешняя столица России оказалась на пересечении двух тектонически ослабленных зон, образующих четыре главных разноподнятых сектора»[44].

Полученных выводов (особенно с учетом других геофизических и геокосмических факторов) вполне достаточно для убедительного объяснения многих феноменов пассионарных вспышек, происходивших когда-либо и происходящих поныне в границах Московского региона, который находится на пересечении различных геофизических полей и тектонических линий, складывающихся к тому же в семь концентрических колец. Любопытно также отметить, что столицы подавляющего большинства древних и современных государств располагаются не на берегах морей и океанов (хотя исключения есть и они общеизвестны), а в глубине суши.

Кроме того, специалисты давно обратили внимание на резкие перепады гравитационого поля в Москве, связанного, по их мнению, с ее центральным положением. В фундаменте Русской плиты, как раз под Москвой, имеется узкая и глубокая (до 25 тысяч метров) впадина. Геофизик Михаил Лоджевский считает, что именно ее очертания и направленность вектора влияют на изменение силы тяжести в столице, что интуитивно учитывали строители церквей в старой Москве и вполне можно расценивать как интуитивный отзвук реализации Божественного космического предначертания (добавим еще – и своевременной ноосферной подсказки).

Геолог Сергей Белов, опираясь на проведенную недавно высокоточную гравитационную и сейсмическую разведку столичных недр, отмечает, что положение Москвы уникально: она располагается в пределах ярко выраженного гравитационного минимума, причем территория Кремля находится в области наибольших перепадов силы тяжести и наивысший из них сконцентрирован как раз там, где взметнулась ввысь колокольня «Иван Великий». Хотя многие древнерусские города – Новгород, Рязань, Смоленск, Калуга, Вологда, Белозерск и другие – тоже располагаются в пределах аномальных участков, измеренные перепады изменений гравитационного поля там несравненно ниже. Таким образом, по геологическим и геофизическим данным Москва объективно занимает первое место среди всех городов Древней и Средневековой Руси.

Геологи не устают подчеркивать, что Москва располагается в пределах широтновытянутого древнего рифта, проходящего через район Теплого Стана. Именно тут нередки провалы грунта и разрушения зданий, и еще в 1841 году здесь отмечались подземные удары, языки багрового пламени над поверхностью, ложные солнца и другие аномальные атмосферные явления. Недаром один из районов данной аномальной территории издавна получил в народе недобрую славу и назван в честь постоянно наблюдаемой чертовщины Чертановым. То же, по-видимому, и с Чертольем, названным так по «гиблому месту» – оврагу Черторыл (то есть «черт рыл») – в центре Москвы, почти у самого Кремля: именно здесь облюбовали себе место опричники Ивана Грозного и устраивал кровавые вакханалии Малюта Скуратов. Не подлежит сомнению, что аномальная эндогенная активность земных недр и повышенные земные энергопотоки непосредственно и опосредованно влияют на активность и духовную энергию отдельных людей и населения в целом, обусловливая в том числе пассионарность выдающихся личностей или всего этноса[45].

Известный исследователь и популяризатор науки Евгений Лазарев увидел в компьютерных расчетах Кочемасова и математических расчетах других ученых глубокий сакральный смысл: если слегка упростить контуры всех описанных разломов в кристаллической платформе Русской равнины, а также кольцевых структур, окружающих нашу столицу, получим священное число «семь»! Москва как бы располагается за семью незримыми (можно добавить – ноосферными) стенами или на вершине символической семиступенчатой горы, – невольно вспоминается вселенская мифическая гора Меру – священный символ дрених ариев и других народов земли.

Некоторые ученые (С. Н. Смирнов и другие) пошли еще дальше, отметив повышенный уровень телурического («земного») излучения в Московском регионе. Это связано в первую очередь с тем, что именно здесь проходят два трансконтинентальных разлома: один ориентирован с юго-запада на северо-восток, другой – с северо-запада на юго-восток; оба пересекаются на северо-западе столицы. Усилению телурического излучения способствует и холмистый рельеф местности (знаменитые семь холмов и другие возвышенности в черте Москвы), а также реки и связанные с ними подземные воды. Особая энергетика Москвы подпитывает и ее жителей, определяя их облик и поведение. Последнее бросается в глаза и сегодня. Московский ритм жизни разительно отличается от любого другого. Даже субъективно: любому приезжему жизнь в столичном мегаполисе представляется как на ускоренной киноленте. Напротив, коренному москвичу, приехавшему в любой другой российский город, тамошний темп жизни кажется замедленным.

Сакральные геомагнитные «точки» Москвы и прилегающей области известны с незапамятных времен и использовались для отправления религиозного культа. В некоторых издревле священных местах (например на Красном холме за Яузой) археологи совершенно закономерно обнаружили останки языческого святилища. Геоактивные точки, связанные с тектонической структурой города, обусловили и его архитектурно-строительный облик. Общеизвестно, что исторический центр российской столицы сформировался на основе кольцевидного принципа. Но это в проекции, если смотреть сверху. В других проекциях, например если смотреть сбоку, кольцеобразные структуры становятся куполообразными. На вершине самого большого холма, к тому же находящегося в центре, построена главная русская святыня – Кремль, со всеми его храмами, дворцами, стенами и башнями. И это отнюдь не случайно!

От себя добавим, что слабовогнутая московская котловина – естественная антенна не только для телурического и геофизического излучения, но и для приема ноосферной информации. Аналогичную роль, по-видимому, играла слабовогнутая степная котловина, в центре которой построен знаменитый спиралеобразный город-крепость Аркаим. Археологи и многочисленные посетители Аркаимского комплекса обычно обращают внимание лишь на останки уникального сооружения (в настоящее время они засыпаны и находятся под землей). Однако стоит оглядеться окрест, и тотчас же становится понятным, почему именно здесь устроили некогда перевалочный пункт индоарии, мигрировавшие в свое время с севера на юг. Аркаим построен почти в самом центре огромного, величественного поля; по окружности его возвышаются холмы и сопки, издали похожие на курганы. Все это вместе создает картину гигантского слабовогнутого блюда или своеобразной ландшафтной антенны, способствующей улавливанию и усилению ноосферной информации. Не это ли предопредилило выбор арийских жрецов и вождей, повелевших много тысяч лет назад: быть здесь городу!

Подсознательная приверженность древних ариев (а славяне и русские – их прямые наследники) к спиралевидным символам генетически обусловлена их северным происхождением (считается, что распространенные по всему Северу спирали и лабиринты, позже они проникли на Юг, – проекция движения некоторых светил на полярном небе). В дальнейшем «спиральные предпочтения» нашли свое отображение и в градостроительной практике, что в конечном счете отразилось и в исторической планировке Москвы. Александр Асов совершенно справедливо усмотрел в схеме расположения укреплений российской столицы (а ныне и расположения ее улиц и застроек) изоморфное воспроизведение все того же Аркаима[46].

Все вышесказанное нашло отражение на разработанной в течение многих лет и вобравшей в себя многолетний опыт карте, подготовленной и изданной в 2001 году большой группой московских и подмосковных ученых в качестве приложения к журналу «Аномалии и чудеса Подмосковья». Здесь представлен уникальный материал, посвященный воздействию геологических и геофизических процессов на природную среду и человека, включая картографический анализ геологических и гравитационных аномалий, геопатогенных явлений, зон повышенной энергетической активности и особого риска.

Кроме того, на территории Подмосковья и близлежащих областей было открыто большое количество глубинных кольцевых структур (ГКС, представляющих собой своего рода «газовые вулканы») и активных тектонических узлов «как каналов длительной разгрузки внутренней энергии Земли. Как показал главный геолог одного из подразделений Всероссийского научно исследовательского института минирального сырья Министерства природных ресурсов РФ, кандидат геолого-минералогических наук А. Пронин, глубинные кольцевые структуры – активные тектонические узлы, в которых неоднократно, в результате флюидных и магматических проявлений, возникали поднятия и опускания земной коры, тектонические дислокации осадочных пород с образованием концентрических разрывов. По существу ГКС представляют собой «трубы глубинной дегазации» и каналы сосредоточенного проникновения энергии из глубинных геосфер. Они не столь уж редки на Русской равнине. Некоторые ГКС (Калужская, Пучеж-Катункская у Нижнего Новгорода) являются древними «магматическими» вулканами. Корневые части Раменской, Коломенской, Рузской и Дороховской ГКС (вы их видите на карте) не изучены глубокими скважинами, и ранние этапы их формирования остаются не выясненными. В Московской ГКС до кристаллического фундамента пробурены лишь единичные скважины.

Естествен вопрос: как выглядят подмосковные вулканы? На поверхности Земли они отмечены холмистым рельефом, а в опущенных центральных блоках – заболоченными низинами. Да, приметы не слишком значительные. Однако в недрах этого внешне обычного пейзажа происходят очень важные процессы. Из глубины поднимаются так называемые флюидные потоки, – это и есть газовое дыхание недр. Среди газов в потоках преобладает азот; есть также гелий, метан, углекислый газ, сероводород, радон и, видимо, аргон. Многочисленные пузырьки восходящих газов в подземных водах наблюдаются, например, в Коломенской и Раменской структурах – из-за этого вода приобретает молочный оттенок. Породы здесь сильно раздроблены, поэтому в этих структурах наблюдается усиление подземного стока, а флюидные потоки создают водонапорные системы с восходящими родниками; минерализованные воды глубоких горизонтов «подтягиваются» к поверхности. Это и есть аномальные зоны с достаточно серьезными, мощными проявлениями различных природных процессов. В сущности, это каналы интенсивного поступления к поверхности из глубин Земли вещества и энергии в самых разнообразных формах. Поэтому районы таких «газовых» вулканов – неподходящее место для строительства крупных инженерных сооружений, транспортных путей, газотрубопроводов, подземных коммуникаций и газохранилищ.

Причина не только в опасности смещения и просадки грунта, но и в химической агрессивности минерализованных и насыщенных газами вод: она приводит к коррозии металлических и железобетонных материалов. С «газовыми вулканами» и активными тектоническими узлами связана преобладающая часть природных аномалий. Прежде всего это касается очагов разгрузки современных глубинных флюидов, водонапорных систем, проявлений полезных ископаемых и скоплений фауны в осадочных породах, аномальных явлений и эффектов в атмосфере.

Имеющиеся данные заставляют считаться с возможностью зарождения смерчей над вулканами Подмосковья. К примеру, разрушительный смерч пронесся над Москвой 24 июня 1904 года. По рассказам очевидцев, в воздухе летали камни, бревна, люди, лошади. Не исключено, что и периодическое возникновение над Подмосковьем озоновых дыр также связано с влиянием глубинных кольцевых структур. Наиболее активны внутренние «кольца» «газовых» вулканов. Примером может служить Центрально-Московское поднятие, выделенное В. Макаровым и другими учеными (1998). Активна также зона взаимодействия Московской и Раменской структур в районе Люберцы, Железнодорожный, Купавна. Во всех кольцевых структурах Подмосковья мощность молодых (мезозой-кайнозойских) осадочных отложений повышенная, что указывает на тектоническое опускание территорий в этот период. Центральная часть Московской ГКС испытывает слабое поднятие, с образованием холмистого рельефа, локальных провалов, карста и деформаций несущих грунтов, возникающих в условиях растяжения.

Сотрудник Центра региональных геофизических и геоэкологических исследований Министерства природных ресурсов РФ («ГЕОН») Михаил Лоджевский[47] выделил на территории современной Москвы девять коренных ландшафтов, большинство из которых простирается далеко за ее пределы. Восемь из них сходятся к центральной части Москвы. Подобного тесного соседства, такого количества отличаемых по своим особенностям ландшафтов не отмечено больше в центральной части Русской равнины.

Москва, находясь в самой середине Русской плиты, оказывается и в центре регионального тектонического узла. Этот удивительный узел образован сопряжением нескольких разнонаправленных, протяженных, относительно узких прогибов в гранитном кристаллическом основании – авлакогенов, то есть желобов, «рожденных во рву», ограниченных разломами и заполненных осадочными породами мощностью до нескольких километров. В результате под Златоглавой образовалась узкая и глубокая (до 2500 метров) впадина, о которой мы еще поговорим.

С этой позицией Москвы связаны прочие аномалии и особенности, в том числе интенсивная расчлененность поверхности Подмосковья. Скажем, средняя высота столицы – 135 метров над уровнем моря; наиболее пониженные участки (110 м) приурочены к прибрежным участкам реки Москвы. Наибольшая высота в пределах города отмечена на Теплостанской возвышенности (240 м). В пределах области максимальные высоты относятся к центральной (298 м) и юго-западной (310 м) части Смоленско-Московской возвышенности…

Повторное (с промежутком в 40 лет) высокоточное определение отметок рельефа, в пределах Москвы и ее лесопарковой зоне, показало, что отдельные соседние геологические блоки испытывают в наше время различные по величине и знаку вертикальные скорости. Итак, расчлененный рельеф, некоторые особенности климата к северу и к югу от Москвы, неодинаковый гидрологический и гидрогеологический режим в соседних тектонических блоках, различная геохимическая обстановка, обусловленная выносом с земных глубин разнообразных газов и веществ по разломам, способствовали формированию широкой гаммы ландшафтов в разных частях Московской области.

С разнообразием ландшафтных зон неразрывно связано и биоразнообразие Московского региона. Следствием его сложного геолого-тектонического строения являются сильно меняющиеся по площади геофизические и геохимические поля, которые в совокупности с микросейсмичностью и постоянным изменением во времени электромагнитных полей, несомненно, оказывают мутационное воздействие на живые организмы. Москва, располагаясь на тектонических блоках древнейших горных пород с различной плотностью, оказалась в поле гравитационных аномалий, где сила тяжести особенно разнится в меридиональном направлении.

Как выяснилось, все ныне действующие (а равно и существовавшие прежде) храмы Москвы «вписаны» в геофизические поля, то есть расположены с учетом гравитационных зон – аномалий. Что мы знаем о Москве? Главная ее примечательность заключается в том, что она находится в региональном тектоническом узле центральной части Восточно-Европейской платформы. Причем в точке пересечения Павлово-Посадского (субширотного направления) и Пачелмско-Баренцовского (трансконтинентального направления – в пределах столичного региона оно совпадает с течением Москвы-реки) разломов располагается историческая часть города! Больше того, столица стоит на контрастных осадочных породах, мощность которых колеблется от 1, 2 км на севере и в центре до 6 км на юге! Таким образом, в московских недрах сформировался узкий, протяженностью в десятки километров, глубоко погруженный в кристаллический фундамент и сложно построенный блок – рифт: заметно опущенный по разломам участок земной коры, который простирается с запада на восток.

Таким образом, Москва, располагаясь на обломках древнейших горных образований с различной плотностью, оказалась в поле гравитационных аномалий, где сила тяжести особенно разнится в меридиональном направлении. Словом, Московский регион – особый, уникальный геофизический случай. Ничего подобного нет на всей Европейской части России! Да и наши древние города, опорные пункты Междуречья, – Новгород, Смоленск, Рязань, Вологда, Белозерск также находятся в напряженных участках гравиметрического поля, но их величины куда меньше московских! Столичные перепады ускорения силы тяжести беспримерны, что, разумеется, не могло не сказываться во все века на жизни москичей.

* * *

Растянувшаяся на века миграция арийских племен через территорию нынешней России происходила в условиях необратимого распада былой индоевропейской этнолингвистической общности и непримиримого соперничества индийского и иранского протоэтносов. При этом прапредки индийцев и иранцев демонизировали не только друг друга, но и некогда единый пантеон божеств. Именно по такому шаблону ведийский владыка молний и грома Индра превратился в авестийской культово-религиозной и мифологической системе в злобного и похотливого дэва женского рода Андара.

Естественно, все это накладывало отпечаток и на евразийскую топонимику. Там, где проходили протоиндийские племена, как правило, не ступала нога их иранских антагонистов; и наоборот. Но топонимические следы оставляли и те и другие. Выявить иранский след, отличающийся от индийского, не представляется возможным именно в силу того, что лингвистически (то есть по своим исходным корням) они ничем не отличались друг от друга. Например, священное русское понятие «бог» происходит от общего древнеарийского слова, которое в санскрите звучит как «bhбga», а в авестийском языке – как «baga»[48]. Отсюда, между прочим, видно, что древнеперсидское слово фонетически более близко к русскому (и славянскому), чем древнеиндийское. Сие, помимо всего прочего, означает: славяне находились в тесном этнолингвистическом контакте с протоиранскими племенами дольше, чем с протоиндийскими. Исследователи обращали также внимание на тот, несомненно, поразительный факт, что русское восклицание (или житейское заклинание) «бога ради!» в древнеперсидском языке звучало как «baga radii». Точно так же лексема «сура» первоначально, до распада индоиранского социума, означала «бог». В данном смысле слово употребляется, скажем, в древнеиндийских упанишадах. Затем, после дифференциации языков и этносов, в санскрите путем прибавления отрицательного префикса «а» «боги-суры» превратились в «асуров», то есть «небогов». В Авесте же (а в дальнейшем и в зороастрийской религии) «сура» продолжало означать «бога», как, например, в составе имени богини водной стихии и плодородия Ардви Суры Анахиты. Единственный, кто не подвергся демонизации и смысловой трансформации, – это солнцебог Митра, одинаково почитаемый и индийцами и иранцами, а также другими индоевропейскими народами (достаточно еще раз напомнить, что от имени Митры, которое в свою очередь сопрягается с названием священной полярной горы Меру, произошло русское слово «мир» во всех его значениях – «Вселенная», «народ», «согласие» (а также близкие по огласовке понятия – «мера», «смерть» и др.). (Между прочим, имя Митра очень слабо представлено в мировой и русской топонимике, хотя митраизм одно время претендовал чуть ли не на роль мировой религии. На карте обоих полушарий практически невозможно отыскать названия, образованные от имени этого ведийско-авестийско-эллинистическо-римского солнцебога (за исключением разве что мыса Митра на западе Шпицбергена – вопрос, заслуживающий особого рассмотрения). Можно, однако, предположить, что в снятом, то есть опосредованном, виде имя Митры присутствует в таких популярных именах, как Дмитрий и Митрофан, а также в образованных от них топонимах, но первое происходит от имени древнегреческой богини Деметры, а второе – от греческого слова «mзtзr» («мать») и означает «слава матери» или «имеющий славную мать». Скорее всего, лексема «митр – метр» имеет общее происхождение, скрывающееся в глубинах праязыка, но рассмотрение данного вопроса уведет нас слишком далеко в сторону.)

Поэтому, исходя из сказанного, теперь трудно определить, кто именно – протоиндийцы или протоиранцы – дали, скажем, наименование правому притоку Волги реке Суре, протекающей по территории ряда областей Ульяновская, Пензенская, Нижегородская) и национальных образований Мордовия, Чувашия, Мари-Эл) Поволжья и Приволжья. То же относится и к лексеме «нар», о которой подробно уже говорилось выше. Остается добавить, что слова с данной корневой основой были широко распространены и в древне-иранском языке: из Авесты известен арийский род Нарава или Наравиды (в другой огласовке – Нару).

И все же попытку хотя бы приблизительного этимологического и топонимического анализа во взаимосвязи с древнеиранской спецификой предпринять можно. Наиболее подходящим, чтобы проиллюстрировать трансформацию древне-арийских слов, представляется понятие «маг», связанное в первую очередь с древнеиранскими верованиями (а впоследствии с зороастрийской религией). Маги – в широком смысле слова жрецы огня, а волхвы и чародеи – хранители древнего тайного знания, которым они широко пользовались в своей повседневной практике. Слово «маг» наидревнейшего происхождения, этимологические корни его теряются в глубине веков. Производными от него являются различные понятия в разных языках, и прежде всего связанные со значением «большой», «великий», «могучий».

Собственно, русское слово «могучий» – лучшее тому доказательство: этимологически связанное с глаголом «мочь» (в первом лице – «могу – мог – смогу»), оно наглядно демонстрирует фонетическую трансформацию гласных и согласных звуков в рамках одной-единственной лексемы. Глубиннуя связь между архаичными корневыми основами прекрасно понимали русские офени, носители древнейшего тайного знания и «секретного» языка, которые напрямую связывали понятие «маг» с лексическим гнездом «мог – мочь – может» и утверждали: «Кто может – тот и маг». (В исчезнувшем языке древних готов, принадлежавших к германским народам, выражение «mag» означало «я могу». Современные немцы тоже говорят: «Es mag sein», что означает «может (быть)».) Лишним подтверждением тому, что лексема «маг» имела широчайшее распространение в первичной индоевропейской среде, могут служить некоторые имена героев осетинских нартских сказаний (осетинский язык относится к иранской группе) – Урызмаг (один из центральных персонажей эпоса) и Кара-маг (предводитель подземных тварей – быценатов)[49].

От древнеарийской же общей корневой основы образованы такие хорошо известные «интернациональные» слова, как латинское «magnus» – «большой», «крупный», «мощный», «magister» – «начальник», «глава», «правитель» (отсюда русские понятия «нерусского» происхождения – «магистр», «магнат», «магнит», «магний» и др.). Из индийского языка, древнего и современного, хорошо известны имена, прозвища и названия с корнем «maha» – «великий»: Махавира Вардхамана, основатель религии джайнизма; Махатма («великая душа») Ганди; «Махабхарата» – великая эпическая поэма (дословный перевод названия – «(Сказание) о великих Бхаратах»); Махараштра, штат в современной Индии с административным центром Бомбей, и др. Нельзя не упомянуть еще одного заслуживающего внимания факта: имя одного из властителей северных народов, упомянутых в Библии, обозначено как Магог; другого звали просто Гог.

Как видим, лексема «маг/мах/мог/мох» достаточно распространена в индоевропейских языках (и не только в них). Однако есть все основания считать, что во многих топонимах и гидронимах эта корневая основа сохранилась в своем древнеиранском обличье – маг как жрец и кудесник. Посмотрим под данным углом зрения на карту России: фронтальный анализ здесь ни к чему, но и выброчный вполне показателен. Достаточно взглянуть на карту Окского региона, чтобы понять: случайные совпадения здесь вряд ли имеют место.

Гидронимы бассейна Оки: «маг» – Магиленка, Магиленской, Магина, Маглуша, Магнуша, Магулша; «мах» – Маха, Махаев, Махалка, Махинов, Махнавской, Маховища, Махорка (прежнее название – Махра), Махорский, Махринский; «мог» – Мог, Могорский, Могоща + 6 гидронимов, образованных от слова «могила»[50]; «мох» – Мох, Мохра + около 50 гидронимов, образованных от слова «мох» в смысле хорошо известных примитивных растений, произрастающих повсюду – в лесах (в особенности), по берегам водоемов и рек, в горах, тундре и т. п.

В современной Ленинградской области (регион южного Приладожья) протекает река с загадочным названием Мга (на ней железнодорожная станция и поселок городского типа, где в годы Великой Отечественной войны шли особо кровопролитные бои). Поскольку и река, и населенный пункт находятся на пути древнеарийских миграций, с большой долей вероятности можно предположить, что первоначально гидротопоним звучал как Мага – от слова «маг». Его опосредованное влияние (через понятие «магнит») несомненно также в орониме Магнитная гора и производном от нее названии города Магнитогорск.

Можно переместиться по географической карте еще дальше. Разве не присутствует искомая лексема «маг» в названии города Магадан? Говорят, корневая основа топонима заимствована из тунгусо-маньчжурских языков – эвенкийского слова «монгодан» («морские наносы», «плавник») или эвенкского (орочского) мужского имени Магда. Но разве северные народы России не гиперборейского происхождения? В христианской традиции, как хорошо известно, также имеется имя Магда, правда не мужское, а женское. Это сокращение более полного имени, Магдалина, – прозвище евангельской блудницы из ближневосточного города Магдалы. В основе его также лексема «маг», как и в названии германского города Магдебург. Примеры можно приводить и дальше, но все понятно и так.

* * *

К сожалению, ни одна даже достаточно подробная современная топографическая карта областей России не дает исчерпывающего представления о топонимике, особенно древней. Многие названия утрачены совсем недавно; более того, буквально на наших глазах исчезли с лица земли. Это касается не только мелких водных объектов – ручьев и речушек (а также оврагов), прекративших свое существование естественным или искусственным путем. Сказанное относится и к некоторым крупным рекам и озерам, на месте которых (особенно в ХХ веке) создавались огромные водохранилища, вроде Рыбинского, Цимлянского и прочих «морей», или они включались в систему судоходных каналов. Такое, к примеру, случилось с когда-то знаменитым волжским притоком рекой Шексной, которая полностью прекратила свое существование в результате создания Рыбинского и Шекснинского водохранилищ.

Сказанное легко проиллюстрировать на примере только что упоминавшегося Окского региона, охватывающего несколько современных российских областей – Московскую, Калужскую, Тульскую, Владимирскую, Ивановскую, Рязанскую, Нижегородскую, Орловскую и Тамбовскую. Фронтальный анализ гидронимики Приочья за последние полтысячи лет, проделанный известным ученым-топонимистом Г.П. Смолицкой[51], показал, что начиная с XVI века, когда стали вестись регулярные записи, а землемеры начали производить расчеты и составлять топографические чертежи хозяйственных земель и водных объектов, географическая и топонимическая картина исконно русских территорий разительно изменилась и, главное, сократилась, подобно шагреневой коже в одноименном романе Бальзака.

Если заменить, так сказать, крупноячеистую сеть научного анализа на мелкоячеистую, совокупный исторический и топографический материал только на территории Окского бассейна позволяет, как говорилось выше, выявить не менее 25 тысяч одних только водных объектов (включая овраги), – большую часть их уже не найти на современных картах (исключение составляют разве что локальные изыскания местных краеведов, планы сельскохозяйственных угодий да специальные военные карты, сведения из которых по существующим правилам нельзя вводить в открытый оборот). К счастью, ограничения секретности не распространяются ни на топонимику, ни тем более на палеотопонимику, и достаточно обратиться к достаточно подробному справочнику, учитывающему максимальное количество, скажем, все тех же водных объектов, как моментально появляются факты, относящиеся и к истории древних арийских миграций.

Для примера можно указать на гидронимы с лексемами «инд» и «ганг». Известная вологодская исследовательница древнеарийской проблематики кандидат исторических наук С.В. Жарникова выявила санскритские субстраты в топонимах и гидронимах Русского Севера. Например, здесь во множестве встречаются прямые свидетельства пребывания в далеком прошлом древних индоевропейцев – архаичные названия с корнями «инд» (наиболее известна река Индигирка) и «ганг», которые впоследствии дали имена великим рекам Юго-Восточной Азии Инду и Гангу. (В этом вопросе вологодский историк не первооткрыватель: еще в первой трети XIX века русский историк и этнограф польского происхождения, один из основоположников отечественной топонимики Зориан Яковлевич Доленга-Ходаковский (1784 – 1825) интерпретировал названия Инда и Ганга как славянские).

В дальнейшем С.В. Жарникова (при содействии специалиста-индолога профессора Н.Р. Гусевой) провела фронтальную ревизию гидронимов четырех северных губерний России – Архангельской, Олонецкой (нынешняя Карелия), Вологодской и Новгородской. Цель – выявить санскритский субстрат в исконно русских, а также финно-угорских названиях рек, озер и ручьев в указанном регионе[52].

Чтобы убедиться еще раз в результативности этой ревизии, достаточно открыть «Географический словарь Мурманской области». Индварь (возвышенность), Индель (озеро, река, населенный пункт), Индера (река), Индерка (ручей), Индерские озера, Индичйок (река), Ганга (остров), Гангас (залив, возвышенность), Гангасиха (залив), Гангос (гора, озеро) – вот лишь некоторые топонимы и гидронимы, на которых лежит явная печать далекого индоевропейского прошлого и которые поддаются результативному анализу посредством метода археологии языка и реконструкции смысла[53]. При этом необходимо принять во внимание, что после обособления этносов и возникновения самостоятельных языков (или отдельных языковых групп) первоначальные значения слов могут менять свое конкретное содержание.

Тем более такая трансформация присуща звуковой (фонетической) огласовке протолексем. Хорошо известно, к примеру, что гидроним «Инд» сохранил данную вокализацию только на языке хинди (а также в заимствованиях других языков).

В Пакистане на языке урду (очень близком к хинди) Инд уже звучит как Синд, – это название закрепилось не только за священной рекой, но и за одноименной провинцией, где проживает 10-миллионный народ синдхов. Судя по всему, в древнейшую эпоху использовались обе фонетические формы, так как лексема «синд» встречается на просторах Евразии не менее часто, чем лексема «инд»: например, Синджар – в Иране, Синди – в Эстонии, Синдзё – в Японии, ряд гидронимов на Вологодчине – озеро Синдор, реки Синдош и Синдошка; в Окском регионе – Синделей, Синдровиц и др. Вполне возможно, что именно данная протолексема привела и к появлению слова «синь» (в смысле «синий цвет»).

Слова и топонимы с корневой основой «инд» однозначно связывают с именем древнейшего ведийского божества – громовержца Индры, чей культ после определенной и неизбежной трансформации перешел в религиозный индуизм и дожил до наших дней. Русский народ также сохранил память об арийской эпохе в мифологическом образе Индрик-зверя, который в некоторых вариантах Голубиной книги зовется просто Индрой и по схеме известных гимнов Ригведы отворяет воды, спасая землю от лютой засухи:

У нас Индра-зверь всем зверям отец:

Была на сём свете засушейца,

Не было добрым людям воспитайница [54],

Воспитайница, обмывайница[55];

И он[56] копал рогом сыру мать-землю,

Выкопал ключи все глыбокии,

Доставал воды кипучии.

И он пускался по быстрым рекам

И по маленьким ручьевиночкам,

По глубоким, по большим озерам.

И он давал людям воспитайница,

Воспитайница, обмывайница.

Имя Индры впоследствии присвоено мамонту, который прозывался Индриком и считался зверем, принадлежащим Индре. Это позволяет предположить, что мамонты не только широко распространены в гиперборейскую эпоху, но и, скорее всего, одомашнены гиперборейцами[57]. Приручить мамонтенка, отбив его от стада, гораздо проще и безопаснее, чем устраивать трудоемкую и опасную охоту на гигантского зверя, которую так любят изображать иллюстраторы книг по первобытной истории. Одомашненные мамонты представляли собой одновременно и тягловую силу, и практически неиссякаемый запас пищи, который мог перемещаться вместе с мигрантами. Кроме того, как показывают многочисленные археологические раскопки, кости мамонта использовались как остовы древних жилищ типа юрт, а шкура – как теплое и непромокаемое покрытие. Недаром, обладая богатым опытом по одомашниванию мамонтов, гиперборейские мигранты, достигнув Индостана, обратили внимание прежде всего на слонов, которых вскоре одомашнили.

Арийское имя Ганга вначале относилось к женскому божеству, представляющему собой Небесную Реку, которая лишь впоследствии пролилась на землю. В санскрите сопряженным с именем богини Ганги выступает слово «gagana», означающее «воздушное пространство» или «небо». Дальнейшая трансформация древнейших лексем пошла по совершенно непредсказуемому пути. В древнеиндийском языке известно также слово «gaтб», что значит «толпа», «группа» и т. п. От него в конечном счете произошло современное английское понятие «gang», также означающее «группа», но в смысле «бригада» или «банда». Ну, а уж понятие «gang» в последнем значении породило интернациональное слово «гангстер», которое ни в переводе, ни в объяснении не нуждается. В немецком языке (как и английский, относящемся к германской языковой группе) слово «Gang» означает «ходьба», «хождение», «шаг», «ход» и образовано от глагола «gehen» – «ходить».

Не станем анализировать древнегреческие корни, от которых произошли современные медицинские термины «гангрена» и «ганглий». Но вот о русском языке немного скажем, поскольку это имеет непосредственное отношение к теме настоящего исследования. У нас нет слов с корнем «ганг», зато есть слова с корнем «ган»: «ганка» – «балясина», «точеный брусок», «ганить» – «хаять», «позорить» (откуда более известное по украинскому митинговому слогану «ганьба!» – «позор!»). С учетом фонетических, лексических и семантических перипетий вполне возможна былая связь между соответствующими древнеиндийскими и славянскими корневыми основами.

Но не только это: известный географ и топонимист Эдуард Макарович Мурзаев (1908 – 1998) указывает на связь индоевропейского слова «ганг» с тождественными словами из других языковых семей: по корейски «река» – «ган», в тунгусо-маньчжурских языках – «кан», по-вьетнамски – «конг» (откуда самая известная река Юго-Восточной Азии – Меконг). По-бурятски и монгольски «ганг» – «обрыв», «утес», «высокий берег реки», по-японски – «скала». В знаменитом калмыцком эпосе «Джангар» (а калмыкский язык относится к монгольской группе) действие разворачивается не в прикаспийских степях, как можно ожидать, а в далекой, чудесной стране Бумба, где царит Золотой век, живут бессмертные герои, люди не ведают забот и печали. Волшебная страна расположена не где-нибудь, а на берегу северного (ледяного) океана, который калмыки именуют Ганга, что лишний раз свидетельствует об общем полярном происхождении культур и традиций разных народов земли.

В Окском бассейне также немало топонимов и гидронимов с искомыми протокорнями «инд» и «ганг». Имеются здесь, оказывается, и овраг Индиевской, сопряженный с рекой Нара (имеющей, как мы помним, чисто арийское происхождение), и ручей Индриковской, впадающий в речушку Вобля. (А еще говорят, что мифический Индрик-зверь нигде, кроме голубиной книги, не поминается. Поминается, да еще как, – совсем неподалеку от Москвы!)

Сказанное выше во многом относится и к лексеме «рам», которая заслуживает самого пристального внимани по причине тесного ее сопряжения со священным именем царевича Рамы. Так звали благородного царевича из древнеарийской династии Икшваку, ставшего героем величайшего эпоса «Рамаяна», который принадлежит легендарному мудрецу Вальмики. В центре сюжета «Рамаяны» – грандиозная битва. Рама, его сподвижники и помогающий им сверхсовершенный обезьяний народ сражаются с сонмищем ракшасов (кровожадных демонов) и их предводителем десятиглавым Раваной, похитителем Ситы, блистательной жены Рамы. В общих чертах сюжет с похищением чем-то напоминает «Руслана и Людмилу», с той разницей, что у Пушкина нет царственных обезьян, а в «Рамаяне» они играют исключительно важную роль.

Символом Полярной прародины в арийской традиции выступала золотая гора Меру, которая располагалась на Северном полюсе и являлась центром Вселенной. Она упоминается во всех древнеиндийских сказаниях. В окрестностях Полярной горы обитали не одни только могущественные Боги, но и другие удивительные существа. Среди них – целый «обезьяний народ», мудростью своей и могуществом не уступавший самим Небожителям. К нему и принадлежал Сугрива[58] – тот самый Царь обезьян, который помог великому Раме одержать победу над демоном Раваной, дав в помощники царевичу своего главного советника – мудрейшую из мудрейших обезьян Ханумана.

Действие «Рамаяны», как известно, разворачивается на сугубо индийской почве. Но в ней отчетливо прослеживаются многочисленные северные реминисценции, восходящие к арийскому и доарийскому периоду истории индоевропейцев. Сказанное как раз и относится ко всей «обезьяньей линии» древнеиндийской мифологии. Лишнее подтверждение тому и известный эпизод «Рамаяны». Первоначально «обезьяний» царь Сугрива отправляет свое многочисленное войско на поиски похищенной Ситы, жены Рамы, не куда-нибудь, а на Север (!), красочно и довольно точно описывая предстоящий маршрут. Сначала спасителям Ситы предстоит преодолеть область ужасного мрака (читай: область полярной ночи). За ней посреди Вечного океана лежит Счастливая обитель света, с Золотой горой Меру, где повсюду растут чудесные плоды, реки текут в золотых руслах, и царит Золотой век. Любопытно, что здесь временнуе описание заменяется пространственным. Причем эту пространственную последовательность (сначала Царство тьмы, затем Царство света) следует и понимать во временнум плане (сначала полярная ночь, затем полярный день). Таким образом, индо-арийских сверхсовершенных «обезьянолюдей» приходится признать уроженцами Севера. Того же Ханумана (дословно – «Имеющий (разбитую) челюсть», из-за увечья, нанесенного ему Богом Индрой).

Нет также никаких сомнений, что в основе эпоса о подвигах Рамы лежат архаичные представления древних ариев, некогда мигрировавших с севера на юг. Именно поэтому повсюду на территории Евразии встречаются многочисленные топонимы и гидронимы с корнем «рам», сохранившиеся со времен эпохи арийского переселения народов. Есть они и на Крайнем Севере, откуда с периферийных прибрежных районов, окружавших погибшую Гиперборею, началось движение древних ариев на юг в поисках земель, более подходящих для жизни. Александр Васильевич Барченко (1881 – 1938), располагавший какими-то ныне утраченными сведениями и разработавший стройную историософскую концепцию, считал, что арийская миграция под руководством вождя Рамы (будущего героя эпической поэмы «Рамаяна») началась примерно девять тысяч лет назад с Кольского полуострова. Именно здесь, в самом его сердце, сохранились священное Рамозеро и пирамидальная гора Рамы.

Далее, медленно следуя с Севера на Юг и подолгу задерживаясь в местах, казавшихся им подходящими, индоарии оставили множество топонимических и гидронимических следов, в которых навсегда увековечено имя их легендарного предводителя. Действительно, и в Европе и в Азии нетрудно отыскать на карте названия городов, рек и озер с корневой основой «рам»: например, города Рамбуйе во Франции, Рамсгит в Англии, Рамсдорф в Германии, Рамигала в Литве, Рамади в Ираке, Рамла в Марокко и Израиле, Рамаллах на территории Палестинской автономии, Рамо в Кении, остров Рам близ побережья Шотландии и др. С учетом чередования гласных «а», «о», «и» можно и имя города Рима (Roma) интерпретировать как призводное от общеиндоевропейской лексемы «рам». А значит, и большую группу романских языков, в словарном запасе которых особенно много слов с той же корневой основой (взять хотя бы франкоязычные или испаноязычные имена и фамилии – Рамо, Раме, Рамбо, Рамадье, Рамон, Рамос, Рамирес и т. д.)[59].

Но и на русской почве прижилось и получило дальнейшее развитие множество слов с той же самой древнеарийской основой. Особенно характерны на территории России, и конкретно – в традиционных областях расселения русского народа, многочисленные топонимы и гидронимы с корнем «рам».

Это обусловлено тем, что в русском языке в прошлом слово «рама» (а также производные от него понятия) чрезвычайно распространено и многозначно. Это сегодня в обиходе под «рамой» понимается в основном «каркас для окон». В прошлом слова с этим корнем означали нечто совсем другое.

Согласно Словарю Владимира Даля, «рама» помимо «оконной обвязки» означает: «межу, границу, обвод, обход участка владения»; край, предел, конец пашни, которая примыкает к лесу или расчищена среди леса». Отсюда «рамень» (или «раменьё») – «лес, примыкающий к пашне» или «густой, дремучий лес, чернолесье». Соответственно «раменка» означала «лесной клин или остров», а «раменный» – «лесной, боровой»[60]. Есть еще два любопытных значения: «рамо» («рамена») – «плечо – от шеи до локтя» и «рамен» («ромен») – одно из народных наименований цветка ромашки. Это все – по Далю, котрый составлял свой словарь в первой половине XIX века. Смысловой диапазон слов с лексемой «рам» (который к началу XIX века уменьшился) еще более широкий: «рамяно» («рамено») – «сильно», «решительно», «громко», «быстро, стремительно», «строго, сурово», «чрезвычайно, очень»; «рамянство» – «сила, крепость»; «рамянный» – «сильный», «жестокий, тяжкий», «скорый, быстрый», «стремительный, неукротимый», «решительный, настойчивый», «великий, выдающийся, ревностный»[61].

Одним словом, у русского слова «рама» ярко выраженный «лесной смысл», и, судя по всему, именно в этом архаичном оно должно быть сопряжено с санскритом. Не знаю как кому – а автору этих строк видятся в этом вербальные следы движения индоариев через лесные массивы Евразии. Отсюда неудивительно, что топонимы с такой основой чрезвычайно распространены, особенно в лесных и лесостепных областях России. По Тверской области протекает речка Рам (в 12 километрах от сакрального города Кашина). В Брянской области есть поселок Рамасуха, в Смоленской – Рамоны, в Новгородской – Рамушево, в Воронежской – райцентр Рамонь. На карте Вологодской области одноименных топонимов Раменье целых двенадцать, а есть еще Раменниково, Рамешка и Рамешки (дважды). Еще больше аналогичных топонимов в Кировской области (бывшая Вятская губерния) – не менее двадцати. (Не можем также не упомянуть город Ромодан на Полтавщине.) Перечисление можно продолжить. Помимо достаточно распространенных во всех российских регионах топонимов типа «раменье», «раменки» и т. п., в Окском регионе зафиксированы озеро Рама, а также другие гидронимы – Раманза (дважды), Раманка, Раманец, Рамонин, Рамонской и др.

Марина Борисенко, ответственный секретарь научно-поисковой экспедиции «Гиперборея», которая давно интересуется этим вопросом, насчитала только в близлежащих к Москве областях более десятка топонимов с корневой основой «рам», включая Раменки, городской район в самой столице. Только поселков и деревень, поименованных Раменье и Раменское, в центральных областях около десяти (в Подмосковье есть даже целый Раменский район). Безусловно, двенадцать вологодских «рамений», а также их близнецы-братья (или сестры) в других областях России (включая Московский регион) – это не прямое следствие прохождения именно здесь в далеком прошлом индоарийских племен во главе с Рамой (или почитавших его в качестве первопредка), а по большей части результат позднейших наименований. В народе, дававшем подобные названия, конечно, имели в виду месторасположение новопоселений по отношению к лесу или каким-то связанным с лесом особенностей. Никто даже и не подозревал об арийском субстрате в словах с корнем «рам» (практически никто не задумывается об этом и сегодня). Но, как говорится, из песни слова не выкинешь: раз русский язык древнейшего индоевропейского происхождения, значит, в нем неизбежно имеется существенная санскритско-арийская подоплека.

Небезынтересно задаться вопросом: какие еще следы оставили будущие герои «Рамаяны» на древней Российской земле? Оказывается, на карте России можно выявить немало топонимов и гидронимов, имеющих, вполне возможно, арийское происхождение. Для примера возьмем Ситу – возлюбленную и жену царевича Рамы. В санскрите sitб означает «белый», «светлый» или же «освещенную (светлую) половину лунного месяца». В русском языке слова с корнем «сит» имеют совершенно иное значение (ср.: «сито», «сит» – камыш, осока). Тем не менее многие российские топонимы и гидронимы имеют, скорее, древнеарийское происхождение. К несомненным гиперборейским следам можно отнести название реки Сить, протекающей по территории современных Тверской и Ярославской областей. Река с аналогичным названием известна и на Вологодчине. Здесь же зафиксирована река Ситка, озера Ситцкое и Ситково. В других областях то же: река Ситню на Псковщине, Ситные озера на Новгородчине и т. д. В конечном счете все эти гидронимы восходят к санскритскому sitб и, вполне вероятно, к имени Сита.

Имя другого персонажа «Рамаяны», демона Раваны, можно без труда усмотреть в названии реки Равань, что протекает по нынешним Ленинградской и Новгородской областям (на Новгородчине есть еще поселок Рав(а)на). А божественный мудрец Вишвамитра, – разве не обнаруживается первая часть его имени в гидрониме Вишера? (Рек с таким названием на территории России целых четыре, все они притоки: в одном случае Волхова, в другом Камы, в третьем Вычегды, в четвертом Колвы.) Отца царевича Рамы звали Дашаратхи, его имя легко распадается на две составные части – лексемы «даш» и «рат». В русском языке немало слов с этими корнями: Даша (имя) (ср. также «дача»), ратай (пахарь), ратник (воин), рать (войско), ратовать (ходатайствовать). Неудивительно, что в топонимике России множество названий, от них образованных. Нетрудно подобрать подходящие топонимические эквиваленты и к имени царя обезьян Сугривы: достаточно вспомнить Кологрив в Костромской или Гривы в Псковской области (в последней, кстати, несколько деревень с таким названием).

Небезынтересно также проследить сопряженность имен некоторых ведийских богов с реальной российской топонимикой. Первое место в ведийском пантеоне принадлежит громовержцу Индре. Как уже было проиллюстрировано выше, лексема «инд» одна из самых архаичных и устойчивых в топонимике северных регионов России. Южнее ее распространенность заметно снижается, но не полностью. Вот достаточно показательные примеры: река Индикъяха в Ямало-Ненецком автономном округе (приток Мессояхи, впадающей в Тазовскую губу Обского залива); Инда, Индик (река), Индыгойка в Кировской области (бывшей Вятской губернии), Индеево в Псковской, Индычий в Воронежской. Особенно показателен гидроним Индрус, – река с таким названием, образованным при помощи двух древнейших арийских лексем «инд» + «рус», протекает в северо-восточной части Владимирской области (ближайший город – Вязники)[62].

Кроме того, есть все основания предположить, что по мере дифференциации языков и обособления в рамках первичной индоевропейской этнолингвистической общности отдельных языков и народов лексема «инд» могла утратить последнюю фонему, превратившись в «ин». Топонимов и гидронимов с такой корневой основой на российских территориях более чем достаточно: например, реки Инидорка, Иньва, Инья в Пермской области, Ингорь – в Новгородской, Инбожка в Ярославской, Инюха – в Тверской, Ингирь – в Костромской (здесь же деревни Инешка, Ингерь), Иночь в Московской (здесь же поселки Иневка, Иншаково, Иншино, Инюшинская), озеро Инемское – в Ленинградской, Инница (река) в Псковской, поселки Иньково в Смоленской, Иньшино в Тульской и др. (Сказанное в полной мере можно отнести и протолексеме «ганг»: по прошествии многих тысячелетий она вполне могла «укоротиться» и превратиться в «ган»). Так, в Окском регионе она сохранилась в усеченном виде, «ган», в составе таких, к примеру, гидронимов, как Ганапыс, Ганика, Ганка и др.

Аналогичная фонетическая трансформация и инверсия могли произойти и в первичной древнеарийской основе «зiva – «благой», «приносящий счастье», от которого в дальнейшем образовано имя бога Шивы. Верховное божество индуистского пантеона, входящее вместе с Брахмой и Вишну в так называемую божественную триаду тримурти, Шива отсутствует среди богов Ригведы, где его функции выполняет Рудра (ставший позднее в индуизме эпитетом Шивы). Но лексема «шива» («сива») существовала во времена как нерасчлененной индоевропейской этнолингвистической общности, так и после ее дифференциации и распада на отдельные самостоятельные языки и этносы. Точно так же и образ самого Шивы, его истоки уходят в доарийские времена, в том числе и в верования коренных народов Индостана, создавших цивилизацию задолго до вторжения индоарийских племен, которые поглотили культуру своих предшественников и заимствовали из нее множество образов и идей. Впрочем, если исходить из теории общего происхождения языков и культуры народов мира, соприкосновение мифологий и идеологий существовало задолго до того, как протоиндоевропейские народы пришли в движение и распространились по всей Евразии. Так что вопрос о том, что первично и что вторично в мифологии, остается открытым.

Пути топонимии в данном этимологическом процессе воистину неисповедимы. Одна из колоритных достопримечательностей российской Москвы – так называемая Вшивая горка, расположенная над геоактивной излучиной Москвы-реки, при впадении в нее Яузы. Даже уменьшительное «горка» слишком громко сказано. Холм, носивший такое гордое название, срыт и спрофилирован, на его месте давно уже отстроены современные здания, включая и знаменитую «высотку». Да и про «вшивость» вспоминают больше как про этимологический курьез, причем не сообщая самого главного. Дело в том, что «Вшивая» в названии горки – результат позднейшего переиначивания, народного словотворчества так сказать. В стародавние, дохристианские времена горка звалась не Вшивая, а Швивая. Археологи зафиксировали здесь древнее языческое святилище, связанное с каким-то древним культом.

Что это за культ? Вполне возможно (даже более чем вероятно), он связан с интересующими нас баснословно далекими временами арийских миграций. В таком случае ороним Швивая мог тогда звучать как Шивая. Сказанное вполне логично и обосновано: только таким образом можно рационально объяснить, почему Швивая – Шивая в конце концов превратились во Вшивую: не зная (точнее, намертво позабыв через десятки и сотни поколений), что такое Шивая, народ добавил к вычурному слову букву «в», и Шива «овшивел». Но тот Шива, имя которого поддается семантической реконструкции в московском топониме, не имеет ничего общего с многоруким Шивой. Он связан с ним, скорее всего, по смыслу и принадлежит женскому корреляту индуистского божества, известному как древнеславянская богиня Сива. Вот что сообщает о ней один из первых русских мифографов Андрей Сергеевич Кайсаров (1782 – 1813), досконально изучивший все доступные ему сведения: «Сива была богиня плодов (славян), которые почитали ее божеством плодородия и жизни. Изображали ее в виде нагой девицы, у которой голова была украшена венком. Волосы ее висели до колен; в правой руке она держала яблоко, а в левой – виноградную кисть…»[63].

(В)шивой горкой следы времен арийских миграций в московской топонимике не исчерпываются. Знаменитый арбатский переулок Сивцев Вражек в обозримом прошлом также был «вшивым» и прозывался Вшивцевым (о) вражком, но все потому, что давно исчезла с лица земли речушка Сивка (вот она – исходная корневая основа), вдоль которого он до XIV века располагался. Речка, зафиксированная в древнейших московских документах, исчезла, а переиначенный переулок (первоначально улица), названный по ее имени, остался. Нельзя не отметить, что от анализируемого древнеарийского слова «зiva» происходит и имя волшебного коня русских народных сказок – Сивка-Бурка. Но сказки сказками, а российская топонимика также сохранила повсюду следы сакрального древнеарийского слова, В русском языке оно приобрело значение «светлый», и в этом смысле рассеялось в многочисленных топонимах, образованных от слова «сивый».

Выше в связи с упоминанием имени мудреца Вишвамитры уже приводились названия рек в одной и той же огласовке – Вишера. Но та же самая корневая основа, «виш», просматривается и в имени древнеиндийского божества Вишну. Для понимания его глубинной этимологии и общеарийской значимости достаточно более внимательно приглядеться к некоторым словам русского языка. Вот, к примеру, знакомое и всеми любимое слово «весна», – казалось бы, совершенно русское. Однако оно имеет общее основание с другими индоевропейскими языками и восходит к древним общеарийским корням. Достаточно взглянуть на производное от слова «весна» прилагательное «вешний», чтобы увидеть в нем индийского бога Вишну и более общее русское понятие (Все)вышний, обозначающее высшее безначальное Божество, олицетворяющее главного властелина Вселенной (на что указывает его местоположение – в «вышине»). По-болгарски и сербскохорватски «высокий» звучит как «више» (ср. русскую сравнительную степень «выше»). Не случайно также в эпических песнях Эдды верховный Бог древнескандинавского пантеона Удин именуется Высоким.

Одним из первых указал на взаимосвязь слов «вышний», «вечный», «вещий» и «вешний» с именем индоарийского Бога Вишну русский писатель и историк-любитель Александр Фомич Вельтман (1800 – 1870). Он обратил на это внимание в первой же своей исторической монографии – «Индо-Германе, или Сайване» (1856). Кроме этого, плодовитый автор-беллетрист опубликовал еще три собственно исторические книги: «Атилла и Русь IV—V вв.» (1858), «Маги и Мидийские Каганы XIII столетия» (1860), «Первобытное верование и буддизм» (1864), где содержится немало более чем смелых и полуфантастических предположений по истории Древней Руси. Интересно также, что и того же происхождения наименование вишни – прежде всего дерева, а затем уже его ягод. Другими словами, вишня – это дерево Вишну. На юге России и на Украине вишня издавна почитаемое дерево – в одном ряду с дубом, березой, ясенем, липой. Существовал обычай вырезать посошки и палочки из вишневого дерева. Считалось, что вишневая палка наделена особой, волшебной силой, которая к тому же передается от деда к отцу и от отца к сыну.

Тождественность Вишну и Всевышнего однозначно проявляется и в смысловом (семантическом) плане. В переводе с древнеиндийского (ведийского) Вишну означает «проникающий во все», «всеобъемлющий». По индуистским воззрениям, он символизирует энергию, упорядочивающую Космос, и считается «владыкой существования и творения Вселенной»: «Мир возник от Вишну и пребывает в нем. (Вишну) – творец существования и предбытия мира, он – мир»[64]. Именно таким образ Держателя Вселенной, возникший еще в пору индоевропейской общности, рисовался и протославянам. Каменное изваяние Прото-Вишну обнаружено археологами при раскопках курганов в Днепропетровской области. Оно представляет собой низкорослого, лысого, бородатого мужчину (одно из первоначальных воплощений классического Вишну – «лысый карлик»), испещренного со всех сторон петроглифами в виде следов (след – традиционный знак, божественное клеймо Вишну), фигурами людей в сексуальных позах, животных, смыслообразующих орнаментов и информационно насыщенных «черт и резов». В совокупности все это олицетворяет Вселенную[65].

Между тем у Керносовского идола имеются также хвост и звериные уши (или рога?). Данные аксессуары вполне подходят и к древнегреческому Божеству стад, лесов и полей – Пану, имеющему доэллинское и, скорее всего, общеиндоевропейское происхождение. Кстати, и имя Пан родственно имени Вишну, означая «всё». Следовательно, Прото-Вишну тождествен Прото-Пану. Другое дело, что общеиндоевропейское Божество, олицетворяющее Вселенную, постепенно видоизменяло свои первоначальные функции – по мере расщепления первичной этнической общности и миграций праэтносов по всей территории Евразии. Если в индуизме Бог Вишну сохранил и преумножил верховные и властные функции в составе великой триады Тримурти (Брахма – Вишну – Шива), то в других исторических условиях и иной идеологической доминанте – Олимпийской религии, пришедшей на смену старым, доэллинским верованиям, – Бог Пан, ранее олицетворявший «всё», превратился во второстепенное лицо Олимпийского пантеона, хотя никто не отрицал его глубоких корней, уходящих в первозданную природу. Естественно, менялись изображения или изваяния божеств. Прото-Вишну так же мало походит на классические скульптуры вишнуистского канона, как Прото-Пан – на образ скотьего Бога со свирелью в руке на известной картине Михаила Врубеля «Пан». Художественное воплощение нетождественно заложенному в него смыслу.

Нет сомнения, что понятие «(Все)вышний» перешло в христианскую традицию из глубокой древности. Этимологи выводят слово «весна» из древнеиндийского «vasantas», («весна»); «vasar» («рано»), откуда древнеисландское «var» («весна»), латышское и литовское «vasara» («лето»). Фонетические и лексические закономерности в их историческом развитии лишь частично перекрывают закономерность формирования и передачи во времени (от поколения к поколению) смысла понятий, имеющих словесно-знаковую оформленность, но развивающихся по совершенно иным закономерностям. Филолог может и не заметить цепочку взаимосвязанных слов «Вишну» – «вешний» – «весна». Но мимо этого не сможет пройти культуролог, который оперирует не фонетическими, а смысловыми закономерностями, имеющими происхождение более высокого порядка. Что касается топонимики, то опосредованно на имя древнеарийского божества замыкается великое множество топонимов и гидронимов на карте России. От станицы Вешенской на Дону (где родился и умер великий русский писатель Михаил Шолохов) и до бывшего пригорода Москвы – Вешняков.

* * *

Корни древнейшей истории в том невообразимо далеком прошлом, когда прапредки современных народов еще не расчленены и не разъединены, а их язык, обычаи и верования во многом совпадали. Память о той невообразимо далекой эпохе запечатлена в современных живых языках (и прежде всего в корневых основах, общих для любых наречий), в мифологии и фольклоре, орнаменте и символике, обрядах и традициях. Носители этого бесценного культурного богатства вызрели и сформировались на территории современной России, впитав в себя ее неисчерпаемый творческий потенциал. Русская земля стала и тем мостом, по которому двигались нерегулируемые миграционные потоки, когда обрушились на ничего не подозревавших людей глобальные климатические и геофизические катаклизмы.

ВСЕ НАЧАЛОСЬ С ЛАДОГИ?

Все в мире имеет начало, кроме самого мира. Есть начало у русской истории. Есть начало и у русских рек. Истоки великих кормилиц Руси находятся в самом сердце России: Волги – на Валдае, Дона – в Тульской области, Днепра – в смоленско-тверском пограничье (по нынешнему административно-территориальному делению сам Днепр начинается в глухой смоленской украине, однако его приток Днепрец берет начало на территории Тверской губернии). Волхов вытекает из озера Ильмень, именовавшегося в старину Русским озером, и впадает в Ладожское озеро. Напротив, река Нева берет начало в Ладожском озере и завершает свой бурный бег в Балтийское море. Этот, по существу, сток ладожской воды образовался сравнительно недавно, по разным геологическим данным – от 3-го тысячелетия до новой эры до начала 1-го тысячелетия нашей эры. Как увидим дальше, данное обстоятельство, по всей вероятности, сыграло не последнюю роль в начальных шагах русской истории и определении ее исходной точки отсчета.

Именно Приладожье и Приильменье на протяжении более чем пяти тысячи лет выступает мощной точкой притяжения для славянских племен, начиная с той эпохи, когда три с половиной тысячи лет назад русский князь Словен срубил город на Волхове и назвал его в свою честь Словенском Великим, а его брат Рус построил в Южном Приильменье город Русу, где он до сих пор и находится под названием Старая Русса (при слиянии речек Порусья и Полисть). Некоторые филологи пытаются оспорить данный факт, донесенный до наших дней путем передачи от поколения к поколению устных преданий: дескать, не принято называть города, и особенно водные объекты, по именам людей. Странная аргументация, – как раз наоборот, принято, да еще как: и города (Александрия, Ярославль, Владимир, Ленинград, Сталинград, Калининград и пр.), и улицы в них (примеров миллион), и памятные места (Аскольдова могила, Рюриково городище, Владимирская горка). Даже целые страны носят имена выдающихся исторических деятелей, например Колумбия и Боливия. То же с гидронимами: достаточно вспомнить реку Гудзон и Гудзонов залив в Северной Америке, водопады Левингстона в Южной Африке, пролив Лаперуза на Сахалине и далее на Российском Севере – моря Берингово, Лаптевых, Баренцево.

Последующая история Словенска Великого и Русы теряется во мгле веков. Известно только, что Словенск сгорел, а Руса по сей день стоит на прежнем месте. Однако нет сомнения, что жизнь в этих очагах русской народности и государственности не прервалась ни на минуту. Об этом красноречиво свидетельствует хотя бы отмеченный в начальной летописи факт посещения этих земель апостолом Андреем Первозванным, который в 1-м веке новой эры прошел территорию современной России до самой Ладоги, благословил Русскую землю и предрек ей великое будущее. Лаврентьевская летопись повествует:

«Когда Андрей учил в Синопе и прибыл в Корсунь, он узнал, что недалеко от Корсуни – устье Днепра, и захотел отправиться в Рим, и направился в устье Днепровское и оттуда пошел вверх по Днепру. И случилось так, что он пришел и остановился под горами на берегу. И утром поднялся и сказал бывшим с ним ученикам: «Видите ли горы эти? На этих горах воссияет благодать Божья, будет город великий и воздвигнет Бог много церквей». И поднялся на горы эти, благословил их и поставил крест, и помолился Богу, и сошел с горы этой, где впоследствии возник Киев, и пошел по Днепру вверх. И прибыл к словенам, где ныне стоит Новгород, и увидел живущих там людей – каков их обычай и как моются и хлещутся, и удивился им. И отправился в страну Варягов, и пришел в Рим, и доложил о том, как учил и что видел, и рассказал: «Удивительное видел я в Словенской земле на пути своем. Видел бани деревянные, и разожгут их сильно, и разденутся догола, и обольются квасом кожевенным, и возьмут молодые прутья, и бьют себя сами, и до того себя добьют, что вылезут еле живые, и обольются водою студеною, и так оживут. И делают это постоянно, никем не мучимые, сами себя мучат, совершая таким образом омовение себе, а не мучение». Слушавшие это – удивлялись. Андрей же, побыв в Риме, пошел в Синоп»[66].

Эту легенду приводят и другие русские летописи; она считается соответствующей реальным событиям и фактам только в рамках истории церкви. Что касается светских историков – «профессионалов», они в один голос признают ее недостоверной, выдуманной и искусственно вставленной из конъюнктурных соображений. Такая точка зрения доминировала и считалась недискуссионной на протяжении всего времени, когда новозаветные легенды (как, впрочем, и ветхозаветные) считались мифологией чистейшей воды. Лично мы так никогда не считали. Все апостолы – такие же исторические личности, как и их Учитель. А потому и путешествие Андрея Первозванного по территории Южной и Северной Руси – вплоть до острова Валаама, древнего русского святилища, – можно считать в высшей степени вероятным.

Во времена пришествия апостола Андрея жизнь на Руси кипела в полную силу. Всюду, где прошел по Русской земле Андрей Первозванный, он видел не живущих по-скотски, «звериньским образом» людей, как рисовалось позднейшим христианским хронографистам и историкам шлёцерско-карамзинской ориентации, а процветающие славяно-русские общины, занятые насыщенным и продуктивным трудом – строительством, хлебопашеством, охотой, рыбной ловлей, обучением ратному делу и т. д. Повсюду высились укрепленные города и крепости, окруженные мощными бревенчатыми стенами. И если не существовало еще Киева (тоже вопрос), то на берегу Волхова жизнь била ключом. При этом слова летописца о месте, где «идеже ныне Новъгородъ», вне всякого сомнения, относятся к первой русской столице – Словенску Великому, куда, собственно, и направлялся любимый ученик Иисуса Христа. Грубо говоря, с этих позиций совершенно неважно, кто именно путешествовал в ту пору по Древней Руси. Важно другое: в летописи сохранились достоверные сведения о жизни наших пращуров в те далекие времена.

В устных преданиях Валаамского монастыря сохранились дополнительные подробности о пребывании апостола Андрея на Ладоге. Валаамская обитель подвергалась неоднократному погрому и разграблению, главным образом со стороны шведов (вплоть до Ништадтского мирного договора), до 1721 года претендовавших на Приладожье. Огню предавались хранилища и архивы. Особенно опустошительным оказался один из последних литовских набегов (еще одни претенденты на Святой остров): переправившись на остров по зимнему льду Ладожского озера, литовцы не только истребили поголовно захваченных в плен монахов, но и сожгли дотла бесценные книги и рукописи. Однако устное слово в огне не горит и в воде не тонет. Священные предания Валаама неистребимы, как и дух этого сакрального острова. В начале XIX века удалось реконструировать и записать древние предания, согласно которым апостол Андрей Первозванный «прошед Голяд, Косог, Роден, Скеф, Скиф и Словен смежных, лугами (степью) достиг Смоленска, и ополчений Скоф, и Словянска Великого и, Ладогу оставя, в лодью сев, в бурное вращающееся (?) озеро на Валаам пошел, крестя повсюду и поставляя по всем местам кресты каменные…» Ныне близ Никоновой бухты, где некогда апостол Андрей причалил к острову, построен Воскресенский скит. Монастырская братия свято чтит память о пребывании здесь почти две тысячи лет назад первого ученика Иисуса.

* * *

Судьбоносные события разыгрывались на Ладоге и в последующие времена. Утраченная Иоакимовская летопись, известная только в пересказе Василия Никитича Татищева (1686 – 1750), рассказывает о новгородских князьях, правивших в Дорюрикову эпоху. Их имена – Вандал, Избор, Столпосвят, Владимир (не путать с Владимиром Святым!), Буривой. По сообщению летописца, последний правил на обширной северной территории, именуемой Биармией (от этого слова происходит современное название Пермь). Столь огромные владения он приобрел в результате кровопролитной войны с варягами, которую развязал на свою голову. В конечном счете варяги взяли реванш, наголову разгромили Буривого, принудили его к постыдному бегству, а Новгород обложили тяжелой данью. Отголоски этой войны и ее последствия нашли свое отражение уже на страницах Несторовой «Повести временных лет», где рассказывается о последующем изгнании варягов «за море».

Любопытно и загадочно сообщение о столице Биармии, куда бежал Буривой. Она носит то же название, что и вся страна, и располагалась на острове, в неприступной крепости. Что это за остров, в каком море или озере он находится, какие следы далекого и великого прошлого сохранились там по сей день – можно лишь догадываться. Татищев считал, что упомянутым местом, где скрывался Буривой, можно считать остров между двумя рукавами реки Вуокса, впадающей в Ладожское озеро: здесь, согласно летописям, еще в конце XIII века построена русская крепость Корела, переименованная захватившими ее впоследствии шведами в Кексгольм, которые переиначили таким образом карело-финский топоним Кеккисаари, что переводится как Кукушкин остров. Сейчас это город Приозёрск в Ленинградской области, где и поныне возвышается древняя крепость (рис. 24).

Рис. 24. Приозёрск. Крепость Корела. (XIII в.)

Место сие уникально по всем параметрам – не только историческим, но и геофизическим. Дело в том, что когда-то именно здесь находился сток воды из Ладожского озера в Балтийское море. Затем в результате геологического катаклизма произошло поднятие суши и вода Ладоги оказалась на непродолжительное время запертой. Вскоре она нашла выход, пробив русло и хлынув в Балтику в виде новообразованной реки Невы, коей раньше не было и в помине. Обо всем этом красноречиво свидетельствуют некоторые участки суши в районе нынешнего устья отрезанной от Балтики реки Вуоксы. Поднявшееся дно Ладоги, ставшее берегом, предстает перед глазами в виде идеально отшлифованных скальных пород, по форме напоминающих панцирь гигантской черепахи или окаменевшего кита (рис. 25).

Сакральный участок ладожского побережья испокон веков привлекал людей. По сообщению ряда позднейших летописей, именно здесь родился князь Рюрик (рис. 26), родоначальник первой царской династии на Руси. Более того, согласно устным новгородским преданиям, записанным этнографом-самоучкой Александром Яковлевичем Артыновым (1813 – 1896), именно на острове в Ладожском озере заложил Рюрик и свою первую столицу. Так что к девяти российским столицам, перечисленным в предыдущей главе, можно добавить еще одну – десятую. Судя по всему, первоначально Рюрик никаким князем вовсе и не был. В 70-е годы XIX века известный фольклорист Елпидифор Васильевич Барсов (1836 – 1917) записал от не менее известного онежского сказителя Василия Петровича Щеголенка (1805 – 1886) устное предание о Рюрике, которое сильно отличается от версии «призвания варягов», изложенной в Несторовой «Повести временных лет». Вот это фольклорное свидетельство слово в слово:

«В старину князьки местами жили. Кто где расширился и овладел местом, тут и жил. И приехал Юрик-новосел из северной стороны, из дальней Украины[67], и распоселился жить в Ладоге. Но тут ему место не по люби, и приезжает он в Новгород Великий, и не с голыми рукама, и в союз вступает. И живет он день ко дню, и неделя ко неделе, и год ко году – и залюбили его новгородцы, что человек он веселого нраву и хорошего разуму и повышает себя житьем-богатством, а тут и побаиваться стали. Вот зазвонили на суём – в колокол – и выступает этот Юрик-новосел:

– Что, – говорит, – честное обчество, возьмите меня в совет к себе, и будь я над вами как домовой хозяин. Только можете ли вы за наряд платить мне половину белочьяго хвоста?

Рис. 25. Поднявшееся дно Ладожского озера в черте города Приозёрска. Фото В. Дёмина

Рис. 26. Князь Рюрик. Изображение на памятнике 1000-летию России в Великом Новгороде

Сметили и погадали граждане новгородцы и сказали:

– Можем, и платить будем половину белочьяго хвоста. И мало-помалу уплатили они, и им не в обиду это. Вот опять зазвенел колокол, и на сходе собрались, и говорит Юрик:

– А что, честное обчество новгородцы, можете ли вы платить мне и весь белочий хвост?

Подумали-погадали и опять сказали:

– Можем. И платить стали. Прошло немного, опять в совет собрались:

– А что, честное обчество, можете ли половину белочьей шкуры платить?

И ответ держат:

– Можем. Еще немного прошло – и в совете опять спрашивает Юрик:

– А что, честное обчество, можете ли вы платить мне и всю белочью шкуру?

Порешили платить и всю белочью шкуру, и платили долго. Видит Юрик, что платят, собрал всех на сходку и говорит:

– За белочью шкуру хочу я наложить на вас малые деньги, можете ли вы поднять мне?

И малые деньги они подняли – и поныне помнят этого домового хозяина и в Северной Украине, и в Олонецком крае, и в Новгороде. И после этого Юрика пуще и пуще повышали дань – с алтына на четвертину, а с четвертины на полтину, а с полтины на рубль, и так до Петра Первого, а после Петра платили и с живой души, и с мертвой и рубль, и два, и три, и четыре, и пять».

Варяжское происхождение Рюрика также нуждается в серьезном переосмыслении и уточнении. Нам уже приходилось неоднократно высказывать свою точку зрения. Тем не менее приходится еще раз повторить основные аргументы.

ВАРЯГИ – ПОСЛЕДНИЕ ПАССИОНАРИИ СЕВЕРА

Кто такие варяги? В XVIII—XIX веках возобладала точка зрения, согласно которой варяги – русское название знаменитых скандинавских викингов (норвежцы, шведы, датчане), терроризировавших Западную Европу на протяжении нескольких столетий. Мнение это преобладает и по сей день. Однако ни Начальная русская летопись, ни скандинавские саги и хроники достаточных оснований для подобных выводов не дают. Обратимся к Нестору. Первый раз варяги упоминаются на страницах «Повести временных лет» – на ее первых же страницах: в Лаврентьевской – на 2-м, в Ипатьевской – на обороте 3-го рукописного листа. Более того, они открывают список список из тринадцати народов, продолживших после потопа род Иафета. По-древнерусски это звучит так:

«Афетово бо и то колено: варязи, свеи[68], урмане[69], готе[70], русь, агняне[71], галичане, волхъва[72], римляне, немци, корлязи[73], веньдици[74], фрягове[75] и прочие…»

Какой вывод напрашивается первым из этого хрестоматийного отрывка? Прежде всего: варяги – какой-то совершенно самостоятельный этнос в ряду других народов, перечисленных Нестором. И уж никак не норманны – не шведы и не норвеги, которые были на Руси хорошо известны, но только не под именем варягов. Сами свеи и урмане также никогда себя варягами не называли (а именовались викингами), и в шведском, норвежском и датском языках такого слова вообще нет. Тем не менее на основании в основном косвенных данных в умы россиян внедрена, в общем-то, совершенно необоснованная и по существу нелепая мысль, что варяги – это не кто иные, как германоязычные викинги-скандинавы.

Дальше – больше: поскольку в «Повести временных лет» варяги сближались с Русью («… Зваху тьи варязи русь», – говорит Нестор), постольку и этноним «Русь» первоначально относился к какому-то германоязычному скандинавскому племени, а не к славянскому. Чего-либо более абсурдного за триста лет существования русской историографии трудно придумать. Летописцы до такой глупости не додумались; они вслед за Нестором писали только то, что было на самом деле: варяги – это Русь, и от них пошло название (прозвася) Русская земля. Что сие означает? Только то, что написано: варяги были русскими, и какие бы то ни было скандинавские викинги здесь ни при чем.

И говорили варяги по-русски или почти по-русски. Во всяком случае, переводчика для общения с полянами, древлянами, дреговичами, кривичами, вятичами и прочими им не требовалось. Образец живой варяжской речи сохранила и «Повесть временных лет». В статье под 983 годом рассказывается, как после победы Владимира Святого над литовским племенем ятвигов решено принести в Киеве человеческую жертву языческим богам (дело было за пять лет до принятия христианства). Жребий пал на двух варягов – отца и сына. Но прежде чем пролилась их кровь, состоялась перепалка между пытавшимися защититься варягами и посланниками жрецов. Экспрессивный диалог между обреченными на смерть варягами и их палачами с протокольными подробностями вопроизведен в летописи. Перед нами живая русская речь, вполне достойная того, чтобы найти отражение в Словаре Владимира Даля. И это не поздняя выдумка (как пытаются представить современные толкователи) – в таком случае придется большую часть Несторова труда объявить выдумкой.

Почему до сих пор не выявлено и не зафиксировано ни одного варяжского слова? Ответ более чем прост: какой-то варяжской лексики не было в принципе, ибо варяжский язык мало чем отличался от русского. Впрочем, одно слово имеется: «варежка» (раньше говорилось «варяжка») – типичная часть традиционной зимней варяжской (и русской) одежды. Но данный случай в комментариях не нуждается.

Особый разговор о варяжских именах. В летописи их приведено немало. Они во многом отличаются от традиционных русских имен (о причинах ниже). Но в такой же степени отличаются и от скандинавских имен, где не встретишь ни Рюрика, ни Трувора, ни Синеуса, ни Аскольда, ни Дира. Нет там и Олега с Ольгой, сопряжение последнего русско-варяжского имени с какой-нибудь Хельгой всего лишь искусственная натяжка, когда желаемое выдается за действительное. В договоре 945 года Игоря Старого с греками, заключенном при византийских царях Романе, Константине и Стефане, приводится целый список русских посланцев, присутствовавших при подписании документа. Большинство имен варяжские (нередко с прибавлением чисто русских прозвищ). Судите сами:

«Мы – от рода русского послы и купцы, Ивор, посол Игоря, великого князя русского, и общие послы: Вуефаст от Святослава, сына Игоря; Искусеви от княгини Ольги; Слуды от Игоря, племянник Игорев; Улеб от Володислава; Каницар от Педславы; Шихберн Сфандр от жены Улеба; Прастен Тудоров; Либиар Фастов; Грим Сфирьков, Прастен Акун, племянник Игорев; Кары Тудков; Каршев Тудоров; Егри Евлисков; Воист Войков; Истр Аминодов; Прастен Бернов; Ятвяг Гунарев; Шибрид Алдан; Кол Клеков; Стегги Етонов; Сфирка… Алвал Гудов; Фудри Туадов; Мутур Утин; купцы Адунь, Адульб, Иггивлад, Улеб, Фрутан, Гомол, Куци, Емиг, Туробид, Фуростен, Бруны, Роальд, Гунастр, Фрастен, Игелд, Турбен, Моне, Руальд, Свень, Стир, Алдан, Тилен, Апубексарь, Вузлев, Синко, Борич, посланные от Игоря, великого князя русского, и от всякого княжья, и от всех людей Русской земли. И им поручено возобновить старый мир, нарушенный уже много лет ненавидящим добро и враждолюбцем дьяволом, и утвердить любовь между греками и русскими»[76].

Обратите внимание, сколько раз в первом абзаце (а всего в договоре их двадцать три) повторено в разных вариантах слово «русский». Сие, надо полагать, точнейшим образом соответствовало реальному положению дел: варяги считали себя такими же русскими, как и днепровские или новгородские славяне. О том же свидетельствует и исходная формула договора: «Мы от рода русского…» Так не без гордости заявляют о себе одновременно люди, носящие как варяжские, так и чисто славянские имена. И надо полагать, сами они прекрасно осознавали свою языковую и этническую тождественность.

А теперь пусть кто-нибудь попробует отыскать вышеперечисленные русско-варяжские имена в скандинавских хрониках или сагах среди их героев и персонажей – шведов, норвегов, датчан, исландцев. Кое-что там, конечно, есть. Но совсем не то, что обычно представляется. Дело в том, что скандинавские викинги тоже общались с варягами, более того, практически не отделяли их от новгородских или киевских славян. Во всяком случае, скандинавы прекрасно знали: у них всех язык общий, этот язык – русский, и сами они – русские. Поэтому многие имена и названия, которые традиционно встречаются в скандинавских хрониках или сагах, являясь русскими по происхождению, относятся прежде всего к варягам. Приглядимся повнимательнее под данным углом зрения к одному из наиболее известных и часто цитируемых фрагментов «Саги об Олаве Трюггвасоне» (ибо, по распространенной версии, здесь речь идет о Киевской Руси во времена правления Владимира Святого):

«(972 – 983 гг.) В то время правил на востоке в Гардарики Вальдамар конунг, и был он славный муж. Мать его была пророчицей и предвидела многое, и исполнялось то, что она говорила. Она была уже слаба от старости, и такой был у нее обычай, что ее приносили в палату каждый вечер Йоля и она должна была говорить, что случится в мире, и сидела она в кресле перед «высоким местом» конунга, и, когда люди сели на свои места и собрались пить, сказал конунг: «Что ты видишь, мать, – нет ли чего-нибудь опасного для моей земли?» Она сказала: «Не вижу я ничего, в чем не было ей чести и славы. Вижу я то, что родился ныне в Норвегии сын конунга со светлыми духами-хранителями и над ним великий свет. Он будет воспитан здесь, в этой стране, и во многом поможет своей стране, а после вернется в свои родные земли и будет там конунгом славным и знаменитым, но скоро его потеряют, а когда он будет призван из мира, будет ему большая слава, чем я могу сказать. А теперь унесите меня – дальше я ничего не скажу». Этот Вальдамар был отцом Ярицлейва, отца Хольти, отца Вальдмара, отца Харальда, отца Ингибьёрг, матери Вальдмара, конунга данов»[77].

В приведенном отрывке масса удивительных подробностей. Но нет ничего такого, что стопроцентно доказывало бы: здесь речь идет о Киевской Руси, а Вальдамар-конунг – князь Владимир Стольнокиевский (достаточно взглянуть на приводимую в конце родословную, чтобы понять: речь может идти о ком угодно, только не о Крестителе Руси). География процитированного фрагмента (как, впрочем, и саги в целом, а также любых других саг) такова, что речь здесь идет не о Новгородско-Киевской Руси, а о Руси другой, Варяжской, в коей и правит конунг Вальдмар. Эта Варяжская Русь (как следует из текста саги) находилась где-то поблизости от Норвегии, но ничего общего (в смысле тождественности территории, языка или культуры) с ней не имела. Отсюда и знаменитая скандинавская Гардарики, – конечно же, Русь, но не только Новгродско-Киевская, а еще и Варяжская, ибо по языку для скандинавов они ничем особо не отличались, территории их сопрягались и пересекались, а сами варяги были «в доску своими» что в Киеве, что в Смоленске, что в Новгороде.

Скандинавы путали не только варягов и славян, но и их поселения. Новгород Великий по скандинавской традиции и в германоязычной вокализации именовался Хольмгард. Но не лишено вероятности, что здесь смешались различные топонимы. Подтверждение обнаруживается в Иоакимовской летописи, где приводится русское название Хольмгарда – Колмогард. Очевидно, раньше название этого древнеславянского города произносилось как Колмоград или Коло-город, а затем произошло переиначивание, – наподобие того как красивые и поэтичные имена древних русских городов Плесков и Твердь превратились в Псков и Тверь (Тферь). Из контекста Иоакимовской летописи совершенно определенно следует нетождественность Колмогарда и Великого Новгорода, так как здесь рассказано о том, как новгородский старейшина (в Ермолинской летописи он, как и полагается, назван посадником) Гостомысл, оказавшийся без сына-наследника, прежде чем выбрать жениха для своей дочери Умилы (выбор, как известно, пал на русского варяга Рюрика), решил принести жертву древним богам и отправился из Новгорода в Колмогард, где находилось языческое святилище. Возможно, ехать не пришлось слишком далеко, но для русских это разные понятия. А вот у скандинавов они смешались и Новгород стал Хольмгардом.

В Лаврентьевской летописи, если читать по оригиналу, а не по «уточненному» (то есть подправленному) тексту, сказано: «И от техъ прозвася Руская земля ноугородьци ти суть людье ноугородьци от рода варяжьска · преже бо беша словени». Написано, естественно, без пробелов и заглавных букв, только в одном месте «цельнолитая» строка разбита разделительной точкой. Исключительно важное свидетельство, но на него историки почему-то внимания не обращают. А зря – здесь черным по белому прописано: род варяжский изначально славянский, и варяги вместе с новгородцами говорили на русском языке. В противном случае получится, что население Великого Новгорода (оно ведь «от рода варяжского») и до призвания Рюрика, и в дальнейшем, надо полагать, пользовалось одним из скандинавских языков (если, конечно, придерживаться тупиковой формулы «варяги = скандинавы»). Абсурд, другого слова не подберешь.

Почему Нестор-летописец, перечисляя через запятую «потомство Иафетово» (варяги, шведы, норвеги, готы, русь, англы, галичане, волохи, римляне, немцы, венецианцы и прочие), не объявляет варягов шведами или норвегами (хотя в летописном перечне они названы раньше Руси) и не утверждает, что варяги говорили по-шведски или по-норвежски? Да потому, что для русского летописца, как и для всех русских людей той эпохи, абсолютно ясно: варяги не шведы и не норвеги, а такие же русские, как они сами, – даже переводчиков для общения не требовалось. Но то, что самоочевидно еще в ХII веке для Нестора и его современников, впоследствии оказалось камнем преткновения для большинства читателей и исследователей «Повести временных лет».

Но главный интерес, конечно, представляет смысл вышеприведенной сакраментальной фразы, на которой споткнулась не одна сотня великих и мелких историков и которая сделалась отправным пунктом бесславной норманской теории. Тезис о прозвании Русской земли вмещает очень ёмкую и исключительно важную информацию. Во-первых, «от тех» относится не к варягам вообще, а к братьям Рюрику, Синеусу и Трувору, о которых речь идет в предыдущем предложении (слово «варяг(ов)» добавили позднее, и оно существенно изменило смысл всего сказанного). Во-вторых, Рюрик и его братья назвали Русской землей не всю, так сказать, будущую Россию, а в первую очередь отнесли к ней новгородцев, жителей Новгорода, то есть нового города, построенного на месте старого Словенска, первой русской столицы, находившейся тут же поблизости, на Волхове, и названной так по имени князя Словена. Потому-то и потребовалось уточнить, кем теперь стали новгородцы, которые «прежде бо беша словени», то есть являлись жителями (населением) города Словенска.

В-третьих, ключевое во всей разбираемой фразе упоминание не о прежнем прозвании новгородцев – «словени» (то есть «жители Словенска»), а о том, что они соплеменники варягов («ти суть людье ноугородьци от рода варяжьска»). Другими словами, если рассуждать, так сказать, от противного, получается, что и сами варяги, и Рюрик с братьями – обыкновенные русские люди (хоть и жили в Заморье) и говорили на обычном русском языке, а не на каком-либо из скандинавском. Иначе получится, что на норвежском, шведском или датском языке говорили новгородцы, так как они, подобно Рюриковой семье, «от рода варяжська»[78].

Почему варяги сыграли столь выдающуюся роль в мировой истории, причем не разрушительную, а созидательную и объединительную? Такая задача под силу только энергонесущей популяции, сплоченному сообществу целеустремленных пассионариев. Наделенные мощным энергетическим потенциалом и повышенной активностью, они по природе своей обречены быть вожатыми, воодушевляя доверившиеся им народные массы на уготовленные подвиги и волею судеб становясь движущей силой исторического прогресса.

Конечно, можно назвать варягов и племенем, но с достаточной долей условности. Скорее всего, они представляли особое воинское братство – прообраз будущих рыцарских орденов. Жили в основном на побережье Балтийского (Варяжского) моря; летопись, однако, говорит о Заморье, а таковым вполне могли быть и арктические территории Ледовитого океана, находящиеся по отношению к Европейской России севернее Балтики и Беломорья[79]. Подтверждения легко отыскать и по сей день. Так, в Баренцевом море сохранились недвусмысленные топонимические следы былого и длительного пребывания здесь варягов. Это Варангский (то есть Варяжский) залив (Варангер-фьорд), омывающий с запада российский полуостров Рыбачий, а с востока – норвежский полуостров Варангер. Кстати, следующий на запад залив именуется Яр-фьордом: первая часть этого составного слова чисто русская и гиперборейская, связанная, скорее всего, с именем языческого солнцебога Ярилы.

Варяги, хорошо организованные, обладали богатым опытом во всех областях хозяйственной жизни, торговли, государственного управления и особенно воинского искусства. Потому-то и обратились в 862 году новгородцы к Рюрику с братьями, как сказали бы сейчас, за организационной помощью. И русские варяги быстро и охотно откликнулись, а затем плодотворно поучаствовали в становлении Руси и российской государственности. Конечно, наивно полагать, что отношения между варягами, с одной стороны, и новгородцами (а также псковичами, киевлянами, смолянами и т. д.) – с другой, всегда идилистические и безоблачные. Варяги бесцеремонно грабили соседей, те не оставались в долгу. Время жестокое, а люди и подавно.

Варяжские общины чем-то напоминали будущую структуру казачества, только в более архаичном и, уж конечно, не южном, а северном варианте. Не исключено, что именно варяги (или какая-то их часть) заложили основу русского казачества, включая и Запорожскую Сечь. По крайней мере потомки варягов наверняка могли стать организаторами и наставниками казачьего воинства. Судя по всему, варяги (как впоследствии и запорожцы) не обременяли себя узами постоянного брака. Женщины, скорее всего, составляли неотъемлемую часть военной добычи, использовались как наложницы, а затем вместе с детьми, рожденными от варягов, расселялись по разным территориям. Заводились семьи (временные и постоянные) и в крупных городах: в летописях говорится о кровавых конфликтах между варягами и новгородцами по поводу женщин. Рассказывая о варяжской дружине Ярослава (Мудрого) перед началом его борьбы за киевский престол, Нестор сокрушается: «…варязи бяху мнози у Ярослава, и насилье творяху новгородцем и женам их». Естественно, новгородские мужики такой обиды не стерпели и подчистую перебили всех Ярославовых варягов – охотников до чужих жен.

В описанном эпизоде интересно еще и другое: несмотря на то, что цвет варяжского рода бесславно погиб в новгородской поножовщине, Ярослав очень быстро набрал новую дружину, тысячу воинов, и вместе с новгородским ополчением повел ее на Святополка Окаянного, убийцу Бориса и Глеба. (Можно представить, сколько на Русской земле варягов, если в одночасье удается собрать тысячу отборных воинов и для этого не нужно даже никуда ездить или плыть!) В этой битве Ярослав победил, но сражение не стало последним и из занятого Киева вскоре пришлось бежать: разгромленный поначалу Святополк вскоре навел на Русь иноземные полчища – польское войско во главе со своим тестем королем Болеславом, – а вслед за тем и печенежскую орду.

Окончательная победа досталась Ярославу, и повсюду его сопровождала варяжская дружина. Называется даже имя ее предводителя – Якун (как видим, ничего общего со скандинавскими германоязычными именами). Нестор сообщает еще одну интересную деталь: Якун носил золотой плащ; он потерял его во время одной неблагоприятной для Ярослава и войска битвы. Описание этой битвы с Мстиславом, при свете молний, в сплошной пелене дождя (после чего на Руси наконец наступил долгожданный мир), – одна из впечатляющих картин «Повести временных лет»: «И бысть сеча сильна, яко посветяше молонья, блещашеться оружье, и бе гроза велика и сеча сильна и страшна…»

В дальнейшем загадочные пассионарии Севера без лишнего шума исчезли с горизонта отечественной истории. Часть их, безусловно, ассимилировалась, растворилась в безбрежном славянском море и окончательно обрусела. Некоторая часть, быть может, сохранила традиции воинского братства и, как уже сказано, стала ядром будущей Запорожской Сечи[80]. Часть перешла на службу к византийским императорам, где составила костяк дворцовой гвардии. Варяжская дружина насчитывала подчас до шести тысяч стойких витязей и отменных рубак. Благодаря им византийское войско одержало немало жизненно важных побед. Показательно и другое: в Царьграде варягов всегда считали русскими, и только русскими. Безусловно, значились в составе русско-варяжского войска и скандинавы, но, как нынче принято выражаться, на контрактной основе. Сами же европейские норманны никогда себя варягами не называли и становились таковыми, только вступая в русскую варяжскую дружину; когда срок контракта истекал, они вновь превращались в викингов.

Так что тесное взаимодействие между варягами и скандинавами безусловно, но кто на кого больше влиял еще вопрос. То же относится и к так называемым скандинавским заимствованиям в русской культуре. Да, в одежде, оружии, культовых предметах, утвари, украшениях, открытых археологами, много варяжской специфики. Вот только почему обязательно ее считать скандинавской. Почему бы не рассмотреть совершенно другой вариант – заимствования скандинавами достижений более развитой варяжской культуры.

Ведь когда дотошные греки спрашивали наших соотечественников, служивших в императорской гвардии: «Откуда вы, варяги?» – те не задумываясь отвечали: «Из Тулы…» Ничего себе ответ, если вдуматься. Впрочем, под Тулой подразумевался вовсе не город в центральной части России, а древняя Гиперборея, иначе Тулй, по имени таинственной полярной страны из знаменитой «Географии» Страбона и сочинений других древних авторов. Византийцы, как и арабы, говорили об «огромном острове Тула», расположенном посреди Ледовитого океана (подробнее см. Приложение 2).

Быть может, в социальной структуре варяжского воинского братства (ордена) отчасти сохранились и архаичные черты древнеарийского кастового сословия. Почему не предположить, что варяги – это трансформированный вариант одной из классических каст – кшатриев? Ведь она как раз и объединяла правителей, воинскую аристократию и дружинников. Корни Руси уходят в недосягаемые глубины индоевропейского прошлого. Оно зародилось, пережило расцвет, катастрофические потрясения и упадок на Севере, где климат в те времена был иным, чем теперь. Постепенно мигрировали на юг из-за неблагоприятных условий жизни многие индоевропейские прапредки современных этносов (индийцев, иранцев, греков, испанцев, итальянцев, армян, осетин и др). Ближе к северным широтам обосновалась часть славян; из них впоследствии вычленилась и русская нация.

* * *

Разобравшись более или менее с варяжским происхождением Рюрика, можно переходить к вопросу о его призвании вместе с братьями на княжение. Примечательно, что здесь тексты наиболее древних летописей – Лаврентьевской и Ипатьевской – не совпадают. Вот как звучит, к примеру, знаменитый фрагмент в передаче Ипатьевской летописи (точнее, по Ипатьевскому списку «Повести временных лет»):

«В год 6370. (862). И изгнали варягов дз море, и не дали им дани, и начали сами собой владеть, и не было среди них правды, и встал род на род, и была у них усобица, и стали воевать друг с другом. И сказали: «Поищем сами себе князя, который бы владел нами и рядил по ряду и по закону». Пошли за море к варягам, к руси. Те варяги назывались русью, как другие называются шведы, а иные – норманны и англы, а еще иные готы – вот так и эти. Сказали руси чудь, славяне, кривичи и весь: «Земля наша велика и обильна, а порядка в ней нет. Приходите княжить и владеть нами». И избрались трое братьев со своими родами, и взяли с собой всю русь, и пришли прежде всего к славянам. И подставили город Ладогу. И сел старший, Рюрик, в Ладоге, а другой, Синеус, – на Белом озере, а третий, Трувор, – в Изборске И от тех варягов прозвалась Русская земля. Через два года умерли Синеус и брат его Трувор. И принял всю власть один Рюрик, и пришел к Ильменю, и поставил город над Волховом, и назвал его Новгород, и сел тут княжить, и стал раздавать мужам своим волости и города ставить – тому Полоцк, этому Ростов, другому Белоозеро. Варяги в этих городах – находники, а коренные жители в Новгороде – славяне, в Полоцке – кривичи, в Ростове – меря, в Белоозере – весь, в Муроме – мурома, и над теми всеми властвовал Рюрик»[81].

К сожалению, переводчик слукавил: перевел слово «наряд» не в соответствии со смыслом оригинала летописи, а следуя дурной традиции, заложенной еще два века назад норманистами-русофобами, для коих важно подчеркнуть одно – на Руси «порядка… нет», подразумевая – «никогда не было и не будет». Чтобы убедиться – перед нами прямая и неуклюжая фальсификация, достаточно заглянуть в десятый том академического «Словаря русского языка XI—XVII вв.» (М., 1983. С. 227 – 230). Оказывается, понятие «нарядъ» в древнерусском языке имеет шестнадцать значений: 1) устройство, правопорядок… 2) руководство, управление, надзор… 3) оснащение, снаряжение, вооружение… 4) артиллерия, пушки… 5) заряд, снаряд… 6) набор вещей, одежды, украшений… 7) парадная, церемониальная, нарядная одежда… 8) уборка, украшение (как действие)… 9) убранство, внутренняя отделка… 10) совокупность вспомогательных деталей для оформления (застежки, пряжки и т. п.)… 11) подкладка (обуви); 12) нашивки и кружево по полам одежды… 13) приказание о посылке людей на работу, службу и т. п. … 14) комплект некоторых предметов… 15) состав, смесь; 16) подлог, сфабрикованное дело…

Большинство отечественных историков (не говоря об иноземных), не сообразили, что подлинный смысл Несторовой фразы связан с управлением и организацией. Их-то и недоставало рассорившимся новгородцам, почему они и обратились за помощью к близким по происхождению и языку варягам. Другими словами, требовался распорядитель, начальник, руководитель, управляющий (по-современному – объявлен конкурс на вакантную должность). Для обозначения данных понятий в древнерусском языке и миропонимании существовало одно-единственное слово, «нарядникъ», образованное от однокоренного «нарядъ». Об этом, собственно, и говорится у Нестора, а вовсе не о каком-то беспорядке-хаосе, извечно присущем безалаберным русским людям.

Что дело обстояло именно так, а не иначе, доказывают и более поздние русские летописи, в которые традиционно, но с некоторыми уточнениями включалась «Повесть временных лет». Так, в Тверской, Львовской, Никифоровской и других летописях (в точном соответствии с действительным смыслом) вместо слова «наряд» поставлено другое – «на-рядник». «Вся земля наша добра есть и велика, изобильна всем, а нарядника в ней несть, поидете к нам княжити и владети нами», – записано, к примеру, в Холмогорской летописи. Еще более удачная формулировка содержится в Густинской летописи, где вместо спорного «наряд» прописана развернутая фраза: «…но строения доброго несть в ней».

Конечно, сам Нестор также освещал вопрос о призвании варягов не по документам, а понаслышке – на основе устных преданий, которые сложились ко времени начала работы над «Повестью временных лет» в дружинной среде. Историю, связанную с Новгородом (тем более предысторию), он знал плохо, фрагментарно и в основном в тех аспектах, которые имели непосредственное отношение к Киевской великокняжеской династии. Это отмечает и В.Н. Татищев, приступая к изложению начальных страниц русской истории в соответствии с Иоакимовской летописью. Точнее, он присоединяется к мнению тверского монаха Вениамина, сделавшего необходимые выписки из утраченной в дальнейшем Новгородской летописи, составленной епископом новгородским Иоакимом в основном во времена Ярослава Мудрого. «О князех руских старобытных Нестор монах не добре сведом бе, что ся деяло у нас славян во Новеграде…» – таков приговор автору «Повести временных лет» в отношении знания им фактов ранней истории собственного Отечества.

К любопытным соображениям могут привести также записки «О государстве Русском» английского посланника Джильса Флетчера. Он посетил Москву в 1588 году, в царствование последнего представителя династии Рюриковичей – Федора Иоанновича. Флетчера интересовала не только политическая ситуация, сложившаяся в России в конце XVI века, накануне Смуты, но также истоки и корни русской истории. Собирая в Москве материалы для будущей книги, он, судя по всему, пользовался какими-то не дошедшими до нас источниками или устной информацией знатоков вопроса. В пользу последнего предположения свидетельствует фраза из трактата Флетчера: «Русские рассказывают…» Оказывается, в то время в Москве начальную историю Руси излагали несколько иначе, чем сегодня можно прочесть в «Повести временных лет». Согласно сведениям, полученным Флетчером от устных информаторов, братьев, призванных на княжение в Новгород, изначально не трое, а четверо и четвертого звали Варяг. Другими словами, Варяг оказывается именем не этноса или социума, не рода или военно-торгового объединения, а верховного вождя, по имени которого прозывались и все остальные.

Но и это еще не все. По Флетчеру, в первоначальном распределении власти участвовало не трое братьев-варягов, как у Нестора, а целых восемь претендентов на управление Русской землей. Помимо Рюрика, Синеуса, Трувора и Варяга, это еще хорошо знакомые нам братья Кий, Щек, Хорив и сестра Лыбедь. Выходит, в Москве, предоставляя англичанину такую информацию, считали всех восьмерых современниками, а акт распределения земель и сфер влияния – единовременным. Из сказанного следует также, что первая русская правительница-женщина была не благоверная княгиня Ольга, а легендарная язычница Лыбедь, к которой восходит фольклорный образ прекрасной царевны Лебеди. Конечно, когда писалась христианизированная история Руси (а процесс непрерывного «редактирования», купюр и подчисток продолжался и в XVI веке, например при составлении Степенной книги и Никоновой летописи), таким деталям уже не придавали серьезного значения – их просто опускали за ненадобностью.

СТАРАЯ ЛАДОГА И ВЕЛИКИЙ НОВГОРОД – ДРЕВНИЕ СТОЛИЦЫ РУСИ

Итак, прежде чем появиться в Новгороде, Рюрик долго скитался в Приладожье, от устья реки Вуоксы до излучины Волхова, где срубил первый стольный град будущей российской династии – Ладогу (Старую). Позднее крепость достроил Олег Вещий, а в 1114 году новгородский князь Мстислав Великий воздвиг каменные стены, неоднократно перестраиваемые в последующие века (рис. 27). Сейчас здесь реконструирована крепость XVII—XVIII веков; внутри ее сохранилась жемчужина древнерусской архитектуры – Георгиевский собор XII века.

Рис. 27. Старая Ладога

Священное место земли Русской и поныне поражает своей сакральной уникальностью. Порой кажется, что Рюриковы времена совсем рядом. Повсюду древние курганы, среди них – самый большой, под которым, по преданию, похоронен Олег Вещий. Вот что утверждается в Новгородской Первой летописи младшего извода:

«И прозваша и Олга Вещии; и бяху людие погани и невегласи. Иде Олег к Новугороду, и оттуда в Ладогу. Друзии же сказають, яко идущю ему за море, и уклюну[82] змиа в ногу, и с того умре: есть могыла его в Ладозе».

По другому местному преданию, в Ладоге находится и тайная могила Рюрика, похороненного в золотом гробу в одном из подземных убежищ. В самом деле, вокруг города множество неизведанных пещер и подземных ходов, один из них даже проложен под Волховом. Современные гидрогеологи отрицают даже принципиальную возможность сооружения чего-то подобного в далеком прошлом (из-за отсутствия инженерных навыков и соответствующей техники). Но ведь система подземных убежищ и туннелей могла возникнуть гораздо раньше, в гиперборейские времена, когда уровень развития был совершенно иным. А Рюрик и его соплеменники воспользовались уже готовым, созданным задолго до них. Так или иначе, имеются неопровержимые факты, свидетельствующие о наличии разветвленной сети подземных коммникаций и скрытых убежищ. Одно из первых опубликованных свидетельств принадлежит генералу-майору Герарду, которому еще в начале 20-х годов XIX века по потайной каменной лестнице удалось проникнуть в обширный подземный зал, от которого отходило несколько подземных ходов. Однако продолжить исследование не представилось возможным из-за тяжелого, спертого воздуха, в котором невозможно дышать. Аналогичное письменное свидетельство оставила и подземная зкспедиция монахов, состоявшаяся в 1884 году.

А вот «подземный репортаж» журналиста и краеведа Юрия Сякова, попытавшегося проникнуть в Танечкины пещеры (так в народе прозываются рукотворные подземелья) уже в наши дни:

«Было тихое осеннее утро. Ночные заморозки прибили к земле пожелтевшую траву. Над рекой клубился туман и белесой пеленой застилал берега и мирно устраивался в низинах. Мы надели утепленные прорезиненные костюмы, каски, проверили фонари и… полезли в темную дыру под грудой камней. Лаз был настолько узким, что невозможно было поднять головы. Все, что я видел в эти минуты, – это крепкие ботинки ползущего впереди опытного специалиста. Было душно. Пахло погребом, сыростью, могилой… Метров через десять, порядком устав и ударившись несколько раз головой об острые выступы плитняка, мы оказались на распутье: проход разветвлялся. Один лаз вел куда-то вниз, а второй… Мы решили ползти по второму. Через десять минут он вывел нас на поверхность около большого валуна в ольховых зарослях. Мы проползли под землей метров пятьдесят. Выход или вход в лаз был настолько хорошо замаскирован самой природой, что мы даже не предполагали его существования.

Не скажу, что меня охватило полное разочарование от быстро закончившегося путешествия под землей. Скорее, это была радость от увиденного дневного света. Мы молча отряхивались от земли, сняли свои шахтерские каски. Тот, кто полз первым, подозвал всех членов нашей небольшой экспедиции. Он протянул руку и разжал кулак. На его ладони лежали два наконечника стрел и совершенно черный обломок то ли монеты, то ли какого-то украшения. Как-то получилось само собой, что мы посмотрели в одну сторону: за рекой из тумана вырисовывались церковь Святого Георгия и башни Староладожской крепости».

Староладожские краеведы ни на минуту не сомневаются: придет время, и золотой гроб Рюрика обязательно предстанет перед глазами изумленных поисковиков…

Подземная Русь – тема особого разгвора. Испокон веков люди стремились укрыться под землей – от непогоды, лютых зверей, недобрых глаз. Подземные убежища и целые пещерные города существуют повсюду. В России они встречаются от северных до южных границ. Христианские монахи пришли здесь на смену наследникам Гипербореи. Легенды о «подземной чуди» распространены по всему Русскому Северу[83]. Однако и южные регионы дают немало пищи для размышления. Вот уже четверть века исследует древние подземные туннели в районе реки Медведицы (притока Дона), взорванные в годы Великой Отечественной войны, научно-поисковая экспедиция под руководством В.А. Черноброва.

Совсем недавно обнародованы документы из архива Воронежской области (еженедельник «НЛО», 2002. № 28). Весной 1923 года здесь, близ деревни Чигорак Грибановского уезда, при уточнении налогооблагаемых посевных площадей землемеры столкнулись с таинственными подземными обитателями, говорившими на древнем языке и одетыми в архаичные костюмы. Они имели обширные подземные владения, соединенные с поверхностью длинным туннелем.

* * *

После Старой Ладоги центр русской истории ненадолго переместился в Великий Новгород (рис. 28), находившийся на перекрестке традиционных миграционных и торговых путей и, кроме того, занимавший удобное стратегическое положение как для обороны от многочисленных недругов, так и для собственной экспансии во всех направлениях. О новгородской деятельности Рюрика летописных сведений сохранилось очень мало. Известно только, что присмотрел его в качестве наиболее достойного жениха и мужа для своей дочери Умилы новгородский старейшина Гостомысл. Перед смертью он посоветовал новгородцам пригласить зятя на княжение. Как известно, это случилось в 862 году.

Не все, однако, приняли совет достопочтимого вождя однозначно: Никоновская и другие летописи времен централизованной Руси скупо сообщают о восстании жителей Новгорода под водительством Вадима Храброго, которое окончилось гибелью смельчака. Княжение Рюрика продолжалось достаточно долго, семнадцать лет, и завершилось в 879 году созданием Новгородской Руси – первого государства новой династии, процарствовавшей в России 719 лет. Несторова «Повесть временных лет», по существу, фиксирует только начало и конец Рюриковой деятельности. В остальном в летописи либо лакуны, либо сообщения о заморских событиях – вступлении на престол нового византийского императора да крещении Болгарской земли. Судя по всему, личной вины Нестора-летописца в том нет: его бессмертный труд подвергся при Владимире Мономахе жесточайшей цензуре в угоду киевским князьям, в результате чего изъятыми оказались целые страницы, а оставшиеся тщательно отредактированы, подчищены или переписаны заново.

Рис. 28. Георгиевский собор XII века в Ладоге (Старой)

Впрочем, по смерти Рюрика ближайшие и отдаленные перспективы нового государственного образования еще достаточно неопределенны. В Киеве властвовали сильные конкуренты, Аскольд и Дир, – настолько сильные, что без труда организовали поход на всесильную Византию и на двухстах кораблях осадили Царьград (только чудо спасло город от захвата и разграбления). Можно представить, что случилось бы, если бы эта армада отправилась не к Константинополю на Босфоре, а к Новгороду на Волхове. По счастью, этого не произошло, а спустя четверть века Олег Вещий, опекун сына Рюрика, Игоря, и регент нового Российского государства, сумел хитростью переломить ситуацию в пользу Новгородской Руси:

«В год 6390 (882). Выступил в поход Олег, взяв с собою много воинов: варягов, чудь, словен, мерю, весь, кривичей, и пришел к Смоленску с кривичами, и принял власть в городе, и посадил в нем своего мужа. Оттуда отправился вниз, и взял Любеч, и также посадил мужа своего. И пришли к горам Киевским, и узнал Олег, что княжат тут Аскольд и Дир. Спрятал он одних воинов в ладьях, а других оставил позади, и сам приступил, неся младенца Игоря. И подплыл к Угорской горе, спрятав своих воинов, и послал к Аскольду и Диру, говоря им, что-де «мы купцы, идем в Греки от Олега и княжича Игоря. Придите к нам, к родичам своим». Когда же Аскольд и Днр пришли, выскочили все остальные из ладей, и сказал Олег Аскольду и Диру: «Не князья вы и не княжеского рода, но я княжеского рода», и показал Игоря: «А это сын Рюрика». И убили Аскольда и Дира, отнесли на гору и погребли Аскольда на горе, которая называется ныне Угорской, где теперь Ольмин двор; на той могиле Ольма поставил церковь святого Николы; а Дирова могила – за церковью святой Ирины. И сел Олег, княжа, в Киеве, и сказал Олег: «Да будет это мать городам русским». И были у него варяги, и славяне, и прочие, прозвавшиеся русью. Тот Олег начал ставить города и установил дани словенам, и кривичам, и мери, и установил варягам давать дань от Новгорода по 300 гривен ежегодно ради сохранения мира, что и давалось варягам до самой смерти Ярослава»[84].

Так возникла Новгородско-Киевская Русь, ибо Великий город на Волхове еще полтора века продолжал играть важнейшую (а подчас решающую) роль в русской истории, за что в конце концов и получил относительную вольность. Даровал ее феодальной республике на Волхове Ярослав Мудрый, сын крестителя Руси – князя Владимира. Заслуга новгородцев, в общем-то, вполне стоила того: они выставили 40 тысяч (!) ратников, кои помогли Ярославу вместе с варягами-наемниками одолеть брата Святополка (убийцу Бориса и Глеба) и занять Киевский престол.

В эти страшные междоусобные времена первой на Руси гражданской войны новгородцы еще именовали себя словенами, то есть насельниками Словенской земли, названной так по имени первой столицы Словенска Великого, на развалинах (точнее, на пепелище) которой был воздвигнут Великий Новгород. Затем наступил «темный век» новгородской истории: более чем на столетие о жизни Новгородской республики, освободившейся от великокняжеского диктата, практически почти ничего не известно. Кто держал в руках Новгородскую Первую летопись старшего извода, знает: начало ее попросту выдрано, а на последующих сохранившихся страницах описываются в основном события в Киеве. Не сохранились даже тексты дарованных Ярославом основополагающих документов, «Правды» и «Устава», где были сформулированы принципы и юридические нормы новгородского народоправства: то ли грамоты надежно спрятаны во времена соперничества с Москвой, то ли их уничтожили опричники Ивана Грозного.

Рис. 28а. Новгородский Кремль. Фото А. Орлова

В XIII веке Новгородская республика достигла пика своего расцвета и могущества. Отражение экспансии католической и Запада, разгром шведов в битве на Неве и немцев с ливонцами на льду Чудского озера, блестящая воинская, государственная и дипломатическая деятельность Александра Невского, его мудрая политика в отношении Золотой орды – все это славные страницы не только новгородской, но и общероссийской истории. Однако, как обычно случается, последующие поколения не смогли преумножить или хотя бы закрепить достигнутое. Начался застой, а затем и разложение. Псевдодемократические нормы поведения, искусно регулируемые городской элитой и агентами влияния сопредельных стран и культивируемые в своих собственных интересах, только усугубили ситуацию и привели к тому, что уже в следующем, XIV веке в условиях жесточайшего татаро-монгольского ига и перманентной княжеской междоусобицы идеалом новгородской вольницы вместо общерусского патриотизма стали шкурничество, сепаратизм и разбой.

На передний план выдвигается криминальная личность средневекового бандита – ушкуйника: он изменил христианским заповедям, грабил и сжигал повсюду русские города, вырезал поголовно все мужское население и продавал мусульманским работорговцам молодых женщин и девушек. Деяния сих «рыцарей ножа и топора», перемещавшихся на многовесельных лодьях-ушкуях по русским рекам, мало чем отличались от зверств золотоордынских карателей, а по бессмысленной жестокости нередко их превосходили. В учебниках и исторической литературе эти факты, как правило, старательно замалчиваются. Исключение, пожалуй, составляет известнейший русско-украинский историк Николай Иванович Костомаров (1817 – 1885). Вот как описывается он один из набегов новгородской вольницы на Кострому:

«Ушкуйники приплыли к городу рекою Костромою. Костромичи, зная, чего можно ожидать от таких гостей, вышли против них с оружием; и было их пять тысяч во главе с воеводой Плещеевым. Новгородцы сошли на берег и как только поняли, что костромичи встречают их не добром, то разделились надвое. Одна половина пошла прямо на костромичей, а другая зашла им в тыл и спряталась в кустах можжевельника. Они разом ударили на костромичей – и спереди, и сзади. Воевода Плещеев первый оставил рать и побежал в Кострому; за ним все «защитники» города пустились врассыпную. Новгородцы некоторых вдогонку убили, других повязали; третьи успели скрыться в лесу. Тогда ушкуйники вошли в беззащитную Кострому, простояли там неделю, ограбив подчистую: они брали все, что им попадалось под руки; не оставляли даже того, чего не могли брать с собою; взяли только, что было подороже, а все остальное сожгли. В заключение набрали они сколько хотели пленников, особенно женского пола, и поплыли вниз по Волге. Далее они пристали в Нижнем Новгороде, здесь награбили все, что им приглянулось, и зажгли город. Отсюда они поплыли в Болгары и там распродали бесерменам (мусульманам. – В. Д.) женщин и девиц костромских и нижегородских, а потом проследовали еще ниже. Встретив по пути на судах гостей бесерменских, грабили суда, а людей убивали, христианских же купцов – только грабили и отпускали живыми. Так достигли они Астрахани. Тут-то постигло их воздаяние и за костромичей, и за нижегородцев. Какой-то татарский князь заманил их лестью, и татары перебили всех новгородских ушкуйников без милости, забравши их имущество, приобретенное в русских городах…»

Во все времена и у всех народов подобная вседозволенность и безнаказанность быстро оборачивались бедой для самого существования социума. Так случилось с Римской империей; то же самое в конечном счете грозило Руси. Ушкуйническая идеология и психология проникли во все поры новгородского общества, превратив подлинные свободы в анархию, вольнодумство – в измену православию (ересь жидовствующих), а независимость – в измену общерусским интересам. Конкретные проявления данной тенденции прекрасно показал историк-славянофил Иван Дмитриевич Беляев (1810 – 1873) в своей книге «История Новгорода Великого от древнейших времен до падения» (1866):

«В Новгороде в это время богатые и сильные безнаказанно давили слабых и бедных; там на богачей не было ни суда, ни управы, суды разгонялись буйными приятелями или наемниками подсудимых, в самое вече бросали каменьями и грязью, там только сильный мог найти управу при помощи своей силы и богатства, там уже образовались толпы бездомных голышей, готовых за чарку водки на какое угодно буйство и беззаконие, там уже можно было ограбить и пустить по миру любую вдову и сироту при помощи самого суда. А посему естественно для Новгорода все обеспечение старых прав и вольностей, дарованное Коростынским миром, было только обеспечением своевольства и беззакония, ручательством за быстрое и окончательное разложение Новгородского общества. Новгороду, по его тогдашнему внутреннему состоянию, нужна была новая, крепкая и непреклонная сила для обуздания своеволия и неправды, нужно было стеснение и ограничение старых прав и вольностей, уже отживших свое время, а не их обеспечение и признание».

Понятно, что неуправляемая и бесконтрольная вольница, по непонятным причинам отождествляемая некоторыми историками с превратно понятыми и истолкованными свободой и демократией, нуждалась в немедленном обуздании. Тем более что Новгород, а вслед за ним и Псков, недовольные укреплением Москвы, затеяли опасные политические интриги и возымели серьезное намерение поступиться общероссийскими интересами и присоединиться либо к Литве, либо к Ливонии, либо к Швеции. Чтобы покончить с сепаратистскими настроениями (которые, к чести новгородцев и псковичей, разделяли далеко не все), требовалась бескомпромиссная политическая воля и твердая самовластная рука. Таковая вскоре нашлась: Иван III (Великий) и Иван IV (Грозный) навсегда отбили у новгородских и псковских псевдодемократов охоту торговать интересами Государства Российского.

Какой крови это стоило – хорошо известно из летописей и мемуарных источников. Московские летописцы не пожалели ярких красок и возвышенных слов в похвалу авторитетному и грозному властителю Государства Российского. Они точно прониклись тем общим пассионарным духом, который был присущ самому царю Ивану III, его ближайшим сподвижникам и всему московскому люду, что ковали мощь и величие Российской державы. Особенно наглядно это проявилось во время борьбы с новгородским сепаратизмом, когда независимая и богатая феодальная республика на Волхове в своем соперничестве с Москвой дошла до последнего предела и готова была, поступясь общерусскими интересами, перейти в подданство к польскому королю. Вождем и идейным вдохновителем антимосковской партии волею случая стала вдова новгородского посадника Марфа Борецкая и ее дети. Правда редко бывает на стороне государственных изменников и предателей. Так случилось и с новгородскими самостийниками. Они не вняли даже небесным знамениям и ноосферным предупреждениям, явственно предупреждавшим о плачевном исходе их черных замыслов. Одна из псковских летописей сообщает:

«…И в четверг (30 ноября 1475 года) на ту нощь бысть чюдо дивно и страха исполнено: стряхнувшеся Великои Новъгород против князя великого, и бысть пополох во всю нощь сильне по всему Новуграду. И ту же нощь видеша и слыша мнози вернии, как столп огнян стоящь над Городищем от небеси до земля, тако же и гром небеси, и по сих ко свету не бысть ничто же, вся си Бог укроти своею милостью; яко же рече пророк: не хощет бо Бог смерти грешьничь, но ждеть обращениа».

Во ту же пору случилось страшное видение и у Савватия Соловецкого: оказавшись по делам монастыря в Новгороде и попав на пир в терем Марфы Борецкой, он вдруг увидел бояр, сидевших за столом, безголовыми, и предсказал их скорую гибель. Рядовые новгородцы не желали сражаться за неправое дело и не считали Москву смертельным врагом: их гнали в бой насильно и путем устрашения: «А новгородские посадники, и тысяцкие, и с купцами, и с житьими людьми, и мастера всякие или, проще сказать, плотники и гончары, и прочие, которые отродясь на лошади не сидели и в мыслях у которых того не бывало, чтобы руку поднять на великого князя, – всех их те изменники силой погнали, а кто не желал выходить на бой, тех они сами грабили и убивали, а иных в реку Волхов бросали…»

Именно поэтому в новгородской эпопее явственно видно пассионарное воодушевление москвичей, которое переломило апатию во много раз превосходящего большинства новгородцев. Последние думали прежде всего о своей мошне, первые – об интересах Родины. Во всех летописях с разными подробностями описывается знаменитая битва на реке Шелони 14 июля 1471 года, где немногочисленная московская рать под водительством князя-пассионария Данилы Холмского наголову разгромила многократно превосходящее ее новгородское ополчение. Карамзин суммировал рассказы различных летописей в общую впечатляющую картину (6-й том, целиком посвященный царствованию Иоанна IV, многими признавался лучшим во всей 12-томной «Истории Государства Российского):

«В самое то время, когда Холмский думал переправляться на другую сторону реки, он увидел неприятеля столь многочисленного, что Москвитяне изумились. Их было 5 тысяч, а Новгородцев – от 30 тысяч до 40 тысяч: ибо друзья Борецких еще успели набрать и выслать несколько полков, чтобы усилить свою конную рать.(Июля 14). Но Воеводы Иоанновы, сказав дружине: «Настало время послужить Государю; не убоимся ни трехсот тысяч мятежников; за нас правда и Господь Вседержитель», бросились на конях в Шелонь, с крутого берега, и в глубоком месте; однако ж никто из Москвитян не усомнился следовать их примеру; никто не утонул; и все, благополучно переехав на другую сторону, устремились в бой с восклицанием: «Москва!» Новгородский летописец говорит, что соотечественники его бились мужественно и принудили Москвитян отступить, но что конница татарская (татары были союзниками царя Ивана во время первого похода на Новгород. – В. Д.), быв в засаде, нечаянным нападением расстроила первых и решила дело. Но по другим известиям (в большинстве летописей. – В. Д.) Новгородцы не стояли ни часу: лошади их, язвимые стрелами, начали сбивать с себя всадников; ужас объял Воевод малодушных и войско неопытное; обратили тыл; скакали без памяти и топтали друг друга, гонимые, истребляемые победителем; утомив коней, бросались в воду, в тину болотную; не находили пути в лесах своих, тонули или умирали от ран; иные же проскакали мимо Новагорода, думая, что он уже взят Иоанном. В безумии страха им везде казался неприятель, везде слышался крик: «Москва! Москва!» На пространстве двенадцати верст полки Великокняжеские гнали их, убили 12 тысяч человек, взяли 17 тысяч пленников, и в том числе двух знатнейших Посадников, Василия Казимера с Дмитрием Исаковым Борецким; наконец утомленные возвратились на место битвы…»

Победоносный клич «Москва! Москва!», прозвучавший впервые на Шелони, на долгие десятилетия стал главенствующим на всей необъятной территории новой и разрастающейся вширь России. Усмирение и умиротворение Новгорода сопровождалось жесточайшими репрессиями. Летописцы сообщают о них с леденящими душу подробностями. После Шелоньской битвы на пепелище Старой Руссы Великий князь Московский самолично учинил показательную расправу над приверженцами новгородской самостийности и сторонниками Марфы Посадницы. Для начала у рядовых пленных отрезали носы, губы и уши и в таком виде отпустили по домам для наглядной демонстрации того, чту впредь ожидает любых смутьянов, не согласных с позицией верховной московской власти. Плененных же воевод вывели на старорусскую площадь и, прежде чем отрубить им головы, у каждого предварительно вырезали язык и бросили на съедение голодным псам. Страшно, жестоко, бессмысленно, но, похоже, иного лекарства против воинствующего сепаратизма, кроме применения силы, история просто не знает (о чем, между прочим, свидетельствуют и события нашего времени). Ведь новгородцы не внимали словам разума и убеждения. Увещевательных грамот им отправлено предостаточно. Если бы царь Иван проявил мягкотелость или нерешительность и дальше продолжал слать грамоты и ждать, когда их обсудит вече и примет решение путем голосования, можно без особого усилия мысли предсказать: сегодня Новгород (а вслед за ним и Псков) входил бы в состав Шведского королевства или Великой Польши, а внешняя граница России проходила бы невдалеке от Москвы, где-нибудь под Можайском (как в середине XV века)[85].

* * *

Неотъемлемые части Русского Междуречья – Приладожье, Приильменье, седой Волхов, пуповиной связывающий два заветных озера, Ладогу и Ильмень, – сыграли выдающуюся роль в становлении и развитии российской государственности в последние двенадцать с половиной веков. Безусловно, эти судьбоносные процессы немыслимы в отрыве от других земель и краев. Однако «спусковой механизм» на протяжении почти четырех тысяч лет – от легендарных Словена и Руса до вполне исторических Рюрика и Олега Вещего – находился на Северо-Западе, локализованный в совершенно конкретном регионе, со времен Гипербореи связывавший Север и Юг. Впоследствии этот естественный, природный мост (по воде и посуху) получил название «пути из варяг в греки». С равным основанием его можно назвать путем из Гипербореи в Элладу, в Шумер, в Египет, в Иран и т. д. и т. п.

В настоящее время в исторической науке продолжает доминировать точка зрения, согласно которой российская государственность зародилась не на Севере, а на Юге. Даже такой ученый-патриот, как академик Борис Александрович Рыбаков (1908 – 2001), утверждал безапелляционно:

«Обильный материал разнородных источников убеждает нас в том, что восточнославянская государственность вызревала на юге, в богатой и плодородной лесостепной полосе Среднего Поднепровья.(…) Мы обязаны отнестись с большой подозрительностью и недоверием к тем источникам, которые будет преподносить нам Север как место зарождения русской государственности, и должны будем выяснить причины такой явной тенденциозности».

Такая нелюбовь Рыбакова к Северу и подозрительность по отношению к любым намекам на северные очаги и источники российской цивилизации объясняются просто: вот уже два с половиной столетия именно с Севера дует на нас злой ветер норманизма. Рыбаков как мог противостоял норманистской концепции, которой заражены все наиболее крупные историки XIX века – Н.М. Карамзин, В.О. Ключевский, С.М. Соловьев и другие, – но, как видим из процитированного выше пассажа, вместе с водой выплеснул из ванны и ребенка. К тому же и земледелие не может служить критерием развитости или неразвитости социумов. Скотоводство (включая северное оленеводство), овцеводство, коневодство и т. д. не в меньшей степени обеспечивают богатство и процветание, чем оседлое земледелие, заниматься которым в условиях массовых миграций вообще невозможно.

Популярное и поныне представление о генеральном направлении – с Юга на Север – славянской колонизации центральных областей современной России, относящихся к Русскому Междуречью, несостоятельно. Как и миф о норманском происхождении российской государственности, оно построено на песке. Разумеется, в какие-то отрезки времени подобное движние наблюдалось, но в другие можно зафиксировать движение на запад или на восток. Неприемлема никакая односторонность или абсолютизация, так как при них не учитывается былое этнолингвистическое и социокультурное единство всех без исключения народов, населявших когда бы то ни было и населяющих сегодня центральную часть России.

Теорию ведущей роли так называемой Киевской Руси в среневековую эпоху истории России следует существенно скорректировать. Хронологические границы Киевской Руси четко определены четырьмя столетиями (X—XIII века), – она всего лишь отдельное звено в многотысячелетней истории Руси как целого. А колыбелью российской государственности, как показано выше, надо признать Новгород, который, собственно, и делегировал Киеву первых князей и до присоединения в XV веке к Московскому централизованному государству продолжал занимать ведущее место на арене российской и евразийской истории. Вот почему средневековую эпоху Руси правильнее именовать историей Новгородско-Киевской Руси – с учетом, разумеется, того факта, что этому периоду предшествовало не менее впечатляющее многотысячелетнее развитие.

Часть З

ЗАГАДКИ ОКСКОЙ ЭЗОТЕРИКИ

РУССКОЕ ТАЙНОЗНАТСТВО

Неизведанным и таинственным, на грани волшебной сказки является нам сегодня мир наших пращуров, испокон веков живших на землях Русского Междуречья. Полный загадок и скрытых смыслов духовный мир древнего славянина поражает многоцветьем и разнообразием оттенков, глубокими индоевропейскими и доиндоевропейскими корнями. Однако, если вдуматься, мы и сегодня живем в окружении тайного знания. Даже текущая информация, которая лавиной обрушивается на нас с газетных полос и телевизионных экранов, дозированная, неполная информация, – за ней скрыта невидимая часть айсберга, понятная и доступная немногим. Смысл политики – скрыть свои истинные цели и намерения; наука в главных разделах – набор естественных и искусственных (в виде математических или иных формул) высказываний; смысл их понятен ограниченному числу специалистов (а то и вообще не имеет никакого рационального смысла). О философии, теологии, эзотерике говорить не приходится – здесь сплошь абстракции и иррациональные суждения.

Но не о таком тайнознатстве пойдет речь. Существует целый пласт архаичного знания, уходящего корнями в глубочайшую древность и передаваемого от поколения к поколению на протяжении многих тысячелетий – от самых истоков истории и культуры. Это знание всегда существует – традиции, обычаи, нравственные нормы поведения и общежития, закодированные символы орнаментов и узоров, одежды и танцев, фольклорных образов и мифологем, привязанных к конкретному природному ландшафту и энергетике земных недр. Это знание неподвластно ни общественному устройству, ни конкретной форме власти, ни воле или желанию отдельных индивидуумов или общественных групп. По сути своей и природе оно никогда не предназначалось для фиксации в виде письменных текстов, жизнь его – в реальном бытии людей; – среди них всегда находятся хранители сакральной памяти веков.

В печати уже появлялись достоверные сообщения о сохраненных духовных ценностях наших пращуров; изданы фундаментальные сборники, содержащие бесценные сведения о древней народной мудрости. Достаточно назвать серию книг Юрия Миролюбова, неоднократно издававшихся в России и за рубежом. В основе их – знания, впитанные в детстве, до революции, в южнорусских краях (теперь отошедших к Украине). Недавно появились не менее впечатляющие публикации, принадлежащие этнопсихологу Алексею Андрееву. Ему удалось ввести в научный оборот огромный массив ранее недоступных фактов, относящихся к истокам народной культуры. Алексей Андреев получил по завещанию от своего деда, происходившего из офенского рода, записи, связанные с тайной практикой, языком и, главное, с древним офенским мировоззрением; это в свою очередь дало толчок к общению с последними представителями загадочного слоя русского населения. Старики, жившие в глухих деревнях Верхневолжья (преимущественно в Ивановской области), на протяжении нескольких лет открывали перед профессиональным исследователем Мир Тропы – давнюю философскую традицию и сакральную практику, восходящую, без сомнения, к далекому индоевропейскому прошлому. Автор допущен к святая святых лишь на том основании, что сам по материнской линии принадлежит к офенскому роду. Собранные и обобщенные им факты уникальны и поразительны. Укоренившееся мнение о языке офеней как об искусственном профессиональном арго (наподобие воровского жаргона) не имеет ничего общего с действительностью. Вполне возможно, что афинский (офенский) язык и магическая практика офеней (афинян, как их еще называли) восходит не к афинским грекам (такое истолкование предлагали некоторые лингвисты в XIX веке), а к культу Афины Паллады, причем в ее первичном варианте, когда будущая покровительница Эллады была еще гиперборейской богиней. В этом случае афиняне, возможно, служители ее культа и хранители таинств, а офени, дожившие до конца ХХ века, – наследники традиции. Кстати, и «тайные тропы» офеней, не исключено, совпадают с путями миграций древних индоевропейцев.

Авторы этой книги тоже намерены поделиться информацией, относящейся к древнему тайному знанию пращуров русского народа (Волжско-Окский регион). Согласно сакральному миросозерцанию, протославянские племена – мигранты с Севера на Юг, которые долгое время селились вдоль реки Оки, первоначально поклонялись культу Первуна (впоследствии преобразован в Перуна). Имя, данное священной реке, соответствовало значению «глаз» («око») или «(все)видящая река» (мифологема «всевидящее око» известна со времен Древнего Египта). Ока – центральный перевалочный пункт многочисленных мигрантов через прилегающие земли. В связи с этим на нее возлагалась особая роль всевидящего глаза, способного заметить любого званого и незваного гостя. Крутые берега обеспечивали прекрасный обзор стражникам, ловушки фарватера надежно защищали аборигенов.

Тайнознатство, к которому мы оказались причастны, – ключ к пониманию многих аспектов древнейшей истории и предыстории всех краев и областей нашего Отечества, – ведь оно восходит к истокам индоевропейского, славянского и русского менталитета. До сих пор в речевой форме общения жителей Веневского, Заокского районов Тульской области и прилегающих к ним территорий не различаются слова мужского и женского рода, при полном исключении среднего. Этот несомненный отголосок древней культуры сохранил свое влияние на быт и речь последующих поколений, крепко удерживающих память о матриархате. Николай и Елена Рерих в книге «АУМ» (статья 231) отмечают: «Очень полезно изучать древние языки, в них запечатлена история мысли человечества.(…) Язык есть летопись народа, словарь есть история культуры».

Вместе с тем язык как явление культурной и духовной жизни имеет ноосферную природу. Существующие теории происхождения и функционирования языка лишь в очень незначительной степени раскрывают его сущность, полностью игнорируя связь и взаимодействие языка с энергоинформационным полем Вселенной, порождающим первичные смыслы, которые в дальнейшем оформляются в виде лексем и синтаксических структур. Ограниченность и беспомощность теоретической лингвистики в свое время точно подметил и удачно охарактеризовал великий мыслитель Алексей Степанович Хомяков (1804 – 1860) в своем незавершенном энциклопедическом труде (названном после его смерти «Семирамида»):

(Языкознание) «занимается только одним, именно скоплением (агломерацией) звука, и редко, редко доходит до его растительности (по их выражению – динамическое развитие). Томы пишутся за томами, теоретические грамматики являются на свет без числа, но во всем этом мало пользы для науки и плохая пожива для историка, кроме сбора материалов, для которого надобно было избрать путь простее и прямее. Исследования испещряются названиями аффиксов, суффиксов… и прочих искусно составленных латино-санскритскою ученостью… но наука сравнительной филологии подается вперед самыми медленными шагами. Критики страдают в этом деле, как и всегда, недугом односторонности».

Наши далекие пращуры, вне всякого сомнения, лишены этих недостатков, и мы полностью полагаемся на их ноосферную интуицию, позволяющую считывать вселенскую информацию любой степени сложности и преобразовывать ее в виде приемлемых образов. Говоря о себе собирательно «мы» (рис. 29), авторы вполне отдают себе отчет, что волею судеб первоисточником исходной информации и нынешним ее хранителем оказался только один из нас – художник по духу и призванию Виктор Федорович Аристов; двое других – доктора философских наук Валерий Никитич Дёмин и Владимир Николаевич Назаров – попытались осмыслить древний пласт народного мировоззрения как профессиональные ученые – специалисты в области философии, культурологии, теологии и религиоведения. Сколь бы невероятными с точки зрения обыденных и традиционных представлений ни показались нижеследующие материалы, мы придерживались фактов, и только фактов, а дело читателей – судить, насколько это удалось. Начнем с того, что поразило нас – каждого в отдельности: оказывается, и поныне продолжает жить особый русский язык, о существовании которого многие даже не подозревают. Он известен в самой гуще народной, и быть приобщенным к нему считается столь же естественным и понятным, как и употребление обычного языка. Однако назначение тайного языка вовсе не в осуществлении обычных коммуникативных функций, а в удержании в памяти и сохранении для потомков некоторой системы древних понятий и духовных ценностей, с помощью которых осуществлялась на протяжении веков и тысячелетий организация повседневной жизни и утверждение принципов высоконравственного поведения.

Рис. 29. Авторы книги у заваленной пещеры близ Алексина, на Оке (Возможно, одно из убежищ древних арийских мигрантов). В первом ряду слева: В.Ф. Аристов; во втором ряду: второй слева – В.Н. Дёмин; четвертый – В.Н. Назаров. Фото В. Дёмина

Чтобы не быть голословными, приведем три жизненных правила, на которые еще совсем недавно ориентировался в тульской глубинке стар и млад:

1. «Вди заро пяти» = «Войди в завтра задом».

2. «Жути шн оте питися бере погани» = «Страшись сын и дочь испить вод отечества из рук погани».

3. «Знамо сияж икати вир» = «Познай богов своих, и тебя озарит высший свет».

Вроде и русский язык, да не совсем. Что-то знакомое слышится в вычурных словах, но даже в Словаре Владимира Даля многих из них не отыщешь. Расшифровка смысла принадлежит одному из тех, кто на протяжении веков пользовался этими древними вербальными формулами в соответствии с заложенным в них сакральным знанием. Еще в детстве любознательный мальчик Витя Аристов прислушивался к странному говору и седовласой бабки своей, и других родичей, что появлялись невесть откуда. Слышать-то слышал, понимать понимал, а вот записать догадался спустя несколько десятилетий, под старость так сказать, да и то после многочисленных уговоров семьи и специалистов, вовремя уловивших, что речь идет об уникальном феномене русской духовной культуры.

Как появлялось и как закреплялось тайное знание? По-всякому – всего и не упомнишь; но наиболее яркие моменты врезались в память. Вот один из таких эпизодов, где смешались реальное и ирреальное. Случилось это летом 1966 года, уже после того, как Виктор Аристов отслужил в армии и вернулся навсегда в родные приокские края. Страсть живописца повсюду преследовала его. Однажды во время работы над пейзажем он почувствовал, что кто-то стоит сзади за спиной и молча следит за движением кисти. Старика по фамилии Селянин, с окладистой бородой, бесцветными глазами, но пронизывающим взором, он знавал и раньше, но поговорить по душам довелось только теперь. О своих впечатлениях расскажет сам художник, – встреча состоялась на просторах Оки тридцать пять лет назад:

«Каждая произнесенная им (дедом Селяниным. – В. Д.) фраза точно окружала частоколом. Казалось, я попал в какую-то незримую западню, из которой не было выхода. Плавная речь старика вползала в меня легким ознобом. Оказалось, что ему были прекрасно известны многие мои детские проделки, отчего разговор наш походил на некое воспоминание совместно прожитого и пройденного пути.

За неторопливым разговором не заметили, как подкрались сумерки. Солнце клонилось к закату, а по небу расползалась вечерняя заря. Дед встал на колени, сложил ладони и прикоснулся большими пальцами ко лбу. Затем, как бы омываясь лучами заходящего солнца, встал, подставив последним закатным лучам обнаженную грудь, на которой явственно проступала татуировка магического знака, знакомого мне с раннего детства.

– Слушай меня и поступай согласно сказанному. – То была не просьба, не приказ, а нечто выражающее само существо этого необычного человека; его речь, как священное песнопение, полностью приковывало внимание. – Внимательно и не моргая смотри на диск Солнца. Если захочется моргнуть, не отрывая от Солнца взора своего, поведи вправо и влево головой: желание сморгнуть должно исчезнуть. Запоминай игру диска и его цветоносное свечение.

Я внимательно впился в горизонт, ожидая исчезновения солнца. Вдруг диск его разделился надвое, затем из огненного жара появился еще один, третий. Неожиданно все трети превратились в квадраты и закружились вокруг общего центра. Красота несказанная!

– Не моргая опусти взор свой под ноги и запомни цвета предметов, особенно их тени! – раздался повелительный голос Селянина.

Увиденное навсегда поразило меня своей насыщенной светоносной светностью. В открывшемся видении не было корпусных красок. Все – и земля, и дальние горизонты, и трава, и не просохшие от дождя лужи – преобразилось и засияло каким-то неземным, внутренним, глубинным светом.

Солнце шагнуло за горизонт. Кисельное пространство обступило нас, и чудилось: мы всего лишь мелкие светящиеся крупинки этого «бульона». Я взглянул на моего таинственного спутника и обомлел: над головой старца сиял нимб. Его руки светились, как люминесцентные рекламные лампы, а на обнаженной груди зафосфоресцировал орнамент совы, готовой вцепиться в жертву. Я оцепенел от видения. Ломота миндалин и ком в горле как-то неожиданно прокатились по всему телу и тяжестью осели в стопах ног. В голове закружились образы прошлого, многие события детства и юности роем промелькнули перед глазами. Поля передо мной вдруг оказались покрытыми дремучим лесом, на берегах реки белыми черепами проступали то ли известковые, то ли кварцевые отложения. В ногах ощущалась необычайная легкость, как будто я вот-вот взлечу ввысь и поднимусь к небу… Я мог только догадываться, кого представлял старик Селянин, услышав от него знакомую с детства фразу: «Знамо сияж икати вир» («Познай богов своих, и тебя озарит высший свет»).

Когда я поинтересовался, как он нашел меня и зачем я вообще ему нужен, последовал ответ:

– Мое объяснение не приблизит тебя сейчас к истине, но запомни навсегда – зов тому имя. Это не оклик, не письмо, это стон сердца. Придет срок, и вокруг тебя соберутся последователи: их также будет мучить подобный вопрос. Будь осторожен, приоткрывая дверцу в мир таинственного и непознанного…»

Можно продолжить воспоминания художника Виктора Аристова, – они, безусловно, интересны сами по себе. Но нам важна не нынешняя повседневность, а та давняя и древняя действительность, то архаичное тайнознатство, которые неведомыми путями дожили до наших дней. В конечном счете после многолетних усилий и филигранной работы в руках исследователей оказался целый словарь, панорамная ретроспективная энциклопедия. Всестороннее и внимательное знакомство с ней открывает столь неожиданную картину бытия наших пращуров, что вряд ли кто-нибудь об этом до сих пор и подозревал. Общими усилиями мы попытаемся провести читателя по этому далекому и почти призрачному миру стародавней действительности. В нем есть своя особая география, свои философские устои и нравственные принципы, свои герои и враги. В полном объеме «Словарь окской эзотерики», составленный В.А. Аристовым, его сыном, Р.В. Аристовым, и В.Н. Назаровым, насчитывает восемнадцать авторских листов. Далее он используется здесь как ориентир для раскрытия некоторых наиболее показательных явлений обыденной жизни наших пращуров (приводятся наиболее показательные и систематизированные фрагменты).

При этом следует принять во внимание, что воссозданные картины древней жизни относятся, судя по всему, к совершенно конкретному этапу распада индоевропейской этнолингвистической общности на стадии перехода от матриархата к патриархату. На некоторых обычаях и традициях лежит явная печать строго регламентированных (фактически кастовых) отношений.

Обратимся к основе основ – рождению и воспитанию детей. Весь процесс управления и контроля за продолжением рода осуществлялся с помощью седьмы – родословного оберега, передаваемого по наследству профессиональной ведуньей. Этот оберег передавался от отца к младшему сыну, от матери к младшей дочери. Седьма хранила информацию о его владельце и прямых предках предыдущих поколений. Изготавливался оберег из глины, в виде лепешки, несущей в орнаменте изображение животного или растительного вида. Тип орнамента говорил о деятельности, о постижении поколениями темы, вменяемой по наследству. Так, седьма поокских земель несла изображение семи лучей, исходящих из центра, опоясанных семью окружностями. Во избежание утраты или сокрытия седьма дублировалась в виде татуировки. Эта архаичная традиция дошла до наших времен из глубин веков.

В зависимости от вершин постижения в седьму вводился штрих, указывающий степень продвижения в области познаний или достижения. Обратная сторона оберега служила полем для отражения на нем характеристик. Вписанные друг в друга круги и радиально исходящие из центра семь лучей ограничивали поля поколений. Очередная мета в седьме характеризовала личность и вводилась в отведенное поле, на произрастающую из центра малого круга спираль развития поколений. Метки ставились при достижении сорокадевятилетнего возраста. Эта дата характеризовала качества личности. Человек считался рожденным лишь при выявлении в нем определенного количества чувств.

Право на учительствование давалось Человеку, открывшему в себе сорок девять чувств. Направление спирали развития поколений отражало принадлежность оберега мужскому или женскому полу. Так, развитие спирали от центра к периферии против хода солнца сообщало о принадлежности ее женскому началу; противоположное вращение – мужскому. Владельцам одноименного знака при встрече достаточно мгновения, чтобы определить свою причастность к знаку и занимаемому месту в развитии родословного древа.

Обожженному в огне слепку седьмы предстоял долгий срок служения обществу и поколениям. Оберегом особо дорожили. Вместе со срезанной прядью волос новорожденного младенца он укладывался в особую урну, на спящие уголья из семейного очага; урна хранилась в специально выстроенном строении, обеспечивающем неприступность огню и влаге, а также любому хищнику – вору или сведу. Это хранилище подведомо лишь ведунье или другому посвященному. Седьма служила пропуском на Кострище – так именовалось заветное место для бракосочетания, по существу первая брачная постель.

На кострище вводились лица, достигшие брачного возраста соответственно родословной седьмы. От степени вознесения в поколениях колена присваивалась каста, определяющая дальнейший путь будущего ребенка. Лица, лишенные седьмы, не допускались на кострище и наделялись низшей кастой. Под страхом отлучения от племени и рода никто не смел посещать это место, кроме избранных. Восхождение на кострище происходило в первый вечер летнего полнолуния.

Каждому юноше и девушке ведунья указывала особое место от прежних костров и метила места, выставляя подле каждого по два горшка со спящими углями от очагов семей и младенческий волос вступающих в эту ночь в брачное сочетание. Обнажив себя донага, брачащиеся жертвовали свои одежды пламени. Затем удалялись к водам бегущей поодаль реки совершать омовение. В это время со стороны, находящейся выше по течению, приближались к пылающим кострам обнаженные девы, оставив свои одежды на ветвях поречных ракит.

Жених и невеста теряются в догадках, пытаясь объяснить себе свое состояние – ощущения давнего знакомства, будто знакомы целую вечность. Волосы, голоса, запах тела и блеск глаз юности им давно знакомы. Но сколько бы они ни тешили себя догадками, для них остается вечным таинством суженость их супружества. В беседе, в любовании друг другом не замечают, как луна переступает полночь. Догорает костер, молочный туман поглощает округу, но не спешит укрыть собой союз новобрачных. Прогретая земля и разгоряченные порывом чувств тела гонят прочь пелену тумана. Полный диск луны и мириады звезд созерцают из бездны великое таинство продления жизни человечества. Встает заря, ведунья возглашает гимн Солнцу и силе, родившей его.

Подбор супружеских пар начинался с момента появления младенцев на свет. Способность читать данные человека по внешнему виду и скрытым характеристикам каждого – волосяному покрову, запаху пота, цветности радужной оболочки глаз и состоянию ауры – позволяла особому сословию, кудесникам, определить сочетание супружеских пар.

Первое зачатие женщины происходило по развитому сценарию под контролем старейшин рода и приходилось на срок первого летнего полнолуния. Головная звезда созвездия Большой Медведицы, именуемая Идусом, приходилась по своему стоянию прямо по вертикали на темя человека. Детей, зачатых под этим знаком, именовали первунами, а особо одаренных нарекали идусами. Идусам предстоял путь в духовенство, а первунам – стать первооткрывателями новых путей и свершений. Все жители региона от 49-го до 52-го градуса северной широты именовались детьми Большой Медведицы. Зачатие происходило и в период осеннего равноденствия.

Каждая рассчитанная супружеская пара являла более сильный плод. Благодаря этому происходило формирование защитной покровной сети, напоминающей соты, для земли и ее обитателей. Сформированный таким образом единый чувственный орган становился мембраной, задолго предупреждающей о пробуждении космических аномалий, вызывающих резонанс в среде земных стихий. Сочетание супружеских пар согласно седьме полностью исключало близкие родственные браки. Союз родственных пар, достигших развития по седьме четырнадцатого поколения, высоко чтился и считался царственным или священным браком.

В сочетании близких по родству супружеских пар до третьего поколения, срабатывает зов крови. Он порождает симпатическое чувство, принимаемое за любовь. Обманное пробуждение чувства на этом уровне разрушительно для здоровья, для умственного и духовного развития. В среде защитной сети образовывается брешь. Космические сквозняки, а то и бури расширяют брешь, рвут сотообразную сеть. Оказавшись в такой ситуации, человек прекращает созидательный труд.

Начиная с четвертого поколения родство супружеских пар усиливает антипатические чувства, переходящие порой в ненависть и коварство. И лишь начиная с седьмого поколения начинают произрастать качества настоящей супружеской любви. По мере восхождения согласно седьме поколений происходит возрастание этого чувства. Эгоизм и самолюбие исчезают прочь из понятия этих людей. Только десятому поколению дается возможность бракосочетаться.

В чем заключается таинство супружества царственного поколения? Любовь, порождающая полное жертвование во благо супруга, перерастает впоследствии в божественную любовь. Низменные чувства, перерождаясь в высокодуховный интеллект, развивают способность свободно владеть спектром чувств и пребывать в нем. С этого момента начинается осознанная работа над своим совершенством, позволяющим наращивать нить жизни, связующую с Миром Духа.

Энергетическая емкость и насыщенность чрева будущей матери позволяет избранно направлять в зачатый плод силу света. Мать, отец или учитель, обладающие таким «просветленным интеллектом», становятся способными привить качества благосклонных чувств своим подопечным. Дети от такого брака наследуют лучшие качества своих предков, освобождаются от наследственных болезней, а их внешний вид повторяет прапредков изначального поколения, как и врожденные качества интеллекта. Их светоносная аура становится зримой. Увидевший или почувствовавший ее однажды избавляется от духовного дальтонизма.

Четырнадцатое колено имеет и свои слабости. В случае несостоявшегося брака избранные испытывают тяжелые душевные страдания. Их интеллект, сознание в процессе сильных мучений продолжают вести избирательный поиск близкого по духу человека. Личности такого рода воспринимаются несовершенным обществом так, будто они не от мира сего. Являясь маяками, а возможно, и ретрансляторами тонких миров, эти людские совершенства превращаются в объект нездоровых суждений.

По достижении четырнадцатого поколения в седьме происходило видоизменение гербового орнамента. Его головная, главная часть подлежала коронации с сохранением тех же заповедей, касающихся заданий, а орнамент седьмы в идентичном виде татуировался на плече, груди или спине носителя этого знака.

Родословный оберег, утративший путь дальнейшего развития поколений (по причине преломленной ветви, подлежал дарению цветущему полю. Ведунья и детвора до семилетнего возраста из этого племени, подхватив полотно с лежащей на нем седьмой орнамент рисунка вверх), обращались к колосьям, произнося заклинание, чтобы пророс корень этого оберега. Чтобы добрая пашня понесла зародыш обновленной седьмы в грядущих поколениях.

Затем, повернувшись к полю спиной, ведунья бросала седьму правой рукой через левое плечо и не оглядываясь начинала угощать детвору хлебцами из сладкого приготовленного теста. С датой посева седьмы совпадает христианский праздник Вознесение. Строгая заповедь Седьмы не допускала самовольных браков и посторонних половых связей. Она объявляла святость женщины через ее целомудрие и приверженность мужу по рождении троих детей. Мужчин седьма, эта неписаная система норм поведения, обязывала сеять семя в добрую пашню, чтобы пожать три семени.

Как видим, налицо строгая регламентация брачной обрядовой практики и всей половой жизни протославянской общины, мало в чем совпадающая с традициями, которые складывались в народе в более близкие к нам века и хорошо известны из многочисленных научных и беллетристических описаний. Тем не менее, как свидетельствуют хранители сакрального знания, традиция седьмы дожила и до наших дней. С ней связаны и другие архаичные нормы и принципы, соблюдение которых в наше время уже не зафиксировано. Однако они представляют несомненный интерес для понимания семейно-брачных отношений в далеком прошлом. В частности, сказанное относится и к древним традициям продолжения рода вне формально заключенного брака.

Для появления детей без участия мужчин практиковалось так называемое ковшевое зачатие. Разные способы «непорочного зачатия» хорошо известны и давно описаны в этнографической литературе. Практиковались подобные экстравагантные приемы и в славянской среде. Но если факты недавнего прошлого свидетельствуют о добровольности выбора одинокими женщинами такого способа обретения ребенка, то в далеком прошлом старейшины рода попросту обязывали девушек вынашивать плод без вступления в половую связь с мужчиной. Впрочем, хорошо известно и «натуральное донорство», когда женщине, желающей иметь ребенка, подбирался временный супруг или, гораздо чаще, она входила в уже сложившуюся семью. (В целом вопрос этот во всех аспектах весьма деликатный и недостаточно изученный из-за своей глубокой интимности.)

Не вдаваясь в другие подробности этой темы, проиллюстрируем, как складывались дела в древнеславянской родо-племенной общине на стадии ее выделения из кастового индоевропейского социума. Искусственное оплодотворение девственниц в стародавние времена происходило по повелению старейшин рода. Ковшевому зачатию предшествовало обильное питье настоев и поедание плодов водного растения, впоследствии именовавшегося кувшинкой. Нередко ковшевое зачатие приурочивалось к периоду затмения луны или солнца, к летнему солнцестоянию. Этот период совпадал с вертикальным стоянием головной звезды Идус из созвездия Большой Медведицы. Поэтому ковшевые дети именовались еще идусами, а их седьма приобретала особый знак, изображающий цветущую кувшинку, – знак лотоса.

Таинство ковшевого зачатия, как правило, носило групповой характер. При неимении достаточного количества донорского семени группа девственниц оплодотворялась сбором от одного мужчины посредством ритуального сосуда, также напоминающего своим контуром созвездие Большой Медведицы и сохраняющего фаллический вид. Первоначальное ритуальное назначение ковшина со временем утратилось и название превратилось в слово «кувшин».

Он изготавливался из глины с последующим обжигом в огне. Современные технологии и дизайн пытаются в производствах керамики возродить утраченные формы посредством реконструкции произведений искусства далекого прошлого, в том числе и ковшина. Этот предмет до сих пор живуч и применим в среде ведунов и знахарей. Подлинный вид предмета представлял собой сидящего человека с перекрещенными ногами, коленями прикрываются кисти рук. От широкобедренной части основания сосуда идет переход в узкие формы полногрудой женщины. Продолжение изогнуто длинной шеей и оканчивается изображением головы в форме фаллоса.

Свежеприготовленный состав с мужской спермой вводился в лоно девушки без нарушения ее целомудрия, но предварительно помещался ей на солнечное сплетение. Оплодотворенная таким образом девушка подлежала особой защите и представлялась роду после первых признаков беременности. С этого момента она называлась ковшинкой.

Девушки, принявшие одновременный сеанс, считались с этого момента кровными сестрами благодаря введенному семени, как впоследствии и их дети. Рожденные дети часто унаследовали одинаковый внешний вид. Дети, рожденные в результате таинства ковшевого зачатия, именовались ковшевыми. Рано лишенные матерей и не знающие отцов, они становились подопечными рода и находились под неусыпным наблюдением кущея – покровителя кроны священного древа. Их часто называли звездными детьми. Из среды этих детей воспитывались лица духовного и воинского звания.

Интересно сближение в архаичном мировоззрении женского с наиболее известным названием ночного светила – Лоно (= Луна). Внимательно наблюдая за развитием и функциональной деятельностью женского организма, наши пращуры выявили близкую сопряженность ночного светила и женского начала. Результатом стал лунный календарь. Лунные фазы и женские месячные циклы стали вписываться в знак оборы, похожий на кириллическую «Ф», с введением в него горизонтальной линии и косого креста. Этот знак лона, с исходящими из кольца восемью лучами и надломленными окончаниями, сообщал посвященным о лунном прочтении текста, касающегося таинств женского начала. Не посвященные в эти тексты, не ведая значимости знака лона, воспринимали его как нечто отрицательное и пытались причислять и Луну, и женщину к кругу темных сил.

В чем таинственная взаимосвязь ночного светила и женского начала? И так ли далеко отстоит от нее мужская суть? Разность лунного и солнечного года составляет 13 лунных месяцев и 12 солнечных. Женский организм подчинен воздействию луны и проявляет себя открыто в виде месячных. У мужчин протекает похожий процесс, но в скрытой и необъяснимой для непосвященного человека форме, что выражается не только на физическом, но и на духовном уровне. Свои недомогания и упадочническое настроение мужчины нередко пытаются увязать с воздействием на них женского начала, что порождает всевозможные мистические течения. Но два полярных, противоположных пола неразделимы и взаимосвязаны, как полюсы магнита. Все попытки разделить магнит на отдельно существующие монополии неминуемо приводят к отрицательному результату, – вероятность разделения полов чревата самоуничтожением человечества.

Луна способна поглощать солнечные лучи и посылать в пространство их отобранную силу. Чрезмерное воздействие отраженных от Луны лучей усиливает определенные частотные колебания, угнетая земные организмы. Этот контакт способствует откачке энергии с тел, способствуя их развитию или, напротив, угнетая их. Не случайно селекционеры древности использовали влияние Луны в пользу развития растений и человека. Лучистая энергия Солнца, подобно зонту, простирает спасительный свет, оставляя незащищенной ночную часть Земли. Такому же воздействию подвергается Земля со стороны звезд и планет. Женский организм способен фильтровать мужскую энергию и хранить ее в генетической памяти, передавая от поколения к поколению.

Далее мы еще раз вернемся ко всем этим вопросам, более подробно, но уже на материале систематизированных словарных статей (при этом пусть читателя не смущает, если некоторые пассажи окажутся текстуально тождественными). Чрезвычайно любопытно также сопоставить сакральную информацию, сохранившуюся в Окском регионе, с другими известными фактами и сведениями, касающимися древних обычаев и верований наших пращуров. Несомненный интерес представляет и общая оценка роли язычества в духовной жизни и становлении русского народа. Помимо ортодоксальной точки зрения, здесь существует и чисто научный подход, известный на протяжении полутора веков. Наиболее яркие представители такой мифологической школы в русской науке – А.Н. Афанасьев, Ф.И Буслаев и И.Е. Забелин.

Капитальный двухтомный труд последнего, «История русской жизни с древнейших времен» (М., 1876 – 1879), не переиздавался со времени его выхода в свет. Между тем многие выводы этого выдающегося историка не потеряли актуальности и по сей день. Показательный пример – глава, посвященная русскому язычеству; она помогает и нам сориентироваться в нашем собственном материале (см. Приложение).

* * *

Гиперборейский след часто (более чем часто) встречается в мифах многих народов мира. Но, думается, мы не покривим душой, если скажем: нигде он не отпечатался с такой отчетливостью и первозданностью, как в эзотерических легендах и преданиях жителей поокских земель. Само происхождение окской эзотерики, по всей вероятности, объясняется вынужденной миграцией, сохранившейся в результате глобального катаклизма части населения Гипербореи в южном направлении и его остановками на этом многотрудном пути с целью основания новых очагов культуры и возрождения генофонда человечества. Один из таких регионов – бассейн реки Оки и прилегающие к нему земли, обладающие необходимыми условиями для жизни и воспроизводства рода. Сама река Ока сыграла в этом отношении исключительно важную роль. Имя, данное ей, как уже говорилось выше, соответствовало значению «глаз», «око», то есть «(все)видящая река». Она стала центральной водной артерией для прилегающих земель. При этом на нее возлагалась особая роль глаза, способного заметить незваного гостя. Крутые берега обеспечивали прекрасный обзор стражникам; ловушки фарватера надежно защищали жителей окрестных земель, получивших название Змеиного царства, от врагов сведов (шведов), стремящихся выведать тайну родового бессмертия. Полноводная всевидящая река, лесные дебри, переходящие в болотные топи, сделались естественной крепостью для жителей Змеиного царства и их потомков и оставшись ею на протяжении тысячелетий. Не случайно в памяти народа река Ока осталась также в значении «пристанище», «жилище», «приют», «убежище», «родина». Знаменательно, что именно такими смысловыми значениями наделено санскритское слово «okas»[86]. Судя по всему, этот смысл вложили в сакральное слово выходцы из гиперборейской прародины, проследовавшие примерно в VII тысячелетии до нашей эры через Окский регион к берегам Инда и Ганга (как считал Александр Барченко, под предводительством арийского вождя Рамы, будущего героя великого индийского эпоса).

Поокские земли стали своего рода генетическим заповедником, в котором создавались совершенные расовые образцы, ставшие впоследствии инициирующим началом миграционных волн VII—I тысячелетий до нашей эры и определивших современную этническую картину. Генетический отбор преследовал цель создания человека, способного проникнуть в Мир Духа и вынести оттуда знания, устанавливающие такие законы человеческой жизни, которые делали бы ее неотъемлемой частью Мироздания и необходимым звеном в иерархии космических сил и природных стихий. На этой почве и выросла окская эзотерика, ядром которой стало учение о воссоздании духовно и физически совершенного потомства, получившее среди протоаборигенов Центрального региона России название «учение чародея». При этом слово «чара» означало здесь священный сосуд, наполненный Светом, а слово «дея» – деяние, создание образца, идеального типа. Такой «чарой» считался человек, достигший 49-летнего возраста и постигший высоты Мира Духа. Человек становился чашей (ср. с чашей Грааля) для наполнения ее божественным светом. Испить чашу значило познать свет. Излить ее содержимое значило даровать этот свет людям.

Окская эзотерика занимает по-своему уникальное место в ряду мифологий и эзотерических учений народов мира. Она содержит знания (прежде всего в области эзотерики пола, брачных и погребальных обрядов, знаков духовного мира), которые невозможно почерпнуть ни в одной другой мифологии или религии. И вместе с тем эти знания не только не противоречат иным мифологическим представлениям, но, напротив, восполняют и проясняют их обрывочные и зачастую смутные и искаженные образы. Окская эзотерика нередко выступает по отношению к другим мифологиям в роли «примордиальной традиции» (Р. Генон), объясняющей происхождение и смысл тех или иных мифических и сказочных образов. Прежде всего это касается русской мифологии и волшебной сказки, многие образы которых (например Перун, Мокошь, Кащей Бессмертный, Баба Яга и другие) деконструируются к конкретным родовым или жреческим функциям и персоналиям. Как изначальная устная традиция знания, окская эзотерика с трудом поддается письменной фиксации. Наиболее адекватно это учение передается через посвящение на основе духовной практики. В этой связи наша попытка рассмотреть основные положения этого учения носит весьма условный и неизбежно поверхностный характер.

МИФОЛОГЕМА ГЛОБАЛЬНОЙ КАТАСТРОФЫ: БАЛЬЗАМ СОЛНЦА

Взгляд храмовников, служителей культа четырехгранных пирамид, сводился к признанию отдельных самостоятельных стихий – Огня, Воды, Земли, Воздуха, – с возвышающейся над ними вершиной – Человеком-Творцом. Причем человеку позволялось путем генетического вмешательства творить совершенных животных и людей с разумом или силой животных.

Духовники трехгранных пирамид придерживались иной философии. Они взяли за основу незримый свет и его проявление в иерархии природных стихий. Стихии первого уровня – Огонь, Вода, Земля, Воздух – служили, по их мнению, почвой для произрастания стихий второго уровня: Растительного, Животного мира и Человека. Человек в свою очередь нес в себе третичный свет, который служил основой для возникновения стихий третьего уровня – Мысли и Сознания, переходящих в Разум – Свет.

Духовники трехгранных пирамид учили о влиянии звезд на течение жизни на Земле, предостерегали духовных дальтоников об опасности производства, складирования и применения бальзама Солнца. К тому времени при помощи бальзама можно было доставлять грузы любой тяжести на расстояние, соответствовавшее светлому времени суток. Следовало с осторожностью применять силу этого вещества, но алчность и гордыня человеческая применяла его «ежедневно» по поводу и без повода. Не вняли голосу разума храмовники юга. Они по-прежнему вырубали в карьерах многотонные монолиты, обрабатывали их, превращая в колонны для возведения новых храмов Человеку-Творцу. Все так же в ночи натирались колонны бальзамом Солнца и с восходом солнца, едва прогревшись от теплых лучей, колонны в сияющем блеске отрывались от земли, – достаточно одного погонщика, чтобы переместить парящий над землей многотонный груз на расстояние светового дня. Однако ни одному погонщику не удавалось переместить груз из начальной точки в конечную. Под воздействием исторгаемых от бальзама излучений погонщик к середине дня приобретал пепельный цвет кожи. Внезапно вспухшее тело и бескровные язвы, зияя белыми лохмотьями, приводили в ужас людей, проходивших по той же дороге.

Участь, ожидавшую погонщиков, храмовники обставляли так, что недостатка в желающих гнать груз не было. Слепые исполнители из лиц неугодных господствующей касте представляли собой единственную силу – тяглового раба с нелепой надеждой на прощение.

Росли пирамиды, воздвигался храм. Но вот однажды пополнилось звездное небо новой звездой – Желтой звездой. Она не покидала небесный свод ни днем, ни ночью. Свечение ее нарастало с каждым днем. Люди, обеспокоенные непонятным явлением, пытались найти укрытие от жарких лучей в тени лесов, в водах озер и рек.

Вот уж увяла листва, а в реках и озерах сварилась рыба. Толпы несчастных, ища спасения в подземельях, раздавлены под натиском своих же соплеменников. Светом жестокой звезды пересилен свет Солнца, и люди забыли о существовании ночи. Вскоре все вокруг засияло светящейся пылью. Это вскипел в тайниках бальзам Солнца, пробужденный Желтой звездой. Безветрие сменилось бурей, зародившейся где-то в недрах земли и поднявшей ввысь плодородный слой почвы. Мир погрузился в сумрак от той пыли.

Долго гуляла песчаная буря, глодая выветренные мумии людей и животных, нехотя угасая подле их останков. Затаившиеся в подземельях люди с трудом выбрались на свет в надежде испить свежей воды. Но пустыня предстала перед ними: практически весь покров земли сорван бальзамом Солнца и рассеян шлейфом по параллелям и меридианам Земли.

Очистился небосвод, настало утро нового дня. Померк разум у оставшихся в живых. Соха бога Ра («соха» + «ра» = «сахара») иссушила землю, превратив зеленый массив в безводную пустыню. Ветры сменили свои направления. Дожди обходили стороной поруганные человеком места. Распыленный шлейфом Бальзам наложил ощутимый отпечаток на попавших под его ливень.

В различных точках Земли стали появляться звери-мутанты. Звероподобные люди, гонимые человеком, покидали родные места, ища спасения. Со временем и у человека стал меняться цвет кожи, появлялись отдельные группы с одинаковыми признаками. Над человеком нависла угроза непредсказуемых последствий, вызванных мутациями.

За долгие годы раздора храмовникам пришлось собраться вместе, несмотря на различия в убеждениях и претензии друг к другу. Собрались с одной целью – найти выход из сложившейся ситуации. Принять решение оказалось нелегко: в конечном счете согласились с расселением и изоляцией мутировавших популяций по континентам в соответствии с цветом кожи. Впредь запрещалось кровосмешение разных человеческих рас во избежание окончательной потери человеческого облика и души.

Многократным отбором поколений постепенно стабилизировался социум, и это позволило преодолеть непредсказуемый хаос в популяциях. По решению храмовников на одном из островов в честь каждой из человеческих рас выстроен мемориал в виде фаллических изваяний.

На долю частично сохранившейся белой расы (то есть первоначальной, не подверженной воздействию бальзама Солнца) возлагалась мировая ответственность за сохранение своих начал и распространение учения духовников. Наработанный ими в веках опыт восстановления генетического фонда признан храмовниками всех стран и континентов, получив название «чародея», направленного на совершенствование человека.

ОБЩЕСТВО БЕЛОЙ РАСЫ: СВЯЩЕННЫЕ МЕСТА

Белая раса – остаточное малочисленное население, не подвергшееся воздействию бальзама Солнца, сохранившее изначальный генофонд и данные, накопленные человечеством. После великих катастроф эта раса продолжала заниматься вопросами улучшения своего генофонда. Белая – значит изначальная, божественная раса, на которую возложена ответственность за сохранение Человека и оказание другим народам помощи в восстановлении утраченного генофонда.

Воздействие бальзама Солнца на человека, растительный и животный мир вызвало массу больших и малых катастроф. В основном поражалась кровь, которая уже не способна распределять ауру. Люди приобрели несвойственную белой расе полярность аур. Чтобы не допустить смешанных браков, люди, как уже сказано, расселены (в соответствии со своими антропологическими признаками) по разным континентам. Население, оказавшееся за сорок девятым градусом Северной широты, в основном сохранило признаки изначальной человеческой расы.

На протяжении многих тысячелетий белая раса совершенствовала свой генофонд, помогая в этом и другим народам. Считалось, что жизнь данной формации находится под покровительством богини плодородия Га и бога Солнца Ра. Древние русы унаследовали культ богини плодородия от первокультуры человечества, став приверженцами культа Матери-Земли и женского космического начала. Для врагов Га принимала образ змеи, что впоследствии получило отражение в символике знаков доброго и жестокого начал, змеепоклонства и змееборчества.

От имени богини Га произошло исконно русское слова «берега», что означает «руки богини плодородия Га, держащие в своих объятиях воды рек». Среди множества различных смыслов общеиндоевропейской лексемы «бер» – слова, означающие «оберегание» и (со)бирание (ср.: «беру», «бери» и т. п.). Наши далекие пращуры не отделяли себя от стихий и плоды, которыми наделяла их среда обитания, прямо относили к дарам природы. Из добрых рук Бере, богини Га, они получали все необходимое, чтобы жить и растить достойных хранителей и продолжателей древних гиперборейских традиций, связанных с поклонением Матери-Земле, чей образ восходит к Великой богине эпохи матриархата.

Богиня Га сопряжена с мифическим образом реки Змеи, – ее неустанные руки перемещали по глади суда, срубы крепостей и теремов, связанные в плоты для вновь возводимых строений. По прошествии ночи Первуна народ выходил на берега Матери-Реки с надеждой получить из ее рук необычный дар. Особенно ждали такой дар в племени, где кончался срок, установленный для зачатия женщинам. Те из них, кто оставались бездетными, особенно надеялись на священный дар – ребенка, принесенного рекой.

Взращенный до года ребенок мужского пола, взятый от макуш, ковшинок и будущих наложниц (см. об этом ниже), становился сыном Га, и та в свою очередь «дарила» его бездетной женщине. Как правило, за этим появлением нового человека в племени следовал представитель кущея (см. ниже), который прорицал младенцу будущее, а племени славу. Но руки Бере несли не только дар; они нередко безвозвратно и брали, а если и возвращали назад спутника жизни, то уже в глубокой старости. Такой оказывалась судьба землепроходцев – ванов (см. ниже).

Добрые руки Га в неурожайные годы призывали «бережить», то есть «жить рекой». Но не иждивенческий, потребительский подход питали к реке древнеокские племена, а учитывали ее ресурсы. Искусственные устройства нерестилищ постоянно пополняли продуктивным запасом рыбы реки и озера. Сроки, отведенные для промысла, учитывались для нагула и нереста рыб, перловиц (жемчужниц) и раков. Жемчуг служил оборотным средством в торгах и мене. Пушнина речного зверя и сверленый жемчуг оставались приоритетом женского туалета и платья. Рыбья кость и панцирь перловиц шли на отделку ритуальной атрибутики для празднеств, посвященных Матери-Реке.

С течением реки связывалась жизнь людей. Неизведанность речных глубин и постоянно меняющийся фарватер сравнивали с тайной ритуалов и обычаев, недоступных врагу-сведу. Возводимые искусственные плотины для создания подмоклых мест, надолбы на дне становились неприступным препятствием непрошеному гостю.

В знак великого почитания и благодарности Бере, несущей живительные воды, слагались песни и гимны. На устных исторических преданиях, обрядовых песнопениях и ритуальных танцах воспитывали верное роду и земле потомство белой расы. Племена, населяющие бассейн Оки, одухотворяли сакральную реку, связывали с ней свою жизнь и благосостояние, считали ее матерью, всех поровну любящей.

При недороде на земле реки становились подлинными спасительницами человеческой жизни. Племена, жившие по берегам крупных рек и на высоха (то есть вдали от рек), разнились по использованию природных ресурсов и промыслу. Разделенные на территории угодья способствовали развитию промысла и земледелия. Мены уравновешивали спрос населения. Тем самым земледелец вдали от рек, на своем высоха, мог употреблять в пищу доставленную ему вяленую или соленую рыбу, а насельник рек – вкушать или использовать дар борти (мед, воск, прополис), сытные хлеба и каши. Хлебами, в отличие от засеянных полей в современном понятии, ранее называли любое яство, связанное с выпечкой.

Но не только натуральный обмен практиковался в племенах белой расы; среди них ходила в обороте особая обменная единица. Ею являлся речной жемчуг. Промысел жемчуга велся под строгим контролем гардар (см. ниже). Нарушить эти установления не мог ни один член племени. Детское любопытство к перловице (жемчужнице) пресекалось просто. Родители и все члены племени неукоснительно напоминали о беде, подстерегающей каждого посягнувшего на жизнь перловицы. Старшие доводили до детей сказания о жизни росалок (см. ниже), плачущих жемчугом, живущих в омуте вод и ждущих момента изловить злоумышленника, чтобы заточить его в большую перловицу – граба (см. ниже).

Ребенок живо представлял событие и не только не проявлял любопытства к живой жемчужнице, но и являлся ее спасителем. Детям поручалось искать жемчужины средь мертвых раковин. Находка также обставлялась знаком благодарности. Нашедший жемчужину как бы снимал с себя какую-то ему известную вину, в чем он обязательно признавался старшим соплеменникам. Такой мудрый и взвешенный подход к ребенку пробуждал в нем чувство совести и ответственности.

Ранним утром песчаные отмели рек становились западней для жемчужниц. После пиршества грязной птицы (вороны) и их прожорливого потомства оставались кладбища растерзанных раковин. Детвора с ранней зори спешила на берег реки собрать выползших на песчаную отмель моллюсков и выпустить их в глубины вод. Найденные жемчужины дети относили ведунье (см. ниже). Старейшины племени использовали этот жемчуг в качестве обменной единицы и украшения для женщин своего племени. Во время празднования ведунья интересовалась количеством жемчужин в убранстве своих соплеменниц – каждая жемчужина у нее на счету. Жемчуг не передавался по наследству, так как род считал, что это слезы предков и они нуждаются в особом «схроне».

По мере угасания племени отток жемчуга шел в гардар и аргаим (см. ниже), где использовался для украшения храмов и написания особых текстов в своде знаний тула (см. ниже), а также служил обменным фондом для приобретения заморского товара, необходимого для нужд общества.

Предки оберегали чистоту вод, считая их источником жизни. Обычаи и обряды, сказания и предания использовались как оберег. «Обережить» – значит защитить, обнять руками легко ранимый мир. Легенды доносят до нас слова предостережения: «Когда росалки плакать перестанут и слезы-жемчуга ронить, тогда река иссохшей станет и вод своих не даст испить».

Наряду с богиней плодородия и покровительницей рек Га широко почитался и бог солнца Ра. Но если храмовники поклонялись ему как небесному светилу, то духовники рассматривали Ра как дом незримого света, частица которого пребывает в сея (см. ниже), ставшей с утратой истинного знания прообразом человеческой души.

* * *

Окская эзотерика представляет собой характерный образец сакральной географии, основу которой составляют особые, энергетически насыщенные участки местности (земли или воды), именуемые белыми столбами. Именно в районе белых столбов возводились культовые сооружения, являвшиеся природными конденсаторами космических энергий. Считалось, что в зависимости от ландшафта белые столбы обладали различной силой. Так, столбы господствующих высот местности, где имелись мощные родники, проявляли большую силу воздействия. Подземные воды местности, проистекая к родникам за счет скрытных энергий земли, также насыщались силой белого столба. Такие воды обладали чудодейственной, священной силой, способной целить, а главное, пробуждать скрытые духовные способности человека. Места, обладающие такими свойствами, предназначались под устройства аргаима. Реки с наличием в устье белого столба использовались для устройства гардар.

Белые столбы остального ландшафта местности являлись центром зарождения селищ (см. ниже). Население накапливало энергию белого столба данной местности не только в своем теле, но и передавало ее наследственно из поколения в поколение. В зависимости от дозировки энергий в поколениях определенные члены племени наиболее склонны к началам добра – добротолюбию и подвижничеству во имя добра. Постепенное восхождение поколений по местам возрастания энергии белых столбов в виде спирали обеспечивало накопление белой силы на генетическом уровне.

Белый столб способствовал стабилизации и очищению ауры. Человеку, явившемуся на свет близ энергетического столба, очень важно не покидать эту местность и не поселяться в зоне более слабого белого столба. В случае долгого расставания с родной энергетической местностью возникал опасный недуг, именуемый в настоящее время ностальгией. В этом случае возможно отделение части собственной ауры в поисках «родного» белого столба. Не случайно, что взрослые люди во сне часто «посещают» места, где прошло их детство. Аура, испытывая недостаток энергии присущего ей белого столба, может надолго оставлять тело, что способствует вторжению в душевный мир человека инородных сил. Чувство угнетения и тоски – первый признак разрушения ауры. Такому человеку, оторванному от родины, достаточно испить воды из родных мест, чтобы почувствовать исцеление.

В зоне белых столбов возводился духовный храм Гара, посвященный первобогам – богине Плодородия Га и богу Солнца Ра. Храм располагался на аргаиме и выстраивался в виде равносторонней трехгранной пирамиды с учетом проекции северной грани на дневное светило в полдень летнего солнцестояния.

В этом храме на тесни хранились данные о движении звезд и их влиянии на землю. Каждый тесни располагался по периметру внешней стороны сутуги, что в общем виде представляло собой образ чаши. В определенный месяц года тесни оказывался в луче света. Этот тесни напоминал о проведении работ и наблюдении за звездным небом. Противоположный тесни, за плоскостью круга, находящийся в тени, информировал о положении звезд в ночном небе с ориентацией на полярную звезду. Подсветка тесни осуществлялась за счет отверстий в плоскости шатровой крыши. На почве природных источников духовной энергии в обществе белой расы выросли уникальные институты духа, являющиеся одновременно институтами власти и управления белой расы, – аргаим и гардар – и примыкающие к ним духовные школы – тула, карники, упанишад.

Аргаим – пленящее место, земля богов. Различаются духовный и материальный аргаим. У каждого человека есть Родина, но не каждый связан накрепко с корнями своих предков. Если он не припал в детстве к ее священным родникам, не отведал материнского молока и хлеба, ему никогда не изведать чувства щемящей тоски о Родине, в нем не забьется радостно сердце при встрече с родимым краем. Что это – зов Родины? Почему человек, оторванный от нее, грезит желанием встречи с ней?

Дело в том, что в любой местности есть свои заповедные места или иначе белые столбы, имеющие энергетическую природу. Они обусловливают и энергетику индивидуальных объектов, в том числе людей, выросших на этих местах. Это особые биополя, которые отражаются на окружающей природе и человеке; они словно запахом пропитывают все вокруг, и этот «запах» неизменно примешивается к излучениям индивидуальных объектов, выросших в данном месте. В некоторых случаях белые столбы приходятся своим местоположением на родники, которые в свою очередь являются священными. Употребление воды из такого источника становится практически прямым подключением к энергетике данной местности. Если человек долгое время пребывал в отрыве от этой энергии, у него возникало естественно обусловленное чувство тоски. Потому-то он постоянно стремился к этим местам, чтобы избавиться от изнуряюще гнетущего чувства. Не каждый способен ощутить запах и цветность белого столба, но чувство восторга и привязанности, пробуждаемое таким местом, знакомо большинству.

По своей невоспитанности человек стремится заселить пришедшееся по душе место, не подозревая о коварных последствиях. Постоянное давление столба может пагубно влиять на здоровье и психику. Особенно опасно разрушение ландшафта; столб в этом случае приобретает неустойчивое состояние с пульсирующим исторжением своей силы. Наши пращуры без труда определяли такие пагубные места и отводили их под возведение культовых сооружений. В период всесветия эти храмы представляли собой трехгранную, равностороннюю пирамиду, именовавшуюся белая гара (в честь богини плодородия Га и бога солнца Ра).

Посетивший храм неизменно приходил в восторг. Невидимые вибрирующие струны энергии омывали тело с головы до ног и по нервным каналам, вдоль позвоночника, устремлялись снизу вверх. Тело человека как бы пребывало в невесомости, в состоянии свободного падения. Торжеству сердца нет предела, оно готово вырваться наружу и парить в необъятном пространстве. Нередко человек, попадавший в зону столба, на некоторое время терял чувство ориентации, и у него происходили видения.

Впервые вошедший в течение энергетических струй белого столба навсегда прирастал к нему своей памятью, становясь пленником сакральной местности. Чтобы облегчить свое положение в дальнейшем, важно запомнить ощущение, нахлынувшее в момент нахождения в столбе.

Человеку необходимо вовремя покинуть завораживающее место. При длительной задержке в зоне столба проявляется чувство превосходства – повелителя всего и вся. Это очень опасное и коварное чувство, которое в дальнейшее порождало деспотизм. Несвоевременность выхода из зоны столба вызывало также энергетическую перенасыщенность организма, после чего возникало беспричинное расстройство желудка.

Спустя некоторое время у человека могло вновь возникнуть желание посетить белый столб, быстро перераставшее в зов.

Тот, у кого состояние зова запечатлелось в сердце, мог впредь вызывать его независимо от места нахождения: такая память служила прекрасным лекарством и защитой для души и тела, открывала путь к сокровищам Мира Духа. Данную ноосферную закономерность прекрасно знали и использовали наши предки и прапредки и умело использовали в своих интересах голос пространства. Места, где пересекались энергетические токи недр и поверхностного рельефа, считались заветными, их посещение крайне ограничивалось. Здесь допускалось пребывание лишь сильных духом и специально подготовленных людей. Каждому в меру его посвященности и способности к восприятию сакральное место открывало свои тайны.

Посетить священное место – одно, но целенаправленно работать в энергии белого столба – иное. Путь в это место – аргаим – длиной не в одно поколение. Происходило постепенное наращивание степени посвященности от поколения к поколению в соответствии с возрастающей силой белых столбов, близ которых выстраивались селища. Это своеобразное вознесение избранных лиц к заветной цели.

Спираль поколений седьма – это тот же путь селений, в которых предстояло жить члену племени и его потомкам. По седьме можно определить, на каком этапе восхождения находится ее обладатель и в каком селении живет. Вознесенные седьмой в 10 – 14-м поколениях призывались в гар-дар, где, получив посвящение, уводились на аргаим для служения куще и роду. При этом юноши и девушки признавались духовно рожденными благодаря раскрытию в себе сорока девяти чувств.

Прибывшие на аргаим данки (см. ниже), пришедшие по возрастающей силе белых столбов, готовы к вхождению в священный храм небесного огня. Рационально используя его силу, они достигали неведомых высот в восприятии окружающего мира. В конечном счете им открывался земной запредел.

Аргаим избирательно указывал на путь данки – сферу его деятельности. Вокруг аргаима образовывался своего рода научный центр со сводом знаний тула. Данные тула постоянно пополнялись астрономическими знаниями. Звездочтецы данки установили, что замеры по уклону земной оси относительно полярной звезды (Звезда мира) в одно и то же время летнего солнцестояния, в различных тысячелетиях, указывают на смену положения звезд и что данные вечернего неба прошлого ближе своим положением к утреннему последнего замера. Разница между показаниями во времени указывала на уклон оси в один градус в течение 72 лет. Познав пределы уклона оси, звездочтецы установили срок ее колебания, который составил 72 ґ 60 = 4320 лет. Это цикличное явление меняет широтные и климатические условия в поле от 49 до 55 градусов. Земля не получает уклона относительно вертикального положения Полярной звезды более 30 градусов. Ее сдерживают магнитные силы полярных широт, рожденные противодвижением сил различных полушарий. Образованный таким образом широтный пояс данки назвали лета. Это особо чувствительный пласт планеты, на котором произрастают белые столбы – пуповина, связующая их с энергиями Пространства[87].

На основании наработанного материала обращено особое внимание на связующие энергии земли, то есть аргаима. При смене угла земной оси открылась возможность наблюдать положение звезд с разных позиций. В результате обнаружено шесть исчезающих и появляющихся звезд, названных мерцательными или переходными. Небесный феномен объясняли тем, что звезды уходят в запредел плотных аур – ближе расположенных к земле звезд.

С их появлением на Земле происходили всевозможные катаклизмы. В народе эти звезды прослыли роковыми. В этот момент белые столбы начинали пульсировать в соответствии с амплитудами звезд. Эти явления привели к мысли о влиянии звезд на ритмы стихий земли. Учитывая взаимосвязь стихий и их реакцию на пульсацию роковых звезд, данки обратили внимание на развитие человека. Именно на основе наблюдений и данных тула и возникло учение белых рас под названием чародеи, о котором говорилось выше.

Верховным советом аргаима считался великий тор. Совет состоял из трех групп, составлявших единую структуру. Говоря современным языком, одна из групп решала вопросы голосованием, другая присутствовала при этом с правом совещательного голоса. Третья группа находилась вне аргаима, исполняя принятое на местах; ни одна из групп не имела права этому препятствовать. Но каждая имела право контролировать и оповещать о намеченном (древняя демократия в действии). Через определенный срок группы менялись местами: ранее отсутствовавшая замещала законодательную, становилась совещательной, а совещательная – исполнительной.

Передаваемая по цепи эстафета исполнения, подотчетность аргаиму и контроль последующей группой обеспечивали неукоснительное исполнение.

Верховный Совет аргаима отвечал за систему охраны и защиту населения кущи. Каждая группа согласно соха, плану обитания, перемещалась по территориям рода или племен, исполняя свои обязанности, контролируя деятельность предыдущей группы. Не зная лично друг друга, группы меняли свои позиции по указу тора, человека, наделенного особой властью. Нередко устраивались провокационные действия с целью уличить проверяющую группу в недобросовестной службе. Это влияло благотворно, так как неисполнение или укрывательство задуманного могло повлечь тяжелые последствия. В случае неисполнения чего-то представитель последующей группы оповещался об этом через представителя тора. Такое неисполнение тут же привлекало внимание и необходимое претворялось в жизнь. На «группу мобильного действия» тора возлагались надзор за готовностью и строительством оборонительных сооружений, использованием и эксплуатацией природных ресурсов, включая и жизнедеятельность общества. Тор поддерживал непрерывную связь с главой кущи, готовой в любой момент ввести в действие воинство в состав рати.

Подобные группы работали и за пределом рубежей белой расы, в стане других племен и народов, под видом лиц, ведущих товарообмен или какие-то консультации. Особое место в этом служении отводилось травникам, звездочетам и лекарям. Эти должностные лица согласно взаимным договорам не подлежали гонению с противоположной стороны. (Современное слово «стравить» полностью впитало смысл подобных действий. Проводники политической власти в инородных станах, ратники прибегали к сталкиванию сторон или их размежеванию.)

«Торические» законы и мероприятия не преследовали цели угнетать население. Их направленность – создать материальную основу, с тем чтобы подготовить другие народы и ввести в спираль их родословной – седьмы. В случае преследования или гонения представителей аргаима со стороны племен и народов, заключавших договор, рать белой расы отторгала наиболее просветленную часть населения, обеспечивая ему безопасность на данной территории. Свою систему «торирования» аргаим увязывал с положением звезд и углом наклона земной оси по отношению к ним. Зная о характере влияния роковых звезд, духовники заранее готовили общество к срокам их проявления и выдавали информацию своим проводникам через великий тор. Так за много лет вперед народы, оберегаемые великим тором, создавали условия для развития своих потомков.

К аргаиму непосредственно примыкал гардар, представляющий собой святилище родового огня вместе со всеми постройками и прислугой (дословный перевод – «дарить огонь»). Гардар возводился в устьях рек, на местах, где проявлялась сила белого столба. Там возводилась деревянная шатровая крыша в виде трехгранной пирамиды. Строение именовалось гара и являлось духовным храмом рода.

В центре храма ставился столб, служащий пальцом (см. ниже) для родового огня. Огонь обновлялся два раза в год – в периоды весеннего и осеннего равноденствия. Он добывался жрицей огня от солнца при помощи зениц (собирающая линза из хрусталя). При движении солнца, ровно в полдень, луч попадал, преломляясь через зениц, на приготовленную кладь и под хоровое пение прислуги гардара, под магический гимн жрицы происходило возгорание топлива. Необычный способ разведения огня повергал в трепет гостей из племен. Далеко разносилась слава о таинственном глазе зенице, что жрица огня носила на челе. Добытым огнем в период осеннего равноденствия одаривались племена – своего рода прощальный дар богини Га, отлетающей в теплые края вместе с перелетными птицами. Огонь разносился по своим столбам представительницами племен. Огонь весеннего равноденствия дарился вновь образовавшимся племенам через кострище. Его доставляли несуны – данки гардара.

Наличие гардара в ряде случаев накладывало отпечаток и на название рек, где воздвигнуто священное строение. Поэтому лексема «ра» в названии рек может свидетельствовать о некогда существовавшем в их устье гардаре, несшем людям учение света. Широко известен гардар нара, являющийся центром одного из семи поокских родов. Располагался гар-дар в устье реки Нары, левого притока реки Оки. Этим именем нарекались все жрицы огня данного рода.

Легенда донесла до нас повествование о силе духа этих жриц. Одна старая жрица, спасая культовые сооружения и молодую, приступившую к обязанностям послушницу, выступила против извергов, которые пожелали в своей резервации возвысить себя над своими женами и создать культ мужчины. Видя подступающих к святилищу огня извергов, старая жрица вызвала их предводителя на единоборство, условие которого – самосожжение с полным молчанием в жаре пламени. Первый жребий пал на жрицу: она торжественно взошла на костер и вознеслась в его пламени, не проронив и стона. Остолбеневший враг готов принять свое поражение, но нерушимость слова и договора обязывают исполнить условие до конца. Однако сам войти в пламя он так и не решается; вскоре его бросают туда свои же подельники, разочаровавшиеся в мужестве атамана. Мир и покой надолго восторжествовал в обществе. Нара, по всей видимости, – главный центр в Гардарике, наряду с центрами Жиздра и Протва.

Дюка-змея – такое тотемное имя носил один из самых прославленных и древних родов поокских язычников. Этот род – главная голова семиглавого змея, который объединял семь родов при куще поокской земли и входил в аргаим большинством данки – выходцами из гардарнара. (Местонахождение этого гардара – Соборная гора в историческом центре современного города Серпухова; некогда здесь возвышался Кремль, ныне полностью разобранный.) Племенная связь различных змеиных родов нашла отпечаток в ряде топонимов и гидронимов, доживших до наших дней. Сюда, в частности, относятся Козюльск (современный Козельск), а также Гардар Жиздра, Гардар Протва (Прять-Ва – «волосатый змей»). Не отсюда ли весь Поокский край до недавних пор называли Змеиным царством? Представления древнего населения Поочья о значении топонима «тула» (и генетически первичного по отношению к нему гидронима «тулица») вполне соответствуют гиперборейской этимологической традиции, о которой подробно говорилось в начале книги. Помимо отмеченного там, наши предки тулой именовали также колодезные срубы и аналогичные конструкции для добычи железной руды. Вертикальный сруб надежно оберегал рудокопов от оползней и обрушивания породы.

Само слово – ископаемый реликт, значение которого не читалось, а воспринималось как нечто определяющее и заявляющее само за себя. Каждая фонема, что образует сакральный топоним, имеет особый, тайный смысл. Так, символ «Т» представляет усеченный крест; он же – предел, тупик; «У» означает духовный путь; «Л» – земной; «А» – первоначало, а именно свет – начало всех начал. Суммарность символов, образующих слово, говорит само за себя: А – первоначало знаний ЛУ, земного и духовного пути, размещенных в Т (хранилище). Получается: «Свод, содержащий светоносные знания духовного и земного пути». Выходит, и тула – это информационный центр, кладовая знаний. Веды русов конкретно указывают на местонахождение такого центра: он располагался в ансамбле застройки аргаима.

В устройстве лабиринта – свода знаний Тула использовался барус – обожженный слепок из глины с рельефным орнаментом на одной из сторон, заключающим в себе открытый, смысловой текст или скрытую информацию. Позднее техника барус использовалась также в отделке интерьера жилья и семейного очага. Им украшались печи и сходни вертикальной части ступеней. Текстовый ключ на сходни находился в начале подъема по лестнице.

При печной кладке под барус отводилось главное место над устьем печи (над загнеткой) – оберег очага семьи. Барус завешивался занавесью и поручался попечению молодой хозяйки.

Второй способ нанесения барусной информации непосредственно на кирпич, дикий камень печи или стену – способ резца. Барус не подвергался покрытиям, но нередко в его рельеф втирались резко выделяемые по цвету глины. Таким образом, письмена и орнаменты приобретали различные ц ве та.

Барус нес в себе перечень хронологических дат. В основном это касалось древа семьи, племени или рода. Выражение «начать от печки» означает пройти, вспомнить весь путь предков. Глиняный барус не единственный способ сохранения памяти о родовой ветви; как правило, ему вторил холстинный барус, и хранился он в укладке – сундуке старших членов семьи. Передавался холстинный барус по наследству от бабки к младшей внучке. Холстинный барус представлял скатерть в виде шляпки подсолнуха; кромки его окаймлялись замысловатыми кружевными плетениями. Нити для вышивки красились с использованием естественных красителей из крутых отваров корня ежевики, куманики, коры ивы и ольхи, травы чистотела, душицы, зверобоя. Закреплялись цвета крашеной нити в растворе уксуса. Холстинный барус не подлежал стирке и глажению; он хранился скатанным на скалке. Во время особых семейных торжеств передаваемый из поколения в поколение холстинный барус – живой свидетель преемственности традиций очага. Принесенная на стол пища укрывалась барусом, и хозяин, когда все садились за стол, откидывал, сбрасывал с угощений эту реликвию. Возможно, отсюда и пошло название «скатерть-самобранка».

Наряду с барусом в оформлении свода знаний Тула использовался также тесни, имеющий вид глиняного подноса. Конфигурация его различна, но толщина всегда одинакова, независимо от размеров (около 10 мм). На лицевой плоскости тесни нанесен врубленный текст, поверх его наносилась многоцветная роспись. Обратная сторона имела рельефный текст, также дополненный росписью в разных цветах. Последовательность чтения зависела от этой цветовой гаммы.

Учебный центр духовных знаний, который включал своды – хранилища знаний, объяснял тайный смысл «птичьего», «крылатого», то есть сакрального, языка, именовался карнике (кар – язык мудрой и вещей птицы – вороны; нике – «постижение», «проникновение»; ср. – «вникать»). В нем изучались и фиксировались знания о знаках, язах, азах, символах и образах. Предположительно, такой центр располагался у истока реки Упа, на берегу озера Шад, позднее Иван-озеро (теперь Шат, на месте его находится Шатское водохранилище).

В карнике, высочайшем культурном центре, развивалась наука о слове, несшем в своем кратком образе информацию широкого содержания. Кодированное восприятие символа переведено здесь на читаемую строку, что позволило широкой массе обитателей рода пользоваться собственной мыслью и доставлять ее содержание адресату, невзирая на время и пространство. С этой формой обозначения символ не утратил своего значения, а лишь приобрел защитную оболочку от посягательств на чистоту его изначального восприятия. Посвященный в знания карнике мог свободно общаться на уровне словесного чтения и восприятия текстов.

Карнике явился своего рода консерватором основ знаний и смысла знаков, составляющих слово. «Распечатать слово» – значит снять с него печати, вникнуть в его суть на уровне современного знания и изначальных сведений, сокрытых в нем.

Карнике – прародина учения Упа-Ни-Шад, зародившегося в верховьях реки Упы и перенесенного впоследствии в ходе военного похода ариев под предводительством Рамы к берегам Инда и Ганга.

ДУХОВНАЯ СТРУКТУРА ОБЩЕСТВА

Социальная структура общества белой расы представляет собой чистейший образец пневмократии, то есть духовной власти, пронизывающей все поры личной и общественной жизни. Духовное жречество, начиная с его высшего представителя Кущея и кончая лицами, исполняющими духовные функции в быту на уровне рода и племени, имело непререкаемый авторитет, сравнимый с авторитетом духовных учителей и наставников. Эти духовные лица не просто «воспитатели человеческого рода», – они его созидатели и вершители. Они «воспитывали» поколения еще задолго до их появления на свет, определяя на основе науки о брачных сочетаниях идеальные генотипы, задающие оптимальные параметры для проникновения в мир Духа.

Духовная власть окского жречества распространялась как на членов собственного рода, так и на другие народы, утратившие культуру генетического и духовного отбора.

ВНУТРЕННЕЕ УПРАВЛЕНИЕ

Во главе духовного жречества стоял Кущей, представитель аргаима в куще. Миссия Кущея соответствовала функции садовника, следящего за кроной (фондом рода) священного сада кущи. В его обязанность входило растить «молодильные яблоки» – новые поколения, именуемые златом. Вошедший в русскую фольклорную культуру как отрицательный сказочный персонаж под именем Кащей Бессмертный, он фактически обеспечивал родовое бессмертие, основанное на тождестве совершенного индивида и цепи поколений рода.

Кущей контролировал подбор супружеских пар среди лиц, прошедших не менее десяти ступеней целенаправленного полового отбора по закону Седьма. Попавшие в его «сеть», свод родословных Седьма, уже обладали чистыми цветовыми оттенками ауры. При подборе супружеских пар он следил за цветовой гармонией соединяющихся аур. Чтобы быть полностью уверенным в правильности своего подбора, он мог задерживать или ускорять процесс брака. Когда цвет излучения звезд, стоящих в данный момент на небе, соответствовал ауре супружеской пары, он давал разрешение на ковшевое (непорочное) или супружеское зачатие.

Высшее таинство, связанное с именем Кущея, – посвящение, именуемое «роды Кущея». Кущей обязан «вознести на Гара», в Мир Духа своего преемника и венчать его рогами, то есть знанием о взаимной целостности Света и Земли, а затем бросить с высот знаний на РаГа для применения на практике. Успех преемника венчался знаком Козерога.

Преемник знаний Кущея с наступлением срока посвящения, начинал ощущать тяжесть на голове в виде теплой ноши. Вскоре жар разливался по всему телу, тяжелая поступь преемника становилась подобной скорости черепахи; этот след отмечался на натоптанном пространстве чистого снега.

Следуя в направлении утренней звезды до восхода солнца, он затем с восходом улавливал левым виском его лучи и двигался вслед за ними до заката дня. Вечером, уловив движение звезды тем же виском, он продолжал свой путь, выписывая своеобразную траекторию, соответствующую графическому изображению знака Козерога.

Посвященному подносился специальный напиток ига-чар – «молоко богов». Питье представляло собой зелье, в состав которого входил змеиный яд. Посвященный, испивший яд, наделялся титулом Змееносца – верховного главы духовенства. Принятию чаши предшествовала долгая подготовка иммунитета на змеиный яд. Считалось, что этот напиток, смешиваясь со слюной человека, оказывал оздоравливающее и омолаживающее действие на организм, подготавливая его к принятию информации из мира Духа. Обладал он и определенным эйфорическим, трансовым эффектом. Вполне вероятно, что именно данный напиток послужил прототипом священного напитка ведических ариев – сома (рецепт его утрачен).

Роды Кущея происходили в период зимнего солнцестояния. В любое другое время тело не выдержало бы накала лучистой энергии Солнца и слитой с ней энергии Кущея. С ощущением тяжести рогов посвященный оставался до срока сброса их на своего преемника. Из-за постоянного чувства тяжести в голове тело как бы лишалось чувствительности, что порождало ощущение его невесомости и легкости. Человек, способный видеть Ауру Кущея, мог созерцать светящееся яйцевидное тело. Кущей считался бессмертным в силу того, что существовала неприступность к его физическому телу. Перевоплощая собственную личность в своего ученика, он становился собирательной силой с постоянно обновляющимся телом; его знаниям не было предела. Традиция изображать высших посвященных с рогами на голове (мы встречаем их, например, на многих изображениях Моисея), несомненно, берет начало из этого истока, хотя смысл его оказался утраченным уже в эпоху библейских пророков. Образ Кащея Бессмертного из русской волшебной сказки также навеян жреческой функцией высшего духовного лица Кущея. Можно только поражаться степени искажения этого образа в народном сознании. Очевидно, что здесь мы имеем дело не просто с забвением истинного значения образа и полной утратой традиции, но с сознательным, инспирированным извращением его в памяти народа.

Параллельно с Кущеем существовала и высшая женская духовная «половина», именуемая Макуша. Это представительница рода, достигшая по седьма десяти – четырнадцати поколений и овладевшая знанием в аргаиме, позволяющим ей стать жрицей огня в гардаре. Она никогда не сохраняла собственного имени, а принимала нарицательное, по названию гардара, имя которого присваивалось рекам.

Макуша – постоянный член аргаима. По достижении сорокадевятилетнего возраста избранная жрица становилась Макушей. К этому сроку, полностью переложив обязанности жрицы Огня в гардаре на вновь назначенную жрицу, Макуша исполняла законодательную деятельность.

Многоглавие кущ, не связанных между собой в наработке сведений по исследованию Мира Духа, позволяло Макуше избрать злату средь (золотую середину) из поступивших сведений.

При наличии нескольких Макуш в аргаиме с учетом их индивидуальных особенностей и дарований среди них избиралась старшая. Ее нарекали Вашиной, высшей дочерью общества, или Каргой. Бытующее до сегодняшнего дня в народе ругательство «старая карга» в действительности означает высшую степень признания духовной власти данного лица женского пола в обществе.

Не вызывает сомнений, что духовная функция Макуши с той же степенью искажения, как и у Кущея, трансформирована в образ богини Мокошь, чей идол стоял в Киеве на вершине холма, рядом с Перуном. Представление о Мокоши как о пряхе, ткущей нити судьбы, – слабый отголосок ее реального участия в целенаправленном половом подборе и контроле за процессом продолжения рода, фактически определяющим нить человеческой судьбы.

Одну из главных ролей в сонме духовных лиц играла жрица огня. Она была главной участницей в обряде образования нового рода, приуроченном к началу летнего солнцестояния и символизированном в ритуальном действе – рождении жрицы.

Рождение жрицы осуществлялось на виду у приглашенных на это торжество старейшин будущего общества. В числе их присутствовали гости иных родов и представительство аргаима.

На Огласной площади заново выстроенного ансамбля гардара представлялась всем на обозрение сияющая перламутром распахнутых створов огромная перловица. Приглашенные и почетные гости выставляли подле ее подножия священные дары. Но ограниченное временем подношение даров исключало доступ дарующих к жертвеннику. С истечением срока они не могли переступить первого внешнего круга таинственной сутуги – широкого металлического обруча. Тело дарителя неожиданно начинали сотрясать конвульсии, и он вопреки своим желаниям довольствовался тем, что оставлял свой дар с внешней стороны сутуги. Зачарованный необъяснимой неприступностью и таинством белого внешнего кольца сутуги, он перемещал свой взор на последующий вписанный в нее голубой контур, а затем на внутренний красный круг, на котором лежали дары предшественников еще не рожденной жрице огня.

Продолжение ритуала – расстановка тринадцати полудниц, прислуживающих жрице, вокруг грани белого кольца. Напротив каждой выстраивались юноши; связующие их рук – набитые углями куклы. Тень держателя куклы должна совпасть с тенью полудницы. Объединенные тени, слившись в одну, указывали единственно возможный путь к перловице. В таком положении, ступая след в след, женщина, пятясь задом, вводила несуна куклы в центр священных кругов. Оставив свою ношу подле раковины, они смыкали ее створки и удалялись в обратном направлении, на свое исходное место.

Но вот створы перловицы внезапно распахивались, и ликующему собранию являлась в своем величии дева. Сняв с чела зениц (хрустальный глаз) и направив на куклу проходящий сквозь него солнечный луч, она звучно взывала синь небес даровать огонь роду. Ее безгласному напеву вторили будущие члены ее общества. Вскоре на пальце (святилище огня) уже тлели угли, которыми набита кукла. Жрица начинала одаривать ими приблизившихся к ней несунов. Шло время, но жрица огня, украсив свое чело зеницем, не спешила покинуть красного места.

Вскоре вокруг нее закипала работа как в муравейнике. Начиналось возведение шатра будущего святилища вновь образованного рода. Возложив на прислугу обязанности по присмотру за огнем рода, жрица устремлялась к своим подданным за пределы священных колец. Первое касание земли стопами ее ног возвещало о рождении нового рода в обществе белой расы.

Не менее зрелищен обряд передачи жрицей власти своей юной наместнице, осуществляемый с помощью ритуального ларца, имитирующего раковину перловицы (жемчужницы) и называемого граба.

Обитатели побережья рек замечали необычное поведение жемчугоносных перловиц, связанное с солнечным затмением. За несколько часов до начала солнечного затмения жемчугоносные перловицы вдруг начинали свой таинственный танец. Скачкообразное перемещение по дну водоема, с выбросом раковины над поверхностью мелководья, а то и на песчаную отмель берега, сопровождалось жабьим скрипом. С началом солнечного затмения перловицы плотно смыкали створки и впадали в спячку. При появлении луча света выходили из оцепления и возобновляли свою обычную жизнь. Так же таинственно выглядело их поведение при наличии облачности. Тихая заводь как бы вскипала от всплесков щелкающих перловиц. Наблюдающий это спешил удалиться с берега реки, замечая помутнение воды, – казалось, нечто огромное, темное приближается на водопой.

Это явление пытливый ум духовников связывал с проявлениями Мира Духа. Не раскрытую ими тайну жрецы использовали в своем обряде при назначении жрицы огня во вновь зарождающемся роде, а также при передаче власти старой жрицей своей молодой наместнице.

Духовники аргаима заранее исчисляли сроки начала солнечных затмений. Опираясь на эти данные, они приглашали на открытие гардара высоких представителей из других родов. В этом обряде принимали участие и почетные гости племен, а также приглашенные званые лица из сопредельных земель.

Задолго до начала главной части торжества гости празднества пленялись красотой танцующих женщин и ловкостью состязающихся мужчин. Ничто не предвещало неожиданных перемен в миролюбивом празднестве. На общем фоне веселья мало кто обращал внимание на выставленный муляж перловицы необычных размеров. Искусные руки позаботились об идентичном сходстве его с натуральной речной жемчужницей. В глубине ее, на задней части створа, сияла в лучах солнца большая жемчужина.

Под звуки музыкальных инструментов и бой барабанов приглашенные занимали удобные, а гости почетные места. Площадь замирала и, вслушиваясь, поглощала нежные звуки мелодий. Под это упоительное звучание жрица рода или представитель аргаима провозглашал дальнейший путь развития общества и принятия законов, направленных на созидательный труд во имя культуры белой расы и других дружественных народов. В этот момент глашатай аргаима или жрица огня гардара выставляли очень жесткие требования к своему народу, а также к приглашенным гостям из числа сопредельных нардов. Жрица родового огня возвещала о приближении срока, когда она должна покинуть род, удалившись в створ граба. Но на смену ей явится молодая, более мудрая наместница богини Га – ей дано вершить волю неба.

Собравшиеся слушали затаив дыхание; звучащий фон музыкального сопровождения речи навевал тревогу.

А между тем жрица огня следила за ходом тени, отбрасываемой столбом солнечных часов. Близился срок начала солнечного затмения. Жрица прощалась с народом; затем, войдя в граба, замыкала за собой створ. Душераздирающие звуки мелодии, несущие отчаяние и скорбь, вводили народ в исступление. Одержимые гнетущим страхом, ощутив веяние холодного ветра, подняв взор к небесам, люди наблюдали, как гаснет день. Черный диск медленно наползал на Солнце, поглощая его свет и теплые лучи. Ужас и отчаяние, истошный ропот, подобно набежавшему хладу, разливался в толпе. В этот момент распахивалась перловица-граба и потрясенному обществу являлась жрица огня. Наместница Га взывала небесные силы воздействовать на черный диск и освободить Солнце. Солнце медленно освобождалось из объятий мрачной тени. Жрица своим гласом возносила гимн солнцу и славу роду. Ее звучный голос, пронизывающий пространство, привлекал внимание оцепеневших людей, изумленных преображением прежней, старой жрицы в молодую деву, – на челе ее сияла огромная жемчужина – зениц. В честь вновь возродившегося Солнца и жрицы огня возносились гимны, славящие великий род белой расы.

Жрица огня единственная из всех членов рода имела право на особое захоронение в известковых речных пещерах: считалось, что она детище перловицы и ее бессмертие – в соединении с твердью реки. Скончавшуюся жрицу огня укладывали в емкость из глины и заливали известковым раствором. Затем этому блоку придавали форму грабы – раковины; с наружной стороны ее вырубался текст, означающий сокровенное знание, вынесенное жрицей из Мира Духа. Граба, с нанесенными на нее письменами, называлась горуч – горючий камень, символизирующий горечь познания. Отсюда и словосочетание «горючие слезы», связанные с оплакиванием жрицы.

Изготовленную гробницу со священными письменами в сопровождении эскорта, именуемого доник, транспортировали на специально оборудованном судне вниз по течению реки, то есть дону. Место захоронения жрицы огня называлось дона; оно находилось в устье реки, вошедшей в современный язык под названием Дон. На скальном берегу Дона, среди известковых отложений на дальних, глубоких участках пещер вмуровывались в монолит грабы жриц. Археологические раскопки подтвердили бы реальность описываемых явлений. Кроме жрицы огня, окружение святыни насчитывало согласно лунному календарю тринадцать дев, называемых полудницами. Каждая исполняла обязанность наместницы подле жрицы огня в течение одного лунного лета – месяца. В остальное время года они следили за развитием седьмы в племенах и их хозяйственной деятельностью.

* * *

В иерархии окских духовников высокие места занимали кудесник и даровит. Кудесник, реальное жреческое лицо, мало напоминает образ, который остался в нашей памяти, – пушкинского Вещего Олега. «Покорный Перуну», «любимец богов», «законов грядущего вестник», способный предсказывать любые перипетии жизни и смерти, в действительности представитель Гардара, способным читать ауру. Его особая функция – предсказывать судьбу человека по его волосу и на основе этого «программировать» сочетания будущих супружеских пар.

Даровит также «считывал» данные о человеке по его ауре. Он посвящался в клан высшего жречества гардара или аргаима; ему поручалось вносить в свод знаний данные ауры интересующего духовников лица. Данные перекрестных результатов нескольких даровитов, относящиеся к одному лицу, обобщались в один вывод, что обеспечивало жесткий контроль данных. Результаты в основном касались лиц, достигших седьмого поколения по седьме, и имели целью выявить чистоту ауры для подбора соответствующего лица противоположного пола.

По данным даровита, подобно мозаике, создавалось произведение высшего искусства – идеальная цветовая гамма генома человека. Не случайно даровиты – прекрасные живописцы, носители учения света, знатоки цветоведения. Наряду с этим они разрабатывали орнаменты, шифры тайнописи. Вместе с кудесниками владели редчайшей коллекцией прядей волос, срезанных со светлых голов общества белой расы. Заметим, что само слово «кудесник» означает не что иное, как «поклонник волоса» («кудес» – волос; «ник» – «проникать», «постигать», «поклоняться»). Ср. санскритское «kudi» («пучок», «клок волос») и русское «кудри».

Важную роль в духовном руководстве общества белой расы играл зарь – представитель рода в восьмом – четырнадцатом поколениях, назначенный для организации поселения племени из числа четырнадцатилетних юношей окрестных племен.

Под его руководством возводилась зажель на застолбленном (указанном Кущеем) месте. По мере преобразования зажель в селище, что сопровождалось приводом жен, зарь передавал свои властные полномочия ведунье. Сам же оставался руководителем мужского населения и занимался вопросами охоты и земледелия. В то же время он исполнял обязанности воеводы. В зависимости от своих духовных способностей он мог стать кудесником.

Ведунья – представительница гардара, глава племени. Супружеская пара из числа данки, вошедших по седьме в десятое – четырнадцатое поколения и получивших образование в гардаре, придавалась тому или иному племени и пожизненно закреплялась за возведенным селищем до полного вымирания членов ее рода. Это зарь и ведунья. В период возведения селища ведунья посещала племена, из которых поступали на кострище томницы – будущие жены. Скомплектованный состав девушек – будущих членов племени полностью соответствовал числу юношей, занятых возведением зажель. После неоднократных уточнений состава и подбора пар кудесником ведунья выходила на кострище со своим мужем, исполняющим обязанности заря.

Обрядом кострище управляла старая ведунья племени. Лишь по выходе на колодесь, место совершения свадебного обряда, молодая ведунья наделялась правом покровительствовать и управлять вверенным ей племенем. Старая ведунья племен принимала роль бабуни, утратив власть над бывшими томницами.

Молодая ведунья по прибытии на столб выстроенной зажели – селища – первая возлагала тлеющие угли, принесенные каждой женщиной с кострища, на палец – святилище огня. Она совершала обряд окропленная их своей кровью, надрезав перст ритуальным ножом.

Ведунья – проводница законов рода в племя. При отсутствии ведуньи в племени ее дела передавались огнице или яге. Ведунья ежегодно в период осеннего равноденствия принимала участие в пире дюки и получала дополнительную подготовку, необходимую, чтобы обеспечивать жизнедеятельность племени. Ведунья – замужняя женщина еще до выхода на кострище и могла иметь ребенка, который воспитывался в отрыве от родителей, пребывая в роду или чужом племени в качестве будущего данки. Возрастной разрыв ведуньи с членами ее племени не превышал пяти лет.

Огница – хранительница огня племени, назначенная на колодесь ведуньей за ее трудолюбие. Ей надлежало исполнять эти обязанности до выявления в племени бездетной женщины, призванной стать ягой. При отсутствии таковой на должность яги назначалась смотрительница от гардара.

Яга – женщина, исполняющая обязанности на боуи, родовом погосте. На достойную бездетную женщину возлагалась обязанность пеленать яголы, горшки с останками от сожженных трупов. Яга считалась матерью племени и чтилась наравне с ведуньей; при отсутствии ее исполняла эти обязанности или даже обязанности жрицы огня племени.

Особое место в духовной структуре рода занимали травницы – женщины, чьи обязанности – сбор трав для приготовления лекарственных средств.

По повелению гардара каждая женщина племени или рода обязана изучать воздействие растения на человека. Согласно названию этого растения она носила имя, которое наследовалось дочерью. Дочь также наследовала обязанность изучать данное растение.

Нередко, когда возникала необходимость проверить на себе, как действует доза снадобья из растения, старая мать приглашала к себе дочь – следить за ходом эксперимента. Тем самым старая мать становилась для будущих испытательниц заслоном от смерти.

Сбор растений проводился в строго установленное время, когда растение набирало полную силу. Прежде чем снять растение, перед ним читалось заклинание и просилось прощение. Песенное многоголосие слышалось со всех сторон. Каждая травница исполняла песню, посвященную своему растению.

Все сведения о результатах испытания и сбор растений передавались ведунье, которая в свою очередь направляла его дальше – в гардар. Проводимый анализ корректировался на основе ранее полученных результатов, и проверенные данные помещались в свод знаний. Посвященный в калиста (см. ниже) мог свободно практиковать результат предшественников, не имея специального образования.

Одно из нарицательных имен травниц – имя Роза. Оно давалось представительнице гардара, несущей свод знаний о растительном и животном мире.

Как правило, эти женщины удостаивались посвящения в ковшинки, то есть предназначались для непорочного зачатия. Они могли свободно обонять и навевать запахи растительного и животного мира в отсутствие их физических носителей. Этот метод проистекал из привлечения образных энергий, позволяющих ценить доброе и травить неугодное. Их обширное знание о местной флоре и фауне позволяло создать комфорт плоду от ковшевого зачатия (см. ниже). Таким образом, внутриутробное дитя, будучи нерожденным, усваивало наработанный опыт матери.

К числу духовных лиц общества белой расы принадлежал ван – странник, приближенная к гардару личность, которой предстояло в дальнейшем управлять вверенной территорией. Такое лицо пускалось в мир в качестве странника, с тем чтобы вынести знания из самой жизни. Не имея средств к существованию, ван шел по соху, указанному маршруту, где на определенных местах, в обществе посвященных лиц приобретал или совершенствовал необходимые навыки и знания, отрабатывая свой хлеб. Результаты успехов отражались в вана, тканом свитке из сурового полотна с крашеной нитью в основе, ограничивающей кайму. По концам полотно ограничивалось разрезными скалками для удобства скручивания и, главное, для сохранности.

Вана укладывалась в кожаный чехол и крепилась на поясном ремне независимо от пола ее обладателя. Она своего рода путеводный документ, характеризующий пройденный ваном путь знаний; эстафета, по которой ван передавался из рук в руки последующему учителю – наставнику. Вана несла информацию, не подлежащую дешифровке. Лишь после прибытия странника к пославшему его представителю рода, аргаима или кущи ван посвящался в текст наработанного им знания. Каждая вана хранилась в храме знаний тула, в аргаиме, в качестве скрижалей, то есть образцов.

Весьма необычную роль в обществе белой расы играл гараман, что в прямом смысле означает «соблазнитель», «провокатор», «лукавый человек» (одно из значений также – «болотный огонь»). Гараманы как должностные лица состояли на службе у гардара и аргаима. Их задача заключалась в выявлении потенциальных нарушителей духовного порядка и в защите общества от подобных проявлений.

Гараман – информатор, он же – карающее око гардара. Его основная работа – контроль над поведением представителей собственного рода и племени. Под особым надзором гарамана данки – ученики и будущие представители верховной власти гардара и аргаима. Гараман как бы их тень.

Данки, получивший определенный уровень подготовки, в качестве испытания подвергался многим провокационным действиям, – он должен распознать ложь и выйти сухим из воды. Огонь, вода и медные трубы основной этап проверки данки со стороны гарамана на моральную и духовную зрелость. Под понятием «вода» понимались пустые слова; «медные трубы» – триумф, возвеличивание, похвала. Слово «огонь» – соблазн, на вершине его стояла хитрица – женщина-обольстительница. Нередко женщины-гараманы всевозможными ухищрениями изымали у юношей или молодых мужчин обиль – мужское семя, предназначенное для ковшевого зачатия. Процесс по изъятию семени хитрицы увязывали с затмением Солнца, создавая необходимые условия для оплодотворения ковшинок.

Пройдя испытание, данки наделялся личным учителем; им мог быть и вчерашний провокатор или обольстительница.

Часто в роли гарамана выступало воинство, прибегая к всевозможным тактическим действиям во время войны. Они «вползали» в стан врага, в их семьи и души, скрываясь под различными личинами. Гараманов за ухищренный способ вливаться в ряды врага и воздействовать изнутри называли змеями.

ВНЕШНЕЕ УПРАВЛЕНИЕ

Система внешнего духовного управления и влияния общества белой расы на другие народы именовалась арий. Арий не есть название некой этнической общности. Арий – сеятель духа белых рас, посланец аргаима, носитель культуры чародея.

В отличие от кущея, идущего по вехам селищ своей кущи, арий шел по стыня, то есть по местам чужой земли. Он нес знания от белых рас этим народам.

Оседлая жизнь открывала дорогу к созданию государственности и возрождению генофонда человека. Достижения белых рас – образец для темных племен. Те, кто встали на путь седьмы, подпадали под защиту белых рас.

Аргаим обеспечивал защиту окраинных земель и рубежей, вошедших под его покровительство. Для этого существовала специальная структура, также именуемая арий. Эта организация пускала глубокие корни не только по приграничью, но и на территории соседствующих земель.

Данная система разделялась как бы на подотделы с четкими обязанностями. Вестуны – связные между сидня и своим гардаром. Используя различные способы общения и передачи информации, они «кодировали» таким образом тайные сообщения.

Враги именовали сидня миражом. По получении сведений сидня передавал сообщение вестуну; тот доставлял его в назначенное место. В отличие от всех служб сидня наделялся правом тайно вершить бескровный приговор, используя змеиный яд.

Нередко вестун исполнял просьбу наложниц передать родным на родину гастинец – в виде рукоделия, где в орнаменте хранилось самое важное сообщение.

Наложница, своего рода гетера, обладающая неотразимой внешностью, как затаившаяся змея, готова нанести удар в сердце властителя народа, которому приходилась женой, подаренной родом белых рас.

Дева, уготовленная родом в наложницы, предварительно оставляла роду своих детей; затем искусственно лишалась способности к деторождению и добровольно шла в наложницы к властелину.

Арий внимательно следил и управлял своей структурой. Последние из его воинства – вия – брачные пары, закреплявшие позиции после действий сидня и просветителей ариев.

После продвижения ариев по стыня зарождались новые очаги культуры белой расы. Уже в седьмом поколении темные народы приобретали гармоничную цветность ауры. Женщина-мать возвышалась до божественного уровня, крепли семьи, на землю приходил долгожданный мир.

Так происходило великое переселение арийской культуры на восток – не порабощение народов, а посев духа белых рас.

Ведун – представитель гардара, исполняющий обязанности по развитию начальной стадии седьмы, то есть по контролю за подбором супружеских пар среди членов вверенного ему общества. Это касалось первого – третьего поколений.

Племена, встав на путь просвещения и посчитав необходимым развивать свою родословную, обращались в род, курирующий это общество. Они наделялись лицом, представляющим полномочия рода, с правом руководства над обществом. Как правило, таким обществом являлось племя.

С ведома кудесника из числа этих племен подбирались соответствующие пары. В их число входила и представительница гардара – асидка, выданная в жены избранному лицу.

Кудесник, читая ауру членов племени, комплектовал супружеские пары. Сочетавшиеся браком именовались вунами. Вунам мужского рода наряду с исполнением сельскохозяйственных работ, ремесла и промысла вменялись охранные обязанности по отношению к своим территориям, имуществу, а главное, семьям. Им надлежало иметь не более трех детей, что ограничивалось тридцатилетним возрастом.

Женщина, как и в роду белой расы, пользовалась решающим словом – голосом. По достижении третьего поколения ведун передавал вунов мужского рода в распоряжение заря.

Вуны женского рода передавались в распоряжение своей будущей ведунье.

Если начинались боевые действия, ведун обеспечивал родовую рать своим воинством из числа вунов, достигших тридцатилетнего возраста. На этом его полномочия и обязанности заканчивались.

Сидня – разведчик, внедренный в общество темных рас. Он вел ничем не примечательный образ жизни, такой же, как все коренное население, занимаясь каким-либо ценным ремеслом. Информацию получал от наложниц и от тех, кто окружал высших особ данного народа; полученные сведения маскировал под гастинец, служащий тайным посланием на родину, зашифрованным в вязи орнамента на том или ином предмете. Мужчины-сидни исполняли в основном чеканные и граверные работы; женщины вплетали свои секреты в вязь вышивок и кружев.

Сидней на родине часто называли глухарями за способность все слышать и в любой момент сняться с места, а при необходимости появиться вновь – в совершенно другой личине.

Наложница – женщина, посвященная в тайнопись и выполняющая функции разведчицы среди других народов. Она добровольно оставляла свой плод роду и шла защищать его интересы. Эти женщины лишались способности к деторождению и отсылались в общество темных рас в качестве жен и подарков высокопоставленным лицам. Их способность обольщать мужчин не ограничивалась брачным ложем. Чистый и расчетливый ум служил для живой вести на родину.

Во имя спасения своих детей и рода наложница, если необходимо, использовала против врага оружие и яд.

Рус – учитель, дающий знания, изливающий дух света. Он же во время своих странствий считался бесполой личностью – согласно обету рода и обряду на Ныевых горах (современный Кара-Дах), который состоял в захоронении скульптур, изготовленных (из природного материала) в виде фаллоса – в знак преданности своей земле и ее законам: не сеять произвольно своего семени в чужой стране.

Право быть русом давалось через аргаим. Таким лицом мог стать тот, кто достиг высот понимания высшей стихии – све та.

Рус, познав ужас пространства, не ведал земных страхов. Он мог давать знания ученику независимо от его половых признаков, – русы полагались на внутреннюю суть ученика. Поэтому учениками становились не представленные, а избранные лица – неважно, какой расы и т. п. Поставщики учеников в основном карабы – воины ночи.

Руса – сеятельница духовного семени в стане непросвещенных народов: она наложница, сидня или асидка – женщина, выданная замуж на сторону с целью восстановления генофонда; исполняла роль официальной посланницы от аргаима. Нередко русам приходилось действовать скрытно – в качестве разведчиц.

Гарюн – духовное лицо: наставник и миссионер среди темной расы – наряду с вунами. Гарюн назначался из числа провинившихся духовников. Гардар использовал его труд как отработку за провинность. Ему вменялось в обязанность закладывать в народах темных рас основы учения белой расы – трудная и опасная работа. Пребывая в изгнании, гарюн находился как бы между двух огней: с одной стороны, под неусыпным взором тайного осведомителя гардара – вуна, который мог лишить его жизни; с другой – ему постоянно угрожали опасности со стороны полудикого, темного народа.

Нередко попытки утвердить основы белой расы оканчивались полным крушением, а сам гарюн становился жертвой толпы. Гарюн, будучи в опале, не имел подле себя семьи, – она оставалась на родине. Единственный источник общения со своим родом для него – вестун. Гарюн всегда храним родом; в защиту его или в качестве возмездия виновные из темной расы подлежали тайному истреблению.

Вестун идет в первом эшелоне военных или духовных действий на территории неприятеля; сообщает местному населению о надвигающейся каре высших сил и способах ее избежать. Его сообщение – тайная весть для сидни, которые подключаются к проведению операции. Зачастую после подтверждения пророчества вестуна высшая знать и воинство врага складывали оружие и подчинялись воле богов. Нередко вестуны исполняли роль связных или почтальонов.

Караб – летучая мышь, воин ночи, способный затаиваться. Воинство белой расы вынуждено вести и скрытые боевые действия – они развертывались ночью: под покровом тьмы совершались опустошительные налеты на расположения противника. Эти налеты одновременно и психическая атака: жертвы их говорили о страшных зверях, а тела погибших часто несли на себе раны, имитировавшие укусы змей.

Карабы – второй эшелон после сидней. Рать – опора духовного воинства ариев. Воин-караб наделялся огромной свободой действий в зависимости от обстоятельств. Он должен сохранить свою жизнь или по крайней мере дороже ее отдать.

Многие карабы – кудесники: по ночам они срезали пряди волос у противников и врагов.

На территории поокской земли сохранилось поверье: летучая мышь на вечерней заре или в ночи сорвет с человека волос – ожидает его резкий поворот в жизни. Повесит мышь этот волос на сухую ветку – человек иссохнет и умрет. Окажется волос на зеленой ветви – ожидают его владельца здоровье, материальный достаток и духовный рост.

Берсек – волчий клык: это воинский титул. Удостаивались его воины, обладающие высоким мастерством, выносливостью, хитростью и честью. Титулованный воин утрачивал ранее свойственное ему имя или кличку. Подразделение, состоящее из берсеков, именовалось карабой. Действовавшие в основном под покровом ночи, берсеки назывались также «воинами ночи». Их экипировка – черный плащ из шатровой ткани, высокие сапоги с крюком на заднике и штырем на носке, глубокие перчатки: застежка выше локтя и крюк со штырем на локтях. Действовали скрытно, с дистанции ближнего боя; осуществляли также разведывательные и террористические действия.

Память о берсеках сохранилась в скандинавской мифологии, где они именовались почти так же – берсерк (дополнительное «р» в окончании). Мирча Элиаде отмечает, что слово «берсерк» буквально означает «воин в шкуре (serkr) медведя». С точки зрения нашей этимологии «сек» означает «клык» (ср.: кабан-секач). Что касается сакрального имени «бер» (Ber), оно могло относиться как к медведю, так и к волку. В «Саге об Инглингах» берсерки выступают как товарищи Одина и описываются следующим образом: «Они шли без щитов, и были безумны как псы или волки, и грызли собственные щиты, и были сильны как медведи или быки; они убивали людей, и ни огонь, ни сталь не могли ничего сделать с ними; и это было то, что называют неистовством берсерка».

Согласно Мирче Элиаде, человек становился берсерком в результате инициации, включавшей особые воинские испытания; суть их в том, что испытуемый уподобляется диким животным. Он становится наводящим ужас воином в той мере, в какой ведет себя как хищный зверь. Проходящий инициацию кандидат трансформируется в сверхчеловека настолько, насколько ему удается вобрать в себя магическую силу, присущую хищнику.

Совершенно очевидно, что перед нами обряд инициации, утративший живую связь с изначальной традицией. Память о поокских берсеках, совершавших набеги на скандинавские земли, трансформировалась в мифологический образ человека-зверя, оборотня, обладающего сверхчеловеческой силой. Инициация и призвана воссоздать такой тип воина. Магический обряд в этом случае замещал в обществе белой расы реальные способы подготовки воинов-берсеков.

ЭЗОТЕРИКА ПОЛА: СЕДЬМА

Одна из самых загадочных и практически неразглашаемых сторон эзотерического знания – представление о том, что наши древние предки владели тайной наукой продолжения рода: оптимального полового подбора, ведущего к созданию духовно и телесно совершенного человека, способного решать необычайно сложные для своего времени задачи. «Как могло случиться, – задается вопросом один из признанных авторитетов эзотерической доктрины Э. Шюре, – что в условиях постоянных войн и неравной борьбы с природой возникали и процветали великие культуры древности? Здесь останавливается исследование современной науки, но религиозные представления народов, истолкованные в их эзотерическом смысле, идут гораздо дальше и позволяют предположить, что это могло произойти благодаря совершенному половому подбору, произведенному в недрах пятой расы»[88].

Эзотерика пола стала одной из центральных тем русской религиозно-философской мысли. Особенно близко к идее таинства брака подошли такие русские мыслители, как П.Д. Успенский и Е.И. Рерих. В своей книге «Пол и эволюция» П.Д. Успенский рассматривает идею правильного полового выбора, которая составляет основу «эзотерической идеи таинства брака». Это таинство, согласно Успенскому, должно совершаться только посвященными. Истинная роль посвященного, замечает он, не в том, чтобы участвовать в механической церемонии, разрешавшей людям половые отношения. Люди приходили к посвященному за советом, за окончательным решением. «Посвященный определял их типы, выяснял, соответствуют ли они друг другу, давал советы и решал, возможен ли каждый конкретный брак. Таким было или могло быть таинство брака. Но, конечно, все это давно забыто – вместе с учением о типах и идеей эзотерического знания».

Сам Успенский дает весьма скупую информацию о таинстве брака – либо из-за отсутствия конкретных знаний об этом предмете, либо по причине запрета разглашать их в данный период времени (начало ХХ века). Он ограничивается указанием на соответствующие половые типы и их комбинации, определяемые действиями желез внутренней секреции. Для каждого типа одного пола существует один или несколько положительных типов противоположного, которые возбуждают у него желание. Помимо этого, существуют несколько безразличных и несколько отрицательных половых типов. В связи с этим, подчеркивает Успенский, «возможны разные комбинации, когда, например, некий тип женщины является положительным для определенного типа мужчины, но данный тип мужчины является для этого типа женщины безразличным или даже отрицательным; возможно и обратное сочетание. В таком случае союз между двумя неправильно подобранными типами порождает внешние и внутренние проявления низшего пола». Давая классификацию женских и мужских половых типов, Успенский приходит к выводу, что никакие моральные принципы, никакое чувство долга, привязанности, благодарности, дружбы, симпатии, жалости, никакая общность интересов и идей не в состоянии вызвать любви, если она отсутствует, или стать на ее пути, если она существует; иными словами, ничто не в силах внести даже малейшие перемены в этот поистине железный закон половых типов и их оптимального подбора.

Еще ближе к идее таинства брака подошла Е.И. Рерих. По ее мнению, установление законных половых сочетаний есть «великая наука будущего», которая должна строиться на непреложных космических законах. В Учении Живой Этики сказано, замечает Рерих, что люди должны сочетаться «по стихиям». Лишь родители, принадлежащие к одной стихии, могут дать уравновешенное потомство. В жизни мы видим, что огонь часто сочетается с водой или воздух с землей. Бесплодие и вырождение целых народов имеют в своей основе именно подобное смешение. «Придет время, – подчеркивает Е.И. Рерих, – и эта истина встанет перед людьми во всей своей цельности. Все функции человечества и формы жизни должны строиться в соответствии с космическими законами половых соответствий и брачных сочетаний; в противном случае нам грозит судьба Атлантиды».

Именно эти намеки и интуиции, связанные с эзотерикой пола и таинством брака, и раскрываются во всей своей полноте и конкретности в окской эзотерике.

ТАЙНА ПОЛА

Истоки половой культуры, во многом проясняющие загадки и тайны пола, лежат в неком космическом законе половой жизни, именуемом седьмой (от слова «седьмой», «седьмица»: число «семь» – мерило возрастной эволюции человека и смены поколений, исчисляемой семью – и четырнадцатизначными циклами). Предметно седьма выступала в виде родословного оберега, передаваемого по наследству ведуньей, осуществлявшей контроль за совершенствованием генетического фонда и духовным развитием человека.

Этот оберег передавался от отца к младшему сыну, от матери к младшей дочери. Первуны (перворожденные) и вторы (вторые дети в семье) наделялись копией этого знака. Седьма хранила в себе информацию о его владельце и прямых предках из предыдущих поколений.

Изготавливался оберег из глины, в виде диска, несущего в орнаменте изображение животного или растительного вида. Тип орнамента говорил о профессиональной деятельности и духовной функции рода, передаваемой по наследству.

В зависимости от духовных достижений в седьму вводился штрих, указывающий на степень продвижения человека в области познания истины.

Обратная сторона оберега служила местом для отражения на нем родовых характеристик личности. Вписанные друг в друга круги и радиально исходящие из центра семь лучей ограничивали поля поколений. Очередная мета в седьме характеризовала личность и вводилась в отведенное поле, на произрастающую из центра малого круга спираль развития поколений. Меандрово-спиралевидный орнамент, украшающий многие древние предметы, в том числе и дискообразной формы, по всей вероятности, слепое отражение родословных спиралевидных меток седьмы. Метки ставились при достижении сорокадевятилетнего возраста. Эта дата характеризовала качества личности: человек считался рожденным лишь при выявлении в нем определенного количества чувств.

Право на учительствование давалось человеку, открывшему в себе сорок девять чувств.

То, как направлена спираль развития поколений, отражало принадлежность оберега полу. Так, развитие спирали от центра к периферии, против хода солнца сообщало о принадлежности ее женскому началу; противоположное – мужскому.

Владельцам седьмы при встрече достаточно мгновения, чтобы определить свою причастность к знаку и занимаемому месту в развитии родословного древа.

Началом зарождения седьмы считался отправной срок вступления личности на путь развития общества белой расы, признания ее законов и их исполнения.

Обожженному в огне слепку седьмы предстоял долгий путь служения обществу и поколениям.

Снятые с оберега копии вместе со срезанной прядью волос младенца укладывали в урны, на спящие уголья из семейного очага. Урна хранилась на воронцах, в специально выстроенном строении скрижалье, обеспечивающем ее сохранность от огня и влаги. Местоположение хранилища ведомо лишь ведунье и зарю.

С наступлением назначенного срока юноши под руководством заря полностью возводили селище и подготавливали пашню. Готовность селения к проживанию давало зарю право ввести своих подопечных на кострище. Там каждый из них устраивал свою кладь костру. Поджог кладей осуществлялся от костра ведуньи, зажженного ею от молодого огня, доставленного для этой цели несунами из гардара, от родового огня.

После этого, обнажив тела, принеся в жертву огню все свое одеяние, юноши удалялись в воды реки для омовения. В это время подле каждого костра ведунья выставляла урны хозяина костра и будущей, ему неизвестной невесты – невесть.

Услышав призывный клич властительницы кострища, из той же реки, но выше по течению выходили девушки, также нагие – пожертвовали платье поречной поросли. Прибывшие на кострище по указанию ведуньи занимали место у костров. Спустя некоторое время по кличу заря являлись к своим кострам юноши.

К великому удивлению, встретившиеся невесть (неизвестные друг другу юноши и девушки) казались друг другу знакомыми многие годы, хотя виделись впервые. И пленяющий запах тел, и внешность, понимание друг друга сливались в единый букет незримо выстраданной любви их нерушимого союза. Еще более неожиданным для них оказывалось, что в стоящих подле костра сосудах обнаруживали они свои седьмы, покоящиеся на срезанной в детстве пряди волос, среди спящих углей.

Поутру, воздав гимн Солнцу и объединив свои седьмы в один сосуд, бывшие невесть (теперь жены) наполняли освободившийся сосуд тлеющими углями своего костра и совершали над святилищем огня ритуальный обряд с использованием личной крови из перста.

Подбор супружеских пар начинался с момента появления младенцев на свет. Кущей и его служба формировали «крону священного древа», учитывая данные родителей. Тем самым предопределялся грядущий плод еще не состоявшегося б ра ка.

Способность читать данные человека по внешнему виду и скрытым характеристикам каждого (волосяному покрову, запаху пота, цветности радужной оболочки глаз, узору на пальцах рук и ног, состоянию ауры и ряду других признаков) позволяло кудесникам определить сочетание супружеских пар.

Кущей мог к сроку – достижению четырнадцатилетнего возраста – представить обществу будущее «запрограммированное» воинство: высокоинтеллектуальную прослойку, правительство и духовное жречество. Достижению этой цели способствовало закономерное заселение энергетических зон – белых столбов – вновь образовавшимся населением, способным воспринимать и наращивать энергетический потенциал ауры.

Каждая рассчитанная супружеская пара являла более сильный плод, а следовательно, и более энергетически насыщенное сея. Благодаря этому формировалась защитная покровная сеть, напоминающая соты, для земли и ее обитателей. Сформированный таким образом единый чувственный орган становился мембраной, которая заранее предупреждала о пробуждении космических аномалий, вызывающих резонанс в среде земных стихий.

Сочетание супружеских пар согласно седьме, полностью исключало близкие родственные браки. Союз родственных пар высоко чтился и считался царственным или священным браком только у лиц, достигших по седьме четырнадцатого и выше поколений. В этой связи становится совершенно понятным культовое отношение древних народов к кровнородственным бракам, особенно в среде высшей знати и в царских династиях. Однако очевидно, что древние египтяне, например, у которых кровнородственные браки особенно распространены, не обладали знанием законов седьмы и только слепо подражали механизму брачных сочетаний, не считаясь со ступенями полового отбора. Об этом свидетельствует весь контекст духовной культуры, функции религиозного жречества и психофизические качества царственных особ. При сочетании близких по родству супружеских пар до третьего поколения срабатывает зов крови: он порождает симпатическое чувство, воспринимаемое как любовь. Обманное пробуждение чувства на этом уровне разрушительно для здоровья, умственного и духовного развития.

Начиная с четвертого поколения родство супружеских пар усиливает антипатические чувства, переходящие порой в ненависть и коварство. И лишь с седьмого поколения начинают произрастать качества настоящей супружеской любви. По мере восхождения поколений по ступеням седьмы эта любовь приобретает все более прочный характер.

Четырнадцатое поколение седьмы имеет и свои слабости. В случае несостоявшегося брака избранные испытывают тяжелые душевные страдания. Преодолевая жизненные невзгоды, они продолжали вести мучительный поиск близкого по духу человека.

По достижении четырнадцатого поколения в седьме происходило видоизменение гербового орнамента. Его головная, главная часть подлежала коронации с сохранением родословной спирали, а орнамент седьмы в идентичном виде татуировался на плече, груди или спине носителя этого знака.

Достижение высших уровней седьмы связано с тяжелыми жизненными испытаниями. На каждом отрезке пути человека подстерегали опасности, связанные с риском поиска и выбора, – подобно герою русской волшебной сказки о Царевне-лягушке, образ которой представлял собой в действительности родовой герб седьмы в десятом поколении.

Не менее сложная ситуация возникала, если отсутствовал прямой наследник седьмы, то есть третьерожденный ребенок мужского пола – ашур. В этом случае ветвь пресекалась и седьма передавалась ребенку в своей семье, но противоположного пола, называемому мура.

Так как родительская сторона приобретала здесь другую ветвь, мета прямого владельца заключалась в круг, что означало преломленную ветвь. Повторение этого знака отражалось и в копиях владельцев.

Родословный оберег, утративший путь дальнейшего развития поколений по причине преломленной ветви, подлежал дарению полю с цветущим житом. Ведунья и детвора до семилетнего возраста, подхватив полотно с лежащей на нем седьмой (орнаментом рисунка вверх), обращаясь к колосьям, произносили заклинание: пусть прорастет корень этого оберега и добрая пашня понесет зародыш обновленной седьмы в грядущие поколения.

Затем, повернувшись к полю спиной, ведунья бросала седьму правой рукой через левое плечо и не оглядываясь начинала угощать детвору хлебцами из вкусного теста.

С датой посева седьмы совпадает христианское празднование Вознесения.

Строгая заповедь седьмы не допускала самовольных браков и посторонних половых связей. Она объявляла святость женщины через ее целомудрие и приверженность мужу по рождению до тридцатилетнего возраста троих детей: первуна, втора и ашура. Мужчину седьма обязывала сеять семя в добрую пашню, чтобы пожать «три семени».

Первун – перворожденный ребенок в семье; на него возлагались задачи быть помощником по воспитанию младших детей. Втора – рожденный вторым в семье ребенок.

Второе зачатие ребенка не самоцель или случайность для родителей: оно происходило на третьем году совместной жизни родителей, после рождения первуна, зачатого на кострище в ночь первуна.

Ведуньей и кудесником учитывалась родительская аура и сроки их рождения. Кудесник выстраивал канву, если это происходило на уровне племени, то есть в третьем – седьмом поколении, по вознесении седьмы. Зачатие в каждой супружеской паре исчислялось в отдельности и астрологически просчитывалось.

Заранее спланированный ребенок задолго до появления на свет уже ориентирован на супружество с назначенной ему невесть. Как только подтверждалась беременность, кудесники давали полную характеристику плоду в половом и качественном отношениях.

Вторы особо охраняемы: они несли скрытый генетический фонд от первого зачатия. Первый ребенок на основании данных, проявляемых уже в двух-трехлетнем возрасте, как бы обирал определенные качества родителей, оставляя в избытке не присущие ему. Эти не присущие первуну качества должны быть перекрыты или, наоборот, раскрыты во втором рождении – за счет родительской ауры.

Ашур – третий, младший сын. У белых рас считалось, что перворожденный сын (первун) унаследует родительскую силу. Втора – второй – одаривается их сознанием, а третий – ашур или трита – уносит сердце. Вместе с сердцем он наследует и седьму отца. Но это не значит, что его братья остаются без родословной. Просто седьма отца согласно учению чародея передается младшему, а старшие братья получают ее копию.

В случае утраты ветви по мужской линии оставшаяся без наследника седьма придавалась ржаному полю. Это происходило на третий вечер первого полнолуния лета. Зарь шел к полю в сопровождении ашур селища. Под пение детей-семилеток, подражающих пению птиц, он разламывал каравай хлеба, напоминающий его седьму, и одаривал ломтями детей. Дети поедали хлеб, а оставшиеся кусочки разбрасывали в колосящуюся рожь.

Мужчина тем временем, закрыв глаза и встав спиной к полю, бросал седьму в посев, взывая землю, чтобы она приняла на отдых его седьму и принесла столько сыновей, сколько колосьев в поле. Затем, окруженный детьми, возвращался в селище.

Это празднование еще бытует в наше время (под названием «лесенки»), но оно полностью утратило смысл и значение.

Ашур на восьмом году своей жизни посвящался в родительскую седьму. Каждый ребенок мог подержать в руках реликвию предков. Затем, взяв седьму, под присмотром ведуньи бережно укладывал ее в свою урну, на мягкий локон овна, представляющий собой прядь волос, срезаемых у ребенка в день его посвящения Солнцу, то есть когда его личико впервые после рождения открывается Солнцу.

Духовники считали любовь супружеских пар неотъемлемой частью в воспитании плода. Согласно учению чародея, любовное чувство коренится в цветовой гамме соприкасающихся аур половых партнеров.

Родительская аура должна выражать чистые цвета в отдельности и не давать серых и мутных оттенков при слиянии.

Как ни велики чувства взаимности и влечения мужчины и женщины с полярной аурой, брачные узы не создадут крепкой семьи. Аура плода приобретет грязный цвет независимо от сроков его зачатия и рождения. В этом случае ребенок, как правило, полностью наследует суммарную родительскую карму. Если рождение младенца ориентировано или совпадает со сроком рождения одного из родителей, то в целом он наследует ауру данного родителя. Такой человек не в состоянии наработать собственную ауру в течение своей жизни. В будущем женщина, наследующая такую ауру, обречена на преждевременное отторжение зачатого плода из своего чрева.

Следует знать, что влечение полярных аур особо велико. Доведенные до изнеможения чувством полового томления, разделив себя в объятиях любви, такие люди, как правило, рано или поздно расстаются.

Соседствующие по цветности ауры в спектральном отношении несут пограничные цвета. Плод насыщает себя цветностью родительских аур и наследует их качества. В таком сочетании у супружеской пары чувства плотского влечения выражены не столь остро. Более характерны для них чувство взаимопонимания и жертвование собой ради сохранения семьи. Очевидно, что чувственный порыв не может служить критерием любви. Напротив, свидетельствует, скорее, об аурической дисгармонии партнеров, о наличии в их энергетическом спектре испепеляющих сил, тяготеющих друг к другу.

Одноцветность родительских аур наиболее благодатна для них и будущего ребенка. При этом их ауры разгораются в более яркий светоносный цвет и любовь их со временем лишь возрастает.

Однако одноцветные, однополярные ауры имеют свойство не притягиваться друг к другу. Между мужчиной и женщиной в данном случае не возникает того, что принято называть «любовью с первого взгляда» или «страстным любовным порывом». Он появляется лишь со временем, да и то не спонтанно. Для того чтобы такой порыв возник, необходимо особое искусство сближения брачной пары.

Основа этого сближения закладывалась с момента рождения. Когда приближались сроки встречи, духовники готовили почву супружеской симпатии. Они начинали вадить – уточнять свой поиск, – прибегая к способу чар и обрядам. Если юноше, при неустоявшемся цвете его ауры, достаточно видеть образ женщины, чтобы воспринять запах ее тела, то девушке, с ее устоявшейся аурой, требовалось гораздо большее. Выход – в ее желании нести плод, что достигалось за счет функциональных действий молочной железы. Пробуждение материнских чувств преподносилось каждой томнице задолго до времени замужества; в противном случае она не допускалась росалить, то есть исполнять обряд росалок на девичьем поле.

Признаки готовности к материнству крылись в выделении секрета – прозрачной жидкости на сосках груди – в ответ на тест будущего супруга. Этот священный нектар обладает тончайшим, едва уловимым запахом, несущим в остаточном следе ауры стойкую память о назначенной юноше невесть, способной навечно пленить его сердце. Ткань, напитанная секретом груди томницы, преподносилась юноше, находящемуся на зажель, в виде гастинца. Таким гастинцем служил потник – женский головной убор, предназначенный для предохранения прически от распада: единственное для девушки-томницы средство утирания пота. Потник украшался вышивкой; в замысловатом орнаменте крылось тайное, известное лишь обладательнице пожелание. С данного момента потник становился оберегом для будущего отца ее детей. Шитье орнамента исполнялось личным, вырванным волосом невесть и именовалась вадь. Отсюда искусство симпатического сближения будущей брачной пары получило название «вадить».

Духовники, занимающиеся симпатическим подбором половых партнеров, провидели предстоящие ступени жизни и развития еще не появившегося на свет младенца. Своим прорицанием они настраивали родителей на осуществление сказанного. Те в свою очередь делились с детьми нареченным словом, дополнительно подтвержденным кудесником при рождении ребенка. Таким образом, человек как бы оказывался в тисках судьбы, на предрешенном пути, указанном свыше.

Закон седьмы точно указывал подбор супружеских пар. Но полуднице следовало выявить на месте, как расставить позиции подбора будущих супругов в семейную пару, не насилуя их чувств. Она не только корректировала выбор седьмы, но и являлась непосредственным проводником ее в жизнь. Еще задолго до вступления в брак, начиная с первых месячных девочки, она выявляла ее ауру, которая оставалась практически неизменной до конца ее жизни. Иной подход к юноше: импульсивность неустоявшегося характера сильно воздействовала на его ауру вплоть до тридцати лет. Лишь после наступления этого возраста мужчина входил в русло присущей ему ауры.

Много селищ обходили полудницы, чтобы подобрать супружеские пары и назначить их брак на стель кострища.

Как ни непредсказуема аура юноши, в ней всегда присутствовал доминирующий цвет; оставалось лишь раскрыть его возможности и направить в нужное русло. Большую помощь в этом оказывала его невесть.

Места наибольшего потоотделения человека обладают особенностью истечения ауры. Особо заметно такое движение над поверхностью головы и в зоне подмышек. Эти ориентиры помогали определить подбор пар.

Полудница под видом странницы обходила селища, отыскивая с помощью старой ведуньи томниц, которые наравне со своими родителями исполняли всевозможные работы. Девушке запрещалось утирать пот каким-либо предметом кроме потника, который повязывался на голову в виде косынки. Под различными предлогами полудница изымала у них эти косынки и метила их знаком седьмы матери. Через ведунью брала постирать белье ее будущего мужа и через нее же отдавала постирать мужское белье девушке. Странница тайно следила за томницей во время касания ею белья. Девушка остро реагировала на запах и, не сдерживая непонятно откуда нахлынувшего чувства, искала в себе разгадку: прижимала одежду к груди, лицу, втягивая запах неизвестного ей человека. В ней пробуждалась стихия продолжения рода. Нередко девушка «застирывала рубашку» и взамен отдавала новую, сшитую ею.

Ведунья провожала полудницу, довольная ее выбором, и обе переживали счастье будущей пары.

Далее путь полудницы лежал на столб, где возводились зажель, – туда, где трудился избранник томницы по седьме.

Никто не ведал о тайном посещении полудницей их зажель, кроме заря. Эта супружеская пара, сочетавшаяся в гардаре, направлялась на столб, чтобы организовать застройку и подбор супружеских пар. Черпая из разных источников сведения, они знали об интересующем их юноше больше, чем тот знал о себе.

В условленное время зарь приглашал юношу на свою половину братины, преподносил ему потник и стиранную рубашку от невесть. Полудница тайно следила за действиями юноши; внимателен к нему был и зарь. Реакция ауры срабатывала мгновенно – юноша попадал в ловчую сеть томницы. С ним предстояла еще долгая работа по воспитанию супружеских чувств.

Через некоторое время зарь снова приглашал к себе юношу, взяв с него обещание не разглашать сон, который предстоит ему увидеть. После этого поил его старым медом, в который предварительно добавлялось зелье, приготовленное полудницей. Проверенное веками питье оказывало нужное действие. Юноша не пьянел, – он входил в состояние забытья, смутно представляя окружающую обстановку, и все происходящее казалось ему сном. В это время являлась обнаженная полудница и предлагала испить другое зелье. С каждым новым глотком юноша все отчетливее ощущал запах нареченной ему девушки. В смутном видении красота обнаженной женщины обостряла непонятное чувство привязанности к этому запаху. Появлялось острое желание обнять и защитить объект, обладающий столь сладостным запахом.

Тело полудницы лишь атрибут, чтобы проявились его стремления. Искусственные меты (родимые пятна), нанесенные на тело полудницы, соответствующие родинкам нареченной девушки, концентрировали на себе внимание юноши, и он уже видел образ суженой.

Не брызгающая по сторонам, а плавная, обволакивающая аура свидетельствовала о его смирении и жажде поиска той единственной невесть, что назначалась родом.

Утром испытуемого встречала его братина, пытаясь узнать причину нахлынувшей вдруг на него тоски. Через некоторое время его сравнивали с тенью – так далеки оказывались его помыслы от насущных дел. В этом случае приглашалась целительница. Ею являлась томница, стиравшая ему рубашку. Они оставались наедине. А полудница по-прежнему тайно следила за реакцией и аурой их сердец. Если юноша спал и в это время в помещение входила девушка, Полудница могла видеть, как факелами тянулись друг к другу их свечения.

Молодые люди, встретившись впервые, уверяли себя в родстве друг с другом – столь сильна была взаимная привязанность.

Неминуемое расставание и неизвестность будущего начинали тревожить их, но никто не хотел говорить об этом, чтобы не ранить словом другого. При расставании полудница наблюдала проявление ауры: подобно дереву, пораженному бурей, искря, она разваливалась на две половины, тускнея при этом.

БРАЧНЫЙ ОБРЯД

В соответствии с законом седьмы браки заключались не только на небесах (то есть с учетом астрологически выверенных и оптимально подобранных сроков), но и на кострище – священном месте для бракосочетания; здесь зарождалось новое племя или род, это первая брачная постель.

На кострище вводились лица, достигшие срока бракосочетания соответственно родословной седьмы.

По завершении строительных работ на зажель, подняв сады и засеяв пашню, зарь вводил юношей – гой на избранное ведуньей ранее существующее кострище. Это происходило в первый вечер летнего полнолуния.

Каждому юноше ведунья указывала на жог – выжженное место от прежних костров; здесь он возводил кладь для будущего костра. Ведунья метила места, выставляя подле каждого по два горшка – урна. В этих сосудах хранились спящие угли от очагов семей и младенческий волос – овна – лиц, вступающих в эту ночь согласно седьме в брачное сочетание.

Возведя свои клади, юноши сооружали одну общую кладь. Ведунья высыпала тлеющие угли молодого огня, доставленные накануне ночи первуна из гардара несунами, под эту кладь. От вздутого очага юноши разносили огонь на свой жог.

Раздевшись донага, они жертвовали свои одежды пламени. Затем удалялись к водам бегущей поодаль реки – совершить омовение. В это время со стороны реки выше по течению приближались к пылающим кострам обнаженные девы, оставив свои одежды на ветвях поречных ракит.

Ведунья указывала каждой невесть место подле костра. Девушка рассматривала урна, выставленные ведуньей подле костра. В одной из них хозяйка огня обнаруживала седьму своей матери. С замиранием сердца заглядывала она в другую урна, желая определить своего невесть.

Но вот к своим кострам приближаются юноши. Девушка костра протягивает юноше урна, в которой он обнаруживает седьму своего отца.

Оба невесть теряются в догадках; они не могут объяснить себе нахлынувшее чувство давнего знакомства. Волосы, голос, запах тела, цвет и блеск глаз – все кажется давно известным. Но сколько бы они ни тешили себя догадками, для них остается вечным таинством их суженость друг другу.

Догорает костер, молочный туман поглощает округу, но не спешит укрыть союз новобрачных. Прогретая земля и разгоряченные порывом чувств тела гонят прочь пелену тумана. Полный диск луны и мириады звезд созерцают из бездны Великое таинство продления человеческой жизни.

Стынет жог, но не зябнут тела от прикосновения тумана, – он, подобно одеялу, окутывает стель вновь зародившегося племени.

Встает заря; ведунья провозглашает гимн Солнцу и силе, породившей его.

Супруги, объединив содержимое урн в одно, выбирают в другую урну мерцающие угли угасшего костра. С этого момента урна начинает исполнять роль тлети.

Нагие пары покидают кострище, омывают в водах реки тела и следуют за ведуньей на колодесь. Они бережно несут в сосудах бесценный дар священного огня от рода белой расы.

Множество преданий связано с главной участницей брачного обряда на кострище – девушкой-томницей, предназначенной к супружеской жизни и экзаменуемой представителями гардара на готовность быть женщиной-матерью. Она именовалась росалка, поскольку один из главных моментов ее подготовки к миссии материнства – обязательное сорокадневное купание в росах с целью получить особую комбинированную энергию стихий (воды, земли, воздуха, растительного мира, пронизанного солнечным светом). Именно образ росалки послужил источником многочисленных сказаний о таинственных и жестоких русалках, обитающих у речных заводей и заманивающих мужчин в водные глубины. Характер такого рода представлений о росалках во многом обусловлен необычным таинством обряда и суровым, карающим запретом на участие в нем непосвященных или на его разглашение. Вместе с тем, как мы увидим далее, многие реальные элементы данного обряда вошли в народные сказания, хотя в силу устрашения приобрели не свойственный им фантастический ореол.

После соответствующей подготовки девушек к супружеской жизни и ведению самостоятельного хозяйства наступал срок выхода их на кострище. Начиная с периода весеннего равноденствия до первого летнего полнолуния девушек не обременяли насущными делами в племени матери, – они заняты приданым и собой.

В течение сорока рос, вечерней и утренней зари, они готовились стать членами нового племени. Кроме знаний, им необходимо быть физически здоровыми и закаленными.

На девичьем поле, близ тихой заводи, освободившись от всех своих покровов, девушки купались в росах, согревая себя подле горящих костров в танце. Они не искали защиты от ветра и не ждали защиты со стороны соплеменников – их обряд связан с великим таинством.

Единственное, что на теле росалок, – когтистые рукавицы, напоминающие лапу медведя, – они именовались варежа. Острые когти зверя выступали из рукавицы при сжатии пальцев внутрь ладони; пропитанные змеиным ядом, они требовали осторожного обращения. Именно этот атрибут брачного обряда, скорее всего, и объясняет тайну палеолитического захоронения медвежьих лап, о чем пишет в своей книге «Язычество древних славян» Б.А. Рыбаков. Известный исследователь полагает, что эти захоронения, олицетворяющие в сознании первобытного охотника столь нужную ему несокрушимую силу и крепость, – одно из первых проявлений того, как человек приобщался к сфере магии и заклинаний. Однако разве не убедительнее версия, что использованные «медвежьи рукавицы» после исполнения обряда закапывались в землю, потому что на них присутствовал змеиный яд, а контакт с ним очень опасен.

Танцуя вокруг костра, росалки отвечали на заданный вопрос представительницы гардара языком жестов. Среди этой танцующей группы невозможно распознать ведущего танец; даже ночные духи не понимали, в чем суть их жестов, их танца.

Нередко сведы – иноземцы, пытающиеся выведать, сведать тайны окской земли и специально приурочивающие свою торговлю к периоду брачных обрядов, – устраивали охоту за ночными прелестницами в расчете на легкую добычу, но натыкались на острые стрелы охраняющих их матерей. Иной раз, к великому своему страху, они находили исцарапанные, почерневшие трупы своих товарищей-смельчаков. Сведы считали, что их защекотали странные жительницы водоемов.

Попав в сети сведов, росалка гортанным криком взывала о помощи. Тогда на помощь своим дочерям приходили ополченцы. Созерцая из укрытия расправу над попавшими на вар (суд), сведы разносили страшную весть о народе, заживо пожиравшем их сподвижников.

Росалки нарекались именами в зависимости от принадлежности рода к гардару. Росалки гардара нара именовались гадюками, а гардара жиздра – газюлями.

Одно из главных действ брачного обряда на кострище – ритуальный танец, исполняемый юношами и девушками, – дун.

В этом танце использовался язык жестов и мыслей, концентрируемых в сердце и отраженных в глазах.

Вот как выглядит один из элементов этого танца при плавном выходе из хоровода танцующих девушек. Большой и указательный пальцы образуют кольцо. Правая рука приподнята, пальцы сжимают платок или косынку. Данное положение кисти внутренним образом помогает сконцентрировать желание и предохраняет от потери психической энергии.

В этот момент девушка высматривает партнера, – как правило, это и есть ее суженый. Жест левой руки едва заметным движением направляется парусным образом в сторону партнера, совершая кругообразные движения слева вверх направо, а правой рукой как бы подтягивает рукав. Далее пальцы левой руки перехватывают предмет из правой.

Положение кисти правой руки напоминает удерживание яблока за плодоножку. Это воображаемое яблоко предлагается партнеру в протянутую им ладонью вверх руку. Эти движения говорят о желании девушки принять обиль (семя) избранника.

Ритмы движений танца входят в ритм сердец, и наступает черед участвовать глазам. Наигранность в таком случае легко отличить от настоящей готовности любить.

Важный атрибут брачного обряда и свадебное платье, плетенное из крапивной пеньки, – верета (ср.: веретено).

Глубокой осенью, когда еще не лег на землю снег, женщины-матери заготавливали увядшую крапивную поросль. В специально оборудованных приспособлениях – мялках – мяли сбор; трепали кудель от кострики; крапивное волокно сучили для основ нити, идущей вдоль полотна. В набивку использовалась нить более высокого качества. Полученная ткань не подлежала дальнейшей технической обработке и в суровом состоянии шла на изготовление верета.

Ткань изготавливалась матерью для своей дочери на пошив свадебного платья. Крапивная холстина по окончании работы срезалась с запасом с ткацкого станка, с длинными нитями для последующей заправки, снималась из заправки, сматывалась на скалку. Основа служила в дальнейшем для продолжения ткацкой работы. Это символизировало преемственность нити последующим поколениям – от предков к потомкам, от матери к дочери. Дочь в свое время, заправив нить положенную некогда ее матерью, продолжала ткать ткань для свадебного платья своей дочери.

По прибытию дочери после ночи первуна на колодесь с кострища родители обряжали дочь в верета. Это платье надевалось на обнаженное тело.

Прибыв с мужем в выстроенное им селище, после поклонения огню своего племени, женщина-молодка целый месяц не снимала с себя платье, до срока вывода ее ведуньей, – это ее родник вновь образованного племени. Предание гласит: «Повторное облачение в свою верета сулит вдовью жизнь». Поэтому надетое родителями (матерью и отцом) платье снималось ведуньей у родника, из которого предстояло пить воду и растить своих детей. Там, близ целительных, прохладных вод, молодка выстилала на землю свое платье и, присыпав его землей, обильно поливала.

Этот обрядовый процесс – оберег молодой семье, хранящий ее от всех невзгод и болезней. Вплетенные матерью свежие корешки и приклеенные к ткани платья семена крапивы прорастали. Это означало сильную новую жизнь плода в чреве молодки и привязанность к земле своего мужа.

Грубая ткань, надетая на нагое тело, создавала ощущение тепла за счет остаточных влияний растения. Женщина должна запомнить это состояние и пользоваться им как средством защиты от всех невзгод.

Кормящие матери с целью оберега себя и младенца надевали и носили подгрудный корсет. Набедренные пояса и даже чулки из крапивной ткани благотворно влияли на гормональное развитие, – эти изделия также назывались верета.

Рожденный ребенок, имеющий отношение к периоду носки матерью верета, именовался крапивным семенем или подкрапивником. Он же являлся первуном на свет.

КУЛЬТУРА ЗАЧАТИЯ

Половая культура в обществе белой расы основывалась на глубоких, проверенных опытом знаниях о составе и функциях женского и мужского организмов. В первую очередь это касалось детородных органов. Окская культура сумела преодолеть поверхностный физиологическо-чувственный взгляд на природу и на назначение половых органов женщины и мужчины, свойственный большинству не только примитивных, но и развитых мифологий мира. Таинство соития, зачатия, беременности, рождения ребенка с помощью обряда вплетено в природный и космический циклы и воспринималось как самое естественное явление, имеющее вместе с тем глубокий духовный смысл. В силу этого чувства, сопровождающие процесс продолжения рода, отличались особой психофизической интенсивностью и просветленной экстатичностью.

Половая культура начинается со сдержанного и понимающего отношения к женскому и мужскому детородным органам. Лона – так именовался женский половой орган. Одновременно это слово означало одно из названий ночного светила.

Внимательно наблюдая за развитием и функциональной деятельностью женского организма, постиги, выявили близкое соответствие течений лета ночного светила и женского начала. В результате составлен лунный календарь.

Вскоре после этого открытия, таинственный дух, дарующий любовные страсти, оказывающий влияние на весь растительный и животный мир, – ночное светило, именуемое обора, – стали именовать Лона (луна).

Лунные фазы и женские месячные циклы стали вписываться в знак оборы – «Ф», с введением в него горизонтальной линии и косого креста.

Этот знак лона, с восемью лучами, выходящими из кольца, и надломленными окончаниями в виде буквы «Г», сообщал посвященным о лунном прочтении текста, касающегося таинств женского начала. Не посвященные в эти тексты, не имея представления о значимости знака лона, уясняли в них нечто противное. Они пытались причислять Луну и женское начало к кругу темных сил.

В чем же таинственная взаимосвязь ночного светила и женского начала и так ли далеко отстоит от этого мужская суть?

Разность лунного и солнечного календарей года составляет одну луну то есть 13 лунных месяцев против 12 солнечных. Женский организм подчинен воздействию луны и проявляет себя открыто в виде месячных.

У мужчин протекает тот же процесс, но в скрытой и необъяснимой для непосвященного человека форме, что выражается не только на физическом, но и на духовном уровне. Свои недомогания и упадочническое настроение мужская сторона пытается увязать с воздействием женской стороны. Это порождало и порождает всевозможные мистические течения. Но полярность противоположных полов неразделима, как сила магнита. Все попытки разделить магнит на отдельно существующие полюсы неминуемо приведут к распаду его силы, – так и разделение полов на обособленные стороны приведет к самоуничтожению человечества.

Луна способна поглощать солнечный луч и фильтровать его спектр, оставляя себе необходимую часть и посылая в пространство его обобранную силу. Чрезмерное воздействие отраженного от луны луча усиливает определенные частотные колебания, угнетая земные организмы.

Этот контакт способствует откачке энергии с тел, что способствует их развитию или препятствует ему. Не случайно селекционеры древности использовали влияние лунного света для особо корректируемого развития растений и человека. Влияние энергии зоны креста на организмы землян чрезмерно велико. Лучистая энергия солнца, подобно зонту, простирает спасительный покров, оставляя незащищенной ночную часть земли. Такому же воздействию подвергается земля со стороны звезд и планет, отражающих оборный свет в пространство.

Женский организм так же способен фильтровать мужскую энергию – обиль и хранить ее память, что влияет впоследствии на зачатия от другого мужчины, причем не только в текущих, но и в грядущих поколениях. Вот почему так важно сохранить девичье целомудрие и верность единственному избраннику – ради грядущих поколений. Эти требования заложены в развитие седьмы в учение чародея, то есть в учение о создании человека.

Обиль, не оплодотворившая яйцеклетку, не пропадает бесследно, а рассасывается в крови, внося тем самым шифровой генетический код, сохраняющийся в ней на протяжении десятков лет. Такая обиль и в мужском организме является энергонесущей силой, входящей в состав ауры. Сдержанная обиль в организме мужчины в течение четверти часа распадается на составные части, питающие тело и ауру. Это угнетение плоти выводит ее обладателя на путь особого сознания, простирающегося в сферу Мира Духа.

Древние слова, включающие знак луны «Ф», то есть оборы, предостерегает и предупреждает о затаившейся опасности.

Гебес – мужской половой орган; символика его определяется направленностью его положения. Направленность вверх, графически изображаемая как знак «а», означает начало всего. Направленность вниз, графически изображаемая как знак «ы», означает насилие. Горизонтальное положение символа, указывающее на восток, означает прошлое или смерть и в дальнейшем трансформируется в знак «к» – окаменелость будущего. Наконец, положение в западном направлении – развитие жизни в гармонии с окружающей средой; впоследствии оно преобразуется в обратное «к», означающее «парус». Космическая эзотерика пола указывает, что мужское начало наследует высшие силы; женское начало заимствует эти силы. Причина кроется в том, что устойчивый цвет ауры мужчина приобретал вплоть до 30 лет; женская аура приобретала устойчивую цветовую гамму еще до начала первых месячных. В результате женщина вынуждена пополнять свою ауру за счет мужского влияния. Мужчина, избавляясь от избытка ауры, позволял женщине пропустить через себя эту энергетику и отфильтровать материал для поддержки собственной ауры. Гебес – мощный энергетический центр физического уровня – при близком контакте с энергоемким центром женского лона питает ее ауру, получая взамен чистоту цвета. Этот процесс подобен процессу духовного очищения сея, что накладывает особую, судьбоносную ответственность на выбор полового партнера, – полярность аур половых партнеров может привести к губительным последствиям.

Неудивительно, что обиль, мужское семя, считалось священным семенем; правом на культивацию его наделялся род. Членом рода признавался лишь тот, кто производил посев в достойное вия.

Древняя мудрость гласила:

Не сей семя в камень —

пожнешь три камня.

Не сей семя в хлад —

пожнешь стужу.

Не сей семя в пространство —

Пожнешь пустоту.

Сей семя в добрую пашню —

пожнешь три семени.

С клятвой верности этим законам связан ритуал закапывания фаллических изваяний. Мужчины и юноши, покидая родные места, изготавливали муляжи из различных природных материалов и потом закапывали их в отведенных на то местах.

В регионе горы Кара-Дах (Крым) до сих пор находят подобные изделия. Найденные изваяния – свидетельства того, что странник не вернулся к родным берегам. Нет сомнения, что он, пребывая в далеких странах, скорее оскопит себя, чем посеет священное семя рода не в свою пашню.

Лишь с особого разрешения аргаима, ариям, сеятелям духа, позволялось и поручалось произвести посев семени в чужую пашню, достойную их сея.

Беременная женщина, зачавшая согласно закону седьмы, называлась ети. Она считалась целомудренной, если в течение периода, отведенного ей на срок деторождения (до 30 лет), она не знала ни одного мужчины, кроме избранного ей по закону седьмы мужа. Дети, рожденные от одного отца, являлись кровными. В случае ее партнерства до замужества с другим мужчиной или партнерства в процессе брака в период, отведенный на деторождение, дети не признавались кровными, пусть их зачатие и связано с единым родным отцом.

Женщина в таком случае считалась порченой и называлась чревоточина. Разносимый кровью незачатой женщины энергетический код плоти партнера захватывал свободные ниши (пробои ауры) и затаивался, чтобы проявить себя в качестве паразита на зачатом впоследствии плоде. Память мужской плоти – обили, затаившаяся в женской крови и органах, называлась жет. Жет готова заявить о себе когда угодно на каком либо из последующих плодов, формируя искаженную наследственность.

В результате энергетической агрессии, не проявившей себя в зачатии плода, наносился удар по ауре младенца. Появившийся человек в процессе всей своей жизни оставался неспособным раскрыть в себе сорок девять чувств и считался нерожденным. Он нес на себе не столько наследственную, сколько побочную, паразитирующую карму по вине родословной линии собственной матери.

Этот кармический удар проявлял себя и на физическом уровне. Ослабленные психофизические качества человека не оказывали должного сопротивления чуждой ему энергетической силе. Болезненность ребенка во многом обусловливается его плохой сопротивляемостью этой силе. И даже если человек преодолевает физические недуги, его духовное самочувствие остается тяжелым. У такой личности начинает развиваться страшный, наследственно передаваемый духовный недуг – двуличие. Так же может наследоваться и внешний облик мнимых отцов ребенка.

Носителю такой многоликой кармы и его потомкам по вине своей матери предстоит долгая работа над собственной аурой под неусыпным контролем ведуньи.

Етися – половой акт избранных согласно седьме лиц с целью получения запрограммированного плода.

Род допускал троекратное деторождение, что ограничивалось временными рамками от двадцати – до тридцатилетнего срока. Общество белой расы придерживалось единого срока деторождения. Это условие способствовало сокращению трудоемкости в воспитании подрастающего поколения, а сроки зачатия увязывались с климатическими условиями земли и энергетическим влиянием звезд на землю и человека.

Первое зачатие женщины происходило по развитому сценарию ученых старейшин общества и приурочивалось к первому летнему полнолунию. Головная звезда созвездия Большой Медведицы, именуемая Идусом, приходилась по своему стоянию прямо по вертикали на темя человека. Детей, зачатых под этим знаком, именовали первунами, а особо одаренных нарекали идусами – по названию звезды. Идусам предстоял путь в духовенство, а первунам предначертывалось стать первооткрывателями новых путей и свершений.

Все жители региона в пределах от 49-го до 52-го градуса северной широты именовались детьми Большой Медведицы.

Зачатие происходило и в период осеннего равноденствия. Этот срок отводился верхушке духовной знати. Зачатые в этот период дети готовились для посвящения в Мир Духа. Дети, явившиеся на свет в период летнего солнцестояния, считались изначально рожденными из-за вознесения их седьмы родителями в четырнадцатое и выше поколение. Уже в раннем детстве такие дети проявляли свою одаренность и незаурядные способности.

Ограничение сроков деторождения не означало полового воздержания или сублимирования сексуальной энергии. Женщина четко использовала лунный календарь относительно месячных, когда муж мог одарить ее своим обиль, исполняющим необходимую гормональную функцию для жизни здорового женского организма.

Применяя знание и упражнения по сдерживанию истечения обили, супружеская пара могла осуществлять незаконченный половой акт на уровне блюдь – внешнего соприкосновения органов, вызывающего интенсивное выделение гормональных секретов, что особенно благотворно влияло на цветность ауры.

Низвергнутая в женщину обиль исполняла роль гормональной силы. У мужчины пробуждались спящие центры, связанные с энергетикой Мира Духа, что способствовало осознанию сути человека и его месту в лоне стихий.

Процессу етися, как и всем видам семейной, трудовой или творческой деятельности, девушки-томницы обучались задолго до вступления в брак.

Женщина, которая нарушала один из основных законов соблюдения седьмы, преследовалась родом. Она лишалась способности к деторождению, так как плод, зачатый после незаконной встречи, наследовал непредсказуемые свойства, да и само чрево будущей матери уже представляло опасность для потомства. Женщину, совершившую противозаконное вступление в половую связь, назывались чревоточина.

Етися в кругу семьи и общества рассматривался как необходимый и естественный процесс взаимоотношений между мужчиной и женщиной и не представлял собой нечто порочное или вульгарное. Но, несмотря на такое понимание Етися, этот акт совершался в строго интимных условиях, за исключением брачного обряда на кострище.

НЕПОРОЧНОЕ ЗАЧАТИЕ

Окская культура обладала уникальной технологией непорочного зачатия, осуществляемого без непосредственного физического контакта половых партнеров. Такое зачатие получило название ковшевого зачатия, проходящего без соития мужчины и женщины.

Ковшевое зачатие было связано с огромным дефицитом в фонде общества отборного мужского семени. К этому приему прибегали представительницы рода – обязывали девушек вынашивать плод, не вступая в половую связь с мужчиной.

Родившийся ребенок оставался в роду и наследовал седьму своих родителей (производителей). Мать могла оставить своего ребенка и сделаться наложницей в сопредельном просветленном племени с целью исполнения разведывательной службы.

Ковшевому зачатию предшествовало обильное питье настоев и вкушение плодов водного растения одалень-травы. Особые условия произрастания и свойства этого растения оказывались близкими к условиям ковшевого зачатия, поэтому растение стало именоваться впоследствии кувшинкой.

Нередко ковшевое зачатие приурочивалось к периоду затмения луны или солнца, а также к летнему солнцестоянию. Этот период совпадал с вертикальным стоянием головной звезды Идус из созвездия Большой Медведицы. Осененные этой звездой, зачатые девушки именовались ковшинками; они обязывались вынашивать свой плод для рода с целью поддержания в нем особенных человеческих качеств. Сроки и способ такого зачатия находились под особым контролем представительниц рода. Юноши и девушки, причастные к такому зачатию через своих предков, спустя семьдесять поколений вступали в брак со своими уже далекими по родству братьями и сестрами. Считалось, что этот пиковый отрезок времени в поколениях способствует оздоровлению физического тела и достижению духовных вершин.

Ковшевые дети именовались идусами, а их седьма приобретала особый знак, изображающий цветущую кувшинку – лотос. Именно этот знак часто встречается в атрибутике древнеиндийских богов и героев, например у Кришны. Отголосок этого обряда – и образ Дюймовочки, перешедший через скандинавскую мифологию в сказки Андерсена.

Искусственное оплодотворение девственниц происходило по повелению рода. Это таинство, как правило, носило групповой характер. При неимении достаточного количества донорского семени группа девственниц оплодотворялась сбором от одного мужчины, посредством ритуального сосуда ковшина, напоминающего своим контуром созвездие Большой Медведицы.

Девушки, принявшие одновременный сеанс непорочного зачатия, считались с этого момента кровными сестрами, а их дети – кровными братьями. Рожденные дети часто имели одинаковый внешний вид. Не случайно в русских народных сказках часто фигурируют богатыри и добры молодцы, почти идентичные по внешним и нравственно-психологическим качествам.

Ковшевые дети, рано лишенные матерей и не знающие отцов, становились подопечными рода и пребывали под неусыпным наблюдением кущея – покровителя кроны священного древа. Их часто называли звездными детьми или детьми Большой Медведицы, а также кущеевыми детьми.

Из среды этих детей произрастали духовные и военные лица. В совершенстве владея многими искусствами, они занимали передовые позиции по внедрению духовных ценностей в жизнь рода.

Ковшевые дети под предводительством рамы явились носителями культуры общества белой расы для народов Востока. Рама согласно закону седьмы растил с помощью идусов высокую касту духовенства и воинства, ставших впоследствии варнами брахманов и кшатриев.

Центральное место в обряде непорочного зачатия занимал ковшин или священный ковш – ритуальный сосуд, предназначенный для ковшевого зачатия девственниц.

Внешний вид сосуда воспроизводил контуры созвездия Большой Медведицы и в то же время сохранял фаллический вид. Назначение его со временем утратилось и название превратилось в «кувшин». Вновь изготовленный и еще не используемый по назначению сосуд именовался чуром (возможно, от непонимания данного обряда и запрета на его разглашение происходят обидное прозвище «кувшинное рыло» и выражение «чур меня»).

Ковшин изготавливался из глины, с последующим обжигом в огне. По форме он представлял собой сидящего человека с перекрещенными ногами, колени прикрыты кистями рук. От широкобедренной части основания сосуда идет переход в узкие формы грудастой женщины. Продолжение изогнуто длинной шеей и оканчивается изображением головы в форме фаллоса.

Свежеприготовленный состав с мужской спермой вводился в устье влагалища, не нарушая целомудрия девушки. Предварительно на солнечное сплетение ей помещали весомый кварцевый окатыш, только что принесенный из-под лучей полуденного солнца. Ковшин после процедуры хранился в гардаре, среди родовых реликвий. Перечень знаков на ковшине сообщал о ветвях рода, связанных с поколениями.

Оплодотворенная таким образом девушка подлежала особой защите и представлялась роду после первых признаков ее беременности. С этого момента она называлась ковшинкой.

Зачатая с помощью ковша девушка сохраняла свое целомудрие и с наступлением срока родин производила роды в специально приготовленный водный состав, что обеспечивало безболезненность роженице и давало дополнительную жизненную силу младенцу. Только что родившиеся дети вскармливались смесью материнского молока и настоем одалень-травы (кувшинки).

ЭРОТИЧЕСКАЯ КУЛЬТУРА

Неукоснительное следование закону седьмы необходимо предполагало предельно высокий уровень эротической культуры, сравнимой с лучшими образцами мировой эротики, практикуемой в дао любви, тантре и ряде других инициатических сексуальных традиций. При этом особенность окской эзотерики пола – отсутствие изощренной сексуальной техники, компенсируемое визуализацией энергетической цветоносности гормональных секретов. Эта способность достигалась благодаря искусству дость.

Дость – что-либо изливающееся через край: зрелая мысль; сдержанность; умение управлять собой (ср. со словами «достаточно», «достижение», «радость»).

В основу контроля над желаниями заложены физические упражнения, связанные с ритмом сердцебиения и дыхания, что способствовало проявлению осознания в любых случаях жизни, в том числе и в оргиастические моменты.

Важный компонент эротической культуры – способность противостояния соблазнам. Выстоять против полового соблазна означало защитить грядущие поколения от случайного внедрения в седьму вредных проявлений генетического фонда.

Наука о близости супружеских пар и нормах их поведения уделяла специальное внимание искусству преумножения здоровья за счет незавершенного полового акта, в результате чего половые партнеры оставались в постоянном горении крови, привлекающем пространственные положительные частоты, способствующие формированию ауры. Постоянное стремление к завершению акта и преднамеренное воздержание от этого в течение ряда дней, недель и даже месяцев обеспечивало постоянный жар в крови, полностью испепеляющий зачатки недугов и многие болезни.

Троекратное деторождение ограничивало дальнейший приплод в семье. Но супружеская связь на половом уровне продолжала существовать и развиваться с неослабевающей силой и желанием. В этом случае дость как сдерживание обили оказывало неоценимую услугу супружеской чете. Секрет, выделяемый мужским детородным органом в виде кристально чистой слизи, и женским половым органом – в виде такой же прозрачной слизи, концентрирует в себе присущую им светоносную ауру. Слияние секретов создает усиленный окрас светоносной ауры и рождает импульс к проявлению дремлющих энергий. Сдержанная обиль, растворяясь в крови, очищает проток спящих каналов для циркулирующей ауры.

Особый свод знаний тула указывал на порядок взаимоотношений супружеских пар. Ведуньи учили вдов и вдовцов с большой осторожностью подходить к касанию внутренних секреций. Нередко к слагаемым аурам партнеров привлекались состоящие в браке члены общества. При этом их контакт был анонимно защищен от окружающих и от самих же лиц, вступающих в половую близость. Это достигалось особым символическим ритуалом. Угощение, преподносимое на ритуальном предмете блюда, делилось на определенное количество частей, что соответствовало условному числу встреч партнеров. По количеству долек, положенных на блюдо и съедаемых по одной части, партнеры судили о количестве предстоящих встреч в течение суток.

Очищение ауры и целение организма достигали успеха в том случае, если партнеры к условному времени являлись на встречу с наличием блюдь – секретом, выделенным половым органом.

Блюдь обладает светоносным цветом ауры, присущим ее владельцу. Слияние блюдь обеспечивает смешивание аур с последующей доминацией цветности более сильной ауры. Случайное слияние блюдь способно пробудить спящий недуг и вызвать болезнь ауры, что выражается в ее обесцвечивании и приглушенной светоносности.

Слово «блюдь» полностью утратило свой изначальный смысл, трансформировавшись в понятие «блуд». Со словом «блюдь» связано также понятие «блюда», означающее ритуальный предмет с кушаньем, предназначенным вызвать неотвратимый позыв к половому акту. Современное слово «блюсти» проистекает из слова «блюда», хотя и с утраченным изначальным смыслом. Но значение в какой-то степени сохранилось. Блюсти – значит оставаться в рамках дозволенного.

ОБРЯДЫ РОЖДЕНИЯ И ВОСПИТАНИЯ

Воспитание чувств человека начиналось задолго до появления его на свет. Рожденным считался человек, который достигал сорокадевятилетнего возраста и обладал способностью играть цветностью своей ауры. Такому человеку доверялось воспитание подрастающего поколения и возношение в Мир Духа особо одаренных детей данки, которые впоследствии становились представителями духовной власти.

С приближением срока родин в селище нового племени собирались гостьи из числа родителей, возглавляемые бабунями.

Бабуни следили за течением беременности женщин из подопечных племен. Будущие матери каждое утро и вечер начиная с семимесячного срока беременности являлись в братину. Там под песнопения и исполнение гимнов во славу еще не появившихся детей бабуни омывали будущим роженицам ноги в настое трав. Под песнопения принимались роды и отмечался срок отсечения пуповины. Эти процедуры совершались для того, чтобы спустя годы человек мог вспомнить свое появление на свет. В зависимости от наличия такого воспоминания судили о готовности человека быть посвященным в Мир Духа.

Необходимый атрибут при принятии родов – горящая восковая свеча. Загадочность свечения огня и запах плавленого воска оставались путеводной нитью для воскрешения памяти.

Вспомнивший свое появление на свет наблюдал весь процесс со стороны, находясь вне своего тела.

Как правило, дети света являлись в мир безмолвно, лишь при отсечении пуповины издавая крик – зов к хранящему его ранее миру. После этого ребенок как бы погружался в сиреневый, теплый туман. Он не мог уже более видеть окружающей среды, так как ранее всевидящее око сея, растекшись аурой по телу, становилось единым целым – органом человека, подспудно заложив в память происшедшее.

Спустя некоторое время ребенок входит в цвет присущей ему ауры. Это прослеживается в цветности его ауры во время сна. В связи с легкой ранимостью его ауры доступ к младенцу ограничен. Лишь мать, бабка и повитуха – хранители новорожденной души до истечения годового срока.

Кудесник, единственное лицо, допускаемое к колыбели, принимался как знамение, в надежде на добрый исход его пророчества указующее путь новому человеку. Первоочередная задача общества – воспитание чувств по восприятию цветов радуги и произношению звуков речи. После этого приступали к воспитанию чувств сердца. Сердечный путь ребенок призван пройти к исходу семилетнего возраста. Стон сердца и действия ребенка должны быть созвучны и объяснимы им. И на боль, и на радость ребенку надо уметь отвечать слезами. Это значит, что общество достучалось до сердца ребенка на физическом, земном уровне. Далее он поступал в распоряжение духовного учителя. Параллельно с познанием культуры ребенок приобщался к трудовому занятию. И уже в детском возрасте выстраивалась канва его дальнейшего жизненного пути.

Гож – так назывался праздник, проходящий через месяц после появления первунов на свет.

Этот день связан с началом цветения мать-и-мачехи. Лицо новорожденного, словно этот цветок, впервые открывалось солнцу. Этот обряд происходил в присутствии ведуньи, она наблюдала за реакцией младенца.

Если ребенок не щурился, а впивался взглядом в солнце, его называли гожим солнцу и добрым для племени. Как правило, из таких детей вырастали напористые, любознательные лидеры детской ватаги.

Если ребенок, глядя на солнце, улыбался ему, это говорило о покладистом, добром характере, несущем радость – избыток света окружающему миру. Такой человек, как правило, становился на духовный путь развития.

Но если ребенок отворачивался от солнца и кричал, то на него обращали особое внимание. Его поведение связывалось с завистью и себялюбием.

От начала цветения мать-и-мачехи начинался отсчет сроков посева и посадки некоторых земледельческих культур. Такая таблица – план посадки называлась «погожей».

В этот день проверялись способности данки из годов, достигших девятнадцатилетнего возраста.

Посещение кудесником племени или зажели в этот день свидетельствовало о достоинстве какого-то юноши или девушки.

В этот день кудесники последний раз сверяли свои прогнозы о сочетании будущих пар, которые должны воссоединиться на кострище, и передавали эти сведения в гардар.

Особое значение в воспитании ребенка имели специальные упражнения, способствующие развитию у него воображения в процессе игр. Эти упражнения, называемые авжоти, учили человека наблюдать и оценивать свои действия со стороны.

Развитие воображения – главный фактор целостного и гармоничного воспитания личности. Ребенок представлял себя в процессе игры в качестве любого животного, что сопутствовало использованию всех мышц тела, не участвующих в обычном поведении человека. Двигаясь подобно зверю, бегун давал возможность переносить нагрузки на различные мышцы.

По способностям перевоплощаться судили не только о физических задатках, но и о духовных качествах. Во время проведения игр очень важно окружить ребенка вниманием; для раскрытия его возможностей и определения дальнейшего пути его развития существовал особый клан кудесников. Они поочередно посещали селища и наблюдали за играми детей. Кудесники и сами принимали участие в играх и, как бы войдя в раж игры, незаметно навязывали вид испытаний, тайно наблюдая за перевоплощениями ребенка.

Устраивались и состязания. Предпринимались длительные переходы с привалом и обязательным кратковременным сном на них, что также сопутствовало овладению техникой расслабления и набиранию сил.

Достижение детьми высот перевоплощения были столь велики, что, воображая себя гусиной стаей в полете, они видели себя играющими на земле с подоблачных высот. Именно этого состояния добивались учителя от своих питомцев. Детей, достигших такого состояния, называли казара.

Вершиной обучения являлось упражнение «рыба». Вжившийся в образ рыбы ученик представлял себя в ее стихии. Это упражнение исполнялось на берегу; перед казарой ставилась задача соблюдать ритм движения и дышать всем телом. Тренированные таким образом дети не знали, что значит второе дыхание и сопутствующие неприятности, связанные с перенапряжением.

Тем самым воспитывалось выносливое воинство, не знающее страха и усталости.

Существует меткое выражение «бездушный человек», – оно утратило свое первоначальное значение. Состояние авжоти проясняет смысл: бездушный – значит умеющий отпускать от себя душу, то есть умеющий управлять своей внутренней энергией. Воин, используя свою ауру в виде сея, в образе фантома-двойника заходил в тыл врага или принимал круговую оборону вокруг своего тела, угрожая невиданной силой врагу.

ВЫСШИЙ ПЛОД СЕДЬМЫ

Карма – язык поколений. Каждая личность, унаследовавшая седьму, оценивалась по кармическим данным.

Пометка в седьме, своеобразный «генетический паспорт» ее владельца, вносилась по достижении двадцативосьмилетнего возраста. Эта мета определяла земной путь человека. Перед передачей оригинала седьмы младшему сыну и копий с нее старшим наследникам в соответствии с полом вносилась вторая пометка, характеризующая духовный уровень отца или матери.

Одухотворенный талисман – оберег родословной – хранил в себе информацию об отдельной личности и о всей ветви на протяжении четырнадцати поколений. После этого происходил обратный отсчет нарождающихся владельцев, характеризующий особенности ее владельцев. Такова замкнутая спираль восхождения поколений до точки наивысшего падения, то есть достижение двадцать восьмым, последним поколением точки начала развития. Седьма первого поколения заключала в себе код, позволяющий прогнозировать данные будущих поколений на энергетическом уровне.

Данные двадцать восьмого поколения совпадали с движением и показаниями лета – космического времени. Эти точки момента сопряжения по лета являлись вспышкой просветленного разума. Человека, родившегося при данных совпадениях, называли светоносом, то есть пророком.

Карма владельца седьмы состоит из трех показателей: 1) наследственная линия; 2) космическая по лета; 3) личная – производная, на которую наслаивались все предыдущие линии.

Производный показатель кармы не должен опускаться ниже по сравнению с данными тех, кто предшествовал носителям седьмы – своим предкам.

Оберегом грядущих поколений занимался кущей. Работая над кармой поколений, учитывая стояние звезд при зачатии и рождении, он добивался светоносной, чистой ауры, способной концентрироваться в мощный энергетический сгусток, позволяющий достичь наивысших глубин Мира Духа. Посланец сея, осененный светом зоны креста, возвращался в свое оставленное тело с багажом знаний на многие столетия вперед.

Светонос, опираясь на показатели и достижения его предшественников по духу, способен замкнуть цепь знаний и избранно настраивать свою генерацию частот на среду обитания окружающего Мира, то есть выполнять миссию ясновидца.

Особое место в обществе белой расы занимали данки – избранные, одаренные по седьме дети, достигшие седьмого и выше поколений, взятые на обучение в род при гардаре.

О данных ребенка, подлежащего обучению с последующим посвящением в сакральные таинства, представители духовенства гардара судили по данным седьмы его родителей.

Путь в гардар начинался задолго до его рождения. Подбор супружеских пар мог программировать духовные и физические качества последующих поколений. О данных ребенка при его рождении и достижении годовалого возраста судило духовенство гардара.

Кудесники и ведуньи по цвету и форме ауры определяли способности и наклонности подопечного, взятого на контроль ребенка. Если такой ребенок был рожден в племени, переступившем порог седьмы седьмого поколения, то, достигнув четырнадцатилетнего возраста, он призывался в гардар в сопровождении несунов. Это происходило поутру после ночи первуна.

Пребывая в гардаре, данки первоначально исполняли роль прислуги при святилище огня и его хозяйстве.

С иных позиций подходили к ребенку, рожденному в роду. Ему предназначался духовный путь развития. Его испытания начинались по достижении им первой прижизненной ночи первуна. (Отсчет возраста ребенка исчислялся от срока зачатия, а наиболее удачным моментом зачатия такой личности духовники считали период осеннего равноденствия.)

Почти годовалый ребенок по указу кудесников отлучался от родителей. Его колыбелька устанавливалась на плот. На нем зажигался светильник, и плот пускался по течению реки. Именно таким подарком реки был, например, Моисей, найденный сестрой египетского фараона у прибрежных заводей Нила и воспитанный во дворце фараона как царский наследник. Подлинное имя его, по-видимому, звучало как Мойшин (мой сын).

По окончании ночи первуна, с восходом солнца, стар и млад выходили на берег мать-реки с целью передать течению вод часть золы от священного огня племени и семейного очага и с надеждой получить взамен священный дар реки – младенца, именуемого Шинга, то есть сын богини Га. Река нередко оправдывала ожидания, одаривая их мальчиком. Найденыш преподносился бездетной женщине, которая опекала его, посвящая ему свою жизнь. Мальчик рос, хранимый и оберегаемый кровом всего племени, постигая житейские тонкости.

Родители и их отданные в данки дети были лишены общения, и лишь татуированный знак на спине ребенка, вторящий его седьме, время от времени дополнялся характеризующими его путь знаками.

Знак наносился кудесником при очередном освидетельствовании посланца рода. Тайный надзор являлся постоянным спутником развивающейся личности.

По достижении четырнадцатилетнего возраста, во время празднования весеннего равноденствия, будущие данки исторгались из племени. Старейшины племени, взяв за руки и за ноги своего воспитанника, раскачав призванного в данки подростка, бросали его сквозь пламя костра. По другую сторону стояли и ловили его несуны от гардара. Этим обрядом подчеркивалось, что путь в прошлое отсечен навсегда испепеляющей стихией огня. Даже личные имена данки заменялись на имена учителей, которые в свою очередь носили нарицательные имена, полученные в пользование у родового огня.

Преодолев первую ступень познания жизни, подростки вступали на таинственный путь дальнейших испытаний.

Отбор в данки не ограничивался выходцами из племени и рода. На тех же условиях осуществлялось назначение и из кущи. Здесь к данки причислялись лица, достигшие высшей степени развития седьмы (из четырнадцатого и выше поколений). Зачатие таких детей также происходило в период осеннего равноденствия. В этом случае появление на свет уже считалось рождением. Повышенную склонность к духовной жизни и постижению сфер Мира Духа духовники связывали с положением звезд и особо высоким парением земных сущностей между двух огромных светил, которые, передавая Землю друг другу как эстафету (под влиянием Солнца), меняли ее положение на орбите.

Исчезновение данки из селища столь же неожиданно, как его появление. Для него начинался процесс испытаний на мужество и сердечность. Он представал перед порогом, после чего осознавал свое предназначение. Со временем он наделялся правом повелевать и покровительствовать и становился одним из вождей общества – правителем рода или кущи.

Зерцало – так назывался ребенок, унаследовавший лучшие качества седьмы от представителей рода. В таком ребенке изначально заложены чувства, на развитие которых простой человек тратил сорок девять лет жизни.

Зачатие такого ребенка производилось в период осеннего равноденствия. Исчисление момента рождения начиналось с момента появления его на свет. Таким образом, момент появления на свет и момент рождения у такого ребенка совпадали, тогда как обычные люди, выходя из чрева матери, считались только что явившимися на свет; рождение их наступало не раньше чем в сорок девять лет, при условии если они раскрывали в себе сорок девять чувств.

Зерцало набирал силу еще в чреве матери за счет астрологических и энергетических течений. Появлялся он на свет в самую короткую ночь и самый длинный день. Именно в первый день он принимал весь возможный поток света, становясь сыном солнца.

О таком человеке древние говорили: «Родился зерцало» (маленькое солнце). Перед ним простирался жизненный путь тора, посредника между физическим и духовным мирами, проводника в Мир Духа.

Не меньшую ценность для Рода представлял и года – ребенок годный к становлению на путь особого духовного развития, за которым следовало посвящение.

Если Первун, зачатый в первую летнюю ночь полнолуния, рождался в период весеннего равноденствия, он назывался годой.

Цикл зачатий годов равен одному разу в девятнадцать лет. Это связано с учетом лунных фаз относительно солнца.

По достижении четырнадцатилетнего возраста, символизирующего два этапа седьмы, дети-годы впервые допускались в круг общества племени. Чтобы предстать перед обществом, года должен пройти своеобразный экзамен, подтверждающий его способности. В случае особенного дара у ребенка его родители одаривались старейшинами: мать получала жемчуг, отец – ремесленное орудие труда.

Года, обладающих особенным даром, передавали в гардар для обучения. Эти лица независимо от пола исторгались из племени в пользу рода. Акт передачи связан с прохождением их через пламя костра. Отныне путь этого человека контролировался родом.

Если срок зачатия приходился на начало цветения шиповника, а появление на свет ребенка – на весеннее равноденствие, таких новорожденных считали родившимися годами – годными, готовыми к духовному посвящению. Такое стечение обстоятельств выпадало раз в девятнадцать лет. Остальных, рожденных в промежуток между девятнадцатилетними циклами, именовали горбами, что связано с моментом касания вершины пирамиды полуденным солнцем при визуальном наблюдении вдоль ее северной грани в период летнего солнцестояния. К числу первунов горба относился Рама.

Особое влияние на появление высокоодаренных детей оказывала желтая или роковая звезда, заявляющая о себе в период осеннего равноденствия. С этим периодом духовники белой расы связывали срок зачатия лиц, достигших четырнадцатого и выше поколений по восходящей прямой ветви женского и мужского направлений седьмы. К числу таких лиц принадлежали считанные единицы. Они достигали «сверхчеловеческих» вершин физического и духовного развития и именовались «сынами Бога». Весьма интересно в этой связи сравнить родословную Иисуса Христа из Евангелия от Матфея: «Итак, всех родов от Авраама до Давида четырнадцать родов; и от Давида до переселения в Вавилон четырнадцать родов; и от переселения в Вавилон до Христа четырнадцать родов» (Мф. 1:17). Как видно, сын Божий являлся редчайшим, идеальным плодом трехступенчатого родового цикла по четырнадцать поколений каждый. Такого рода целенаправленный половой подбор, на определенных ступенях которого должно присутствовать непорочное («ковшиное») зачатие, действительно способен сделать из человека Бога.

ПРЕСТУПЛЕНИЯ ПРОТИВ СЕДЬМЫ

Преступления против седьмы – главное святотатство в обществе белой расы. Все остальные пороки считались закономерным следствием этих преступлений. Даже убийство не казалось столь ужасающим, как нарушение брачного закона или закона зачатия, поскольку оно вполне предсказуемо и следовало за первичным преступлением, как нитка за иголкой. В этом смысле человек гораздо менее виновен в совершении убийства или, например, ответствен за кражу, чем за нарушение законов пола. Незнание этих законов в современном обществе не освобождает человечество от духовной ответственности, тем более тех, кто сознательно способствует половому беспределу.

АМ – общий символ и «пароль» преступления против седьмы. Это слово никогда не произносилось вслух. Ему соответствовал графический знак, напоминающий по начертанию личинку комара (,). Этот знак ставился на седьме как своеобразное клеймо человеку.

«Тяжелый знак» ложился пятном на последующие поколения, заявляя о грехах, содеянных человеком (например, об убийстве).

К АМ относился также знак, основа которого – та же запятая, но перечеркнутая справа налево (.), что означало «насильник».

Всякий насильник отдавался на вар (суд), называемый пир дюки (змеи), и подлежал бескровному уничтожению посредством змеиного яда.

Плод, развивающийся в результате насильственного зачатия, не допускался к жизни: его искусственно исторгали из чрева, а женщина подлежала стерилизации.

Самовольное вмешательство в генетическое развитие рода каралось не менее жестоко, чем половое насилие. Всех зачатых в несоответствии с седьмой относили к темной (то есть непросвещенной) расе, способной на определенной ступени поколений вынести на свет непредсказуемый плод. Рожденные в этом случае приобретали знак низшей касты.

Амба – усечение ветви древа; член племени, лишенный прав продления рода. Причиной такого решения, вынесенного судом дюки, могла быть физическая неполноценность; но это не значило лишения супружества. По истечении сроков деторождения седьма изымалась из оборота и хранилась в урна до погребального костра ее обладателя.

Ай – младенец, рожденный лохматым. Волосатость на теле ребенка, по поверью жителей поокской земли, объясняется порочностью матери. Старинное народное поверье считает необходимым совершить заговор, чтобы предупредить распространение подобного зла. Знахарка всяческими методами старалась узнать тайны будущей матери. В зависимости от степени греха женщины применялись соответствующие заклинания.

Один из способов связан с троекратным протягиванием ребенка в хомут, не использовавшийся ранее в упряжке. По окончании процедуры ребенка омывали в крепко настоенном отваре череды, и так три дня подряд на вечерней заре в период полнолуния.

При купании детей в отваре череды старались избегать попадания его в рот, – это, кроме отравления, может оказать влияние на гормональное развитие (вызвать карликовость, раннее половое созревание). У девушек могут также появиться сиплость и грубость голоса и волосяной покров на лице.

В поокских селениях женщине до сих пор говорят: «Ты что, в череде купалась?»

Чаготый – человек с родимым пятном в виде пурпурной кляксы. Считалось, что эта мета говорила о касании тела матери несколькими телами мужчин. Такие люди преследовались обществом и лишались покровительства законов седьмы.

Бестр – мужчина, вступивший в незаконный брак; бестра – женщина, вступившая в брак против закона общества.

Нарушители закона седьмы, гонимые обществом, вынуждены бежать. Их называли лешеи, то есть лишенные своего места в обществе (отсюда поверья о леших, вынужденных скрываться в лесу). Если лешеи не посвящены в обряд стель на кострище, они не преследовались обществом и селились в указанном им месте – изверга, а сами после этого назывались извергами.

В случае оседлости в старом селище женщины-бестры звались векшами. Посвященные же на стель кострища отдавались на суд пальца племени, где ритуальный нож язын и гридня являлись основными судьями по вынесению приговора. На самом деле приговор выносился старейшинами племени или рода – ведуньей, зарем и ягой.

Бестрюк – выродок, незаконнорожденный. Незаконнорожденному ребенку при нормальной цветности ауры в семилетнем возрасте присваивался знак касты. В случае нежелательной ауры ребенок подлежал кастрации, как и его отец после обвинения в преступлении. Девочка и мать подлежали стерилизации. Виновники незаконного зачатия вместе с ребенком изгонялись из общества. Этот процесс назывался «осечением» от рода. Существовал и второй вариант наказания: искуплением считалось посещение ямы с множеством змей.

Самовольно сочетающаяся пара вынуждена бежать и укрывать своего ребенка; с этого времени их называли лешеи. При наличии нормальной ауры их ребенок – мальчик – допускался в род, но наделялся обратным развитием спирали седьмы, то есть от периферии к центру до седьмого поколения. Таким образом, родословная виновника как бы отбрасывалась назад.

Суровый суд общества – гонение любящих сердец – порождал страшные сказания, дошедшие до нашего времени. Но есть в этом и своя поучительная сторона, обязывающая свято блюсти законы рода и ради сиюминутного удовольствия не подвергать угрозе вырождения будущее поколение.

Гади – генетически скрытный недуг, передаваемый по наследству. Со словом «гади» связано представление о способности организма хранить память о наследственных болезнях, о затаившихся половых гормонах, когда-то приобретенных в результате случайной половой связи. Духовники считали, что виной тому несовместимость аур. Дисгармония аур приводит к тому, что мужская аура начинает паразитировать на женской. Первый симптом этого – огненные ощущения в груди. Затаившаяся, обособленно существующая частица живет ожиданием присущей ей энергии. В процессе своего пребывания в организме женщин, Гади спитывает энергию с обиль, мужского семени, попавшего в организм женщины. Независимо от зачатия женщины гади продолжает копить собственную энергию, оставаясь на своем месте в качестве паразита. Пополнением этой энергии служит число совокуплений женщины и полученная ею от разных мужчин обиль. В конце концов наступает срок, когда внедренная мужская плоть оплодотворяет женскую клетку. Гади начинает угнетать цветность ауры зародившегося плода. Прогрессируя на зачатой клетке, гади несет свой генетический фон. Появившийся на свет ребенок оказывается схож с хозяином, занесшим гади. Зачатое тело при таких условиях не может принять чистое, светоносное сея. Зачатие становится вампиром на чужой плоти. Этот плод не обладает цветностью ауры; его тело покрыто слизью; оно мало наследует чувства, присущие человеку, и склонно к инстинктам зверя. Это объясняется тем, что в зачатое тело не внедрено сея – светоносное семя духа.

Бездушное тело для обеспечения своей живучести вынуждено производить спитку энергии с плоти мужчин и женщин. Эти вампирические «укусы» нередко сопровождаются заболеванием эндокринной системы. Опасность вступления в половую связь с вампирами обусловлено тем, что эти существа способны проявлять себя в поколениях. «Мудрость» женского организма заключается в том, что он нередко жертвует потомством за счет самоотторжения преступных зачатий. В этом состоит одна из главных причин выкидышей, мертворожденных детей и т. п.

Женщины, ищущие причины своей бесплодности, должны знать о возможных первопричинах протеста своего органа. Личная невинность не является в данном случае гарантом наследственной непогрешимости. И если существует «первородный грех», то это прежде всего грех против законов пола. Адам прегрешил не потому, что ослушался Бога, а потому, что вступил с Евой в незаконную половую связь, при которой не соблюдаются астрологические, природные и другие необходимые условия брачного обряда и зачатия. В этом смысле Адам и Ева изгнаны из райского сада (райской кущи) как лешеи, то есть самовольно сочетающаяся пара.

Гавши (буквально «собачий сын») – ребенок, зачатый от представителя темной (непросвещенной) расы в самовольном брачном союзе.

Каждый член общества белой расы считался достоянием рода. В связи с правилами седьмы человек не имел права выбора спутника жизни; – он ему назначался. При этом большая редкость – взаимная неприязнь пары, исправляемая в кратчайший срок.

Бестрючество преследовалось законом. Но еще более жестокому гонению подвергались родители, вступившие в самовольный брак с представителями темной расы. Таковым не суждено взрастить собственное древо, – родители и дети несли расплату. На всю оставшуюся жизнь отправлялись они в резервацию, охраняемую их оскопленными сыновьями и стерилизованными дочерьми. Дети, воспитанные в злобе, охраняли родителей, обязывая их исполнять каторжный труд. Побои и надругательства над родителями, которых лишались с раннего детства, несравнимы с шоком, который испытывали родители, когда признавали в своем угнетателе-гавши собственное дитя.

В поверьях поокской земли бытует предание, что человек, ведущий неправедный образ жизни, не может взрастить в себе достойное света сея. Отяжеленное пороками, сея не может достичь высот света. Таким душам не суждено войти в Мир Духа; им отведено околоземное обиталище без очищения, с перевоплощением в лапчатого, медвежьеобразного зверя или человека-зверя, именуемого бур.

Замечено, что самость, мания величия и подобные пороки отражаются в ауре коричневыми оттенками. Полярность родительских аур несет грязный, угнетающий цвет с едва заметным свечением. Родившийся от такого брака ребенок имеет все признаки бур. При встрече с ним нормальный человек ощущает слабое головокружение – нечто вроде обморочного состояния. Если его натура не вызовет открытой неприязни к буру, он становится поставщиком ему своей ауры, по истечении которой сам начнет подпитывать себя со стороны и питать ею бура.

Если в племени появлялись дети, рожденные «случайно» (в неурочное время) и родители не отрицали своего плода, он наделялся знаком низшей касты. Долгий путь восхождения предстоял ему к началу своей седьмы.

Не каждая ведунья или зарь обладали свойством видения ауры; тогда случайный плод подвергался обследованию кудесника. Этот провидец прорицал ему судьбу, уготовленную родителями.

Бур не воспринимается обществом, он гоним. Даже произнесение слова «бур» считалось сквернословием.

Векша – старая дева. Векшей могла оказаться томница, нарушившая священный обет святости. Святость женщины – ее целомудрие, строгое соблюдение условий седьмы. Отстранением от стеля на кострище могло послужить для девушки преждевременное появление ее в заповедных местах. Это место – кострище. Девушке запрещалось и сидеть на камне – он мог оттянуть способность к деторождению. Свежий спил пня мог вселить болезни в ее чрево. Виновница не изгонялась из племени, а оставалась в старом селище, обреченном на вымирание, продолжая жить под кровом родителей. Она не пользовалась правом голоса в племени, а после вымирания племени жила подаянием из общин. Оставаясь в одиночестве, полностью утрачивала способность противостоять жизненным обстоятельствам – для преодоления их требовался коллективизм. Единственный источник существования и приобретения вещей для нее – подаяние.

Векша – наглядный пример подрастающему поколению из других племен. Существовало такое поверье: чтобы не навлечь на общину черный след векши, перед подаянием ей выносили под ноги пеньковую дерюгу, смоченную квасом.

Следом векши именовали появление в посевах спорыньи и головни. Лишенная ночлега, в чужом селище, векша искала себе место на стороне, за околицей.

Для всего населения рода и племени векша относилась к неприкасаемой, черной касте.

ЖИЗНЬ И БЫТ

Окская культура практически не оставила после себя материальных следов. Главная причина не столько в ее древности и последующих «языческих» наслоениях и извращениях, не позволяющих распознать истинное содержание того или иного артефакта, сколько в самом отношении к материальным продуктам культуры. Жизненный уклад членов белой расы непосредственно вплетен в природу, органически сливается с ней и разлагается на природные элементы. Материальная культура легко функционирующая и переносная; она как бы изначально созидается в расчете на полное растворение в природе. Сооружения, постройки, орудия труда, предметы культа и быта, одежда, вещи домашнего обихода – все это создавалось, функционировало и исчезало по законам природной органической жизни. Удивительно, что даже города, наиболее зримые следы материальной цивилизации, строились как переносные, декоративные сооружения, собираясь и разбираясь за одну ночь; это и породило сказочные сюжеты о неизвестно откуда взявшихся, чудом выросших дворцах, выстроенных за предельно короткий срок. Что касается бытовых вещей, то жители поокских земель избегали оставлять о себе память в них; они знали, что истинная память заложена в их потомках, несущих в себе непреходящие законы седьмы, проясняющие сведения о предках и их способностях. Все остальные вещи предавались огню, как и само отжившее тело. В этом смысле главные артефакты окской культуры лежат в сфере духа.

УСТРОЙСТВО ЖИЗНИ

Жизнь общества белой расы разворачивалась на уровне семьи, племени и рода. В состав семьи входили семь человек: мать, отец, трое детей, бабка по материнской линии и дед по мужской.

Семья – непосредственный отпечаток седьмы. Согласно законам седьмы, человек считался рожденным при наличии в нем сорока девяти чувств. Основная веха – возраст сорок девять лет (семь раз по семь). Именно этот срок позволял человеку говорить от имени своего «я». В противном случае он, ведя беседу, говорил о себе в третьем лице или называл свое нарицательное (условное) имя, никогда не используя личного и духовного – свято хранимых и тайных покровителей его тела и души.

Племя – общественное объединение, восходящее по седьме до седьмого поколения родословной. Представители будущего племени компоновались задолго до появления на свет младенцев от супружеского брака согласно седьме. Используя данные родителей, духовники – хранители генетического фонда вели особый подбор и программировали будущее поколение, опираясь в основном на духовные качества предшественников, не забывая и об их внешних и физических данных. Ведуны и ведуньи безошибочно комплектовали гармоничные пары. Единая стель на кострище, кровная клятва на огне пальца единили людей, создавая единый организм общины и общества в целом.

Род – близкое по крови сообщество, исходящее из восьмого поколения согласно законам седьмы. Моментом образования нового рода и признанием его являлся срок первого касания жрицей огня стопами ног центра трех сутуг (обручей) вновь возведенного гардара.

Для общества белой расы характерны общинные формы жизни. Одна из них – братина, строительный отряд юношей, занимающийся возведением зажель под руководством заря. По введению в зажель своих жен зажель преобразовывалась в селище, а братина, утратив изначальный вид существования, становилась общиной.

С момента прихода на столб юноша посвящался в члены одной неделимой «семьи», именуемой братина. Членов братины называли также лесными братьями или детьми пущи.

Под неусыпным надзором заря начиналось обустройство будущего селища. Юноша, прибыв на зажель, как бы утрачивал личность и казался слепым исполнителем распоряжений заря. Он должен беспрекословно исполнять все поручения, без чего невозможно преодолеть тяготы и лишения зажель. Постоянная забота, подстраховка, оказание помощи друг другу способствовали укреплению здоровья и обретению духа коллективизма. Поднять зажель в течение пяти – семи лет, в юношеском возрасте, от шестнадцати до двадцати трех лет, под силу лишь титанам, и каждый юноша вынужден стать им.

После возведения общего жилья, очага и кладбища приступали к застройке индивидуального жилья. Вековой бор, заложенный предшествующими поселенцами на этом столбе, приветствовал их своими огромными вершинами. Набравший силу ельник или сосняк вытеснял самосев лиственных пород; чахлый подлесок тонул в подушке белых мхов и хвое. Лишь заросли малины и редкий бурелом – единственная преграда для освоения этого участка земли. Корчевка – наиболее трудоемкая работа, ее старались избегать. Образующиеся при посадке леса широкие междурядья служили удобными площадками для лесоповала и транспортировки на место строительства; они позволяли сразу возделывать пашню, невзирая на гряды пней. По истечении пяти лет гряды с трухлявыми пнями и сгнившими корнями без лишних усилий вливались в общий оборот землепашества, и служили прекрасным удобрением.

Лесная подсека шла на топливо и сжигание, обеспечивая хороший сбор золы, которой пересыпали полосы. Этот вид возделывания почвы именовался подсечным.

Племена белой расы знали секрет добычи крицы (производства железа из железной руды) и с успехом использовали его в металлургии, изготавливая плотницкие инструменты. Топор мало отличался от современного по своей конструкции, но пила претерпела изменения. Мелкие клинообразные диски, обладающие стойким режущим свойством, в соединении нанизывались на цепочку или шнур, как ожерелье, до самых ручек. Пильщик, охватив контуром рук и шнура дерево, производил попеременные движения, что быстро подтачивало ствол или бревно. С помощью такой пилы вели лесоповал в паре; смазывание пилы в конопляном масле предотвращало осмоление дисков.

Возводимые строения – индивидуальное жилье – не создавались поспешно. Учитывались эстетические запросы будущей семейной пары. Никто из братины не знал, какое именно сооружение достанется ему после брачного обряда. Новые пары во главе с зарем входили в селище, и по его указу семьи занимали жилье.

Пригнанный в селище (хозяйство) скот – общее достояние племени, как и все добытое и возделанное, за исключением изб и вещей личного пользования. Так благодаря общественному труду и пользованию общественными средствами производства жили и развивались новые племена белой расы. Десятая часть всего произведенного отчислялась роду для содержания жителей старых, угасающих племен. Жилье, личность, личные вещи неприкосновенны в племени.

Первоначальную общую постройку жилья своих мужей женщины племени называли братиной, а впоследствии – светелкой, в которой долгими зимними вечерами под всевозможные песнопения сучили и пряли нить, выражали свое мнение, делились опытом. В дневное время это помещение предоставлялась девочкам, а впоследствии служило школой для томниц – девушек на выданье. Это место служило и для различных собраний племени.

Зажель – новостройка, возводимая юношами-сверстниками с четырнадцатилетнего возраста и длившаяся шесть-семь лет под руководством опытного мужа, наделенного должность ю за ря.

Место под строительство столбилось (указывалось) гардаром; при этом учитывалось, есть ли родник и какова сила белого столба вблизи него. Указанное место заселялось; количество жителей зависело от возможностей родника – источника воды: скольких жителей он способен обеспечить.

Каждый источник несет в себе энергетический заряд белого столба. Чем на более высокой ступени седьмы поколение, тем большей силой обладает столб – место, согласно которому растет энергоемкость вновь создаваемого поколения.

Так поселения концентрировались близ определенного гардара; каждый из них в свою очередь образовывал концентрический ряд вокруг географического центра всех поселений – аргаима.

Каждый член зажели обучался вести рукопашный бой, владеть всеми видами оружия и тактическими приемами боевых действий.

Когда окончено возведение зажели и полностью введены в оборот угодья и пахотные земли, возмужавшие юноши направлялись на кострище, где каждый из них, являясь как невесть, приобретал согласно седьме суженую.

После ввода жен в зажель поселение начинало именоваться селищем. Старые селища племен, откуда приходили на новый столб молодые люди, обрекалось на вымирание; земля при этом получала отдых от деятельности человека. Вновь возрожденные племена, которые вели оседлый образ жизни, в то же время являли собой момент полукочевого образа жизни в развитии поколений в целом. Название новых селищ образовывалось из первой части названия селений, выдавших своих дочерей, и второй части названия селений с мужской стороны.

Гой – так назывался юноша, возводящий на зажель селище для вновь зарождаемого племени (ср.: «гой еси» – побудительно-одобрительное приветствие, обращенное к добрым молодцам или дружине в русских былинах).

По истечении второго срока седьмы (14 лет) зарь передавал юношей родного племени новому зарю будущего племени, в котором те должны жить до скончания своих лет.

Под руководством этого заря гои, сверстники из разных племен рода, возводили общественное помещение, святыни и селище с индивидуальным жильем под будущие семьи.

В создание основы для строящегося племени входило освоение участков земли под посевные и огородные культуры, борть и сады, включая подсечно-полосный метод восстановления красных лесов (высококачественных хвойных посадок).

Юноши жили братиной. По завершении работ, срок их до семи лет, каждый гой наделялся на кострище невесть. С этого момента он утрачивал прежнее звание, гоя, и нарекался мужем; новое имя при этом давала ему жена. Фамилия, для всех единая, и проистекала от названия селища.

Гоям, посаженным на столб зажели, приходилось обеспечивать себя провиантом (но не одеждой и инструментами). По окончании возведения зажели они полностью подготовлены к ведению боевых действий.

В итоге род при создании новых племен получал готовый резерв воинства, строителей, землепашцев, охотников.

Селище – населенный пункт, выстроенный близ белого столба. Поселение поставляло в срок юных членов для образования новой жизни, само обреченное на полное вымирание. И лишь с исчезновением последнего обитателя территория земли заселялась новым племенем. Таким образом, постоянно действовал полукочевой образ жизни племен в рамках своего региона.

Расселение потомков по селищам напоминало спиралевидный путь с постепенным сжатием к центру. Чем ближе к центру располагались селища, тем большим энергетическим столбом они обладали. Центральную часть спирали занимал постоянно действующий гардар. Гардары образовывали спирали кущ, концентрируемых в аргаим.

Духовное развитие зависело от приближения к центру. Энергоемкость вия, зачатого в чреве матери плода (в спирали селищ), могла вместить в себя в соответствующем месте более мощное сея – посланца Мира Духа.

Случалось так, что в силу обстоятельств на одном и том же месте не могло вновь образоваться селище. Тогда там поддерживались на должном уровне боуи. Кладбища превращались в погосты – священные места общества.

Обитателями этих мест становились посланцы гардара; они вели аскетический образ жизни и посвящали себя Миру Духа.

Колодесь (коло) – вокруг, рядом, около; десь – конкретное место совершения свадебного обряда, предусматривающего коленопреклонение супружеской четы перед впервые встретившимися родителями, восседающими подле шатра, предназначенного молодоженам на период празднования. По центру веерообразно расположенных шатров устанавливался посох, представляющий вновь зародившееся племя или род. Этот посох и именовался колодесь. На нем нанесен маршрут следования к выстроенному селищу. Верхнюю часть Колодесь венчало фаллическое изображение. Супружеская пара и родители подходили к колодесь и последовательно, начиная с матерей охватывали его, оставляя место для охвата мужьям и сыну. Последний охват принадлежал молодой женщине. С этого момента начинался отсчет состоявшейся семьи, состоящей из трех матерей и трех отцов вместе с зачатым плодом, – семь «я».

Место, избранное для колодесь, располагалось близ источника воды с протокой (отсюда название перешло на колодец), в которую молодые женщины укладывали клочь (клок своих волос) в знак памяти о своих предках и водах, вспоивших их.

С момента касания супружескими парами посоха нового племени ведуньи из прежних селищ утрачивали власть над воспитанницами и передавали свои обязанности ведуньям вновь образовавшегося племени, а сами становились бабунями.

Невесть (будущие супруги) отправлялись на вновь выстроенное селище. Каждый нес пожиток и скарб. Сопровождающие гнали скот и несли птицу. Ведунья, возглавляющая процессию, опираясь на колодесь, первой входила в святилище огня племени и оставляла подле очага свою ношу. Здесь посох хранился до истечения последней жизни племени; лишь в редких случаях ведунья появлялась с ним в обществе.

Так как колодесь находился под присмотром бездетной Яги, в профанизированном народном сознании он превратился в сказочный атрибут ее тайнодействия. Пест Бабы Яги есть не что иное, как ритуальный посох – колодесь.

Столб – избранное место для возведения святилища огня племени, рода, кущи, гардара, аргаима. Он обладает «нервным узлом» земли, тесно связанным с зоной креста. Зона влияния столба именовалась пупа; она не заселялась.

Для усиления этого места устанавливалась трехгранная равносторонняя пирамида, именуемая гара. В центре ее возводился палец, вокруг которого монтировались в пол три разновеликих кольца – сутуги, возрастающих по диаметру от центра к периферии.

Ближнее к центру – «золотое», второе – «серебряное», а наружное – «медное». Это сооружение обладало неведомой силой, препятствующей достижению центра. Во время грозы зона становилась смертельно опасной и излучала конусообразное свечение, сужающееся к вершине пирамиды. Нередко с пода пальца срывался шарообразный сгусток энергии, именуемый расея, то есть сея света (ра). Он поднимался сквозь отверстие к вершине гара.

Палец племени имел иное обустройство. На заранее определенном месте под застройку зажель возводился столб в виде частокола из толстых стволов твердого дерева. Ошкуренные и обожженные в костре, тщательно просмоленные и одегтяренные столбы вкапывались верхней частью в землю. Образовывался двойной кольцевой цоколь будущего строения, который утрамбовывался глиной вперемешку с известью. В образовавшемся фундаменте предусматривалась емкость для хранения скрижалей (свода знаний), именуемая скрижалье.

Образованный дваран, проем между внутренней и внешней дверью, имел выход в верхнее помещение. Срубленное в лапу или шип, оно имело восемь углов. Вдоль стен крепились скамьи. По центру возвышался палец, над которым нависал болдырь, повторяющий конструкцию шатра, но в более суженной форме.

Помещение белилось известью, пол покрывался слоем белой глины. В помещении вершился тайный суд; сказанное не покидало пределов столба. Человек, прощенный судом, падал в ниц перед столбом очага, пачкая лицо его побелкой – белой глиной. «Обеленный человек» – значит прощенный.

Но столб выносил и карающие решения, и тогда виновному предлагался язын, ритуальный нож, изготовленный из капа березы, и он отдавался на суд наместника высшего пальца.

Палец – сооружение в святилище огня племени, на плоскости которого вздувался огонь, доставленный женщинами от кострища.

По прибытии с колодесь на столб селища подле святилища огня выстраивались молодые супружеские пары. После недолгого ожидания по приглашению ведуньи и огницы новые поселенцы попарно подходили к очагу и высыпали на под пальца, на груду холодных углей богате (горящие угли) из своего тлети.

Прислуга очага преподносила чете ритуальный нож-язын, изготовленный из березового капа. Этим ножом супруги слегка надрезали себе шупа – палец. Капли крови падали на пышущие жаром угли. Причастившись пальцу, они тем самым воздавали обет огню племени, заявляя о причастности к нему своей верностью. После этого ритуала супруги удалялись к семейным очагам, в дома, выстроенные их мужьями под руководством заря.

С момента жертвоприношения огню собственной крови племя считалось рожденным, а все его члены становились в кровную связь друг с другом.

В случае нарушения кровного обета виновный шел к ведунье и раскаивался в своем проступке. Ведунья оценивала степень вины и отсылала члена племени либо к очагу семьи, либо на вар пальца – суд племени.

Находясь подле пальца племени, его член вспоминал о прежде произнесенной клятве, после чего ритуальным ножом виновный надрезал себе палец. С помощью ножа, тайно напитанного змеиным ядом, вершился приговор. Жертва считалась прощенной, а душа свободной, если человек успевал достичь родника и перевернуть в нем гридню.

Удавалось это – тело нарушителя обета сжигалось на костре, что означало – он прощен. Но если гридня оказывалась неперевернутой, тело предавалось захоронению в земле, ниже по течению от этого родника.

Сутуга – обруч, изготовленный из металла. Три Сутуги вмуровывались в пол родового пальца. Устройство пальца кущи и аргаима не имело значительных отличий, только увеличивался диаметр плоскости, замкнутой кольцевым опоясом.

Три кольца, окружавшие палец, с их мощной энергетической защитой, – непреодолимое препятствие. Лишь посвященная жрица огня знала способ его преодолеть.

О волшебстве таинственных кругов ходили легенды и поверья. Мистическое отношение к кругу достигло и наших дней.

На голове жрицы огня – сутуга в виде змеи, удерживающей зениц – «глаза» змеи, которые изготовлены из горного хрусталя в виде собирающей линзы, предназначенной для добывания огня.

Огнище – сооружение по периметру пальца, обеспечивающее противопожарную безопасность от скатывания тлеющих углей с пода – плоскости очага.

Сплетенная из хвороста ракиты корзина обмазывалась с внутренней и внешней стороны глиной и укреплялась на плоскости пальца. Дно образовавшейся чаши выстилалось толстым слоем порошка из сухой глины, чтобы не обжечь основание пальца. Основное топливо для поддержания огня в очаге – выжженный уголь, получаемый в процессе тления древесины без доступа воздуха. Очаг пальца не служил для приготовления пищи и для других хозяйственных нужд, – эти функции отводились печи. Выражение «испить огненную чашу» относится к огнищу. Сохранить семейный очаг – значит обеспечить мир и покой всего ритуала, который касается огня, даруемого зоной креста через посредничество Солнца.

Болдырь – труба для дымоотвода; в отличие от монолитных устройств, с топкой в жилище, труба над пальцом, именуемая болдырь, отличалась особым складом. Ее своеобразие в опоре на переметах строения (бревнах, лежащих под крышей поперек стен), без соприкосновения с очагом. Изготавливалась она из хвороста ивы, в виде верши, направленной конусом вверх, за предел крыши. Хворост обмазывался глиняным раствором с внутренней и внешней стороны. Выходное отверстие регулировалось за счет заслонки, что обеспечивало оптимальные условия тяги и сохраняло тепло.

По мере надобности болдырь с внешней стороны белили глиной, как и все сооружение, включая палец. Основание пальца украшал борус, не подлежащий побелке. В устройстве болдыря существовала еще одна особенность при устройстве потолка, отделяющего шатровую крышу. Раструб болдыря с постепенным скатом подводился к стене; в ней предусмотрены волоконца – узкие задвижные окна, чтобы подавать слабый приток воздуха; в результате потолок как бы продолжение раструба. Болдырь украшался орнаментом.

Боров – изогнутый канал для дымоотвода в трубе; он предотвращал задувание ветра в трубу, спасал от влаги, прямого выброса пламени и тепла.

В кирпичной кладке русской печи боров играл основную роль в том, чтобы изолировать отток тепла во время топки; нередко его называют кувшином.

Устройство пальца требовало особого сооружения трубы: никаких помех для наблюдения за пляской огня на пальце со всех сторон святилища. Коленообразное сооружение в виде буквы Z изготавливалось отдельно и подлежало обжигу. Лишь после этого оно вмазывалось в трубу. Боров оснащался глиняными вьюжками, способствующими чистке дымохода и его перекрытию.

В период монголо-татарского нашествия враги нередко искали ночлег в избах. Тогда хозяева, жарко истопив печь, перекрывали боров плитой из известкового сланца, – выделения из него в сочетании с угарным газом смертельны. Вину за случившееся враги возлагали на насекомое – боров; его вслед за монголами стали называть караханом, что означает «черный хан». Такова история дошедшего до нас слова «таракан».

Враги, зная о наличии тайного покровителя домочадцев, живущего в трубе, стали взимать дань с дыма, то есть трубы (отсюда выражение «вылететь в трубу», то есть разориться). Населению пришлось отказаться от труб и топить избы по-черному, используя волоконце.

Бадь – сосуд для жидкостей, изготовленный в виде бочки трапециевидной формы, с широким основанием. Бадь изготовлялась из вербы, стягивалась обручем из корней вяза, соответствующим образом обработанных.

Бадья, всегда наполненная водой, стояла в доме, в недоступном для света месте. Вода из нее использовалась для хозяйственных нужд и в случае пожара.

Сухая бадь имела ту же конструкцию, но из твердых пород дерева, и не наполнялась водой. Эта жесткая конструкция имела дополнительные, стягивающие клинья. По внутреннему объему изготавливался водонепроницаемый сосуд из шкур буйвола, в виде кож, обработанных в квасцах и прополисе. Сосуд предназначался для лечебных ванн и купания детей.

Сухая бадь – гордость мужа. По ее размерам гость судил о дородности его супруги. В выражении «о, какая бадь!» заключался смысл «как прекрасна жена». Сухая бадь по форме действительно напоминает добрую жену, хранящую тепло домашнего очага. Температуру воды в бадь можно доводить до 60 градусов Цельсия и сохранять не подогревая долгое время. Прогрев самой воды осуществлялся за счет раскаленных в печи камней. Чтобы сохранить тепло, бадь укрывалась сверху холстом, пропитанным прополисом и воском. Когда ванна окончена, отточный канал отводил воду в заранее подготовленные емкости. Осушенную кожаную камеру вытягивали за петлю из бади и подвешивали для полного просушивания, не отделяя от краев деревянного каркаса.

Обыкновенная бадь (наливная) часто использовалась для содержания нерестовых рыб – их выпускали в запруды после паводков.

Бросо – семенной фонд. О неприкосновенности его знал каждый член племени и свято исполнял заповедь предков. Бросо в количественном отношении соответствовал страховому фонду. После сбора нового урожая страховой фонд подлежал замене и шел в употребление в текущем году. По мере обмолота создавался семенной фонд. Семенной и страховой фонды хранились раздельно – в разных амбалах (складах). Устройство амбалов над водной гладью, в пойме запруд, – гарантия от уничтожения фонда при пожарах и нашествии грызунов.

Прежде чем засыпать в закрома зерно, его сортировали сквозь решета из суровой провощенной нити, а также направляли по наклонным желобам; диаметр отверстий в них нарастал на пути движения зерна.

Амбалы обрабатывали гашеной известью, окуривали составом трав (полынь, пижма, багульник, цвет и стебли красной бузины). Семенной и страховой фонды зерна пересыпали золой лиственных пород – против паразитов злака. Злейшие враги злаковых культур – спорынья и головня. Засеянные полосы подлежали тщательному осмотру. Малейший признак, что на растениях паразиты, – и пораженные растения удалялись из посева и сжигались на костре. Растения-паразиты не только уничтожали урожай, подобно стихии огня, – головня могла уничтожить племя, а спорынья – испепелить урожай.

Замененный страховой фонд освобождали от золы по мере употребления. Промытое зерно проращивали, сушили, мололи, и оно шло на изготовление солода и яда.

В поокской земле широко культивировали овес, просо, бобы, горох. Но особое внимание уделяли гречихе. Ее называли гаруна за внешнее сходство зерна с храмом трехгранной пирамиды гара. Семенной фонд гаруны хранили особо. Считалось, что «цвет гаруны целит, молодит и бессмертье родит». Свежие стебли, листву и соцветие гречихи использовали в пищу. Особо полезным считалось сосать пережеванную кашицу из соцветий. Проделав эту процедуру несколько раз, человек уменьшал риск заразиться в течение года простудными заболеваниями.

Славились своим фондом и фруктовые сады. Яблоня считалась священным древом; она олицетворяла развитие рода. Начало ее плодоношения на тринадцатом – пятнадцатом году связывалось с началом зрелости девочек. Яблоневые насаждения культивировались долгие годы, и случалось нередко, что племена, которые прибыли на отдохнувшую землю, подавали на стол как праздничное угощение яблоки, взращенные далекими предками. В пересыпанных опилками отборных яблоках хорошо хранились семена. Изъятие семечек и их посадка поручались детям, ими руководил опытный садовник. Вкусив сочную мякоть яблока ранней весной, дети заостряли на вкусе внимание, сохраняя в памяти аромат на всю жизнь. Прививок на дереве не производилось; чистые сорта взращивались за счет искусственного опыления. С совершенствованием сортов яблонь связывался принцип вознесения по родословной седьмы.

Засев полос производился сохраненным семенным зерном, смешанным на одну треть с мелким речным песком. Взятая в горсть порция смеси рассеивалась сквозь пальцы. Этот способ посева и дал название высеваемому зерну – бросо. После засева пашни следом прогоняли мелкий рогатый скот – остриженный. Втоптанный копытами посев надежно укрывался от птиц.

Благога (благо богини га) – засеянная пашня с дружными всходами. Тяжелый суглинок поокской земли с трудом набирал плодородие; тучные земли смыты волной спешего (Балтийского) моря; поокские берега зияли белыми черепами известняка. Такие следы оставил после себя всемирный потоп. Лишь болота да тихие заводи копили плодородие.

С большим трудом население возводило террасы, используя ил и жёг леса, с надеждой ожидая всходов посеянных культур. Одомашненные буйволицы облегчали труд земледельца и служили приманкой для самцов из пущи.

На берегу реки росалки, купаясь в росах, возносили гимн ночному светилу и воспевали благога, засеянное в зажели их будущими мужьями. Заливные луга использовались под яровые и огородные культуры. Озимые посевы во избежание затопления произрастали на возвышенностях.

По мере угасания племени поля, которые ранее возделывались, использовали для культивируемой посадки леса. На этих участках высаживались хвойные породы вперемежку с ягодными кустарниками. Широкие междурядья возделывались под посев. Когда посадка окончательно приобретала формы жизни леса, остаточное население практически переходило на ягодное возделывание.

Ягодный сбор шел на мену – злаковые и крупяные культуры обменивали у населения молодых племен через ведунью или ягу. Ко времени полного угасания старого племени на возделывавшейся прежде пашне уже поднимался чистый бор, в котором возводили новую зажель. Чистый бор, оставленный последующим племенам, называли «велий благога».

Культура возделывания земли белой расой не допускала дербу (дикую поросль березняка, осины, черемухи) на возделываемой лесопосадке и использовала дикий подлесок как топливо. Впоследствии эта отдохнувшая земля подлежала подсечно-полосной обработке.

Случалось, что мор полностью истреблял поселения и дерба вступала в свои права. Осина и березняк властно вырывались на обработанный клок земли, превращая его в трудно поддающийся обработке участок. Такое место подлежало огненно-подсечной обработке с последующей корчевкой места.

ВОЕННОЕ ИСКУССТВО

Воинство – гвардия аргаима: высокомобильное воинское подразделение с опорными пунктами близ гардаров; оно обеспечивало внутренний порядок, готовое в любой момент прибыть в указанное место. Мобильность и маневренность подразделений поддерживались надежной связью посредством балагар – языка огня, наиболее быстрого способа «передачи информации»: с помощью сигнального костра, разжигаемого на господствующих высотах открытого пространства и по берегам рек (балагар – еще и распорядитель команд по подаче сигналов). В состав воинства входило обученное воинскому делу население из числа восьми – десяти поколений, а также особо отличившиеся в воинском мастерстве лица, достигшие тридцатилетнего возраста. Подразделение, сформированное для ведения боевых действий или для сопровождения лиц за границы общества белой расы, именовалось ратью.

Вой – воин низкого ранга, защитник своего племени, вставшего на путь, где оно развивало культуру белой расы под командованием ее представителя. В состав такого воинства входили дети, рано лишившиеся родителей по вине последних. Юным воинам прививалось чувство жестокости и жажда мести за постигшее их несчастье. Нередко вой сводил счеты с насильником отцом и исполнял функцию охранника собственной матери, пребывающей в резервации. Вой не отлучался от племени или рода и мог производить детей, которые подвергались кастрации (как и он сам) и причислялись к более низкой касте (ср.: «каста» и «кастрация» – общий корень у этих слов).

Рассредоточенное воинство находилось в постоянной боевой готовности, несмотря на занятость своим хозяйством. Хозяйственная деятельность воинства заключалась в основном в сооружении инженерных построек – как в военных, так и в мирных целях; помогало оно и возделывать земли, убирать урожай.

Воинство подчинялось командному лицу – представителю гардара и при необходимости служило составной частью рати. За вольности, то есть освобождение от обязанностей жизни племени, воинские поселения именовались слободами.

Мужское население селищ не имело возможности быть освобожденным от распоряжений ведуньи и своих жен и вступало в военные действия в случае крайней необходимости, отдельным ополчением. Такое мужское население именовалось зольным, то есть сидячим у очага. За допущенное самовольство мужчину называли назольным (диктующим волю). Такие неуживчивые мужчины бежали в слободы, но привязанность к дому и хозяйству заставляла их возвращаться. По возвращении их ставили на жох от костра на огласной площади, что служило грозным предупреждением.

Даже в случае нападения врага на селище мужчины ограничивались в противоборстве с врагами, но лишь до момента взывающего клича со стороны женщин – «зла». В ответ следовало мужское «вяне» (ответный клич на боевой зов зла), и с этого момента боевой дух мужчин стократно возрастал.

Слово «зла», произнесенное на вдохе женщиной, вселяло в мужчин зольн – память об усопших предках, идущих вместе с ними на приступ. Ответный зольн – вяне («преждевременная смерть»), произнесенный на выдохе, приводил врага в ужас. Сочетание кличей «зла» и «вяне» породил слово «злавяне», которое, трансформировавшись в понятие «славяне», стало впоследствии обозначать этническую общность, генетически впитавшую воинский дух.

Ужасна поступь злавянского воинства зольн; несгибаем его дух; ничто не остановит сражения. Один злавян шел против сотни врагов; восходящие потоки вибраций окрыляли его мужество, множа силу, сеющую преждевременную смерть.

Женщины боялись такого напора мужчин и всячески старались предотвратить бой. Если женщины считали, что битва закончена, они издавали клич «вяне» на выдохе – мужчины немедленно должны прекратить сражение.

Злавяне – боевой клич, клятва верности заветам предков, право пролить кровь врага. Дословный перевод означает: «с помощью предков сеять преждевременную смерть врага».

Матриархат общества белой расы категорически запрещал применение насильственной смерти даже по отношению к врагу. Лишь пир дюки (суд за нарушение законов седьмы) обладал полномочиями выносить смертный приговор.

В отсутствие этого суда правом решения наделялась женщина-мать. В условиях военной опасности, после переговоров с неприятелем она принимала решение, как обезвредить врага.

Неугомонный враг незамедлительно, по возгласу женщин «зла», подвергался обстрелу тучей отравленных стрел из легких луков.

На эти действия женского ополчения следовал ответ их мужей: под голосовой выдох «вяне» они вступали в смертельную схватку с врагом.

Зань – место застройки, предназначенное для передовых фортификационных рубежей. Застройки получали свои названия в зависимости от места расположения. Постройки по берегам рек именовались газани; вдали от рек – «разани» (ср. названия городов Казань и Рязань).

Материал для застройки зани, как правило, доставлялся из глубины территории – это экономило трудовые ресурсы и время. Готовые к монтажу городы доставлялись способом сплава.

Зани представляли собой военизированные поселения с ограниченным количеством небоеспособного населения.

Большинство газаней не были стационарными и часто использовались как наступательные средства. Способность быстро собрать и разобрать крепость, наличие транспортных путей (рек) обеспечивали высокую мобильность военизированных поселений.

Великолепие архитектурной отделки сооружений, их неожиданное появление и исчезновение удивляли неосведомленных и порождали множество сказочных сюжетов.

Сиден (дословно «вестник дня», «новый день») – так называлась зань, предположительно располагающаяся либо в устье реки Беспута, либо близ современной Каширы.

В слове нет указаний на солнечное начало (ра, ре, ри), – это говорит об отсутствии в сидене святилища огня. Возможно, этот вестник дня позднее переименован в Каширу.

С этим городом связана легенда о заре Деннице (что значит «поклонившийся дню»); он возглавил воинство, которое изгнало темные народы, вторгшиеся на поокские земли.

Денниц, возглавивший воинство семи родов (семиглавого змея), ударил по врагу, уничтожив его стан, и погнал прочь с родной земли. Сражение произошло у стен Каширы (современный герб ее сохранил изображение дракона – в память о роде Денница), за что город и получил свое название «неприступная дочь солнца».

Денниц со своим воинством отправился по следам врага в его земли. Он нес огонь мести; его небольшое войско прошло по полуденным землям, через Кавказ, по землям Палестины – вплоть до Египта. Сам Денниц погиб, но воины продолжали сражаться, устраивая ночные рейды. Местное население воспринимало их как посланников зла и нарекло войском Змея.

Города – жилой массив, предназначенный на сплав для застройки зани. Возведение городы велось на высоких, лысых местах, у излучин рек и сухопутных перекрестков. Строительство велось составом воев – юношей, лишенных седьмы, под руководством родоначальника-воеводы (этимологически воевода – тот, кто ведет за собой воев). Городы полностью зависимы от рода, так как в обязанности населяющих их людей не входили земледелие и промысел. Ремесло и животноводство – вот источники существования воев. Жены воев также не удостоены седьмы. Но рожденные ими дети брались под контроль рода с целью ввести их в русло седьмы. Потери живой силы города пополнялись за счет вновь прибывших воев. Воя и членов его семьи хоронили в земле близ города.

Ваны – разновидность фортификационного сооружения, оборонительного рубежа в засечной части пущи, предназначенного для истребления живой силы противника. Ваны – лесной лабиринт. Основная задача заставы – завлечь числом великого врага на хорошо наторенный ложный путь, ведущий в центр западни, в этот лабиринт. Приманка для врага – селения-времянки лагерного типа. Они не представляли собой материальной ценности, но вполне обеспечивали проживание, пока проводились летние работы в лесу и в поле. По обе стороны накатанной дороги или натоптанной тропы, на расстоянии двухсот метров от нее, в глубине леса, устраивался завал из лесин и подлеска. Путь уводил в лесной массив, который стоял отдельно от общей пущи. Раздел между ними – поля, луга или противопожарные лесосеки, окружавшие ваны – лесной лабиринт. Неоднократно валили лес вдоль пути следования – возникали непролазные, огнеопасные дебри. Успешно заманивали врага на тропу смерти, в узкий перешеек, женщины и подростки. Когда враг попадал в мешок, путь к отступлению отрезался за счет повала ранее подсеченных лесин. Сухостойную подсеку валили вершинами навстречу оказавшемуся в ловушке неприятелю – это полностью исключало возможность отступления.

Числом малого врага расстреливали из засад и ловушек-самострелов. Числом великого уничтожали другим способом. По звуковому сигналу, посланному по цепи, вокруг ваны поджигался лес. Центр лабиринта практически не выгорал, но медленно тлел. Из-за сильной задымленности противник не ориентировался на месте, впадал в панику и задыхался в лесу.

Ваны образовывали непрерывную цепь – передовая позиция обороны; она неоднократно повторялась в глубоком эшелонировании вокруг обороняемого центра. В зимний период ваны прекращали свои функции. Мороз и глубокие снега – это как бы сменный караул, но дежурные посты поддерживали постоянную связь посредством сигнальных дымов.

Расположение ванов известно семьям, имеющим к ним прямое отношение; оно сохранялось в тайне: «кодировалось» в виде расшитого орнамента на полотенцах, носовых платках, рубахах – путеводная нить, «карта» для путника.

Богатство орнамента ванов дошло до наших дней. Но мало кто догадывается, что вышивка на полотенце, изображающая, к примеру, огромный гриб среди маленьких елей и девочку, гонящую гусей, или женщину, несущую на коромысле воду, – это «кодированная информация» о местонахождении ванов и путях к ним.

Дереваны – отдельные единицы боевого значения в обороне рубежей внутреннего кольца ванов; непроходимые огненные котлы. Дереванами называли и дерущихся странников, драчливых людей, постоянно меняющих свое местожительство.

Полувоенизированные семейные поселения располагались в добротных индивидуальных домах, на каждую семью, надворными постройками и хозяйством. От слова «дереваны» проистекает слово «деревня», как от слова «города» – «город». Эти древние поселения стали и прообразом поселений казачества.

Население, проживающее в дереванах, стояло на первом уровне развития седьмы, то есть в первом – третьем поколениях. Возглавляли его ведуны из десятого поколения по седьме.

Подрастающее поколение взращивалось и воспитывалось в условиях дереван. С возведением новых дереван и по мере восхождения их жителей на более высокий уровень седьмы последующие поколения селились в них, оставляя старые, обжитые места своим преемникам, находящимся на более низкой ступени по развитию седьмы.

Воинов для дереван готовили с раннего детства. Вскармливание детей на козьем молоке сопутствовало быстрому зарастанию родничка – темечка, что вело к ранней изоляции энергий ребенка от энергий тонкого мира. Искусственная изоляция от Мира Духа преследовала цель привить человеку жизненные потребности и заботы. Такой человек постигал физическую жизнь через наставления и личный опыт, не уповая на духовные прозрения. Хотя в процессе жизни он зачастую оказывался исполнителем чужой воли, его чаша (чара) чиста к восприятию высокочастотных энергий. Не востребованный при жизни человека духовный потенциал, без наличия в нем земных шлаков, закладывал страдальческую основу для своего сея, жаждущего высокого духовного воплощения в грядущем поколении.

Бортня – лесная пчела; в переносном смысле – застава в засечной части пущи, с потаенным проходом к реке. Бортне вменялось в обязанность контролировать водную гладь, не допускать причаливания чужих судов в неустановленном месте, сопровождать их, то есть обеспечивать своим проводником. Береговые посты при необходимости применяли против транспорта тяжелые луки с сосудом из горючей смеси на конце стрелы. Устройство донных надолбов и ловушек, установка сельга (веревочных переметов через реку) – все это находилось под присмотром бортни.

Сплав на плотах строений на нижние зани представлял наиболее опасную и ответственную задачу, так как это занятие требовало особой подготовки и оснастки на период весеннего паводка. Выстроенные в верховье реки городы доставлялись на заливные луга, близ русла реки. Затем вязались плоты, а на них согласно маркировке штабелировались срубы.

При зажере (паводке) весенних вод плоты оказывались на плаву и после ледохода выводились на стремнину. Место по приему груза обустраивалось ловушкой-заводью, куда шли управляемые плоты. Случалось, в знак особого торжества, спускался по реке выстроенный город. После этого за короткий срок на ранее пустынном месте вырастал словно из земли новый град, ожидая своего заселения под временным присмотром посланцев бортни (их называли «бортью»).

Рона – любое фортификационное оборонительное сооружение. Устройство рона обусловливалось ландшафтом. При умелом сочетании укреплений и естественных преград создавался неприступный рубеж. Существовало два вида быстро возводимых рон – ловушек-препятствий. Это острия кольев с углом в сторону предполагаемого противника. Ряды таких кольев бывали стационарными (вкопанными) или подвижными, установленными на специальной подставке, – они приводились в боевое положение за счет вожжей (легких канатов управления). Лежащие на земле колья ощетинивались по желанию людей, сидящих в укрытии на расстоянии 250 и более метров.

Рона по способу действия напоминает современные минные поля. В виде частокола (высота колышка от 10 до 80 см) они становились серьезным препятствием на пути следования противника. Устанавливалась рона как на летний, так и на зимний период. Хорошая маскировка зимой – сугробы, а летом – высокие травы.

Ронные приспособления играли важную роль в тактике – ведь это западня для врага. Отступающая группа пробегала через не приведенный в действие участок рона, увлекая за собой неприятеля. Внезапное введение рона в боевое положение сковывало действия врага и приносило ему ощутимые потери. Замешкавшегося противника уничтожали лучники. Ронные поля назывались «пастью дракона». Дракон, по всей видимости, означает «драть коня». Попавшие в пасть дракона всадники навсегда становились его добычей.

Слово «борона», очевидно, имеет общий корень со словом «рона», – даже конструкция этих двух объектов совпадает.

НАРУШЕНИЕ НОРМ ЖИЗНИ

Гридня – родовой оберег в виде кольца с изображением змеи, удерживающей в зеве собственный хвост. Оберег изготавливался из глины с последующим обжигом; нередко рубился из дикого камня известняка или отливался из переплавленного трофейного бронзового оружия. Ее изготовлением занимался род – гардар.

Изделие вручалось ведунье на кострище несуном, накануне ночи первуна, при совершении обряда образования нового племени. После совершения обряда на кострище, по выходе на колодесь молодых супружеских пар, гридня вручалась одной из самых трудолюбивых женщин зародившегося племени. Мера оценки старания – сотканное ею холстинное полотно.

Обладательнице оберега поручалось доставить гридню в священное место выстроенного селища и уложить в родник своего племени. При этом зев змеи, изображенной в орнаменте гридни, раскрыт по ходу солнца – изображение как бы бросалось в погоню за своим хвостом, в направлении с восхода на запад. Считалось высокой честью для племени сохранить покой гридни в омывающих ее струях родника.

Но не всегда суждено ей хранить покой племени. Случалось, что член племени, усомнившийся в своей праведности или нарушивший обет, приходил в святилище огня, к пальцу, и ритуальным ножом языном, тайно напитанным змеиным ядом в высокой концентрации, надрезал свой перст. Пораженная гадючьим ядом кровь обрекала жертву на мучительную смерть. Изнемогая от жгучей боли в теле, человек спешил испить воды из родника. Но не только жар в крови гнал мученика к источнику. Главная его цель – гридня, ее несчастный должен перевернуть. Не каждый преодолевал малый путь от пальца до родника. Если человек успевал перевернуть гридню, это соответствовало всепрощению и жертву самосуда возносили на виру – погребальный костер. Но если пораженный огнем разливающегося яда забывал о гридне или, обессилев, не мог перевернуть ее, его ждала могила. (Могильное захоронение в обществе белой расы предназначалось лишь врагу.)

Прежде чем допустить человека, почувствовавшего свою вину, к очагу племени и воспользоваться языном, ведунья выведывала – добивалась признания от нарушителя, а после решала, заслуживает он наказания или нет. Удостоверившись в виновности испытуемого, она вручала ему язын и вздувала угли пальца, подлежащие окроплению его кровью. (Это единственный кровавый обряд, практиковавшийся в обществе белой расы.) В соответствии с характером вины ведунья могла вручить нарушителю и язын, не напитанный ядом.

Эхо обряда из далекого прошлого достигло и наших дней. У жителей поокских земель до сих пор бытует предание: ужаленный змеей человек должен поспешить к воде, опередив змею, которая тоже следует к источнику вод, чтобы сохранить свою жизнь. Кто окажется вторым – тот и умрет с закатом солнца.

Гридня по мере угасания племени оставалась в водах родника. Лишь со смертью последнего члена племени гридню изымали из вод и доставляли в гардар. Эта ноша вручалась вирнику, возводившему последнюю кладь для члена угасшего племени.

Обладательница длинного холста наделялась правом не только уложить гридню в родник – на нее возлагалась обязанность идти по жизни дольше всех. Длинный холст – олицетворение длинного жизненного пути, особо хранимого ведуньей и зарем.

Варвор – человек, испытывающий угрызения совести, подвергающий себя самоосуждению. Оно в обществе белой расы считалось высшей степенью осуждения. Человек, совершивший преступление или уличивший себя, виновный, испытывая угрызения совести, приходил к духовным руководителям рода, зарю или ведунье – в зависимости от половой принадлежности. Зарь не располагал полномочиями судить или принимать участие в осуждении женщин. Он не доводил обвиняемого до пальца племени и во всех случаях, невзирая на степень виновности человека, вручал его судьбу в гардару. Таким образом, виновник сразу подпадал под суд рода. Совершивший тяжкое преступление (изнасилование, убийство) затачивался в «змеиный ров» – яму с ядовитыми змеями. Если вина признана незначительной, представлялась возможность искупления. Получив особую подготовку в рати рода, провинившийся направлялся в качестве сведа в сопредельные народы. Нередко из варворов формировались подразделения наемников для ведения разведывательных действий в стане неприятеля.

По-другому дело обстояло с представительницами женского пола. Определение степени виновности происходило на огласной площади в присутствии всех членов племени. Приговор к высшей мере наказания вершился на пальце. В сопровождении огницы или яги осужденную вводили в святилище огня. Представ перед пальцом, она надрезала над тлеющими углями перст ритуальным ножом – языном; изготовленный из капа березы, он напитан ядом гадюки в высокой концентрации. Нередко ритуальный нож по указанию ведуньи подменялся на обычный и жертва пальца оставалась жить прощенной.

Наместницы гардара преследовали цель добиться от виновной чистосердечного раскаяния, особенно в тех случаях, когда речь шла о посягательстве на личный генофонд, то есть о половых связях, нарушающих законы седьмы.

Пир Дюки – праздник Змеи; во время его вершился приговор над осужденными.

Само празднество соотносилось с периодом осеннего солнцестояния. Пик торжества – момент лунного затмения, означающий, что группа посвященных жриц отправляется в плавание (за мудростью) в полуденную землю – на девятнадцать лет.

С этим праздником связано также посвящение в знак змееносца, осуществляющееся на глазах зрителей. Испытуемые опускались в огромную бочку, вкопанную в землю, выступающую по пояс над поверхностью земли. Этот огромный сосуд покрывался скатертью из пурпурной ткани с отверстием в центре. Из специальных кожаных мешков на скатерть вываливали змей. Пиршествующие с помощью клюки сбрасывали в отверстие скатерти змей – они падали в яму. Некоторое время спустя, убрав скатерть, из ямы извлекали посвящаемых в знак змееносца. Обвитые смертоносными лентами, они являлись перед публикой целыми и невредимыми. Смельчакам предлагалось повторить подобное действо, однако желающих, как правило, не находилось.

После этого в яму опускали наиболее провинившихся воров. Сведы-иноземцы, свидетели этой душераздирающей сцены, с ужасом ожидали собственной участи. Через некоторое время в яме стихали истошные вопли; оттуда извлекали почерневшие тела осужденных. Сведов ввиду незначительной вины отпускали и препровождали в их земли. Страшные слухи распространялись среди окрестных народов, и враг опасался быть незваным гостем на земле священной дюки – Змеиного царства.

В Осло, в Музее кораблей викингов, экспонируется повозка из Осебергского погребения, датируемая приблизительно IX веком. Резьба на этой повозке изображает человека в змеином рву; он оплетен клубком змей, на лице его застыл ужас. Не вызывает сомнения, что в этой сцене запечатлено событие, происходившее на пире дюки. Весьма вероятно, что тем же событием навеян и миф о Лаокооне – троянском жреце-прорицателе, задушенном змеями.

Змеиное отродье – поселения или племена (резервации), куда определялись лица, нарушившие закон или порядок общества белой расы. Любому отродью давалась возможность искупить свою вину трудовым промыслом. Величайшая награда для исправившегося – если род вручает его потомкам права на вознесение их седьмы во вновь образуемом племени. Учитывая сложность воссоздания генетического фонда общества, в большинстве своем молодые люди не считались повинными в деянии своих предков и, подконтрольные представительству гардара, не вводились в состав отродья. Неизвестность относительно дальнейшего существования собственного потомства ложилась тяжелым бременем на родителей. Лишь на смертном одре они получали сведения или встречу с отлученным от них чадом.

СМЕРТЬ И ПОГРЕБАЛЬНЫЙ ОБРЯД

В обществе, живущем по законам седьмы, переход в иной мир воспринимался как гарба, то есть распад человеческого организма на две составные части – выделившееся сея и охладевшее тело. Этот распад визуально зафиксирован в опыте духовников, наблюдающих метаморфозу ауры.

Они установили, что в момент распада сея образуется не из-за концентрации ауры вне тела (что наблюдается в состоянии белсон). Светящийся столб из области позвоночника стягивается в область сердца. Полностью прекращается свечение крови, в ней происходит полярный распад цветности. Светящийся шар энергии в области сердца, подобно осьминогу, стягивает к себе свои щупальца из отмирающих частей тела. Он сжимается в маленький сгусток, напоминающий размер и форму бобового зернышка; затем отрывается от тела и распадается на множество светящихся снежинок, которые вновь концентрируются в большие хлопья светящегося снега.

Испытатели состояния гарба, пребывая в состоянии белсон, входили в контакт со светящимися хлопьями. По их утверждению, сконцентрированная энергия сея в состоянии белсон способна привлечь часть энергии гарба, что позволяет многое пережить из жизни усопшего. Зачастую вынесенная в этом состоянии частица гарба вновь возвращалась в материализованный мир и вынесший ее становился продолжателем дела усопшего.

Нередко независимо от желаний или вовлечения в состояние белсон определенному человеку передавались учение и наработанный опыт духовного лица. Недаром в народе сохранилось поверье, что колдун умирает, до тех пор, пока не передаст на предсмертном одре свою силу другому человеку. Колдун («колодун») значит не что иное, как «близко подошедший к Миру Духа»; дословно: «коло» – рядом, «дун» – дух.

В обществе белой расы считалось высшим достоинством быть приглашенным к смертному одру человека, уходящего в иной мир. Лиц, оставленных наедине с умирающим, иногда находили мертвыми. В этом случае тела умерших не разделяли, а сжигали вместе на одном костре.

В дальнейшем, согласно наработанным знаниям испытателей гарба, хлопья света вновь преобразуются в сея и устремляются к зоне креста. В этот момент сея проходит процесс очищения от земных шлаков. Сущность этого процесса заключена в сбрасывании цветовых оболочек.

Духовники белой расы предупреждали испытателей, чтобы те не сопровождали отторгнутое сея, так как оно способно увлечь испытателя и обездушить оставленное тело.

Переход в иной мир не воспринимался членами общества белой расы как «смерть», то есть как трагическое событие, вызывающее чувство безнадежной утраты и глубокой скорби. Это связано с абсолютной уверенностью в духовном и генетическом бессмертии конкретного человека и рода, а также с возвышенной и вдохновляющей культурой погребального ритуала, способствующего непосредственному, органичному включению телесных останков человека в природный круговорот стихий: огня, ветра, воды и земли.

В отличие от зороастрийцев, хоронивших своих покойников в «башнях смерти», дабы не осквернить бренными останками ни одну из природных стихий, в постгиперборейской культуре белой расы метровое тело, напротив, приобщалось ко всем природным стихиям. Обряд кремации в этом отношении представлял собой только часть общего обряда погребения. С него как раз и начинался похоронный процесс; завершался он преданием праха земле, именуемым тризной, что значит «третья память»: память огня – память воздуха – память земли.

По окончании земного пути тело человека возносилось на вира и предавалось стихии огня (вира – настил на верхней части клади, предназначенной для возложения тела усопшего с целью предания его огню). Вирник – представитель племени или рода, возводил кладь погребального костра из соответствующих пород деревьев, за исключением хвойных. Если огню предавалось тело женщины, возводилась березовая кладь. Труп мужчины сжигали на клади, возведенной из дуба. Подручный вирника – несун доставлял огонь племени и подносил его к клади. Мужчины племени, взявшись за руки, двигались вокруг костра, вторя движениям вирника. В своем хоровом бессловесном пении с помощью выразительных движений и жестов они сообщали о земном пути усопшего, о его предках и потомках, о его делах и заслугах.

Вирник изымал останки из прогоревшего погребального костра, укладывал в ягол (глиняный сосуд) и препровождал в составе шествия племени на боуи – кладбище. Пепел собирали отдельно и в горшке ганза выставляли подле ягола до срока летнего солнцестояния; после этого его отправляли на шугарник – место проведения тризны, расположенное возле родника.

После погребального костра процессия перемещалась на боуи – кладбище, предназначенное для предания скелетных останков стихии воздуха. Боуи устраивалось вблизи источника, но ниже по течению от селения. Источник именовался родником. Здесь заканчивался путь человека в обществе.

Прибыв на зажель для построения своего жилища, гои – будущие зачинатели нового племени – сразу выстраивали общественное жилье братину. За этим следовало обустройство боуи со святилищем огня племени на месте белого столба.

На боуи выстраивалась бдынь – каменный постамент под ягол. Наличие каменных скоплений говорит о количестве погребений. По количеству камней в скоплении следует судить о числе членов племени, принявших участие в ритуале почтения памяти усопшего и установлении ягола (урны с останками) после предания мертвого тела огню. Первые захоронения имели больше всего камней; последние насчитывали до сорока. Обычай запрещал захоронение иноплеменников и членов своего племени, нарушивших завет и не сумевших перевернуть в роднике гридню.

Уменьшение количества камней в бдыни свидетельствовало о постоянном отселении молодых людей в выстроенные ими селища и вымирании этого селения.

С первого дня заселения селища боуи находилось под присмотром прислуги ведуньи – огницы. С истечением срока деторождения – тремя родами до тридцати лет – место у пальца переходило к бездетной женщине того же племени или специально посвященной от имени гардара. Ей поручалось следить за боуи и содержанием яголов. Будучи их хранительницей, она являлась как бы матерью всех усопших, за что нарекалась наместницей богини га в племени. С этого момента она утрачивала свое имя и именовалась ягой.

Боуи – священное место для племени, рода, кущи, аргаима. Спустя семь поколений после исчезновения племени боуи начинало вновь принимать останки обитателей зарожденного племени. Камни из скоплений бдынь омывались в роднике и использовались для возведения новых бдынь..

Бдынь имела вид сужающегося кверху сруба. Каждый венец сруба сужался на величину среза бревна в каждый ярус с каждой стороны. Скреплялась бдынь «в лапу». Объем строения заполнялся речными камнями (их приносили участники совершения погребального обряда) вперемешку с землей.

Ягол – сосуд, глиняный горшок; обожженный в погребальном костре, предназначался для останков усопшего. После кремации доставлялся на боуи и устанавливался на постаменте – бдынь. С этого момента ягол находился под присмотром яги.

Газна – сосуд для сбора и хранения мелких фракций – останков тела, подвергшегося кремации на погребальном костре. Изготавливался сосуд следующим образом: корзина со всех сторон обмазывалась вязкой массой белой глины; в наружный слой втиралась холстина. Затем изделие сохло в тени, в хорошо продуваемом месте. Внутренняя часть набивалась берестой и холодным углем. Газна устанавливалась в специальный сруб и обкладывалась также берестой, вперемешку с ранее выжженным углем.

В период летнего солнцестояния горшок с пеплом приносили на ритуальное место – шугарник, расположенное на ровной луговине или поляне близ родника. Содержимое газны разбавлялось водой, и образованная зольная шуга заливалась в щели рассохшейся земли. Освободившийся сосуд наполняли едой и по очереди вкушали из него поминальное угощение. По окончании тризны горшок кололи, а черепки укладывали в перекат реки – брод.

Тризна – третья память об усопшем члене общества белой расы.

По окончании земного пути тело человека возносилось на виру и предавалось стихии огня. Непрогоревшие останки тела укладывались в ягол и выставлялись на боуи, подвергаясь стихии ветра.

Оставшийся пепел с золой доставлялся на ритуальное место, расположенное близ родника или реки. Тризна совершалась в строго определенное время независимо от срока предания тела огню – первой памяти. Эта дата приходилась на период летнего солнцестояния, когда земля особо страдала от безводья. Растрескавшаяся земля жадно поглощала разбавленную водой золу погребального праха.

Из года в год близлежащие племена доставляли на это место, именуемое шугарник, прах усопших и заливали его в образовавшиеся щели земли – третья дань памяти человеку.

ЗАКАТ АРИЕВ. ВЫРОЖДЕНИЕ ОКСКОЙ КУЛЬТУРЫ

А.В. Барченко, опираясь на тайную тибетскую доктрину «Дюнхор» и секретные материалы тамплиеров, датирует окончание «золотого века» гиперборейской культуры VII тысячелетием до нашей эры и связывает его с исходом индоариев на юг во главе с предводителем Рамой. Окская эзотерика вносит в это предание весьма принципиальные уточнения и дополнения. К VII тысячелетию общество белой расы начинает все чаще подвергаться агрессивному напору темных народов, не знающих учения света и закона седьмы или пренебрегающих ими. Один из таких набегов оказался катастрофическим по своим последствиям: отравлены родники, сровнены с землей погосты, разрушены культовые сооружения. Ущерб, нанесенный обществу белой расы бактериологической диверсией, порвал связи племен, взращенных в соответствии с законом седьмы. Многие вознесенные в макуши практически уничтожены. Не готовая к отражению столь многочисленного нашествия, видя разорение своих святынь на торе кущ, выступила мужская община. Игнорируя глас женщин, она стянула под свой стяг первунов, чтобы ответным ударом покончить с ненавистным врагом. Обязав втор свято исполнять заповедь старших братьев – хранить землю и предавать память о прошлом потомкам, – первуны встали на тропу поруни (тропу войны).

Таким образом, воинство лишило матриархат права на владение куцепой – символом женской власти: это рукоять женского холодного оружия, говорящая о личной принадлежности ее женщине-воительнице, именуемой Руса. Форма и внешний вид рукояти изображали мужской фаллос. Изготавливалась рукоять из пластин бересты, которые нанизывались на откованный ромбовидный хвостовик оружия. Объединение берестяных пластин осуществлялось за счет прополиса – пчелиного клея. Завершение набора рукояти обеспечивалось металлической шайбой; поверх ее производилась клепка хвостовика со скрытой нишей или украшением, хранящим в себе кристаллизованный змеиный яд. Легко поддающаяся обработке рукоять обладала свойством, впечатываясь в кисть, хранить тепло во время использования оружия и обладала высокой способностью к трению. Рукоять женского оружия означала полную власть над мужским началом. Женщин, владеющих этим оружием, называли куцепами. Впоследствии и мужчин-русов инородцы нарекли куцепами за их неподатливость соблазну иноземок. О таких мужчинах говорили, что они куцепые, то есть без детородного члена. До наших дней сохранилось полубранное слово «кацап» (так украинцы уничижительно именуют русских), но певоначальный смысл его давно утерян.

В план действий мужского воинства вошло два положения: 1) установление законов седьмы на пути следования ариев в южном и юго-восточном направлениях; 2) колонизация «темных народов» (при сохранении собственного генетического фонда) и пропаганда учения света.

Духовное воинство, выступившее в южном направлении, состояло из перворожденных детей родов «семиглавого змея», получивших особую подготовку для совершения своей миссии. Встав на тропу войны, духовное воинство умело сочетало внушение с принуждением.

Из числа еще девяти неокрепших родов и для защиты своего генетического фонда от бактериологической диверсии существовал «золотой фонд»; в него входил каждый двенадцатый, третьерожденный житель вместе со своими родителями и скарбом; им предстояло переселение.

Продвижение происходило посезонно, каждый год вперед высылалась группа людей – искать место будущей стоянки. В их обязанности входило возведение на месте полного ансамбля гардара, – при этом использовались силы местного населения. Теперь переселенцы назывались гарамыками – искателями места своим богам. Горемычный народ знал, что ради просвещения других народов, прославляя культ женщины и огня, покидает родину навсегда.

Коренное население приветствовало гостей и всячески содействовало им. Молва неслась впереди экспедиции. По достижении намеченной точки они, к немалому удивлению, созерцали свою мысль: готовые храмы встречали их, чтобы быть освященными из тлети гарамык. В походе пользовались самым необходимым. Застигнутые зимой, нередко, чтобы не стеснять коренное население, использовали для жилья и проповедования гроты. Местные жители встречали и провожали гарамык как солнце, дарующее тепло и свет знаний. Пристанище гарамык называли пещерой (дословно – «сошедшее с небес»). Невероятная возможность пребывания гарамык на морозе практически без одежды – своеобразный штрих, свидетельствующий о их неразделимости с окружающим миром. Продвигаясь постепенно с севера на юг, гарамыки утверждали свою культуру среди народов, населяющих эти земли. В конце концов их путь привел к рекам Инд и Ганг.

Трудным оказалось их продвижение вперед: непролазные лесные дебри, стремнины рек, суровые климатические условия. Местное население удивлялось: гарамыки выходили из пещер, временно используемых для жилья, в одних набедренных повязках. Говорили – им не страшен холод, – ведь в груди у них горит маленькое согревающее солнце. Единственное украшение – обруч в виде змеи, заглатывающей свой хвост, – венчало чело. Обруч символизировал нагов, посвященных в знак змееносца и способных концентрировать ауру в форме «огненного змея». Обладатель укрощенного змея наделялся «обоюдоострым мечом», способным целить и разить. В русских народных сказках герой отсекает голову животного, а оно принимает человеческий вид.

В конце своего пути гарамыки достигли мест, где уже утвердилась культура белой расы, ранее принесенная сюда Рамой и его сподвижниками (об этом дальше). И новые мигранты по этой и другой причине вынуждены продолжить поиск места своим богам, оставляя после себя еще дышащую «теплом огненного яйца черной птицы» землю Индостана. Их путь пролегал к берегам Туманного моря (Тихому океану), к берегам Амура, название которого на архаичном языке означало «Последнерожденная дочь».

Для преодоления этого пути потребовалось три жизненных поколения по 49 лет: 3 ґ 49 = 147 лет. Эта цифра часто фигурирует в сказаниях, что подтверждает высказанную мысль. Цифра 147 неделима, кроме как на семь. В результате такого деления получается 21, то есть возраст вступления в брак. Значит, в период движения гарамык сменилось семь брачных поколений. Согласно седьме, именно в седьмом поколении полностью обновляется материнская кровь и начинают формироваться духовные и физические качества предыдущих поколений.

По-своему представлена в русской народной памяти и древняя история индоариев, в частности история арийских миграций с севера на юг под водительством знаменитого воителя и вождя Рамы, – его имя впоследствии дало название великому индийскому эпосу «Рамаяна». Согласно архаичным русским легендам, Рама – великий сын русов, несущий учение света. Представитель аргаима, он удостоен знака «всевидящее око» и с честью выполнил священный завет своих предков, просветив индоевропейские народы учением света. Вот какой трансформации подверглись древние сказания в устах русских сказителей:

«Баба – старая мать, мать отца (Рамы), – еще не утратила своего девичьего имени, Ель: только что начались приготовления к тмоу, чтобы посвятить ее в наместницы жрицы огня при гардаре из рода дюки. Поднявшись на пятнадцатую ступень святости материнского рода, она похищена страстно полюбившим ее сведом, который и стал пожизненным заложником ее красоты и ума. Пребывая в роскоши и достатке на одном из островов в Балтийском море, Ель оставалась невольницей. Спустя пять лет, после долгих любовных домогательств, в результате насильственного зачатия Ель понесла и родила сына.

За привязанность к матери и полное отрицание отцовского мужланства к сыну приросло имя Ели – Шин, то есть «Мамин сынок». Унаследовав стать и золотой волос отца, Шин оставался прикованным к сердцу матери. Получив от нее образование, по достижении восемнадцати лет он присягает матери в исполнении ее завета – доставить тайное послание на ее родину, в гардар Нара (ныне город Серпухов).

Впоследствии духовники гардара, передав доставленное послание в аргаим, свято хранили тайну содержимого торбы. В послании содержалось сообщение о причастности Шина к роду дюки (гардар Нара) через несостоявшуюся жрицу полуденного затмения. Среди даров с тайнописью, в квасцах покоилась голова ее насильника – отца Шина.

Шин, приближенный к духовенству, исполнял роль проверяющего: насколько воинство готово вести рукопашный бой и тактические действия на местности.

Согласно данным его ауры и родословной матери, Шин придан женщине, назначенной для ковшевого зачатия. Пепельноволосая девушка в десятом поколении согласно седьме получила обиль златокудрого мужа; зачатие осуществлено в период осеннего равноденствия; разрешилось в звездной ночи летнего солнцестояния появлением на свет златовласого младенца. Мальчик, укрытый шатром ночного неба, омыт в потоке ковша созвездия Большой Медведицы и осенен ее головной звездой Идус. Вскоре свет его мысли отмечен высшим жречеством аргаима.

С его необычно хватким умом, он быстро осознал и усвоил ряд таинств, в том числе науку о движении космического и земного времени. Подтвердил значение зодиакального круга, лежащего в основе знаний об устройстве храма науки – Белой Горы, – за что и удостоен титула Тот.

Рама, сын ковшинки, из числа первунов, возглавил духовное воинство ариев, в количестве 255 человек, и выступил в поход через Кавказ. Этот поход против ареман вызван необходимостью нанести ответный удар обществу белой расы за учиненное вероломство. Зная тактику ведения боя без применения оружия, он достиг берегов двуречья Инда и Ганга, оставляя на пути своего следования вехи в виде рогатых голов барана. Это знак, что народ, живущий на данной территории, получил посвящение и приобщен к культуре белой расы».

Создавая на своем пути мобильный очаг культуры, Рама надеялся получить генетический фонд и за счет сподвижников из своего воинства. Достигнув конечной точки маршрута, Рама стал обладателем трехсот детей, отданных ему в учение. Приняв над ними обет покровителя, вскоре выявил среди них тридцать избранных, ставших впоследствии проводниками учений, унаследованных им от своих учителей. Его сподвижники, воины и отцы его питомцев, возвратившись к своим берегам, обнаружили страшную разруху после опустошительного мора.

Приложение

Иван Забелин

ЯЗЫЧЕСКОЕ ВЕРОВАНИЕ ДРЕВНЕЙ РУСИ

Принесенное славянами на европейскую почву арийское наследство, как мы видели, заключалось в земледельческом быте, со всей его обстановкой, какая создалась из самого его корня. Нельзя сомневаться и в том, что вместе с земледелием они принесли из своей прародины и первые основы верований, первые мифические созерцания. Какие это основы и как обширен круг этого первобытного миросозерцания, наука в полной точности еще не определила; но она с достаточной ясностью уже раскрыла самую почву, на которой вырастали и создавались человеческие верования и всякие мифы. Этой почвой служило всеобъемлющее и творящее чувство природы, которым всего сильнее был исполнен первобытный человек; этой почвой была сама поэзия, в ее первозданном источнике беспредельного удивления и поклонения Матери-Природе.

Основы древнейших верований у арийцев во многом зависели от самих начал и свойств их быта. Они земледельцы и потому жили в непрестанной и самой тесной связи с природой. Конечно, и зверолов, и кочевник точно так же живут в тесной связи с природой. Но земледелец пашет землю, развергает ее недра, с тем чтобы положить туда зерно будущего урожая. В этом, по-видимому, простом деле и заключаются все высокие свойства его быта и вся обширность и глубина его отношений к природе. Зверолов и кочевник, можно сказать, только гоняются за природой, больше всего воинствуют с ней, не знают своего места и оттого не могут в такой же степени, как земледелец, сосредоточивать свое чувство и мысль на бесчисленных благодеяниях общей матери, на всех ее заботах и попечениях о своем родном детище. В звероловной и кочевой жизни по преимуществу господствует произвол случая, который в своем направлении воспитывает и сознание человека. Здешняя мысль ограничена в своих действиях совсем иными, не слишком широкими задачами и потребностями жизни. E е пытливости не предстоит большого дела. Напротив того, земледелец в самых задачах и потребностях своего быта на каждом шагу должен допытываться от природы смысла и значения всех ее явлений. Отдавая ей свое зерно на соблюдение и на возрождение, он уже тем самым входит с природой в разумную беседу; поэтому его тесная связь с природой не ограничивается действиями благоприятного или неблагоприятного случая, как в быту зверолова и кочевника, но восходит до созерцания непреложных законов и заставляет земледельца именно подмечать и изучать эти законы, эти сущности живого мира.

Отличие земледельца от зверолова и кочевника в том и состоит, что он ведет с природой беспрестанную разумную и рассудительную беседу о непреложности и постоянстве ее законов. Здесь и скрываются первые основы человеческих испытаний и человеческих познаний окружающего естества. Вообще мифология или язычество каждого народа, в сущности, есть образ первобытного познания природы или образ первобытной науки. У земледельца круг этой науки полнее, обширнее; совокупность понятий и представлений сложнее, разнообразнее, чем у зверолова и кочевника. Но и тот и другой, находясь еще в недрах самой матери природы, испытывают и понимают ее законы одинаково по-детски, то есть путем олицетворения своих понятий и представлений в живые образы и живые существа. И потому это детство, в сущности, есть возраст безграничного творчества человеческой мысли, возраст поэтического вдохновения и художественного воплощения всякой мысли и всякого понятия в живое существо.

Порядок или путь, по которому язычник восходит до создания своих мифов, такой же, какой существует для всяких художественных созданий, какой существует и в самой науке. Всякое верование по своему происхождению есть плод впечатлений и соображений о таком явлении или о том предмете, которого ни свойств, ни сил наблюдатель еще не понимает. Верование есть первичная, младенческая ступень познания; оно наполовину знание, наполовину гадание, предугадывание, которое руководит человеческим умом повсюду, где знание недостаточно, неполно или очень скудно и смутно. Вот почему на первых порах человеческого развития знающие, в нашем смысле ученые и в языческом смысле вещие люди бывают только вдохновенные поэты.

Тем не менее всякое верование, как и научный вывод или ученое открытие, создается простым путем накопления опытов, наблюдений, размышлений и стремлением свести весь этот запас первого познания к одному концу, найти в нем один смысл, один закон, как говорит мыслитель; одно божество, как представлял себе верующий язычник. Различие здесь заключается только в том, что мыслитель ученый, открывая в своих исследованиях и опытах верховное единство, останавливается на отвлеченном понятии об управляющем законе, а художник поэт, открывая в среде своих впечатлений такое же верховное единство, дает ему облик живого существа или облик живущего момента. Таким образом, язычество, как сама поэзия, есть познание и понимание всего существующего в живых ликах поэтического (собственно религиозного) творчества, подобно тому как наука есть познание и понимание всего существующего в отвлеченных идеях ученой изыскательности.

Очень естественно, что в первую пору человеческого развития и сам язык исполнен непосредственного поэтического творчества. Тогда каждое слово отзывалось мифом, потому что каждое слово заключало в себе художественный образ того или другого понятия, художественный рассказ, повествование об этом понятии, что вполне верно и обозначается словом «миф», так как это слово значит, собственно, «повествование», «рассказ». Сущность первобытного языка очень верно и образно определяет Макс Мюллер, говоря, что язык есть «ископаемая поэзия». Вот почему и язычество народа, так называемое идолопоклонство, прежде всего есть первобытная поэзия народа, безграничная область всенародного поэтического творчества, где все боги и верования суть только поэтические художественные олицетворения и воплощения тех понятий и впечатлений, какие возникают в человеке при созерцании Божьего миpa. Язычник не был и не мог быть строгим и холодным мыслителем или рассудительным изыскателем причин и следствий. Для этого у него недоставало более зрелого возраста. В сущности, как мы упомянули, он был еще младенец и жил больше всего творчеством чувства, но не творчеством мысли, а потому в своем познании окружающего мира каждое существо – солнце, зарю, луну, огонь, реку, озеро, лес и т. д. – он сознавал как живую личность, наделенную теми же чувствами, нравами, мыслями и стремлениями, какими обладал сам человек; в каждом отношении этих существ к человеку он видел их живые намерения и помыслы, живые дела и действия, живые шаги и поступки.

В основе языческого созерцания и понимания Божьего мира лежало глубокое, всеобъемлющее чувство природы. Язычник, как новорожденное дитя, пребывал еще на руках, в объятиях Матери-Природы. Он чувствовал ее грозу и ласку, чувствовал, что эта вечная матерь наблюдает за ним непрестанно, что каждое его действие, помысел, намерение и всякое дело и деяние находятся не только в ее власти, но и отражаются в ее чувстве. Безотчетное и безграничное чувство любви и страха – вот чем был исполнен этот ребенок, живя на руках матери природы. Отсюда, как из первородного источника, происходили и происходят все его мифы, то есть все олицетворения его впечатлений, понятий и помышлений о живом образе Матери-Природы. Для ребенка и теперь все его игрушки – живые существа, с которыми он ведет живую беседу, вовсе не помышляя, что это безответные куклы. Ребенок и теперь верит, что стол или стул – живое существо, которое может самовольно ушибить и которое за это самое можно наказывать.

Вот почему мифическое или собственно поэтическое, а в историческом смысле младенческое понимание всего окружающего есть не только период древнейшего развития человеческой истории, но также и неминуемый период нашего возраста, который в свое время переживается каждым из нас более или менее полно и впечатлительно. Это тот круг помыслов и представлений, где поэтические образы в слове принимаются за живую действительность; где сказка, исполненная фантастических чудес, принимается за истинную историю; где всякое сведение принимается верой, но не поверкой и рассуждением; где всякая мысль не иначе может быть передана и постигнута, как только в образе живого действия или живого существа; где воображение, воплощение составляют корень обыкновенного повседневного мышления и всякого философствования. В этом круге первобытного мышления язычник, конечно, был истинным всеобъемлющим художником, и потому его мифология всегда хранится и глубоко скрывается только в его поэзии.

Язычник яснее всего постигал и понимал одну великую истину: что жизнь есть основа всего мира, что она разлита повсюду и чувствуется на каждом шагу, в каждой былинке. Но его детство в понимании этой истины всей полнотой выразилось в том созерцании, что во всем живом мире господствует и повсюду является такое же человеческое существо, как он сам. Он сознавал, что весь видимый мир, от былинки до небесного светила, одухотворен той же человеческой душой, ее мыслью, ее чувством, ее волей. Вот почему в его умонастроении не только животные, звери, птицы, гады; не только растения, деревья, травы, цветы, но и самые камни мыслили, чувствовали, говорили таким же понятным человеческим языком. Вот почему, наблюдая разнородные и разнообразные дейетвия и явления природы, он непрестанно творил, создавал живые лики, сосредоточивая в них мудрость своих помыслов и мудрость своих гаданий о тайнах Естества.

В существенном смысле повсюду он обожал одну только жизнь, – не стихии, как обыкновенно говорят, о которых он не имел понятия, но самую жизнь, то есть все живые проявления и живые образы Естества. Он изумлялся, удивлялся, поклонялся жизни везде, где чувствовал или воображал ее присутствие; благоговел пред ней или страшился ее везде, где чувствовал ее любовь или встречал ее вражду. Исполненный всеобъемлющим чувством жизни, отрицая смерть как единую вражду этого мира, он самую эту смерть не мог иначе понять, как в образе живого существа. Он совсем не постигал смерти в смысле совершенного уничтожения всего живущего. Он искренне веровал, что и умершие его предки, родители, все еще живут, в других только образах; все еще заботятся о его делах, о его домашней жизни, о его хозяйстве. Он веровал, что не только умерший, но и живой, мудрый, вещий, вдохновенный человек может принять на себя любой образ окружающей природы, может оборачиваться во всякое существо.

Эта животворная идея о всеобщей жизни и послужила основанием для развития идей о всеобщем духе и о всех частных одухотворениях природы. В природе и теперь, при всех успехах ученого знания и исследования, очень многое остается тайной и загадкой. Но для язычника-ребенка все существующее было тайна и загадка, все Естество являлось ему чудом, и именно потому, что во всяком естественном явлении и естественном произведении природы он видел живое существо, совсем подобное живому существу самого человека. В глубине этого простодушного детского, но поэтического воззрения на природу и скрывался неиссякаемый источник всяких тайн и всяческих чудес и загадок. В глазах язычника Дух – Образ жизни носился повсюду и вселялся во всякий предмет, на котором только бы остановилась мысль этого пытливого ребенка. И конечно, всякий предмет особенного свойства, особенного склада или совсем выходящий из ряда всего обыкновенного или в обыкновенном выражавший нечто образное, самобытное и могущественное, – всякий такой предмет скорее других становился средоточием языческого изумления, внимания, поклонения.

В глухом лесу растет необыкновенной величины дерево – многовековой дуб, как бы ровесник самой земле. С каким чувством язычник взирал на это чудо природы, если и теперешние люди, совсем удаленные от Матери-Природы, охлажденные в своем чувстве всяческим знанием, исполненные всевозможных отвлеченных мыслей и понятий – если и теперешние люди все-таки идут с любопытством посмотреть лесного старца и посчитать, сколько веков он мог прожить в своей лесной семье. Язычник вовсе не любопытствовал, – он изумлялся и поклонялся. Его чувство природы было религиозное чувство. Он искренне веровал, что в этом чудном образе Лесного царства необходимо жило само Божество, ибо величавый, могущественный образ в природе, конечно, мог принадлежать только Божеству. Такие деревья на языке церковной проповеди именовались дуплинами. От старости по большей части они и на самом деле бывали дуплистые, и это обстоятельство давало новые поводы населять дупло живой жизнью. В дупле жили ночные хищные птицы, и вот достаточная основа для мифа о диве, «кличущем вверху древа», – конечно, не на добро, ибо всякое пустое место уже само по себе всегда представлялось язычнику враждой. В пустыне жили духи вражды. Еще по сказанию Иордана, Скифская пустыня была населена ведьмами. Оттуда выходили даже и все враждебные народы, каковы были туркмены, печенеги, турки, половцы.

Могущественный и самобытный образ растительной природы в старом дереве необходимо распространял особое поклонение и тому лесу или роще, где он господствовал своей красотою. Поэтому старая роща или отъемный старый лес уже только в силу своей древности и сохранности необходимо становились обиталищами Божества, местами священными, где срубить дерево значило оскорбить само Божество.

Киевские руссы в походе через пороги, как увидим, поклонялись огромному дубу на острове Хортице. На Балтийском поморье, в Штецине, по сказанию биографов Святого Оттона, рос ветвистый, огромный дуб и под ним находился источник; народ поклонялся дубу с великим усердием, почитая его священным по жилищу в нем какого-то Божества.

В земле Вагиров, по свидетельству Гельмольда, между Старградом (Ольденбургом) и Любеком, находилась единственная в той стране священная древняя роща, в которой росли заповедные дубы, посвященные богу Перуну. Это было соборное святилище всей Вагирской земли. В один из праздников здесь собиралось вече, с верховным жрецом и князем во главе, держать суд.

В языческом понимании каждый могущественный образ природы, как предмет удивления, изумления, всегда неминуемо возводил мысль к Божеству и одухотворялся даже присутствием самого Божества.

Среди чистого поля или в глухом овраге, как бывает в наших равнинных местах, лежит каменная глыба, допотопный огромный валун – явление не совсем обыкновенное и на наши глаза; явление, которое и в простом человеке возбуждает мысль о чудесном происхождении камня; но в человеке, исполненном религиозного чувства к природе оно уже прямо, без всяких размышлений служит олицетворением божественной силы и воли и почитается жилищем этой силы.

Житие протопопа Иринарха-затворника рассказывает, что в граде Переяславле (Залесском), за церковью Бориса и Глеба, в буераке лежал великий камень; в нем жил демон, творил мечты, привлекал к себе из города мужей, жен и детей, особенно на Петров день, когда совершались языческие празднества летнему солнцестоянию. Из года в год собиралось у камня сонмище, творили ему почесть. По благословению Иринарха его переяславский друг дьякон Онуфрий свалил этот камень в яму и засыпал землей. Тогда весь город восстал на исказителя народной святыни; городские попы и даже родственники дьякона возненавидели его, стали наводить на него всякий посмех, неподобные речи, продажу и убытки, болезни и скорби. Дьякон заболел лихорадкой и был спасен только помощью протопопа Иринарха, давшего ему для исцеления усмаг (ломоть) хлеба.

Так были живы народные верования еще в XVII столетии, и более всего по той причине, что их почва ничем существенно не колебалась даже и в христианское время, ибо не просвещенный знанием, а только верующий язычник с равным чувством смотрел и на священную в его понятиях каменную глыбу, и на святыню ломтя хлеба, благословленного уже христианской молитвой.

Сквозь почву бьет живым ключом родник всегда свежей и чистой, сладкой воды – дар природы, перед которым религиозное чувство язычника возбуждалось еще сильнее в местностях или совсем безводных, или бедных хорошей водой. Но и посреди рек и озер, при широком достатке хорошей воды это явление природы, как новый образ ее живых, действующих сил, должно было производить на простого человека глубокое впечатление.

Чья сила и чья воля совершала это непостижимое движение воды? Объяснить и понять это простому человеку и теперь не совсем легко, и потому не только древний, но и теперешний селянин, не размышляя много, благоговейно преклоняется пред чудным и благодатным явлением природы, ставит над источником икону, крест, строит часовню и, ища себе здравия, исцеления, приносит полотенца, холсты, опускает в родник деньги как дары милостивому дару самой природы. И до сих пор, уже под благословением церкви, простой ум остается в этих случаях выразителем того религиозного чувства к природе, которое у язычника составляло основу его верований и с полной ясностью изображало ему, что происхождение родника не могло возникнуть без особой воли и намерения самого Божества; что это только новый образ всеобщего духа жизни, всеобщего творца всяких непостижимостей, именуемого Матерью-Природою, который избрал себе обиталище и в этом роднике; что здесь присутствует его живая сила и воля, которую можно призывать в надобных случаях как помощника и благодетеля в среде людских желаний и потребностей.

Совсем не понимая так называемых сил природы, очень понятных только отвлеченной науке, язычник всегда представлял себе эти силы не иначе как в образе живой воли, то есть живого человеческого произвола, и потому в каждой видимой и осязаемой силе всегда предполагал и ее живого творца. Всякое место, приобретавшее в его представлениях по своему характеру особый образ, он необходимо населял живой силой и волей. Овраг, болото, озеро, как и старое дерево, роща, камень и т. п., – все это были в известном смысле особые существа, обиталища особой жизни.

Но, конечно, ничто в такой степени не останавливало на себе внимание язычника, как образ могущественной и величественной реки. Это на самом деле живое существо, – светлое, ласковое, милостивое и мрачное, грозное, бушующее, без конца текущее в какую-то неизвестную даль.

Поклонение рек тем более сосредоточивало языческую мысль, если река вместе с тем составляла самую основу хозяйственного быта язычников, если она была истинной матерью-кормилицей. Вот по какой причине и первый человек скифов происходил от дочери реки Днепра и, стало быть, почитал этот Днепр не только своим кормильцем, но и дедом в божественном смысле.

Чтобы яснее видеть, как язычник разумел вообще природу и как он относился ко всем ее дарам и образам, мы воспользуемся сказаниями древних чародеев о собирании разных премудрых трав и цветов. Эти сказания записаны уже в поздние времена, но они вполне сохраняют в себе языческий тип этого дела.

Подобно тому как могучий дуб, могучий камень, грозный овраг, таинственное болото и т. п. представляли собою в глазах язычника какие-то самобытные существа, особые живые типы природы – так и полевой или лесной цветок или травка, полная особенных лечебных свойств, в языческом созерцании являлись тоже образами и типами живого и таинственного Естества. Уже один образ цвета-света или особой краски и пестроты красок на каждом цветке возводил языческую мысль к неразгаданным тайнам природы и тем самым открывал ей богатую почву для воссоздания всяческих тайн собственного измышления. Здесь чувство поэзии или чувство природы, это религиозное чувство язычника, приобретало самое обширное поприще для творческих олицетворений. Язычнику каждый цветок казался живым существом. Живыми чертами он описывает и его наружность, употребляя даже выражения, рисующие живое лицо:

«Есть трава хленовник, а растет подле рек, а собою смугла, а ростом в стрелу, кустиками, а дух вельми тяжек. Есть трава узик, собой листочки долги, что стрельные железца, а кинулися по сторонам, а верхушечка мохната, ростом в пядь и выше. Есть трава царские очи, а собой вельми мала, и только в иглу, желта, яко злато, цвет багров, а как посмотришь против солнца – кажутся всякие узоры; а листвия на ней нет, а растет кустиками. Трава улик, а сама она красно-вишневая, глава у ней кувшинцами, а рот цветет, то аки желтый шелк, а листвие лапками… Трава былие, а растет она на горах, под дубьемъ; образ ее человеческой тварию, а у корени имеет два яйца, едино сухо, а другое сыро. Есть трава иван, собой растет в стрелу, на ней два цвета, один синь, другой красен…»

Употребляя это выражение – «собой трава смугла, синя, мала и т. п.», – языческое верование бессознательно высказывает, что его представления о растительном царстве в этом случае управляются одной общей идеей язычества, претворявшего каждый образ природы в существо животное.

Эти представления идут далее. Некоторые цветы и травы обладают животной способностью самовольно переходить с места на место или внезапно исчезать, переменять свой вид и даже подавать голос.

«Очень премудро вырастает цветок петров крест, – кому кажется, а иному нет. Растет он по лугам при буграх и горах, на новых местах. Цвет у него желт, отцветет – будут стручки, а в них семя; лист что гороховый, крестом; корень долог, на самом конце подобно просфире и кресту. Трава премудрая. Если ее найдешь нечаянно, то верхушку заломи, а ее очерти и оставь и потом в другое уреченное время, на Иванов или на Петров день, вырой. Если не заломишь ее, то она перейдет на иное место, на полверсты, а старое место пусто оставит…»

Трава царь или царем царь, всем травам и древам глава, видом ни трава, ни древо; постасием много походит на древо березу; цветет около Петрова дня, а издали кажет, будто огонь горит. Не всякому ищущему кажется, а кто ее нечаянно найдет, хотя и заметит, но в другой раз уже найти не может, скроется.

Трава лев растет невелика, а видом как лев кажется. В день ее не увидишь, а сияет она по ночам. На ней два цвета, один желтый, а другой как свеча горит. Около ее поблизку травы нет никакой, а которая трава и есть, и та приложилась к ней.

Трава ревяка по утренним и вечерним зарям стонет и ревет, а кинешь ее на воду, дугой против воды пойдет. И сорванная, она ревет. Трава зимарг очень бела, сорви ее и брось на воду, то она против воды поплывет. Трава киноворот, хотя какая буря, она кланяется на восток всеми стволами вдруг, хотя и ветру нет.

Трава кликун кличет гласом по зарям по дважды: «Ух! Ух!» Близ себя человека не допускает и семя с себя долой скидает, не дает человеку взять… А находит ее, на коем месте она стоит, тут круг около ее на сажень и больше, а она поклонилась – стоит в середине. А корень той травы яко человек: глава, руки, ноги и все по подобию человека. А силу она имеет, к чему хочешь, к тому и годна».

Очевидно, что, обладая даже и животными силами, травы, как живые существа, должны иметь каждая свой нрав и обычай, свой характер, смотря по существу или свойству ее чарующих сил. Каждая трава поэтому требовала особого обхождения с ней при случае ее срывания или выкапывания ее корня. Здесь оживотворение растительного царства раскрывалось еще выразительнее и нагляднее.

Надо знать не только день, но и самую минуту, когда трава расцветала. По большой части травы собирались во время купалья, в ночь на Иванов день; но некоторые рвали и на Петров день, а также в апреле и в мае и на Успеньев день. Трава Белояр цвела только в полночь на Успение Богородицы и отцветала одним часом. Трава авбет цвела и на Успеньев день, и на Иванов день, между обедней и заутреней. Ночные травы цвели огнем. Таковы были черная цапарат, царе-царь, лев, грабулька, голуб и др. Иной цвет как огонь горит или пылает, иной – как многой огонь или молния бегает. Такое цветение необходимо сторожить с особым вниманием. И вообще собирать цвет и копать корень следовало не просто, а с известным обрядом, с известным приговором или заговором и с употреблением различных вещей и предметов, необходимых, так сказать, для почести той или другой травы.

Иные травы требовалось рвать, очертя место вокруг нее золотом и серебром, что называлось – пронимать сквозь сребро или злато. Это делалось так: клали на земле около травы с четырех сторон серебро (в монете), сколько кому можно, или раскидывали вокруг серебряную или золотую гривну (цепочку). Так пронимали адамову голову малую, аpxaлин, одoлeн, папарат бессердечную, метлику.

Траву рострел, которая иначе называлась вербой святой, следовало копать в Иванов день воскресный, то есть, когда этот день приходит в воскресенье, рано до солнечного восхода, и самому быть в великой чистоте. Три дня перед тем необходимо быть чистым, не во гневе и ко всякому требующему податливым. Копать надо без дерева и без железа, одними руками, держа золото или серебро в монете или волоченое, которым шьют, и копаючи говорить псалом 50. Окопав, вынуть растение с корнем тремя перстами правой руки и одним большим перстом левой. Вынувши, надо перекрестить свое лицо корнем и травой трижды и трижды траву перекрестить и говорить заговор, потом обвить корень шелком и обернуть шелковым скорлатным (красным) лоскутом, или золотым аксамитным, или бархатным, атласным, камчатным, но непременно шелковым.

Чтобы взять траву полотая нива, надобно кинуть ей золотую или серебряную деньгу, чтоб железного у тебя ничего не было; а как будешь рвать ее, и ты пади на колено, да читай молитвы, да стоя на колене хватать траву, обвертать ее в тафту, в червчатую или белую».

Траву петров крест рвали на Петров день, поутру или под вечер, непременно с хлебом. Трава раст цвела почти из-под снега ранней весной. Ее рвали 25 апреля, причем в то место, где росла, следовало положить великоденское яйцо.

«Трава разрыв, иначе муравеиц и муравей, растет по старым селищам и в тайных и темных дугах и местах. Из земля сия трава не вырастает, но в земле пребывает. Если на ту траву скованная лошадь найдет – железа спадут; если подкованная наступит – подков вырвет из копыта; а коса набежит, то вывернется или изломится; а узел от нее всякий развязывается. А рвать ее так: если где соха вывернулась или лошадь расковалась, то по зарям выстилай на том месте сукно, или кафтан, или епанчу, или что-нибудь, лишь бы чистое, – и она выйдет насквозь, и ты возьми шелком лишь наднеси, и она к шелку пристанет и прильнет. А класть ее в скляницу или в воск, и скляницу залепляй воском, а окроме ни в чем не удержишь, уйдет и пропадет. Или шубу вверх мездрами наслать, и она на них упадет, то ее возьмешь, а бери шелком щипаным; а если на землю упадет, то пропадет и не сыщешь.

Трава сириндарх-херус растет прекрасна со всякими цветы, аки древо кудревато. Если найдешь, должно признаменить (заметить) место, потом купить всяких напитков в малые сосуды и не дошед травы положить три земных поклона; не дошед еще за две сажени, еще положить три поклона, а пришед опять поклониться трижды и поставить питья под траву и говорить «Ача Мариам (ave Maria?) пять раз; и ветви все оной травы во все пития вникнут, и сронит она, трава, с себя только три цветы, и те цветы возьми и також кланяйся, как пойдешь прочь; и цвет носи в чистом воску при себе и везде честен будеши, а носи в чистоте».

Несмотря на то, что в этих сказаниях присутствуют христианские имена или вообще черты, рисующие христианские понятия, они все-таки по своей основе принадлежат глубокой древности и наглядно изображают тот круг идей и представлений, в котором вращалось язычество с первобытных времен. Наслоение нового в этой глубокой старине всегда обнаруживается само собой. Переменяются имена, слова, но никогда не переменяется их живой и живущий смысл; приходят иноземные имена и сказания, но тотчас претворяются в плоть и кровь своей народности.

В этом поклонении травам и цветам сохранилась только малая часть всеобщего языческого поклонения природе, и сохранилась случайно, по той причине, что травы, в сущности, были лечебными средствами, удовлетворяли потребностям повседневной жизни, а потому и были донесены к нам, хотя и не вполне, но с обстановкой языческих верований. А эта обстановка и дает нам хотя приблизительное понятие о том, как могли происходить чествования богов высоких и великих. Видимо, хлеб, яйцо, сребро и злато, в деньгах или в тканях, серебряная или золотая гривна, с которыми необходимо рвать траву или цветок, в сущности, умилостивительные жертвы или те надобности, без которых невозможно обхождение с Божеством. Припомним, что и перед Перуном и Волосом древние язычники покладали во время клятвы золото, серебро, обручи, гривны, несомненно с той же целью, что так, а не иначе следовало приходить к Божеству.

Приведенные записи составлялись для потребностей жизни вещественных. Они описывают практические, деловые способы и средства добывать себе полезное из царства растений. Но описанные здесь дела языческого созерцания по своему существу нисколько не отличаются от тех слов или песен, из которых образуется эпическая поэзия народа и созидается так называемый мифологический эпос.

Царство трав и цветов привлекало и возвышало языческую мысль наиболее всего совершенством формы, устроенной премудро, хотя и нерукодельно. Уже это одно возводило образ цветка в особое Божество или в особую сущность Божества. Совершенство и премудрость формы не только удивляли и изумляли язычника, но и заставляли его веровать, что премудрая форма должна заключать в себе и премудрую силу, а потому чем больше эта форма напоминала какой-либо животный или загадочный образ или какое-либо положение, служившее признаком живой воли и как бы живого смысла, тем больше язычник на ней и останавливал свою пытливость. Достаточно подметить, что иная трава (папарат-бессердечная) растет лицом на восток и к тому же не имеет сердца (сердцевины), чтобы тут же прийти к заключению, что помощь этой травы очень велика. «Носи ее с собой, где поедешь или пойдешь, на того человека никто сердит не бывает, хотя и великий недруг, и тот зла не мыслит».

Эту траву, как упомянуто, выкапывали на Иванов день сквозь серебро, положив его около травы с четырех сторон, причем произносился следующий заговор: «Господи благослови сею доброю травою, еже не имеет сердца своего в себе и так бы не имели недруги мои на меня, раба Божья, сердца. И как люди радостны бывают о сребре, и так бы радостны (были) всяк человек ко мне сердцем. Сердце чисто созиж-ди в них Боже и дух прав ко мне!» Из этого образца можем видеть, каким путем языческая мысль в своих наблюдениях над предметами и свойствами естества воспроизводила свои мифы.

Круг всех подобных сказаний и преданий, которых в народной памяти сохраняется достаточно не только о травах, но и о многих других предметах языческого естествознания, заключал в себе главным образом деяния или творчество познающей мысли, пытавшейся проникнуть в тайны Естества и потому спешившей каждое и мелкое сведение в ряду своих пытаний претворять в законченные откровения самой Природы. Здесь сосредоточивалось языческое ведание, ведовство, знахарство, знатная премудрость или по-древнему Вещьство.

Главную силу этого вещьства или ведовства составляло не собственное знание, а тем менее изучение природных вещей в смысле простого исследования хотя бы одной их полезности в быту человека, нет, – языческое ведовство укоренялось в одной руководящей мысли, что познание Природы приобретается не иначе как только посредством ее же вещих откровений, что эти самые откровения и составляют человеческое знание, которое поэтому в полной точности и с полной глубиной смысла выражалось в свойственном ему наименовании вещьства. Это знание по преимуществу только вещает и меньше всего дает истину в ее простом виде, как это делает теперешняя наука.

Всякий опыт и добытое сведение в кругу языческих наблюдений Естества открывались вещим смыслом, то есть были вдохновенными откровениями. Вот почему язычник вполне логически и очень последовательно взамен или вместо действительного опыта поставлял одно только вдохновенное или простое пытливое сказание своей мысли. А это самое сказание или повествование мысли и составляло зародыш самого мифа. Из таких-то сказаний или из таких зародышей мифа воссоздавалось языческое знание, вещьство, ведовство. Это была совокупность откровений мысли, не знавшей пределов для своих стремлений пробиться к тайнам Естества. И как ни наивны по-детски, как ни фантастичны такие действия мыслей язычника, но и в них с особенной ясностью выступает благороднейшее свойство человеческой природы – это неутолимая жажда познания. И в детском лепете языческого мышления постоянно и неизменно слышится тот же вещий голос: я хочу все знать, все видеть, везде существовать.

В числе многих вещих трав были и такие, которые должны были удовлетворять этим запросам язычника во всей полноте.

«Трава бел тальниц, настаивать ее и пить с прочими такими же травами или же и одну, – узнаешь всякие травы и на что надобны; если куда пойдешь, то травы и всякие вещи с тобой говорить будут и скажутся, на что надобны; при том же и прочих животных, гадов и зверей гласи спознаешь, что они говорят между собой, и все премудрое знать будешь.

Траву мyравеиц кто при себе держит – птичье разглагольствие знать будет. Трава бал очень добра, кто хощет быти мудр и знати всякие языки всяких зверей, птиц, гадов и прочих, – топить тое траву, и пить, и на себе носить, тот доподлинно будет мудр и весьма хитр и всякие языки знать будет, что кто кричит. Да и травы все знать будет, которая трава на что надобна и к чему и как, или лес шумит для какого случаю; и о водах, и о рыбах, и обо всем совершенно узнаешь и неложно.

«Трава перенос, – добро ея семя, положь в рот да поди в воду, вода расступится, хошь спи в воде или что хошь делай, не затопить. Трава железа добра, когда хочешь себя претворить птицей или зверем, то с нею переметнуться. Или (хочешь) невидим быть, положь в рот за правую щеку и поди куда хошь, никто не увидит, хошь што ни делай».

В особом почитании у язычников находился чеснок. Мы увидим, что за трапезой в Колядский праздник рождения света-огня головку чесноку клали на стол перед каждым участником празднования для отогнания всех болезней. «И чесновиток богом же творят, говорит древнее обличительное слово: егда будет у кого пир (особенно на свадьбах), тогда кладут в ведра и в чаши и пьют, веселяся о своих идолах». В этом случае чеснок употреблялся как необходимая принадлежность в таинствах поклонения Дионису-Вакху, нашему Яруну. Можно полагать, что самое имя чеснок, чесновит лук, чесновиток, чесновитец носит в себе мифическое значение. Корень этого слова сродни персидскому зashn («жар»). Припомним, что у сербов пресный пшеничный хлеб, изготовляемый к колядской же трапезе с запеченной в нем серебряной или золотой монетой, называется чесницею. Поклонение чесноку по всему вероятию возникло за особые его горячие свойства и сильный, острый запах. Это было мифическое зелье в собственном смысле. Уже Геродот отметил, что скифы Алазоны, жившие между Бугом и Днепром, как земледельцы, употребляли в пищу лук и чеснок. Мифический чеснок надо было вырастить особым образом, посадив его в землю в сыром освященном яйце. Он расцветал все-таки в самую полночь около Иванова или Петрова дня. Обладавший этим растением мог творить чудеса главным образом с нечистой силой и всякими чародеями; мог даже как на коне ездить на ведьме, хотя бы и в иное государство. Видимо, понятие о чесноке сливалось с понятием о мифическом очищении от всякого очарования и демонской порчи. Между прочим, о его чудесах рассказывается следующее:

«В тот день, когда девки пойдут на батчины венки завивать, а ты его с собой возми и поди за ними нбзерком (не упуская из вида); и когда оне венки повьют и на себя по-вздевают, и ты венок свей, а чеснок ввей в него и надень на себя и ходи за ними нбдаль; тогда с ними увидишь диавола в образе дородного молодца в веселье с ними и радости; а как девки пойдут домой, а ты не ходи, останься на их месте; а тот мнимый молодец пойдет провожать их и паки воротится и станет один веселиться, где оне веселились. Тогда ты подойди к нему и говори о гульбах и забавах, як с человеком, и между разговоры надень скоро на него тот венок, и он будет от того венка связан и непоколебим никуды, и что хошь, то делай над ним; и если захочешь богатства, или чину, или славы, то даст он же тебе наперед и скажет, что хощешь от меня, а венок сойми, и я дам тебе. Тогда обяжи его клятвой и отпусти, то он исполнит…»

Входил ли язычник в размышления о том, что все это сверхъестественно, что все это чудеса? Нет, он еще не мог возноситься до таких отвлечений. Понятия о сверхъестественном являются в то время, когда достаточно развито представление о естественном, для чего требуется уже ум философский, испытанный многим размышлением, богатый силой разбора и критики. Язычник не обладал таким умом. Он, наоборот, до крайности богат силой олицетворения, силой фантазии, беспрестанно созидавшей живые образы и типы. Творчество своей мысли он почитал за самую действительность и потому нисколько не думал, что его вдохновенные олицетворения в чем-либо противоречат естественному порядку вещей. Он знал одно: что природа есть жизнь, что жизнь есть тайна, загадка, которую постигать и узнавать возможно только посредством откровений самой же природы, а источник этих откровений находился не где-либо в другом месте, а в нем самом, в глубине того чувства природы, которое одно и лежало в основе всех его верований.

На этой основе он строил и весь круг своих наблюдений и познаний Естества. Его вещее разумение природы, раскрывая в иных случаях естественные свойства и силы вещества, всегда поставляло свои открытия в среду различных мифических откровений и таинств, без посредства которых и самое вещество не способно проявлять хотя бы и прирожденную ему творческую силу; напротив, всякая и ни к чему не способная вещь или какой предмет получали облик животворной силы только действием мифического обряда, заклинания, заговора.

Наделяя каждый образ природы могуществом живой силы и воли, язычник, естественно, должен наделить тем же могуществом и свое слово. Поэтому его жертвенная песня, его слава божеству, взывание, величание, мольба, как скоро произносимы, необходимо получали чарующий смысл, обаятельную силу. Они и на самом деле вдохновенные глаголы поэтического религиозного чувства, которые сами собой нарождались, как скоро язычник вступал в задушевную беседу с матерью-природой. С ней он говорил не простым словом ежедневного быта, но высоким и горячим словом жертвы и моления. Само слово «молить» в доисторическое время значило «колоть», «резать», «приносить жертву», «давать обет». Оттого этот глагол употребляется с дательным падежом: молиться – кому, молить – себя, жертвовать – себя кому. Вещее слово не останавливалось на одном взывании, величании, мольбе, – в известных случаях с той же мольбой и взыванием оно являлось заклятием и заговором, то есть возвышало свое могущество мыслью о неизменном и ненарушимом определении произносимого завета.

И здесь, как повсюду в воззрениях язычника, вдохновенное вещее слово приобретало образ какого-то мифического существа, живая воля которого действовала одинаково, как у всех подобных существ.

В этом направлении языческих идей и все в природе, обладавшее речением, вещанием, представлялось отголоском того же вещего человеческого слова. Естественно, что птичий грай явственнее всего приближался к выразительности такого слова и потому птица вообще почиталась вещуном. Вместе с тем не один голос живого существа, но и всякий звук производил такое же впечатление мифического вещания, ибо в нем всегда предполагалось деяние и действие живого существа. Ухозвон, стеностук, бучание огня и т. п. всегда служили поводом или основанием для воссоздания вещающего живого образа.

Вся природа, во всех ее образах и видах чувствовала и мыслила как сам человек, все о том, чего желал, о чем мечтал и заботился, к чему стремился, на что уповал, чего страшился сам язычник. Все на свете откликалось на его призыв, и все отвечало на его вопрос. Всякое его помышление и чувствование превращались в живые существа, облекались в живое тело, олицетворялись живым ликом. Всякий предмет, всякая вещь, всякий случай в повседневных делах и отношениях жизни необходимо вещали человеку, давали ему свое живое указание и предвестие ожидаемого добра или ожидаемой вражды и гибели. Отсюда разрастался еще новый отдел языческого вещьства или знания, отдел бесчисленных примет, служивших или толкованием разнородных мифов, или объяснением живой связи человека с окружающим миром.

Вся природа для язычника – великий храм всеобщей жизни. Не стихиям и не явлениям природы, а явлениям жизни язычник и творил поклонение. Многоразличие его божеств вполне зависело от многоразличия явлений самой жизни. А он, исполненный чувства жизни, встречал ее облик повсюду, даже и в камнях, и творил живым существом каждое свое помышление и гадание о действиях и соотношениях той же жизни. Сам живой, как говорится в присловье, он живое и думал, и не было предмета в окружающем мире, который бы не светился ему живой мыслью, не являлся живой волей и живым намерением. В этом созерцании и скрывались источники языческого удивления, изумления и поклонения Матери-Природе – источники так называемого идолопоклонства. Здесь же скрывалась и вся система языческого понимания и испытания всех вещей, а следовательно, и коренное различие языческого миросозерцания от истинного богопознания и от воззрений науки. Там, где мы только изучаем и наблюдаем, язычник благоговел и воссылал моления. Там, где мы находим только прекрасное, изящное, поэзию, он видел само Божество.

Его небо, его солнце с своей недосягаемой высоты глядели на него живыми очами беспредельной отеческой любви и заботились обо всем, чего только желал этот робкий, но очень внимательный их сын. Их случайный гнев был гнев отца, которого любовь и милость к родному детищу беспредельны. Светлые звезды наблюдали самый час рождения этого детища и определяли судьбу всей его жизни. Со всей природою он вел нескончаемый разговор, или призывая на свои поля и в свою храмину ее благодать и всякое добро, или отгоняя от себя ее вражду и ненависть. Все в природе жило с человеком, человеческими же мыслями и чувствами, и бодрствовало человеческой волей.

Само собой разумеется, что, обожая природу, создавая себе на каждом шагу новые кумиры, претворяя свои первые познания и созерцания, первые помыслы о мире и о самом себе в живые образы поэтического религиозного чувства, язычник в своей мифологии и в своих верованиях выражал и изображал только то, что существовало перед его глазами и что существовало в нем самом, в устройстве его мысли, чувства, нрава и всего быта. Неопровержимая истина, что какова природа и каков человек, наблюдающий и испытывающий природу, таковы должны быть и его верования, таковы и его мифы, таковы его боги. Поэтому язычество каждого народа есть как бы зеркало, отражающее в себе лик той страны и той природы, где живет язычник, и лик его быта домашнего, общественного и политического во всех подробностях и мелочах. Оно есть зеркало языческой души, возделанной самой природой той страны, где эта душа живет и действует. Чего не существует в стране и в быту язычника, того не существует и на его Олимпе, в святилище его богов, в кругу его мифических созерцаний. Его Олимп всегда беден или богат своим поэтическим содержанием, смотря по тому, как поэтически бедна или поэтически богата та страна, где создается такой Олимп.

На европейской почве особенное поэтическое богатство мифологии выразилось в двух местах – на греческом юге и на скандинавском севере: и там и здесь на средиземных морях. Выразилось оно в равной мере сильно по той несомненной причине, что и там и здесь человек поставлен самой природой почти в одинаковые условия местности и жизни. Полуостровная и многоостровная приморская страна, очень богатая простором мореходства и передвижения во все окружающие места, и там и здесь уносила человека и самым делом, и еще больше воображением в такие далекие края, о которых, как говорится, ни в сказке сказать, ни пером написать. Отсюда, конечно, сам собой нарождался и поэтический простор для миросозерцания и для могущества народной фантазии. Однако природа той и другой страны наложила неизгладимую печать на мифическое творчество человека и резко обозначила пределы и характер сурового и мрачного севера Скандинавии и светлого и любовного юга Греции. Принесенные из далекой прародины первичные мифы этих европейцев и на севере и на юге возделаны в том особом характере, какой давала сама природа каждой страны.

Точно так и пришедшие в наши места славяне, живя в этой равнине, под этим небом, должны возделать свое принесенное первородное миросозерцание в том особом характере, каким отличалась сама здешняя природа.

Русская природа не изумляла человека своими дивами. Ничего чрезвычайного, захватывающего внимание она не представляла ни для мысли, ни для чувства. Прежде всего, в общем своем очерке, который всегда запечатлевается в народных созерцаниях, это пустыня, тихое, спокойное, широкое, почти бесконечное, повсюду однообразное раздолье на юге – дикого чистого поля, на севере – дикого и дремучего леса и болота. И там и здесь пытливая мысль нигде и ни над чем не могла особенно сосредоточиться. Все здесь просто и обыкновенно. Если что и поражает, то разве одна безмерная ширина картины. Но мысль и воображение, убегая в этот широкий, однообразный, неподвижный простор, совсем теряются в нем и в недоумении безмолвствуют, как сама пустыня. В этой равнинной ширине, кажется, само небо расстилается как-то низменнее, пpизeмиcтеe, совсем не в той красоте, как в иных странах, где горы и моря возносят его величавый свод несравненно выше и глубже в даль мирового пространства. Для поэтического созерцания поднебесной высоты в нашей равнине недоставало того, что художники называют в картине передним планом, то есть недоставало тех именно горных и морских красот и чудес природы, которые всегда действуют неотразимо на развитие мифического творчества. Море вообще есть великая сила, которая воспитывает и самого человека во всех его бытовых отношениях такой же великой силой, возбуждая, изощряя в нем и ум и чувство до возможных пределов высокого помысла и великого подвига. Свободно открывая пути в неведомые далекие и потому всегда чудесные страны, оно тем самым открывает и воображению широкое поприще создавать уже собственные свои страны и населять их своими особыми обитателями. Точно так и горы уже по той одной причине, что это высоты, всегда сосредоточивают на себе особое внимание язычника, как жилище его богов, этих высоких и великих существ его фантазии. Очень естественно, что в нашей равнине самые боги должны были отличаться тем ровным и спокойным характером своего могущества, какой господствовал в самом ландшафте всей страны. Ведь ландшафт страны всегда имеет глубокое, неотразимое влияние и на мысль, и на поэтическое чувство народа и всегда возделывает и мысль, и чувство в том характере, в том направлении и в той перспективе, какими сам отличается.

В нашем родном ландшафте во всех его очертаниях мы прежде всего видим необычайное спокойствие, ту сельскую и деревенскую тишину, которые охватывают сердце каким-то миролюбивым теплом, вовсе не вызывающим ни на какую борьбу и битву. Никакого воздвижения волне, никакой величавой далекой высоты, уносящей к себе помыслы человека, здесь не видно. Все наши помыслы исчезают тут же посреди этого ровного и спокойного небосклона.

Чрезвычайная красота или чрезвычайное чудо природы, которые изумляют наше внимание, есть, во-первых, наши реки, отчасти озера, малые или великие, это все равно, – их высокие, крутые берега суть наши величественные горы, выше которых мы не видим ничего. Затем дремучий лес, закрывающий наш горизонт, гремучий ключ, студеный колодезь, родник, орошающий наше поле; глубокий, поросший лесом овраг или беспредельное болото, даже каменная глыба, где-либо спокойно лежащая посреди чистого поля, – вот чудеса и красоты нашего ландшафта. Все это находится под рукой и не уносит воображения ввысь и вдаль, к тем чрезвычайным поэтическим мечтаниям и созерцаниям, которые создаются при иных, более резких и более сильных очертаниях природы. Нашему воображению не от чего пылать и разгораться, нашей мысли не над чем особенно работать и не с кем бороться.

Горы наши не распадаются суровыми и мрачными скалами скандинавского севера; солнце наше не горит египетским или индейским огнем, и наши звезды не блистают египетским оком звезды Сириус. Ни зверь, ни растение, ни гад, ни цветок не поражают нашего воображения какими-либо чрезвычайными дивами и чудами.

В нашем равнинном ландшафте самое разительное, единственное явление природы, которое наиболее изумляло и поражало человека, – гроза, громовая туча, сверкающая молниями.

Это явление повсюду, у всех народов было первой причиной, которая заставила почувствовать небесное Божество существом вполне живым, имеющим волю и намерение и грозный, всемогущий образ. Повсюду человек его понял не иначе как поклонением, обожанием. Но в других странах много других чудес природы, и потому явление грозы там скоро стало рядом с другими чудными делами неба и земли. Напротив, в нашей стране грозный и благодатный Перун был единым живым существом, которое в истинном смысле казалось господином неба и земли.

Нет сомнения, что и миф и имя Перуна славяне принесли еще из своей арийской прародины, отделившись от своих азиатских родичей, вероятно, еще в то время, когда Перун и у них был господствующим Божеством, или господствующим выразителем небесного Божества.

Оттуда они принесли и имя Сварога, который означал небо, свет небесный; означал верховного небесного Бога, Бога богов, Бога в отвлеченном смысле, – потому что небесный свод, как пространство, невозможно познать и понять иначе как отвлеченной мыслью; невозможно представить его в определенных и законченных чертах какого-либо живого образа. Это Бог-Небо, Бог-Свет, как обнаруживается и по корням Сварогова имени. Это Прабог, великий (старейший) Бог, небесное Естество, Бог в собственном смысле. Можно полагать, что другие боги неба, происходя от единого небесного, представляли в своем существе только особые образы того же Сварога – неба, были только особыми выразителями различных явлений и качеств этого общего верховного Божества, только сварожичами, детьми Сварога, почему в представлениях и понятиях народа сливались в одно существо со своим отцом. Вот почему и византиец Прокопий еще в половине VI века мог весьма справедливо заметить, что славяне поклонялись единому Богу, единому владыке вселенной, творцу молнии. Здесь слиты понятия о Свароге и Перуне, потому что так они должны представляться и в воззрении язычника.

Явление грозы, грома и молнии, этой Божьей милости, как и доселе говорит народ, хотя и обозначалось особым именем Перуна, но все-таки небесное явление, дело и действие небесного Божества. Поэтому очень естественно, что Перун в своем значении сливался с именем Сварога. Это тот же Сварог, небесная высота и небесное естество, означаемое Перуном только по особому качеству своего небесного дела. Это не более как грозное и благодатное хождение в небесной высоте самого Сварога. Это, как говорит гимн или молитва на случай грома, «высокий богови, великий, страшный, ходящий в грому, обладающий молниями, вoзвoдящий облаки и ветры от своих сокровищ, от последних краев земли, призывающий воду морскую, отверзающий хляби небесные, сотворяющий молнию в дождь, повелевающий облакам одождити дождь на лице всей земли, да изведет нам хлеб в снедь и траву скотам».

Очевидно, в мифе Перуна язычник поэтически олицетворил жизнь неба, то есть действующую и ходящую силу грозы. Но главным образом с этим явлением он связал свои понятия и представления о жизни земли, как эта жизнь проявлялась и была зависима от небесного хождения молнии и грома. Он скоро выразумел, что это чудо природы производит на земле действительные чудеса и если в единичных случаях грозит и поражает, зато в общем своем деянии разносит и разливает по всей земле явную благодать плодорождения и всякого земного обилия.

Только в этом живом образе небесного божества язычник явственно мог подметить благое плодородящее снисхождение неба на землю и потому обоготворил Перуна высшим Божеством, главнейшим деятелем земной жизни.

Совсем иное представление должно существовать о солнце. Перун в раскатах грома, блистая молниями, торжественно проходил и скрывался до неизвестного времени. Солнце, огненное небесное тело, каждый день восходит и заходит, каждый год уходит и приходит, сотворяя теплое лето. Это не само небо – звездная высота и широта, где пребывает Сварог, сходящий на землю грозой Перуна; это как бы зависимое, подчиненное ему светило, которое, очевидно, сын Сварога, Дажь-Бог, как именует его летопись и поэтическое слово об Игоре. Дажь происходит от санскритского «dag» («гореть», «жечь») и родственно с готским «dags», «Tag» («день») и со славянским (хорутанским) «дежница» («ранняя заря»), следовательно, это Бог – Свет – День.

Другое имя солнцу – Хорс, имя древнеперсидское: K и poc, Корос, Курос; еврейское Кореш, Хореш, Херес; новоперсидское Хор или Xyp, – имя, вообще указывающее на тесные связи и сношения восточных славян с древнеперсидскими странами по Каспийскому морю и за Кавказом, откуда оно могло распространиться и по нашей стране, если не принесено еще вместе с Перуном.

В книжных сказаниях толкуется, что гром происходит от двух ангелов громных, молниеносных, из которых один – еллинский старец Перун, другой – Хорс (жидовин). Это подает намек на само место, где существовало поклонение Хорсу, именно у Хозар, перешедших потом в Моисеев закон и оттого известных больше под именем жидов хозарских.

Но в славянском мифическом языке существует слово, родственное этому имени и по корням и по смыслу. Это «керт» («огонь», «свет», «солнце»), а также слово «крес», означающее «пламя», «огонь». В одном письменном памятнике «солнечным кресом» прямо назван возврат солнца на лето, а «кресинами» – прибывающие дни. Точно так же «кресом» у славян называется и другой поворот солнца на зиму, Иванов день, – Купалье, а равно и купальский огонь, возжигаемый в это время. С мифическим именем Хорса связаны слова «хоровод» или «коровод» и даже прилагательное «хороший».

Другой сын Сварога – Сварожичь-Огонь, в его земном виде. Имел ли он свое особое, мифическое имя или прозывался только по батюшке, неизвестно. К тому же, как мы говорили, именем Сварожича, по-видимому, обозначались все боги, как дети Прабога – Сварога, то есть все виды или все существа этого главного Божества.

Поклонение огню обозначают и два имени богов, совсем чуждых славянству, но не чуждых Руси по ее давним и близким связям с обитателями Киммерийского Босфора и Южного Черноморья. Это имена Сима и Регла, известные и по древней греческой надписи понтийской царицы Комосарии (II или III века до Р. Х.), открытой в местах нашей древней Тмуторокани, на Таманском полуострове. В нашей летописи они чаще всего пишутся слитно: Симарьгла, Семарьгла. Так они написаны и в греческой надписи: Sanerges. Ученый Бек доказал, что здесь слито два имени. Наш Прейс подтвердил это, указав на библейские имена Ергель и Асимафь, принадлежавшие богам двух ассирийских народов, переселенных в Палестину в конце VII века до Р. Х.

Присутствие этих богов на русском Олимпе очень примечательно в том отношении, что они, как боги ассирийские, усвоены Русью в очень древнее время, конечно посредством долгих и постоянных сношений с народами, у которых эти божества были своеземными. Упомянутая греческая надпись с полной достоверностью раскрывает, что ближайшей к Руси страной, где поклонялись этим богам, был Киммерийский Босфор, и именно Таманский полуостров, впоследствии наше Тмутороканское княжество, знакомое Руси, конечно, не со времени призвания варяжских князей.

Любознательный читатель может также спросить, почему в сонм русских верований проникали даже божества ассирийского поклонения, но нет и помину о божествах скандинавских; нет и признаков, что имена скандинавских богов были когда-либо известны нашим руссам – норманнам, как уверяют. Ответ ясен: эти руссы – такие норманны, которые вовсе не знали скандинавских богов, поклоняясь только своим, славянским богам и даже древнейшим божествам тмутороканским, то есть ассирийским.

В сонме русских мифов, по летописи, после Перуна занимает второе место Хорс – Дажьбог. Но тот же летописец, излагая договоры с греками Олега и Святослава, упоминает на втором месте после Перуна Волоса или, как у западных славян, Велеса, скотьего Бога.

По соображениям весьма основательным исследователи признают в этом Божестве Солнце, то есть новое имя того же Хорса – Дажьбога. Подобно Апполону, это бог плодородия земли, покровитель земледелия и скотоводства и всякой паствы, высокий и великий пастух Пан, точно так же игравший на гуслях, почему и вещий Боян, соловей старого времени, как вещий поэт-гусляр, именуется внуком Велеса. Как скотий бог, он, несомненно, почитался и покровителем богатства и торговых прибытков, тем более что главнейший товар Русской земли – дорогие меха и звериные шкуры. Быть может, здесь скрывается объяснение, почему руссы при совершении договоров с греками клялись Перуном и Волосом. Как известно, их посольство всегда состояло наполовину из купцов, вероятно почитавших Волоса ближайшим своим покровителем, и наполовину из послов, дружинников княжеских, которые, как передовые люди и воины, почитали особым своим покровителем Перуна.

В ряду этих богов в начальной летописи стоит и женское имя неизвестного божества – Мокошь. Некоторые книжные памятники, рассуждая о поклонении роду и роженицам, приводят имя Мокоши наряду с Перуном и Хорсом и упоминают вслед за ней о поклонении Вилам: «И теперь, говорят они, по украйнам молятся проклятому Перуну, и Хорсу, и Мокоши, и Вилам, и то делают тайно. Начавши в поганстве, и до сих пор не могут оставить проклятое ставление второй трапезы», то есть послеобеденной, нареченной роду и роженицам. Не соответствует ли в этом случае имя «род» в значении «рождение», «рожание» – Мокоши, а имя «рожаницы» – Вилам?

Духовное поучение сильно восставало против этой беззаконной трапезы роду и роженицам, по той особенно причине, что этот языческий обряд, идущий от глубокой древности, еще от преданий античного мира, совершался в честь и на похвалу Пресвятой Богородицы, причем возглашался даже и тропарь Рождеству Богородицы.

Есть известие, что эту роженичную трапезу научил совершать еретик Несторий, мнивший Богородицу человекородицею, Роженицею. Ставили трапезу с крупитчатыми хлебами и сырами, наполняли черпала вином (или медом) благоуханным, пели тропарь Рождеству и, подавая друг другу хлеб и вино, пили и ели, думая, что хвалу воздают Богородице (Роженице) в честь Рождества, то есть Рода или рождения человеков.

На Руси, по свидетельству поучительных слов в списках XIV века, идоломольцы бабы, не только худые люди, но и богатых мужей жены, молились и ставили трапезу Вилам (роженицам) и Мокоше.

Сопоставление в духовных поучениях, направленных против идолопоклонства, Мокоши рядом с Гекатой (луной) и рядом с вилами и название Рода Артемидом, а Роженицы (в единственном числе) Артемидой заставляют предполагать, что именем Мокоши обозначалось в действительности поклонение Диане – Артемиде – Луне, Астарте, как заключал Прейс, покровительнице жен – родильниц, бабке повитухе и кормилице, божеству родов, судьбы и счастья, как понимал ее античный мир. Очень примечательно, говорит Прейс, что в начальной летописи имя Мокоши поставлено тотчас после Симарьгла, как и на памятнике царицы Комосарии Астарта стоит после Санерга. Оба божества стоят рядом не без причины, и эта постановка больше всего указывает на тождество нашей Мокоши с Астартою. Луна от глубокой древности почиталась божеством женщин. Одна связь лунного течения с периодическими очищениями женской природы заставляла предполагать божественную мифическую силу этого светила ночи, так как и месячные рождения луны необходимо связывались с понятием о рождении человеческом, о судьбе и счастье родившихся. Вот почему с поклонением Луне естественно связывалось и поклонение Вилам, тоже девам жизни, судьбы и счастья, иначе звездам-роженицам, Паркам, предвещавшим и предопределявшим судьбу и счастье новорожденного, которые властны при рождении дать человеку или добро, или зло. Слово «роженицы» в новых переводах заменяется словом «счастье». Отсюда само гадание по звездам-роженицам называлось родословием, то есть гаданием о том, что будет на роду написано, гаданием о счастье. Можно предполагать, что часто упоминаемая в древних письменных памятниках трапеза роду и роженицам составляла принадлежность поклонения Мокоше и была, собственно, молением о счастье и благополучии. В прямом смысле «род» означал «счастье», как и «роженицы» означало «девы жизни» и «судьба-счастье». Вместе с тем слово «род», по-видимому, имело тот же смысл, какой заключается в пословице-примете: «Пришел Федот (18 мая) – берется земля за свой род», – урожай, произрождение. В слове Святого Григория поклонение роду и роженицам проводится из Египта, от поклонения рожению Осирида, откуда это поклонение халдеи восстановили у себя в лице своих богов рода и роженицы. От халдеев взяли эллины-греки, поклоняясь Атремиду, рекше роду, и Артемиде – роженице. Так и до словен дошло, и они стали требы класть роду и роженицам, а прежде того клали требу упирем и берегиням (вилам). История, таким образом, сводится к перенесению халдейских божеств к славянам. И если Мокошь была Астартой, как находил Прейс, то и почитание рода и роженицы, по всему вероятию, составляло ее же мифический облик. По-видимому, в имени «род» (Артемид), как и в имени «роженица» (Артемида), разумели вообще силу родящую, силу произрождения, которая полнее олицетворялась в Египетской Изиде, матери-природе, матери – кормилице всего живущего, называемой также Мотой (матерью). У нас в областном языке существует слово «матика», «матуша», «матушь», что значит «мать», «бабушка», «старшая в семье» «зрелая дева», а также «самка-свинья», – следовательно, вообще «матка». Словарь Памвы Берынды прямо толкует роженицу: матица, породеля, пороженица, то есть рожающая, порождающая. Все это приводит к предположению, не значит ли имя Мокошь то же, что областное Матушь.

В народной памяти сохраняются еще понятия о Мокуше как о пряхе. Она прядет по ночам или стукает веретеном. Это Роженица – Артемида – Диана, которая и у греков являлась доброй пряхой, в смысле Парки, державшей в своих руках нити жизни человеческой. Это богиня судьбы и вместе родов, покровительница жен и родильниц, бабка и кормилица.

В христианское время, как упомянуто, обряд поклонения Мокоши, заключавшийся в бескровной трапезе из хлеба, сыра и вина, приурочен к Рождеству Богородицы, причем чреву-работающие попы уставили на этой рожаничной трапезе петь даже тропарь Рождества Богородицы.

Припомним, что до позднего времени за царскими столами, равно как и за столами цариц, совершался освященный церковью монастырский обряд панагии, что значит «пресвятая», на котором освящали и вкушали хлебец Богородицын и пили Богородицыну чашу. Кроме того, известно, что на женской половине великокняжеского и потом царского дворца в Москве существовал собор Рождества Богородицы.

Подобно тому как языческое поклонение Перуну, Хорсу – солнцу, Волосу, очищаясь от мифических воззрений, сосредоточилось на праздновании Святому Илье Пророку, Иоанну Предтече, Георгию Победоносцу, Власию и т. п., так и поклонение Мокоше – Луне приурочено к празднованию Рождества Богородицы, отчего и начальная неделя сентября, до 8-го числа, получила название бабьего лета.

Слово «род» значило также «дух», «призрак», «привидение». В этом смысле оно сближается с словами «упырь», «вампир», «оборотень», ибо, по сказанию упомянутого поучения Святого Григория, славяне прежде (при Перуне?) поклонялись и клали требы (жертвы) упырям и берегиням, то есть демонам, гениям в греческом смысле или вообще невидимым духам, а потом уже стали класть требы роду и роженицам; стало быть, род соответствовал упырю, а роженицы – берегиням, вилам, иначе русалкам.

В Летописи, в «Слове о полку Игореве» и в Словах или поучениях против идолопоклонства упоминается еще божество Стрибог, существо которого обозначается отчасти тем, что ветры представляются его внуками, следовательно, и сам дедушка был Ветер. Конечно, в этом мифе соединялось много свойственных ему качеств, о которых не осталось памяти. Можно полагать, что это Божество особенно почиталось во время плавания. Касторский догадывался, что имя Стрибог было только особым проименованием самого Перуна, ибо в Игоревом «Слове» внуки Стрибога – ветры веют с моря стрелами, а Перун представлялся метателем стрел, которые так и назывались – Перуновым камнем.

Само собой разумеется, что этими именами не исчерпывалось все богатство языческого поклонения и олицетворения. В старой письменности и в устах народа остается еще много имен, мифическое значение которых несомненно, но смысл их уже трудно объяснить. Возле Перуна, Хорса, Велеса, иногда впереди их, поставляются Троян, а также Дый и Дивия. Возле Мокоши стоит Дива, по всему вероятию Геката, – «еже есть Луна, сию же деву творят», как объясняется в том же свидетельстве, поставляющем и Гекату рядом с Мокошей. Быть может, этот Дый и Дива – имена книжные, употребленные книжниками для объяснения русских же мифов, носивших имена своеземные. Однако о Трояне несколько раз поминает «Слово о полку Игореве» и упоминает в таком смысле, что мифическое свойство этого имени не подлежит сомнению. В первой части своего труда мы высказали свои предположения об этом мифе.

В памятниках XIV века упоминается верование в Переплута – «иже вертячеся пьют ему в розех (в турьих рогах)», причем это Божество ставится в ряду с Стрибогом и Дажь-богом и вообще в сонме славянских божеств русского поклонения. В XVII веке царскими грамотами воспрещалось в навечерие Рождества Христова, Васильева дня (1 января) и Богоявления Господня, «клички бесовские кликать, коледу, и таусень, и Плуту (по другим спискам – Плугу). Если в этой Плуте нет описки, то она в своем имени, быть может, сохраняет следы поклонения Переплуту.

И в устах народа точно так же и доселе сохраняются мифические имена с явными признаками особого поклонения тому или другому мифическому существу, обозначенному таким именем. Но еще больше имен мифического смысла можно встретить в именах земли и воды, в именах селений, пустошей, урочищ, рек, озер, родников и т. д. Собранный Ходаковским «Словарь урочищ» представляет только малую долю того, что еще можно собрать в этой очень обширной области памятников языческого верования и поклонения. Здесь открываются не только подтверждения тому, что говорит письменность относительно имен общих и, так сказать, верховных мифов, но могут открыться и указания на мифы местные, племенные, как бы провинциальные. На каждом месте создавался образ, хотя на общей основе, но с местными особенностями, с предпочтением тех или других особенных качеств и свойств Божества, почему и получал свое областное имя. Отсюда различие в именах и в почитании даже и верховных или как бы основных богов. Особое свойство основного Божества воссоздавало особый миф, особое существо, получавшее свое имя. «Всех языческих богов нельзя и перечислить, – говорит древнее учительное слово, – каждый человек своего бога имел!»

Мысль язычника, как мы отмечали, обоготворяла повсюду лишь одни явления жизни, подмечаемые, наблюдаемые, изучаемые им в самой природе, а еще более в собственном понятии и созерцании о том, что весь мир наполнен живой жизнью.

Чтобы яснее себе представить живой облик каждого мифа, то есть все живые черты языческого поклонения и живой круг верований в тот или в другой мифический образ природы, необходимо иметь в виду общие основы языческого миросозерцания.

Язычник обожал природу, но в природе, как мы упоминали, он обожал, в сущности, только единое существо, – он обожал жизнь во всех ее проявлениях, почему и самую смерть необходимо представлял себе в живом образе. Поэтому оставшиеся нам глухие имена разных божеств мы можем хотя несколько раскрыть, если вникнем в смысл мифов еще доселе живущих под именами домового, водяного, лешего, полевого, русалки и т. п. Все они представители или выразители языческих и более всего поэтических понятий и представлений о круге жизни, в котором сосредоточиваются те или другие действия жизни.

Так, в образе домового олицетворялась жизнь дома, совокупность неведомых и непостижимых явлений, причин, действий возле домашнего очага. Язычник не умел понять, отчего его дворовая скотина добреет, отчего вдруг худеет, отчего поднимается во дворе неведомый треск, неведомый и неожиданный переполох между той же скотиной или домашней птицей, отчего известный цвет скотины не приходится ко двору: она гибнет, как ни сохраняй и что ни делай. И так идет бесконечный ряд различных примет, объясняющих только одно – здесь всем делом заправляет какая-то неведомая сила, неведомая воля. Как естественно простому уму возвести все эти приметы и признаки в один живой образ неведомого духа, который постоянно живет у него за плечами и, точно так же как сам человек, порой бывает добр и милостив, порой сердит, зол и мстителен! С другой стороны, в образе домового олицетворялась совокупность хозяйских желаний, стремлений и всяческих забот, чтобы в дому все было хорошо и благодатно. Известно, что существующий в дому очаг или печка представляют как бы корень или сердце самого дома и всего двора. Здесь сохраняется существенная благодать всего жилища, согревающая во время холода, изготовляющая всякую снедь, способная претворять всякое вещество на пользу или на удовольствие человеку. Огонь и без того являлся живым существом, был божич, Сварожич. Отсюда ясно, что домовой в некотором смысле был самый этот домашний огонь, очаг. При переселении в новую избу язычник переносил весь этот огонь в виде горящих угольев из старой печи в новую с приветом: «Милости просим, дедушка, на новое жилье!»

Обыкновенно домовой живет за печкой или под печкой, куда и кладут ему домашние жертвы – маленькие хлебцы. Его вообще покармливают, как человека, хлебом, кашей, яичницей, пирогами, лепешками; оставляют ему на ночь накрытый ужин. Но самая важная для него жертва – это петух. Чем-либо раздраженного, эта жертва вполне его умилостивляет. Тогда в полночь колдун режет петуха, выпускает кровь на голик и голиком выметает все углы в избе и на дворе с приличными заклятиями. Как житель печки, домовой не боится мороза. В какой хоромине ставилась печка, очаг, там непременно и жил домовой. Поэтому его жильем была также баня, овин. Но надо заметить, что в глубокой древности жилая изба исправляла должность и бани и овина; в печи парились, а на печи сушили зерно, как делают и до сих пор.

Домовой – очень добрый и самый заботливый хозяин во дворе. Вновь купленная скотина, лошадь, корова отдавались ему на руки с приветом: «Полюби, пой, корми сыто, гладь гладко, сам не шути, и жены не спущай, и детей унимай!» Веревку, на которой приводили животное на двор, вешали у печки.

Домовой любит только свой дом, свой двор, так что иной раз таскает даже из чужих сеновалов и закормов корм для своей животины. В сущности, это идеал хорошего хозяина. Он «словно вылит в хозяина дома» – так на него похож. Он носит даже и хозяйскую одежду, но всякий раз успевает положить ее на место, как скоро она понадобится. «Он видит всякую мелочь, неустанно хлопочет и заботится, чтобы все было в порядке и наготове, – здесь подсобит, там поправит промах. По ночам слышно, как он стучит и хлопает за разными поделками, ему приятен приплод домашней птицы и скотины… Если жилье придется ему по душе, то он служит домочадцам и их старейшине, точно как в кабалу пошел: смотрит за всем домом и двором пуще хозяйского глаза, соблюдает домашние выгоды и радеет об имуществе пуще заботливого мужика; охраняет лошадей, коров, овец, коз, свиней; смотрит за птицей, особенно любит кур; наблюдает за овином, огородом, конюшней, хлевами, амбарами. Когда водяному приносят гуся в жертву, то гусиную голову приносят домой и вешают на дворе, для того чтобы домовой не узнал в гусях убыли и не рассердился». По всем этим качествам домовой иначе называется доможил, хозяин, жировик, что уже прямо означает привольную жизнь. Его также называют суседко, батанушка – от «батя» («отец», «дедушка»).

Очевидно, весь этот образ домашнего духа есть, в сущности, олицетворение домашнего счастья, домашней благодати. Он хранитель дома. По этой мысли, и осязательный образ домового представляется обросшим густой, мохнатой шерстью и мягким пушком. Даже ступни и ладони у него тоже покрыты волосами. По ночам сонных обитателей дома он гладит ладонью: если тепла и мягка – к счастью и богатству; холодна и щетиниста – не к добру. По ночам он душит сонного, но ради шутки. Так точно и во дворе по ночам он возится, стучит, проказит – все только тешится, без злобы. Домовой лих только до чужих дворов, и большое зло делают только чужие домовые. От лихого домового при переходе в новый двор вешают в конюшне медвежий череп.

Если домовой был олицетворением домашней заботы и работы, домашнего счастья, богатства, всякой благодати, то по естественному родству понятий в нем же почитался и дух умерших родителей – предков, ибо кто же больше может желать счастья жильцам дома, как не умершие родители или самые близкие родные. От этого домовой называется дедушка, не только как владеющий дух, но как родной, настоящий дед – предок. Быть может, на этом основании домовой принимал иногда человеческий образ и казался иногда мальчиком, иногда стариком. По тем же мыслям верят, что домового можно увидать в ночи на Светлое Воскресенье, в хлеву, и что на Ивана Лествичника, 30 марта, то есть с пробуждением весны, он бесится. Но увидать домового нечаянно – значит к беде, к смерти.

Таким образом, в понятиях о домовом сосредоточивались представления о жизни дома и двора с его прошедшим и будущим, с его счастьем и невзгодами и всеми заботами и работами его хозяйства, со всеми пожеланиями и стремлениями живущей в нем среды. Это была сама жизнь людей в границах дома и двора.

Тем же самым путем создавался и образ Лешего.

Леший в существе своих качеств олицетворял жизнь леса, совокупность явлений, пред которыми человек терялся и не мог их постигнуть. Леший осенью пропадал и появлялся весной; стало быть, это не был лес только стоячий, деревянный, – это был лес живой, одетый живой зеленью лета, певший весенней птицей, рыскавший всяким зверем, свиставший зловещим свистом незнаемого существа – дива. Леший так высок, как самое высокое дерево, и так мал, как самая малая травка. Какой чудный поэтический образ, до точности объясняющий, что разумел язычник в имени лешего! Это сам лес – не в смысле количества деревьев, а в живой полноте того понятия о лесном царстве, какое неизменно воплощалось в представлениях язычника цельным единым существом. Волосы у него на голове и бороде длинные, косматые, зеленые. Он остроголовый, мохнатый; любит вешаться, качаться на ветвях, как в люльке, или на качелях. Свищет, хохочет, так что на сорок верст кругом слышно; хлопает в ладоши, ржет как лошадь, мычит как корова, лает собакой, мяукает кошкой, плачет ребенком, стонет умирающим, шумит речным потоком. Всякий лесной зверь и всякая лесная птица находятся в его покровительстве; особенно жалует он медведя и зайцев. По временам перегоняет зверей с места на место. Иногда заводит путника в непроходимые трущобы и болота и потешается над ним, перепутывая его дорожные приметы: станет перед ним тем самым деревом, тем пнем, той тропой, куда следовало по примете идти, и непременно собьет с дороги, заливаясь сам громким хохотом. Иной раз обращается в волка, в филина. А то в образе старика, такого же путника, в звериной шкуре, или в образе мужика с котомкой, сам выходит навстречу, заводит разговор, просит пирога, просит подвезти в деревню, садится, едет – глядь, а его уж нет, а путник с возом уже в болоте, в овраге или на крутом обрыве. Обошедши подобным образом путника, принимается его щекотать и может защекотать насмерть. Он уносит ребят, которые приходят домой иногда через несколько лет. Леший – большой охотник до женского пола. Все это рисует известные обстоятельства, когда мальчики и девушки или женщины, ходя в лес за ягодами и грибами, теряют дорогу и, заблудившись, пропадают на несколько дней, а иногда и совсем. Чтобы избавиться от такого несчастья, обыкновенно переодевают все платье наизнанку.

Однако это дух добрый и благодарный, если его задобрить жертвой. Пастух, начиная пасти стадо, должен пожертвовать ему корову – тогда он сам с охотой пасет стадо. Охотники всегда приносят ему на поклон краюху хлеба с солью, блин, пирог и кладут эту жертву на пень. Другие жертвуют первый улов птицы или зверя и т. д. На Ерофея, 4 октября, леший пропадает. В то время он бесится, ломает деревья, гоняет зверей и проваливается. Жизнь леса умирает на всю осень и на зиму.

Точно так же и в образе Водяного олицетворилась жизнь воды, жизнь реки, озера, болота, то есть та совокупность неведомых и непостижимых, но живых явлений этой стихии в ее местных обстоятельствах, в которых человек не мог подметить истинной причины и, одухотворяя своим чувством весь мир, находил и здесь такую же живую волю и силу, какими обладал сам.

Водяной живет в омутах, в вырах, водовертях и особенно у мельницы – у этой мудреной постройки, которая и человека-мельника непременно делала колдуном и другом Водяного.

Водяной – нагой старик, с большим и одутловатым брюхом и опухшим лицом: образ утопленника. Волоса на голове и бороде длинные, зеленые. Он является иногда весь в тине, в высокой шапке из водорослей, подпоясан поясом тоже из травы. Всякая водяная трава – это его одежда, его кожа. Но он является иногда и в образе обыкновенного смертного мужика. Тогда его легко узнать; полы его платья всегда мокры; с левой полы всегда каплет вода; где сядет, то место всегда оказывается мокрым. В омутах он живет богато, у него есть каменные палаты, стада лошадей, коров, овец, свиней (утопленники). Женится он на русалке (утопленнице). У него много детей (утопленников). Он может загонять в рыболовные сети множество рыбы. Ездит он на соме и очень его жалует. Днем водяной сидит в глубине омута. С закатом солнца начинается его жизнь; тогда и купаться очень опасно и даже дома опасно ночью пить воду: можно схватить болезнь – водянку. В лунные ночи он хлопает по воде ладонью. Вдруг где завертится и заклубится и запенится вода – это Водяной. Бодрствует он только летом, а зимой спит. Просыпается от зимней спячки на Никитин день – 3 апреля. Ломится и прет по руслу весенний лед, бурлит и волнуется река, – значит, просыпается дедушка Водяной, река оживает. Тогда приносят ему в жертву лошадь и он успокаивается. Рыбаки возливают ему масло, мясники приносят черную откормленную свинью. На прощание, когда жизнь реки приходила к концу, Водяному приносили в жертву гуся, поэтому и до сих пор с Никитина осеннего дня, 15 сентября, настает лучшее время для употребления в пищу гусей.

Очерченные здесь народной фантазией типы несуществующих существ по всем их признакам суть поэтические воссоздания в одно живое целое тех разнообразных впечатлений, наблюдений и примет, какие на известном месте, в известной среде сами собой возникали в чувстве и в мысли язычника, жившего с природой душа в душу и воплощавшего ее явления по образу собственного существа. Нет сомнения, что и верховные существа Перун, Хорс, Дажьбог, Волос, Стрибог и т. д. в свое время в понятиях язычника рисовались такими же живыми чертами в облике тех естественных явлений, которые составляли особый круг живых дел каждого божества, почему такой круг и приобретал особое мифическое имя, то есть имя самого Божества. Если солнце именовалось Дажьбогом, Хорсом, Волосом, то здесь каждое имя изображало особую область земных дел этого светила, особую среду его влияния на Божий мир, особое качество его действий. По этой причине и само имя Божества на первое время является в форме прилагательного, каковы домовой, леший, дажь (от «даг», по санскр. «гореть» – «день», «свет»; или у балтийских славян: «световитый» – «Световит», «яровитый» – «яровит», как очень правильно объяснял эти имена Касторский). Особые свойства явлений жизни, к которым язычник причислял все и всяческие явления природы, необходимо обозначались и свойственным именем. Сама природа учила язычника поклонению. Она сама повсюду открывала ему неисчерпаемый источник поэтических созерцаний и верований, и потому она сама же, единая и многообразная во всех своих подробностях, и отражалась в религии язычника.

Язычник обожал природу, но в природе, как мы говорили, он боготворил существенное одно – он боготворил жизнь во всех ее образах и видах, даже и там, где жизнью являлась только одна его мечта. Яснее всего раскрывалось это боготворение жизни, поклонение ее силам и существам в самом кругу годовых времен, в этом чередовании света и мрака, тепла и холода, оживания всей природы и ее замирания до нового тепла и света. Этот черед возрождения и угасания жизни, быть может, и служил прямым и непосредственным источником воспитания и развития языческих созерцаний о жизни как едином существе всего мира.

Как известно, языческое рождество жизни, ее годовое зарождение совпадало с христианским празднеством Рождества Христова. Перед этим временем совершается поворот солнца на лето, то есть постепенное коротание дней прекращается и они начинают прибывать. Язычник хорошо заприметил это время и назвал его Корочюном, именем, которое можно толковать и в смысле коротая, самого короткого дня, какой бывает около 12 декабря, и в смысле керта, означавшего того же Хорса, божество Солнца. С этого дня огонь, свет солнца как бы зарождался вновь, а с ним вновь зарождалась и жизнь природы.

Восточная славянская ветвь – сербы, черногорцы, болгары – зажигают в это время на своих очагах бадняк, свежее дубовое полено, которое должно неугасимо гореть в продолжение всех Святок, до самого Крещения. В иных местах, погасив повсюду старый огонь, добывали новый, Божий или святой, вытирая его самовозгорание из сухого дерева; это делается и на Руси, только уже накануне Симеона Летопроводца, 1 сентября, когда в старину бывал Новый год. По всему вероятию, зимний обряд перенесен на этот день уже впоследствии.

Возжигание дубового бадняка сопровождалось обрядами, в которых нельзя не приметить языческого поклонения. В Черногории на закате солнца бадняк, обвитый лавровыми ветками, вносят в избу, посыпают пшеницей с приветом: «Я тебя (осыпаю) пшеницею, а ты меня (осыпай) нарождением потомства, скотины, хлеба и всяким счастьем. После того старейшина с домочадцами кладет бадняк на очаг, зажигает его с обоих концов и, когда полено разгорится, льет на него вино и масло, бросает в огонь горсть муки и соли. От священного пламени затепливает восковые свечи и лампаду перед иконами, творит молитву о благоденствии семьи и всех православных христиан, затем берет чашу вина, отведывает немного и передает старшему; тот передает ее следующему родичу и так далее, пока круговая чаша по старшинству не обойдет всех домашних, мужчин и женщин; причем каждый, взяв чашу, прежде чем отпить из нее, плещет вином на бадняк с приветом: будь здрав, бадняче-веселяче и пр. После того начинается вечерняя трапеза, причем стол бывает постлан соломой, а посреди стола кладутся стопкой, один на другом три хлеба; верхний украшается лавровой веткой и яблоком или другим плодом. Перед каждым мужчиной, кроме того, кладется испеченное из хлеба изображение лука со стрелой. Полено, как сказано, горит все Святки; во все это время остается и накрытый стол с яствами для угощения приходящих друзей, знакомых и странников. Каждый гость, приходя в избу, подвигает головню в зад печи, выбивая искры, и, как только посыплются искры, высказывает доброе пожелание: сколько выпадает искр, столько да будет у хозяина детей, коров, лошадей, овец, ульев пчел, денег и т. д.; потом разгребает золу и бросает туда деньги.

Основная мысль и существо обряда одинаковы и в Сербии и в Болгарии; различие замечается только в олицетворениях существенной мысли. В Сербии полено не только посыпают зерновым хлебом, но и обмазывают по концам медом. В Сербии и Болгарии на разведенном огне пекут пресный хлеб, запекая внутри его золотую или серебряную монету – боговицу, как говорят болгары. К этому хлебу, который у сербов назывался чесницей, для трапезы необходим еще и мед, и вообще трапеза исполнялась различными сластями из сушеных плодов, орехов и т. п. Бадняк, сгорая, приобретал целительную и плодородящую силу; угодья и зола становились лекарством для домашнего скота; головней окуривали улья для плодородия пчел; золу рассыпали по нивам и садам – все с той же мыслью о хорошем урожае.

В Болгарии люди, заботливо сохраняющее заветы старины, в рождественскую ночь не спят, наблюдая, чтобы не погас священный огонь.

Очень ясно, что во всех этих обрядах воспроизводилось поклонение небесному огню, зарождавшемуся солнцу. По всему вероятию, сюда и относится выражение обличительных поучений: «Огневи молятся, зовут его Сварожичем». Как видно, этот дубовый бадняк и представлял горящий образ Сварожича. Сербы день Рождества называют Божичем. На Руси под влиянием церковных запрещений обряд истребился, но память о нем все-таки сохраняется – в зажигании костров на Рождество, на Новый год и на Крещение, а также в ночь на Спиридона Пoвopoта – 12 декабря. Зажигалась также на Васильев вечер и первая лучина, как можно судить по тому обстоятельству, что для добывания чудодейственного цвета черной папарати требовался угарок этой лучины, обожженный с обоих концов. Наконец, подблюдные песни на хоронение золота, когда в чашу кладут вместе с углем, хлебом и солью золотой перстень, находятся в большой родственной связи с сербским и болгарским хлебом, в который запекали золотую или серебряную монету. Так этот миф Сварожича рассыпался по земле искрами – обломками и остатками древнего поклонения, несомненно идущего еще от скифского горящего золота, упавшего с неба, которому скифы точно так же в известное время праздновали и заботливо его охраняли и сторожили, чтобы оно не исчезло.

Поклонение Солнцу, небесному огню, Дажьбогу и поклонение Перуну, «сотворяющему[89] молнию в дождь», как выражается мифическое моление, то есть производящему из огня дождь, выражалось прежде всего поклонением урожаю, земному плодородию, тому Божеству, которое подавало хлеб людям и траву скотам. С этой точки зрения язычник смотрел и на все явления природы и чутко и заботливо следил за переменами годовых времен, торжествуя каждый момент ее возрождения особыми обрядами и празднествами.

Поворот солнца на лето у нас на Украине праздновался таким образом. С 12 декабря варили пиво и каждый день откладывали по полену. Накоплялось 12 дней и 12 поленьев к вечеру на Рождество Христово, когда и затапливалась этими полыньями печь «на святой вечер». Вечер начинался с восхода на небе звезды, несомненно Сириуса при созвездии великолепного Ориона, которое к тому же представлялось нашему селянину плугом.

«Как только загорится на небе вечерняя звезда, селянин приносит в хату охапку соломы или сена и в переднем углу, под образами, на лавке устраивает место: раскладывает солому и постилает ее чистой скатертью. Затем с благоговением приносит большой необмолоченный сноп хлеба – какой случится, ржаной, пшеничный, овсяный, ячменный, – и ставит его под образа на приготовленное место. Этот сноп называли дедом – имя, которое прямо указывает, что сноп в этом случае получал значение Божества. У Карпатской Руси он называется также крачуном. Возле снопа ставили кутью (кашица из вареной пшеницы, разведенной на медовой сыте) и взвар (сваренные сушеные плоды – яблоки, груши, сливы, вишни, изюм). Горшки с этими припасами накрывались пшеничными хлебами. Семейный стол тоже покрывался сеном и по сену – чистой скатертью. Помолившись Богу, семья садилась за стол по старшинству мест и вечеряла – ужинала. Перед каждым участником трапезы кладут головку чесноку – для отогнания злых духов и болезней. Кутья и взвар подавались после всех других яств. Часть кутьи отделяли и для кур, чтобы хорошо неслись. В то же время гадали о будущем урожае, выдергивая из снопа соломину или со стола былинку сена: с полным колосом соломина – урожай, с пустым – неурожай; длинна былинка сена – таков длинен уродится лен и т. п. Через неделю, уже на Новый год, этот дед-сноп обмолачивали, соломой кормили домашнюю скотину, а зерно раздавали мальчикам-посыпальщикам, которые ходили по дворам и, войдя в избу, посыпали хлебным зерном по всем углам, приговаривая: «На счастье, на здоровье – на новое лето роди, Боже, жито, пшеницу и всякую пашницу!» Посыпальщика чем-либо дарят, а зерна собирают и хранят до посева яровых, когда смешивают с посевными семенами. По тем же зернам опять гадают о будущем урожае: сколько каких зерен соберут, таков будет и урожай тех хлебов. Кормят ими кур и тоже гадают: как клюют куры, какое зерно.

Вечер на Новый год, называемый щедрым, богатым, сопровождается еще следующим обрядом: хозяйка к этому вечеру напекает много пирогов и хлебов или печет один, самый большой пирог с тем намерением, чтобы устроить на столе большую кучу этого печенья. Приготовив стол таким образом, она просит мужа «исполнить закон». Хозяин, помолившись Богу, садится за стол в переднем углу, под образами. Входят дети и домочадцы и будто не видя отца спрашивают: «Где ж наш батько?» «Или вы меня не видите?» – спрашивает отец. «Не видим, тятя!» – говорят домочадцы. «Дай Боже, чтоб и на тот год не видели», – оканчивает отец, выражая в этом пожелание, чтобы и на будущий год было такое изобилие в пирогах и во всяком хлебе. Затем семья садится за стол и отец оделяет всех пирогами. В Герцоговине, у сербов, хлеб, за который точно так же скрывается хозяин и вопрошает, называется чесницей. Точно такой обряд в XII столетии совершался у балтийских славян, у рутенов или ругиян, на острове ругене, в Арконе, в храме Световита, только на праздники после жатвы. Там к этому времени изготовлялся огромный медовый круглый пирог-пряник, вышиной почти в рост человека. Жрец прятался за этот пирог и спрашивал народ: видят ли его? Получив ответ, что видят, он говорил пожелание: будущий год – еще плодороднее, а пирог – полнее, за пирогом и самого жреца совсем не видно.

Вероятно, подобный обряд существовал повсюду в славянских землях. На севере России, отчасти и на юге его следы остаются в обычае приготовлять к этому дню печенье из пшеничного теста в виде разных животных (овец, коров, быков, коней), также разных птиц и пастухов. Этим печеньем украшали столы и окна в избах и домах; посылали в подарок родным, друзьям и знакомым, раздавали детям во время коляд. В древних обличительных поучениях, по спискам XIV века, упоминается, что «в тесте мосты делали и колодези», – конечно, принадлежность какого-либо мифического обряда. Мосток, по которому идти трем братцам (Рождеству Христову – коров стадо гонит, Крещению – коней стадо гонит, Василью Щедре – свиней стадо гонит), воспевается в колядках. Несомненно, что от языческих же обрядов и празднеств идут разнообразные формы всяких деревенских пряников.

Обряды с дедом-снопом и дедом-пирогом происходили в храмах, в домах, в избах, в хатах, у домашнего очага. На улицах в это время толпы детей, а в древности, вероятно, и взрослых воспевали, кликали Коледу, как называется этот рождественский праздник и доныне. По-видимому, это слово не славянское и пришедшее к славянам, быть может, уже в христианское время, от римских календ и византийской коланды, ибо этим именем греческое церковное поучение обозначало и славянские языческие празднества на Рождество Христово. В иных великорусских местах Коледа заменяется словами «усень», «овсень», «говсень», «таусень», идущими, как доказывают, от одного корня с «ясный» и «весна», что вообще обозначает «загорающийся свет», «рассвет», «заря», «утро». По имени празднества и воспеваемые песни называются колядками. Мы видели, что детей высылали на улицу с хлебным зерном, чтобы посыпать, обсевать счастьем и благодатью все дворы. Оттого они назывались посыпальщиками. Несомненно, это главное и существенное их дело, а песни-колядки составляли уже необходимое слово для прославления этого дела.

Все колядские и другие песни этого празднества воспевали в разных видах и в различных оттенках главным образом урожай, прославляли и призывали в дома всякую благодать земледельческого быта, все то, что высказывалось в одном слове – «жизнь», «обилие», «изобилие», «богатство», ибо в древнем смысле слово «жизнь» прямо означает обилие в скоте и хлебе и во всякой земледельческой благодати. И так как основа жизни – хлеб, то во всех песнях, как и во всем рождественском обряде, он и стоит на первом месте, является Божеством – ему песню поют, ему честь воздают, как говорит великорусская подблюдная песня. Одна колядка в Галицкой Руси воспевает пожелание урожая такими словами:

Ой в поле, в поле, в чистом поле

Там орет золотой плужок;

А за тем плужком ходит сам Господь,

Ему погоняет да Святый Петр,

Матерь Божья семена носит,

Семена носит пана Бога просит:

Зароди, Боженька, яру пшеничку,

Яру пшеничку и ярое жито;

Будут там стебли – самые трости,

Будут колоски как былинки,

Будут копны (часты) как звезды,

Будут стоги как горы,

Соберутся возы как черные тучи…

Золотой плужок, по другой колядке, с четырьмя волами, которые в золоте горели, несомненно, сохраняет память о золотом горящем плуге и ярме днепровских геродотовских скифов. Само собой разумеется, что в отдаленной древности эти песни носили в себе иные краски быта, рисовали иные образы, иные представления и созерцания, в которых языческое и мифическое высказывались с большей полнотою и определенностью. Известна золотая сошка и у нашего мифического пахаря богатыря Микулы Селяниновича, которая «так же, как и у скифов, – говорит г. Буслаев, – пала с поднебесья и глубоко засела в землю». Богатырская былина о Микуле Селянине, конечно, только случайно уцелевший отрывок обширного мифического песнопения, какое некогда существовало и у русского народа.

Возврат солнца на лето, возрождение небесного света-огня, дававшее мысль о пробуждении природы к силам своего плодородия, или к силам своего разнообразного творчества, порождали в человеке естественные надежды и пожелания, чтобы дом и двор его в этом светлом будущем был полон всяким земным добром, чтобы его житейские отношения и дела были полны счастья и благополучия. Но желание сердца неизменно приводит и мысль к гаданию о том, в каком виде и в каком объеме предстанет это ожидаемое будущее, в какой степени желанное сбудется. В уме земледельца хлебное зерно, которым он олицетворял свое пожелание всякого блага, рассыпая его, как самую благодать, на счастье и здоровье всякому дому, – это зерно, как зародыш урожая, уже само по себе вызывало мысль ко всякому гаданию. В зерне-зародыше существовала только возможность счастливого урожая, а потому оно и увлекало мысль к мечтам о полноте этого счастья. Так точно и в самом зародыше света-огня, в этом зерне будущего творчества природы, заключалось только обещание жизни, почему и здесь с первыми явственными признаками прибывающего дня, когда небесный свет все больше загорался огнем жизни, языческая мысль невольно отдавалась тому же гаданию о будущем счастье, какое кому наиболее желалось. Зародыши жизни невольно возбуждали мечты о том, как эта жизнь явится в своей полноте, чту она даст, чту пошлет и чего не пошлет с своей высоты.

Естественно, что время зимних Святок само собой становилось источником всяческих гаданий, и особенно в том возрасте и в той среде, где возбуждалось больше желаний. Все это празднество во всех своих песнях, обрядах и поклонениях в существенном смысле только моление и гадание о жизни – и в смысле всякого земледельческого обилия, и в смысле ее радостного и счастливого течения.

Созерцая в солнечном повороте явственное воскресение Божьего света или воскресение природы от зимнего мрачного сна и вместе с тем понимая весь видимый мир живым существом, язычник по естественной связи этих воззрений мыслил живое и об умершем мире. Он убежден, что и посреди умерших в это время совершается такой же возврат к свету и к жизни, что и умершие точно так же празднуют общее торжество живых. Вот по какой причине святочные ночи в воображении язычника населялись незримыми духами, торжествовавшими свое пробуждение. Это нйжить, которая по народным представлениям своего обличья не имеет и потому ходит в личинах. Очевидно, что ряжение во время Святок служило олицетворением неживущего мира, который под видом различных оборотней, женщин, переодетых в мужчин, и мужчин, переодетых в женщин, особенно страшилищ в шкурах зверей, медведей, волков и т. п. являлся в среду живых и, ходя толпой по улицам, совершал свою законную вакханалию – русалью, воспевая песни, творя бесчинный говор, плясание, скакание. Довольно ясно указывает на такое понимание оборотней и старая письменность, которая к тому же относит эти языческие представления к области чарования и гадания. В ней упоминается о двенадцати опрометных лицах звериных и птичьих; «се есть первое: тело свое хранит мертво и летает орлом, и ястребом, и вороном, и дятлем; рыщут лютым зверем и вепрем диким, волком; летают змием; рыщут рысью и медведем». В христианское время все это стало делом бесовским, и воспроизводимый ряжением померший мир стал миром демонов-чертей. Но так ли думал об этом язычник? Он, конечно, чувствовал, что это мир смерти, этой существенной вражды всего живого; что это мир глухой ночи, вообще наводящей страх и ужас, как скоро в ее мертвой тишине огласится какой-либо шелест и звук жизни. Однако в сонме ряженых язычник из самой смерти воспроизводил живое, а потому едва ли верил только в одну вражду этого мира. И ночью он страшился не мертвой тишины, не смерти, а именно призраков жизни, которая потому и казалась страшной, что появлялась в необычное время. Суженого-ряженого он призывал в своих гаданиях как живое существо. Надо полагать, что понятий о демонской нечисти у язычника еще не существовало и он взирал на умерший мир как на все живое, способное и на добро и на зло, смотря по отношениям и обстоятельствам. В языческих представлениях славянства незаметно следов так называемого дуализма, или разделения мира между двумя началами – добра и зла. До такой философской высоты славяне еще не успели, да и не могли дойти в своем простом воззрении на природу, как на единство всеобщей жизни.

После празднества солнечного поворота внимание язычника естественно останавливалось на весеннем равноденствии, которое довольно явственно отделяло время зимней стужи от теплых дней весны. Это новое языческое празднество теперь разрушено в своем составе переходящими днями христианского празднования Пасхи и Великого поста, но и здесь все это время существенной чертой языческого обряда являлось поклонение воскресающей жизни. Под влиянием этой главной мысли празднования язычник прежде всего сжигал или, собственно, хоронил зиму – смерть в образе соломенной куклы, наряженной бабой, которую или сжигали, или бросали в реку, что значило одно и то же – похороны. Поэтому Масленица являлась как бы временем тризны или языческого справления поминок по умершей зиме и стуже. Однако и посреди этих похорон все-таки видно, что праздновалось, собственно, воскресение жизни. Масленичная тризна совершалась с радостью и с обрядами и даже вакханалиями, во многом сходными с празднованием зарождения света и огня жизни в зимние Святки. Вакханалии на Масленице точно так же сопровождались ряжением. Даже лошадей, которые возили колесницу ряженого, тоже наряжали разными другими животными. В иных местах девушки рядились бабами, надевая на голову повойники и кички; в других мужчины надевали соломенные колпаки, которые потом сжигали. Иные переодевали платье навыворот, расписывали лица сажей и т. д. Нельзя сомневаться, что и в этом масленичном переряживании олицетворялась та же основная мысль о пробуждении умерших, которая устраивала и святочные вакханалии. В сущности, это обряд призывания умерших. «Древнейшее свидетельство об этом, – говорит Касторский, – сохранил Косма Пражский, повествуя, что князь чешский Брячислав (1092) запретил сценические представления, совершаемые на распутьях, для удержания душ, и языческие игры, которые отправлял народ с плясками и надевши маски, чтобы вызвать тощие души усопших».

На Масленице первый испеченный блин оставлялся на слуховом окне для родителей, которые невидимо приносились и съедали его. Вот о ком вспоминал язычник при первом дуновении весеннего тепла. В его разумении само это тепло происходило от пробуждения мертвых. Еще в зимние морозы, когда вдруг случалась оттепель, он говаривал: родители вздохнули. Вот по какой причине в великий страстной четверг рано утром палили солому и кликали мертвых, как свидетельствует церковное запрещение XVI века. Это похороны зимы или сожжение снегов и призывание живой жизни из самих гробов. Свои понятия, быть может еще мифические, о весеннем таянии снегов народ выразил в присловье о первом дне апреля, когда церковь празднует Марию Египетскую – Марью Зажги Снега. Сам снег, идущий в марте, приобретал особое, мифическое свойство и особую силу. Клич умерших: «Встаньте, пробудитесь, выгляньте на нас, на свих детушек!», который исполняли старые женщины, сливался с кличем или закликанием самой весны, – его исполняли молодые и дети, если не в одни и те же дни, то в одно это время появления весеннего тепла. Для этой цели из пшеничного теста пеклись жаворонки; с ними женщины, девицы, дети выходили на проталинки, на высокие места, где снег уже стаял, на холмы и пригорки; дети влезали на кровли амбаров и воспевали:

Весна, весна красная!

Приди, весна, с радостью,

С радостью, радостью,

С великою милостью,

Со льном высокиим,

С корнем глубокиим,

С хлебом обильным!

Само собой разумеется, что в один из тех же дней язычник кликал и солнце, когда оно играло, – это теперь совершается рано утром в первый день Пасхи. Смотреть это играющее солнце выходили на пригорки, взлезали на кровли, и дети воспевали клич:

Солнышко, ведрышко,

Выгляни в окошечко!

Твои детки плачут,

Пить, есть просят…

Солнышко, покажись,

Красное, снарядись!

Таким образом клич, обращенный к родителям, был, в сущности, клич к весеннему дуновению. Это дуновение тепла в языческих мыслях представлялось как бы душой умерших. Радость воскресения новой жизни переносилась от живых и в умерший мир. Когда наставало полное тепло и показывалась первая трава, живые давали умершим святой покорм, который назывался Радуницей. Теперь по переходящим дням Пасхи это приходится на вторник Фоминой недели и не всегда совпадает с настоящим природным днем полного весеннего тепла. По поверью народа, на Радуницу родители из могил теплом дохнут. В Белоруссии Радуница прямо и называется дедами. В это время живые приходят на могилы дедов-родителей, приносят кушанья (закуски) и напитки и вместе с умершими совершают трапезу, но в собственном смысле угощают только умерших, причем кладут или катают на могилах великоденские яйца, даже зарывают яйцо в могилу, льют на могилы мед и вино.

Надо заметить, что в языческое время родителей хоронили обыкновенно на высоких горных местах или на горах; относительно живущего поселения в Шенкурском и Вельском округах выражение «идти на горы» значит «идти на кладбище»; на такие же горы язычник выходил и закликать весну; на горах он встречал играющее солнце; на горах и на могильных холмах или курганах, какие язычник ссыпал над умершими, после таяния снегов показывалась первая проталина и затем первая травка. Время появления этой первой зелени и получило наименование Красной (то есть прекрасной) горки, как известной высоты весеннего тепла. Родительский покорм Радуницы совершался на первой зелени и потому совпадал с временем Красной горки.

Дух весеннего тепла веял из могил родителей; их души оживали и носились между живыми. Но весеннее тепло приносили и прилетавшие птицы. Вот немалое основание для заключений языческой мысли, что прилетающие птицы есть эти самые живые души родителей, то есть вообще умерших. Они прилетают из Ирья, из неведомой теплой страны, которая соответствует христианскому раю.

И не одни птицы, но и насекомые, особенно порода жуков, приобретали значение живых душ, способных, как и птицы, о многом вещать и рассказывать живому человеку.

Весной вся природа населялась живыми существами, и по разумению язычника все это такие же вещие души, какую он чувствовал и в собственном существе.

Весенний разлив реки восстанавливал в глазах язычника величавый образ жизни в водяном царстве, и как скоро река после зимнего оцепенения становилась живым существом, то и в ней возрождались живые души – русалки или берегини. Они появлялись на Божий свет с первой зеленью на деревьях и пропадали глубокой осенью, когда пропадала и одежда леса. Это существа земноводные; они жили и в реках, и в лесах на деревьях. По многим признакам язычник и в этих образах своего мифического созерцания почитал души умерших. Сама одежда русалок – белые полотняные развевающиеся сорочки без пояса и зеленые ветви и листья – как среда их весенней жизни уже рисует образ покойника. Они ходят также и нагие, но просят у живых себе одежды. По этой причине им жертвуют полотно или холст на рубашки, также полотенца и целые сорочки, развешивая их на ветвях дуба и на других деревьях. По белорусскому поверью на Троицкой неделе ходят по лесам голые женщины и дети (русалки), которым при встрече во избежание преждевременной смерти необходимо бросить платок или хотя бы лоскут, оторвав от своей одежды. Неделя перед Троицыным и Духовым днем называлась русальной, а четверг этой недели, именуемый семиком, в Вологодской губернии прямо называется русалкой. В Малороссии этот день называется Великим днем русалок, то есть их светлым воскресением; он же назывался навьским великим днем (от «навь» – «мертвец»).

Русальная неделя со днями Троицыным и Духовым носят также имя зеленых Святок, в отличие от Святок рождественских. Действительно, в существенных чертах оба празднества сходны. То были Святки по случаю возрождения небесного огня – света; теперь наставали Святки по случаю возрождения живой природы, распускавшейся зеленым листом деревьев и расцветавшей полевыми цветами. Там во всех обрядах зарождение жизни чествовалось осыпанием, обсевом хлебными семенами. Здесь тоже значение имело яйцо, обыкновенно крашеное, желтое, иногда красное, с которым выходили закликать весну, которое приносили на могилы родителей, кумились им, то есть подавали яйцо сквозь венок и целовались, что означало союз любви и дружбы; пекли с яйцами пироги, лепешки, драчоны, караваи; приготовляли яичницу, с которой в Семик, в день русалок и на Троицу ходили в лес завивать венки. Яичница в эти дни вообще представлялась каким-то необходимым, как бы жертвенным блюдом. Яйцо ведь заключало в себе семя жизни уже не растительной, а прямо живой, или животной.

Вместо снопа, которым олицетворялось божество плодородия и которому поклонялись в рождественские Святки, теперь, в зеленые Святки, такое же почетное место занимала одетая листвой кудрявая березка, пестро разукрашенная лоскутками и лентами как знаками расцветших цветов. В зимние Святки моломой или сеном постилали обрядовый стол, соломой устилали место и путь снопу, ею же постилали пол в избе; теперь вместо соломы на те же надобности употреблялись зеленые ветви, цветы и трава. Тогда обряд празднества находился в руках старших; теперь праздновала молодежь.

Русалки были девы; в зеленые Святки они выходили из рек, озер, колодезей (криниц, родников), на сушу в луга и леса, и шумными гульбищами справляли свое возрождение. Они плескались в воде, хлопали в ладоши, хохотали, аукались, водили хороводы, плясали, пели песни. И для живых русальная неделя – праздник девичий. Как в зимние Святки девицы хоронили по рукам золото со своими мечтами о будущем счастье, так и теперь они завивали свои мечты о счастье в зеленые венки и гадали о том же суженом, о своей судьбе, о девичьей доле. Завивание венков, справляемое обыкновенно в семик, в иных местах так и называется – встреча русалок. В коренном значении «вен», «венок» (от глагола «вить») обозначал «связь», «союз любви». Иначе он назывался вьюнок, вьюн, отчего и весь обряд венков носил имя вьюнец. Впоследствии веном назывался брачный договор и венок, венец освятился церковью как символ бракосочетания. В языческое время венок, свитый из первой березовой листвы и опетый первой весенней песней, конечно, приобретал очаровательную силу. Эти-то венки девицы с песнями несли в лес и бросали русалкам или бросали в реку, отдавая тем же русалкам, все с теми же мыслями и вопросами о будущем счастье.

К кому же обращались эти гадания и эти вопросы? Язычник по своим созерцаниям ни в каком случае не мог говорить с пустым местом, с какой-либо стихией или отвлеченностью, какую может представлять себе только отвлеченная ученость. Он говорил непременно живому существу, а таким живым существом он мог представлять себе только живую душу, таких же людей, как он сам, правда, изменявших свой лик переходом в другое существование, но по его разумению никогда не исчезавших из живого мира. Повсюду в природе язычник видел одно существо – собственную душу. В его глазах это та самая жизнь, которую он боготворил везде, во всякой былинке. Существом собственной души он и населял весь мир. Кто мог отвечать на какой бы то ни было человеческий вопрос, как не то же существо человека, мыслившее и чувствовавшее одинаково с живыми людьми? Поэтому всякое гадание, особенно на Святках во время рождения света, и на Святках во время рождения зеленой природы, в сущности, беседа, переговоры с невидимым миром особой, человеческой же жизни. Живому человеку – язычнику, прирожденному поэту по своим воззрениям, так свойственно обращаться в этот мир и спрашивать о том, что думают о нем милые предки родители и как желают устроить его судьбу.

Вот почему и в старой письменности верование в мертвецов-оборотней входило в состав особых гадательных книг, которых четыре: «Остролог, Острономиа, Землемериа, Чаровник, в них же суть вся дванадесять опрометных лиц звериных и птичиих», о которых свидетельство мы привели выше.

Вот почему и на русальной неделе, как и в зимние Святки, совершалась шумная вакханалия с переряживанием. Да и всякое подобное игрище в старой письменности носило имя русалье. Быть может, в этом имени и лежит коренное понятие о ряженых игрищах как о сходбищах, олицетворявших сонм вызванных к жизни умерших, вообще сонм воскресающей жизни во всей природе.

Поклонение умершим – это не поклонение какому-либо Божеству смерти. Здесь о смерти не было и помышления.

Язычник чествовал своими обрядами живую жизнь и в самых могилах. Поклонялся ожившему духу жизни, который являлся ему в весеннем тепле, в весеннем запахе первой зелени и первых цветов. Чувствовал, что с наступлением весны одухотворение разливалось во всей природе. Кровное родство идей и самых слов о духе, воздухе и душе неизбежно влекло языческую мысль к олицетворению воскресшего духа природы и в образе человеческого духовного существа, теперь из самых могил дохнувшего теплом. Язычник вспоминал об умершем именно в тот момент, когда в природе повсюду замечал пробуждение жизни, и чем это пробуждение ощутительнее, тем сильнее становилось и его желание вызвать на Божий свет этот родной и любезный мир, с которым в свое время он так же радостно встречал весеннее возрождение той же жизни-природы.

В сущности, здесь и в самом человеке воскресало и возрождалось, можно сказать, застывавшее в зимний холод чувство природы, в собственном смысле чувство жизни, которое неотразимо действует на каждое живое существо. Весна в самом человеке раскрывает какие-то неведомые стремления, какую-то неведомую тревогу и тоску, неизъяснимые желания и искания. По языческим понятиям весной (30 марта) даже и домовой очень неспокоен. Весеннее чувство исполняло каждое существо особой потребностью жизни. Эта потребность в разных возрастах различно и выражалась.

Старые и пожилые с любовью вспоминали старую жизнь и взывали к ней на могилах умерших родителей. Они их окликали такими речами: «Родненькие наши батюшки! Не надсажайте своего сердца ретивого, не рудите своего лица белого, не смежите очей горючей слезой. Али вам родненьким не стало хлеба-соли, недостало цветна платья? Али вам, родненьким, встосковалось по отцу с матерьей, по милым детушкам, по ласковым невестушкам? И вы, наши родненькие, вс таньт е, п робу дитес ь, п огляд ите на на с, н а св оих д етуш ек, как мы горе мычем на сем белом свете. Без вас-то, наши родненькие, опустел высок терем, заглох широк двор; без вас-то, родимые, не цветно цветут в широком поле цветы лазоревы, не красно растут дубы в дубровушках. Уж вы, наши родненькие, выгляньте на нас, сирот, из своих домков да потешьте словом ласковым!»

«Родимые наши батюшки и матушки! Чем-то мы вас, родимых, прогневали, что нет от вас ни привету, ни радости, ни той прилуки родительской? Уж ты, солнце, солнце ясное! Ты взойди, взойди с полуночи, ты освети светом радостным все могилушки, чтобы нашим покойничкам не во тьме сидеть, не с бедой горевать, не с тоской вековать. Уж ты, месяц, месяц ясный! Ты взойди, взойди со вечера, ты освети светом радостным все могилушки, чтобы нашим покойничкам не крушить во тьма своего сердца ретивого, не скорбеть во тьме по свету белому, не проливать во тьме горючих слез по милым детушкам. Уж ты, ветер, ветер буйный! Ты возвей, возвей со полуночи, ты принеси весть радостну нашим покойничкам, что по них ли все родные в тоске сокрушилися, что по них ли все детушки изныли во кручинушке, что по них ли все невестушки с гореваньица надсадилися!»

Это песня старой жизни. Молодое колено с любовью искало жизни молодой, искало самой любви и с этой мыслью уходило в луга и леса завивать венки, гадать о будущем счастье и воспевать это счастье, то есть самую любовь, которая, конечно, являлась Божеством и носила любовное имя Лады или Лада, откуда известные слова «ладить», «ладно», «лад», означающие союз, дружбу, любовь. Как зимние Святки открывали время свадьбам, почему рождественский мясоед и прозывался свадебницами, так и первая трава – Красная горка тоже законное время свадеб; с Красной горки начинались хороводы, песни и всякие игрища «между селы», как говорит летопись. «Браков у язычников не бывало, но были игрища между сел. Сходились на игрища, на плясание и на всякие бесовские игрища и тут умыкали себе жен, с которой кто совещался; имели по две и по три жены».

К таким игрищам, несомненно, принадлежали известные и теперь горелки, в которых «гореть» – значит оставаться одиноким в то время, как все стоят парами, и затем бегать и разбивать пару, догонять и умыкать себе девицу. В известном смысле это жребий добывания себе девиц.

Имя весны, как мы упоминали, родственно слову «ясный», а «ясный» одного корня с «ярый», почему у западных славян весна ночила имя «яро». У нас ярь, яровое называется жито, посеваемое весной, каков и овес, идущий от одного корня с весной; яроводье – весенний разлив реки, ярина – летняя шерсть на овцах, ярка – молодая овца и т. п. Другие виды корня «яр» суть жар, пыл; зар-я зар-ница, зр-еть. «Ярый» вообще значит «светлый», «чистый», «белый» (например, ярый воск, мед), «блестящий», «яркий». Это понятия о естестве весеннего времени, которые вместе с тем переносились и на естество нравственное, где «ярый», «яростный» значило «сильный», «буйный», «неукротимый», «горячий», «кипучий», «пылкий», «вспыльчивый», «пламенный», «страстный», отчего гнев царев, ярость царева назывались опалой. Все эти черты воссоздавали поклонение особому Божеству весны Яровиту, как оно называлось у западных славян, или яруну и яриле, как оно обозначается у нас на Руси. Жрец Яровита, высчитывая его качества, от его же имени произносил такие слова: «Я бог твой; я тот, который одевает поля муравою и листвием леса; в моей власти плоды нив и дерев, приплод стад и все, что служит на пользу человека: все это даю чтущим меня и отнимаю у отвергающих меня». Эта речь может отчасти раскрывать смысл поклонения и нашему Яруну. В его имени язычник обожал ярость самой жизни, ее плодотворящую силу, огонь и жар ее весеннего творчества.

Празднование Яровиту, начинавшееся с Красной горки, вероятно, продолжалось в течение всего весеннего времени, до самого Купалья, или до того момента, когда растительное царство восходило к полной своей красоте и зрелости, что приходилось на конец июня. Видимо, это празднование выражалось в обычных хороводах, песнях и игрищах между селами, которые не переставали и не умолкали до самого Купалья. Проводы весны или похороны самого Ярилы, Яруна в образе особой куклы, которую хоронили в земле, сопровождались, как и другие проводы праздничных дней, шумной вакханалией. В иных местах куклу делают из соломы, наряжают в бабий наряд, убирают цветами, кладут в корыто и с песнями несут к реке или озеру, вообще к воде; там по окончании обряда срывают наряд, топчут чучело ногами и бросают в воду.

Должно вообще заметить, что всякие проводы языческих празднеств или особых времен года всегда сопровождались похоронами особой соломенной или другой куклы, которую обыкновенно сжигали, а теперь, с окончанием дней Ярилы, топили в воде, что означало те же похороны, совершаемые только во время Купалья.

Это вещественное олицетворение Божества или самого празднества, естественно возникавшее в уме язычника из всех оснований его верования, служило поводом и для так называемых идолов, кумиров, болванов. От соломы переходили к дереву, от снопа – к образу человека и вытесывали надобную фигуру, а в малом виде лепили ее из глины и даже выливали из металла, как можно судить по некоторым находкам подобных изображений. Такие болваны, которым поклонялись руссы даже и на походе, в чужой земле, описывает араб Ибн-Фадлан.

Красная горка, или первая зеленая трава, как мы говорили, составляла высоту первого весеннего времени. В средней России это приходилось на Юрьев весенний день (23 апреля) или вообще на конец апреля. С первого оклика весны до этих дней проходило около восьми недель. Столько же времени проходило от Красной горки до Купалья, особого празднества в честь летнего солнцестояния или солнечного поворота к зиме, когда теплое время восходило к своей макушке и начинались летние жары. Как в зимние Святки языческое празднество свету-огню сосредоточивалось у христианского праздника Рождества Христова, так и языческое купалье сосредоточивалось у христианского праздника Рождества Святого Иоанна Крестителя – 24 июня. Таким образом, от первого зарождения света-солнца до его высшего торжества проходило целое полугодие, исполненное явственных признаков быстро и сильно развивавшейся жизни во всей природе. Каждую ступень этого развития язычник переживал полным чувством радости, удивления, изумления, поклонения, окликая и закликая песней каждый новый дар Божьей милости, олицетворяя действие этого дара в особом обряде или в особом игрище, творя ему жертвы за домашним столом, изготовляя на жертву особые виды хлебного печенья, особые кушанья. Первый светлый и теплый луч солнца, первое дуновение весеннего тепла, первое движение весенних вод, первая зелень луга, первая зелень дерева, первый цветок, первый дождь, первый гром – все это одно за другим принималось как ниспосылаемый Божьей милостью дар, восхвалялось песней, чествовалось поклонением и, как Божья святыня, получало целебные свойства и силы, употреблялось как, например, умовение весенней водой, или первой росой и первым дождем, или дождем после первого грома – на здоровье, на очищенье или на красоту живому человеку. Свет – огонь жизни, восходя к своей полноте, наконец разгорался чудодейственной силой. Это бывало в ночь на Ивана Купалу. Растительная природа в это время исполнялась чудесами. Цветы и травы приобретали именно в эту ночь такие волшебные силы и свойства, каких в другое время в них не существовало. Теперь-то и необходимо сторожить минуту, когда эти волшебные существа давались в руки. Весь лес горел особой жизнию; деревья переходили с места на место и шумом ветвей разговаривали между собой; «дубы расходились и составляли свою беседу». Сама река в эту ночь бывает подернута каким-то особым, серебристым блеском. Во всем воздухе носится очарование, волшебство, особый (поэтический) страх, оттого что тут же носятся невидимые и неведомые духи, способные натворить всяких бед. К слову сказать, язычник в эту ночь во всей природе созерцал, чувствовал горящий и палящий огонь жизни. Конечно, это был праздник огню-солнцу, почему в это время и зажигались пожары или костры огнем животворным, добытым от трения дерева. Огни зажигались на горах, при реках и источниках, в рощах и лесах. Вокруг огня собирались толпой мужчины и женщины, в венках из цветов, в поясах из трав, пели песни, водили хоровод, плясали и перепрыгивали через костер – на очищение и на здоровье. В иных местах сжигали на костре белого петуха. Все это происходило до самой утренней росы, когда толпа поспешно умывалась росой или уходила к реке, к озеру, к источнику, вообще к воде, и также умывалась и купалась – на очищение от очарований и болезней и на здоровье. Таков существенный смысл употребления в это время огня и воды. В понятиях язычника это купалье, крещение-обновление и очищение водой и огнем, – так, и само слово «купалье», «купало» лингвисты сближают со словом «кипеть», «кипень». В своем коренном значении это слово вполне соответствует слову «ярый», почему ярило и купало в коренном смысле однозначительны. Они сливаются и в языческом поклонении.

По-видимому, как на купальском празднике, так и при всех других годовых обрядах сжигаемый огонь представлял видимый образ того невидимого, но ощущаемого духа, который возводил весну и лито, творил созревание жита и всякой растительности, давал спорынью, плодородие; который и в существе самого человека обнаруживал свои действия особым буйством и яростью жизни, что, конечно, всегда и сопровождалось обычными вакханалиями и игрищами. В 1505 году один игумен так описывал купальскую вакханалию в городе Пскове: «Когда приходит этот великий праздник, день Рождества Предтечева, и в ту святую ночь мало не весь город возмятется и взбесится… Встучит город сей, и возгремят в нем люди… стучат бубны, голосят сопели, гудут струны; женам и девам плескание (плеск в ладоши) и плясание, и главам их накивание, устам их кличь и вопль, все скверные песни, хребтом их вихляние и ногам их скакание и топтание; тут мужам и отрокам (парням) великое прельщение и падение; женам замужним беззаконное осквернение, девам pacтление…» По свидетельству Стоглава, люди, возвращавшиеся домой с этих вакханалий, падали, аки мертвые, от того великого хлохотания. «Те же псковичи, – прибавляет игумен, – в тот святый день выходят, обавники, мужчины и женщины, чаровницы, по лугам и по болотам, в пути и в дубравы, ищут смертной травы и привета, чрево-отравного зелия, на пагубу человечеству и скотам, тут же и дивие копают коренья на потворение и на безумие мужам; это все творят с приговоры сатанинскими…» Мы видели, что вещие травы собирались и на Петров день – 29 июня. Точно так же на другой день после этого праздника, то есть с наступлением мясоеда, происходят особые вакханалии, которые, несомненно, те же купальские или Яруновы вакханалии, перенесенные на мясоед, вероятно, вследствие церковных запрещений веселиться в постные дни.

Таким образом, в течение целого полугодия, в промежутке солнцевых поворотов от зимы на лето и от лета на зиму, язычник праздновал постепенное восхождение природы от холодного, мертвого сна к цветущей и огненной поре лета. Он внимательно и чутко следил за каждым дуновением весеннего тепла, этого радостного и милостивого духа, пел ему песни, водил хороводы, завивая и развевая венки, гадая о счастье и любви и живя сам радостной жизнью всеобщего возрождения; искренне веровал, что той же жизнью должны веселиться и умершие (каковы русалки), что они заодно со всей природой участвуют в ее возрождении и дышат тем же теплом жизни и веселья. По пословице «живой живое и думает», язычник не мог иначе и понять состояние земных дел во время оживления всей природы.

С окончанием купальских празднеств наставала, по народному выражению, макушка лета, начиналась страда – горячая пора полевых работ, следовавших одна за другой без устали и без отдыха. Песни, хороводы, игрища притихали. «Плясала бы баба плясала, да макушка лета настала», – говорит народ об этой страдной поре. «Всем лето пригоже, да макушка тяжела!»

Работы начинались сенокосом, потом следовало жнитво. Созревший хлеб, конечно, возводил мысль язычника к «растителю класов», к Божеству хлебного плодородия, которым, по-видимому, у нас почитался Волос или Велес. Сам праздник жатвы называется волотками. На юге России в начале жатвы завивают волосу бороду. Это делает одна из жниц: захватив в руку куст колосьев, она свивает их на корню, как косу, потом заламывает и в таком виде оставляет. Этот куст-завиток приобретает святое значение; к нему опасаются и прикоснуться из боязни, что от прикосновения того человека изогнет и скорчит в такой же завиток. В костромских местах в начале жатвы оставляют на ниве волотку на бородку – куст несжатых колосьев. На севере (Архангельская губерния) подобный обряд делается в конце жатвы: последние несжатые колосья связывают на корню снопом и украшают этот сноп цветами. Там употребляются даже выражения «хлебную бороду завить» – значит окончить жатву и убрать хлеб; «сенную бороду завить» – окончить сенокос и убрать сено. В Новгородской губернии при завивке Волосу бороды жница воспевает:

Благослови – ка меня, Господи,

Да бороду вертеть:

А пахарю-то сила,

А севцу-то каравай,

А коню-то – голова,

А Микуле – борода.

Если это имя, Микула, должно обозначать известного мифического пахаря русских былин Микулу Селяниновича, то здесь он прямо сближается с Волосом, который, следовательно, не только пастух, скотий Бог, но и селянин-пахарь. Мы уже заметили, что он, точно так же как скифский третий брат, обладал золотой сошкой.

В иных местах подобную бороду завязывают Илье Пророку, из овса, также чудотворцу Николе или самому Христу – явное влияние уже христианских понятий.

Конечно, нива, растущий хлеб, вызывали у язычника чувство особого благоговения и особое внимание ко всем переменам, происходившим там с развитием растительности. С радостью язычник встречал первый колос и освящал его появление особым обрядом. И теперь во Владимирской губернии молодежь собирается на краю села, становится в два ряда лицом друг к другу, схватывается друг с другом обеими руками и таким образом устраивает между рядами как бы мост, по которому проходит малютка-девочка, убранная разноцветными лентами. Каждая пара, как только девочка уходит дальше, перебегает вперед и снова устроивает из рук мост для шествия малютки. Таким образом с перебегами доходят до самой нивы. Это значит – водить колосок. У нивы девочку спускают наземь; она срывает несколько колосьев, бежит с ними в село, прямо к церкви, где и бросает их. При обряди поют песни:

Пошел колос на ниву,

На белую пшеницу…

Ходит колос по яри,

По белой пшенице;

Где царица шла —

Там рожь густа:

Из колоса осьмина,

Из зерна коврига,

Из полузерна пирог.

Родися, родися,

Рожь с овсом;

Живите богато,

Сын с отцом.

Первый сжатый сноп, как и рождественский дед, приобретал значение священное и целебное. Его приносили в избу и ставили в переднем углу. Его семена теперь носят в церковь для освящения, мешают с посевными семенами, а часть берегут на всякую надобность, как целебное средство.

Такое же значение приобретал и последний сноп, который вдобавок наряжали куклой, в женский или мужской убор, с песнями несли во двор и ставили в избе в передний угол. Этот сноп также прозывался дедом и по языческим понятиям действительно представлял самого житного деда – обитателя нивы. Как в доме Домовой, в лесу Леший, в воде Водяной, так и в ниве живет ее живой дух – дед Полевой или Полевик: ростом равен высоте хлеба, а после жатвы – каждому оставшемуся срезанному стеблю. В поле живут также и полудницы русалки, которые в летнюю пору сидят во ржи и хватают малых детей. В Галиции Житного деда представляют стариком с тремя длиннобородыми головами и тремя огненными языками. Не это ли образ Триглава Штетинского, которому поклонялись балтийские славяне.

Все это остатки и отрывки поклонения паханой ниве, созревшему хлебу; все это выражения поэтического чувства и поэтической мысли, которые ни на минуту не покидали язычника во всех его отношениях к Матери-Природе.

В одно время с жатвой, по замечанию поселян уже с Ильина дня, когда настают холодные утренники, приходит осень. Действительно, от самого поворота солнца на зиму, а лета на жары природа мало-помалу уносит куда-то свои живые и веселые силы. С этого времени умолкают певчие птицы; живой лес и поле становятся молчаливыми; птицы потом совсем улетают в неведомые страны, в неведомый Ирий или Вырай, то есть Рай. Ласточки собираются вереницами, ложатся в озера и колодцы, из которых, как сказано выше, весной появлялись русалки – явное дело, что здесь разумелись души померших людей. В первые дни октября в лесу сам Леший куда-то пропадал и лес оставался пустым, как он на самом деле остается пустынным, молчаливым и голым, без листа. Водяной, окованный первым льдом, тоже засыпал на всю зиму. Ясно, что с осенью исчезала жизнь природы, исчезали мало-помалу и духи – образы этой жизни. Ясно, что всякий дух, живший в лесу, в реке, в поле, на ветвях дерева, как русалка, и т. п., – сама жизнь, которую и понять и представить себе язычник иначе не мог, как в образе духа. В этот образ живого духа он облекал и все умершее, не веря от полноты созерцаний жизни, что в мире что-либо умирает навеки. Язычник боготворил природу со всех сторон, поклонялся и веровал ей на всяком месте, при всяком случае. Что бы он ни делал, религиозное чувство к природе не оставляло его ни на минуту. Начало и конец всякого дела он освящал молением – поклонением и жертвой в различных видах, по различию дел, но всегда с глубоким чувством сыновней детской любви и зависимости. В своих отношениях ко всем явлениям природы он истинный ребенок, истинный ее внук, как называл сам себя, упоминая о своих дедах – богах. Его чувства к ней исполнены любви и страха. И это два неиссякаемых источника, из которых били неистощимым ключом все его мифы, все его верования, все его разумение природы, до самых мелких подробностей. Здесь же заключалась и та основа его воззрений на дела внутреннего и внешнего мира, по которой он не мог резко отделять друг от друга добро и зло. Где нынче страх, там завтра все освещалось чувством приязни и любви; где нынче устрашала видимая или невидимая вражда природы, там завтра все покрывалось отношениями полной дружбы и родства. Как ребенок, он веровал в природу как в одно живое, цельное, неразделимое существо и не понимал еще того философского отделения света от тьмы, добра от зла, которое появляется в язычестве уже при философской обработке его начал с помощию мудрых размышлений и глубокомысленных отвлечений.

Представления о злом мире, исполненном неугасимой вражды к человеку, которые теперь существуют в народных верованиях и причисляются к древнему язычеству, несомненно, появились уже в позднее время, когда водворились истинная вера и учение о грехопадении. Наш язычник не понимал еще, что такое грех и откуда он идет, а потому и не мог себе создать точного и ясного представления о началах добра и зла, нравственного света и нравственной тьмы. Все его боги и духи не дают никаких определенных намеков на такое понимание их природы. Никаким враждебным силам наш язычник не поклонялся. Он их не знал. Некоторые исследователи находят эти враждебные силы в умершем мире, в таких духах жизни, которые восставали в зимние Святки или носились в купальскую ночь, появлялись и в другое время повсюду, где их видела языческая мысль. Но это только страшные силы, способные и на добро и на зло, – страшные по той причине, что являлись живущими там, где истинного живого существа не видно, и в такое время, в полночь, когда весь живущий мир спал крепким сном и на улицу не выходил, а между тем звук и шелест жизни не умолкал и в понимании язычника непременно облекался в живое существо. Домовой, Водяной, Леший, Полевой враждовали в то лишь время, когда к тому их побуждала сама жизнь природы, восходящая к своему весеннему расцвету или уходящая к зимнему сну. В сущности, все создания языческого воображения, все божества язычника – добрые его соседи, с которыми надо только знать, как поступать и как устраивать их соседство себе на пользу, для чего существовали умилостивления и жертвы и очень помогали даже чудные силы некоторых трав и других вещих веществ и предметов; помогала сила заклятий или заговоров, разных мифических действий и обрядов и т. п.

Исследователи, вникавшие в существо славянского язычества, и в особенности русского, единогласно обозначают его верой природной, естественной, то есть, надо полагать, такой верой, которая создалась сама собой, как бы выросла из самой земли, как бы народилась вместе с самим народом. Она действительно есть произведение нашей страны и представляет образ понимания и созерцания природы простым умом и чувством простого селянина. Так по крайней мере мы должны судить о нашем язычестве по тем остаткам и обломкам, какие уцелели от его миросозерцания в народном быту и в показаниях старой церковной письменности. Мы видим, однако, что в народных верованиях уцелели больше всего, так сказать, только психические основы язычества, то есть простое чувство природы, с его поэтическими олицетворениями во всех видах, и простое детски слепое верование человека во все, что ни рассказывают ему его чувство и воображение. Мы знаем, что на этих естественных и прирожденных человеку основах народ устраивал свое миросозерцание и под влиянием христианского учения и христианских идей воспринимал эти идеи тоже в живых образах путем олицетворения, так как иначе он не мог их постигнуть.

Как известно, народный ум нигде и никогда не бывает богат отвлеченным мышлением. Он легче всего понимает только то, что может вообразить. Воображение больше всего и управляет его мышлением. Таким образом, эта сторона народных верований в строгом смысле не может быть названа и язычеством. Она простое детство народного ума и чувства, равное по своему существу настоящему детству каждого человека. Во всякое время, и в язычестве, и в христианстве, это детство постоянно создавало и постоянно создает себе живые образы своего разумения вещей и идей. Это простое, прирожденное человеку творчество его поэтической мысли и чувства.

Но можем ли мы основательно говорить, что иного язычества у нас и не было, что наше язычество осталось на первой поре своего развития, то есть, как мы упомянули, на простых, естественных основах простого детского творчества народной фантазии; что оставленные нам летописью и церковной письменностью имена языческих богов и в языческое время оставались одними голыми именами? И здесь мы опять встречаемся с известным заключением худо понятой шлецеровской критики: чего мы не знаем, о чем не сохранилось свидетельств, того не могло существовать и в живой действительности. Остались от языческих богов одни имена, потому что их капища и мифы разрушены христианством, a христианская, одна лишь церковная грамотность в течение веков редко позволяла себе даже упоминать эти проклятые имена, а тем меньше описывать подробности языческого поклонения; мирской светской грамотности, как и светской школы, у нас вовсе не существовало и по церковным запрещениям не должно существовать – вот достаточная причина, почему поэтические рассказы древнего язычества никем не записаны и исчезли из памяти. В устах народа они, несомненно, хранились многие века, воспевались в песнях-былинах, в которых и до сих пор все еще явно ощущается присутствие мифических образов высшего порядка, так называемых старших богатырей. Случайно уцелевшее еще от XII века «Слово о полку Игореве» вводит нас в такой мир живых мифических воззрений и созерцаний, который отстраняет и малейшее сомнение в существовании целого и полного круга русских мифов, носившихся живой жизнью даже над сознанием, воспитанным уже христианскими идеями. Суемудрие некоторых новейших филологов, доказывающих, что наше «Слово», в сущности, есть книжная и, стало быть, мертвая компиляция и в мыслях и в словах, собранная из какого-то неведомого и самим филологам болгарского источника, по меньшей мере обнаруживает только недостаточное знакомство не с одной буквой, а больше всего со смыслом и духом тех старых словес этой песни, которые составляли некогда поэтический язык древних боянов и рассыпаны не в одном «Слове» про Игоря, но и в других памятниках русской древней письменности.

Это «Слово», как давно уже отмечено, есть произведение литературное. Оно не былина народного песнопения, но творение грамотное и, однако, вовсе не книжное, не подражание книжным словесам, то есть книжной церковной речи, а подражание старым словесам поэтического творчества певцов – боянов, откуда эти словеса, как ходячие пословья, общие места, целиком вошли в состав «Слова». В отношении языка основой «Слова» служат только эти старые словеса. Это в собственном смысле литературный язык древней Руси. Некоторые его выражения могут идти от глубокой древности, потому что общие места, ходячие пословья всегда очень любимы народом и всегда долго удерживаются в народной памяти. Таким же путем образовался и церковный поучительный язык, заключающий в себе множество любимых или привычных выражений, которые в течение многих столетий удерживаются во всех произведениях собственного русского написания. Вот причина, почему в старых словесах Игорева певца находим выражения, проникнутые полным мифическим сознанием. «Слово о полку Игореве» вполне удостоверяет, что в нашей старой письменности существовали и другие ему подобные и также записанные песни, в числе которых могли быть и такие, где русские мифы и русское язычество изображены в желанной полноте или по крайней мере с желанными подробностями.

Из предыдущего обзора языческих верований и самых оснований языческого умонастроения и умоначертания уже можно видеть, что сам нрав язычника носит в себе те же черты горячего непреодолимого чувства, каким был исполнен и весь круг его понимания природы. Как известно, теперешние люди много размышляют; размышление – их сила и слабость, потому что во многих случаях оно охлаждает даже и высокие порывы чувства; язычник, наоборот, все понимал только чувством. В подвижности и стремительности его чувства его сила, которая, конечно, чаще всего приводила его к погибели, но зато приводила и к полному торжеству.

В этом отношении о язычнике можно говорить, что он «натура цельная», не раздвоенная и не половинчатая, отнюдь не разъедаемая в своих поступках многообъемлющим отвлечением и размышлением. То качество, которое лежало в основе языческого нрава, можно, пожалуй, назвать донкихотством, самодурством и тому подобными обозначениями его сильной, полной и цельной воли, которая, раз почувствовав прямизну своего направления, уже неизменно и непреодолимо стремилась выполнить себя во всех обстоятельствах и со всеми подробностями.

Можно сказать, что языческий нрав вообще сильнее, чем теперешний; язычник, как мы говорили, жил наиболее чувством, одним чувством на высоте своих идеалов и чувственностью – внизу своих материальных потребностей. По этой причине и весь его нрав состоял из полноты чувства. Это стихия его нравственного существования. Его страсти стремительнее и непреодолимее, пожалуй, можно сказать – животные. Союз любви, родства и дружбы он чувствовал живее, крепче, искреннее, сердечнее, но зато с такой же живостью и силой отдавался злобе и ненависти.

Естественно, что во всех поступках он больше всего уважал ту же самую силу чувства, поэтому мужество и храбрость во всех случаях составляли вершину или венец его нравственных деяний. Византиец Кедрин рассказывает в своей «Истории» один случай (1034 г.) о русских варягах, служивших в греческом войске наемниками. «Один из варангов, – говорит он, – рассеянных в области Фракисийской (в Малой Азии, на Армянской границе) для зимовки, встретив в пустынном месте туземную женщину, сделал покушение на ее целомудрие. Не успев склонить ее убеждением, он прибег к насилию; но женщина, выхватив (из ножен) меч этого человека, поразила варвара в сердце и убила его на месте. Когда ее поступок сделался известным в окружности, варанги, собравшись вместе, воздали честь[90] этой женщине, отдав ей и все имущество насильника, а его бросили без погребения, согласно с законом о самоубийцах».

Немецкие ученые, присваивающие имя варягов одному только германскому племени, принимают и этот случай как доказательство германства варягов именно потому, что здесь обнаруживается во всем блеске германское уважение к женской чести и вообще германская высота нравственности.

Г-н Васильевский, сторонник норманства Руси, в своем образцовом исследовании о варяго-русской дружине в Константинополе очень основательно доказывает, что в этом случае имя варягов принадлежит Русской Руси. Нам кажется, что и толковать здесь о нравственности по нашим теперешним понятиям едва ли находится повод. Здесь простые люди приведены в восхищение мужественным делом женщины и воздали ей справедливую почесть. Не говорим о том, что подобной справедливости, быть может, требовали и варяжские обязательства перед греками, как вести себя посреди чужого населения. Смелый и мужественный подвиг и устав отношений к туземцам – все это вместе послужило основанием для восстановления и торжества житейской правды. По греческим законам все имение такого насильника действительно отдавалось обиженной.

Свод нравственных законов, который существует у теперешних людей, язычнику совсем неизвестен. Первородное дитя природы, он в своих понятиях о нравственности не мог еще выйти из круга стихийных начал нравственного мира. Он еще сам стихийная природа, как можно назвать ту связь побуждений и стремлений, руководимых наиболее чувством и наименее разумом, которая и составляла нравственную почву язычника.

Нравственность человека возрождается и развивается из понятий о человеческом достоинстве. Чувствовал ли и мог ли понимать такое достоинство язычник, взирая на самого себя и относясь к другим? Неразвитая высшим сознанием природа, он смотрел на весь мир только как на почву для собственного существования, где торжествует и поглощает все другое только природная же сила, в каких бы видах она ни выразилась. С этой точки зрения язычник смотрел и на человеческий мир, едва отличая зверя от человека и при ссоре и вражде охотясь за порабощением людей, как и за истреблением зверей. Как мы видели, рабы отличались от всякого другого товара лишь тем, что они товар живой, обладали способностью уходить от владельца, почему с особой заботливостью о сохранности такого товара и толкуют договоры с греками. В этом случае достоинство человека, подобно всякому товару, оценено на вес золота.

Как известно, таково убеждение всего древнего мира. Первичные понятия о нравственной ценности людей народились только в пределах человеческого гнезда, которое именовалось родом, что, конечно, обнаруживало природное происхождение этих понятий, то есть из самого естества животной жизни. Родич – личность, имевшая в глазах рода гнездовое нравственное значение как единица родовой крови. Понятия о родиче составляют уже почву для выработки понятий о человеческом достоинстве. Однако родич – только родная кровь. Достоинство его лица терялось в сплетениях родства. Только одно колено братьев пробуждало идею о равенстве личных прав, о равном достоинстве каждого брата и, следовательно, каждого лица. Поэтому и переход понятий к идеям о равном достоинстве всех людей, всех лиц, переход от родового корня к корню общины, естественно, отмечен родовым именем брата. В общинном быту брат является уже со всеми признаками того личного достоинства, какое потом распространилось в понятиях о достоинстве человека вообще. Но выработка новых отношений между людьми и новых понятий о достоинстве человека шла очень медленно, с растительной постепенностью и вполне зависела от хода самой истории во всей стране. Языческий быт уже в христианское время все еще руководился, как мы сказали, только первобытными стихийными началами нравственности.

Охраняя и защищая свое родовое гнездо и своих птенцов-родичей, этот быт с особой силою развивал стихийное нравственное чувство – месть. Конечно, это единственная и самородная управа в защиту личной и родовой жизни; но она же ввергала эту жизнь в бесконечную вражду и служила главнейшей причиной для взаимного истребления охранявших себя родов и целых племен.

Месть вообще – самый сильный двигатель и устроитель языческой нравственности. Это священный долг и святое право, которое исполнялось без рассуждения и разбора, какие средства нравственны или безнравственны, лишь бы доводили до желанной цели. Высшее нравственное понятие заключалось уже в самой мести.

Мы видели, как действовала мстительница Ольга и мститель Владимир. Несомненно, месть же воспитала и Святославову дружину в ее подвигах в Хозарской области, ибо и отец его Игорь три года собирал войско для мести грекам. Мы видели, что самое начало русских подвигов в Аскольдовом походе на греков тоже вызвано чувством мести за убийство в Царьграде, по словам Фотия, каких-то провевальщиков зерна. А этот случай в полной мере объясняется другим подобным событием, описанным армянским историком конца Х века Асохиком. В то время у греческих царей находился на службе отдельный полк русских, которые даже и на народном языке греков назывались также и варягами. Около 1000 года царь Василий, тот самый, при котором Святой Владимир крестился, ходил в Армению в сопровождении русского отряда. В одно время этот отряд стоял лагерем в местности между теперешним Диарбекиром и Эрзерумом. В той же местности стояли и грузинские полки. Войны не было. Царь Василий приходил в Армению с миром и делал дружелюбные приемы властителям Грузии и Кавказа. Случилось, «что из пехотного отряда рузов (так армянин пишет имя Руси. – И.З.) какой-то воин нес сено для своей лошади. Подошел к нему один из грузин и отнял у него сено. Тогда прибежал на помощь рузу другой руз. Грузин кликнул к своим, которые, прибежав, убили первого руза. Тогда весь народ рузов, бывший там, поднялся на бой. Их было шесть тысяч человек пеших, вооруженных копьями и щитами. Тех рузов выпросил царь Василий у царя рузов в то время, когда он выдал сестру свою замуж за последнего. В это же самое время рузы уверовали во Христа. Все князья и вассалы грузинские выступили против них и были побеждены…». Другой армянский историк говорит, что «тридцать человек самых знатных умерли на том месте. В этот день не ускользнул ни один благородный грузин, все заплатили немедленной смертью за свое преступление».

Вот по какой причине имя Руси было страшно всем врагам и разносило победу по всем окрестным странам. Однако и в этом случае Русь действовала справедливо и законно. Еще в договорах Олега и Игоря убийца должен умереть на месте убийства. Сопротивление грузин только увеличило число жертв. Никакой обиды, а тем более убийства Русь не прощала никогда и рано ли, поздно ли наносила верное отмщение. Неудовлетворенная месть горела и не потухала многие годы, и история русских войн с соседями, а равно и домашних междоусобий, конечно, главным образом всегда исполнена счетами мести за нанесенные обиды. Месть в то время единственное основание людской правды; на возмездии основывалась и всякая справедливость.

Но если месть почиталась единственной правдой, самым существом правды, то понятно, что при ее исполнении всякие средства казались не только позволенными, но даже и необходимыми. Да и вообще в глазах язычника всякая цель его стремлений и чувствований становилась правдой для его нравственных поступков, тем более что круг его нравственных уставов не очень обширен.

Из чувства и права мести сама собой вырастала новая стихия людских отношений – самоуправство. Сильный стремительностью чувства, язычник поступал самоуправно везде, где своя воля сильнее чужой воли.

Если в понятиях язычника цель его стремлений и чувствований оправдывает всякие средства и не заставлена различными соображениями о нравственности или безнравственности поступка, то мы напрасно будем рассуждать, что поступки Олега, Ольги, Владимира коварны, низки, недостойны правдивого, а тем более мудрого человека. Коварство как доля или свойство хитрости у язычника почиталось высшей способностью ума и употреблялось только там, где недоставало прямой силы. Сам летописец, уже христианин, изображая дела Олега при занятии Киева, дела Ольги по случаю мести древлянской, вовсе и не помышляет, что это поступки только коварные. Напротив, выставляет их как дела мудрые, хитрые, ибо сами слова «хитрость» и «хитрец» означали в то время способность творческую, вдохновенную, вещую. Хитрец и хитрок значили просто – художник своего дела. Хитрые поступки и дела, в каком бы виде они ни обнаруживались, приводили язычника в восхищение и восторг как высокие качества ума. Нравственный разбор в этих случаях появился уже в христианское время, когда восстановились уже другие жизненные идеалы, и нет ничего ошибочнее судить и осуждать языческую нравственность с точки зрения современных нравственных понятий, к тому же и существующих больше всего только в поучении, в теории, на словах и на бумаге, больше всего в хвастовстве современными успехами развития. Язычник, поступая по-язычески, со всех сторон прав, потому что таково его воззрение на жизнь и нравственность. Правы ли современные люди, поступающие все еще по-язычески, проповедующие даже такую языческую истину, что все, что тебе мешает и сопротивляется на твоем пути, должно быть всячески истребляемо, должно погибать, ибо таков закон борьбы за существование, правы ли эти люди, вмести с тем твердо знающие и высший идеал, и высший закон нравственных поступков?

В понятиях о нравственности, как и во всех других своих воззрениях, язычник был сама природа, простая, вполне чувственная природа, неразвитая сознательною мыслию. Поэтому его совесть допускала очень многое, чего мы уже не прощаем и почитаем за великий грех. Он, например, бывал часто бесстыден в отношениях к другому полу, о чем говорят в Х веке арабы, видевшие руссов на Волги, о чем свидетельствует и наш летописец, описывая древний, а быть может, еще и современный ему быт древлян, северян, вятичей и т. д. Летописец же рассказывает былину про язычника Владимира, как он бесстыдно отомстил Полоцкой Рогнеде за то, что назвала его робичичем, сыном рабы, и не захотела пойти за него замуж. Однако все это рисует не разврат нрава, как у римлян в последние столетия их жизни, не падение общества, а одно малолетнее детство этого общества, по нравственным понятиям еще не отделившегося от неразумной животной природы и не ведавшего вины в подобных поступках. Из той же близости к животной природе вырастали и все другие качества языческих нравов, недобрые и добрые.

Мы сказали, что хитрость и коварство, как ловкие орудия ума, без которых, например, невозможно поймать ни одного зверя, ни одной птицы, в людских отношениях употреблялись, однако, только там, где недоставало прямой силы. Как скоро язычник сознавал свою силу и могущество, он действовал всегда прямо, открыто, честно. Святослав всегда вперед посылал сказать соседним странам, с которыми хотел воевать: «Иду на вас!» Святослав говорил так, конечно, от лица всей своей дружины, от лица всей Руси, что вполне соответствовало положению тогдашних русских дел. Но каждый из храбрых, каждый его дружинник, воспитанный с ним вместе в сознании русского могущества, – такой же Святослав в своих нравах и поступках. Об этом засвидетельствовал и летописец, говоря, что со Святославом вся его дружина жила одинаково. Сознание своей силы и могущества есть уже качество богатырское, и потому идеал нравственного человека по языческим понятиям должен выразиться по преимуществу в лице богатыря, как он изображается в народных песнях-былинах. Храбрые Святославовой дружины действительно богатыри, почему и византийская риторика в описании Святославовых битв, как мы видели, очень походит на песню-былину. В ней, как и в наших песнях-былинах, богатырь-воевода хватает врага за пояс и помахивает им, защищаясь, как щитом или палицей; и в ней богатыри рассекают пополам и людей и лошадей. Борьба с богатырями заставила и греческого ритора сказать богатырское слово (так в древности именовалась песня-былина) в честь великих и истинно богатырских подвигов этой борьбы.

Как образ не простой, а стихийной силы, буйной и ярой, как сама природа, богатырь, этот буй тур и яр тур древних песен, конечно, не знал нравственных слабостей или пороков бессилия, каковы коварство, вероломство, криводушие, малодушие, трусость и т. п. Самая жестокость и свирепость, до которых в иных случаях доходил в своих подвигах и богатырь, только выражение простой стихийности его богатырской силы и богатырского нрава. Если христианская нравственность требует именно обуздания страстей, то языческая нравственность тем и отличалась, что в ней всякое движение чувства получало стремительность и горячность самой стихии. Война, месть врагу, истребление врага не простое отношение вражды, но стихийное чувство злобы и ненависти. Вот почему и благодушный, добрейший по своей природе Илья Муромец становился диким зверем, когда сокрушал врага.

Богатырское дело – дело дружинное. В нем и нравственность должна носить черты дружинного быта и особенно дорожить теми качествами, какие создавали высоту дружинного идеала.

Различная бытовая среда воспитывала и различные нравы, и различные нравственные понятия. Нрав зверолова, конечно, не во всем походил на нрав земледельца, как и нрав богатыря-воина – на нрав промышленника-торговца. В каждой среде создавались свои идеалы нравственных людей, и надо заметить, что язычник очень верно определял достоинство самого корня нравственных поступков в каждой отдельной среде быта. Звериный и птичий промышленник почитал неприкосновенной святыней чужую добычу, хотя бы она встречалась ему в самом глухом, пустынном месте. Купец почитал выше всего правое, то есть верное, слово, честность в исполнении обязательств и сделок. И промышленник-охотник и промышленник-купец на самих себе очень хорошо испытывали великую тяжесть всех трудов, с какими доставались промысловые добычи, и потому сколько берегли свою собственность, столько же уважали и неприкосновенность чужих добытков труда. Мы видели, с какой заботою руссы оберегали на Черном море во время крушения чужие ладьи и товары, и знаем также, как они преследовали злодеев должников.

Вообще должно заметить, что нравственные понятия в языческой жизни нарождались сами собой, под влиянием самих дел и условий языческого быта. Таковы известные обстоятельства немой торговли, без слов, о которой скажем ниже и которая, как древнейший неизбежный способ сделок между чужими племенами и между людьми, не разумевшими языка друг у друга, в древних торговых сношениях случалась нередко; самые свойства такого образа сношений заключали уже в себе плодовитое зерно для развития самых прямых и в высокой степени твердых и честных отношений и к собственному слову, и к чужому имуществу. Добрые нравственные качества человека в этих обстоятельствах являлись вовсе не от доброго поучения, а как неизбежное последствие его бытовых порядков; они нарождались и воспитывались самим делом повседневной жизни, потому что во многих случаях при тогдашнем состоянии общества быть честным, держать крепко правое слово язычнику выгоднее, ибо хитрый обман в повседневных сделках разрушал самую основу сношений, которые в то время вообще достигались с немалым трудом. Таким образом, можно сказать, что вся нравственность язычника и в добрых, и в худых своих стремлениях, – естественное произведение самой природы тогдашнего быта.

ЛИТЕРАТУРА

(Источники сведений и иллюстраций)

Абрамов Ю.А., Дёмин В.Н. 100 великих книг. М., 1999.

Агеева Р. А., Васильев В.Л., Горбаневский М.В. Старая Русса: Тайны имени древнего города. М., 2002.

Азбелев С.Н. Предания о древнейших князьях Руси по записям IX—XX вв. // Славянская традиционная культура и современный мир. Вып. 1. М., 1997.

Алексеева Л.М. Полярные сияния в мифологии славян. М., 2001.

Амброз А.К. Раннеземледельческий культовый символ («ромб с крючками») // Сов. археология. 1965. № 3.

Андреев А. Магия и культура в науке управления. СПб., 2000.

Он же. Мир Тропы: Очерки русской этнопсихологии. СПб., 2000.

Аничков Е.В. Язычество и Древняя Русь. СПб., 1914.

Аномалии и чудеса Подмосковья. Картогр. прил. к журн. «Лик». Вып. 1. М. – Красногорск, 2001.

Апокрифы древней Руси. Тексты и исследования. М., 1997.

Археология с древнейших времен до Средневековья. В 20 т. М., 1981—2000. Изд. не завершено.)

Асов А.И. Славянские боги и рождение Руси. М., 1999.

Он же. Славянские руны и «Боянов гимн». М., 2000.

Афанасьев А.Н. Народ-художник: Миф. Фольклор. Литература. М., 1986.

Он же. Поэтические воззрения славян на природу. В 3 т. М., 1994.

Бадер О.Н. Элементы культа светил в палеолите // Древняя Русь и славяне. М., 1978.

Белова О.В. Славянский бестиарий. М., 2000.

Бернштам Т.А. Следы архаических ритуалов и культов в русских молодежных играх «ящер» и «олень». Опыт реконструкции.) // Фольклор и этнография: Проблемы реконструкции фактов традиционной культуры. Л., 1990.

Бессонов П.А. Калики перехожие. Вып. 1 – 6. М., 1861 – 1864.

Библиотека литературы Древней Руси в 20 т. Т. 1 – 10. М., 1997—2001. (Изд. продолжается.)

Библиотека русского фольклора в 20 т. Т. 1 – 11. М., 1988 – 2001. (Изд. продолжается.)

Блок А.А. Поэзия заговоров и заклинаний // Собр. соч. в 8 т. Т.5. М. – Л., 1962.

Бобринской А.А. О некоторых символических знаках, общих первобытной орнаметике всех народов Европы и Азии // Труды Ярославского областного съезда исследователей истории и древностей Ростово-Суздальской области. М., 1902.

Богуславская И.Я. Русская народная вышивка. М., 1972.

Брей У., Трамп Д. Археологический словарь. М., 1990.

Буслаев Ф.И. Исторические очерки русской народной поэзии и искусства. Т. 1 – 2. СПб., 1861.

Бычков А.А., Низовский А.Ю., Черносвитов П.Ю. Загадки Древней Руси. М., 2000.

Варвары: Сборник статей по истории древнего мира и Средневековой Европы. М., 1999.

Васильев М.А. Язычество восточных славян накануне крещения Руси: Религиозно-мифологическое взаимодействие с иранским мифом. Языческая реформа князя Владимира. М., 1999.

Велецкая Н.Н. Языческая символика славянских архаических ритуалов. М., 1978.

«Великая хроника» о Польше, Руси и их соседях XI—XIII вв. М., 1987.

Великорусские заклинания. Сборник Л.Н. Майкова. СПб., 1994.

Великорусские сказки в записях И.А. Худякова. М. – Л., 1964.

Вернадский Г.В. Древняя Русь. Тверь – М., 1996.

Власова М.Н. Новая АБЕВЕГА русских суеверий. Иллюстр. словарь. СПб., 1995.

Гальковский Н.М. Борьба христианства с остатками язычества в Древней Руси. М., 2000.

Гаркави А.Я. Сказания мусульманских писателей о славянах и русских (с половины VII века до конца Х века по Р.Х.). СПб., 1870.

Герберштейн С. Записки о Московии. М., 1988.

Голубиная книга: Русские народные духовные стихи XI—XIX веков. М., 1991.

Грушко Е.А., Медведев Ю.М. Энциклопедия славянской мифологии. М., 1996.

Гумилев Л.Н. Этногенез и биосфера Земли. Л., 1990.

Гумилев Л.Н. Этносфера: История людей и история природы. М., 1993.

Гусева Н.Р. Русские сквозь тысячелетия: Арктическая теория. М., 1998.

Гусева Н.Р. Славяне и арьи: Путь богов и слов. М., 2002.

Даль В.И. Толковый словарь живого великорусского языка. В 4 т. М., 1994.

Даркевич В.П. Символы небесных светил в орнаменте Древней Руси // Сов. археология. 1960. № 4.

Дёмин В.Н. Гиперборея: Исторические корни русского народа. М., 2 00 0.

Дёмин В.Н. Тайны русского народа: В поисках истоков Руси. М., 1997.

Денисова И. М. Вопросы изучения культа священного дерева у русских. М., 1995.

Доленга-Ходаковский З.Я. Проект ученого путешествия по России для объяснения древней славянской истории // Сын Отечества. 1820. Ч. 63 – 64. № 27 – 33.

Доленга-Ходаковский З.Я. Разыскания касательно русской истории // Вестн. Европы. 1819. № 20.

Древние российские стихотворения, собранные Киршею Даниловым. СПб., 2000.

Древность. Арьи. Славяне. М., 1996.

Древняя Русь в свете зарубежных источников. М., 1999.

Дубов И.В. Новые источники по истории Древней Руси. Л, 1990.

Есенин С.А. Ключи Марии // Собр. соч. в 5 т. Т. 5. М., 1962.

Ефименко П.С. О Яриле, языческом Божестве русских славян. СПб., 1869.

Жаков К.Ф. Биармия: Коми литературный эпос. Сыктывкар, 1993.

Жарникова С.В. К вопросу о возможной локализации священных гор Меру и Хары индоиранской (арийской) мифологии // Информ. бюл. МАИКЦА. 1988. № 11.

Женщина и вещественный мир культуры у народов Европы и России. СПб., 1999.

Жизнеописания достопамятных людей земли русской. Х – ХХ вв. М., 1992.

Забелин И.Е. История русской жизни с древнейших времен. В 2 т. М., 1876 – 1879.

Забылин М. Русский народ, его обычаи, обряды, суеверия и поэзия. М., 1880.

Зарубин Л.А. Солнце и зори в праславянском и славянском изобразительном искусстве // Сов. славяноведение. 1975. № 1.

Он же. Сходные изображения Солнца и зари у индоарийцев и славян // Там же. 1971. № 6.

Зеленин Д.К. Восточнославянская этнография. М., 1991.

Иванов С.В. Орнамент народов Сибири как исторический источник. М. – Л., 1963.

Изобразительные мотивы в русской народной вышивке. М., 1990.

Иловайский Д.И. Начало Руси. М., 1996.

Он же. Рязанское княжество. М., 1997.

Кандыба В.М. Запрещенная история. СПб., 1998.

Карамзин Н.М. История государства Российского в 12 т. Т. 1 – 6. М., 1989 – 1998. (Изд. продолжается.)

Кёйпер Ф.Б.Я. Труды по ведийской мифологии. М., 1986.

Киреевский П.В. Собрание народных песен. Тула, 1986.

Классен Е.И. Новые материалы для истории славян вообще и славяно-руссов дорюриковского времени в особенности. Вып. 1 – 3. М., 1854.

Ключевский В.О. Соч. в 9 т. М., 1987 – 1990.

Кобычев В.П. В поисках прародины славян. М., 1973.

Ковалевский А.П. Книга Ахмеда ибн-Фадлана о его путешествии на Волгу в 921 – 922 гг. (Статьи, пер. и коммент.). Харьков, 1956.

Кожинов В.В. История Руси и русского слова (конец IX – начало XVII века). М., 1999.

Колчин А. Верования крестьян Тульской губернии // Этногр. обозрение. 1899. № 3.

Конецкий В.Я. Новгород и начало Русского государства. В. Новгород, 2002.

Коринфский А.А. Народная Русь: Круглый год сказаний, поверий, обычаев и пословиц русского народа. Смоленск, 1995.

Коробко Н.И. Образ птицы, творящей мир, в русской народной поэзии и письменности // Известия отдния рус. яз. и словесности имп. Акад. наук. 1909. Т.14. Кн.4.

Косвен М.О. Матриархат. М. – Л., 1948.

Костомаров Н.И. Славянская мифология. Киев, 1847.

Кто они и откуда? Древние связи славян и ариев. М., 1998.

Кузнецова В.С. Дуалистические легенды о сотворении мира в восточнославянской фольклорной традиции. Новосибирск., 1 99 8.

Кузьмин А.Г. Русские летописи как источник по истории Древней Руси. Рязань, 1969.

Кур А.А. Из истинной истории наших предков // Молодая гвардия. 1994. № 1.

Лаврентьевская летопись. М., 1997.

Легенды и предания Волги-реки. Нижний Новгород, 1998.

Лепёхин И.И. Дневные записки путешествия… по разным провинциям Российского государства. Т. 1 – 4. СПб., 1771 – 1805.

Лесной Сергей. Откуда ты, Русь? Ростов-на Дону, 1995.

Ломоносов М.В. Древняя российская история от начала российского народа до кончины великого князя Ярослава Первого или до 1054 года. СПб., 1766.

Мавродин В.В. Происхождение русского народа. Л., 1978.

Мазалова Н.Е. Состав человеческий: Человек в традиционных соматических представлениях русских. СПб., 2001.

Мазуринский летописец // Полное собрание русских летописей. Т.31. М., 1968.

Максимов С.В. Нечистая, неведомая и крестная сила. Т. 1 – 2. М., 1993.

Макушев В. Сказания иностранцев о быте и нравах славян. СПб., 1861.

Маслова Г.С. Народная одежда в восточнославянских традиционных обычаях и обрядах XIX – начала XX в. М., 1984.

Маслова Г.С. Орнамент русской народной вышивки. М., 1978.

Миграции и оседлость от Дуная до Ладоги в первом тысячелетии христианской эры. СПб., 2001.

Милюков П.Н. Расселение славян; Древнейший быт славян; Религия славян // Книга для чтения по истории Средних веков. Вып. 1. М., 1896.

Миролюбов Ю. Сакральное Руси. Т. 1 – 2. М., 1998.

Мифология: Иллюстр. Энцикл. словарь. СПб., 1996.

Мифы древней Волги. Саратов, 1996.

Мифы и магия индоевропейцев. Вып. 1 – 11. М., 1995 – 2002.

Мифы народов мира. Энциклопедия в 2 т. М., 1980 – 1982.

Мурзаев Э. М. Словарь народных географических терминов. В 2 т. М., 1999.

Мыльников А.С. Картина славянского мира: взгляд из Восточной Европы. Этногенез, легенды, догадки, просто гипотезы XVI – начала XVIII века. СПб., 1996.

Мыльников А.С. Картина славянского мира: взгляд из Восточной Европы. Представления об этнической номинации и этничности XVI – начала XVIII века. СПб., 1999.

Мюллер М. Сравнительная мифология // Летописи русской литературы и древности. Т.5. М., 1863.

Надеждин Н.И. О русских народных мифах и сагах в применении их к географии и особенно к этнографии русской // Рус. беседа. 1857. № 3.

Народные русские сказки. В 3 т. Сборник А.Н. Афанасьева. М., 1957.

Народные русские сказки не для печати, заветные пословицы и поговорки, собранные и обработанные А.Н. Афанасьевым. 1857 – 1862. М., 1997.

Начала цивилизации (Даниленко В.Н. Космогония первобытного общества; Шилов Ю.А. Праистория Руси). Екатеринбург – М., 1999.

Неизданные сказки из собрания Н.Е. Ончукова. СПб., 2000.

Немирович-Данченко В.И. Великая река. СПб., 1902.

Он же. Кама и Урал. СПб., 1890.

Он же. По Волге. СПб., 1877.

Нидерле Л. Славянские древности. М., 1956.

Николаева Н.А., Сафронов В.А. Истоки славянской и евразийской мифологии. М., 1999.

Никольский Н.М. Дохристианские верования и культы днепровских славян. М., 1929.

Новгородская первая летопись старшего и младшего из-во да. Р яз ань, 2 00 1.

Новгородские былины. М., 1978.

Новгородские летописи. СПб., 1879.

Озерецковский Н.Я. Путешествие академика Н. Озерецковского по озерам Ладожскому, Онежскому и вокруг Ильменя. СПб., 1812.

Олеарий А. Описание путешествия в Московию. М., 1996.

Онежские былины, записанные А.Ф. Гильфердингом. 4-е изд. Т. 1 – 3. М. – Л., 1949 – 1951.

Орбини М. Книга историография початия имени, славы и расширения народа славянского… СПб., 1722.

Отечественная история с древнейших времен до 1917 года. Энциклопедия в 5 т. Т. 1 – 3. М., 1994 – 2000. (Изд. продолжается.)

Паллас П.С. Путешествие по разным провинциям Российского государства. Ч. 1 – 3. СПб., 1773 – 1788.

Памятники литературы Древней Руси. В 12 т. М., 1978 – 1994.

Паранин В.И. Историческая география летописной Руси. Петрозаводск, 1990.

Он же. История варваров. Ч. 1. СПб., 1998.

Перо Жар-птицы: Очерки о декоративном искусстве Владимирского края. Ярославль, 1988.

Песни русских сектантов мистиков // Зап. имп. Рус. геогр. об-ва по отд-ию этнографии. Т.35. СПб., 1912.

Песни, собранные П.В. Киреевским. Вып. 1 – 10. М., 1860 – 1874.

Песни, собранные П.Н. Рыбниковым. 2-е изд. Т. 1 – 3. М., 1909—1910.

Повесть временных лет. СПб., 1996.

Полное собрание русских летописей (ПСРЛ). Т. 1 – 41. СПб.; М. – Л., 1841 – 2001. (Изд. продолжается.)

Попов А.Н. Изборник славянских и русских сочинений и статей, внесенных в хронографы русской редакции. М., 1869.

Послание Василия Новгородского Федору Тверскому о рае // Библиотека литературы Древней Руси. СПб., 1999.

Пропп В.Я. Исторические корни волшебной сказки. СПб., 1996.

Пыпин А.Н. История русской этнографии. В 4 т. СПб., 1890 – 1892.

Радзивиловская летопись. (Факс. воспроизведение рукописи. Текст. Исследования. Описание миниатюр). В 2 т. СПб., 1994.

Рапов О.М. Знаки Рюриковичей и символ сокола // Сов. археология. 1968. № 3.

Русская вышивка и кружево. Собр. гос. ист. музея. М., 1982.

Русский рисованный лубок конца ХVIII – начала ХIХ века. М., 1992.

Русский эротический фольклор. (Песни. Обряды и обрядовый фольклор. Народный театр. Заговоры. Загадки. Частушки.) М., 1995.

Рыбаков Б.А. Мир истории. Начальные века русской истории. М., 1984.

Он же. Язычество древних славян. М., 1981.

Он же. Язычество Древней Руси. М., 1987.

Савельев Е.П. Древняя история казачества. М., 2002.

Садовников Д.Н. Сказки и предания Самарского края. СПб., 1884.

Самоквасов Д.Я. Происхождение русского народа. М., 1908.

Сафронов В.А. Индоевропейские прародины. Горький, 1989.

Сахаров И.П. Сказания русского народа. Тула, 2000.

Сборник великорусских сказок архива русского географического общества. Вып. 1 – 2. Пг., 1917.

Сборник Кирши Данилова. М., 1977.

Свод древнейших письменных известий о славянах. Т. 1 – 2. М., 1994 – 1995.

Се повести временных лет (Лаврентьевская летопись). Арзамас, 1993.

Седов В.В. Славяне в древности. М., 1994.

Секс и эротика в русской традиционной культуре. М., 1996.

Семенова М. Мы – славяне. СПб., 1997.

Серяков М.Л. «Голубиная книга» – священное сказание русского народа. М., 2001.

Сказания Великого Новгорода, записанные Александром Артыновым. М., 2000.

Сказания мусульманских писателей о славянах и русских (с половины VII до конца Х века по Р.Х.). СПб., 1870.

Сказания Ростова Великого, записанные Александром Артыновым. М., 2000.

Славяне и скандинавы. М., 1986.

Славянская мифология. Энцикл. словарь. М., 1995.

Славянские древности: Этнолингв. словарь в 5 т. Т. 1. М., 1995; Т. 2. М., 1999. (Изд. продолжается.)

Славянские хроники. СПб., 1996.

Словарь русского языка XI—XVII вв. Т. 1 – 25. М., 1975 – 2000. (Изд. продолжается.)

Смоленск и Гнёздово в истории России. Смоленск, 1999.

Соболев А.Н. Мифология славян: Загробный мир по древнерусским представлениям. СПб., 1999.

Он же. Обряд прощания с землей перед исповедью (заговоры и духовные стихи). Владимир, 1914.

Соколова В.К. Весенне-летние календарные обряды русских, украинцев и белорусов. М., 1979.

Соловьев С.М. История России с древнейших времен. Кн. 1 – 15. М., 1959 – 1966.

Он же. Очерк нравов, обычаев и религии славян, преимущественно восточных, во времена языческие // Соч. Т. 19. М., 1996.

Срезневский И.И. Исследование о языческом богослужении древних славян. СПб., 1848.

Срезневский И.И. Материалы для словаря древнерусского языка. Т. 1 – 3. М., 1958.

Срезневский И.И. Об обожании Солнца у древних славян // Журн. Мин-ва народного просвещения. Ч. 51. 1846.

Старая Ладога – древняя столица Руси. СПб., 1996.

Сумцов Н.Ф. Символика славянских обрядов. М., 1996.

Сяков Ю.А. Тайны Старой Ладоги: Факты, гипотезы, размышления. Волхов, 2000.

Татищев В.Н. История Российская. Собр. соч. в 8 т. М., 1994 – 1996.

Он же. Избранные труды по географии России. М., 1950.

Терещенко А.В. Быт русского народа. Вып. 1 – 7. М., 1997 – 1999.

Тилак Б.Г. Арктическая родина в Ведах. М., 2001.

Тредиаковский В.К. Три рассуждения о трех главнейших древностях российских // Полн. собр. соч. в 3 т. Т. 3. СПб., 1849.

Третьяков П.Н. По следам древних славянских племен. Л., 1982.

Трубачев О.Н. К истокам Руси (наблюдения лингвиста). М., 1993.

Трубачев О.Н. Этногенез и культура древнейших славян: Лингв. исследования. М., 2002.

Тульские древности: Энцикл. словарь-справочник. Тула, 1995.

Фасмер М. Этимологический словарь русского языка. Т. 1 – 4. М., 1964 – 1973.

Фаминцын А.С. Божества древних славян. СПб., 1995.

Хомяков А.С. О старом и новом. Статьи и очерки. М., 1988.

Чайковский А.П. Родина народа арийской расы. Б/м., 1914.

Чернобров В.А. Энциклопедия загадочных мест Земли. М., 2000.

Черных П.Я. Историко-этимологический словарь современного русского языка. Т. 1 – 2. М., 1993.

Чудинов В.А. Загадки славянской письменности. М., 2002.

Шафарик П.Й. О Свароге, боге языческих славян. Б/м., 1843.

Он же. Славянские древности. Т. 1 – 2. М., 1837 – 1848.

Шахматов А.А. Древнейшие судьбы русского племени. Пг., 1919.

Шейн П.В. Великорусс в своих песнях, обрядах, обычаях, верованиях, сказках, легендах и т. п. СПб., 1900. Т. 1. Вып. 1.

Шепинг Д.О. Мифы славянского язычества. М., 1997.

Шилов Ю.А. Прародина ариев. Киев, 1995.

Шрадер О. Индоевропейцы. СПб., 1913.

Элиаде М. Очерки сравнительного религиоведения. М., 1999.

Эрбен (Ербен) К.Я. О славянской мифологии. (Письмо к А.Ф. Самарину). // Рус. беседа. 1857. Кн. 4.

Этнография восточных славян. Очерки традиц. культуры. М., 1997.

Примечания

1

См.: Смолицкая Г.П. Гидронимия бассейна Оки: Список рек и озер. М., 1976.

2

Сюда же следует отнести и других подвижников и радетелей традиционной русской культуры, собирателей фольклора и народной лексики: Владимира Даля, Александра Афанасьева, Федора Буслаева, Ивана Сахарова, Павла Рыбникова, Александра Гильфердинга, Сергея Максимова и других.

3

Бонгард-Левин Г.М., Грантовский Э.А. От Скифии до Индии. Древние арии: мифы и история. СПб., 2001. С. 94.

4

Подстрочный пер. В.В. Латышева.

5

Сторонники антиарийской интерпретации пытаются вывести название этой реки из финно-угорского корня «ар», означающего «лужа», или пастушеского крика «аря!», которым мордва погоняла скот. Другая этимология гидронима «арья» – от тюркского слова «ара», означающего «промежуток»: якобы по течению этой реки проходила некогда граница между русскими и татарскими территориями. Некоторые топонимисты склонны выводить название сакральной реки не из санскритского слова arya, а, скажем, из марийского мужского языческого имени Арий, хотя, как известно, в библейском (и соответственно в православном) именослове также имеется имя Арий, образованное, как полагают, от древнееврейского слова, означающего «лев». Мне представляется, что корни всех этих лексем следует искать в общем праязыке, а гидроним «арья» в первую очередь связан все же с индоевропейской традицией и арийскими миграциями, ономастические реминисценции которых содержатся в Ведах.

6

См., например: Коновалова И.Г. Восточная Европа в сочинении ал-Ид риси. М., 1999. С. 146.

7

Повесть временных лет. Пер. Д.С. Лихачева. М., 1996. С. 151. (Выделено мною. – В. Д.)

8

Кочергина В.А. Санскритско-русский словарь. М., 1987. С. 531.

9

См.: Бэшем А. Чудо, которым была Индия. М., 1977. С. 347.

10

См.: Санин Г., Панкратова К. Четвертая раса: Ученые из Екатеринбурга нашли под Салехардом захоронения, способные пролить свет на историю европейских этносов // Итоги. 2001. 9 окт.

11

В греческом языке топоним – символ таинственного и недосягаемого Севера пишется через «тету» и воспроизводится в разных языках по-разному – и как Туле (Тула), и как Фуле (Фула). В русском языке приняты одновременно и та и другая огласовки. Например, название знаменитой баллады Гёте, написанной им еще в 25-летнем возрасте и включенной впоследствии в первую часть «Фауста», переводится нынче исключительно как «Фульский король». В немецком же оригинале четко значится «т»: «Es war ein Kыnig in Thule…» (дословный перевод: «(Жил)-был (один) король в Туле…»). В «Фаусте» эту балладу напевает беззаботная Маргарита, еще не ведающая о своей трагической судьбе. Между тем практически во всех переводах «Фауста» (а их на русском языке насчитывается до десяти), включая классические переводы В. Брюсова, Н. Холодковского и Б. Пастернака, Thule передается лишь как Фуле. Лишь Афанасий Фет (он также перевел обе части «Фауста») поставил в точном соответствии с оригиналом Туле (через «фиту»), но его перевод не переиздавался с конца ХIХ века. Одно из названий прародины человечества – Ultima Thule («самый далекий Туле»; иногда переводят – «крайний Туле»): с таким эпитетом утвердилось имя древней Северной земли в мировой истории, географии и поэзии. Устойчивое латинское словосочетание, превратившееся в крылатое выражение, введено в оборот Вергилием в «Георгиках» (I, 30).$Согласно словарю Владимира Даля, понятие «тула» – это «скрытое, недоступное место» – «затулье», «притулье» («тулить» – «укрывать», «скрывать», «прятать» и т. п.). Русская Тула – действительно сакрально-потаенный центр на русской карте, что связано с его географическим расположением, геологическими и геофизическими особенностями, ферроэнергетикой железорудных месторождений. В стародавние времена они как магнитом притягивали сюда людей, быстро становившихся благодаря уникальному биосферному и ноосферному влиянию рудознатцами, плавильщиками железа, кузнецами, мастерами и хитроумными умельцами, слава о которых шла по всей Руси. Есть и другие русские слова с архаичным корнем «тул»: «туловище» (тело без учета головы, рук и ног); «тулo» (колчан в виде трубки, где хранятся стрелы; отсюда «втулка»). Производными от той же корневой основы в русском языке являются слова: «тыл» (затылок и вообще задняя часть чего-либо); «тло» (основание, дно; в современном языке сохранилось устойчивое словосочетание «дотла»); «тлеть» (гнить или чуть заметно гореть) и т. д. Тем самым имя города Тула имеет богатейшее смысловое содержание. Интересно, что из истории известна еще одна Тула – столица древней центральноамериканской империи тольтеков (само название народа – того же корня). А в Западной Сибири есть небольшая река с тем же названием – Тула, приток Оби. Топонимы и гидронимы с корнем «тул» вообще имеют чрезвычайное распространение: города Туль, Тулон и Тулуза во Франции, Тулча – в Румынии, Тульчин – на Украине, Тулымский камень (хребет) – на Северном Урале, река в Мурманской области Тулома, озеро в Карелии Тулос. И так далее – вплоть до самоназвания одного из башкирских родов – тулвинцев (тулбуйцев) или дравидских народов в Индии – тулу.

12

Во время работы над этой книгой один из авторов побывал в Гонконге. Это не только город, но и окружающая его территория, расположенная на гористых островах. Так вот, на вершинах некоторых гор, точно обелиски, виднеются впечатляющие останцы-менгиры, стоящие одиночно или целыми группами, подобно тому как и, скажем, на Полярном Урале.

13

Дочь кознодея Атланта (речь идет о нимфе Калипсо. – В. Д.), которому ведомы бездны / Моря всего и который надзор за столбами имеет: / Между землею и небом стоят они, их раздвигая. Пер. В.В. Вересаева. (Выделено мною. – В. Д.)

14

См.: Гумилев Л.Н. Размышления в час заката // Золотой лев. 1998. № 3 – 4. Принадлежность статьи именно Л.Н. Гумилеву неоднократно оспаривалась, хотя текст ее растиражирован во многих интернетовских сайтах. Однако для темы нашего исследования в данном конкретном случае совершенно неважно, кто именно является автором вывода о тождественности корневых основ в словах «арьяварта» и «Нижневартовск». Как говорится, важен сам факт, даже если его обнародование принадлежит ПсевдоГумилеву (ссылаются ведь в науке как на авторитеты на Псевдо-Аристотеля, Псевдо-Плутарха и Псевдо-Дионисия Ареопагита).

15

См., например: Топоров В.Н. Об иранском влиянии в мифологии народов Сибири и Центральной Азии // Кавказ и Средняя Азия в Древности и Средневековье. М., 1981; Демин В.Н. Загадки Урала и Сибири. М., 2000; Зинченко Н.Н. И возвестила земля… Екатеринбург, 2000.

16

Само слово «шаман» рождено в Сибири, а уж отсюда пошло гулять по всему свету, со временем превратившись в международный термин. Возмутителями лексического спокойствия стали эвенки. Они имеют тунгусо-маньчжурские корни (почему и именовались в прошлом тунгусами). Однако, как бы ни странно это показалось, в самом эвенкийском языке шаманами первоначально называли не своих собственных чародеев, а буддийских монахов. Да и само слово, как оказалось, проникло в тунгусо-маньчжурскую среду из сопредельной индоевропейской культуры: слово «шаман» в знакомой огласовке встречается в мертвых теперь индоевропейских языках – пракритском (разговорный коррелят санскрита), палийском (литературный язык первоначального буддизма) и тохарском. У других северных, сибирских и дальневосточных народов шаман звался по-своему: у лопарей-саамов – нойд, у якутов – оюн (для мужчин) и удаган (для женщин), у ненцев – тадебя, у юкагиров – алма, у хантов – ёлтаку и т. п.

17

В Новгородском диалекте зафиксированы также слова «невь», «невья» – со сходным смыслом.

18

См., например: Демин В.Н. Тайны земли русской. М., 2000; Загадки русских летописей. М., 2001; Русь летописная. М., 2002; Звездная судьба народов России. М., 2002.

19

Сюда, помимо упомянутых выше древнерусских сказаний, надо включить житийную литературу и родовые легенды, наспех записанные и сверх меры литературно обработанные Александром Артыновым; недавно они частично изданы Ю.К. Бегуновым в составе двух сборников – «Сказания Великого Новгорода» (М., 2000) и «Сказания Ростова Великого» (М., 2000).

20

см.: Соколов Б.М. Большой стих о Егории Храбром. М., 1995. С. 136 – 140; 142 – 143

21

Талашкино: Изделия мастерских кн. М. Кл. Тенишевой. Пб., 1905. С. 13.

22

См., например: Купер Дж. Энциклопедия символов. М., 1995. С. 277; Тресиддер Дж. Словарь символов. М., 1999. С. 310.

23

Подробнее см.: Щепанская Т.В. Проминальная символика // Женщина и вещественный мир культуры у народов Европы и России. СПб., 1999. Проминальная символика – собирательный термин для обозначения проемов (дыр, углублений, развилок и т. п.) или же пронимания (протаскивания, продевания, втыкания, всования, любого другого погружения в про – ем и действия в таком состоянии). Например, к незапамятным временам восходят сакральные представления о дуплах в старых деревьях как символах женского естества и разнообразные магические действия вокруг (вплоть до влазания в такое дупло, символизировавшее материнскую утробу, если конечно, позволяли размеры древесного проема). В родильных обрядах в качестве символики родов и материнства повсеместно использовались различные полые или дырчатые предметы: от природных камней с углублениями и дырок от сучка в деревянной мебели до квашней, горшков, ведер, горлышек от бутылок и т. д. и т. п.

24

См.: Никольский Н.М. Происхождение и история белорусской свадебной обрядности. Минск, 1956.

25

Если несколько упростить господствующие научные представления, они выглядят примерно следующим образом. Материально-вещественный мир представляет собой бесчисленное множество изолированных друг от друга тел, частиц и создаваемых ими полей. Они точно «мячики» в воздушной, безвоздушной и иной среде, между которыми происходит обмен разного рода информацией. В действительности все обстоит иначе, можно даже сказать – наоборот. В основе Мироздания заложена бесконечная и неисчерпаемая среда, названная очень неудачно физическим вакуумом (но других, более удачных терминов пока не предложено). Изолированные тела (все – от элементарных частиц до галактик, включая, разумеется, и живых существ) суть всего лишь проявления этой объективно-природной среды. Они не плавают в ней, как в море корабли, – они как бы сгустки ее самой. Потому-то и информация поступает в виде энергетических импульсов прежде всего в саму эту первичную среду, выступающую как своего рода информационный банк Вселенной, откуда индивид черпает смысловую ноосферную информацию и тем же путем передает ее дальше.

26

Впрочем, на этот счет существует и особое мнение: якобы скупые сведения, содержащиеся в сочинениях средневековых арабских географов, можно трактовать таким образом, что под понятие стольного города древних русов попадает и город Руса (см.: Агеева Р. А., Васильев В.Л., Горбаневский М.В. Старая Русса: Тайны имени древнего города. М., 2002).

27

Наши этимологи страсть как любят объяснять происхождение разных русских топонимов и гидронимов на основе иноязычных слов (финно-угорских, тюркских, самодийских, тунгусо-маньчжурских и т. п.), означающих «болото». Между тем если возраст топонимов может насчитывать многие сотни и даже тысячи лет, то заболоченные места, которые якобы дали эти названия, зачастую появились совсем недавно (и, следовательно, никак не могли повлиять на название водных или же сухопутных объектов). Болота (даже очень большие и топкие) не вечны. Зачастую они возникают там, где человек прекращает свою хозяйственную деятельность. Даже брошенные пашни заболачиваются. На месте оживленного почтового тракта Владимир – Коломна, где еще сто лет назад жизнь била ключом, сейчас – безлюдье и непроезжее болото.

28

См.: Индуизм. Джайнизм. Сикхизм: Словарь. М., 1996. С. 221.

29

Между прочим, в русском языке по сей день сохранились слова с древнеарийским корнем «чакр», значение которых, однако, можно отыскать либо в Словаре Владимира Даля, либо в словарях областных народных говоров (что свидетельствует о постепенном выпадении их из словарного запаса): чекрыжить – «обрезать» и чакрыжник – «мелкий лес вперемежку с кустарником». Сохранились и русские фамилии, образованные от этих слов.

30

У Луга было еще одно имя: по-ирландски его звали Ллеу, – данный теоним вполне созвучен с древнеславянским Лелем.

31

В санскрите лексема «tulв» имеет иной смысл: «весы», «чаша весов», «вес», «равновесие», «равенство», «сходство».

32

Примечательно также исконное имя города Пржевальска в Киргизии, на берегу озера Иссык-Куль, который первоначально назывался Каракол: в данном топониме соединены сразу две архаичные лексемы – «кар» и «кол».

33

Татищев В.Н. Собр. соч. в 8 т. Т. 3. М., 1995. С. 127.

34

См.: Поспелов Е.М. Географические названия мира: Топоним. словарь. М., 2001. С. 412, 417.

35

Поспелов Е.М. С. 378.

36

См.: Фасмер М. Этимологический словарь русского языка. Т. 3. М., 1971. С. 155.

37

См.: Шилов Ю.А. Астральная символика прародины ариев // Мифы и магия индоевропейцев. Вып. 10. М., 2002. С. 47.

38

Отсюда – правь, право, правое дело, расправа и т. п.

39

Далее рассуждение строилось следующим образом. Поскольку основное значение славянского корня «моск» – «быть вязким, топким», постольку в прошлом он означал также и «болото». Город (или первопоселение) Москва как раз и построен в болотистой местности, что и обусловило его название, которое первоначально обозначало нечто «болотистое». Данная гипотеза, несмотря на свою славянскую направленность, выглядит искусственной и надуманной. Хотя в самом центре Москвы и поныне существуют топонимы, связанные с находившейся здесь заболоченной местностью (улица Балчуг, Болотная набережная, где в прошлом была еще и площадь с тем же названием), маловероятно, что это могло повлиять на название Москвы-реки (а затем и города), которая в таком случае должна обозначать Болотистую реку. Топонимическая логика во все времена такова, что даже в краях с явным болотным доминированием рекам, озерам или поселениям крайне редко и неохотно присваивались названия Болотных.

40

Не стану касаться здесь дискуссионного вопроса о соотношении древних месхов, давших название исторической грузинской области Месхетии), и современных турок-месхетинцев, говорящих на одном из диалектов турецкого языка. Согласно одной из рапространенных точек зрения, с одной стороны, древние месхи некогда вошли в состав грузинского этноса; с другой – во времена экспансии турков-сельджуков и захвата ими Грузии часть грузинского народа отуречена, что и положило начало появлению турок-месхетинцев.

41

Первой по порядку и самой неправдоподобной «финской гипотезой» следует назвать объяснение гидронима «Москва» из языка коми (принадлежащего к финно-угорской языковой семье). Здесь слова «моск» и «моска» означают «телка», «корова», а «ва» – «река». Следовательно, «Москва» должен означать «коровья река». Несмотря на полнейшую абсурдность подобного предположения по той простой причине, что предки ни коми-зырян, ни коми-пермяков никогда не жили в центральных районах России, эту странную этимологическую теорию разделял и пропагандировал такой серьезный ученый, как знаменитый наш историк Василий Осипович Ключевский (1841 – 1911). Однако одного абсурда показалось мало, появился другой: слово «Москва» попытались объяснить, исходя из «мерянско-марийского» (на самом деле такого нет) языка в смысле «медвежья река» («маска» – «медведь», «ава» – «мать», «самка»). Мода на исчезнувший мерянский язык оказалась особенной заразительной. В мордовском языке есть слово «мушк» – «конопля», из которого чисто умозрительным путем попытались реконструировать мерянское «mosk», а на основании этого несуществующего языка несуществующего народа, который к тому же и в прошлом никогда в Подмосковье не жил, попытались Москву-реку интерпретировать как «конопляную». (Воистину получился российский вариант известной китайской притчи о черной кошке, которую ловят в темной комнате, когда она оттуда уже убежала.) Но и на этом приверженцы угро-финских гипотез не успокоились. В духе только что охарактеризованного подхода они принялись подгонять под него археологические данные, стремясь доказать, что прародина древних коми-пермян доходила именно до Подмосковья и дальше – до северной восточноевропейской границы лесостепи.

42

Достаточно вспомнить кельтское название столицы короля Артура – Авалон – или библейские топонимы (река Авана, Аваримские горы) и имена Аввакум, Авациния, Авгия, Авденаго, Авдий, Авдон, Аведдар и др. (библейское слово «авва» сирийско-халдейского происхождения и означает «отец»).

43

Указательные слова, от которых произошли указательные, а затем и личные местоимения, – самый архаичный и консервативный пласт лексики любого языка. Поскольку все они наидревнейшего происхождения, постольку позволяют выявить и тот фонологический субстрат, который неоспоримо доказывает общее и единое происхождение всех языков мира.

44

Кочемасов Г.Г. Москвы священные пределы // Наука и религия. 1998. № 8. С. 2.

45

См.: Белов С. Судьба народов – предначертание недр // Чудеса и приключения. 2000. № 4.

46

См.: Асов А. Москва – третий Аркаим // Наука и религия. 1997. № 8.

47

См.: Лоджевский М., Каленикин С. Чудеса и аномалии Подмосковья // Наука и религия. 2002. № 3 – 4.

48

Кроме того, именно у древних персов понятие «baga» выступает в своем нынешнем значении – «Господь», «Бог», – в то время как в древнеиндийском языке слово «bhбga» многозначно – это и «счастье», и «красота», и «любовь». кроме того, специалисты по древнеиндийской истории, языку и культуре отмечают: в основе понятия «bhбga» лежит другое, первичное по отношению к нему, – «bhб», означающее «звезда», «созвездие», «светило» и «солнце». Мало того, само древнеиндийское слово «bhбga», от которого ведет родословную русское слово «бог», означает еще «женские гениталии», а образованное от него словосочетание «бхагаяджня» – соответствующий обряд и ритуальные церемонии, что, несомненно, отголосок матриархальных отношений, древнейших верований и поклонения Великой Матери (см.: Чаттопадхьяя Д. Локаята даршана: История индийского материализма. М., 1961. С. 327).

49

Между прочим, само наименование богатырей (нарты) явно сопряжено с древнейшей арийской и доарийской лексемой «нар», о которой уже подробно говорилось выше.

50

Не исключено, что русское слово «могила» этимологически сопряжено с арийским словом «маг»; во всяком случае, в средневековой зороастрийской практике зафиксировано понятие могилы, которое на среднеперсидском языке звучит как magu-ula, что означает «холм мага».

51

См.: Смолицкая Г.П. Гидронимия бассейна Оки: Список рек и озер. М, 1976; Она же. Гидронимия бассейна Оки в ее отношении к истории словарного состава русского языка (проблема реконструкции). М., 1981.

52

Результаты говорят сами за себя; с ними можно познакомиться в следующих труднодоступных публикациях: Жарникова С.В. К вопросу о возможной локализации священных гор Меру и Хары индоиранской (арийской) мифологии // Информ. бюл. МАИКЦА. 1988. № 11. Она же. Славяне и арьи в Вологодской, Олонецкой (Карелия), Архангельской и Новгородской губерниях // Развитие (Науч. газ.). 2000. № 1 – 3.).

53

Собственные наблюдения и изыскания позволяют расширить список С.В. Жарниковой. Например, в Кировской области (бывшей Вятской губернии) сохранились топонимы и гидронимы «Инда», «Индыгойка», «Индик» (река). Кроме того, архаичная лексема «инд» фигурирует и в неиндоевропейских языках, что лишний раз свидетельствует об их общем происхождении. Например, на Ямале есть река Индикъяха. В кабардинском языке, относящемся к абхазско-адыгской группе иберийско-кавказской языковой семьи, название Волги – Индыл, а реки Зеленчук – Инджиж. Случайно ли совпадение? Ничуть! В кабардинском языке, как и во множестве других, запечатлелась память о далеком полярном прошлом и той первоначальной стадии этнолингвистического развития, когда для единого пранарода существовал единый праязык. Между прочим, в ненецком языке слово «инд» означает «душа человека» и «дыхание человека».

54

питья. – В. Д.

55

мытья. – В. Д.

56

Индра. – В. Д.

57

Записанные еще в позапрошлом веке легенды о «подземной (подводной) чуди», содержащие явные гиперборейские реминисценции, говорят также о том, что древнее население северных полярных широт одомашнивало также тюленей и дельфинов. (см.: Немирович-Данченко В.И. У океана: Жизнь на Крайнем Севере. СПб., 1875. С. 135.

58

С лексемой «грива», уходящей в самые глубины индоарийского прошлого, связана масса топонимов: несколько Грив на Псковщине, Ярославщине и Нижегородчине; гряда Грива – в Ленинградской области, близ станции Пери; Кологрив – в Костромской области; Северная Грива – в Подмосковье; Гривка – в Челябинской области; множество аналогичных названий – в ближнем и дальнем зарубежье. Это связано с многозначностью самого понятия «грива». Обычно так называется низкая, некрутая, вытянутая гряда, пологий увал, отделенный от остальной местности ложбиной. Однако в некоторых областях «грива» имеет совершенно иной смысл: в Западной Сибири – «поле», «пашня»; «высокий хвойный лес» – в Архангельской области; «роща» – во Владимирской и Тверской; на Севере так зовут торосы льда, а на Волге – подводные каменные пороги. (См.: Мурзаев Э.М. Словарь народных географических терминов. Т. 1. М. 1999. С. 163 – 164.)

59

Занимаясь в первую очередь историей и географией России и их арийского фундамента, мы не ставим перед собой задачу проследить распространение лексемы «рам» по всему миру. Тем не менее нельзя не упомянуть о ее чрезвычайной распространенности в Библии. Прежде всего это относится к различным горам, холмам и высотам, ибо по-древнееврейски рама означает «высота». В данной связи в разных книгах Ветхого и Нового Заветов упоминается множество различных возвышенностей, а также города Рама, Рамафем, Рамафаим-Цефим, Рамат-Лехи, Рамат-Мицфа. Значение «высокий» сохранилось и в ряде библейских имен, например Рам и Рамаи. На традиционных библейских территориях и поныне сохранились топонимы с той же сакральной основой: например, Рамон – гора и одновременно русло высохшей реки. Однако древнееврейский иврит всего лишь в ряду других языков весьма разветвленнной семито-хамитской языковой семьи. Среди других языков, как известно, арабский и древнеегипетский. В последнем достаточно вспомнить наиболее распространенное имя египетских фараонов – Рамсес. Что касается арабского языка, то здесь также большое разнообразие слов с общемировой и общеязыковой корневой основой «рам», которую можно обнаружить и в многочисленных топонимах, и в названии священного для мусульман месяца рамадан, и в арабском наименовании созвездия Стрельца – Рами.

60

Диалектные словари и словарь народных говоров дают примерно такую же картину: «рамень», «раменье» в большинстве областей означают «большой дремучий лес», «заболоченный лес», «опушка леса» и т. п.

61

См.: Словарь русского языка XI—XVII вв. Т. 21. С. 268 – 270.

62

Любопытно, что в древнерусском обиходе зафиксированы индоевропейские имена с аналогичными корнями. Так, из летописных источников известно, что в 1383 году в Москву приехал литовец, по имени Индрос (его правнук получил от Великого князя московского прозвище Толстого, от которого и произошел весь именитый род Толстых, включая трех русских писателей). В лексиконах и сборниках древнерусских имен и фамилий можно отыскать имя Индрис, принадлежащее уже не знатному сановнику, а простому холопу (см., например: Веселовский С.Б. Ономастикон. М., 1974. С. 128).

63

Мифы древних славян. Саратов, 1993. С. 63.

64

Вишну-Пурана. СПб., 1995. С. 12.

65

См.: Крылова Л.П. Керносовский идол (стела) // Энеолит и бронзовый век Украины. Киев, 1976; Шилов Ю.А. Прародина ариев: История, обряды, мифы. Киев, 1995.

66

Перевод А.Г. Кузьмина.

67

имеется в виду «край», северная граница региона. – В. Д.

68

шведы

69

обычно переводится как «норманны», но здесь явно имеются в виду «мурмане», то есть норвеги, которые, впрочем, тоже были норманнами

70

готы

71

англичане

72

обычно переводят «валахи», то есть предки современных «румын» и «молдаван», хотя для их обозначения Нестор пользуется совсем другим понятием – норци (норики)

73

убедительного объяснения, кого здесь имел в виду русский летописец, нет

74

венецианцы

75

итальянцы

76

Варягов, присутствовавших при подписании предшествующего договора князя Олега с греками в 912 году, было значительно меньше. Но они также заявили о себе: «Мы от рода русского». Их имена: Карл, Ингельд, Фарлаф, Веремуд, Рулав, Гуды, Руалд, Карн, Фрелав, Руар, Актеву, Труан, Лидул, Фост, Стемид. В этом списке явно выраженных германизированных имен больше. Но никто ведь не утверждает, что в составе русско-варяжских дружин не было скандинавских наемников и искателей удачи. Отрицается лишь тождественность русскоязычных варягов и германоязычных скандинавов.

77

Перевод Е.А. Рыдзевской.

78

Подробнее см. статьи и книги В.Н. Демина: Варяги – русские витязи Севера // Мир Севера. 1999. № 3 – 4; Сколько лет Русской земле? // Литературная Россия. 1999. № 47; Тайны земли Русской. М., 2000.

79

Между прочим, в «Повести временных лет указано», что варяги «сидят» к востоку от Балтийского (Варяжского) моря – «до предела Симова», то есть до границ Ближнего Востока. Комментаторы почему-то упорно настаивают, что Нестор слаб в географии и представлял Балтику огибающей Европу со стороны Скандинавии (?). Глупость несусветная! Просто Нестор прекрасно представлял, что варяги проживают не только вблизи одной Скандинавии, но также и в южных краях, где граничат с семитскими народами.

80

Одно из неоспоримых доказательств преемственности обычаев и традиций между запорожцами и варягами – характерные прически (знаменитые оселедцы или чуприны – длинные пряди волос на макушке выбритой головы) и вислые усы.

81

Перевод здесь и далее, кроме оговоренных случаев, О.В. Творогова.

82

укусила

83

См. книги В.Н. Демина: «Загадки Русского Севера» (М., 1999); «Загадки Урала и Сибири» (М., 2000); «Гиперборея: Исторические корни русского народа» (М., 2000); «Загадки Российской цивилизации» (в со-авт.; М., 2002) и др.

84

Перевод Д.С. Лихачева.

85

Как ни странно, и сегодня находятся историки, пытающиеся обосновать совершенно другую мысль: для Руси, дескать, гораздо лучше развиваться не под эгидой Москвы, а в составе Польского королевства или Великого княжества Литовского. В таком случае Россия давно уже вросла бы в западную цивилизацию, а не пошла бы по пути азиатского деспотизма (который, естественно, дает о себе знать и по сей день). Особенно преуспел в раздувании «литовского мифа» красноярский философ А.М. Буровский, сочинивший целую книгу о злых, темных москалях (иначе он их не называет) и о добрых, просвещенных литовцах. Сибирский автор при этом, конечно, замалчивает хорошо известные факты, свидетельствующие совсем о другом. Например, о том, как однажды «боголюбивые» литовские культуртрегеры устроили набег на православный Валаамский монастырь: переправившись по льду Ладожского озера на Святой остров, литвины-цивилизаторы не просто истребили здесь все живое, как за зверьём охотясь за каждым монахом, но еще и целенаправленно, до последнего листика (должно быть, из-за особой «любви» к просвещению) сожгли веками накапливаемые бесценные манускрипты и летописи. Ну а что вытворяли на Русской земле во времена Смуты лихие литовские витязи вкупе со свободолюбивой польской шляхтой – про то речь впереди. Впрочем, читателю это хорошо известно, – недаром ведь поставлен на Красной площади памятник Минину и Пожарскому.

86

См.: Кочергина В.А. Санскритско-русский словарь. М., 1996, С. 142.

87

Еще раз обращаем внимание читателей, что мы намеренно не ставили задачи перевести образный язык наших пращуров на терминологию современной науки.

88

Великие Посвященные. Очерк эзотеризма религий. Калуга, 1914. С. 30 – 31.

89

претворяющему

90

буквально: увенчали

Content

В. Н. Демин, В. Н. Назаров, В. Ф. Аристов
Загадки Русского Междуречья

ОТ АВТОРОВ

Часть 1 САКРАЛЬНАЯ ПАМЯТЬ ВЕКОВ

ПОТАЕННЫМИ ПУТЯМИ ИНДОЕВРОПЕЙЦЕВ

СОКРОВЕННАЯ НАРОДНАЯ ПАМЯТЬ

СВЯЩЕННЫЙ ЗАВЕТ ПРАЩУРОВ

МАГИЯ РОССИЙСКОГО ОРНАМЕНТА

Часть 2 У КОЛЫБЕЛИ РОССИЙСКОЙ ГОСУДАРСТВЕННОСТИ

ДЕВЯТЬ СТОЛИЦ И ВЕЧНЫЕ ГРАДЫ

ВСЕ НАЧАЛОСЬ С ЛАДОГИ?

ВАРЯГИ – ПОСЛЕДНИЕ ПАССИОНАРИИ СЕВЕРА

СТАРАЯ ЛАДОГА И ВЕЛИКИЙ НОВГОРОД – ДРЕВНИЕ СТОЛИЦЫ РУСИ

Часть З ЗАГАДКИ ОКСКОЙ ЭЗОТЕРИКИ

РУССКОЕ ТАЙНОЗНАТСТВО

МИФОЛОГЕМА ГЛОБАЛЬНОЙ КАТАСТРОФЫ: БАЛЬЗАМ СОЛНЦА

ОБЩЕСТВО БЕЛОЙ РАСЫ: СВЯЩЕННЫЕ МЕСТА

ДУХОВНАЯ СТРУКТУРА ОБЩЕСТВА

ВНУТРЕННЕЕ УПРАВЛЕНИЕ

ВНЕШНЕЕ УПРАВЛЕНИЕ

ЭЗОТЕРИКА ПОЛА: СЕДЬМА

ТАЙНА ПОЛА

БРАЧНЫЙ ОБРЯД

КУЛЬТУРА ЗАЧАТИЯ

НЕПОРОЧНОЕ ЗАЧАТИЕ

ЭРОТИЧЕСКАЯ КУЛЬТУРА

ОБРЯДЫ РОЖДЕНИЯ И ВОСПИТАНИЯ

ВЫСШИЙ ПЛОД СЕДЬМЫ

ПРЕСТУПЛЕНИЯ ПРОТИВ СЕДЬМЫ

ЖИЗНЬ И БЫТ

УСТРОЙСТВО ЖИЗНИ

ВОЕННОЕ ИСКУССТВО

НАРУШЕНИЕ НОРМ ЖИЗНИ

СМЕРТЬ И ПОГРЕБАЛЬНЫЙ ОБРЯД

ЗАКАТ АРИЕВ. ВЫРОЖДЕНИЕ ОКСКОЙ КУЛЬТУРЫ

Приложение Иван Забелин ЯЗЫЧЕСКОЕ ВЕРОВАНИЕ ДРЕВНЕЙ РУСИ

ЛИТЕРАТУРА (Источники сведений и иллюстраций)

Примечания