Сергей Шведов

Зверь

Глава 1

СТРАННАЯ СМЕРТЬ

Для Германа Воронина визит Славки Клыкова явился полной неожиданностью. И ладно бы этот, с позволения сказать, историк пришел один, – так нет, он прихватил с собой худощавого белобрысого субъекта лет тридцати, по всем приметам – иностранца.

Герман неодобрительно кивнул в ответ на приветствие и указал на продавленный диван, едва ли не единственное украшение своей убогой однокомнатной квартиры. А сам присел на табурет и мрачно уставился на банку пива, сиротливо стоящую на столе среди пустых бутылок. Он после вчерашнего маялся с похмелья и при всем желании не мог скрыть своего скорбного состояния от незваных гостей.

Славка понимающе вздохнул и выставил на стол бутылку французского коньяка.

– Ого, – удивленно вскинул бровь Воронин. – Мы разбогатели?

– Это не мы, – хмыкнул Славка и пятерней разгладил густые светлые волосы, – это они.

Воронин знал Клыкова с детства и никак не мог понять, за каким чертом умный Славка занялся историей, когда с его мозгами можно было сделать завидную политическую карьеру. И охота человеку заниматься пылью веков, когда вокруг шипит и пенится забродившим квасом наша буйная действительность.

– Макс фон Бюлов, лингвист, историк, – назвал себя белобрысый иностранец, когда убедился, что никто его представлять не собирается.

– Воронин, – вздохнул Герман, – отставной козы барабанщик. Ну, мужики, за интернационал.

Коньяк был хорош, и хотя Воронин не относил себя к большим ценителям забугорной роскоши, все-таки он отметил деликатность заезжего Макса, пришедшего в чужую квартиру с качественным продуктом.

– Есть возможность срубить приличные бабки, – сказал Клыков, критическим оком оглядывая скромную даже по отечественным меркам квартиру уволенного с работы опера.

Воронину предложение не понравилось. Если Славка решил, что его старый приятель нуждается в участии, то он ошибся. Герман как-нибудь сам справится со своими проблемами.

– Ты меня не понял, – покачал головой Клыков, занюхивая коньяк сухой коркой. – Это я нуждаюсь в твоей помощи. Тут, брат, такое дело, что ни в сказке сказать, ни пером описать.

С этими словами Славка выложил на стол фотографию и глянул на Германа.

Воронин пожал плечами. За десятилетнюю службу в органах он навидался трупов. И если Клыков вообразил, что уволенный со службы за рукоприкладство майор Воронин станет разыгрывать из себя частного сыщика, то он здорово ошибается.

– Ну хотя бы проконсультироваться у тебя можно? – обиделся Славка.

– Валяй, – великодушно разрешил Воронин. – Консультируйся.

Покойник, если верить Клыкову, вершил великие дела на поприще лесозаготовок. Фамилия его была Васильев. Нельзя сказать, что смерть предпринимателя такая уж редкость в наше время, но тут речь шла о смерти естественной. В том смысле, что следов насилия на трупе расторопные сыскари так и не обнаружили. Хотя, разумеется, все положенные экспертизы на предмет отравы, которую могли подсыпать в коньяк шустрые конкуренты, были проведены.

Воронин с удивлением глянул сначала на бутылку, стоящую на столе, а потом на ту, что была рядом с покойником на цветной фотографии. Бутылки были одинаковыми.

– Это что же, вы его отравили?

– Сразу видно профессионала, – ехидно ухмыльнулся Клыков. – Не успели мы ступить на порог его квартиры, а он нам уже мокруху шьет.

– А кто вас знает, – покосился на молчаливого Макса Воронин.

– Мы этот коньяк сами пили, – вздохнул Славка. – И, как видишь, живы-здоровы.

– А зачем вы поперлись в Тулу со своим самоваром? Неужели у буржуя не нашлось бы, чем угостить нищих ученых?

– Так ведь Василий Иванович только что вернулся в город после продолжительного отсутствия. У него была назначена встреча с чиновником из Минприроды, неким Останиным Виктором Витальевичем. Вот его фотография.

– Он что, тоже умер? – удивленно воскликнул Воронин, разглядывая снимок.

– А я тебе о чем толкую, – пожал плечами Славка. – Но это уже без всякого нашего участия. В том смысле, что чиновника мы коньяком не поили и даже не встречались с ним.

– Откуда у тебя эти фотографии? – подозрительно покосился на гостя Воронин.

– Неважно, – отмахнулся Славка. – Опера дали. Не даром, конечно. Как убедились, что мы ни в чем не замешаны, так сразу и подобрели.

– А вы не замешаны?

– Тебе же русским языком говорят, что и чиновник, и бизнесмен умерли естественной смертью. Экспертиза это подтвердила. У обоих обширные инфаркты. Работа нервная, ничего не поделаешь.

Воронин еще раз взглянул на фотографии. Все может быть, конечно. Настораживало только одно обстоятельство: лица обоих были перекошены от ужаса. Но, в конце концов, смерть, а тем более смерть внезапная может испугать кого угодно.

– Может, они виагры перекушали? – предположил Воронин, скорее для себя, чем для внимательно слушавших его гостей. – С господами средних лет подобные казусы иногда случаются. Девушки их не навещали?

– Была девушка, – кивнул Клыков. – Маша Мореева. Нас познакомил Василий Иванович. Но это совсем другая история. Дело в том, что Васильев привез ей посылку из Световидовки, это деревня на Новгородчине. Но Маша ушла вместе с нами. Да и не до девушек было Василию Ивановичу, его совсем другие проблемы волновали.

– Например?

– Где-то там близ Световидовки пропал его компаньон, Константин Звонарев.

– Как пропал?

– Понятия не имею, – пожал плечами Клыков. – Но Васильев при нас разговаривал со Светкой по телефону и обещал достать его хоть со дна болота. Он считал, что Костя просто заблудился.

– Подожди, а кто такая Светка?

– Светка – дочь Васильева, невеста Звонарева и моя хорошая знакомая. Мы с ней учились на одном курсе.

Странная история, с какой стороны ни посмотри. Вдруг ни с того ни с сего умирают два далеко еще не старых и на первый взгляд здоровых человека. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, зачем бизнесмену, занимающемуся лесозаготовками, понадобился чиновник из Минприроды. Видимо, дело было столь важным и денежным, что столичный житель не погнушался прилететь в Питер за полным расчетом. И, судя по всему, привез с собой очень важную бумагу. Настолько важную, что Васильев, бросив поиски пропавшего компаньона, примчался из глухого угла на берега Невы.

– Лес-то, наверное, реликтовый? – бросил Воронин косой взгляд на Клыкова.

– Ты у кого спрашиваешь, старик? – развел руками Клыков. – Я Васильева знал постольку-поскольку. Своими коммерческими тайнами он со мной не делился.

– А зачем ты к нему ходил?

– Из-за Макса. Тут такая история: дед Макса погиб где-то в районе Световидовки, вот он и хочет отыскать его могилу. А я слышал от Светки, что у ее отца в этой деревне какой-то бизнес, ну и обнадежил немецкого друга.

– Я не в претензии, – вежливо отозвался немец. – Все бывает.

Говорил фон Бюлов по-русски практически без акцента. Что, впрочем, не удивительно, если он действительно лингвист. Да и в желании человека посетить могилу деда тоже ничего предосудительного нет. Скорее уж такое желание можно назвать похвальным. А вот Герман могилу своего деда Вадима Владимировича Воронина посетить так и не удосужился, хотя знал, что она находится где-то в Германии, кажется, близ города Детмольда.

– Как звали вашего деда?

– Вернер фон Бюлов. Он был интендантом.

– Тоже отправился за лесом в Световидовку?

– Вероятно, – не стал спорить Макс. – Из его группы в двадцать человек остался в живых только один фельдфебель Рильке. Но он тронулся умом. Тем не менее отцу удалось с ним повидаться. И Рильке указал ему место на карте, где все это случилось.

– Партизаны?

– Рильке говорил о каком-то Звере.

– Сумасшедший, что возьмешь, – засмеялся Клыков.

Воронина страдания немецкого фельдфебеля, не в добрый час пришедшего на чужую землю, тоже оставили равнодушным. Война – жестокая штука, и потерять разум там ничего не стоит.

– Так что тебе, собственно, от меня нужно? – повернулся Воронин к Славке.

– Я обещал Светке, что найду крутого мужика, сведущего в сыскном деле. К кому же мне еще обращаться, как не к тебе, Герман? Человека-то в любом случае искать надо. Войди, наконец, в положение женщины, потерявшей сразу и отца, и жениха.

– Сколько?

– Пятьдесят тысяч долларов в случае неудачи. Сто тысяч долларов, если найдем Звонарева мертвым, и двести тысяч, если он окажется жив.

– Щедрая девушка, – усмехнулся Воронин.

– Не такая уж она и девушка, – обиделся за свою знакомую Клыков. – Светке тридцать лет, и в ее годы, да еще после двух неудачных замужеств, этот Звонарев – существенная потеря.

– Циник ты все же, Славка, – укорил приятеля Воронин.

– Так берешься или нет?

Деньги предлагались приличные. Делать Герману в Питере было абсолютно нечего. Что касается предстоящей работы, то больших неприятностей она вроде бы не сулила. Не исключалось, правда, вмешательство конкурентов умершего бизнесмена, если таковые вообще имелись, но, в конце концов, большие бабки без усилий не даются. А гонорар, полученный от щедрой нанимательницы, помог бы отставному оперу решить многие проблемы.

– Уговорил, – сказал Герман. – Когда выезжаем?

– Завтра с утра. Полетим на вертушке. – Клыков поднялся с продавленного дивана. – Извини, старик, мне нужно помочь Светке с хлопотами. Сегодня похороны Василия Ивановича.

– Еще один вопрос, Вячеслав, – где учится эта студентка, Маша Мореева?

Клыков наморщил лоб, пытаясь припомнить. На помощь ему пришел Макс Бюлов:

– Она будущий экономист.

– Точно, – хлопнул себя по лбу Славка. – Как же это я запамятовал. А зачем она тебе?

– Так, – неопределенно махнул рукой Воронин. – Хотел проверить. Вы ее подвозили?

– Подбросили до метро. Брось, старик, она же совершенно невинное создание. Ей-богу, не там роешь. Макс, дай оперу ее фотографию.

– Вы что же, фотографировались? – спросил Воронин у немца.

– Я любитель, – развел руками Макс. – А Санкт-Петербург очень красивый город. Маша случайно попала в кадр.

Девушка действительно была хороша. Неудивительно, что Славка, падкий до женского пола, так горячо ее защищает. Похоже, немец не врал. Ибо Мореева явно не позировала, она просто обернулась на ходу, а в это время Макс щелкнул цифровой камерой. Снимок, правда, получился четким.

Во всяком случае, Воронину, решившему лично наведаться на место предполагаемого преступления, было что предъявить удивленной консьержке. От этой женщины, сильно располневшей на склоне лет, Герман узнал, что Васильев лично предупредил ее о визите гостей. Пришли они почти одновременно, то есть сначала появилась девушка, а потом буквально через десять минут – два вежливых молодых человека. Пробыли они у Василия Ивановича от силы час, после чего ушли вместе.

– Девушка случайно не возвращалась? Может, забыла чего-нибудь?

– Нет, – обиженно вскинула голову консьержка. – Исключено. Я говорила об этом вашим товарищам. Приблизительно в десять часов вечера за Василием Ивановичем приехал Игорь, его шофер, он поднялся наверх, а потом они вдвоем с Васильевым вышли из лифта. В руках у Игоря был небольшой чемоданчик.

– А когда они приехали обратно?

– Через час.

– С чемоданчиком?

– По-моему, да. Вошли в лифт. Но Игорь практически сразу вернулся. Видимо, он даже не входил в квартиру. Просто проводил Василия Ивановича до дверей. Но чемоданчика у него не было. Это я помню совершенно точно, поскольку он помахал мне руками на прощанье.

– А кто обнаружил труп?

– Светлана с Игорем. Она прилетела рано утром из Парижа, а шофер ее встречал.

– И больше никто в тот вечер Васильева не навещал?

– Никто. Ни Васильева, ни других жильцов.

Скорее всего, бизнесмен ездил на встречу с чиновником, но если верить Клыкову, Останин в десять часов был уже мертв. В гостинице, куда задумчивый Воронин направил свои стопы, ему эту информацию, полученную от историка, охотно подтвердили. Более того, прилизанный и очень разговорчивый молодой портье опознал девушку на предъявленной фотографии.

– Вы уверены, что она здесь была?

– Стопроцентной гарантии я вам, конечно, дать не могу, но у меня очень хорошая память на лица. Да вы вот хотя бы Юлечку спросите, она в тот день дежурила на этаже.

Юлечка, женщина неопределенного возраста, с остатками былой красоты на увядшем лице, взяла из рук Воронина фотографию и кивнула головой:

– Была. Зашла в номер, но задержалась там от силы минут пять.

– А Останина вы после ее визита видели живым?

– Видела. Он спустился вниз, поговорил о чем-то с Сашкой и поднялся в свой номер.

– Останин сказал, что ждет знакомого, – подтвердил портье, – и попросил меня указать гостю правильную дорогу. Это было часов в девять вечера.

– И гость был?

– Приехал приблизительно в половине одиннадцатого. И был страшно огорчен, что его знакомый умер. Он буквально посерел от этой вести. Я предложил ему воды, но он махнул рукой и тут же уехал. Мы рассказали об этом визите следователю.

– Я в курсе, – кивнул Воронин и покинул гостиницу.

Дело в общем-то житейское. Немудрено, что коллеги Воронина махнули на него рукой. Чиновник, видимо, здорово переживал по поводу своего грехопадения и волновался в ожидании взятки. А бизнесмен, узнав, что решенное вроде бы дело сорвалось самым нелепым образом, впал в расстройство. В результате переживаний у обоих случились инфаркты. Жутковатое, конечно, совпадение, но, в конце концов, чего только в этой жизни не бывает. Имелось, однако, одно обстоятельство, о котором коллеги Германа даже не подозревали: оба джентльмена за несколько часов до смерти виделись с одной и той же девушкой. Если и этот факт считать случайностью, то что же тогда в нашей скорбной жизни является закономерностью? Увы, никаких следов Маши Мореевой Воронину обнаружить не удалось. В университете о такой студентке не слышали. А обзванивать все питерские вузы у Германа просто не достало времени. Ночь вступила в свои права раньше, чем новоявленный частный сыщик успел завершить дела.

Глава 2

МИФ

В полете у Германа было время присмотреться к наследнице умершего бизнесмена. Назвать убитой горем эту красивую тридцатилетнюю женщину Воронин бы не рискнул. Тем не менее смерть отца не оставила Светлану Васильевну равнодушной. Лицо ее выглядело сосредоточенным и хмурым. Новому знакомому она лишь сухо кивнула головой и отвернулась. Возможно, он не был героем ее романа, но, скорее всего, Васильевой сейчас было не до светских развлечений. За время перелета она так ни разу и не взглянула на Воронина и, кажется, не произнесла ни единого слова. Сопровождал Светлану молодой человек лет двадцати пяти, приятной наружности и нехилого сложения. Назвался он при знакомстве Игорем, из чего Герман заключил, что перед ним скорее всего шофер покойного, выполнявший при большом боссе еще и функции охранника. Клыков с Максом обменялись несколькими фразами и тоже примолкли. В салоне на все время полета воцарилась гнетущая тишина, нарушаемая лишь работой двигателя. И только у самой земли, перед посадкой, Воронин спросил у сидевшего рядом Игоря:

– Вы сопровождали Василия Ивановича в последней командировке?

– Нет, – охранник удивленно глянул на соседа, – я оставался в Питере.

– Следовательно, вы не знаете, при каких обстоятельствах пропал Звонарев?

– Только в общих чертах.

Продолжению разговора помешала посадка, довольно жесткая, надо признать. Воронина чувствительно тряхнуло, и он на какое-то время потерял интерес к разговору.

– Чай, не дрова возите, – недовольно крикнул в сторону вертолетчиков Клыков, потирая ушибленный затылок, но его, кажется, не услышали.

Прибытие питерского десанта не вызвало в деревне Световидовке ажиотажа. Отважных воздухоплавателей встретила корова, чье тревожное мычание даже при большом желании трудно было расценить как приветствие. Воронин, практически всю жизнь проведший в городе, с интересом разглядывал экзотическое животное. Корова с неменьшим интересом смотрела на упавших с неба гостей. Пейзаж был буколическим, и Славка Клыков первым это оценил.

– А где прекрасная пастушка?

– Пастушки я тебе не обещаю, – сказал Воронин, разглядывая деревню, раскинувшуюся в ста метрах поодаль, – а пастух, кажется, на подходе.

Впрочем, подошедший рослый мужчина оказался сотрудником покойного бизнесмена. Звали его Петром Сергеевичем, а фамилию Воронин не расслышал. Петр Сергеевич выразил Светлане соболезнование и в ответ на ее вопрос сокрушенно всплеснул руками:

– Ищем, Светлана Васильевна. Вертолет уж который день кружит над этим местом, уйму горючего сожгли, а толку никакого. Лес здесь непролазный, кругом сплошные болота.

Васильева равнодушно кивнула и пошла вслед за словоохотливым Петром Сергеевичем к деревне. Воронин, разумеется, не ожидал обнаружить здесь хоромы, но рубленный невесть когда и слегка покосившийся от времени дом произвел на него удручающее впечатление. Он и среди других деревянных домов, коих в Световидовке было около сотни, смотрелся далеко не лучшим. Деревня, похоже, умирала, во всяком случае, едва ли не половина домов стояла с заколоченными ставнями.

– Раньше здесь неподалеку был леспромхоз, – пояснил Петр Сергеевич, – но лес вырубили, и люди остались без работы. Тут ведь болота кругом. Гиблое место.

– А как же вы собирались бревна отсюда вывозить? – удивился Воронин.

– По зимнику, – пояснил Петр Сергеевич. – Здесь до железной дороги всего полсотни километров. А потом проложили бы гать. Эх, не дожил Василий Иванович, он развернулся бы во всю ширь русской души.

Воронин промолчал. По его мнению, этот пока нетронутый уголок природы вовсе не нуждался в заботах отечественного бизнеса и вполне мог существовать и дальше, радуя глаз случайных путников красой, сохранившейся с незапамятных времен.

– А при каких обстоятельствах пропал Звонарев?

– Так ведь он не один пропал, – удивленно покосился на любопытного гостя Петр Сергеевич. – Пропали оба вертолетчика и еще один наш сотрудник из местных. Иван Непряхин. Полетели осматривать угодья и потерпели аварию. Василий Иванович вернулся, а все остальные как в воду канули.

– Подождите, Петр Сергеевич, он, что же, летел вместе с ними?

– Конечно. Ума не приложу, как он оттуда выбрался. Местные говорят, что в эту пору болота непроходимы. Ну или почти непроходимы.

Чем дальше в лес, тем больше дров. Человек выбирается из жуткой дыры, где сгинули его спутники, чтобы спустя короткое время умереть в собственной квартире. Все-таки в этом есть какая-то насмешка судьбы, а возможно, чья-то злая воля.

– А как он объяснил свое чудесное спасение?

– Вы проходите, – гостеприимно махнул рукой Петр Сергеевич. – Сначала я вас чаем напою, а расспросы потом.

В срубе было всего две комнаты, впрочем достаточно вместительных, чтобы здесь могли расположиться, хоть и без привычных удобств, пятеро прибывших из Питера привередливых горожан. Васильева прошла в дальнюю комнату, а все остальные присели к столу с гнутыми, украшенными затейливой резьбой ножками, бог весть какими путями попавшему в эти глухие места.

– Ручная работа, – похвалил мебель Клыков. – Похоже, девятнадцатый век.

– От прежних хозяев нам эта роскошь досталась, – пояснил захлопотавший у печи Петр Сергеевич.

– А что, электричества здесь нет? – спросил Макс, с интересом разглядывающий непривычную обстановку.

– Раньше, говорят, было, – махнул рукой хозяин, – но столбы сгнили, а провода разворовали. Местным, похоже, уже все равно. Тут ведь только старики да старухи остались, а молодые давно в город подались.

– Так что же все-таки произошло с вертолетом? – спросил Воронин, с удобством располагаясь на лавке.

– Василий Иванович говорил, что у них начались проблемы с двигателем. Вертолет рухнул на землю. Васильев потерял сознание. А очнулся уже ночью, в лесу. Ни вертолета, ни людей вокруг не было. С рассветом он попытался найти дорогу. Несколько раз попадал в топь, чудом выбрался. Плутал двое суток и, наверное, погиб бы, но тут, на свое счастье, наткнулся на мореевских баб, которые и привели его в Световидовку.

– Что еще за мореевские бабы? – заинтересовался Воронин.

– Мореевка – это соседнее сельцо, километрах в пятнадцати от Световидовки.

– Вы этих баб видели?

– Конечно. Они еще раз потом приходили. Просили Василия Ивановича отвезти посылку в Питер родственнице. Обычные женщины-селянки. Возрастом за тридцать, а более не знаю, что о них сказать.

– А что еще Васильев рассказывал?

– Да вроде ничего важного. Он ведь поначалу совсем плох был. Даже заговаривался. Какой-то аленький цветочек поминал.

– Какой еще цветочек? – не понял Воронин.

– Аленький, – отозвалась за Петра Сергеевича Светлана, как раз в эту минуту появившаяся на пороге. – Есть такая сказка у Аксакова. Отец любил читать мне ее в детстве.

Воронин сказку вспомнил. Читать он ее, кажется, не читал, зато видел мультфильм, где шибко умная дочь заказала отцу-коммерсанту загадочный цветок. Папа дочке не отказал, но после долгих поисков нарвался на Зверя, который потом оказался заколдованным принцем. В сказке все вроде бы закончилось хорошо – и для дочки, и для ее папы.

– Это я попросила привести его аленький цветочек, – сказала Светлана треснувшим голосом, – просто пошутила.

А и действительно, чем еще мог порадовать дочку, отдыхающую в Париже, богатый папа? Только дивом дивным. Беда только, что папа умер, жених пропал, а прекрасного принца в перспективе не наблюдается.

Вслух свои мысли Герман высказывать не стал, а лишь чуть подвинулся к окну, освобождая для Светланы место. Васильева присела рядом и прижалась затянутой в джинсу ногой к ноге соседа. Чайник наконец вскипел, и можно было приступать к нехитрой трапезе. Светлана почти не притронулась к еде, зато проголодавшийся Воронин отдал должное выставленным на стол деревенским яствам.

– Известно хотя бы направление их движения? – спросил Герман у Петра Сергеевича.

– Летели они вроде бы к Горюч-камню, а где тот камень находится, я понятия не имею. Вертолетчики говорят, что искать их сверху бесполезно, а садиться в болото себе дороже. Почти неделю они над этим местом кружатся, но ничегошеньки не обнаружили. Похоже, попавший в аварию вертолет засосала топь, а люди, видимо, просто заблудились.

– Мы пойдем пешком, – сказала вдруг очнувшаяся от задумчивости Светлана и решительно тряхнула копной крашенных в каштановый цвет волос.

– Проводник нужен, – тихо проговорил Клыков. – Из местных.

– Ну, не знаю, – покачал головой Петр Сергеевич. – Световидовские в этот лес не ходят. Да и кому тут ходить – старики да старухи.

– А мореевские? – подсказал Воронин.

– Вам бы с Петровичем поговорить, возможно, он что-нибудь подскажет.

– А где найти этого Петровича?

– Вон его дом, рядом.

К местному оракулу отправились втроем: Воронин, Клыков и Макс. Старику было уже далеко за семьдесят, и рассчитывать на него в качестве проводника не приходилось. Впрочем, Петрович был еще бодр и легко справлялся с немудреным хозяйством. Во всяком случае, попотчевал гостей парным молоком.

– Старуха померла, вот и приходится самому управляться. А к корове ведь, как к бабе, подход нужен.

Воронин с интересом разглядывал увешанные фотографиями стены сруба. Фотографии были старые, выцветшие, однако изображенные на них люди радовали взгляд молодостью и красотой.

– Отец мой, – пояснил хозяин, кивая на человека в гимнастерке с двумя орденами на груди. – До Берлина дошел. Сильный был мужик, лет пятнадцать назад как преставился.

– Я смотрю, род у вас не хлипкий, – сказал Клыков, бросая взгляд на рослого старика, которого не смогли согнуть семьдесят пять прожитых лет. – Значит, войну вы помните, Алексей Петрович.

– Так я ведь с тридцатого года, не маленький уже был. Хватили лиха.

– Немцы лютовали? – поинтересовался Воронин.

– Да как тебе сказать, уважаемый. Заезжали они в наше село только однажды, но моему деду их визит стоил жизни. Странные какие-то были немцы. Так и не поняли мы, что им в наших краях нужно было. Вроде Горюч-камень они искали, а может, на Зверя решили поохотиться.

– На медведя? – спросил заинтересовавшийся рассказом Клыков.

– Э, нет, мил-человек, – усмехнулся старик, – наш Зверь пострашнее будет. Да вы пейте молоко-то. В прежние времена я бы вас самогоном угостил, но в нынешние гнать его некому, да и пить тоже.

Запасливый Клыков намек понял и выставил на стол бутылку водки. Петрович ответил салом и малосольными огурцами. Славка разлил водку по граненым стаканам.

– Ну, за Зверя? – сказал он, прищурившись. – Или у вас за его здоровье не пьют?

– Отчего же не выпить, – подмигнул гостям насмешливым синим глазом враз помолодевший Петрович. – Зверь-то он непростой, а вроде как волшебный. Мне о нем дед много чего порассказал. Всего уже не упомню, но жили в наших краях еще во времена царя Гороха колдун Яшка и ведьма Машка. Люди не вредные, много людям помогавшие. У кого корова или лошадь, скажем, захворали – это к Яшке, а кто сам занедужил – это к Машке. Одна беда у них – детей не было. А тут в наши края залетел Ясный Сокол, удалой купец, добрый молодец. Ну и захороводился с Машкой. Как узнал о том колдун Яшка, так враз весь почернел. Подстерег он того Ясна Сокола на обратном пути и забил до смерти. А на рожденного Машкой младенца наложил колдовское заклятье. Вот с тех самых пор и живет в наших краях этот самый Зверь. Многие его видели, и дед мой видел, да никому он в руки не дался. В том числе и немцам. Да и не взять людям Машкиного сына. Видать, и отец его был не прост, коли такую силу сыну своему оставил. А из немцев один только вернулся, и тот умом тронутый. Наши его убить хотели, но пожалели – больной человек, что с него взять. Потом его свои забрали. Боялись мы, что пожгут они нас, но обошлось все. А моего отца, вернувшегося с фронта, после люди из органов трясли – вроде как сын он немецкого пособника. А какой мой дед пособник, коли из двадцати немцев только один живым вернулся? Разобрались, однако. Потом даже статью про моего деда в областной газете напечатали – «Новгородский Сусанин». Вроде бы дед мой специально тех немцев завел в глухие места и там погубил. Только неправда это. Органам бы не сказал, а вам скажу. Не было у деда причин губить немцев, в том смысле, что добром они с ним договаривались. Да и командир у них был странный какой-то, все меня колбасой угощал. По-русски говорил почти чисто. А главное, фамилия-то у него была – Белов. А у нас ведь в Световидовке все жители сплошь Беловы. Правда, немец был «фон». Фон Белов, забавно звучит, правда?

– Фон Бюлов, – негромко поправил Петровича Макс.

– Дед это его, – пояснил удивленному старику Клыков. – Решил вот навестить могилу.

Петрович с минуту вертел в руках стакан, наполненный наполовину, потом решительно тряхнул поредевшими кудрями.

– Помянем тогда, что ли, мужики и его, и моего деда, и всех прочих, что с ними пошли. А могилу его ты вряд ли найдешь, парень. Гиблые там места, гиблые. Ну, не чокаясь.

Петрович осушил стакан и отставил его в сторону, показывая тем самым, что пить больше не намерен, а поговорить можно. Отчего ж не поговорить с образованными городскими людьми? Может, и сумеют они разгадать загадку, загаданную когда-то много лет назад окрестным жителям колдуном Яшкой.

– Нам проводник нужен, – негромко сказал Воронин. – Люди пропали, искать надо.

– Слышал, – грустно кивнул старик. – Предупреждал же я Василия – не лезь. Плюнь ты на это дело. Лес-то наш, может, десять тысяч лет стоит нетронутым. И пусть еще столько же простоит. Но нет – коммерция. Василий-то умер, как я слышал?

– Умер, – подтвердил Клыков.

– Не первый он мужик, который дал дуба после встречи со Зверем, – вздохнул Петрович.

– А как же ваш дед?

– Так ведь он Зверя мальчонкой видел, а Машкин сын детей не трогает. Ну и бабы мореевские к нему похаживают, – неожиданно снизил голос почти до шепота старик.

– Зачем? – удивился Воронин.

– А за этим самым, мил-человек. Прежде-то мореевских девок никто из округи замуж не брал, потому как слух шел, что все они Зверем порченные. Так это или нет, судить не берусь, но спокон веку в Мореевке половина баб безмужняя, а вот баб бездетных там практически нет.

Клыков засмеялся, Воронин с Максом тоже, но старик сохранил на лице серьезность.

– Молодо-зелено, – вздохнул Петрович. – Одно вам могу присоветовать, мужики: без проводника в лес не суйтесь. Есть там Зверь, нет ли, это еще вилами по воде писано, а вот топи там такие, что тонут в них и люди, и вездеходы. Пропадете ни за понюх табаку.

От Петровича вышли, когда уже смеркалось. Воронин кинул взгляд на чернеющий за околицей лес. Лес по виду был самый обыкновенный, и непохоже, что он таил в себе тайны, на которые намекал старик. Хотя рассказанная Петровичем сказка Герману понравилась. Позабавила его и байка про мореевских баб. Смущала, правда, Маша Мореева, которая, судя по всему, была здешней уроженкой. Зачем она все-таки заходила в гостиницу к Останину? Неужели и чиновник из Москвы привез ей посылку? Все-таки Воронину следовало бы прояснить этот вопрос до конца, а не торопиться в глухой угол, где, если верить осведомленным людям, водятся не только медведи, но и звери пострашнее.

Макс с Клыковым о чем-то тихо переговаривались по-немецки. Герману это не понравилось: не хватало еще, чтобы эти двое подпускали туману и в без того совершенно беспросветное дело. Недовольство Воронина было замечено Клыковым, и он сразу же перешел на русский:

– Извини, увлеклись. Слишком уж блестящие перспективы открылись.

Воронин удивленно глянул на ухмыляющегося Славку.

– Какие еще перспективы?

– Старик пересказал нам миф, почти такой же древний, как сама Земля. Поразительно, что он сохранился в этом глухом углу. Хотя, с другой стороны, а где же ему еще сохраняться?

– Какой миф? – удивился Славкиному энтузиазму Воронин. – Ты о Яшке, что ли?

– Яшкой на Руси звали бога Велеса, он же Ящер, он же Дракон, он же Один, он же Вотан, он же Гермес. Впрочем, Гермес, как Ярило, были ипостасями юного Скотьего бога. Ясный Сокол – это Перун, он же Световид. И наконец, Машка, это Марья Моревна, богиня плодородия и смерти, она же Макошь, богиня удачи. Подол ее платья часто украшали свастикой. Ибо свастика – это символ удачи у древних ариев.

– Выходит, дедушка Макса приехал в Световидовку неслучайно? – покосился на немца Воронин.

– Дедушка Макса сотрудничал с Аннанербе – организацией, созданной рейхсфюрером СС Генрихом Гиммлером в замке Вевельсбург. Вернер фон Бюлов был давним знакомым группенфюрера СС Карла Вейстхора, личного астролога рейхсфюрера и первого его консультанта в магии и колдовстве.

– Бред, – покачал головой Воронин. – По-моему, они все там были психами. И что искал Вернер фон Бюлов в этих краях?

– Сокровища нибелунгов, – спокойно ответил Макс.

Глава 3

ЗАМОК ВЕВЕЛЬСБУРГ

Вернер фон Бюлов считал, что рейхсфюрер сделал не совсем удачный выбор. Вевельсбург был мало приспособлен для той миссии, которую ему предстояло сыграть в истории человечества. Впрочем, с Гиммлером не поспоришь. Говорят, что он уже заказал проект будущего центра ирманистской религии лучшим архитекторам Германии. Фон Бюлов был уверен, что этот центр затмит Ватикан – как грандиозностью своих стен, так и духовным содержанием. Космическая энергия Криста будет пронизывать новый Вевельсбург сверху донизу, и его сияние дойдет до самых отдаленных уголков Земли, куда рано или поздно ступит нога немецкого солдата. Нога истинного ария, сына богов, несущего в себе их энергию.

Сложность была в том, что этого ария следовало еще вывести, ибо в нынешнем поколении немцев слишком много чужой темной крови. Кое-что в этом направлении уже делалось. По указанию Гиммлера были созданы несколько научных центров, где ученые-генетики путем естественного отбора, используя имеющийся под рукой человеческий материал, пытались улучшить породу немцев. Фон Бюлов нисколько не сомневался, что результат будет. Хотя селекция займет много времени, слишком много. Но кто знает, возможно, Вернеру фон Бюлову суждено ускорить этот процесс. Во всяком случае, письмо фельдфебеля Рильке, полученное Вернером с Восточного фронта, давало если не уверенность, то надежду.

Манфред фон Кнобельсдорф, комендант Вевельсбурга, встретил фон Бюлова более чем любезно. Знакомство их было давним, но Вернер, разумеется, понимал, что существует огромная разница между простым интендантом и штандартенфюрером СС, человеком, приближенным к рейхсфюреру, а потому откликнулся на любезное приглашение фон Кнобельсдорфа не сразу и присел к столу лишь после повторного повелительного жеста.

– Вы же понимаете, Вернер, что мне придется докладывать об этом рейхсфюреру?

– Я понимаю, – с готовностью наклонил голову фон Бюлов. – А потому проконсультировался с группенфюрером Вейстхором.

Сухое надменное лицо Кнобельсдорфа исказила гримаса. Вернер знал, что отношение Гиммлера к Вейстхору в последнее время сильно изменилось. Кто-то донес рейхсфюреру, что бывший полковник австрийской армии Виллигут (а это была настоящая фамилия группенфюрера Вейстхора) прошел в свое время курс лечения в психиатрической клинике. Более того, австрийский суд признал его недееспособным. По мнению Бюлова, это прискорбное обстоятельство не могло бросить тень на репутацию потомка арийских королей-жрецов, обладающего к тому же родовой памятью, позволявшей ему заглядывать в такую древность, от которой у непосвященных захватывало дух.

Вейстхор, в частности, утверждал, что ирманистская религия Криста стала универсальной для немцев еще в 12500 году до нашей эры и оставалась таковой до того момента, когда в 9600 году до нашей эры священный пророк ирманизма Балдур Крист был распят вотанистами. Впрочем, пророк ускользнул в Азию, и религиозные конфликты продолжались все последующие тысячелетия. Последний храм ирманистов в Детмольде был захвачен вотанистами в 460 году, а после попал под руку Шарлеманя, чинившего расправу над язычниками-саксонцами.

– Фельдфебель Рильке незнаком с группенфюрером Вейстхором, – напомнил фон Бюлов, – следовательно, он ничего не мог знать о несчастном потомке Балдура Криста, заколдованном вотанистами еще при рождении.

– Вейстхор называл это существо проклятием своего рода, – нахмурился Кнобельсдорф.

– Но ведь так оно и было, – пожал плечами Вернер. – Предок Виллигута вынужден был бежать от Шарлеманя на остров Рюге. Именно там несчастный потомок Криста попал под влияние жрецов славянского бога Световида. В моем роду сохранилось предание о загадочном существе, обитавшем на острове Рюге. По слухам, именно ему жрецы Световида доверили охрану сокровищ нибелунгов, захваченных обманом у ирманистов. После падения Арконы в 1147 году потомок Криста пропал с острова вместе с сокровищами и следы его затерялись.

Кнобельсдорф еще раз внимательно перечитал письмо фельдфебеля Рильке. Бюлов знал его наизусть, но ничем не выдал своего нетерпения. Манфред имел право подумать, прежде чем идти с докладом к рейхсфюреру. Ибо отказ Гиммлера неизбежно привел бы к провалу миссии. А последствия этого провала могли стать катастрофическими для Третьего рейха. Был бы упущен шанс, скорее всего последний, для возрождения божественного статуса немецкой нации. Ибо семя сына Балдура Криста несло в себе космическую силу, почти утерянную человечеством, и это семя, вовремя вброшенное в женское лоно, могло бы дать удивительные всходы. Будем надеяться, что штандартенфюрер фон Кнобельсдорф это понимает.

– А этот ваш Рильке случайно не был пьян?

– Такое не придумаешь даже в пьяном бреду, – покачал головой Вернер. – К тому же Рильке прилагает свидетельства своих подчиненных. Согласитесь, Манфред, померещиться могло одному, но не троим же.

– Но оборотни, это слишком, Вернер. Может, они просто видели стаю волков.

– Рильке пишет о волчицах. О волчицах-оборотнях, Манфред.

Бюлов во второй раз назвал штандартенфюрера просто по имени, но тот, увлеченный чтением письма, этого даже не заметил.

– Но сына Криста он все-таки не видел, – покачал головой Кнобельсдорф.

– Зато он слышал о нем от местных жителей, которые зовут сына Балдура Криста просто Зверем. И заметьте, штандартенфюрер, описание внешнего вида этого существа практически совпадает с тем, которое нам дал группенфюрер Вейстхор. Рост – три метра. А ведь наши предки были великанами, Манфред, мы измельчали уже потом, смешавшись с пигмеями Лемурии. Густой волосяной покров Зверя – результат проклятия вотанистов. Это Он, в этом у меня нет практически никаких сомнений.

– Выходит, наши предки обладали способностью к оборотничеству?

– Им было подвластно все, штандартенфюрер, или почти все. Они могли изменять свою сущность. Они могли повелевать силами природы. Они были богами этого мира. И настанет час, Манфред, когда мы станем подобными им. Вот тогда Германия станет по-настоящему великой.

– А если сын Балдура Криста откажется сотрудничать с нами? Он ведь прячется от людей.

– Он прячется от славян, штандартенфюрер. Но, видимо, ищет связи с истинными арийцами, иначе Рильке и его подчиненные не ушли бы живыми от его волчиц.

– Пожалуй, – задумчиво проговорил Кнобельсдорф. – Ну а если все-таки…

– В таком случае это место следует сжечь, понимаете, Манфред. Разбомбить! Дабы ни сын Криста, ни сокровища нибелунгов не попали в руки славян.

– Хорошо, Вернер, я доложу рейхсфюреру. Но окончательное решение в любом случае будет за ним.

Глава 4

МОРЕЕВКА

В Мореевку отправились рано поутру на видавшем виды уазике, за рулем которого утвердился на правах хозяина Петр Сергеевич. Воронин с Клыковым болтались на заднем сиденье, то и дело охая при встрече с ухабами, которых на проселочной дороге было великое множество. Судя по всему, Петрович был прав, и световидовские женихи не жаловали мореевских невест, иначе протоптали бы к ним более удобную тропинку.

Дорога причудливо петляла по березняку, но далеко в лесную глушь не углублялась. Пейзаж был абсолютно невинным, и в мозгах Воронина, слегка отравленных алкоголем, наступило окончательное протрезвление. Сегодня он категорически отказывался верить в то, во что едва не поверил вчера.

– Вы в курсе, Петр Сергеевич, что мы едем к оборотням? – насмешливо спросил Герман.

Петр Сергеевич не обернулся. То ли был занят дорогой, то ли не расслышал слов Воронина. Герману пришлось повторить свой вопрос.

– Баек здесь ходит великое множество, – отозвался наконец Петр Сергеевич, фамилия которого, к слову, выяснилась – Бубнов. – Заповедные края. Рай для этнографов и фольклористов.

Сообразив, что разговор с озабоченным Бубновым вряд ли сладится, Герман переключился на сладко зевающего Клыкова.

– Неужели ты, Славка, веришь в эту чушь, померещившуюся фельдфебелю Рильке? А потом – где мы, а где Германия?

– Рядом, Герман, гораздо ближе, чем ты можешь предположить.

– Не на мое ли имя ты намекаешь?

– Пока нет. Я намекаю на Померанию, которая не так давно, тысячи лет не прошло, была славянским Поморьем, землей бодричей, называемых также ободритами. Вся Балтия была тогда славянской. И именно оттуда в первой трети седьмого века пришли на эту землю нынешние новгородцы.

– Зачем?

– По слухам, где-то рядом была земля их предков, Гиперборея, которую они покинули во время природного катаклизма.

– Вы верите в Гиперборею, Петр Сергеевич? – попытался заручиться поддержкой солидного человека Воронин.

– Нет, – коротко бросил Бубнов.

– Вот видишь, – укорил Клыкова Герман. – Разумные люди верят только в то, что можно потрогать своими руками. Ты мне покажи женщину-оборотня, Славка, тогда я в нее поверю. А сумасшедший фельдфебель Рильке для меня не авторитет. Свихнетесь вы с Максом когда-нибудь среди своих бумажек. Это надо же додуматься – сокровища нибелунгов!

Бубнов так резко ударил по тормозам, что зазевавшийся Воронин едва не перелетел на переднее сиденье. Глаза Петра Сергеевича вдруг сверкнули яростью.

– Что вы сказали?

– А вы что, никогда не слышали о сокровищах нибелунгов? – сердито буркнул Воронин, потирая ушибленный бок.

– Извините, – улыбнулся Бубнов. – Тут яма. А при чем здесь нибелунги?

– А черт его знает, – вздохнул Герман, – просто к слову пришлось.

Никакой ямы на дороге не было, в этом Воронин готов был поклясться, но тем подозрительнее была реакция добрейшего Петра Сергеевича на упоминание мифических персонажей. Прямо искры у него полетели из глаз.

На мгновение Герману показалось, что перед ним еще один сумасшедший, вроде фельдфебеля Рильке, но, к счастью, все обошлось. Возможно, Бубнов был глуховат, и его гнев был вызван дурацкими вопросами Германа, которые отвлекали старательного водителя от важного дела. В конце концов, на такой извилистой дороге с легкостью можно «поцеловаться» с какой-нибудь белотелой березкой.

– Ты зря кипятишься, – примирительно сказал Клыков Герману. – Световидовка и Мореевка уже сотни лет стоят рядом. И наверняка поначалу их жители часто вступали в брачные союзы, что не могло в конечном счете не сказаться на потомстве. И тогда на эти близкородственные связи было наложено табу. И в оправдание этого запрета была выдумана сказка о Звере, портящем мореевских девок. Фельдфебель Рильке, бывший, к слову, уроженцем Российской империи, сбежавшим в Германию от революции, очень хорошо знал русский язык. Услышав интересную байку, он поделился ею с известным в ариософских кругах Вернером фон Бюловым, и машина завертелась.

– Я всегда полагал, что СС – серьезная организация, – покачал головой Воронин.

– Серьезные организации, Герман, очень часто ставят перед собой безумные цели. А потом жертвуют ради достижения этих целей миллионами жизней ни в чем не повинных людей. Так что успокойся, оборотней в Мореевке ты не найдешь.

– Твоими устами да мед бы пить, – процедил сквозь зубы Воронин, глядя на добротные дома из окна уазика.

Мореевка вполовину меньше Световидовки, зато пустующих домов здесь практически нет. Правда, в полном согласии со словами Петровича, мужиков на единственной ее улице не наблюдалось. Но любопытных ребятишек полно. Как и женщин – статных, рослых и удивительно красивых, независимо от возраста.

– Мужики на заработках, – открыл главную мореевскую тайну заинтересованному Воронину Петр Сергеевич. – А в остальном – деревня как деревня.

Хозяйку ближайшей усадьбы звали Людмилой. Несмотря на целый ворох ребятишек, копошащихся во дворе, и свои, видимо, немалые годы, природной красоты она пока не растеряла. С Петром Сергеевичем хозяйка поздоровалась как со старым знакомым и без проволочек пригласила гостей в дом. Дом был ухожен и чист. Герман, ожидавший увидеть нечто из ряда вон выходящее, был разочарован. Мебель в доме была старой, но все же не настолько, чтобы поражать воображение. Советский ампир, с великими трудами завезенный в глухую лесную деревушку.

– Надо же, какое несчастье, – вздохнула Людмила, узнав о смерти Васильева. – Надорвался, видимо, сердешный, когда выбирался из болота. А может, при аварии нутро себе повредил. Я этих вертолетов-самолетов страх как боюсь. Груда железа, а летает. Как же ей, скажите на милость, не упасть? Я и Машке своей говорю: ты уж лучше на поезде добирайся, оно, может, и дольше, зато надежнее.

– Маша Мореева – ваша дочь? – поинтересовался Клыков. – Нас Василий Иванович познакомил.

– Она мне о вас говорила, – кивнула головой Людмила и, обернувшись к Воронину, спросила: – Так вы немец?

– Природный русак, – запротестовал Герман. – Немца мы в Световидовке оставили. Нам, хозяйка, проводник нужен. Без знающего лес человека мы до упавшего вертолета не доберемся. Может, вы кого-нибудь присоветуете?

– А вот Машку и присоветую, – неожиданно весело отозвалась Людмила, – она все здешние тропы знает как свои пять пальцев.

Воронину очень хотелось расспросить хозяйку о ее муже, но он так и не решился, боясь испортить наладившиеся отношения. А муж, наверное, был, поскольку младшему сыну Людмилы едва исполнился год, и он сейчас удивленно таращил круглые, как у совенка, глаза на непрошеных гостей. В доме Людмилы Мореевой фотографий не было, во всяком случае на стенах. Возможно, в Мореевке, в отличие от Световидовки, их хранили на городской манер в альбомах. Но не исключено, что здешние жители вообще не любили фотографироваться.

Маша Мореева в жизни выглядела еще красивее, чем на сделанном Максом снимке. Было ей лет двадцать, не больше, и смотрела она на Германа поразительно чистыми зелеными глазами без всякого смущения. То ли от природы была не стеснительная, то ли большой город приучил ее спокойно относиться к людям.

Клыкова Маша узнала и даже приветливо кивнула ему головой. Одевалась она на городской манер: в поношенные джинсы и кофточку с длинными рукавами. В отличие от матери, прятавшей волосы под платком, Маша свободно рассыпала их по плечам. По мнению Воронина, которым он не замедлил поделиться с окружающими, такой девушке по подиуму бы ходить, а не по лесным тропам.

– Подиум от меня не уйдет, – спокойно отозвалась Маша. – А вот лес не всякого примет и не всякого отпустит. Когда пойдем?

– Да хоть сейчас, – отозвался Воронин. – Точнее, через час, когда Петр Сергеевич доставит остальных участников экспедиции.

– Через час я буду готова, – кивнула Маша и ушла в соседнюю комнату.

– Может, на крыльце посидим? – предложил Клыков, когда за Бубновым закрылась дверь.

– Нет уж, гости дорогие, – засмеялась Людмила, – присаживайтесь-ка лучше к столу. Водкой я вас поить не буду, а пирожками угощу.

Таких пирожков, с пылу с жару, Воронину есть еще не доводилось. Он уминал их за обе щеки и нахваливал хозяйку. Людмила в ответ лишь посмеивалась да молодо поблескивала в сторону словоохотливого гостя глазами. Двигалась она по горнице с таким изяществом, что Герман невольно ею залюбовался. Простое платье очень выгодно подчеркивало ее чуть располневшую фигуру, усладу глаз любого мужчины, еще не потерявшего интереса к противоположному полу.

– А ты ведь не женат, – уверенно сказала Людмила, когда наевшийся Клыков вышел на крыльцо покурить.

– Не срослось, – смущенно отозвался Воронин.

– И детей у тебя нет, – продолжала столь же уверенно Людмила, – а пора бы завести.

– Жена хотела пожить для себя.

– А разве дети этому помеха? – удивилась Людмила.

Воронин в ответ лишь пожал плечами, хотя хозяйка, как ему показалось, ждала от него совсем другого жеста. Герман вздохнул и сначала воровато покосился на входную дверь, за которой скрылся Славка, потом на комнату, куда ушла Маша.

– Хочешь, оберег подарю? – спросила Людмила, пристально глядя в глаза гостя.

– Зачем? – спросил дрогнувшим от напряжения голосом Герман.

– Там пригодится, – отозвалась хозяйка и взяла растерявшегося Воронина за руку. – Идем.

Комната, куда она его привела, была невелика, но рассмотреть ее убранство Герман не успел. Да и темновато было. Зато недостаток света не помешал ему увидеть обнаженное тело женщины и припасть к нему со всем пылом внезапно вспыхнувшей страсти. Людмила была опытной женщиной, это Герман отметил сразу и постарался не оплошать в объятиях деревенской красавицы. В какой-то миг ему показалось, что в искаженном страстью лице Людмилы проступило что-то звериное, но он отнес это к причудам разыгравшегося воображения.

– А как же муж? – тихо произнес он немного погодя.

– Это не твоя забота, – спокойно отозвалась Людмила и повесила на грудь Германа небольшую черную фигурку из дерева, закрепленную на простом шнурке. – Теперь Он тебя не тронет.

– Кто он?

– Машкин сын, – спокойно отозвалась хозяйка. – Кумовья вы с ним как-никак. Только на девку мою заглядываться не вздумай.

– Что я, по-твоему, сексуальный маньяк, что ли? – обиделся Воронин.

– Знаю я вас, мужиков, – засмеялась Людмила. – И эту тоже не тронь.

– Кого «эту»? – растерялся Герман.

– Дочь Василия Ивановича, – пояснила хозяйка. – Заплатил он ею за свое спасение, а потом, видимо, схитрить хотел, вот и поплатился за неразумие. С Машкиным сыном хитрить нельзя. Все, горожанин, больше меня ни о чем не спрашивай. Лишнего даже мне болтать не положено.

– Так, может, еще раз?

– Ну, коли у тебя силы остались, не откажу.

Оберег, подаренный Людмилой, представлял из себя искусно вырезанную из дерева фигурку черного ворона, расправившего крылья. Возможно, это был намек на фамилию Германа, но не исключено, что Людмила вкладывала в свой дар какой-то другой, сокровенный смысл. В любом случае показывать его Клыкову Воронин не собирался. Впрочем, Славки не было ни в горнице, ни на крыльце. Похоже, он, терзаемый профессиональным любопытством, решил познакомиться поближе с обитателями загадочной деревни.

Герман вновь присел к столу, Людмила захлопотала с самоваром. К слову, с настоящим, а не электрическим, хотя электричество в Мореевке, в отличие от Световидовки, имелось, что само по себе можно было считать чудом. Видимо, дурная слава Мореевки сослужила в этот раз ее обитателям хорошую службу и избавила ее от происков охотников за цветными металлами. Сторонний наблюдатель решил бы, пожалуй, что между хозяйкой и гостем ничего особенного не произошло, но Воронин испытывал неловкость. Все-таки слишком уж скоротечным был период его ухаживания за красивой женщиной. Впрочем, кажется, это не он ее выбрал – а ей самой отчего-то захотелось его ласк. Не исключено, что Людмила долгое время жила без мужа и не стала упускать подвернувшийся случай. А в том, что этим случаем оказался Воронин, особой его заслуги нет. На месте Германа мог оказаться кто-то другой, ну хотя бы Славка Клыков.

– Нет, – вдруг твердо произнесла Людмила, – только ты.

– Ты что же, мои мысли читаешь? – удивился Воронин.

– Эти мысли у тебя на лице написаны, – засмеялась Людмила. – А приятель твой уже на подходе.

Через минуту Славка действительно объявился в горнице и с порога вопросительно глянул на Германа:

– Что, уже закончили?

– Это ты о чем? – насторожился Воронин.

– Это я о пирожках, – усмехнулся Клыков. – Бубнов привез остальных. Пора выступать, командор.

Славка был не на шутку взволнован, но пытался скрыть это волнение под напускной бравадой. Впрочем, Воронину сейчас было недосуг разбираться в чувствах, охвативших его приятеля перед решительным броском в неизведанное.

Глава 5

ВСТРЕЧА С ПРОШЛЫМ

Маша, экипированная по-походному, первой ступила с крыльца. Следом за ней скатились Воронин с Клыковым. Во дворе их уже поджидали Светлана Васильева, Игорь, Бубнов и Макс фон Бюлов. Все с огромными рюкзаками за плечами.

– Вы разве тоже пойдете с нами? – удивленно глянул на Петра Сергеевича Клыков.

– Молодой человек, – обиженно отозвался Бубнов, – эти люди были моими хорошими знакомыми, и я должен их найти. Живыми или мертвыми.

– Будем все-таки надеяться на лучшее, – вздохнул Воронин, взваливая на плечи немалый груз.

Экспедиция начиналась буднично, без труб и барабанов. А провожала поисковиков одна Людмила, которой Воронин помахал рукой, прежде чем ступить вслед за Машей на лесную тропу.

– А куда она нас ведет? – спросил Игорь, настороженно оглядываясь по сторонам.

– Будем надеется, что не к черту в зубы, – зло процедил Бубнов.

Однако вскоре выяснилось, что Маша вела их к тому самому месту, где мореевские бабы обнаружили заблудившегося Васильева. Решение было разумным: именно оттуда и следовало начинать поиски, ибо вряд ли оглушенный после падения бизнесмен мог проделать в одиночку очень уж большой путь. Велика была вероятность, что Василий Иванович ходил кругами возле места падения, как это бывает с людьми, заблудившимися в незнакомом лесу.

Воронину, выросшему в городе, лес был в диковинку. Чего не скажешь о Славке Клыкове, который называл себя бывалым туристом и весело покрикивал на спутников, приунывших после первых часов нелегкого похода. Маша двигалась по едва заметной лесной тропе легким, стремительным шагом. Герман едва за ней поспевал, то и дело спотыкаясь о корни, выпирающие из земли, и тихонько при этом поругиваясь. К тому же его донимал гнус. Эти мелкие кровососущие твари могли вывести из себя кого угодно, а уж изнеженных горожан тем более. Забугорное средство от насекомых, припасенное путешественниками, на расходившихся российских комаров не действовало, и приходилось отмахиваться от них ветками. Занудная работа.

– Вот тебе и природа, – взвыл Воронин, обиженный на весь белый свет. – Дайте мне какого-нибудь поэта, я ему морду набью.

– Ах лето красное, любил бы я тебя, когда б не зной, не комары да мухи, – вздохнул Клыков, потерявший значительную долю природного оптимизма.

– Сам сочинил? – удивился Герман.

– Ох уж эти мне юристы, – покачал искусанной головой Славка, – сухие, черствые и малообразованные люди. Пушкин это написал, неуч. Большой ценитель природных красот и деревенской жизни.

С классиком Воронин спорить не стал, зато обратился со слезной просьбой к Маше. Девушка окинула взором приунывших поисковиков и дала добро на привал. Воронин направился было к чудной полянке, заросшей изумрудной кудрявой травкой, но был остановлен грозным окриком лесной жительницы:

– Это топь!

Герман не поверил. По его мнению, такого просто не могло быть. Ведь должны же эти кустики на чем-то расти. Не говоря уже о белотелой березке, которая шелестела зеленой кроной едва ли не в самом центре поляны.

– Сказано же, не сворачивать с тропы! – набросилась на неслуха Маша. – Кто вас потом будет оттуда вытаскивать!

Недоверчивый Герман все-таки сделал два шага в сторону поляны и тут же с ужасом отпрыгнул назад, оторопело уставившись на воду, которая мгновенно заполнила оставленные им на мягкой земле следы.

– Как дети прямо, – покачала головой Маша. – Десять минут посидим и снова в путь. До темна мы должны выбраться на твердую землю. Иначе беда.

Наученный горьким опытом Воронин присел на рюкзак в шаге от Маши и попросил у Славки сигарету. Он где-то читал, что гнуса можно отпугнуть дымом. Черта лысого он отпугнул. Воронин закашлялся и бросил недокуренную сигарету на землю. Маша тут же затоптала чуть тлеющий огонек ногой и укоризненно глянула на Германа.

– Так вода ведь кругом, – попробовал он оправдаться.

– Все равно нельзя, – твердо сказала Маша. – Огонь дает жизнь, но он же ее отнимает.

– А скажи мне, красавица, что ты делала в гостях у Останина? – раздраженно спросил Герман, обиженный ее нравоучительным тоном.

– Это который Останин – москвич, что ли? Так меня Василий Иванович попросил к нему зайти. Я ведь снимаю комнату недалеко от гостиницы.

– Зачем?

– Передать записку.

– А что было в той записке?

– Откуда же мне знать? – удивилась Маша. – Я ее не читала.

– А как москвич отреагировал на записку?

– Развернул, нахмурился, хотел выругаться, наверное, но взглянул на меня и сдержался.

– Что еще?

– Угостил меня конфетами. Добрый был дядечка, но какой-то испуганный. Мне так показалось. Он и меня не сразу в комнату пустил, все спрашивал, кто я и откуда. А он действительно умер?

– Умер, – вздохнул Воронин. – Все мы смертны.

– Нет, не все, – возразила Маша. – Он живет уже целую вечность.

– Это ты про Машкиного сына? Ты его видела?

– Нет, не видела, но хотела взглянуть.

– Зачем?

– Много будешь знать, скоро состаришься, – отрезала Маша и отвернулась от слишком любопытного собеседника.

Оказывается, даже самые загадочные на первый взгляд происшествия имеют самое простое объяснение. Впрочем, Герман, участвовавший за время службы в милиции в раскрытии многих преступлений, знал это по опыту. Выходит, москвич чего-то опасался, и, судя по всему, его опасения не были беспочвенны. Иначе зачем было Васильеву посылать к нему Машу с предостережением? Многое Воронину мог бы рассказать шофер Игорь, который сидел сейчас на тропе рядом со Светланой и настороженно озирался по сторонам. Но, похоже, время для откровенного разговора еще не пришло. Бодрее всех, к удивлению Германа, в их группе, собранной с бору по сосенке, держался Петр Сергеевич. Хотя немалые года и грузноватая фигура вроде бы характеризовали его как никуда не годного ходока, но, судя по всему, этот человек был привычен к лесу, и марш-бросок в три десятка километров практически на нем не отразился.

– Пора, – сказала Маша, поднимаясь на ноги. – Нам не так уж много осталось пройти.

Тем не менее шли еще почти четыре часа. Порой под ногами начинала хлюпать вода, и тогда строгая Маша оборачивалась и призывала вконец измотавшихся путешественников идти след в след.

На исходе дня начал сдавать даже неутомимый Петр Сергеевич. Воронин беспокоился за Светлану, но та шла по узкой лесной тропе как заведенная. Герман отдавал себе отчет, что в случае какого-нибудь несчастья с Машей обратной дороги из этого заболоченного леса они, пожалуй, не найдут. Уж слишком извилистым был их путь. Приходилось только поражаться, как Маша находит в окружающей хляби твердую основу, на которую можно бестрепетно ступить ногой. К счастью, все в этом мире когда-нибудь да кончается.

На «землю обетованную» поисковики выбрались уже практически в полной темноте. Услышав от девушки столь желанное слово «привал», Воронин упал в траву и минут десять лежал без движения. Лежал бы и дальше, но тут выяснилась интересная подробность: «турист» Клыков показал свою полную несостоятельность по части разведения костров. Пришлось Герману со стоном подниматься на ноги и учить, как надо в походных условиях кипятить чай.

Петр Сергеевич ловко вскрыл несколько банок консервов. И хотя после трудного перехода у всех путешественников вроде бы пропал аппетит, они умяли не только консервированные рыбу и мясо, но и пирожки, которыми Людмила снабдила Воронина. Славка Клыков хотел было съязвить по поводу неожиданной заботливости мореевской красавицы, но, взглянув на Машу, сидящую в глубокой задумчивости, промолчал. Спать легли здесь же у костра, благо место было сухое, а над головой не капало.

Разбудил Воронина неугомонный Клыков. Вид у Славки был встревоженный, и он почему-то решил, что его ночные страхи и комплексы должны заинтересовать именно Германа, хотя к услугам историка были еще пять человек, мирно спящих вокруг потухшего костра.

– Я кости нашел, – прошипел он в ухо Воронина, едва успевшего вынырнуть из пучины сна.

– Какие еще кости? – удивился Герман.

– Человеческие, – отозвался Славка и бросил на грудь Воронина металлическую пластину.

– Это еще что такое?

– Солдатский медальон. Если верить надписи, он принадлежал фельдфебелю Рильке.

Воронин рывком оторвался от земли и сел. Немецким языком он не владел, но латинские буквы были ему знакомы. И фамилию, выбитую на медальоне, он разобрал без труда.

– Может, Рильке обронил его во время боя?

– Откуда же мне знать, – пожал плечами Клыков.

– Ладно, пошли, – сказал Воронин, поднимаясь на ноги и морщась от боли в спине. Все-таки подобные марш-броски – тяжкое испытание для человека, пусть еще и не достигшего тридцати пяти лет, но изнеженного городской цивилизацией и годами относительно спокойной жизни. Клыков с Ворониным еще не успели углубиться в заросли, когда их догнал Игорь.

– Нашли что-нибудь? – тихо спросил он.

– Старые кости, – махнул рукой Славка. – Похоже, где-то здесь встретил смерть дед Макса фон Бюлова. Я не стал будить немца, давайте для начала все сами осмотрим.

Однако Игорь почему-то не торопился присоединяться к людям, озабоченным поисками праха гауптмана и его несчастных солдат. Шофер-охранник растерянно озирался по сторонам, словно искал в незнакомом месте что-то давно потерянное.

– Ты что, боишься? – удивился Воронин.

По виду Игорь не принадлежал к людям робкого десятка, да и вряд ли бизнесмен Васильев стал бы нанимать в охранники неврастеника. Тогда тем более странно, чего он боится в краю глухом, но ничего опасного вроде бы не сулящем.

– Место знакомое, – тихо сказал Игорь. – И кости эти я видел.

– Где? – не поверил Клыков.

– У Васильева была с собой цифровая фотокамера. Мы со Светланой включили его компьютер и там обнаружили эти снимки.

– Значит, Машка вывела нас именно туда, куда нужно, – сделал вывод Клыков.

– Ты погоди, – поморщился Игорь. – Там еще камень был или скала.

– Есть камень, – охотно подтвердил Славка. – Вон за теми деревьями.

– Человек там сидел, – сглотнул Игорь ком, подступивший к горлу.

– Какой человек? – не поверил Воронин.

– Не наш. В немецкой форме. Шинель на нем с меховым воротником и фуражка. А в руках вальтер. Новенький, словно только что с завода.

– Чушь, – махнул рукой Славка.

– Погоди, – остановил его Воронин. – А распечатать эти снимки на принтере вы не пытались?

– Пытались, – вздохнул Игорь, – но компьютер вышел из строя в самый неподходящий момент.

– Бывает, – иронически хмыкнул Клыков. – Казусы случаются не только с нашими людьми, но и с забугорной электроникой.

Осмотр поляны не занял много времени. По подсчетам Воронина, здесь погибли по меньшей мере два десятка человек. Время выбелило их кости и привело в негодность оружие, из которого они, судя по количеству гильз, разбросанных там и сям, вели прицельный огонь по наступающему противнику. Наверное, в тот зимний день они действительно нарвались на очень суровых людей. А Петрович, видимо, недооценил своего деда. Похоже, старик был связан с партизанами и вывел немцев прямо к их засаде. И, надо признать, место для внезапного нападения было выбрано идеально. Здесь, на поляне, да еще в зимнюю пору немцы были у партизан, прятавшихся за большим камнем, как на ладони. Скорее всего, старик Белов погиб, и партизаны унесли его тело с собой, дабы похоронить по-человечески. Странно только, что они ничего не сообщили об этом родным. Хотя откуда-то же взялась заметка в районной газете про новгородского Сусанина? Вероятно, органам все-таки удалось выяснить подробности лесного боя, ибо вряд ли сотрудники газеты в те суровые времена стали бы без благословения высших инстанций публиковать такую информацию о человеке, находящемся под подозрением.

– Зови Макса, – сказал Воронин Клыкову, – пусть уж он сам отыщет среди убитых своего дедушку.

С немцем пришел и Петр Сергеевич Бубнов, хранящий на лице приличествующее случаю скорбное выражение. Девушки, видимо, еще спали, и Воронин решил, что это, пожалуй, к лучшему. Светлану, многое пережившую за последние дни, точно следовало уберечь от подобного зрелища. Макс выглядел спокойным, во всяком случае, внешне ничем не выдал своего волнения.

– Надо бы собрать кости в одном месте, – сказал он глухо. – Ну хотя бы возле камня. Я извещу родственников погибших, и мы вывезем их прах в Германию.

Предложение было разумным, и хотя работу по сбору человеческих костей нельзя было назвать приятной, никто из присутствующих от выполнения скорбного долга не уклонился. Подле камня вырыли неглубокую яму, разложили в них кости и присыпали их землей. А подобранные солдатские медальоны Бюлов прихватил с собой. Медальонов насчитали двадцать, столько же было черепов, хотя, по словам Макса, с его дедом было ровно два десятка солдат.

– Но ведь Рильке спасся, – удивился немец.

– Видимо, двадцатый череп принадлежит твоему деду Вернеру фон Бюлову, – предположил Славка.

– Его дед сидит там, за камнем, – возразил Игорь. – Клянусь, я это видел.

Петр Сергеевич удивленно глянул сначала на Игоря, потом перевел прищуренные глаза на Воронина.

– Он что, бредит?

– Сейчас проверим, – пожал плечами Герман.

Трудно сказать, какой силой и в какие времена на эту во всех отношениях чудную поляну забросило этот огромный камень, но если судить по выбитым на нем странным знакам, во времена давние он, похоже, был местом паломничества, а возможно, даже жертвоприношений. Клыков щелкнул несколько раз спуском цифровой фотокамеры, дабы сохранить для потомков языческие заблуждения предков. Воронину эти знаки почти ничего не говорили, ну разве что кроме одного, очень похожего на свастику, лучи которой были, однако, повернуты в другую сторону.

– Солярный крест, – пояснил Клыков, – он известен практически у всех народов, не только арийских.

В диаметре этот огромный валун насчитывал никак не менее двадцати шагов. А весил он такое количество тонн, что практически исключал причастность людей к своему появлению в этих болотистых местах. В лучшем случае, его сюда прикатили циклопы, которые, если верить Гомеру, когда-то жили на грешной земле.

– О великанах упоминал не только Гомер, – наставительно заметил Клыков, – одно из последних свидетельств принадлежит арабскому путешественнику Ахмеду ибн-Фалдану, который в девятьсот двадцать первом – девятьсот двадцать втором годах вместе с посольством багдадского халифа посетил царя волжских булгар, проехав перед тем и по русским владениям. К сожалению, ибн-Фалдану не удалось увидеть великана живым. Незадолго перед приездом араба волосатое чудовище удавили за буйный нрав и негативное влияние на женщин. Тем не менее он видел его труп. По словам посла, одичавшего великана поймали где-то в районе Печоры.

– Ох уж эти мне послы, – усмехнулся Герман, возглавлявший процессию, и вдруг остановился как вкопанный. Игорь не обманул: человек, одетый в немецкую шинель с меховым воротником, действительно сидел, опершись спиной о камень. На голове его была фуражка, а в руках он сжимал пистолет. Глаза офицера были закрыты, но лицо казалось почти живым. Макс удивленно вскрикнул и шагнул вперед. Наверное, это движение было лишним. Лицо офицера вдруг стало расползаться и стекать по воротнику вонючей слизью. И из-под этой слизи проступал оскаленный череп. Шинель на глазах изумленных наблюдателей рассыпалась прахом, обнажая кости скелета, стремительно избавляющегося от гнилого мяса. Зрелище было настолько чудовищным и отвратительным, что Воронин невольно закрыл глаза. К действительности его вернул голос Петра Сергеевича Бубнова:

– Какой кошмар.

На месте, где еще недавно сидел офицер, лежала лишь груда костей, сильно траченных временем.

– Если бы я не видел это собственными глазами, – хрипло проговорил Клыков, – ни за что бы не поверил.

– А я ведь вас предупреждал, – обрел дар речи Игорь. – Василий Иванович его сфотографировал.

– А ты успел? – повернулся к Славке Воронин. Клыков молча протянул товарищу фотоаппарат.

Нет, офицер не был фантомом, его зафиксировали не только мозги Германа Воронина, но и мозги электронные, куда менее подверженные обману, чем человеческие.

– Это был ваш дед? – спросил Бубнов у Макса.

– Да, – твердо отозвался немец. – Это был Вернер фон Бюлов. Я неоднократно видел его изображение на старых фотографиях.

– Будем считать это природным феноменом, которому современная наука пока не может дать объяснение, – примирительно заметил Клыков.

– Так, может, твоя наука даст нам объяснение, откуда здесь взялся лишний череп? – раздраженно спросил у приятеля Воронин.

– Этот череп принадлежит старику Белову, – вздохнул Клыков. – Возможно, партизанам в тот день было не до убитого соотечественника. Возможно, они выносили раненого, и им некогда было хлопотать о мертвых.

– А гильзы где? – не согласился Воронин. – Вокруг камня нет ни одной гильзы, хотя ими усыпана вся поляна.

– Значит, засада была устроена не здесь, – пожал плечами Клыков. – Возможно, партизаны стреляли из-за тех деревьях, возможно, из-за других. Этого нам уже никогда не узнать. Да и не затем мы сюда приехали, чтобы реконструировать картину боя, отгремевшего более шестидесяти лет назад.

Глава 6

ВЕРНЕР ФОН БЮЛОВ

Вернер фон Бюлов не все рассказал рейхсфюреру Гиммлеру. В конце концов, есть государственные тайны, а есть тайны семейные, чьи истоки теряются в глубине веков. Кроме всего прочего, Вернеру не хотелось давать лишнюю пищу для слухов. Чего доброго, злые языки нашепчут Гиммлеру, что Бюловы ведут свой род не от немецкого рыцаря Фарлафа, а от славянского боярина Варлава, чей родовой городец Белов был расположен близ устья Эльбы. Положа руку на сердце, Вернер не смог бы утверждать с уверенностью, что в этих слухах ложь, а что правда. Родовой памятью, в отличие от Вейстхора, он не обладал. Зато в архиве фон Бюловых хранились кое-какие бумаги, которые, наверное, следовало показать если не Гиммлеру, то хотя бы штандартенфюреру фон Кнобельсдорфу. Возможно, его бы заинтересовала легенда, бережно передаваемая от отца к сыну в семье фон Бюловых. На бумагу она была записана лишь в шестнадцатом веке, но в ее подлинности Вернер нисколько не сомневался. Ибо у этой легенды было еще и вещественное подтверждение в виде небольшой фигурки черного ворона, сохранившейся с тех времен, которые принято считать незапамятными. В последний раз фон Бюлов держал в руках этот талисман за день до отлета, и сейчас, сидя в холодном салоне транспортного «юнкерса», он вспоминал таинственный блеск древней реликвии и почти физически ощущал исходившее от нее тепло.

Вернер летел не один. Рейхсфюрер был настолько любезен, что выделил в распоряжение гауптмана девятнадцать отборных солдат из личного резерва. Эсэсовцев переодели в форму солдат вермахта и снабдили необходимыми документами. Миссия гауптмана фон Бюлова была тайной, и о ней не следовало распространяться даже в присутствии высших чинов. Впрочем, бумага, подписанная рейхс-фюрером Гиммлером и хранившаяся сейчас в кармане Вернера, избавляла от необходимости давать кому бы то ни было объяснения. Почти сутки фон Бюлов размышлял над тем, стоит ли ему брать с собой таинственный талисман, и в последний момент он от этой идеи отказался. В портмоне у него лежали две фотографии древней реликвии. Фон Бюлов посчитал, что этого будет достаточно.

У Вернера не было полной уверенности, что фельдфебель Рильке столкнулся именно с тем загадочным существом, о котором рассказывалось в родовой хронике фон Бюловых. В конце концов, что такое талисман, если перед сыном легендарного Балдура Криста предстанет человек, который по праву может считать себя его потомком. Зов крови должен определить все в их отношениях и вознести фон Бюлова на высоту, где прежде пребывали лишь боги. Но разве потомку богов зазорно мечтать о величии, в то время когда плебеи штурмуют гору Меру в поисках божественной маны? А в своем божественном происхождении Вернер в последнее время практически не сомневался. Хотя в юные годы, когда он впервые прочел древнюю легенду, она не произвела на него большого впечатления. И только знакомство с Вейстхором, тогда еще просто отставным полковником австрийском армии Виллигутом, заставило его иными глазами взглянуть на историю, произошедшую почти восемьсот лет назад. Подумать только – почти восемь столетий в крови представителей рода фон Бюловых билась словно птица в клетке божественная искорка, и только сейчас у нее есть все шансы полыхнуть божественным огнем истинного ирманизма!

Вернер не загадывал, что будет потом. В конце концов, он ведь не праздный мечтатель, а практичный, поживший и повидавший мир человек. И руководствовался он в своей жизни не призрачными видениями, а реальными фактами. А факты были таковы: Варлав из Белова, или Фарлаф фон Бюлов, как его именовала рукопись шестнадцатого столетия, женился по страстной любви на дочери тана Аскольда красавице Синильде. К сожалению, новообращенный христианин тогда не знал, что тан Аскольд продал душу дьяволу. Точнее, был и остался тайным почитателем языческого бога Световида.

Разочарование поджидало Фарлафа и на брачном ложе. Он был не первым мужчиной у юной Синильды. Однако доблестный и благородный фон Бюлов простил любимой женщине грех. Откуда же ему было знать, что спит он в одной постели с колдуньей, любовницей страшного существа, прозванного Зверем Арконы. И рожденного прекрасной Синильдой ребенка он признал своим, хотя тот и появился на свет всего лишь через восемь месяцев после свадьбы. По слухам, распространившимся в округе, преждевременные роды у супруги доблестного Фарлафа приключились после встречи с призраком, который вздумал потревожить новобрачных в их родовом гнезде. Что из себя представлял тот призрак и какую роль сыграл в судьбе несчастной Синильды, летопись, к сожалению, не сообщала. Видимо, уже тогда, в шестнадцатом веке, многие подробности этой истории были уже утеряны, и летописец (а им был кто-то из рода фон Бюловых) многое переиначил, исходя из заблуждений своего времени. Кое-что он попытался сгладить, опасаясь, видимо, что его рассказ, предназначенный для потомков, попадет в руки инквизиции. Тем не менее он не утаил, что благородная Синильда, дочь тана Аскольда, была оборотнем. И что ее встречи с таинственным существом продолжались и позже. Вскользь летописец упомянул, что Фарлаф стал случайным свидетелем их любовного свидания.

Это неопровержимое свидетельство порочности собственной жены настолько потрясло несчастного рыцаря, что он обратился за поддержкой к христианскому пастырю. Вердикт церкви ждать себя не заставил, и Синильда была сожжена на костре за связь с нечистой силой. Далее летописец глухо намекал, что и обезумевший Фарлаф не избежал соблазна. Ослепленный ненавистью к своему сопернику, он был в первых рядах христианских воинов, штурмовавших Аркону. Последний оплот язычества в Европе пал, но Фарлаф фон Бюлов не обрел покоя.

Зверь Арконы избежал расставленных сетей, а вместе с ним исчезли с острова Рюге сокровища нибелунгов.

Зверь продолжал тревожить воображение несчастного фон Бюлова. И, если верить летописцу, именно тогда он обратился за поддержкой к жрецам Чернобога. И получил ее. Это было колдовское заклятье, написанное кровью, и загадочный талисман, сделанный из неизвестного материала. Увы, поддержка язычников мало помогла несчастному Фарлафу – в один из холодных осенних дней он был найден мертвым в одном из переходов замка с лицом, перекошенным от ужаса. Несмотря на порочащие слухи, фон Бюлова похоронили в освященной земле. И это стало спасением для его малолетнего сына. Он избежал рук христианских фанатиков и успел дать потомство, прежде чем стрела сарацина отправила его в мир иной. Был ли он оборотнем, подобно своей матери, летописец благоразумно умалчивает. И больше напирает на то, что Венцеслав фон Бюлов слыл одним из самых доблестных воителей своего времени, славных к тому же благочестием. Тем не менее летописец не захотел или не смог скрыть от потомков, что проклятие рода Бюловых – это не пустой слух, и через пятьдесят лет после смерти рыцаря Венцеслава оно напомнило о себе страшной судьбой одного из представителей славного рода Бюловых, который слишком уж опрометчиво воззвал к темным силам с помощью таинственного заклятья и не менее таинственного талисмана.

Имени этого человека летописец не назвал, а лишь вскользь сообщил, что он был рыцарем Тевтонского ордена. Более ничего интересного летопись не содержала, если не считать того, что многие доблестные воины, штурмовавшие Аркону, нашли свой конец в цветущем возрасте. Христианские пасторы кивали на происки дьявольских сил, но истинной причины загадочного мора не знал никто. В любом случае это моровое поветрие сыграло на руку роду фон Бюловых, ибо их родоначальник был всего лишь одним из многих, кто заплатил жизнью за горячее служение новой вере.

Самолет качнулся вниз и пошел на посадку. Вернер фон Бюлов вцепился в поручни, чтобы избежать повреждений при жестком приземлении. В эту минуту он как никогда боялся умереть, ибо впереди его ждало великое будущее.

Глава 7

ВЕРТОЛЕТ

Это прелестное местечко можно было назвать островом среди болотной хляби. И островом довольно обширным, во всяком случае, древесины, растущей здесь, хватило бы средних размеров леспромхозу на добрый десяток лет напряженной работы. Искать в этих зарослях упавший вертолет было так же трудно, как иголку в стоге сена. Немудрено, что поиск с воздуха не дал никаких результатов. Единственным отрадным моментом было то, что количество кровососущих тварей уменьшалось по мере того, как путешественники удалялись от болота. Впрочем, Маша заботливо предупреждала своих спутников о том, что и в этих местах можно наткнуться на топь, замаскированную под веселую лужайку. Будь Герман Воронин Машкиным сыном, то бишь существом высшего порядка, он обязательно бы выбрал себе местом обитания один из Канарских островов. Все-таки север России – это не самое удобное место для проживания бога.

– Не буди лихо, пока оно тихо, – предостерег Воронина Славка Клыков. – Боги не любят амикошонства.

За день поисковики излазили округу в радиусе десяти километров. Результат, к сожалению, был нулевой. Усердствовавший во время поисков Клыков разбил колено и теперь жалобно скулил, добиваясь сочувствия женщин. Однако озабоченная Светлана на его жалобы не реагировала, а оптимистически настроенная Маша заверила Вячеслава, что травма его не опасна и до свадьбы обязательно заживет.

– Типун вам на язык, девушка, – обиделся Клыков. – Я уже был женат. С меня достаточно одной попытки. И в кабалу я больше не пойду, даже ради спасения собственной ноги.

Ввиду трудности поисков продукты питания приходилось экономить. Так что спать Воронин отправился почти что голодным. Ну что такое банка мясной тушенки, выделенная прижимистым Петром Сергеевичем, для молодого, много потрудившегося организма? Оставалась надежда на чай, над которым сейчас колдовал Бубнов. Быть может, хотя бы этот душистый напиток избавит Воронина от сосущего чувства голода.

– Это кошмар какой-то, – поделился многолетними наблюдениями с охранником Игорем историк Клыков. – Сколько я Герку помню, а помню я его уже лет тридцать, этот человек никак не может наесться. Он успевал сожрать всю закуску, прежде чем у нас заканчивалась водка. И последний стакан нам всегда приходилось занюхивать корочкой. А главное – не в коня корм. Вид у него всегда такой, словно его не кормили последние две недели. Между прочим, многие сердобольные бабы на это покупаются. Видимо, в них срабатывает инстинкт. Вот ты скажи, чем еще мог привлечь Герман Людмилу, кроме аппетита?

– Какую Людмилу? – не понял Игорь.

– И ведь не только привлек, – продолжал Славка, – но и добился от нее ценного подарка, который сейчас прячет от близких друзей под рубашкой. Ну покажи нам наконец свой амулет, верный рыцарь лесных очарованных красавиц.

Отнекиваться было глупо да и бесполезно, поскольку любопытный Клыков теперь не отстанет. Воронин нехотя снял с шеи ворона и бросил Славке. Однако этот увалень не сумел поймать талисман, и тот упал на колени сидевшего в задумчивости Макса. Немец вскрикнул, видимо, от неожиданности, и отпрянул назад. Клыков едва успел подхватить изящную фигурку, которая по вине фон Бюлова вполне могла угодить в костер.

– С ума сошел, – осуждающе покачал головой Клыков.

– Извините, – смущенно откашлялся Макс, возвращаясь на прежнее место. – Задумался. Откуда это у вас?

– Я же тебе сказал, – ухмыльнулся Славка, – Людмила ему цацку подарила.

– Это оберег от кума, – спокойно отозвался Воронин.

– Какого еще кума? – не понял Макс, хлопая белесыми ресницами.

– Кумовьями в российских деревнях часто называют любовников одной и той же женщины, – пояснил все знающий историк.

Немец покосился на Машу, старательно помогающую Бубнову в хозяйственных хлопотах, и промолчал.

– Послушайте, Макс, давайте начистоту, – попросил Воронин. – Ведь с вашим дедом не все чисто. Мы были тому свидетелями. И вы неспроста отправились в далекую Россию. Не говоря уже о том, что талисман, данный мне Людмилой, вам знаком.

– Я видел нечто подобное на фотографии, которая хранилась в бумагах деда. Этот талисман мой далекий предок получил от жреца языческого бога как средство защиты от Зверя Арконы, который был его счастливым соперником в любви.

– Значит, Вернер фон Бюлов захватил с собой талисман, отправляясь в далекую Россию?

– Нет, он оставил его дома и велел жене беречь как зеницу ока. Вернер фон Бюлов не собирался враждовать со Зверем, он рассчитывал договориться с ним. Вы будете смеяться, но мой дед считал это загадочное существо своим предком.

– А что, к этому имелись какие-то основания? – удивился Воронин.

– До наших дней дошла старинная семейная легенда, согласно которой один из моих пращуров, Венцеслав фон Бюлов, был оборотнем. И сыном той женщины, за любовь которой боролись Фарлаф фон Бюлов и Зверь Арконы.

Возможно, эта древняя легенда, рассказанная где-нибудь в Питере, позабавила бы присутствующих, но здесь, в глухом медвежьем углу, она приобретала мрачный и зловещий смысл. Тем не менее Воронин нашел в себе силы, чтобы вырваться из пут мистицизма и вернуться к нашим убогим реалиям.

– Скажите, Макс, ваш дед был здоровым человеком? Прежде всего я имею в виду здоровье психическое.

– Я дам тебе небольшую справку, Герман, – вмешался в разговор Славка Клыков. – Первая треть двадцатого века ознаменовалась разгулом не только воинствующего материализма, но и не менее воинствующего оккультизма. Смею тебя уверить, что мадам Блаватскую в те времена читали и почитали не меньше, чем товарища Ульянова-Ленина. В Австрии и Германии первую скрипку среди оккультистов играли так называемые ариософы, люди, искавшие истину в развалинах давно ушедшего в небытие мира. Это ариософы пробудили в нацистах страсть к языческим обрядам. Кстати, один мой знакомый, современный язычник, считает, что Вторая мировая война – это последний по времени всплеск вечной борьбы между сторонниками солнечных и лунных богов. Между Белобогом и Чернобогом. Причем мы, русские, сражались на стороне Чернобога-Велеса, тогда как Гитлер был последним адептом Белобога.

– Я бы на твоем месте отправил такого знакомого в психушку, – горестно вздохнул Герман.

– Спасибо, но он там уже был, – криво усмехнулся Клыков. – Вся проблема в том, Воронин, что наши предки по-иному воспринимали светлое и темное начало. Они считали их равноправными и одинаково важными как для собственного существования, так и для сохранения миропорядка. Велес, Вотан, Гермес были богами перемен или, выражаясь языком двадцатого века, социального прогресса. Тогда как Световид, Перун и столь любезный сердцу ирманистов Крист ратовали за неизменность мира. То есть в реалиях двадцатого века это означало возвращение к Золотому веку, отрицание классового и возвращение к кастовому обществу, когда арии (а это слово переводится как благородные) правили миром, не считаясь с такой малостью, как свобода, равенство и братство. Вот так народы, чей менталитет формировался в одной на всех системе образов, оказались втянуты в братоубийственную и истребительную войну.

– А разве был такой языческий бог Крист? – удивился Воронин.

– Не исключено, что его выдумали ирманисты и ариософы, стремившиеся совместить христианскую и языческую религии и доказать германское первородство Христа, но само слово «крес» на санскрите означает «огонь». От этого слова произошли и «кресало», и «крест», и даже «крестьяне».

– Крестьяне-то тут при чем? – не понял Воронин.

– Земледелие, Герман, было долгие годы подсечно-огневым, когда поля удобрялись золой сгоревших деревьев. А что касается креста, то этот символ был известен практически всем народам земли, включая американских индейцев, задолго до появления христианства. Так что Крист ариософов в языческой системе образов – это бог, обладающий космической энергией. Соответственно, этой же энергией должен был обладать и его потомок.

– И он ею обладает?

– Судя по всему, да. Иначе каким же образом ему удалось сохранить нетленным тело Вернера фон Бюлова в течение стольких лет?

– Но ведь оно расползлось на наших глазах, – досадливо поморщился Воронин, вновь припоминая жуткое зрелище, способное испортить человеку аппетит на долгие годы вперед.

– Я думаю, что во всем виноват талисман, данный тебе Людмилой. Ворон всегда был частью навьего мира. Это вещая птица Чернобога-Велеса, который отвечал не только за перемены, но и за загробный мир. Наверное, мореевская ведьма дала тебе его не случайно. Она, конечно, знала о Вернере фон Бюлове, который уже более шестидесяти лет сидит у камня непогребенным, и, видимо, решила, что настал его срок.

– А что, она сама не могла прийти сюда с талисманом?

– Видимо, не могла. Все-таки фамилия у нее Мореева, а не Воронина.

– При чем здесь моя фамилия? – обиделся Герман.

– В нашей системе ценностей ни при чем, – согласился Клыков, – а в этом месте – совсем другое дело. Наши предки никогда не давали детям случайных имен. Если тебя называли Германом, то, значит, ты обладаешь маной, то бишь небесной силой самого Гермеса, ну или хотя бы незначительной частью ее, а следовательно, способен свершить нечто доселе неслыханное и невиданное. Меня смущает в данной связи только твоя фамилия, дорогой друг. Ибо Гермес (он же Ярило) отличается одной интересной особенностью: совершив подвиг созидания, он превращается сначала в белобородого Велеса, покровителя нажитого честным трудом достатка, а потом в Дракона. В Ящера. В того самого Яшку, который проклял Машкиного сына, рожденного от Светлого бога. Ворон – это птица Ящера, повелителя подземного мира, куда уходят не только души умерших, но и их тела.

– По-твоему, я член похоронной команды Велеса?

– Да, Герман, именно тебе выпала эта высокая честь. Держи своего ворона. – Славка бросил талисман на колени старого друга. – Другим появляться в этих местах с подобным украшением, пожалуй, опасно. Кстати, оберег сделан не из дерева.

– А из чего? – насторожился Герман.

– Не знаю, – пожал плечами Клыков. – То ли смола, то ли металл, неизвестный науке. В любом случае тебе он не навредит.

– Ну, спасибо, ученый, утешил, – усмехнулся Воронин. – Вот так живешь бок о бок с человеком тридцать лет, пьешь с ним водку и не знаешь, какие гадости он думает и про тебя самого, и про твою во всех отношениях приличную фамилию.

– Вот, – поднял палец к небу Клыков. – Вот она, дремучесть. Стоит только вывести человека за рамки привычных понятий и погрузить его в мир образов, как с ним тут же начинается истерика. Он начинает требовать для вас психиатра и, представьте себе, находит такого же испуганного обывателя, как и он сам.

– Это что же, случай из жизни или общие рассуждения? – спросил Воронин.

– Неприятность случилась с одним моим знакомым, увлеченным древними культами. Его отправили в психиатрическую лечебницу. К счастью, вскоре выпустили.

– А как зовут этого твоего приятеля-язычника? – спохватился Воронин.

– Его зовут Велимиром, Герман. Но ты его знаешь под фамилией Волохов.

– Подожди, это Сашка, что ли?! Он же был у нас в школе комсоргом.

– Волохов служил богу перемен Велесу тогда, служит он ему и сейчас.

С Сашкой Волоховым Герман не виделся давно, хотя краем уха слышал, что бывший школьный комсорг то ли свихнулся от обрушившихся на Родину перемен, то ли ударился в мистику. И, честно говоря, не очень удивился этому слуху, поскольку Волохов и в юные годы был человеком восторженным и склонным к фанатическому служению идее. Уже тогда Воронин, скептически настроенный по отношению к миру, над Сашкой посмеивался, чем заслужил его нелюбовь. Один раз они даже подрались, с печальными для Волохова последствиями в виде разбитого носа и синяка под глазом.

– Чай будете пить? – сердито крикнул от костра Петр Сергеевич.

Воронин достал из рюкзака видавшую виды эмалированную кружку и первым отправился за тонизирующим напитком. Надо отдать должное Бубнову, заваривать чай он умел. Воронин отпил из кружки пару глотков и восхищенно прицокнул языком:

– А вы, Петр Сергеевич, умелец! Да и к лесу, судя по всему, привычны.

– Я лесом живу вот уже без малого тридцать лет. И институт я в свое время закончил лесотехнический.

– А почему Василий Иванович не взял вас с собой?

– Так я ведь в город уезжал, – пожал плечами Бубнов. – Вылетали они без меня. К тому же Костя Звонарев разбирался в лесных делах не хуже.

– А Васильев?

– Василий Иванович был человеком с деловой хваткой, но лесом он занялся только в последние годы.

Заснул Воронин без проблем, а очнулся среди ночи, словно кто-то толкнул его в бок. Ночь была лунной и звездной, а потому спящий лагерь был виден довольно хорошо. Герману даже показалось, что за ближайшим деревом, метрах в двадцати от затухающего костра, кто-то стоит. Он почувствовал что-то очень похожее на страх и тихонько расстегнул замок спального мешка, однако подниматься с земли не спешил. Воронина опередила Светлана. Кажется, это именно она направлялась сейчас к тому самому дереву, где, возможно, прятался таинственный незнакомец, в существовании которого Герман, правда, не был уверен. В конце концов, мужской силуэт ему мог просто померещиться, а Светлана отлучилась из лагеря по естественной надобности.

Воронин подождал пять минут, а потом достал из рюкзака пистолет и тихонько двинулся в заросли. Увы, молодую женщину он там не обнаружил. Зато откуда-то сбоку до Германа, навострившего уши, донесся стон. Воронин собрался уже выстрелом разбудить спящий лагерь, но вовремя сообразил, что от боли так не стонут. Тем не менее он сделал несколько шагов по направлению звуков, несущихся из-за деревьев. Впрочем, он, кажется, неверно определил расстояние.

Во всяком случае, ему пришлось сделать более полусотни шагов, прежде чем он увидел обнаженные тела, белеющие в темноте. Позы голубков не оставляли никаких сомнений в том, чем они занимаются в ночную пору. Совсем уж предосудительным это занятие Герман не рискнул бы назвать, но увиденное его слегка покоробило. Все-таки Светлана и Игорь могли бы найти более подходящее место для сексуальных развлечений. А в том, что в качестве партнера в этом действе выступает именно Игорь, Воронин практически не сомневался. И Бубнов, и Клыков, и Макс фон Бюлов были значительно меньше ростом. Хорошо еще, что воркующие голубки не заметили Германа и можно было без проблем вернуться к спальному мешку.

Увы, проблемы у Воронина все же возникли. Он потерял ориентировку в полумраке, царившем вокруг, и едва не заблудился в окрестностях лагеря, что было бы уж совсем глупо. К счастью, звать на помощь соратников Герману не пришлось. Побродив минут десять по сырой от росы траве, он все-таки сумел наконец верно определить направление. Когда Воронин добрался до своего места, Светлана и Игорь уже спали или делали вид, чтя спят. Герман нырнул в еще не остывший мешок, буркнул что-то по поводу чужой расторопности и тут же уснул.

Утром, продвинувшись еще километров на десять, вновь приступили к поискам. По правую руку от Германа двигался Славка Клыков, по левую – Макс. Время от времени они перекликались, дабы не потерять друг друга в этом во всех отношениях подозрительном месте. За два дня бесконечных переходов Воронин попривык к лесу и теперь уже гораздо реже цеплялся ногами за торчащие из земли там и сям корни деревьев. В этот раз он все-таки споткнулся, не устоял на ногах, но едва не раскроил голову о приличных размеров железку, которой по всем приметам нечего было делать вдали от человеческой цивилизации. Воронин, присмотревшись повнимательнее к железке, без труда определил в ней обломок лопасти винта вертолета и застыл в предвкушении удачи.

На радостный вопль Германа прямо из кустов потревоженным медведем вывалился Славка Клыков. Следом прибежали Бубнов с Максом.

– Кажется, нашли, – сказал Славка, опасливо разглядывая обломок.

Вертолет, развалившийся на огромные фрагменты, лежал неподалеку, на краю небольшой полянки. Падая, он задел деревья и повалил два. Если судить по характеру разрушений огромной железной птицы, в ее поврежденном чреве вряд ли кто-то уцелел. Счастье еще, что при падении у вертолета не взорвались баки с горючим, иначе на месте обломков сейчас бы было большое грязное пятно.

– Подожди, – остановил Бубнов Воронина, двинувшегося было к вертолету. – По-моему, здесь топь. Видишь, хвост уже наполовину ушел в землю.

Под ногами у Воронина действительно захлюпала вода, и он поспешно отпрянул назад, нащупывая твердь.

– Но ведь там могут быть люди, – предположил Макс.

– Живых, скорее всего, нет, – покачал головой Бубнов.

– Все равно надо проверить, – поддержал немца Славка. – И извлечь трупы.

Воронин решил воспользоваться упавшими деревьями. Их кроны накрывали зеленым саваном разбитый вертолет, тогда как комли лежали на твердой земле.

– Резиновые перчатки наденьте, – посоветовал предусмотрительный Петр Сергеевич. – Во избежание трупного яда.

Воронин первым ступил на ненадежную опору и, балансируя словно канатоходец, двинулся вперед. Добрался он до вертолета без приключений и осторожно заглянул в его поврежденное нутро. Запах здесь был весьма неприятный, тем не менее Герман рискнул продвинуться дальше в салон машины, навсегда отучившейся летать. Вертолет сохранил устойчивость, даже когда примеру Воронина последовал Макс.

Первый труп лежал у входа, второй – чуть дальше. Герман не знал в лицо ни Звонарева, ни Непряхина, а потому не сумел определить, кто из них кто. Вертолетчики остались сидеть в креслах. Голова одного из них лежала на приборной доске, зато второй скалил зубы прямо в лицо Воронина, застывшего в оцепенении. Опомнившийся Герман щелкнул несколько раз спуском фотоаппарата.

– Он тонет! Тонет! – раздался вдруг снаружи встревоженный голос Славки Клыкова.

Воронин почувствовал как под ним дрогнул железный пол и крикнул замешкавшемуся Максу:

– Уходим!

В последний момент Герман все-таки склонился над лежащим у самого входа человеком, заглянул в его позеленевшее от тлена лицо и сорвал с руки часы. Вертолет стремительно погружался в болото. Воронин с Максом едва успели спрыгнуть на твердую землю, когда последняя надломленная лопасть винта скрылась с глаз, а на месте вертолета всплыл огромный пузырь.

– Повезло вам, – покачал головой Бубнов. – Еще несколько секунд – и конец.

На краю коварной топи собрались уже все участники, экспедиции, включая Светлану. Воронин протянул Бубнову фотокамеру.

– Все четверо, – вздохнул Бубнов, разглядывая снимки. – Жаль, что не удалось их похоронить по-человечески.

Бледная Светлана резко развернулась и почти бегом бросилась прочь от страшного места. Игорь и Маша поспешили вслед за ней.

– Лучше ей это не показывать, – сказал Славка, пряча фотоаппарат в карман куртки. – Жаль мужиков.

Воронин Перевернул часы крышкой вверх и прочитал вслух выгравированную надпись: «Любимому Косте от Светланы»

– Костей, если не ошибаюсь, звали Звонарева? – спросил он у Славки.

– Да, – мрачно кивнул головой Клыков. – Но ты эти часы спрячь. Следователям, что ли, отдай. Как вещдок.

– Не учи ученого, – вздохнул Воронин.

Дело, в общем-то, было сделано. Однако никто из присутствующих особой радости по этому поводу не испытывал. Ибо вместе с вертолетом, ушедшим в чрево земли, утонула надежда на счастливое возвращение людей, еще недавно живых и полных сил. Правда, памятуя о вчерашней ночи, Воронин не был уверен, что Звонарева так уж ждали. Но, в конце концов, кто поймет женское сердце. В любом случае горе, написанное на лице невесты покойного в этот летний солнечный день, было вполне искренним. Да и не каждая женщина решится отправиться в глухое место, рискуя жизнью и здоровьем, не говоря уже о комфорте, чтобы найти пропавшего жениха.

Глава 8

ВОЗВРАЩЕНИЕ ЗВОНАРЕВА

Деньги, оговоренные в контракте, Воронину принес Славка. Клыков был слегка пьян и отчего-то грустен, словно это он потерял близкого человека. В этот раз вместо французского коньяка при нем была бутылка водки. Ее содержимое он разлил по граненым стаканам. Воронину пить не хотелось, но и отказывать Славке было неловко. Тем более что повод был.

– Вечная им память, – сказал Славка и опорожнил стакан не морщась. – Такие вот, старик, дела. Светка предлагала сто тысяч, но я взял только пятьдесят. Все-таки тело нам извлечь не удалось.

– Правильно сделал, – кивнул головой Воронин. – Я бы и эти деньги брать не стал.

– Ну это ты брось, – рассердился Клыков. – О благородстве раньше думать надо было.

– Это ты о чем? – насторожился Герман.

– О вашем со Светкой ночном свидании. Все-таки ты кобель, старик. Ну ладно Людмила, но к Светке-то ты зачем подкатился, да еще в такую минуту. Теперь бабу совесть мучает. Места себе не находит.

Воронин с трудом пересилил желание запустить в Славку граненым стаканом – тоже мне моралист.

– Не я с ней был, а Игорь.

– Кому ты лапшу на уши вешаешь, опер! – в свою очередь рассердился Славка. – Игорек храпел рядом со мной. Я ведь собственными глазами видел, как сначала Светка скрылась в кустиках, а вслед за ней туда отправился ты.

Воронин, собравшийся разлить остатки водки по стаканам, замер на полпути.

– Ты не врешь?

– Это ты врешь как сивый мерин, – взвился Славка. – Маньяк сексуальный.

– Не ори, – тихо произнес Воронин. – Это был не я. Сначала я увидел силуэт мужчины на краю поляны. Потом услышал стоны в глубине леса. А потом увидел их. Светлану и рослого обнаженного мужчину. Я решил, что это Игорь, поскольку ты, Макс и Петр Сергеевич гораздо ниже ростом.

– Вот черт. – Славка, вскочивший было на ноги, вновь упал на продавленный диван. – А кто же это тогда мог быть?

– Может, все-таки Макс или Бубнов? – предположил Воронин.

– Исключено. Я не был уверен, что это ты, а потому проверил все спальные мешки. Игорь, Макс и Бубнов спали. Ладно, старик, не разыгрывай меня. Скажи, что был с нею, и мы все забудем.

– Это был не я, – раздельно и твердо произнес Воронин, и рука его, разливающая водку по стаканам, не дрогнула.

– Так, – протянул Славка. – Интересное кино.

Возможно, Клыков сказал бы и еще что-нибудь, но в эту секунду взбесился его мобильник и зашелся в совершенно паскуднейшем лае. Воронин вздрогнул и выругался. Есть же приятные для уха мелодии, так нет, Клыкову обязательно надо соригинальничать. А Герману в эту минуту только собачьего лая не хватало.

– Игорь звонил, – сказал Славка, пряча телефон в карман. – Взволнован до крайности. Я дал ему твой адрес. Будет через пять минут. Слушай, старик, а ты уверен, что трупов в вертолете было именно четыре?

– Ты же видел снимки? – удивленно глянул на него Воронин.

– Не только видел, но даже успел распечатать. – Славка потянулся к папочке и бросил на стол пачку фотографий. – Сделал я это по просьбе следователя прокуратуры. Ему надо сдать дело в архив.

Воронин взял фотографии и бегло их просмотрел.

– А немецкий офицер опять не получился?

– Макс упросил меня никому его не показывать. Лишние хлопоты.

– Правильно сделал, – кивнул Воронин.

– Не уверен, – криво усмехнулся Клыков. – Ты знаешь, о чем мне сообщил Игорь? Костя Звонарев нашелся. Вышел вчера на околицу деревни Световидовки, где и упал в беспамятстве.

– Врешь! – прошипел Воронин.

– За что купил, за то и продаю, – вздохнул Славка. – Сейчас узнаем подробности у Игоря.

Охранник объявился через минуту, на красивом лице его сомнение мешалось с отчаянием. На предложенную Ворониным табуретку он не сел, а упал. Клыков пододвинул ему стакан с водкой, но Игорь отрицательно покачал головой:

– Я же за рулем, мужики.

– Пей, – махнул рукой Славка. – Тебе сейчас эта водка как слону дробина. Кто позвонил Светлане?

– Петр Сергеевич Бубнов. Он завершал в Световидовке дела, рассчитывался с рабочими и так далее. Звонарева, лежащего в траве, обнаружили местные жители. Петр Сергеевич вызвал вертолет и переправил Константина в питерскую больницу. Я уже отвез туда Светлану и решил заскочить к вам.

– А как восприняла эту весть Светлана Васильевна?

– Она вне себя от радости.

Воронин с подозрением покосился на шофера.

– Слушай, Игорь, какие у тебя отношения с дочерью хозяина?

– Нормальные.

– То есть телесной близости между вами не было?

– Да вы что, мужики! – возмутился Игорь. – С какой стати? У меня своя девушка есть.

– Одно другому не мешает, – задумчиво проговорил Воронин. – Значит, это не ты был с ней последней ночью в лесу?

– Не пойму, о чем это ты? – удивленно посмотрел на Германа Игорь.

Шофер, судя по всему, не притворялся. Но тогда ситуация превращалась из загадочной в фантасмагорическую. Конечно, эта странная встреча в лесу могла Воронину просто присниться. Но ведь и Славка видел, как Светлана покидала лагерь. Видел он и Германа, последовавшего за ней. Значит, любовные объятия, случайно подсмотренные Ворониным, происходили наяву.

– А какого сложения этот Звонарев?

– Ростом он с меня, – пожал плечами Игорь. – В плечах не слабее.

– Значит, со спины вас можно перепутать, – констатировал Герман.

– Ты хочешь сказать, что там в лесу Светлана встречалась со Звонаревым? – удивленно вскинул брови Клыков.

– А по-твоему, она бросилась на шею первому встречному?

– Но, выходит, она знала, что Костя жив?

– Выходит, знала, – кивнул Воронин. – При нынешних средствах связи ничего удивительного в этом нет.

– А как же это? – кивнул на фотографии Клыков. – Здесь же четыре трупа.

– Значит, в вертолете находились не пять, а шесть человек. В конце концов, вертолетчики могли прихватить с собой знакомого. Или Васильев взял с собой не одного рабочего, а двух.

– А зачем им понадобилось столько времени ломать комедию? – развел руками Клыков.

– Значит, были причины. Скажем, Васильев и Звонарев, чудом уцелевшие в катастрофе, сообразили, что помогли вертолету разбиться. И предприняли защитные меры.

– Какие меры? – удивился Клыков. – Ни черта не понимаю.

Герман, если сказать честно, и сам мало что понимал, но кое-какие догадки у него появились. Васильеву и Звонареву зачем-то понадобилось, чтобы их какое-то время считали мертвыми. Но здесь была одна закавыка: Василию Ивановичу во что бы то ни стало требовалось встретиться с чиновником из Москвы Останиным или хотя бы передать ему записку. Что он и сделал за несколько часов до своей смерти.

– Игорь, почему все-таки Васильев не взял тебя с собой?

– Я должен был проследить одного человека, – неохотно отозвался охранник.

– Петра Сергеевича Бубнова?

– Да.

– И ты его проследил?

– Да. Он встречался здесь в Питере с Михаилом Караваевым. Большим авторитетом в криминальном мире.

– Ты рассказал об этом боссу?

– Рассказал, – подтвердил Игорь. – Босс был в ярости. Он не Мишки боялся, а человека, который за ним стоит. Какая-то очень важная шишка.

Судя по всему, шишка была не просто важная, но обладающая большой властью, ибо Васильев не рискнул звонить Останину, а послал к нему девушку с запиской. Машу Морееву недоброжелатели Васильева не знали, а потому она вполне могла проскочить в гостиницу незамеченной. И тем не менее Василий Иванович зачем-то поехал в гостиницу с чемоданчиком, набитым деньгами.

– В чемоданчике были деньги? – спросил у Игоря Воронин.

– Сначала да. Но после того как я доложил боссу о встрече Бубнова с Караваевым, он переложил деньги в сейф, а в чемоданчик бросил пачку бумаг.

– Васильев был сильно взволнован, узнав о смерти чиновника?

– На нем буквально лица не было, – подтвердил Игорь. – Я хотел остаться с ним на ночь. Мало ли что могло произойти. Но босс сказал, что все в порядке, и выставил меня за дверь.

– Скажите, вы видели Васильева в гробу? – спросил у Славки и Игоря Воронин.

– Это ты что, фигурально выразился? – не понял Клыков. – Вообще-то гроб был закрыт. В общем-то, понятно. Светлана, видимо, не хотела, чтобы знакомые и близкие видели изуродованное лицо Василия Ивановича.

– Ладно, – сказал Герман, поднимаясь с дивана. – Поехали в морг.

– То есть? – ошарашенно уставился на него Клыков. – Зачем в морг-то?

– Есть одна идея, – спокойно отозвался Воронин. – Надо проверить.

Воронину, уж такова участь оперативного работника, не раз прежде доводилось бывать в этом скорбном месте. И санитар Веня был ему знаком. Вот его-то он и взял за жабры со всем пылом милиционера, истосковавшегося по любимой работе. В морге было прохладно, несмотря на царившую в городе жару, но Веня при виде рассерженного бывшего опера почему-то весь покрылся капельками пота. Разговор происходил в небольшой подсобке, едва вместившей хозяина и его нежданно нагрянувших гостей. Веня сидел на табуретке, уронив на колени жилистые руки, почти сплошь покрытые татуировкой, а Герман коршуном нависал над ним.

Славка с Игорем растерянно помалкивали, не понимая, чего же хочет добиться Воронин от перепуганного алкаша.

– Покойниками торгуешь, Веня? – ласково спросил бывший опер, поигрывая желваками.

– Дык… С чего ты взял?

– В глаза смотреть! – рявкнул Воронин. – В тюряге сгною, скотина! За издевательство над покойниками.

– Не издевался я, – заскулил Веня. – Он сам ушел. Пропал, в общем. А Сенька пристал в одну душу – давай и все. Ему заказ-то оплатили.

– Какой еще Сенька?

– Из похоронного бюро. Они же как воронье. Человек еще остыть не успел, а они уже тут как тут. Бьют копытом, сволочи. Я ему честь по чести – нету мол, пропал. А он мне – ты его, гад, по ошибке в другие руки выдал. Пьешь-де без просыпу. В общем, грозил начальнику пожаловаться. А мне-то что, отдал ему другого. Было у нас тут двое бомжей бесхозных. А Сене все равно, ему только похоронить человека, а того или этого – без разницы. Тем более что гроб закрытый. Ему покойник только для весу нужен был.

– А этот пропал до вскрытия или после него?

– Чистенький был покойник, без швов. А мне без разницы.

– Держи, – сунул Вене в руку сотенную бумажку Воронин. – И чтобы ни одна душа, ни живая, ни мертвая…

– Дык, Герман Всеволодович, гражданин майор, когда же я вас подводил. Вам – как на духу, а остальным – могила.

До Клыкова дошло только в машине. Сидя на заднем сиденье БМВ, принадлежавшем бизнесмену Васильеву, он наконец-то произнес заветное слово «Эврика!». Воронин не собирался осуждать приятеля за тупоумие, уж слишком изящно была разыграна комбинация.

– Но зачем им все это понадобилось? – растерянно спросил Славка.

– А ты знаешь истинные цели Васильева и Звонарева? – резко обернулся к нему Воронин, сидевший на переднем сиденье рядом с Игорем.

– Лес, – пожал плечами Клыков.

– А зачем из-за древесины такой огород городить? – пожал плечами Герман. – Где сейчас Макс?

– Оформляет бумажки. Вот ведь страна: покойники у нас из моргов пропадают, а чтобы кости вывезти, надо полсотни чиновников обежать. Слушай, Герка, но я же собственными глазами видел заключение патологоанатома с результатами вскрытия! Мне его следователь показывал. Все честь по чести. Обширный инфаркт. А потом – ведь и бригада «Скорой помощи» констатировала смерть. Игорь, подтверди.

– Я к Василию Ивановичу не притрагивался, – с сомнением покачал головой охранник. – Но по внешнему виду – мертвее не бывает.

– Зачем же он все-таки вышел из леса?

– Ты это о ком? – не понял приятеля Клыков.

– О Звонареве, – отозвался Воронин. – Притворялся мертвым почти десять дней, и вдруг – нате вам, ожил. Созвонись с Максом, пусть приезжает немедленно.

– Так ведь он в Москве, – развел руками Клыков. – Человек делом занят.

– Это в его интересах. Боюсь, что за ним начнется охота.

– А с какой стати? – удивился Клыков.

– Много знает. Если мне не изменяет память, то его дед искал не только Зверя, но и сокровища нибелунгов.

– Герман, я тебя умоляю, – засмеялся Славка, – эти ребята из Аннанербе были полными психами.

– А с чего ты взял, что у нас психов меньше?

В кармане у Клыкова опять загавкал мобильник. Воронин поморщился, но к долетавшему из хитрого прибора голосу прислушивался с интересом. Голос показался ему знакомым. Если Герман не ошибался, то принадлежал он Петру Сергеевичу Бубнову. Тому самому Бубнову, который так резко отреагировал на брошенную Ворониным вскользь фразу о сокровищах нибелунгов.

– Петр Сергеевич зовет нас в гости, – вопросительно глянул на Воронина Славка.

– Спроси адрес и скажи, что скоро будем.

– Я знаю адрес, – отозвался от руля Игорь.

– Тогда поехали.

Бубнов был, вероятно, человеком не бедным. Во всяком случае, такую квартиру за пятьдесят тысяч долларов не купишь. Воронин с интересом разглядывал высокие потолки и мебель, приобретенную наверняка в антикварном магазине. Столь изящные стулья и столы сейчас если и делают, то только на заказ для богатых дядей, хворающих манией величия. Были в квартире Петра Сергеевича и другие занятные вещицы, наводящие стороннего наблюдателя на мысль, что владелец всей этой роскоши – коллекционер с очень большим стажем.

Не будучи специалистом в данной области, Воронин не рискнул оценить предметы, стоящие вокруг. Но по всему выходило, что стоят они немало.

– Вы давно увлекаетесь антиквариатом, Петр Сергеевич?

– Можно сказать, всю жизнь. Многое мне досталось от отца, кое-что от деда. Хотя особо ценных вещей здесь нет. К сожалению, я не настолько богат, чтобы скупать на аукционах понравившиеся мне экспонаты. Кстати, за вашего ворона я бы дал пятьдесят тысяч долларов. Коньяк, господа, или водка?

– Давайте коньяк, – махнул рукой Клыков. – Пить водку в таком интерьере как-то уж слишком по-плебейски.

Бубнов засмеялся, откинув назад голову. Петр Сергеевич, кажется, сильно нервничал, во всяком случае, рука его пару раз дрогнула, пока он разливал французскую роскошь по рюмкам, и несколько капель упали на стол. Бубнов тут же стер капли чистой салфеткой.

– Я бы вам его подарил, Петр Сергеевич, – вздохнул Воронин, – но не уверен, что это понравится хозяйке. Между прочим, точно такая же вещь хранилась в шкатулке Вернера фон Бюлова, того самого офицера, чье тело мы видели у загадочного камня. Макс утверждает, что ворона его предку Фарлафу, жившему более восьмисот лет назад, презентовали жрецы Чернобога в качестве оберега от Зверя Арконы. Во время войны оберег пропал.

– А как он попал сюда? – удивленно вскинул бровь Бубнов.

– Меня смущает фельдфебель Рильке, единственный немец, уцелевший в той бойне. Не говоря уже о том, что именно Рильке написал то самое письмо, которое привлекло внимание Аннанербе к глухой деревушке, стоящей на краю реликтового леса. Сдается мне, Петр Сергеевич, что вы знаете об этой истории гораздо больше, чем я.

– Вы, кажется, в чем-то меня подозреваете, Герман? – улыбнулся Бубнов.

– Я подозреваю, что и вас, и Васильева в этом глухом углу интересовала не древесина, а нечто более существенное.

– Например?

– Сокровища нибелунгов. Точнее, сокровища, вывезенные с острова Рюге накануне взятия Арконы крестоносцами. Я только не понимаю, из каких источников вы почерпнули сведения о том, что в этом глухом углу спрятаны огромные ценности.

– Вы фантазер, Герман, – покачал головой Бубнов. – Смею вас уверить, что я ничего не слышал о Звере или Машкином сыне до того, как мне рассказали о нем световидовские старожилы. А о сокровищах нибелунгов я услышал от вас.

– Значит, это не вы подстроили аварию вертолета?

– Слушайте, Герман, вы переходите все границы, – обиделся Бубнов. – Вы отлично знаете, что меня не было в Световидовке, когда Василий Иванович отправился в свой последний полет.

Надо признать, что город Санкт-Петербург очень благотворно подействовал на Петра Сергеевича, и если в Световидовке он смотрелся измученным проблемами управленцем среднего звена, то сейчас перед Германом сидел утонченный эстет. У него даже цвет лица изменился, не говоря уже о его выражении. Прямо хамелеон, меняющий обличье в соответствии с окружающей обстановкой. Неизменными оставались только глаза Бубнова – холодные и умные.

– Я знаю, Петр Сергеевич, что вы встречались в это время с криминальным авторитетом Михаилом Караваевым.

– Ну и что, – усмехнулся Бубнов. – Я знаю Мишку еще с тех времен, когда он был обычным учителем физкультуры, даже не помышлявшим о том, что когда-нибудь станет королем преступного мира. Тогда это знакомство не выглядело предосудительным. Так что винить в этом следует не меня, а время, которое перепутало все фигуры на шахматной доске. Встретились, посидели в ресторане, выпили вина, вспомнили прошлое.

– Значит, бояться вам нечего? – ослепительно улыбнулся собеседнику Герман. – Мне, например, сдается, что Константину Звонареву не за что вас любить.

– Со Звонаревым у нас действительно плохие отношения, но не настолько, чтобы всерьез опасаться за свою жизнь.

– Жаль, – вздохнул Воронин. – А я хотел вам предложить свои услуги.

– В качестве кого?

– В качестве охранника, Петр Сергеевич. Мне кажется, что человеку, рассердившему Зверя, никак не помешает заручиться поддержкой бывшего майора милиции.

– Не надо меня запугивать, Герман, – откинулся на спинку стула хозяин. – Я уже давно не мальчик.

Воронин бросил на стол фотографии, сделанные в кабине погибшего вертолета. Лица трех покойников были видны очень хорошо, их удалось сфотографировать в анфас, зато лицо четвертого, лежащего ничком у выхода, было снято в профиль, что создавало некоторые трудности при его опознании. Кроме того, все четыре тела были тронуты тленом. Рядом с фотографиями Герман положил часы, с выгравированной на них надписью. Бубнов взял часы и повертел в руке. Бледнеть ему вроде бы было некуда, но тем не менее он побледнел.

– Вы уверены, что этот лежащий ничком человек не Звонарев? – прямо спросил Герман.

– Допустим, не уверен, – криво усмехнулся Бубнов.

– Кто же, в таком случае, вышел из леса? А главное – зачем?

– Вы хотите сказать, что нынешний Звонарев – это совсем не тот человек, который сел в вертолет десять дней тому назад? – Бубнов ошалело уставился на Германа.

– Как честный профессионал, я просто обязан проверить и эту версию.

– Но это же черт знает что!

– Тем не менее и вы, Петр Сергеевич, не можете отмахнуться от этого, на первый взгляд фантастического, предположения. Кроме того, я полагаю, вы знаете о Машкином сыне гораздо больше, чем я. И надеюсь, что рано или поздно вы поделитесь с нами своими сведениями. У вас есть номер моего мобильника?

– Есть.

– В таком случае звоните, если вам потребуется моя помощь. Я не откажу. Всего хорошего, Петр Сергеевич.

Озабоченный Бубнов явил себя любезным хозяином, проводил гостей до порога квартиры и собственноручно закрыл за ними массивную дверь. Воронин эту дверь с интересом осмотрел и пришел к выводу, что далеко не каждый вор сумеет с ней справиться. Тут нужен профессионал высочайшего класса. А сам хозяин вряд ли пустит в квартиру незнакомого человека.

– Так ты всерьез считаешь, что Звонарев – это не совсем Звонарев? – спросил Клыков, когда они вошли в лифт.

– Меня обуревают сомнения, Слава, – усмехнулся Герман. – Уверен я только в одном: Бубнов и его всесильный босс очень скоро начнут охоту за выходцем из леса, кем бы он там ни был. Кстати, организуй-ка ты мне встречу с Сашкой Волоховым и не забудь про Макса. Мне немец нужен здесь.

– А зачем ты вообще лезешь в чужие разборки, где запросто можно голову потерять?

– Я профессионал, Клыков, а профессионал не бросает расследование на полпути к истине.

Глава 9

ГЕНЕРАЛ САБУРОВ

Проводив гостей, Бубнов в задумчивости провел рукой по лицу, допил остатки коньяка и потянулся к телефону. Нужный ему человек откликнулся далеко не сразу, но Петр Сергеевич терпеливо ждал, когда в трубке наконец зазвучит уверенный чуть хрипловатый баритон.

– Аркадий Валерьевич, это я, Бубнов. Надо бы встретиться.

– Чрезвычайные обстоятельства?

– Да.

– Хорошо. Я вас жду.

Бубнов вздохнул с облегчением и отключился. Нервное напряжение потихоньку спадало. Возможности Аркадия Валерьевича во много раз превышали его собственные. На такого человека всегда можно опереться в критической ситуации. А ситуация, по мнению Петра Сергеевича, была из ряда вон. В жизни ему не раз доводилось попадать в переделки, но никогда еще его оппонентом не выступали потусторонние силы. Бубнов почти не сомневался, что тело Звонарева ушло в проклятую топь вместе с вертолетом.

Он еще раз внимательно изучил фотографию, оставленную Ворониным. Лицо было Костино, фигура его. И даже одежда была той же самой, в которой его видел в последний раз Бубнов. А потом часы, Светланин подарок, – они-то как могли оказаться на руке постороннего человека? Справедливости ради надо сказать: Аркадий Валерьевич честно предупредил Бубнова, что им придется столкнуться с явлением малоизученным, но Петр Сергеевич тогда не придал этому значения. Слишком уж его увлекла идея поиска древнего клада. Конечно, он отдавал себе отчет в том, что его доля в случае удачи будет невелика, но, во-первых, Бубнов не был излишне корыстолюбив, а во-вторых, даже небольшая доля столь грандиозного пирога сулила расторопному человеку вполне обеспеченную старость.

Обычно Сабуров встречался с агентом либо в кафе, либо просто на улице, но сегодня Аркадий Валерьевич почему-то изменил своему обыкновению и пригласил его в небольшой особнячок, принадлежавший во времена оны екатерининскому вельможе. А во времена советские здесь размещалось бюро инвентаризации или какая-та иная того же сорта контора. Ныне особняк, ставший частным владением, был приведен в божеский вид и навевал на романтически настроенных посетителей меланхолическую грусть. Всю жизнь тяготевший к старине Петр Сергеевич выбор Сабурова одобрил: этот особняк был хорошим вложением капитала, и ценность его со временем будет только увеличиваться.

С охраной у Аркадия Валерьевича все было в порядке. Двое молодых людей, одетых в строгие деловые костюмы, вежливо поприветствовали Бубнова, как только он зарулил на небольшую стоянку перед особняком.

Петр Сергеевич назвал себя и предъявил документы, после чего был препровожден (правда, почему-то через черный ход) в кабинет Сабурова.

Хозяин поднялся навстречу гостю и широким жестом пригласил его к столу. В кабинете горела только настольная лампа, а тяжелые шторы были плотно задернуты, тем не менее Петр Сергеевич сориентировался в незнакомом пространстве и присел на предложенный стул. Теперь свет лампы падал на него, а Сабуров оставался в тени. Впрочем, этот человек всю жизнь прожил в тени, и даже ветры перемен, задувшие над Отечеством, не заставили его выйти к рампе. Аркадий Валерьевич дослужился до генеральского чина в одной конторе, известной всей стране, но и выйдя в отставку, не затерялся в людском море. Официально он входил в совет директоров очень крупной нефтяной компании и, по дошедшим до Бубнова слухам, был довольно богат, хотя среди долларовых миллиардеров вроде бы не числился. Что, впрочем, ни о чем еще не говорило.

– Я слушаю тебя, Петр Сергеевич.

– Вы, вероятно, уже знаете, Аркадий Валерьевич, что вернулся Звонарев.

– Мне доложили, – спокойно отозвался Сабуров.

– Взгляните, пожалуйста, на эту фотографию.

Аркадий Валерьевич взял из рук гостя отпечатанный на принтере снимок и принялся с интересом его разглядывать.

– Я связался с Козловым, но он утверждает, что на борту вертолета, вылетевшего из Новгорода, не было посторонних, только экипаж из двух человек. Он лично проверял машину. В Световидовке на борт поднялись три человека: Васильев, Звонарев и Непряхин. Их провожал Кузьмин, – это наш инженер по снабжению, – так вот, он говорит, что посторонних в вертолете не было.

– Любопытно, – процедил сквозь зубы Сабуров. – Очень любопытно.

– Воронин и немец Макс клянутся, что обнаружили четыре трупа. Вы их видите на снимках. Кроме того, опер снял с руки одного из них часы с красноречивой надписью: «Любимому Косте от Светланы». Часы очень дорогие, и я действительно видел их на руке Звонарева.

– А где сейчас находятся эти часы?

– У Воронина. Я держал их в руках всего лишь час назад. Между прочим, бывший опер пришел к тем же выводам, что и я.

– А именно?

– Человек, вышедший из леса, не Звонарев.

– А кто же он?

– Не знаю. Но предположения выдвинуть могу, в том числе самые фантастические. У меня к вам просьба, Аркадий Валерьевич, вы бы не могли по своим каналам выяснить, не попадал ли в поле зрения наших специальных служб некий фельдфебель Рильке. Кроме того, меня интересует судьба Белова Северьяна Лукича. Это тот самый старик, который повел немцев к Горюч-камню. Ну и хотелось бы знать всю подноготную Германа Всеволодовича Воронина, вплоть до его бабушек и прабабушек. В частности, нет ли в его родословной мореевского следа.

– Что еще?

– Я прошу вас дать согласие на устранение Звонарева.

– А ты не слишком торопишься, Петр Сергеевич?

– Звонарев нам мешал и, насколько я понимаю, будет мешать впредь.

– Ты правильно понимаешь.

– Заодно проверим, что он за штучка и из какого теста сделан.

– Пожалуй, – согласился после недолгого раздумья Сабуров. – Что еще?

– Надо проверить все обстоятельства смерти Васильева. А также еще раз проанализировать каждый его шаг после возвращения из леса. С кем встречался, что говорил. Все телефонные разговоры. Словом, все.

– Я тебя не понимаю, Петр Сергеевич, ведь Васильев умер. В этом нет никаких сомнений.

– Он умер, Аркадий Валерьевич. Но не здесь, в Питере, а там, в лесу. Не мог он уцелеть после той катастрофы, даже если б его выбросило из вертолета при падении. В лучшем случае он переломал бы кости. А на нем ведь ни одной царапины не было.

– Хорошо, я лично займусь Васильевым.

– Вы не будете возражать, если я обращусь за помощью к Караваеву?

– Нет, Петр Сергеевич, действуй. Только соблюдай осторожность. Этот урка ничего не должен знать о наших планах.

– Я ему объяснил, что спор идет за очень перспективный участок леса. Его это объяснение удовлетворило.

Проводив глазами гостя, Сабуров углубился в бумаги. Перечитывал он их, наверное, в десятый раз, но даже в свете истин, открывшихся после визита Бубнова, так и не мог найти ответ на вопрос, мучивший его долгие годы. Почему именно Сталин отдал приказ о выброске десанта в лесной массив близ деревни Мореевки? Ведь это даже не эпизод войны, а так, эпизодишко. Какой-то Северьян Белов сообщает партизанам о появлении в деревне Световидовке странных немцев. И это сообщение настолько потрясает воображение работников соответствующих служб, что они немедленно докладывают о нем Хозяину. И происходит это в разгар битвы под Москвой, когда решается судьба государства.

Дальше – больше.

Верховный главнокомандующий снимает с фронта два полка истребителей и перебрасывает их на север, дабы прикрыть с воздуха стратегически ничтожную деревню Мореевку и окружающие ее леса. Более того, над Мореевкой разворачивается настоящее воздушное сражение. Ибо немцам тоже за каким-то чертом понадобилось бомбить эту деревню, и целые стаи «юнкерсов» пытались прорваться туда, где не было ни войск, ни военных объектов. Могло создаться впечатление, что и Сталин, и Гитлер просто сошли с ума. Либо их ввели в заблуждение по поводу этого глухого места, окрашенного на картах в густой зеленый цвет.

… Бубнов обрел необходимое душевное равновесие только за рулем собственного автомобиля. Отправляясь с визитом к Сабурову, он очень надеялся, что бывший генерал спецслужб высмеет все его страхи и даст вполне разумное объяснение событиям, случившимся в последние дни в лесу близ деревни Мореевки. Но Аркадий Валерьевич не оправдал надежд, на него возлагавшихся, и принял как должное версию, которая самому Бубнову казалось фантастической. Но если трезвомыслящий, насквозь прагматичный человек дает добро на безумный шаг, то, следовательно, у него к этому имеются веские основания. Интересно было бы узнать, откуда Сабуров узнал о сокровищах, хранящихся в лесу близ Мореевки, и почему он бестрепетно готов отправить в мир иной и чиновника Минприроды, на свою беду оказавшегося махровым взяточником, и двух бизнесменов, затеявших подозрительную возню вокруг лакомого куска?

Одного из этих бизнесменов Петру Сергеевичу предстояло убить во второй раз. И похоже, не факт, что эта попытка окажется удачной.

Бубнов почувствовал холодок под ложечкой. Петр Сергеевич был человеком далеко не робкого десятка, много повидавшим на своем веку, но сейчас он проклинал тот час, когда согласился сотрудничать с генералом Сабуровым. А ведь мог бы отказаться. Эка невидаль, стучал в органы во времена советские. Ну взяли его эти органы за жабры, когда он по неосторожности приобрел краденую икону. Так ведь когда это было! И кому это сейчас интересно? Справедливости ради надо сказать, что Сабуров его не шантажировал, просто предложил человеку, интересующемуся отечественной историей, поработать над выгодным проектом. Если бы Бубнов знал тогда, куда заведет его эта работа, то, наверное, сумел бы уклониться от жестких объятий отставного генерала. А сейчас отваливать в сторону было уже, пожалуй, поздно, ибо главная опасность для Петра Сергеевича исходила от преданных им людей, – а может быть, и нелюдей. И тут уж без защиты влиятельного дяди не обойтись.

Мишка Караваев подсел в машину Бубнова по дороге. Не погнушался авторитет старым проверенным другом, смирил гордыню и без споров согласился на встречу вдали от посторонних глаз. Петр Сергеевич познакомился с Мишкой еще в ту пору, когда бывший спортсмен промышлял иконами и прочей церковной утварью, которую крал в окрестных церквях. С тех пор утекло много воды. Караваев остепенился – в том смысле, что перестал воровать иконы и даже стал жертвовать на вновь отстраивающиеся храмы деньги, во искупление грехов молодости. Впрочем, грехов зрелости у Мишки тоже было с избытком, но они уже не имели к церковной утвари никакого отношения. За минувшие двадцать лет Михаил слегка погрузнел, но выглядел весьма прилично для своих сорока с небольшим лет. Судя по всему, беспокойная жизнь очень благотворно влияла на его физическую форму, а природная смекалка позволила избежать капканов, расставляемых конкурентами на пути человека предприимчивого и склонного к авантюрам.

– Ко мне есть претензии? – спросил Мишка, оглядываясь на всякий случай назад. В хвост бубновской «тойоте» пристроился «мерседес», видимо, там сидели подельники авторитета.

– Сработал ты чисто, – успокоил его Бубнов. – Но у меня возникла еще одна проблема того же сорта.

– Оплата?

– Сто тысяч. Наличными.

– Щедрый ты человек, Петр Сергеевич, – усмехнулся Караваев. – Опять порошок подсыпать клиенту?

– Нет, – покачал головой Бубнов. – Этот должен быть убит публично, пусть об этом узнает если не вся страна, то хотя бы весь город.

Караваев в задумчивости потер длинными, словно у музыканта, пальцами чисто выбритый подбородок.

– Гранатомет тебя устроит?

– Пусть будет гранатомет. Важно, чтобы ни у кого не возникло сомнения, что убит именно он. Понимаешь?

– Понимаю. А как фамилия клиента?

– Звонарев Константин Семенович.

– Подожди, – удивленно глянул на заказчика авторитет, – я слышал, что он погиб в авиакатастрофе.

– Ты что, был с ним знаком?

– Шапочно. Он мне дорогу перебежал в одной сделке с недвижимостью, но мы пришли к полюбовному соглашению.

– Ты что, отказываешься? – рассердился Бубнов.

– С какой стати, Петр Сергеевич, – удивился Мишка. – Все будет в лучшем виде. Одним Звонаревым больше, одним меньше, какая разница.

– Здесь аванс, половина оговоренной суммы, – протянул Бубнов толстый конверт авторитету. – Остальные получишь после завершения дела.

Караваев кивнул головой, небрежно сунул конверт в боковой карман хорошо пошитого пиджака и покинул чужую машину. Карауливший авторитета «мерседес» тут же подхватил его в свой салон.

Мишка был богат, во всяком случае, сто тысяч долларов были для него не бог весть какой большой суммой. Тем не менее заказ он принял. Как-то в откровенном разговоре Бубнов спросил у обнаглевшего авторитета, зачем он преступает закон, если денег у него куры не клюют.

– Деньги не бывают лишними, – усмехнулся Караваев. – Да и пацаны быстро дуреют без работы. А я исповедую советский принцип, Петр Сергеевич: кто не работает, тот не ест.

По прикидкам Бубнова, работы у братков авторитета Караваева в ближайшее время будет много. И очень может быть, что сейчас Петр Сергеевич крупно подставил своего старого знакомого. Но угрызений совести он не почувствовал. А вот страх был. Почти детская боязнь темноты, где, возможно, сидит жуткое чудовище, готовое пожрать всякого, кто переступит заветный порог.

Глава 10

ПОКУШЕНИЕ

На гонорар, выплаченный щедрой нанимательницей, Воронин приобрел машину. «Форд» был не новым, двухтысячного года выпуска, но Герман купил его не для того, чтобы мозолить роскошью глаза завистливым согражданам. «Форд» нужен был всего лишь как средство передвижения. Ибо ситуация требовала мобильности. Не мог же он на своих двоих бегать за шустрым бизнесменом, выписавшимся из больницы и развившим бурную деятельность.

По сведениям, полученным от Клыкова, Звонарев и Светлана улаживали дела с наследством и готовились к свадьбе. В общем, их поведение вполне укладывалось в привычные рамки и ничем не отличалось от хлопот обычных людей, потерявших близкого человека. Перво-наперво они побывали на могиле Васильева и возложили венок, чем поставили Воронина в тупик. Если эти люди знали, что Василий Иванович жив, то зачем было ломать комедию? Кому они хотели замазать глаза? Или бизнесмен не поставил дочь в известность о проводимой им комбинации? Но тогда почему его хоронили в закрытом гробу?

– Ты у меня спрашиваешь? – удивился Клыков, с интересом разглядывающий последнее приобретение старого друга. – Очень приличная машина. В такой не стыдно девушку покатать.

– Где Макс? – спросил Воронин, недовольный игривым тоном Славки.

– Немец пропал. Его телефон заблокирован. У знакомых в Москве он тоже не появлялся. В посольство не обращался.

– А ты что, связывался с посольством?

– Естественно. У Макса на днях заканчивается виза, он должен был ее продлить.

– А из Питера немец выехал?

– Он позвонил мне три дня назад и сказал, что отправляется в аэропорт. Я пожелал ему счастливого пути. С тех пор он не звонил.

– Скверно, – задумчиво проговорил Воронин. – А где он жил?

– У меня.

У Славки Клыкова была очень приличная, по питерским меркам, трехкомнатная квартира, доставшаяся ему от родителей. Семьей историк так и не обзавелся, так что ему было где разместить заезжего немца.

– А как вы с ним познакомились?

– Я был в Берлине. Зашел в университет, у нас сохранились еще с советских времен хорошие отношения с тамошними научными кругами, и встретил Макса фон Бюлова. И его, и меня интересовали взаимоотношения германских и славянских племен. На том и поладили. Потом я узнал, что он ищет могилу своего деда, вернулся в Питер, навел справки и вызвал Бюлова.

– С девушками он загулять не мог?

– Нет, старик, он человек женатый. У него семья. К тому же сама ситуация не располагала к загулу. А кому, по-твоему, он мог перебежать дорогу?

– Спроси что-нибудь попроще, – вздохнул Воронин.

– Герман, я всерьез волнуюсь. Мне звонила жена Макса, он сообщил ей, что нашел останки деда, а потом как в воду канул. Слушай, старик, а что мы здесь стоим?

– Ждем Звонарева. Это его офис.

– Ты что же, за ним следишь? – удивился Славка, с интересом разглядывая многоэтажное здание, где этих самых офисов был вагон и маленькая тележка.

Разумеется, стоянка перед зданием была забита машинами. На их фоне «форд» просто терялся.

– Черную «тойоту» видишь? Это его машина.

– Ну и что?

– Обрати внимание на человека, фланирующего неподалеку от крыльца с небольшой рацией в руке.

– Охранник, наверное, – пожал плечами Клыков.

– А теперь посмотри на того типа на набережной с объемистой сумкой в руках. – Герман протянул Клыкову небольшой бинокль. – Тот, что у крыльца, мой знакомый. Портье из гостиницы, где умер чиновник из Минприроды Останин. Сдается мне, что этот шустрый юноша работает на Михаила Караваева.

– Так они следят за Звонаревым?

– По-моему, они собираются его убить.

– Слушай, Герман, что ты здесь сидишь, как Дюймовочка. Надо же предупредить Звонарева.

– Вот ты и предупреди. У тебя есть номер его телефона?

– Где-то был. – Славка лихорадочно зашарил по карманам в поисках мобильника, но, похоже, с предупреждением запоздал. Звонарев уже спускался по ступенькам упругой походкой уверенного в себе человека. Молодца с рацией в руке, стоящего в десяти шагах, он, кажется, не заметил, во всяком случае, внимания на него не обратил.

Портье поднес ко рту переговорное устройство. Его подельник на набережной отреагировал мгновенно и наклонился к стоящей на асфальте сумке.

– Это что, подзорная труба? – ошарашенно спросил Клыков.

– Это гранатомет.

– Вот черт! У него телефон заблокирован. Мама дорогая! Он уже поехал, Герман, ну сделай же что-нибудь.

Взрыв прогремел, когда «тойота» выруливала со стоянки. Машина Звонарева вспыхнула факелом, но Воронину, внимательно за ней наблюдавшему, показалось, что она к тому времени уже была пуста. А вот когда ее покинул расторопный водитель, он зафиксировать не успел.

От взрыва сработала сигнализация практически всех стоящих вокруг машин. У Германа заложило уши, и он не слышал проклятий, которые Славка обрушил на его голову. Клыков считал, что в гибели Звонарева виноват Воронин, сидевший истуканом в своем дурацком «форде», вместо того чтобы попытаться предотвратить готовящееся преступление.

– Не ори, – бросил ему Герман, вылезая из машины. – Твой Звонарев жив.

– То есть как жив?

Возле горящей машины суетились люди. У одного из них в руках был огнетушитель, но тонкой струйке пены не суждено было победить бушующий огонь. Надо отдать должное пожарным: буквально за три минуты они сбили пламя.

– Я же говорю, что из гранатомета саданули! – торжествующе воскликнул зевака в джинсовых штанах и клетчатой рубашке. – Вон там этот гад стоял. Достал из сумки гранатомет и саданул.

– Вот сволочи, – вздохнул рядом с Ворониным пожилой полноватый мужчина. – Лупят по живым людям, как по мишеням в тире.

Юношу в клетчатой рубашке и полноватого мужчину тут же сгребли расторопные ребята из ПМГ, первыми примчавшиеся к месту преступления. Воронин в свидетели не рвался, стараясь держаться в тени, он наблюдал за портье, который успел уже избавиться от рации. Молодой человек крутился вокруг покореженной машины – явно в поисках останков ее водителя. Поиски, однако, оказались безуспешными. И разочарованный портье двинулся прочь, растерянно озираясь по сторонам. Похоже, он опасался возмездия.

– А где труп? – Толстый страж порядка с лычками сержанта окинул грозными очами зевак.

– Сгорел, наверное, – предположили из толпы.

– В машине никого не было, – сообщил милиционеру пожарный. – Видимо, водитель успел выпрыгнуть, заподозрив неладное.

Воронин был того же мнения, а потому без промедления направился к своему «форду». Покореженную взрывом машину наконец оттащили в сторону, и у людей, озабоченных собственными проблемами, появилась возможность покинуть стоянку.

– Когда он успел выскочить? – никак не мог успокоиться Клыков. – Ведь рвануло почти сразу.

– Ты договорился с Волоховым о встрече?

– Я тебя не понимаю, Герман, – всплеснул руками Клыков. – На наших глазах едва не убили человека. А ты ведешь себя так, словно наблюдал фейерверк в парке.

– Человек не смог бы покинуть машину за столь короткий срок, – холодно отозвался Воронин.

– Брось, – неуверенно отозвался Славка. – Звонарев – мужик тренированный. Вполне мог выпрыгнуть в последний момент.

– А ты ему позвони, – посоветовал Воронин. – Спроси о здоровье Светланы Васильевны.

Голос Звонарева в мобильнике звучал совершенно спокойно. Словно это не его машину пятнадцать минут назад разнесли в клочья. Слегка сбитый с толку Клыков отключил телефон и спрятал его в карман.

– Светлана Васильевна чувствует себя хорошо. А Константин Семенович и вовсе пребывает в отличном настроении. Нервы у него, однако. Даже не обмолвился о происшествии. Слушай, а почему ты так тянул с предупреждением?

– Кому суждено быть повешенным, не утонет, это во-первых, а во-вторых, я заметил гранатометчика только в самый последний момент.

– Но зачем им понадобилось убивать его среди бела дня чуть ли не в центре города?

– Бубнова, как и нас с тобой, одолевают сомнения, – усмехнулся Воронин. – Один раз они уже отправили Звонарева на тот свет. И видимо, надеялись, что в этот раз ликвидация пройдет более успешно. Так где нас будет ждать Волохов?

– В ресторане «Славянский базар». Здесь недалеко.

– Отлично. А то я проголодался.

Воронин полагал, что искатель сермяжной правды ходит в лаптях и в рубахе до колен, подпоясанной красным шнуром, но ошибся. Сашка внешним видом не отличался от среднестатистических наших граждан и практически не изменился за прошедшие годы, если, конечно, не брать в расчет короткой светлой бороды, модной в среде диссидентствующей интеллигенции в конце восьмидесятых годов. Ресторан тоже практически ничем не отличался от подобного же сорта заведений, и ничего специфически славянского Герман в нем так и не обнаружил.

– Рад приветствовать волхва Велимира в нашем скорбном и погрязшем в грехах мире, – сказал Воронин, пожимая руку бывшему однокласснику.

– Не ерничай, – спокойно отреагировал на подковырку Волохов и жестом пригласил старых знакомых к накрытому столику.

Видимо, Сашка не испытывал недостатка в средствах. Воронин облизнулся, разглядывая блинчики с красной и черной икрой, аккуратно разложенные на блюде.

– А пить будем медовуху?

– Медовухой я тебя угощу в следующий раз, – усмехнулся Волохов. – Ты ведь, кажется, на машине.

– Он на машине, а я водки выпью, – сразу же потянулся к стоящему на столе графинчику Клыков. – Ты себе не представляешь, Саша, что я сейчас пережил. Новенькую «тойоту» взорвали буквально на моих глазах.

– Твою, что ли? – удивился язычник.

– Нет, бизнесмена Звонарева. Но все равно страшно.

– Так Костя погиб… – Волохов даже привстал с места.

– Живой, – успокоил его Воронин. – Видимо, в рубашке родился. Сначала в авиакатастрофе уцелел, а теперь вот при взрыве. Я что у тебя хотел спросить, Саша, – у вас второго пришествия не ждут?

– Какого еще пришествия? – не понял Волохов.

– Явления какого-нибудь языческого бога народу, бесплатную раздачу слонов и прочих жизненных благ.

– Шутишь все, – обиженно поджал губы Сашка.

– В том-то все и дело, уважаемый Велимир, что не шучу, – серьезно глянул в глаза язычнику Герман. – Ты о Машкином сыне слышал что-нибудь?

– Не только слышал, но обнародовал легенду, записанную в деревне Световидовке, на нашем сайте в Интернете со своими комментариями.

– Так ты был в Световидовке?

– Был, – кивнул головой Волохов. – И в Мореевке был. К сожалению, мы не смогли добраться до Горюч-камня, которому покланялись наши предки много веков назад. Там ведь болота кругом. А проводника дельного так и не нашли. Зимой попытаемся повторить попытку.

– Зачем?

– Чтобы принести жертву, – с вызовом ответил Велимир.

– Надеюсь, не человеческую.

– Хватит издеваться, Герман. Не хочешь верить, не верь, но уважай чужие религиозные чувства.

– А я верю, Саша, – спокойно отозвался Воронин. – Верю даже больше, чем ты, поскольку у меня есть к этому серьезные основания. Взгляни-ка на фотографию.

Волохов недоверчиво покосился на Германа, но фотографию взял. Несколько минут он ее удивленно разглядывал.

– Это монтаж?

– Нет, – ответил за Воронина Славка, – это не монтаж, Саша. Это я снял две недели назад у того самого камня, к которому ты так стремился попасть.

Волохов тупо разглядывал фотографию. Как всякий интеллигентный человек, он абсолютно не нуждался в материальных подтверждениях своей веры, ему вполне хватало философских умозаключений и мистических озарений. А тут вдруг приходят какие-то странные люди и предъявляют документальное свидетельство присутствия чудесных сил на нашей грешной земле. Причем силы эти достаточно могущественны, чтобы привести в смущение и без того склонную к истерикам паству волхва Велимира. И забавная игра в старину тут же превращается в служение существу абсолютно неясной ориентации.

– Мне говорили, что Горюч-камень обладает космической энергией, но я, честно говоря, не верил. То есть существование этой энергии – доказанный факт, но ведь не у нас под боком.

– А от кого ты узнал о Горюч-камне?

– Есть тут у нас одна ясновидящая, – поморщился Волохов. – Некая Василиса. Бесспорно, определенным даром прорицания она обладает. Но почему я должен верить в ее божественное происхождение, скажите на милость? А эта дура утверждает ни больше ни меньше, что ее бабушка вступила в сексуальную связь с богом, и что наступит-де час, когда он вновь пожелает найти избранницу, и что такой избранницей может стать любая женщина, поверившая в божественную суть преподобной Василисы. Ну и как ты понимаешь, психопаток нашлось в избытке. Причем среди них попадаются и далеко не бедные особы. Сейчас эта аферистка сооружает языческое капище в пригороде, дабы достойно встретить пришествие бога. Разумеется, все приличные люди от нее сразу же отвернулись. Не может древняя вера возрождаться с помощью шарлатанских приемов. Мы ведь официально зарегистрированная организация, у нас обширные контакты как с нашими ведическими общинами, так и зарубежными. В частности, шведскими и германскими. Мы теснейшим образом сотрудничаем с научными кругами. Вот Клыков не даст соврать. В наших рядах есть ученые, кандидаты и даже доктора наук. И вдруг появляется психопатка, которая создает никому не нужный ажиотаж, сбивает людей с толку и привлекает к нашему движению внимание правоохранительных органов.

– А кто тебя познакомил со Звонаревым?

– Светлана Васильева. Она входила в круг Вера, в котором и я состою. Ее привел к нам ее бывший муж, но после того как она спуталась с Василисой, они развелись. Пошли слухи об оргиях, которым якобы предаются в круге Зверя, и Круглову это не понравилось. Он попытался вырвать Светлану из-под влияния Василисы, но та обладает мощной психической силой. В общем, Круглов вынужден был уехать.

– А Звонарев тоже входит в ваш круг?

– Нет. Но он встречался с Василисой и, кажется, сумел убедить ее, чтобы она оставила в покое его невесту. Скорее всего, он ей заплатил.

– Надеюсь, не собственной душою?

– Думаю, Василиса удовлетворилась деньгами. Очень корыстолюбивая особа.

– И сколько лет этой Василисе?

– Она утверждает, что живет целую вечность. И в своих многочисленных жизнях успела побывать и мужчиной, и женщиной. Сейчас она находится у вершины иерархии, ибо следующее превращение сделает ее богиней. А по паспорту ей тридцать пять лет. Очень красивая женщина. В Голливуде ей бы цены не было. Не знаю, куда смотрят тамошние продюсеры.

– Познакомь меня с ней, Саша.

– Право не знаю, Герман… Она очень упрямая женщина.

– А ты ей скажи, что я посланник бога Велеса и прибыл в Питер с инспекционной поездкой.

– Шуточки у тебя, Воронин, – покачал головой Волохов.

– А я не шучу. Вот моя визитная карточка. – Герман бросил на стол оберег, подаренный Людмилой.

Фигурка, совершенно невинная по виду, произвела на жреца Велимира прямо-таки убийственное впечатление. Он долго смотрел на черную птицу глазами, расширенными от ужаса. Лицо его стало белым как полотно.

– Сначала прилетит Черный Ворон, а потом явится Он, – прошептал он посиневшими губами. – Это пророчество Василисы.

– Ау, Волохов, – позвал собеседника, впавшего в ступор, Воронин. – Я не прилетел, я приехал на «форде».

– Какой ужас! – продолжал нести ахинею расстроенный жрец. – Я никак не мог предполагать, что это произойдет вот так, в совершенно обыденной обстановке, во второсортном ресторанишке. Хотя, с другой стороны, где это еще могло произойти? Ведь все эти красочные эффекты нужны только непосвященным. Да и не будет никаких эффектов, все станет меняться как бы само собой, в привычных декорациях. Возможно, эти перемены уже давно идут, а мы их просто не замечаем. Вадимир прав, он тысячу раз прав. Вы знаете, что отца князя Рюрика повесили датчане?

– Вадимир – это Вадик Круглов, бывший муж Светланы, – подсказал ошарашенному Воронину Клыков.

– Ну а Рюрик тут при чем?

– Князя Годлава принесли в жертву Вотану, – продолжал все глубже погружаться в мистицизм явно свихнувшийся бывший комсорг. – Пока Романовы женились на немках из Южной Балтии, потомках бывшей славянской знати, все было хорошо, но стоило только Александру Третьему жениться на датчанке, все рухнуло. Пришел посланец Перуна и уничтожил тысячелетнюю империю.

– Какой еще посланец Перуна? – не въехал в чужой бред Воронин.

– Ильич, – пояснил Волохов. – Еврейского бога грозы звали Или. Отсюда и произошло имя Илья. А именно к святому Илье перешли все атрибуты ведического бога Перуна. Христиане решили, что с языческим богом покончено. Ан нет, он сохранил все, даже одно из своих имен. А потом наступило время перемен, время Чернобога, время дракона Сталина.

– Так, – подытожил Воронин. – Иосиф Сталин, следовательно, был Ящером, то бишь тем самым Яшкой, которому наставила рога Машка, то бишь Мать Сыра Земля, или, проще говоря, Россия. А кто был в этот раз Ясным Соколом, то бишь Перуном? Уж не Ельцин ли Борис Николаевич со своими либералами?

– Можно и так сказать, – кивнул головой Велимир. – Все эти глобалисты, нацисты и большевики-интернационалисты – они ведь одного поля ягоды. Того самого поля, которое возделывает Перун. Именно Перун был богом военной добычи у ариев. И цель у них вовсе не в том, чтобы преобразовать мир, ибо такое преобразование невозможно без Велеса, а в том, чтобы застопорить развитие человечества путем создания единой мировой элиты, касты неприкасаемых, которая будет определять судьбу мира. Неважно, как будет называться эта каста – «Интернационал», «Золотой миллиард» или «Раса господ». В любом случае результатом ее правления будет гибель человечества. Ибо то, что не развивается, то загнивает. Ты должен остановить его приход, Воронин.

– Чей приход? – не понял Герман.

– Приход Зверя, сына Перуна. Хотя само понятие «сын» в данном контексте весьма условно, ибо это будет всего лишь новое воплощение древнего арийского божества.

– А почему я?

– Потому что ты избранник Велеса – Черный Ворон, – ответил Волохов.

– Вот это мило! Какие-то, понимаешь, либералы во главе с первым президентом наставляют рога сталинистам, зачинают с какой-то Марьей Моревной чудовищного сукина сына, называющего себя Зверем, а бороться с ним предлагают Герману Воронину, человеку абсолютно ни к чему не причастному и не сочувствующему ни тем ни другим.

– Акт зачатия состоялся уже давно, – поправил невежду жрец Велимир, – а в данном случае мы имеем дело с актом симпатической магии, состоявшемся, возможно, против воли самих участников событий, но приведших к пробуждению могущественного существа, долгое время пребывавшего в полусонном состоянии. И это существо, вдохновленное новыми адептами, начинает действовать, и действовать активно.

Воронин подумал, что бывшего комсорга-сталиниста совершенно напрасно выпустили из психушки. Теперь он продолжает пудрить мозги несчастным согражданам уже в качестве Велесова волхва. Это ж надо додуматься до такого! Эх, лучше бы Сашка занимался своим марксизмом-ленинизмом. Никакой тебе мистики. Одна общественно-экономическая формация сменяет другую. Единство и борьба противоположностей. Переход количества в качество. И закрученная пружиной спираль выносит нас к светлому будущему. Рай на земле. В принципе, Воронин был бы не против пожить в раю, вот только представления о рае у людей, оказывается, разные. И что с этим делать и каким богам кланяться, не знает, похоже, никто.

– Так ты считаешь, что пробуждение Зверя может привести к глобальной катастрофе?

– Безусловно. Его вполне можно было бы назвать Антихристом, но такое выражение будет некорректным в отношении Белобога. Ибо космическая энергия в определенном смысле нейтральна, а ту или иную форму и направление деятельности ей придают люди.

– Твой Чернобог – это тоже энергия?

– Естественно. Бог Велес считался покровителем богатства и достатка, нажитого честным трудом. И покровителем прогресса. Но, и люди давно это заметили, никакой прогресс (и в первую очередь социальный) не обходится без жертв. Без разгула негативных, навьих сил. Вот почему любой человек, идущий путем Чернобога и привносящий в этот мир оплодотворяющую идею, рано или поздно превращается в Дракона. И тогда люди начинают искать нового Ярилу, Гермеса, Германа, то есть человека, воплотившего в себе черты юного Чернобога, который убил бы Дракона на Калиновом мосту.

– Чтобы, оплодотворив Марью Моревну новой идеей, превратиться в свою очередь в нового Дракона?

– А у тебя что, есть новая идея, способная возбудить человечество? – удивленно спросил Волохов.

– Слава богу, нет.

– Значит, ты не Велес, не Чернобог, ты всего лишь Ворон, вестник смерти. А возможно, и палач, способный привести в исполнение приговор, вынесенный богами в отношении Зверя.

– Ну спасибо тебе, Саша, за добрые слова, – хмыкнул Воронин.

– Что ты вьешься, Черный Ворон, над моею головой, – неожиданно запел порядком захмелевший Клыков. – Ты добычи не добьешься, Черный Ворон, я не твой.

– Так сведешь меня с Василисой, Александр?

– Попытаюсь. Дай мне номер своего телефона. Если у меня сладится, я тебе позвоню.

После разговора с волхвом Велимиром Воронину, по крайней мере, стало ясно, что Васильев со Звонаревым отправились в медвежий угол отнюдь не за древесиной. Правда, трудно поверить, что два трезвомыслящих человека вдруг поверили в фантазии сбрендившей бабы, объявившей себя ясновидящей. Тем не менее они собирались то ли купить, то ли взять в аренду этот участок и даже связались с чиновником из Минприроды, который все это провернул за энную сумму. Храм они, что ли, собрались там строить? К сожалению, Воронин не был знаком ни с Васильевым, ни со Звонаревым и не мог судить, насколько они подвержены чужому влиянию.

– Ты как думаешь? – обратился Воронин к сидевшему рядом на сиденье «форда» Клыкову.

– Василий Иванович этот – человек-кремень, – отозвался Славка. – У него только одна слабость: он без ума любит Светлану. Единственная дочь. К тому же он хотел внуков. В общем, естественное человеческое желание. Но у Светланы возникли с этим проблемы. А годы все шли и шли…

– И тут появилась ясновидящая Василиса со своим Зверем. Недаром же Светлана обмолвилась, что отец отправился в лес за аленьким цветочком. Сиречь, надо полагать, за божественным огнем, который только и мог оплодотворить его бездетную дочь. Вместе с ним отправился и жених, чтобы этого огня поднабраться. И выступить, так сказать, его проводником. Ведь не по воздуху же божественному огню передаваться.

– А ты поэт, старик, – восхитился рассуждениями Воронина Клыков. – У тебя мышление мифологическое.

– Так ведь с кем поведешься… – съехидничал Герман.

– Энергия, проистекающая от солнечных богов, называлась «куем», а энергия, проистекающая от богов лунных, – «хером». Отсюда и имена лунных богов – Гермес и Ярило, которого правильнее было бы называть Херилой. У южных славян молодого Чернобога называли Херманом или Германом и устраивали в его честь оргиастические празднества. Детей, зачатых во время этих оргий, считали божьими и наделяли чудесными качествами. В частности, способностью к оборотничеству. Только я не думаю, что Васильев со Звонаревым купились на россказни дуры-бабы. Скорее всего, они собирались вырубить к чертовой матери этот лес и тем самым доказать Светлане, что никаких чудес там нет. Только так они могли вырвать ее из-под влияния аферистки. Я же тебе говорю, что Василий Иванович в своей дочери души не чаял и готов был пойти на многое, если не на все, чтобы вернуть ей душевное равновесие.

Славкина версия показалась Герману более реалистичной, а следовательно, более вероятной. Конечно, и о коммерческом интересе эти двое, Васильев и Звонарев, не забывали. И видимо, успели подсчитать, что их благородная затея по спасению души, запутавшейся в языческих тенетах, принесет немалую прибыль. Но тут в дело вмешался очень влиятельный человек, подкупивший Бубнова и начавший вставлять палки в колеса деловым людям. Именно по приказу этого человека Петр Сергеевич встретился с авторитетом Караваевым, и судьба чиновника из Минприроды была решена. Скорее всего, ему подсыпали в чай какое-то вещество, спровоцировавшее обширный инфаркт. И сделал это не кто иной, как знакомый Воронину портье, в берлогу которого Герман сейчас и направлялся. Если портье и получил от босса деньги в уплату за устранение Останина, то потратил он их явно не на улучшение жилищных условий. Воронин критически осмотрел обшарпанную дверь и нажал на кнопку звонка. К сожалению, звонок никак не отреагировал на его усилия, зато дверь неожиданно поддалась легкому нажиму Клыкова, заскучавшего у чужого порога.

– Эй, есть кто живой?

Живых в однокомнатной квартире не было. Зато был в наличии покойник с неестественно вывернутой шеей, исключающей даже мысль о реанимации. По прикидкам Германа, смерть портье наступила около трех часов назад. Видимо, он едва успел вернуться домой после неудачного покушения, как на него набросился некто, обладающий чудовищной силой. Следов борьбы в квартире не наблюдалось, зато лицо хозяина было перекошено от ужаса, словно он за секунду до смерти увидел вдруг перед собой дьявола. Впрочем, смерть редко красит покойника, и кому, как не Воронину, повидавшему в своей жизни немало насильственно убиенных, было это знать.

– Звони, – обернулся к Клыкову, ошеломленному увиденным, Воронин. – Придется мне, видимо, объяснятся с бывшими коллегами.

– Так, может, покинем незаметно эту обитель скорби?

– Нет. Нас видели у подъезда старушки. Наверняка они запомнили и машину. Мне сейчас сюрпризы не нужны. А алиби у нас с тобой железное. Персонал «Славянского базара» подтвердит, что мы просидели в ресторане более двух часов.

Глава 11

СЛЕД ИЗ ПРОШЛОГО

Петр Сергеевич Бубнов пребывал в настроении, близком к паническому. Питерское телевидение раз за разом показывало сюжет, заснятый уличной видеокамерой, расположенной на фасаде соседнего банка. Вот черная «тойота» выруливает со стоянки, вот она вздрагивает от удара и вспыхивает факелом.

Бубнов мучительно вглядывался в экран, пытаясь уловить момент, когда удачливый водитель покидает автомобиль, но, к сожалению, изображение было слишком нечетким, а потому усилия Петра Сергеевича ни к чему не привели. По всем природным законам Константин Звонарев должен был сгореть в «тойоте», но – увы. Вопреки этим законам и горячему желанию Бубнова он остался жив. И даже дал интервью расторопным журналистам.

Держался Звонарев спокойно, на вопросы отвечал четко и ничем не напоминал человека, чудом избежавшего смерти. По его словам, он заметил киллера раньше, чем тот успел произвести выстрел, и на ходу выпрыгнул из машины. Потом бросился бежать, дабы не попасть под автоматную очередь. Он уже дал показания представителям правоохранительных органов и может с чистой душой повторить их в камеру. Лица киллера он не разглядел, что, впрочем, и неудивительно, учитывая расстояние. О причинах покушения Звонарев не имел ни малейшего понятия. Никто ему в последнее время не угрожал. Возможно, его с кем-то перепутали. В здании, где находится его офис, расположено множество различных компаний, вероятно, среди них есть и проблемные. Петр Сергеевич пытался уловить в словах Звонарева фальшь и даже записал его интервью на видеомагнитофон. Но ничего примечательного ни в словах, ни в поведении Константина он так и не обнаружил. Даже в сетованиях Звонарева по поводу разгула преступности в родном и горячо любимом городе не было ничего фальшивого. Черт его знает, может, он действительно в рубашке родился. Но в любом случае Петру Сергеевичу следует объясниться с Сабуровым.

Аркадий Валерьевич выглядел озабоченным и усталым. Бубнову даже показалось, что отставной генерал либо много пил, либо провел ночь без сна. А возможно, и то и другое. Обычно тщательно уложенные седые волосы Сабурова торчали на затылке седым хохолком, что делало его похожим на удода. Это неуместное сравнение, невесть почему пришедшее в голову, заставило Петра Сергеевича встряхнуться и придать лицу озабоченное выражение.

– Наслышан, – коротко бросил Сабуров, не отрывая глаз от бумаг.

– Но ведь по всем приметам должен был сгореть! – вырвалось у Бубнова.

– У меня для вас есть еще одна неприятная новость, Петр Сергеевич. Нам удалось установить, что вместо бизнесмена Васильева был похоронен другой человек.

– То есть как это?! – ошарашенно воскликнул Бубнов.

– Теперь что касается фельдфебеля Рильке. Он добровольно сдался в плен в конце апреля 1945 года. Однако вскоре был отпущен, поскольку возникли обоснованные сомнения в его психическом здоровье. В 1948 году бывший фельдфебель был задержан на территории Новгородской области. Как он туда попал, выяснить не удалось. Если верить заключению врачей, Рильке страдал психическим расстройством. Некоторое время он находился в психиатрической лечебнице, потом был переправлен на родину.

– А что, нашим органам больше нечего было делать, как только возить психов туда-сюда? – спросил не без ехидства Петр Сергеевич.

– Согласен, – кивнул головой Сабуров. – История с фельдфебелем Рильке выглядит странно. И еще более странно то, что распоряжение о его отправке подписано самим Абакумовым. К сожалению, мне не удалось установить, почему высшие руководители уважаемого ведомства проявляли столь трогательную заботу о сумасшедшем фельдфебеле.

– А что вам удалось узнать о предках Германа Воронина?

– Его прадед, Владимир Фомич Воронин, родился в Новгороде в 1890 году в семье земского врача. Матерью его была Мария Белова, родом из крестьян деревни Световидовки. Воронин закончил гимназию, поступил в Петербургский университет. В РСДРП вступил в 1910 году. В 1915 году в качестве вольноопределяющегося был отправлен в действующую армию. Произведен в прапорщики и награжден Георгиевским крестом. С июня 1918 года работал в ЧК. Награжден именным оружием. В 1919 году женился на гражданке Соболевой. Кто она и откуда родом, установить не удалось. Дата ее смерти – май 1922 года. Владимир Воронин занимал довольно высокие посты в НКВД, ГПУ и МГБ. Погиб в 1939 году при невыясненных обстоятельствах.

– А место гибели указано?

– Нет. Сын Владимира Воронина, Вадим Владимирович, родился в 1920 году. Учился в Ленинградском университете. В 1940 году женился на студентке того же университета Власовой Антонине Сергеевне. В мае 1941 года у них родился сын Всеволод. А в июле того же года Вадим Воронин ушел добровольцем на фронт. Погиб весной 1945 года. Похоронен в братской могиле близ города Детмольда. Нам удалось отыскать сослуживца Вадима Воронина, некоего Смирнова Степана Лукича. Так вот он утверждает, что подразделение капитана Воронина было прикомандировано к Ставке Верховного Главнокомандующего и выполняло распоряжения Сталина. Однако письменных подтверждений его словам нам обнаружить не удалось. Известно только, что Вадим Воронин был награжден орденом Красного Знамени за мужество и героизм, проявленные в бою у деревни Мореевки. Однако год награждения нами не установлен.

– А сам Смирнов участвовал в этом бою?

– Нет. О Мореевке он даже не слышал. Хотя неоднократно принимал участие в диверсиях на территории как России, так и других стран. Последней из подобных операций была как раз та, в которой капитан Воронин погиб, а сам Смирнов был тяжело ранен. В том последнем бою они захватили какие-то очень важные документы, а потом обороняли старинный замок до подхода наших танков. Что это за документы и какова их дальнейшая судьба, он понятия не имеет. Что же касается отца известного тебе Германа Воронина, то он погиб в 1976 году в туристическом походе, когда его сыну было всего три года. Мать Германа Всеволодовича Воронина, урожденная Туровцева Дарья Михайловна, умерла пять лет назад от инсульта. Отчим Воронина Константинов Степан Игнатьевич умер два года назад. Биография самого Германа Воронина ничего особо примечательного не содержит. Он закончил юридический факультет университета и пошел работать в милицию. Дослужился до майора, после чего был уволен за превышение служебных полномочий, а проще говоря, за мордобой. Коллегами характеризуется как человек умный, но склонный к авантюрным поступкам. Был женат, но развелся. Детей у него нет. Вот, пожалуй, и все. Правда, среди знакомых Васильева всплыла одна очень интересная особа. Гадалка. Этой женщиной тебе придется заняться вплотную, Петр Сергеевич. – Сабуров протянул Бубнову лист бумаги. – Здесь все сведения, которые нам удалось собрать о загадочной даме. Не лезь только на рожон. Эта аферистка способна любому запудрить мозги, кроме того, она вхожа в очень высокие кабинеты не только в Питере, но и в Москве.

– А как быть со Звонаревым?

– Подождем. Посмотрим, какие действия он предпримет и как будет действовать в создавшихся условиях Михаил Караваев.

– Могу я привлечь к работе Германа Воронина? Мне кажется, в данной ситуации он может быть полезен.

– Не возражаю. Однако моего имени попрошу не называть. Скажи только, что за тобой стоят влиятельные силы из государственных структур. Он человек неглупый и поймет, о чем идет речь. В случае успеха операции мы поможем сделать карьеру на любом поприще, которое ему придется по вкусу.

Гадалку, если верить сведениям, добытым людьми Сабурова, звали Василисой. Имя редкое, что ни говори. Во всяком случае, прежде Петр Сергеевич с Василисами сталкивался только в сказках. И фамилия была примечательная – Радзинская. На темную бабу, погрязшую в суевериях, Василиса Радзинская не тянула. За ее плечами были МГУ и годы работы в Германии, куда она попала по протекции бывшего мужа, работника МИДа. Темой диссертации Василисы Радзинской были мифы древних германцев. Зачем кандидату филологических наук понадобилось перебираться из Москвы в Питер да еще и заниматься деятельностью, столь предосудительной в глазах многих интеллигентных людей, Петр Сергеевич не знал. Но так или иначе, Радзинская развелась с мужем, который, к слову, был старше ее на двадцать лет, и пустилась во все тяжкие. Знакомые характеризовали ее как весьма любвеобильную даму, всегда окруженную целой свитой сомнительных кавалеров. Не оставляла своим вниманием госпожа Радзинская и женщин, причем эти отношения носили столь скандальный характер, что злые языки стали упрекать ее в нетрадиционной сексуальной ориентации.

Среди «голубиц», попавших в ее сети, Бубнов обнаружил Светлану Васильеву и не очень удивился этому обстоятельству. Ибо клиентками ясновидящей Василисы были в основном жены и дочери богатых и влиятельных людей. Вероятно, этим и объяснялась ее непотопляемость. В любом случае Петру Сергеевичу предстояло столкнуться с хитрой и коварной особой, которую вряд ли удастся взять голыми руками. Получив от Сабурова пищу для размышлений, Бубнов весь вечер пытался свести концы с концами в этой запутанной и пахнущей дурным мистицизмом истории. Пока что ясным было одно: Герман Воронин не был чужим человеком в Световидовке. Он был связан с этой деревней глубокими корнями, хотя вряд ли отдавал себе в этом отчет. Пока оставалось неясным, случайно ли зимой 1942 года в Мореевку был отправлен именно капитан Вадим Воронин, или люди, командировавшие его, учли, что бабушка Вадима была родом из тех мест.

Кстати говоря, Вадик Воронин, появившийся на свет в холодное и голодное время, вполне мог быть отправлен родителями к родственникам бабушки в деревню. Но тогда капитан Воронин наверняка знал легенду о Машкином сыне и вполне мог догадываться, что именно ищут немцы в этом глухом углу. И очень может быть, что о Звере был наслышан и Владимир Воронин, чью судьбу не удалось проследить во всех подробностях даже всесильному Сабурову. Интересно, кому понадобилось засекречивать обстоятельства гибели высокопоставленного сотрудника всесильной Конторы?

Конечно, Воронина могли расстрелять как врага народа, но об этом непременно бы записали в личном деле. В конце концов, не он первый, не он последний. Бубнову казалось, что Владимир Воронин вполне мог погибнуть в Мореевке, пытаясь раскрыть тайну этого странного места. И уж не из донесений ли этого Воронина, сохранившихся в архивах, Сабуров узнал о сокровищах нибелунгов? Но в этом случае резонно предположить, что Аркадий Валерьевич знает подробности смерти высокопоставленного чекиста, но не хочет ими делиться с Бубновым, дабы не пугать и без того встревоженного помощника. Знать бы еще, откуда о сокровищах нибелунгов узнала Василиса Радзинская, но в данном случае речь могла идти только о немецком следе. Возможно, этот след тянется от Макса фон Бюлова, но не исключено, что от загадочной Аннанербе, о деятельности которой Бубнов практически ничего не знал.

Петр Сергеевич с трудом дождался утра и сразу же позвонил Герману Воронину.

– Вы не подскажете мне, где сейчас находится Макс фон Бюлов?

– Сам его ищу, – недовольно буркнул Герман, судя по всему только что продравший глаза. – Он пропал три дня назад.

– Я предлагаю поискать его вместе.

– Договорились, – не стал капризничать Воронин. – Буду у вас через полчаса.

Глава 12

ВОСКРЕСШИЙ ИЗ МЕРТВЫХ

Герман приехал к Бубнову вместе с взъерошенным и еще окончательно не проснувшимся Вячеславом Клыковым. Поспели они вовремя, Петр Сергеевич как раз закончил варить кофе по старинному рецепту, доставшемуся ему от бабушки, и радушно предложил его гостям. Гости напиток оценили. Слушая расточаемые Клыковым комплименты, Бубнов нет-нет да и косился на его товарища. Герман Воронин был породистым мужчиной. Среднего роста, хорошего сложения. Красивым Петр Сергеевич его не назвал бы, но такие лица нравятся женщинам. В старости этот человек, скорее всего, будет похож на сатира, какими их любят изображать западные художники.

– А что вы на меня так смотрите, Петр Сергеевич?

– Ничего особенного, – слегка смутился Бубнов. – Просто хочу спросить фамилию вашей прабабушки, да все как-то не осмелюсь.

– А почему вдруг такая нерешительность?

– По моим сведениям, Герман Всеволодович, фамилия вашей прабабушки Белова, и родилась она в деревне Световидовке.

Клыков присвистнул, а Воронин даже глазом не моргнул. Возможно, он об этом знал, а возможно, лучше товарища умел скрывать свои чувства.

– Вы знаете, кто возглавлял людей, перестрелявших эсэсовцев Вернера фон Бюлова?

– И кто же?

– Ваш дед, Вадим Владимирович Воронин. И сделал он это по приказу Иосифа Виссарионовича Сталина.

– Откуда у вас такие сведения?

– Я же вам говорил, что работаю не на себя. Кстати, мой босс предлагает вам свое покровительство, а он очень влиятельный человек. И очень осведомленный. Именно от него я узнал, что ваш прадед был высокопоставленным сотрудником Конторы, привлеченный к сотрудничеству чуть ли не самим Урицким.

– Любопытно, – задумчиво произнес Воронин. – А как зовут вашего босса?

– Всему свое время, Герман Всеволодович, – мягко попридержал бывшего опера Бубнов. – Вы ведь еще не дали согласия. Кстати, вы слышали о Василисе Радзинской?

– Она назначила нам свидание на десять часов утра, – глянул на часы Воронин. – Время у нас пока есть. Еще чашечку кофе, Петр Сергеевич.

Бубнов не только кофе подлил гостю, но и подбросил ему для прочтения лист бумаги со сведениями, порочащими особу, на свидание с которой он так опрометчиво напросился.

– Так она жила в Германии? – удивленно воскликнул Клыков, заглядывающий Воронину через плечо.

– И скорее всего, была знакома с вашим приятелем Максом фон Бюловым. Кстати, не у нее ли сейчас прячется этот примерный семьянин?

– Похоже на то, – согласился с Бубновым Воронин.

– Ты хочешь сказать, что они в сговоре? – обиделся Клыков.

– Все может быть, – пожал плечами Воронин, – но не исключено, что ведьма удерживает Макса с помощью чар, либо колдовских, либо просто бабьих, дабы выведать у него семейные тайны. Вы в курсе, Петр Сергеевич, что это именно Василиса спровоцировала Васильева и Звонарева на поиски клада?

– С помощью Светланы?! – мгновенно сообразил Бубнов. – Умная стерва, однако.

– Вы в курсе, что люди, покушавшиеся на Звонарева, убиты? – спросил Воронин.

– А вы разве знаете их имена? – насторожился Петр Сергеевич.

– Я знаю даже фамилию заказчика покушения, – ласково улыбнулся Воронин.

– Вы что же, собираетесь меня шантажировать, Герман Всеволодович?

– Нет, Петр Сергеевич, я вас предупреждаю об опасности. Ибо Звонарев, кем бы он там ни был, знает, что вы хороший знакомый Михаила Караваева.

– Ну и что?

– Ничего. Просто убитые – это быки из его стада.

Известие, что ни говори, было неприятным. У Бубнова даже холодок пробежал вдоль хребта. Монстр этот Звонарев или просто сумасшедший, но в средствах он точно стесняться не будет.

– Вы слежку за собой не заметили, Петр Сергеевич?

– Нет.

– Я думаю, Звонарев или, точнее, тот, кто сидит в его шкуре, пытается выйти на вашего босса. Сделав это, он займется вами. Судя по всему, он устраняет людей, способных его разоблачить. Из чего я делаю вывод, что Зверь не всесилен. Согласитесь, Петр Сергеевич, убивать простых шестерок – это как-то мелко для бога.

– Я ценю ваш юмор, Герман Всеволодович, но мне сейчас не до смеха. Что вам от меня нужно?

– Я предлагаю вам свою помощь в ответ на вашу откровенность.

– Но я и так поделился с вами всеми сведениями, которыми располагал.

– Вы не назвали фамилии своего босса, – покачал головой Воронин.

– Но у меня есть обязательства.

– А у вашего босса есть перед вами обязательства? Он гарантировал вашу безопасность? Кстати, опасность угрожает не только вам, но и ему. Но я совсем не уверен, что он, подобно вам, встречал этот рассвет в бездействии.

– Хотите сказать, что он сбежал? – нахмурился Бубнов.

– Скорее принял необходимые меры безопасности. Позвоните ему и убедитесь в этом сами.

На звонок Бубнова никто не отозвался. Если, конечно, не считать бездушного голоса, сообщившего Петру Сергеевичу, что нужный ему человек отключил свой телефон. Собственно, этого следовало ожидать. Кого же еще Сабурову бросать в пасть проснувшегося дракона, как не своего помощника, знающего слишком много, чтобы счастливо дожить до старости.

– Фамилия этого человека – Сабуров. Имя-отчество – Аркадий Валерьевич. Бывший генерал КГБ, ныне бизнесмен, входящий в руководство одной известной нефтяной компании. Не исключаю, что все эти сведения – липа, ибо проверить их у меня не было возможности. Что вы собираетесь делать?

– Сначала мы навестим вашего друга Караваева и предупредим его об опасности. А потом отправимся к Василисе.

– Я предпочел бы скрыться, – угрюмо бросил Бубнов.

– Не уверен, что вам это удастся. Мне кажется, существо способно определять местоположение всех, кто когда-либо входил с ним в контакт. Даже если этот контакт произошел при посредстве гранатомета.

– Почему вы так решили?

– По моим сведениям, Зверь устранил гранатометчика через десять минут после покушения, а наводчика – через двадцать. Согласитесь, поразительная оперативность. Тем более что молодые люди разбежались в разные стороны, бросив на месте преступления оружие и средства связи.

– Откуда у вас такие подробности? – недоверчиво покосился на Воронина Бубнов.

– Переговорил с бывшими коллегами.

– И что я теперь, по-вашему, должен делать?

– Бороться за свою жизнь. Иного выбора у вас нет.

Выбора действительно не было. В этом Бубном смог убедиться собственными глазами, когда «форд» Воронина подрулил к уютному ресторанчику, принадлежавшему Караваеву, где авторитет любил завтракать в кругу преданных друзей. Круг этот ныне сильно поредел. Сам авторитет, двое его друзей и трое охранников лежали в лужах крови на полу заведения, а перепуганный персонал давал путаные показания сыскарям, приехавшим на место происшествия. Зрелище было столь ужасающим, что у Бубнова сдали нервы, и Клыкову пришлось под руку вывести его на свежий воздух.

– Я же тебя предупредил, Сеня, – укоризненно глянул на знакомого опера Воронин.

– Так ведь стерегли пуще глаза! – В подтверждение своих слов капитан Морозов даже выругался. Круглое лицо его приняло страдальческое выражение. – Тебе бы лучше уйти отсюда, Гера, а то, видишь, прокуратура косится.

Прокуратура, в лице следователя Пескова, действительно отнеслась к появлению уволенного из органов майора крайне настороженно. Юрий Григорьевич Песков в свое время приложил немало усилий, чтобы Воронин не миновал скамьи подсудимых. К сожалению, его усилия разбились о твердолобость руководящих товарищей, которые решили проявить гуманизм там, где следовало проявить строгость. Песков был человеком честным, можно даже сказать, несгибаемым. Худое лицо его несло на себе печать непримиримости к нарушителям общественной нравственности, а уж тем более закона. Возможно, именно поэтому, дожив до сорока годов, он, несмотря на все профессиональные достоинства, так и не смог продвинуться по карьерной лестнице. Начальство считало его излишне черствым и ограниченным, коллеги откровенно недолюбливали за принципиальность и занудливость. Песков страдал от непонимания родных и близких, но долг свой выполнял стоически.

– Хотелось бы знать, что вы здесь делаете, господин Воронин? – не удержался от вопроса Песков.

– Решил проверить кое-какие свои умозаключения, – ласково улыбнулся Герман следователю. – Если мне не изменяет память, то не далее как вчера я предупреждал вас, Юрий Григорьевич, об опасности, грозящей гражданину Караваеву. Вы обещали принять меры, но, увы, эти меры оказались недостаточными. Ваш промах, господин Песков, стоил жизни шестерым людям.

– Вас застали на месте преступления, Воронин!

– Я уже дал следствию свои объяснения. Алиби у меня безупречное. Или вам удалось его опровергнуть?

– Да ладно тебе, Юрий Григорьевич, – попробовал утихомирить страсти Морозов. – В конце концов, долг каждого порядочного человека оказать содействие следствию, работает он сейчас в органах или нет. А с Караваевым мы промахнулись, чего там.

Песков недовольно поморщился, но спорить с капитаном не стал и вернулся к исполнению своих непосредственных обязанностей.

– Мой человек засек киллера на входе. – Морозов взял Воронина под руку и отвел в сторону. – Даже успел его сфотографировать. Хотя никаких подозрений этот тип у него не вызвал. Обычный посетитель. А он оказался профессионалом высочайшего класса. Его зафиксировала и видеокамера наблюдения, хочешь посмотреть?

Морозов вставил кассету в видеомагнитофон и ткнул пальцем в экран телевизора. Изображение было размытым, и лицо посетителя, вошедшего в полупустой зал, угадывалось с трудом. Никто из обслуги не обратил на киллера внимания.

Караваев и два его знакомых сидели за столом, о чем-то оживленно переговариваясь. Один охранник стоял у дверей, два других – у стойки. В зале находились еще с десяток клиентов, озабоченных насыщением желудка.

Киллер прошелся вальяжной походкой по залу, словно выбирал место. Одет он был в джинсы и легкую курточку. Воронин не успел зафиксировать, когда он выхватил пистолеты. Стрелял он с обеих рук. Сначала уложил охранников, а потом перестрелял авторитетов, сидевших за столом и не успевших даже руки поднять. Ушел он служебным ходом, перепрыгнув через стойку. Ворвавшийся через тридцать секунд в ресторанчик мужчина с пистолетом был, видимо, сотрудником Морозова. К сожалению, он не смог сразу определить, каким путем уходил убийца, и потерял уйму времени.

– Где-то я видел этого человека, – задумчиво проговорил Воронин.

– Так ведь это Ванька Седельников. Он уже больше года у нас работает.

– Я киллера имею в виду. Ты не мог бы дать мне его фотографию?

– Да бога ради, – воскликнул Морозов. – Я уже отдал распоряжение расклеить их по всему городу. Нет, но каков наглец! Вошел, не пряча лица. Видеокамеры он просто не мог не заметить. И тем не менее принялся стрелять, как в тире. Обрати внимание на его лицо – полная невозмутимость. Если вспомнишь, где его видел, обязательно позвони, Герман, я на тебя надеюсь. Прямо голова кругом идет. Не успели с покушением разобраться, а тут еще массовое убийство.

Воронин взял из рук Морозова фотографию и покинул ресторанчик. Клыков с Бубновым уже сидели в машине. Прежде чем завести двигатель, Герман обернулся к Бубнову.

– Петр Сергеевич, там возле вас синяя папка лежит, подайте мне ее, пожалуйста.

В папке были фотографии, сделанные Ворониным в потерпевшем крушение вертолете, особенно долго он вглядывался в лицо штурмана, благо оно четко отпечаталось на бумаге. Потом достал фотографию киллера, сделанную Седельниковым, и положил ее рядом.

– Не понял, – честно признался Клыков.

– Петр Сергеевич, вы не помните фамилию штурмана разбившегося вертолета?

– По-моему, Купцов или Копцев, – потер лоб Бубнов. – Точно не скажу.

– А вы его видели живым? Сможете опознать?

– Смогу, наверное. Пару раз мне приходилось с ними летать.

– Это он?

– Да. А откуда у вас эта фотография?

– Час назад этот ваш Купцов или Копцев расстрелял из пистолетов шестерых человек. Его зафиксировала видеокамера.

– Мама дорогая, – только и сумел вымолвить Клыков.

Петр Сергеевич от комментариев воздержался. Если судить по лицу, то он собирался упасть в обморок. А ведь крепкий вроде мужик. Хотя, если говорить честно, Воронину тоже было не по себе. Кем бы он там ни был, этот Машкин сын, но в специфических талантах ему не откажешь. Среди знакомых Германа до сих пор не было людей, способных воскрешать покойников.

– А ты уверен, что он их воскрешает? – с сомнением покачал головой Клыков. – Ведь тела погибших утонули вместе с вертолетом. По-моему, он просто меняет внешность.

– Оборотень?

– Вот именно, – охотно согласился Славка.

– Знать бы еще, какие цели он преследует, – задумчиво проговорил Воронин.

– А какие цели стал бы преследовать ты, Герман, если бы тебя заколдовали?

– Нашел бы красавицу, которая б меня поцеловала.

– Правильно. Ты стал бы искать средство, способное снять чары. Вот, похоже, он его и ищет.

Со Славкой можно было бы согласиться, если бы этот Зверь был создан по образу и подобию человека. Но, скорее всего, у него совсем другая суть, и мыслит он совершенно иначе, чем наш среднестатистических гражданин. Во всяком случае, у Воронина были основания полагать именно так.

– Я думаю, в нем все же есть что-то человеческое, – подал голос Бубнов, слегка оправившийся от переживаний. – Зверь ведь вступает в связь с женщинами, и они рожают от него детей.

– Ну, это, скорее всего, эротические фантазии, – махнул рукой Славка. – Хотя черт его знает. Я сейчас ни в чем не уверен. И возможно, обвинения несчастных женщин в связях с дьяволом имели под собой какую-то основу. Ведь уймища народу сгорела на кострах. Неужели только из-за неуемной фантазии инквизиторов? Может, рядом с нашей цивилизацией существовала, а возможно, и сейчас существует какая-то иная форма жизни. И наши пути то расходятся, то вновь сходятся.

Предположение было совсем уж фантастическим, но в свете открывшихся фактов людям, попавшим в жуткий водоворот чудесных событий и превращений, трудно было остаться в границах здравого смысла.

– Самое время поговорить с Василисой, – глянул на часы Воронин. – Возможно, она лучше знает, какими сексуальными достоинствами обладает ее кумир.

Бубнову вдруг захотелось выскочить из машины и убежать туда, не знаю куда. Чтобы пересилить это глупое паническое желание, он даже вцепился руками в обшивку сиденья. Воронин прав: бежать бессмысленно. Надо идти выбранным путем до конца. Возможно, не так страшен черт, как его малюют. Да и присутствие в машине Германа действовало на Петра Сергеевича успокаивающе. У этого человека был оберег, который, если верить Людмиле, спасал его обладателя от гнева Зверя. Кто знает, возможно, эта благодать распространяется и на людей, находящихся рядом с ним.

Бубнов перехватил в зеркале сосредоточенный взгляд Воронина, и его вдруг словно током ударило. Он вспомнил любопытную байку, рассказанную среди прочих Алексеем Петровичем Беловым в дождливый вечер в деревне Световидовке. Благодарными слушателями старожила были тогда Звонарев и Васильев, а сам Бубнов, не веривший в то время в чудеса, только скептически хмыкал. Впрочем, речь шла тогда не о чудесах, а о суевериях темной крестьянской массы.

Белов рассказывал о судьбе родной сестры своего деда, совсем молоденькой девушке, которая отправилась с младшим братом в лес по грибы и оказалась в лапах чудовища. Во всяком случае, дед утверждал, что столкнулись они тогда со Зверем. Сам Алесей Петрович, человек куда более просвещенный, грешил на медведя, который до обморока напугал девушку и ее малолетнего брата. Поскольку брат с сестрой не понесли при этой встрече никакого ущерба, то о Звере, скорее всего, посудачили бы и забыли. Но, к сожалению, через некоторое время выяснилось, что несчастная девушка беременна. И хотя забеременеть она могла от любого деревенского парня, в Световидовке почему-то никто не сомневался, что повинен в ее несчастье Машкин сын.

Переполох в деревне поднялся по этому случаю изрядный, и если бы не вмешательство земского врача, случайно оказавшегося на месте событий, несчастную, скорее всего, сожгли бы заживо. Врач, фамилию которого Белов не назвал, увез девушку в Новгород, чтобы не докучали злопамятные односельчане, а потом и вовсе перебрался в Питер, подальше от слухов, порочащих его жену. Петр Сергеевич тогда только головой качал, слушая о дремучести деревенских жителей, а сейчас, сидя в забугорном «форде», он вдруг сообразил, что речь-то шла, скорее всего, о зачатии прадеда Германа, Владимира Фомича Воронина. Который сделал столь блестящую карьеру при новой, вроде бы насквозь атеистической власти, а потом сгинул без следа при невыясненных обстоятельствах. Какая жалость, что у Бубнова сейчас нет под рукой Алексея Петровича. В 1939 году Белову было уже девять лет, и он, конечно, должен был запомнить важного дядьку, прибывшего из столицы, если только Владимир Воронин действительно пропал в тех краях. Надо будет позвонить Кузьмину и попросить его съездить в Световидовку и порасспросить местных жителей о событиях давно минувших дней.

Глава 13

ФЕЛЬДФЕБЕЛЬ РИЛЬКЕ

Фельдфебель Рильке проклял тот день, когда ему пришла в голову мысль написать письмо старому знакомому Вернеру фон Бюлову. Рильке надеялся, что фон Бюлов исхлопочет ему отпуск в Берлин, где он сможет наконец отдохнуть от ужаса, преследующего его вот уже многие месяцы. Фельдфебель до икоты боялся партизан, благо успел уже столкнуться с ними в заснеженном лесу и уцелел просто чудом. Второй такой встречи ему точно не пережить. Кроме того, его пугал фронт, который громыхал где-то неподалеку. А ведь Рильке в любой момент могли отправить на передовую – затыкать собственным телом брешь, пробитую отчаянными русскими в стальных рядах вермахта, и тогда нынешняя беспокойная жизнь покажется ему медом.

Именно поэтому фельдфебель вцепился в байку, услышанную в одной из здешних деревень. В существование Зверя он не верил, как не верил в болтовню Гюнтера Коха о якобы виденной им таинственной волчице, обернувшейся женщиной. Фельдфебель сделал Гюнтеру строгое внушение, но самоуверенный бранденбуржец не внял предостережениям завсегдатая берлинских пивных. За что и поплатился. Его нашли на околице деревни Мореевки с разорванным горлом. Винить в смерти солдата было некого, ибо только законченный идиот мог отправиться ночью в лес, где волки лютуют еще почище партизан. Рильке сам неоднократно видел следы звериных лап неподалеку от Мореевки. А местные жители в один голос утверждали, что во время гона волкам лучше на глаза не попадаться.

В Мореевке жили в основном женщины и ребятишки. Рильке поддерживал с ними добрые отношения, благо знание русского языка помогало ему без труда договариваться с бабами. Начальство требовало от фельдфебеля древесину, и он ее поставлял, подключив к рубке не только собственных солдат, но и жителей ближайших деревень. Мирные отношения с поселянами гарантировали Рильке относительно спокойную жизнь, и он решительно в самом зародыше пресекал все конфликты, возникавшие между солдатами и крестьянами. Впрочем, под началом у фельдфебеля были в основном уже далеко немолодые люди, обремененные семействами, которые место у очага ценили куда больше, чем шашни с местными красавицами. Исключением в этом ряду был разве что Гюнтер Кох, который жестоко поплатился за свое легкомыслие. Франц Майер, правда, утверждал, что Гюнтера на свидание выманила местная красавица, та самая, которую они с Кохом якобы видели в облике волчицы, но Рильке на него только рукой махнул. Правда, он заставил Майера изложить свои впечатления на бумаге и, как вскоре выяснилось, правильно сделал.

Через три дня после гибели Гюнтера Коха Майера нашли мертвым на одной из делянок. Никаких следов насилия на его теле Рильке не обнаружил, о чем и сообщил начальству. Скорее всего, у Франца просто не выдержало сердце. Здешние морозы могли вогнать в гроб кого угодно, а Франц Майер никогда не отличался крепким здоровьем. Конечно, потеря двух солдат озаботила начальство, и над головой фельдфебеля Рильке начали сгущаться тучи, но тут как раз в новгородских лесах объявился гауптман фон Бюлов со своей командой, сплошь состоящей из эсэсовцев. И хотя эсэсовцы были переодеты в форму вермахта, ни у кого из начальников фельдфебеля Рильке не возникло сомнений, что к ним в гости прилетела птица высокого полета. А уж бумага, подписанная самим рейхсфюрером Гиммлером, и вовсе едва не довела обер-лейтенанта Шмидта до инфаркта.

Рильке сам видел, как у обычно уверенного в себе Шмидта тряслись руки. Впрочем, гауптман, прибывший из Берлина, был отменно вежлив с хозяевами и даже угостил обер-лейтенанта шнапсом.

– Право не знаю, чем вам помочь, господин фон Бюлов, – растерянно развел руками Шмидт.

– А я ничего от вас и не потребую, – спокойно отозвался гауптман. – Мне нужен только фельдфебель Рильке.

Вот в эту минуту до фельдфебеля и дошло, какую глупость он совершил, отправив в Берлин письмо с местными байками и объяснительными записками, взятыми у Гюнтера Коха и Франца Майера. Но кто же мог тогда предположить, что сумасшедший Вернер дойдет с этими дурацкими байками до самого рейхсфюрера!

В молодые годы Рильке примыкал к ариософам и даже написал с десяток статей для их журнала, хотя оккультизм был ему в общем-то чужд, ибо Рихард Рильке от природы был человеком прагматичным и не склонным к мистическим озарениям. Иное дело Вернер фон Бюлов – у этого и в годы молодые были большие проблемы с мозгами. В университете, который Рильке так и не сумел закончить, Вернера считали человеком со странностями. Но как бы то ни было, из всех хороших знакомых Рихарда именно фон Бюлов весьма неплохо устроился при новой власти. Возможно, причиной тому было аристократическое происхождение и деньги, но не исключено, что именно склонность к оккультизму послужила Вернеру пропуском в высшие нацистские сферы. Краем уха Рильке слышал о таинственной Аннанербе, курируемой самим Гиммлером, с которой вроде бы был связан фон Бюлов. Словом, Рильке неожиданно для себя оказался в эпицентре оккультной жизни верхушки Третьего рейха и испытал по этому поводу немалый испуг.

Чего доброго, именно с него могут спросить за неудачу безумной экспедиции Вернера фон Бюлова. И тогда фронт окажется не самым жутким местом, куда могут сослать фельдфебеля-фантазера.

– Я хотел бы поговорить с Кохом и Майером, Рихард, – доверительно обратился к Рильке фон Бюлов, когда они остались наедине.

– Увы, господин гауптман, оба они мертвы.

– Как мертвы?! – на холеном лице фон Бюлова появилось растерянное выражение.

– Я не стал поднимать по этому поводу шум, – понизил голос до шепота Рильке, – поскольку ждал твоего ответа, Вернер. Но оба умерли странно, очень странно. Сначала мы обнаружили Гюнтера Коха с разодранным горлом. Майер утверждал, что Коха выманила на свидание местная ведьма. А потом мы нашли мертвым самого Франца. На лице его был написан такой ужас, что мне стало не по себе.

– Хорошо, Рихард. Мы выступаем завтра, ты пойдешь с нами.

– А проводник?

– Проводника я нашел. Говорят, что он лучше всех знает местность.

Северьян Белов не понравился Рильке с первого взгляда. Наверняка этот бородач связан с партизанами. Заведет он фон Бюлова в глушь, где их будет поджидать засада. Все-таки каким был дураком Вернер, таким и остался. Идет чудовищная война, ежедневно перемалывающая тысячи человеческих жизней, а этот уцепился обоими руками за химеру, за дурацкую байку, которую ему не в добрый час подкинул фельдфебель Рильке. Ну какой здесь может быть Горюч-камень?! Не говоря уже о том, что никто ни в Световидовке, ни в Мореевке не знает, как он выглядит. Правда, старый Северьян утверждает, что он видел Зверя собственными глазами.

Рихард проводнику не поверил и на всякий случай навел справки. За бутылку вонючего самогона, купленного у знакомой мореевской бабы, некий Яков Белов, который годами был никак не моложе Северьяна, поведал фельдфебелю, что у нанятого фон Бюловым проводника большой зуб на Машкиного сына.

Рильке сидел за столом в жарко натопленной избе, тупо кивал головой на слова пьяненького Якова, но ни черта не понимал.

– Так он ее изнасиловал?

– А кто ж его знает, – пожал плечами Яков. – Может, сама дала. Мореевские-то бабы все Зверем перетраханы. Да и за нашими глаз да глаз нужен. Короче, родила та Дашка ублюдка. Наши-то хотели ее сжечь вместе с младенцем, но тут вмешался один городской, врач, кажется. Он эту Дашку с собой увез. Горя ему, видать, было мало.

– А зачем вы хотели ее сжечь?

– Так ведь ведьма же! Мало нам мореевских баб, так давай будем в своем селе разводить оборотней.

– А она, эта Дашка, оборотня родила?

– Да кабы просто оборотня, а то чекиста, – крякнул с досадой Яков. – Попил он нашей кровушки. Моего брата младшего расстрелял тут же, за околицей. Я Северьяну до сих пор его племяша простить не могу, хотя вины за ним вроде и нету. Не он же его породил. А этот ни в чем удержу не знал. Ни своих, ни чужих не щадил. Да что там мой брательник – он ведь и своего брата пристрелил, не моргнув глазом. Недаром ему прозвище дали в наших краях – Лютый.

– А за что он брата твоего расстрелял?

– За то же, за что и своего. Оба они были в банде ротмистра Радзинского. Их благородие тоже сволочью был, каких поискать. Он почему-то особенно невзлюбил мореевских. Ни баб не щадил, ни малых ребятишек. Грозился всю деревню под корень извести. Но не на тех напал. Там полдеревни – оборотни. При Советах они вроде притихли, а допреж от них продыху всей округе не было. Нет, не любили их у нас. Бирюки они и есть бирюки.

– И что стало с ротмистром?

– А черт его знает, что с ним стало. Банду его Лютый изничтожил начисто. А сам Радзинский, по слухам, ушел за кордон.

– А что Лютый?

– В большие начальники он вышел, чуть ли не в самой Москве. Последний раз он в наше село три года назад приезжал. Галифе синие, френч командирский и сапоги хромовые. Прошел гоголем по деревне, глазами по сторонам зыркал. Страшные у Лютого глаза, немец. Волчьи. Хотел я ему стрельнуть в спину из ружья, да заробел. Зверя испугался. Не простил бы мне Машкин сын гибели своего ублюдка.

Сведения, полученные от Якова Белова, Рильке не замедлил донести до ушей Вернера фон Бюлова. Гауптман выслушал Рихарда с интересом, но должных выводов, похоже, не сделал. Наоборот, его доверие к проводнику возросло еще больше.

– Выходит, не соврал Северьян про Зверя, – задумчиво произнес он, зябко передергивая плечами.

– Заведет нас этот Сусанин в непроходимые дебри или подставит под партизанские пули.

– В дебри мы идем добровольно, – спокойно сказал Вернер, – а что касается партизан, то сын Криста Балдура не потерпит рядом чужих. А кто такой Сусанин?

– Местный национальный герой.

– Я все время забываю, Рихард, что ты родился в России.

О Кристе Балдуре фельдфебелю Рильке доводилось слышать от одного сумасшедшего старика-австрийца по имени Виллигут. По слухам, этот Виллигут сделал головокружительную карьеру после прихода нацистов к власти. Рихарду оставалось только завидовать и Виллигуту, и Вернеру фон Бюлову, поскольку сам он был, видимо, недостаточно сумасшедшим для того, чтобы преуспевать в Третьем рейхе. Вслух Рильке столь крамольные мысли произносить, разумеется, не стал. Зато убежденность Вернера фон Бюлова заставила его призадуматься. Черт его знает, может, в этих местах действительно обитает некто выходящий за рамки наших привычных представлений о живом существе?

Тогда у фельдфебеля Рильке действительно появляется шанс. Шанс окопаться где-нибудь в глубоком тылу до победоносного окончания войны. Наверняка Вернер не откажет в поддержке старому другу и поможет ему закрепиться в этой самой Аннанербе в качестве эксперта, секретаря или интенданта. Только бы не сгинуть в этих проклятых лесах. Только бы не нарваться на партизан. А со Зверем, каким бы чудищем он ни был, два десятка тренированных эсэсовцев, надо полагать, справятся.

– Рейху нужно семя сына Криста Балдура, Рихард, – поощрительно похлопал по плечу старого университетского товарища фон Бюлов.

– Зачем?

– Чтобы создать сверхчеловека.

Так вот зачем приехал в глухую лесную деревушку блестящий берлинский аристократ Вернер фон Бюлов. Теперь понятно, почему сам Гиммлер приложил руку к этой экспедиции. Рейхсфюрер уже создал целую сеть инкубаторов для выведения породы истинных арийцев по всей Германии. Какая жалость, что Рильке не голубоглаз, не белокур и не обладает безупречной фигурой. Да и сексуальная потенция его оставляет желать лучшего. Все-таки полноватому, лысоватому мужчине, достигшему уже сорокапятилетнего возраста, трудно конкурировать с патентованными жеребцами из конюшни рейхсфюрера Гиммлера. Если Рихарда и возьмут в этот эсэсовский гарем, то только в качестве евнуха.

– А тебе не кажется, Вернер, что нам незачем идти в лес, чтобы получить семя этого Зверя? Ведь в окрестных деревнях наверняка есть немало людей, которые с полным правом могут называть себя его сыновьями и дочерьми.

– Пожалуй, – задумчиво протянул фон Бюлов. – Это интересная мысль. Но она может не понравится рейхсфюреру Гиммлеру: ведь здешние жители – славяне.

– Только наполовину, господин гауптман. Но мы ведь не собираемся их обожествлять. Нам нужно всего лишь семя. То есть часть той энергии, которой обладает их отец, сын Криста Балдура.

– Мы еще поговорим об этом, Рихард, когда вернемся из леса.

Рильке возликовал душой. В конце концов, охота на Зверя, скорее всего, закончится неудачей. Во всяком случае, Рихард будет молить Бога, чтобы Машкин сын не попался им на глаза. Зато мореевские бабы никуда от них не денутся. И именно Рильке выступит в качестве эксперта, отделяя чистых от нечистых. Были у него на примете несколько женщин, которые как нельзя более подходили на роль ведьм. Флирт с одной из них закончился для Гюнтера Коха трагически. Эксперимент с выведением сверхчеловека наверняка затянется надолго и даже если потерпит фиаско, вряд ли кому-то придет в голову обвинять в неудаче какого-то там фельдфебеля Рильке. Ведь на виду у рейхсфюрера Гиммлера будут куда более значительные и солидные люди.

Глава 14

ГОРЮЧ-КАМЕНЬ

В лес втянулись, как только забрезжил рассвет. Первым, торя дорогу в неглубоком снегу, шел проводник Северьян. Следом растянулись цепочкой эсэсовцы. Фон Бюлов держался в середине процессии, Рильке шел за ним следом, беспокойно озираясь по сторонам. Утро выдалось морозным, но Рихард почти не ощущал холода. Зловещая тишина, нарушаемая лишь скрипом шагов людей, решившихся на отчаянное предприятие, вгоняла его в пот. За время, проведенное в этих местах, Рильке уже вроде бы попривык к лесу, но в эту минуту его одолевал самый настоящий страх. Опасность чудилась за каждым деревом, и Рихард то и дело вскидывал автомат в надежде опередить смерть, летящую из-за подернутых инеем стволов. Не исключалась возможность угодить в незамерзшую топь с весьма печальными для организма последствиями. Именно поэтому Северьян время от времени оборачивался и зычным голосом предупреждал немцев, чтобы держались его следа. Такая забота о здоровье немецких оккупантов казалась Рильке подозрительной. Но сейчас уже поздно было говорить о своих подозрениях Вернеру. Слишком далеко они углубились в лес, чтобы без проблем выбраться из него обратно. А поднявшаяся пурга медленно заметала следы, оставляемые беспечными путешественниками.

Рихарда стала одолевать усталость, но Вернер, даром что годами был старше, шел вперед словно заведенный. Видимо, он действительно искренне верил, что мировое господство не за горами. И что именно он, Вернер фон Бюлов, осчастливит человечество, превратив погрязших в разврате и мелких страстишках скотов в богочеловеков.

Рильке к мировому господству не рвался и охотно променял бы его на пару бутылок хорошего рейнского вина. В крайнем случае, на бутылку шнапса или стакан деревенского самогона. Ибо ослабевший к полудню мороз ввечеру вновь начал крепчать не на шутку. Пробрало даже Вернера фон Бюлова, который время от времени прикладывался к фляжке с коньяком.

– Привал, что ли? – спросил у фон Бюлова Северьян.

– А до Горюч-камня еще далеко?

– К утру бы дошли, если б у вас сил хватило.

– Тогда привал, – решительно махнул рукой гауптман.

Ночью мороз еще более усилился. Разведенный Северьяном костер помогал мало. С одного боку Рихарда припекало, с другого – подмораживало. На какое-то время он, кажется, задремал, но тут же вновь открыл глаза, напуганный собственной беспечностью. Наверняка ночью костер видно издалека. Да еще такой большой костер, вокруг которого расположились два десятка человек.

Рихард пошевелил затекшими ногами и протянул к огню замерзающие руки. По телу разлилось блаженное тепло, и он вновь пару раз клюнул носом.

Едва слышный треск, донесшийся из темноты, заставил Рильке вскинуть голову. Ему вдруг показалось, что за деревьями кто-то прячется. Возможно, партизаны. А он, Рихард, сидящий в оцепенении у костра, представляет собой отличную мишень.

Рильке покосился на Вернера, расположившегося рядом. Фон Бюлов, похоже, спал. Гауптману было наплевать на переживания старого университетского товарища. Часовой, сидевший у костра, никак не отреагировал на шум, доносящийся из темноты. Звали этого эсэсовца, кажется, Куртом. Рильке хотел было его окликнуть, но потом передумал – зачем без нужды привлекать к себе внимание?

Рихард поднялся на ноги и неуверенной походкой человека, озабоченного малой нуждой, направился к зарослям. Глаза его потихоньку привыкали к темноте. Фельдфебель шагнул за ближайшее дерево и затаился. Ночь выдалась беззвездной и безлунной, но падающего от костра света все-таки хватило, чтобы увидеть звериную морду, выглянувшую из кустарника. Сердце Рихарда ушло в пятки, он буквально оцепенел от испуга. Он где-то читал, что звери бояться огня. Но, видимо, ему попались неправильные волки. Эти два кружили вокруг костра без всякой боязни и, как показалось Рильке, пересчитывали сидящих вокруг огня людей. Рихард уже собрался было закричать, чтобы привлечь внимание спящих эсэсовцев, но тут из темноты на него надвинулась огромная фигура, заросшая с головы до пят густой шерстью. Фельдфебель вдруг ощутил такой ужас, которого никогда еще не переживал. Он даже не оцепенел, а окаменел.

Ростом монстр был около трех метров. Передвигался как человек, на двух задних конечностях, а передние лапы достигали колен. Морды Зверя Рильке не видел, зато слышал его сопение. Курт, сидевший у костра, почувствовал наконец опасность. Он в панике вскочил на ноги, закричал от ужаса и всадил очередь из автомата в дерево, за которым прятался Рихард. Рильке уцелел чудом.

Зверь еще немного постоял, переминаясь с ноги на ногу, потом шагнул в темноту и скрылся за деревьями. Волки побежали за ним следом. Фельдфебель смог наконец вздохнуть полной грудью. Правда, способность соображать вернулась к нему далеко не сразу, и он еще минут пять тупо наблюдал, как суетятся у костра эсэсовцы, как кричит на них Вернер фон Бюлов, призывая прекратить стрельбу. Не сразу, но голос гауптмана был услышан. Стрельба прекратилась. Никто вроде бы не пострадал, и сейчас люди смущенно переглядывались, а кое-кто даже нервно похихикивал.

– Где фельдфебель Рильке? – громко спросил фон Бюлов.

– Я здесь, Вернер, – робко подал голос Рихард, выходя на негнущихся ногах из своего укрытия.

– Какого черта, Рильке?! – рассердился гауптман. – Это вы напугали часового?

– Нет. Это был Он.

– Кто «он», черт бы вас побрал!

– Зверь, – тихо откликнулся Рихард. – Он стоял там, за деревом. И два волка с ним.

– Ну вот, – облегченно вздохнул Курт. – Я же слышал, как затрещали ветки, и выстрелил.

– Попал? – дрогнувшим голосом спросил фон Бюлов.

– Нет, – покачал головой Рильке. – Он ушел.

До рассвета никто не уснул. Эсэсовцы тихо переговаривались между собой. Похоже, до них наконец дошло, что эта экспедиция в лесную глухомань не будет легкой прогулкой. Бюлов сидел у костра молча и лишь время от времени бросал косые взгляды на Рильке, с трудом приходящего в себя.

– Хочешь выпить, Рихард? – шепотом спросил фон Бюлов.

– Не откажусь, господин гауптман.

После нескольких глотков из заветной фляжки Вернера Рильке наконец пришел в себя. И смог довольно связно передать свои впечатления от неожиданной встречи с загадочным существом. Если руководство Третьего рейха действительно собирается с помощью этого чудовища выводить новую породу людей, то в лучшем случае они получат неандертальцев, хотя это уже вроде бы пройденный этап эволюции.

– Браво, Рихард, ты, оказывается, еще способен шутить – после всего пережитого. Так на кого он похож?

– На очень большую обезьяну, Вернер. Но не это главное.

– А что?

– Ужас, господин гауптман. На миг мне показалось, что я попал в ад. И еще мне показалось, что он прочитал мои мысли.

– А ты не выдумываешь сейчас, Рихард?

– Клянусь, Вернер. Я ничего подобного прежде не испытывал. Воля ваша, господин гауптман, но я боюсь.

– И напрасно, Рихард. Если бы он хотел тебя убить, то легко бы это сделал. Следовательно, он не счел ни тебя, ни нас опасными. И у нас есть надежда вступить с ним в контакт.

Пораскинув мозгами, Рильке пришел к выводу, что фон Бюлов, скорее всего, прав. Во всяком случае, в отношении Рихарда. Если сын Криста Балдуpa действительно прочел его мысли, то, надо полагать, убедился, что имеет в его лице дело с самым обычным обывателем, ни на что в сущности не претендующим и готовым подстроиться под любую власть земного и божественного происхождения. Правда, хотелось бы, чтоб новый бог Третьего рейха имел антропоморфную, а не зооморфную природу.

– Сын Криста Балдура заколдован вотанистами, – пояснил фон Бюлов. – Но, думаю, мы сможем снять с него это древнее заклятье.

Бог в помощь, как говорят в таких случаях русские. А Рильке в эту минуту вдруг страстно захотелось оказаться где-нибудь очень далеко от этого места. К счастью, он вовремя осознал, что это «очень далеко» может находиться в одном из окопов Восточного фронта, а потому он не только не возразил сумасшедшему фон Бюлову, но и с готовностью закивал головой. В конце концов, почему бы и нет? Чем этот лесной урод хуже тех, что сейчас заправляют делами Третьего рейха? Кроме того, он обладает таинственной силой, которая, возможно, поможет немцам выиграть затянувшуюся войну. А у Рильке появится шанс не только уцелеть в этой бойне, но и занять вполне приличное место среди жрецов нового бога.

С рассветом двинулись в путь. Вернер фон Бюлов, видимо, считал, что если Зверь и согласится вступить с ним в контакт, то только у Горюч-камня. Знать бы еще, что это за камень и какими свойствами он обладает. Рильке не хотелось бы потерять здоровье, получив порцию таинственных лучей, о которых столько говорили в предвоенное время в научных кругах.

– А что из себя представляет этот камень? – тихо спросил Рильке у гауптмана.

– Видимо, сгусток космической энергии, от которого сын Криста Балдура черпает силу. Иначе зачем бы он поселился в этих местах. И эта космическая энергия дает ему бессмертие.

– А человек? – встрепенулся Рихард. – Человек может зачерпнуть из этого источника?

– Наверное.

Услышав этот ответ, фельдфебель едва не подпрыгнул от восторга. Так вот к какому источнику с таким упрямством и отчаянной смелостью рвется Вернер фон Бюлов! Этот надменный аристократ хочет обрести бессмертие. А чем же, скажите, хуже простолюдин Рильке?

– А сколько лет сыну Криста Балдура?

– Десять тысяч, по меньшей мере.

Рильке икнул. Цифра показалось ему несуразной. Ну сто лет, ну двести, ну триста. Но десять тысяч – это слишком. На такой срок Рихарду не хватит природного оптимизма. Да и мозги за такое время непременно скиснут, не в силах принять в себя тот огромный объем информации, который еще придется переварить и разложить по полочкам. Когда-то Рильке читал о древней расе гипербореев. Они проводили время в пирах и прочих удовольствиях, а когда им надоедало жить, они просто бросались со скалы и разбивались насмерть. А что? Это, пожалуй, выход, ибо человек, скорее всего, не рожден для вечности.

Первым камень увидел Курт, он и просигнализировал всем остальным. Ломая строй, эсэсовцы гурьбой кинулись на поляну. Рильке бежал рядом с Вернером фон Бюловым, с трудом переводя дыхание.

От камня навстречу немцам поднялся человек. На вид самый обычный. В синих галифе, защитного цвета френче и хромовых сапогах. Рильке плохо разбирался в знаках различия советских командиров, но без труда определил, что перед ними птица высокого полета. Странно только, что этот высокопоставленный офицер был без шинели – и это в сильный мороз, пробирающий до костей.

– Лютый! – вдруг выкрикнул Северьян, стоящий в двух шагах от задыхающегося фон Бюлова.

Рильке показалось, что Лютый смотрит не на немцев, а куда-то поверх их голов. Да и вообще он больше напоминал статую, чем живого человека. Во всяком случае, он не сделал ни шагу навстречу своим врагам и даже не пригнулся, когда на него обрушился шквал огня. Обезумевший от ужаса Рихард тоже стрелял в эту ожившую статую. Но Лютый все стоял и стоял, опершись спиной о камень, от которого во все стороны летели крошки.

– Да он мертвый! – догадался наконец Курт.

– Прекратить стрельбу, – крикнул опомнившийся фон Бюлов. Вернер первым двинулся к камню, держа в опущенной руке вальтер. Рильке семенил следом, то и дело проваливаясь в глубокий снег. Возле камня намело огромные сугробы, но на Лютого, неподвижно стоящего среди белого безмолвия, не упало ни одной снежинки. Он действительно был мертв, хотя поначалу Рильке показалось, что человек во френче сидел. А поднялся он только при появлении немцев. Но, видимо, это был обман зрения.

– Мертвее не бывает, – охрипшим голосом произнес Вернер фон Бюлов и протянул руку к трем орденам, сиявшим на груди у Лютого. И в этот миг случилось ужасное. Материя и плоть стали сползать кусками с Лютого, обнажая скелет. Фон Бюлов и Рильке закричали одновременно. Фельдфебель кричал просто от ужаса, а вот крик несчастного гауптмана, похоже, был предсмертным. Вернер фон Бюлов все-таки коснулся растопыренной ладонью Горюч-камня. Ноги его подкосились, и он медленно осел на землю.

И в это мгновение из-за деревьев заговорили автоматы. Рильке так и не понял, кто стрелял и откуда. Он стоял и смотрел, как один за другим падают эсэсовцы, словно колосья, срезанные невидимым серпом, а потом рухнул сам, получив удар в грудь от невидимого противника.

Очнулся Рихард от скрипа чьих-то шагов, но глаза не открыл, а продолжал неподвижно лежать на холодной земле. Страха не было, Рильке ощущал только боль в груди да слышал голоса, долетающие из ниоткуда.

– Старика жалко. Вот ведь незадача.

– Тело Северьяна берем с собой, – раздался едва ли не у самого уха Рихарда властный голос.

– Воронин, здесь чьи-то кости!

– Уходим, – распорядился все тот же голос. – Вечером будет самолет. Надо успеть добраться до поляны.

И Рильке остался один на один с безмолвием. Ему даже показалось, что он умер. Но нет, где-то рядом вновь заскрипели человеческие шаги. Рильке одновременно открыл глаза и рот, чтобы попросить о помощи. Первое, что он увидел, были клыки, торчащие из огромной пасти, потом в поле его зрения появилась мохнатая лапа. Эта лапа легла ему на грудь, и боль исчезла. А в раскрытый рот Рильке вдруг потекла тоненькой струйкой солоноватая жидкость. Кажется, это была кровь. Она текла из лапы странного существа, склонившегося над Рихардом.

Рильке сглотнул заполнившую рот жидкость и почувствовал прилив сил. Тем не менее он недвижимо лежал на спине до тех пор, пока вновь не услышал скрип шагов. Это уходил Зверь, оставляя Рильке живым и, кажется, невредимым. Рихард осмелился поднять голову только спустя десять минут. Поляна была завалена телами убитых эсэсовцев. А у страшного камня все так же неподвижно сидел Вернер фон Бюлов, и на смертельно бледном лице его лежала печать умиротворения. Рильке провел ладонью по губам, вытирая чужую кровь. А это была кровь, вне всякого сомнения. Рихард с трудом избавился от нее с помощью снега. Потом он встал на ноги и, пригибаясь, побежал к лесу, словно боялся получить пулю в спину. Ему показалось, что кто-то наблюдает за ним с вершины камня, но он не посмел оглянуться.

Глава 15

ОБВИНЕНИЕ

Ясновидящая Василиса жила в роскошной квартире. Дом был недавно отстроен. Бдительная охрана довольно долго держала гостей в прихожей, тщательно проверяя их документы. Охранников было трое, и, если судить по ухваткам, они не были профессионалами. Возможно, это были адепты новой веры, но Воронин не собирался вести с ними дискуссии на религиозные темы. Наконец все формальности были соблюдены, и посетителей, рассерженных нелюбезным обхождением обслуживающего персонала, провели в помещение, где их поджидала Радзинская. Воронин, ожидавший увидеть колдовские атрибуты, был слегка разочарован тем, что в кабинете, обставленном по-деловому, колдовскими можно было назвать разве что только глаза хозяйки.

Василиса Радзинская с блеском оправдывала характеристики, данные ей как жрецом Велеса Велимиром, так и неизвестными информаторами генерала Сабурова. По крайней мере, своим незаурядным внешним видом. Это была довольно рослая брюнетка, лет тридцати, с безупречной фигурой и холеным красивым лицом. Одета она была в деловой костюм бежевого цвета, и лишь черные густые волосы, распущенные по плечам, намекали гостям на то, что перед ними все-таки не «синий чулок», а женщина, склонная к колдовству.

– Вы Воронин Герман Всеволодович? – спросила она, глядя прямо в глаза гостя.

– Вы же ясновидящая, – уколол он ее, – могли бы и сами догадаться.

– Если бы вы знали, как я вас ненавижу, – с придыханием в голосе произнесла Василиса.

Герман не выразил по этому поводу ни малейшего удивления, чем, кажется, разочаровал хозяйку, ждавшую от него совсем другой реакции.

– Вы тоже женщина не в моем вкусе, – поделился с ясновидящей сокровенным Воронин. – Я предпочитаю томных блондинок с ямочками на щеках. Ну в крайнем случае согласен на шатенку, среди них тоже попадаются милые особы. А брюнетки всегда утомляли меня своей претензией на исключительность. Вы случайно не страдаете манией величия, сударыня?

– А если и страдаю, что с того? – надменно поджала губы Радзинская.

– Ничего, – пожал плечами Воронин. – По долгу службы мне часто доводилось общаться с психопатками. Вы позволите нам сесть, или мы будем разговаривать стоя?

– Садитесь, – холодно кивнула Радзинская и торжественно опустилась в кресло, закинув при этом ногу на ногу. Разрез на ее юбке был довольно высок и позволял заинтересованному наблюдателю любоваться изящной ножкой надменной жрицы. Посетителям пришлось воспользоваться стульями, поскольку в кабинете было только одно кресло. Воронин поставил свой стул напротив хозяйки и сейчас почти касался коленом ее роскошного бедра.

Клыков с Бубновым скромно расположились за спиной бывшего опера.

– Так в чем причина вашей ко мне ненависти, дорогая Василиса?

– Это наследственное, – томно отозвалась ясновидящая. – Вы ведь из рода оборотней, известного в России своими бесчинствами.

– Так и вы – ведьма, – не остался в долгу Воронин.

– Ведьма – это всего лишь женщина, обладающая знаниями, недоступными заурядным людям. Если вы хотели меня оскорбить, вам следовало более тщательно выбирать выражение.

– Помилуйте, сударыня, я отлично знал, что делаю вам комплимент, – ласково улыбнулся Герман. – Равным образом и вы мне польстили, назвав оборотнем.

– С моей стороны это не лесть, а всего лишь констатация факта, – надменно бросила Василиса. – Вы должны были умереть там, у камня, но этой мореевской бабе зачем-то понадобилось вас спасти. Вы ее обольстили?

– Разумеется, – не стал отрицать Герман. – А почему именно я должен был умереть?

– Потому что вы прямой потомок Зверя Арконы. Ваш прадед был его сыном. Страшный человек. Если его вообще можно назвать человеком. Его кости гниют у Горюч-камня.

– Откуда вы знаете?

– От фельдфебеля Рильке. Слышали о таком? Его привезли весной тысяча девятьсот сорок второго года в Вевельсбург. Мой прадед Вацлав Радзинский работал в Аннанербе. Он оставил записи, которые потом попали ко мне.

– И эсэсовцы терпели возле себя поляка?

– Вацлав Радзинский был наполовину немцем, но не это главное. Он обладал даром. Даром предвидения. Знаменитый Вольф Мессинг ему в подметки не годился. К работе в Охранном отделении его привлек сам Зубатов.

– А кто он такой, этот Зубатов?

– Очень умный человек. Он пытался нетрадиционными методами остановить приближающуюся революцию. Вы о попе Гапоне слышали?

– Допустим.

– Его тоже привлек к работе Зубатов. К сожалению, в России никогда не ценили умных людей. Грянула революция, и мой отец эмигрировал в Германию. Какое-то время он выступал с психологическими опытами, демонстрируя незаурядный дар гипнотизера, но с приходом к власти нацистов вынужден был сотрудничать с ними. Вот тогда он и повстречался с фельдфебелем Рильке.

– И что в конце концов стало с вашим прадедушкой?

– Он погиб в Детмольде в 1945 году. Прабабушка к тому времени уже умерла, а моего дедушку арестовали, и он десять лет провел в сталинских лагерях. К счастью, ему удалось сохранить бесценные записки своего отца. Недавно я извлекла их из тайника. Они хранились в одном из берлинских домов. Из этих записок я узнала, кем был ваш прадедушка, Герман Воронин, и о том, как важно убить вас раньше, чем вы доберетесь до оберега. Это я подсказала Светлане, чтобы она обратилась за поддержкой к Клыкову, поскольку знала о ваших с ним дружеских отношениях. К тому времени вы уже сидели без работы и охотно откликнулись на зов людей, попавших в беду. К сожалению, я тогда не знала, что оберег находится в России. Ведь он должен был храниться в семье фон Бюловых. Я видела фотографию черного ворона у Макса и решила, что она сделана совсем недавно. Меня утешает только то, что вы не знаете, как пользоваться оберегом и не сумеете его правильна применить.

– Макс находится у вас?

– Разумеется, нет.

– Но вы слышали, что он пропал?

– Возможно, – криво усмехнулась Василиса. – Думаю, Макс найдется в свой черед. Живым или мертвым.

– Жутковатое пророчество, госпожа ясновидящая, – покачал головой Воронин. – Я все же думаю, что Макса фон Бюлова похитили вы, и вынужден буду сообщить о своих подозрениях в прокуратуру.

– Это ваши проблемы, господин Оборотень, – холодно бросила Радзинская. – Я согласилась на встречу с вами по одной простой причине: вы должны знать, что либо Зверь убьет вас, либо вы убьете Зверя.

– Спасибо за заботу, сударыня, – склонил голову в поклоне Воронин.

– При чем тут забота, – высокомерно вскинула выщипанную бровь Василиса. – Я просто использую вас. У меня все, господин Оборотень. Я вас больше не задерживаю.

– До скорого свидания, – склонил голову в поклоне Герман.

На выходе из дома ясновидящей Воронина уже поджидали. Трое вежливых парней, предъявив удостоверения, попросили Германа следовать за ними. Воронин не возражал, лишь бросил оторопевшему Славке ключи от машины. Его слегка удивило только, что «добры молодцы» доставили проштрафившегося гражданина не в отделение милиции, а прямо в прокуратуру. Однако, увидев просветленный лик следователя Пескова, он пришел к выводу, что наша правоохранительная система работает куда оперативнее, чем это принято думать.

– Узнали фамилию киллера? – спросил Воронин, присаживаясь к столу. Оперативники, доставившие Германа в кабинет следователя, расположились полукругом за его спиной.

– Угадали, – кивнул головой Песков.

– Его фамилия Копцев или Купцов?

– Не прикидывайтесь идиотом, гражданин Воронин, этот номер у вас не пройдет. Вы отлично знаете, что фамилия вашего подельника Купцов, имя-отчество Михаил Борисович. Вы долго готовили операцию, Герман Всеволодович, и провели ее без сучка и задоринки. Прокололись вы только в одном. Надо было кому-то другому поручить сделать сообщение о смерти ваших подельников. Вы же сами явились к следователю и предъявили ему вот эти снимки, якобы сделанные в кабине потерпевшего катастрофу вертолета. Нет слов, фотографии получились качественные. Даже экспертиза не сумела обнаружить подделки. Увы, ваши подельники упустили Константина Звонарева. И его возвращение разом разрушило стройную версию. Гражданин Звонарев уже дал показания.

– Любопытно, и в чем же он меня обвиняет?

– Он обвиняет не вас, он обвиняет вертолетчиков Бабакова и Купцова в убийстве гражданина Непряхина, рабочего лесхоза, и похищении граждан Васильева и Звонарева с целью выкупа. Для этого вышеназванные Бабаков и Купцов инсценировали крушение вертолета. Потом они отпустили бизнесмена Васильева, чтобы он заплатил миллион их подельнику, проживающему в Питере. Васильев выполнил распоряжение похитителей. Во всяком случае, нам удалось установить, что он, вернувшись из леса, снял со счета именно эту сумму. Деньги пропали, Васильев скоропостижно скончался. К сожалению, наши сотрудники проявили преступное легкомыслие, посчитав эту смерть естественной. Сейчас мы готовимся эксгумировать труп покойного, чтобы точно установить причину его смерти. К счастью, Звонареву чудом удалось вырваться из рук похитителей. Он вернулся в Санкт-Петербург, и здесь за ним началась охота. Вы, господин Воронин, обратились за поддержкой к известному криминальному авторитету Караваеву, вероятно, чем-то вам обязанному, и тот выделил двух киллеров для совершения гнусного преступления. Машина Звонарева была взорвана неподалеку от его офиса. Сам бизнесмен уцелел чудом. Впрочем, кому я это рассказываю. Взгляните на фотографию, это ведь ваш «форд»?

– Мой, – не стал спорить Герман.

– Его засекла видеокамера, расположенная на стоянке перед офисом. Вы там были, Воронин. Вы решили лично убедиться, что наемные убийцы успешно справились с поставленной задачей. К огромному вашему огорчению, убийство не состоялось. И тогда вы стали заметать следы. Видимо, руками своих подельников Бабакова и Купцова вы устранили двух незадачливых киллеров, а потом Купцов отправил на тот свет и Караваева – единственного человека, знавшего имя заказчика.

– Одна маленькая нестыковочка, Юрий Григорьевич: это именно я предупредил вас, что Михаилу Караваеву грозит смертельная опасность.

– Не отрицаю, – охотно согласился Песков. – Но сделали вы это в стесненных обстоятельствах, когда мы прихватили вас в квартире убитого Рябцева.

– Вы меня не прихватили, Юрий Григорьевич, это я сам вызвал ребят из УБОПа.

– Это правда, ваш вызов документально зафиксирован, – вздохнул Песков. – Но у вас было великолепное алиби. А о вашей связи с Купцовым и Бабаковым мы тогда и не догадывались.

– Так у вас и сейчас нет никаких доказательств моего сговора с Купцовым и Бабаковым, и вам будет очень трудно доказать, что такой сговор существовал. Зато у меня есть куча свидетелей, которые подтвердят, что видели потерпевший крушение вертолет. Кстати, у вас есть снимки вертолета и места, где произошло это несчастье. И еще одно немаловажное обстоятельство: у вас действительно имеется на руках фотография киллера, убившего авторитета. Но одного внешнего сходства мало, Юрий Григорьевич, чтобы утверждать с полной уверенностью, что это преступление совершил именно Купцов. Мало ли похожих людей! Особенно если делать выводы по фотографиям. Да и с какой стати почтенным отцам семейств, заслуженным летчикам, пускаться во все тяжкие? Вы клевещете на мертвых, гражданин Песков, не имея к этому серьезных оснований. Что же касается показаний Звонарева, то им грош цена. Ибо я совершенно точно знаю, что бизнесмен Васильев не умер, а в его могиле похоронен совсем другой человек. Зато я знаю, кто отравил чиновника Минприроды Останина. Это сделал тот самый киллер, в квартире которого мы с вами встретились. Он работал в гостинице «Космос», и Останин умер именно в день его дежурства. Скорее всего, сделал это портье по приказу своего криминального босса Караваева. Теперь понятно, почему авторитет был убит. Эти люди (я имею в виду Караваева, Звонарева и Васильева) не поделили лакомый кусок лесных угодий. Не исключено, что именно Михаил Караваев устроил аварию с вертолетом. И уж совершенно точно, это он пытался убить Звонарева с помощью гранатомета. А в ответ ухарь-бизнесмен выстрелил дуплетом, послав к Караваеву киллера, загримированного под Купцова: в результате авторитет оказался на том свете, а Герман Воронин, человек слишком много знающий о делах шустрых бизнесменов, едва не оказался с вашей помощью на нарах. Боюсь, что в суде вы, Юрий Григорьевич, будете выглядеть весьма бледно. Зато у меня появится повод заподозрить вас в неискренности. Слишком уж легко вы купились на показания очень подозрительного субъекта, каковым бесспорно является Звонарев. Если бы я не был уверен в вашем, мягко так скажем, необъективном ко мне отношении, я бы заподозрил вас в корыстном расчете.

Последние слова Воронин произносил не столько для следователя, сколько для оперативников, стоявших за спиной. К слову, этих ребят Герман видел впервые – видимо, для задержания уволенного со службы майора предусмотрительный следователь привлек сотрудников из другого района.

– Вы забываетесь, гражданин Воронин, – побурел от обиды Песков.

– Я сказал «если бы», Юрий Григорьевич. Меня вообще удивляет, что вы взялись за расследование дела, в котором фигурирует лично вам несимпатичный человек, с которым вы находитесь в ссоре. Есть же этические нормы наконец. Я не требую адвоката, гражданин следователь, но я требую прокурора. Пусть ваш непосредственный начальник ознакомится с моими показаниями и вынесет беспристрастное решение. Кстати, вы уже составили протокол о моем задержании? Или мы вели здесь с вами дружескую беседу? Тогда к чему эти наручники?

– Наручники останутся на вас, пока я не получу заключение об эксгумации трупа бизнесмена Васильева. Проводите задержанного в соседнюю комнату.

В компании двух молодых людей Воронин провел около четырех часов. Хорошо хоть держали его в обычном кабинете, а не в камере предварительного заключения. Впрочем, у работников правоохранительных органов, пусть даже и бывших, имеются кое-какие привилегии по части содержания под стражей. Сотрудники милиции о чем-то тихо переговаривались, коротая вялотекущее время, но к Герману их разговор не имел никакого отношения. Однако все в этом мире рано или поздно заканчивается, закончилось и недолгое заточение Воронина. Его все так же под охраной препроводили в кабинет прокурора Власова. Это было хорошим знаком, и приунывший было Герман приободрился. В кабинете, кроме самого прокурора, полноватого мужчины лет пятидесяти, находились еще трое. Двоих из них, капитана Семена Морозова и следователя Пескова, Воронин знал очень хорошо, третьего, стройного широкоплечего мужчину с волевым подбородком и синими пронзительными глазами, видел в первый раз.

– Снимите с него наручники, – распорядился прокурор.

Распоряжение Власова было выполнено с похвальной быстротой, и Воронин с удовольствием встряхнул руками, восстанавливая кровообращение. Охранявшие его люди покинули кабинет, а Герман, воспользовавшись любезным приглашением прокурора, присел к столу.

– Вы оказались правы, Воронин, – спокойно сказал Власов. – В могиле Васильева действительно похоронен не он. Конечно, эксперты еще скажут свое слово, но в данном случае имеющий глаза да увидит.

Власов бросил на стол несколько фотографий, на которых был изображен чуть тронутый тленом человек.

– Это бомж, – сказал Герман внимательно внимавшим ему собеседникам. – Санитар морга Веня выдал его гробовщику Сене вместо пропавшего тела Васильева.

– Значит, тело все-таки было? – спросил Власов.

– Было. Но Веня утверждает, что вскрытия не проводилось. На теле Васильева не было ни одного шва.

– Но ведь у нас же есть заключение экспертизы! – возмутился Песков, потрясая исписанным листком бумаги.

– За пятьсот долларов они тебе и не такое напишут, – усмехнулся капитан Морозов. – Я уже допрашивал патологоанатома. Он признался, что не производил вскрытия. Якобы его об этом слезно просила дочь умершего. А правоохранители не выказали к Васильеву никакого интереса.

– А ты почему заинтересовался Веней? – Власов подозрительно покосился на Воронина.

– Мне показалось странным, что двое мужчин, которым предстояла очень важная встреча, вдруг взяли и умерли в один день. Была и еще одна важная деталь, чрезвычайно меня удивившая: Васильева хоронили в закрытом гробу.

– Почему ты следил за Звонаревым в день покушения? – спросил Власов.

– Хотел выйти через него на след Васильева.

– Сдается мне, господин Воронин, что вы рассказываете нам не все, – мягко укорил Германа стройный человек в штатском.

– Если я расскажу вам все, товарищ…

– Иванов.

– Так вот, если я расскажу вам все, товарищ Иванов, то вы, чего доброго, отправите меня в психушку.

– А вы все-таки попробуйте, Герман Всеволодович.

– Хорошо. Но не для протокола. Считайте это, товарищи, фантазией на заданную тему. Звонарев не мог вернуться из леса, ибо я собственными глазами видел его труп. Более того, я снял с этого трупа часы. Вот они. Обратите внимание на надпись.

Часы разглядывали по очереди. Сначала прокурор, потом человек в штатском, потом Песков с Морозовым.

– А почему вы не отдали часы следователю? – не удержался от вопроса Песков.

– У него и без того было достаточно оснований для того, чтобы сдать дело в архив. Ну хотя бы эти фотографии. А часы я собирался отдать невесте покойного. Немного погодя, когда она успокоится.

– Но если, как ты утверждаешь, Звонарев умер, то кто вернулся из леса? С кем мы имеем дело в лице человека? – вежливо спросил Власов.

– В Аннанербе его считали сыном Криста Балдура, мифического существа. Даже, кажется, бога, жившего десять тысяч лет тому назад. Мой друг, Вячеслав Клыков, историк по образованию, считает его сыном Перуна. Там вышла очень некрасивая история: жена бога Beлеса, некая Марья Моревна, изменила мужу с его соперником Белобогом, а Чернобог не нашел ничего лучше, как проклясть ни в чем не повинного младенца. В результате получился Зверь Арконы, хранитель сокровищ нибелунгов, которого жители Световидовки и Мореевки называют довольно фамильярно Машкиным сыном. Этот Машкин сын на редкость любвеобилен и неоднократно вступал в сексуальную связь с местными красавицами, которые нарожали ему кучу сыновей и дочерей. По слухам, мой прадедушка, Владимир Фомич Воронин, был сыном этого Зверя. Во всяком случае, так утверждает одна очень известная в Питере ясновидящая, некая Василиса Радзинская.

– Издеваешься? – ласково улыбнулся бывшему оперу прокурор Власов.

– Нет, Степан Иванович, дело слишком серьезное. Этот тип, кем бы он там ни был, уже отправил на тот свет по меньшей мере восемь человек. Истинных его возможностей мы не знаем. Мы даже не знаем, можно ли его убить нашим земным оружием. Поэтому у меня к вам убедительная просьба: предупредите всех руководителей правоохранительных структур, чтобы не вздумали его ловить, иначе плохо будет всем.

– Ну, не знаю, Герман, по-моему, ты несешь ахинею, – неуверенно запротестовал Власов и посмотрел при этом на товарища Иванова.

Увы, товарищ Иванов надежд Степана Ивановича не оправдал. Он лишь мрачно кивнул головой в подтверждение слов Воронина. Зато следователь Песков выразил по этому поводу решительный протест. Он категорически отказывался верить в богов и их отпрысков и предложил немедленно обратиться в судебные инстанции, дабы привлечь к ответственности всех мошенников, называющих себя магами, ясновидящими и прочее.

Власов сочувственно выслушал речь своего подчиненного, но от окончательного решения пока воздержался. Оставив прокурорских работников решать производственные проблемы, возникшие по вине новоявленных язычников, Воронин, Морозов и Иванов покинули строгое учреждение.

– Я вас подвезу, – сказал товарищ Иванов, кивая на ничем не приметную серенькую «Волгу».

– Вы из ФСБ? – спросил Воронин, присаживаясь на переднее сиденье. – И, судя по ухваткам, москвич?

– А как вы догадались?

– Лицо уж больно значительное, в Питере с такими лицами не ходят.

Иванов засмеялся, доказав тем самым, что чувство юмора сотрудникам ФСБ не чуждо. Впрочем, смех он тут же оборвал и строго покосился на Воронина.

– Я знаю о вас больше, чем вы сами знаете о себе, Герман Всеволодович.

– Возможно, – не стал спорить Воронин. – Я так полагаю, что вы прибыли к нам не в отпуск. И делаю из нашего знакомства неутешительный вывод: генерал в отставке Аркадий Валерьевич Сабуров убит.

Сидевший на заднем сиденье «Волги» капитан Морозов закашлялся. Иванов, однако, даже бровью не повел. Глаза его следили за дорогой, а на окаменевшем лице не отражалось ничего.

– Ваша осведомленность настораживает, – произнес он наконец. – Вы, вероятно, отдаете себе в этом отчет?

– Клянусь, я ничего ему не говорил о Сабурове, – подал голос Морозов.

– Я предсказал эту смерть задолго до того, как она состоялась, – усмехнулся Воронин. – К сожалению, я не был знаком с генералом, а моя попытка предупредить его об опасности, увы, ни к чему не привела. Сабуров действовал под прикрытием вашего ведомства?

– Нет, – покачал головой Иванов. – Он работал на свой страх и риск. Аркадий Валерьевич был убит в поезде выстрелом в голову. Причем его убийца даже не пытался скрыться. Но он умер через пять минут после задержания. В его карманах обнаружили права на имя Васильева Василия Ивановича. Многочисленные свидетели подтверждают сходство задержанного с фотографией на документе.

– Труп отправили в морг, откуда он исчез в неизвестном направлении, – догадался Воронин.

– Мы сделали запрос в Санкт-Петербург, – спокойно продолжал Иванов, – и выяснили, что Васильев умирает уже не в первый раз.

Воронин никогда не видел Сабурова, однако у него были все основания подозревать генерала в убийстве чиновника Минприроды Останина. Да и вертолет, возможно, упал не без его участия. Поэтому Воронин не спешил с выражением скорби по поводу смерти значительного лица. Впрочем, соболезнования от него никто и не требовал. Тем не менее Герман поставил в известность товарища Иванова из ФСБ, что у Васильева, скорее всего, был повод ненавидеть отставного генерала.

– Так вы верите в существование этого демона, Воронин? – спросил Иванов.

– В сложившихся обстоятельствах я просто обязан проверить и эту версию. Тем более что эта затянувшаяся история затрагивает честь моей семьи. Простите, как ваше имя-отчество?

– Зовите меня Георгием.

– Так вот, Георгий. Мне нужны сведения о бывшем сотруднике царской охранки Вацлаве Радзинском, который в конце тридцатых – начале сороковых служил в гестапо. Родился он приблизительно в 1880 году, умер в 1945 году в городе Детмольде. По слухам, он был магом, колдуном и целителем в одном флаконе.

– Зачем вам эти сведения?

– Я знаком с его правнучкой, Василисой Радзинской, ясновидящей, ведьмой и прочая в том же роде. Эта дама строит храм где-то возле города Пушкина. Храм, естественно, языческий. И возводится он в честь нового бога, который вот-вот явится к своей истосковавшейся пастве. Есть основания полагать, что Василиса Радзинская похитила гражданина Германии Макса фон Бюлова и силой удерживает его в укромном месте.

– Капитан Морозов, займитесь этим, – бросил через плечо Иванов.

– Есть, – бодро отозвался с заднего сиденья опер.

– Что еще?

– Я хочу знать, как погиб мой дед, Воронин Вадим Владимирович. Он похоронен в том самом Детмольде, где погиб Вацлав Радзинский. Кажется, еще жив один из участников тех событий, служивший под началом моего деда. Фамилия его Смирнов. И последнее: мой прадед служил в вашей Конторе. Я хочу знать, обладал ли он экстрасенсорными способностями.

– На последний вопрос я могу вам ответить уже сейчас – обладал. Причем эти способности он начал проявлять еще до революции. По имеющимся у нас сведениям, он состоял в так называемой боевке при РСДРП(б), которая боролась с засылаемыми в ряды партии провокаторами. Одно время он даже работал секретным сотрудником охранки, возможно, именно тогда и пересеклись их с Вацлавом Радзинским дороги.

– Странно, что его не расстреляли в тридцать седьмом – с такой-то биографией, – вздохнул Морозов.

– Сталин доверял Владимиру Воронину безгранично. Тот дважды устраивал ему побеги из ссылки. К сожалению, в наших архивах сохранились далеко не все сведения о деятельности Владимира Воронина, как в предреволюционную, так и в послереволюционную пору. Известно лишь, что Воронин часто бывал за границей, выполняя личные распоряжения Сталина. Обстоятельства его гибели неизвестны. По некоторым данным, он пропал без вести где-то в окрестностях деревни Световидовки, откуда была родом его мать. На его поиски была отправлена специальная группа, но никаких сведений они собрать не смогли.

Печальная история, что и говорить. До недавнего времени Воронин практически ничего не знал о своих предках и родственниках с отцовской стороны. Своего отца, Всеволода Воронина он практически не помнил. А мать не любила рассказывать о первом муже. Да Герман, собственно, и не приставал к ней с вопросами. Ему вполне хватало общения с отчимом, человеком, замечательным во всех отношениях. Кто же знал тогда, что наша связь с предками не прекращается даже после их смерти, а заложенная чуть ли не сто лет назад мина может рвануть в самый неподходящий момент?

Глава 16

СТУДЕНТ

Вацлав Радзинский умел читать чужие мысли. И это умение помогало ему практически безошибочно подбирать кадры. К чинам он не рвался. Его больше привлекала реальная власть и возможность творить историю собственными руками. В сущности, именно от Радзинского зависело, быть империи или не быть. А он, полуполяк-полунемец, принявший православие уже в достаточно зрелые годы, никак не мог решить, какой исход надвигающейся смуты выгоден лично ему. Впрочем, многие чины Охранного отделения также пребывали в мучительных раздумьях. Быть может, поэтому охранка все более срасталась с революционным подпольем, бездумно провоцируя нестойких людей на безумные выходки, чтобы потом использовать их революционный порыв в своих интересах.

… Этого студента он раскусил сразу. Молодого человека обуревала жажда деятельности. К сожалению, учеба в стенах университета не могла удовлетворить его жажду и страсть к приключениям. Если бы Радзинский не привлек Владимира Воронина к работе в Охранном отделении, тот обязательно спутался бы с эсерами. Именно социалисты-революционеры привечали людей, обуреваемых юношескими комплексами, и направляли их неуемную энергию на служение безумным идеям, в которые вожди партии, скорее всего, не верили. В России, конечно, возможно все, за исключением социализма. Похоже, вожди революционеров, по большей части окопавшиеся в эмиграции, начали это понимать. А потому от убийства царских чиновников стали переходить к откровенному грабежу. Это у них называлось экспроприацией экспроприаторов. Сначала к эксам прибегали только эсеры, но потом к ним присоединились и эсдеки.

Радзинский очень даже хорошо понимал вождей грядущей революции. Жизнь в благословенной Европе требовала немалых средств, а на пожертвования лиц, сочувствующих революционерам, много не пошикуешь. Как и на зарплату царского чиновника, впрочем. В последнее время Вацлав испытывал нехватку средств. Больших расходов требовала супруга, кроме того, Радзинский играл – и в последнее время, увы, неудачно. Чтобы расплатиться с долгами, ему потребовалось бы десять лет беспорочной службы на благо царю и Отечеству.

Сказать, что прежде он жил только на жалованье, – значит сказать неправду. Время от времени к нему в сети попадали богатые налимы, чьи отпрыски вообразили себя борцами за свободу, равенство и братство. Однако их идеалы испарялись при виде жандармского мундира, а перспектива провести остаток жизни на каторге и в ссылке повергала сынков и дочек богатых дядей в тихий ужас.

Радзинский всегда шел навстречу разумным людям, которые готовы были оплатить романтический порыв своих отпрысков купюрами. К сожалению, в данный момент Вацлаву требовалась слишком большая сумма, а на горизонте не просматривалось наивного юнца, который мог бы обеспечить ротмистру безгрешный доход. Революционный подъем пятого – седьмого годов сменился спадом. Это не могло не отразиться на благосостоянии сотрудников Охранного отделения. Нужно было принимать какие-то меры, дабы выйти из затруднительного положения. И Радзинский принял решение.

– Люди готовы?

– Да, – вскинул на ротмистра васильковые глаза Владимир Воронин. – Можете не сомневаться, Вацлав Янович, мы вас не подведем.

– Ты знаешь, Владимир, зачем нам нужны эти деньги?

– Разумеется, Вацлав Янович. Деньги нужны для работы. Слишком мало людей, согласных жертвовать собой на благо Отечества даром.

– Вот именно, – усмехнулся Радзинский. – Мы с тобой в этом ряду счастливое исключение. Тем не менее твоя работа будет оплачена. Ценных сотрудников надо поощрять.

– Я, разумеется, готов работать и даром, но от денег не откажусь. Двадцать процентов от экспроприированной суммы меня бы устроили.

– Ты становишься меркантильным, Владимир.

– Что делать, господин ротмистр. У меня на руках младший брат, и я должен обеспечить ему сносное существование.

– Речь идет о двух миллионах ассигнациями.

– Я понимаю, господин Радзинский, но и вы войдите в мое положение. Жизнь дорожает, а соблазнов становится все больше. К тому же риск слишком велик. Есть шанс угодить на каторгу – если не подстрелят конвойные.

– Хорошо. Я согласен.

Спорил Радзинский только для отвода глаз. У него были все основания полагать, что Владимиру Воронину экспроприированных денег не только не тратить, но и в руках не держать. Завтрашний день для этого рослого и широкоплечего молодца будет последним. Радзинский не собирался рисковать. В живых после экса должен остаться только один человек. И только этому человеку предстоит окончить свои дни в довольстве и покое.

Корнет Борейко сильно нервничал. Его абсолютно не волновало, за каким чертом казначейству понадобилось перевозить два миллиона рублей ассигнациями в Амурский банк, но он никак не мог взять в толк, почему охрану этих проклятых миллионов поручили именно ему. В конце концов, это дело полиции. В крайнем случае, могли бы вызвать казаков. Но при чем здесь, скажите на милость, драгуны? Успокаивало его только то, что путь карете предстояло проделать недолгий, всего несколько кварталов, да и людей в это солнечное утро на улицах столицы было с избытком. Борейко с неудовольствием покосился на довольно тяжелый железный ящик, стоящий посреди кареты, и едва сдержался, чтобы не пнуть его ногой. Сидевший напротив чиновник казначейства улыбнулся.

– Успокойтесь, корнет. Я уже шесть лет еженедельно отвожу деньги в банк – и жив, как видите. Смею вас уверить, два миллиона для нас небольшая сумма.

Сумма, может, и небольшая для привыкшей слюнявить купюры конторской крысы, но Борейко таких денег видеть еще не доводилось. Поручик выглянул в окно, где медленно трусили на сытых конях шестеро его драгун. Пока все вроде было в порядке. Двое впереди, двое по бокам и двое сзади. Прохожие, бредущие по тротуару, тоже не вызывали подозрений. Борейко откинулся назад и на всякий случай расстегнул кобуру. Штафирка в котелке чуть заметно улыбнулся. Поручик собрался было выругаться, но как раз в эту минуту с улицы донесся протяжный вопль:

– Горим!

– Кто горит? – подпрыгнул Борейко. – Какого черта!

– Дым впереди, ваше благородие, – склонился к окну драгун, ехавший справа.

В воздухе действительно запахло гарью. Борейко покосился на чиновника, но тот лишь пожал плечами. И на всякий случай извлек из внутреннего кармана небольшой револьвер. Карета остановилась столь неожиданно, что Борейко, качнувшийся вперед, больно ударился ногой об угол железного ящика.

– Что там еще? – спросил драгуна поручик.

– Бочка с водой, ваше благородие, – оскалил зубы конопатый всадник. – На пожар едут.

Борейко грязно выругался и пулей вылетел из кареты. Бочка с водой, которую влекли за собой две клячи, действительно застряла поперек дороги, зацепившись колесом за фонарный столб. Кучер кареты, с трудом сдерживая лошадей, поливал отборным матом четверых топорников в светлых робах и дурацких медных касках.

– А я что сделаю?! – орал на кучера пожарный. – Видишь – застряло!

– Застряло! Баграми оттяните колесо, мать вашу! – подсказал медным лбам один из драгун.

Топорники пустили в ход багры, но, увы, освободить телегу им так и не удалось.

– Помогите им! – крикнул своим драгунам Борейко.

Это была его ошибка, но осознал он ее только тогда, когда из-за бочки с водой в сторону кареты одна за другой полетели две гранаты. А следом зазвучали револьверные выстрелы. Борейко, оглушенный взрывами, оторопело наблюдал, как падают на мостовую его драгуны, и все пытался извлечь из кобуры наган, намертво там застрявший.

Вацлав Радзинский, сидевший в пролетке неподалеку от места происшествия, видел, как умело боевики Студента расправились с солдатами. Потом из кареты выскочил человек в штатском с револьвером в руке, но выстрелить ему не дали липовые пожарные.

Радзинский оглянулся на унтер-офицера Костенко, стоявшего в десяти шагах у дверей булочной. Костенко был в штатском, руки он держал в карманах пиджака. Именно ему предстояло перестрелять четверых боевиков, когда они перенесут ящик с деньгами в пролетку, где сидела дама в шикарном платье и шляпке под вуалью. Роль дамы пришлось играть самому Радзинскому, а за кучера у него был Мишка Ревякин, конокрад и сукин сын, по которому давно рыдала Сибирь. Вацлав расстегнул изящную сумочку и нащупал рукоять револьвера. Если Костенко не справится, надо будет стрелять самому. Впрочем, унтера в любом случае придется устранять. Водовозные клячи неожиданно сорвались с места и понеслись вдоль по улицы, чудом не зацепив пролетку. Радзинский выругался и оглянулся. Кони, раненные осколками гранат, продолжали биться на мостовой среди трупов несчастных драгун. Но боевиков возле кареты уже не было. Зато в соседней переулок, распугав немногочисленных зевак, сворачивал тарантас, невесть откуда взявшийся на месте преступления.

Вацлав хоть и не сразу, но сообразил, что вместе с тарантасом умчались в неведомую даль и ассигнации на сумму в два миллиона рублей. Грязно выругавшись, он выстрелил в лоб унтеру Костенко и крикнул в спину ошалевшему Ревякину:

– Гони!

Скрылись они с места происшествия без проблем, но никакой радости по этому поводу Радзинский не испытывал. Его просто трясло от бешенства. В себя он пришел уже на конспиративной квартире, где смог наконец сбросить с себя женские тряпки и переодеться в жандармский мундир. Ревякин с хитрой улыбочкой на тонких губах наблюдал за чудесными превращениями бравого ротмистра. Вацлав с трудом пересилил желание всадить ему в лоб горошину из железного стручка. Теперь, когда деньги столь неожиданно уплыли из его рук, Мишка нужен был ему живым.

– Нагрели нас, выходит, ваше высокоблагородие? – насмешливо спросил Ревякин.

– Выходит, нагрели, Миша, – скрипнул зубами Радзинский. – Но я этого сукина сына из-под земли достану. И ты мне в этом поможешь.

– Кабы он собачьим сыном был, ваше благородие, я бы с дорогой душой, – вздохнул Ревякин. – Но про Студента про меж наших ходят слухи, что оборотень он.

– Это я и без тебя знаю, – угрюмо усмехнулся Вацлав.

– Так я ведь в прямом смысле, ваше благородие. Мать его со Зверем нагуляла.

– С каким Зверем, Миша? – удивленно уставился на конокрада Радзинский. – Ты в своем уме?

– За что купил, ваше благородие, за то и продаю, – обиделся Ревякин. – Мне о нем Епиха рассказал.

– Какой еще Епиха?

– Епифан Белов. Есть в Питере такой карманник, ваше благородие. Они с матерью Студента из одной деревни.

Радзинский с изумлением выслушал пересказ байки неведомого ему карманника Епихи. Боже мой, какое чудовищное невежество. А ведь сожгли бы, пожалуй, несчастную девку, не появись в деревне земский врач. Вот только появился он там, судя по всему, на беду Вацлава Радзинского. Которому теперь приходится кусать локти и с недоумением спрашивать себя, как этому юнцу удалось провести человека, о проницательности которого в Охранном отделении ходили легенды.

На секунду Вацлав даже усомнился в даре, которым наградил его Господь. Но нет, ход мыслей Мишки Ревякина он представлял себе сейчас вполне отчетливо. И с некоторой оторопью осознал, что конокрад не врет. Он действительно боится Студента, считая его существом иной породы. Невежество невежеством, но для подобных опасений должны быть веские основания. Ибо Мишка человек далеко не робкого десятка, оборвавший уже не одну человеческую жизнь. Видимо, Студент действительно обладает незаурядными способностями, если ему удалось обвести вокруг пальца Вацлава Радзинского, до сих пор легко угадывавшего чужие устремления и даже мысли.

Дар Вацлава обнаружился еще в детстве, но он не стал делиться своим открытием даже с родителями, уже тогда сообразив, что это знание, неведомым образом возникающее в сознании, дает ему власть над ближними и дальними. К тридцати годам он научился в совершенстве владеть своим даром, помогавшим ему и в частной жизни, и в карьере, а вот сегодня он попал впросак самым нелепым и дурацким образом.

– А я думал, ваше благородие, что вы меня кокнете, как того унтера.

– Ну и дурак, – усмехнулся Радзинский. – Костенко был службист, его доносу поверили бы. А тебя никто слушать не будет, что бы ты ни плел по моему адресу.

– Да уж, – легко согласился Ревякин, вынимая руку из кармана. – Кто я – и кто вы, ваше благородие!

– Здесь пятьсот рублей, Миша. – Радзинский бросил на стол несколько мятых бумажек. – А у Студента на руках два миллиона ассигнациями. Ты получишь двадцать процентов, если сумеешь их найти. Никуда эти сволочи от нас не денутся.

– А сколько это будет – двадцать процентов?

– Четыреста тысяч рублей.

– Я же сопьюсь, ваше благородие, – присвистнул Ревякин. – Мне и ста тысяч хватит.

– Ценю твою скромность, Миша. И помни, за мной не пропадет.

Экс наделал много шума. Говорят, даже государь выразил по этому поводу крайнюю степень неудовольствия. Были задействованы все структуры, имеющие отношение к сыскному делу, но результат оказался нулевым. Даже Радзинский, который буквально землю носом рыл, удостоился устного выговора от начальства. Отставки не заставили себя ждать, но коснулись они только высшего эшелона, а в средних и нижних звеньях эту бурю, вызванную монаршим гневом, даже не заметили.

Вацлав Радзинский был, разумеется, вне подозрений. К сожалению, вне подозрений оказался и студент юридического факультета Петербургского университета Владимир Фомич Воронин, посещавший лекции знаменитых профессоров с завидной регулярностью. И этим дело не ограничилось. Студент как ни в чем не бывало явился в назначенный срок на конспиративную квартиру за жалованьем, причитающимся ему за верную службу царю и Отечеству.

У Радзинского даже глаза на лоб полезли, когда он увидел этого наглеца на пороге.

– Центральный комитет РСДРП(б) объявляет вам, Вацлав Янович, благодарность за проделанную работу и выражает надежду, что наше сотрудничество будет столь же успешным и впредь.

Радзинский положил ладонь на рукоять револьвера, но выстрелить не сумел. Рука словно налилась свинцом, а ноги отнялись. Этот человек бесспорно обладал даром гипноза, но Вацлав понял это слишком поздно, когда его оружие уже перекочевало в руки Студента.

– Зачем же так нервничать, Вацлав Янович, – укоризненно покачал головой Воронин. – Я ведь пришел с выгодным для вас предложением. Мы оплатим ваши долги, а вы снабдите нас информацией о провокаторах, засланных Охранкой в наши ряды.

– А если я откажусь?

– Тогда о вашем активном участии в эксе станет известно в Охранном отделении.

– У вас нет свидетелей, – попробовал увернуться от жестких объятий Студента Вацлав.

– А Мишка Ревякин? – напомнил Воронин. – Конечно, большой веры конокраду нет, но только не в данных обстоятельствах. Вы, Вацлав Янович, были одним из немногих, кто знал и время перемещения денежных средств, и маршрут движения кареты. Два миллиона – это большая сумма.

Радзинский проанализировал ситуацию, душевных сил на это хватило. Оправдаться будет крайне сложно, но если даже каким-то чудом он выйдет из-под следствия с незапятнанной репутацией, его добьют кредиторы. Впервые в жизни ротмистр столкнулся с человеком, превосходящим его если не умом, то силой духа. Но борьба еще не окончена, и, надо полагать, у него будет шанс посчитаться с господином Ворониным.

– Деньги при вас?

Студент выставил на стол саквояж и раскрыл его.

– Здесь триста пятьдесят тысяч рублей. Именно такую сумму вы задолжали кредиторам. Вы расточительный человек, Вацлав Янович. Надо жить скромнее. Мы не собираемся далее оплачивать ваши безумства. Имейте это в виду.

– Расписку писать?

– Разумеется. И составьте, пожалуйста, список ваших агентов. А также список тех агентов, о которых вы что-либо слышали.

– Но мне нужно время, чтобы заглянуть в бумаги.

– Бросьте, Вацлав Янович, у вас абсолютная память, и имена своих агентов вы помните наизусть. И не дай вам бог ошибиться, господин Радзинский.

Вацлав не стал рисковать и в течение короткого времени сдал всю свою агентурную сеть. Зато взамен получил другую, созданную Владимиром Ворониным. Ценность сведений, получаемых от этих агентов, была равна нулю. Зато им регулярно выплачивались поощрения из средств, выделяемых правительством Охранному отделению на борьбу с революционным подпольем. Суммы нельзя было назвать умопомрачительными, но тем не менее они были значительными и вполне могли скрасить жизнь ротмистра, нежданно-негаданно угодившего в капкан. К сожалению, эти деньги приходилось отдавать Студенту, который переправлял их на тайные счета своей партии.

Впоследствии Вацлав четырежды пытался устранить Студента, но, увы, тот непостижимым образом разгадывал хитроумные комбинации ротмистра, раз за разом отправляя на тот свет наемных убийц.

– Все, ваше благородие, – взмолился после четвертого провала Мишка Ревякин. – Больше никто со Студентом связываться не будет. Шутка сказать, сколько ребят он загубил. Рваный, Кыш, Слюнявый, Ястреб, Абраша… Последний вообще был виртуоз. Его Скрипачом еще называли. Иные так на струнах не играют, как он на чужих ребрах. Вчера Лютый свернул ему шею. Играючи. А у Абраши шея была как у быка, он пятаки гнул пальцами. Кочергу узлом завязывал. А этот придушил его как паршивого куренка.

– Какой еще Лютый? – нахмурился Вацлав.

– Так о Студенте речь, чтоб ему пусто было. А в его боевке сплошь мореевские ребята. Оборотни, ваше благородие.

Глава 17

ГИМНАЗИСТ

До 1915 года Вацлав Радзинский чувствовал на своей шее железные пальцы Студента. До тех самых пор, пока партия не отправила отчаянного боевика на фронт разлагать солдатские массы большевистской пропагандой. А в конце шестнадцатого года ротмистру и вовсе крупно подфартило. Среди гимназистов, задержанных за антивоенную агитацию, оказался Василий Воронин, родной брат Студента. В эту минуту Вацлав почувствовал предвкушение реванша. При его огромном опыте и бесценном даре сломать семнадцатилетнего мальчишку труда не составило. Впрочем, Радзинский действовал крайне осторожно, ибо вскоре убедился, что отношения младшего брата к старшему далеко не однозначное. И возможно, поэтому Василий примкнул не к большевикам, а к эсерам.

– Скверно, юноша, – вздохнул Радзинский, глядя на младшего Воронина полными сочувствия глазами. – Время военное. Положение империи катастрофическое, а вина ваша очевидна. Расстреляют и вас, и ваших неразумных друзей.

– Я не боюсь, – вскинул Василий голову, заросшую светлыми волосами.

Нет, он боялся. Что, впрочем, и не удивительно. Но подростковый романтизм помогал ему справляться со страхом. Да и время наступало смутное. Радзинский предчувствовал приближение катастрофы. Василий, юноша далеко не глупый, вероятно, тоже. Почему бы в таком случае двум разумным людям не договориться.

– А вы что, сочувствуете революции? – вскинул Василий на ротмистра удивленные глаза.

– Нет, юноша, не сочувствую. По той простой причине, что не жду от нее ничего хорошего ни для себя, ни для Отечества. Но жертвовать для спасения империи жизнями зеленых мальчишек не хочу. Не спасет эта жертва ни царя-батюшку, ни его присных.

– Тогда отпустите нас.

– Так я бы отпустил, Василий Фомич, но это, увы, не в моей власти, – вздохнул Радзинский. – Кстати, вы в курсе, что ваш брат Владимир сотрудничал с Охранным отделением?

– Вы провокатор! – Василий побледнел и попытался вскочить на ноги.

– Сидите, юноша, сидите, – взмахом руки остановил его Радзинский. – Экий вы, право. У меня ведь бумаги есть. Вы почерк брата, надеюсь, хорошо знаете? Вот его согласие на сотрудничество, написанное собственноручно. Вот расписки о получении жалованья. Я ведь почему вами заинтересовался? Меня с вашим братом связывают годы совместной работы. Памятуя об этом, я и вас хочу спасти от смерти. А заодно и ваших глупых приятелей. Вы о них-то подумали, Василий Фомич? У них ведь отцы-матери есть. Для них смерть сыновей будет страшным ударом.

– Подлец, – процедил сквозь зубы гимназист. Радзинский на оскорбление не прореагировал, поскольку вовремя понял, что предназначено оно не ему.

– Это вы напрасно, Василий, – осуждающе покачал головой Радзинский. – Ваш брат – убежденный монархист. Вы ведь за свою идею боретесь, не стесняясь в средствах. Так почему же Владимир Фомич или я должны придерживаться джентльменского кодекса чести? Да и деньги ему были нужны не в последнюю очередь для вас. Лучше скажите спасибо брату, юноша. Ведь все эти годы он вас кормил, одевал, обувал. Еще и платил за ваше обучение. Вот она, человеческая благодарность.

– Чего вы от меня хотите, господин ротмистр?

– Ничего. Вы подписываете бумагу о сотрудничестве, и я вас отпускаю.

– Нет, – твердо сказал Василий.

– Глупо, юноша. Ведете себя как девственница перед брачной ночью. Смею вас уверить, в наших архивах хранятся автографы многих людей, коих вы считаете несгибаемыми революционерами. Могу показать.

– Не надо, – глухо отозвался Воронин.

– А зря, – осудил его Радзинский. – Это позволило бы вам более трезво взглянуть на краснобаев, которые подталкивают незрелых юнцов к бунту, несмотря на полное свое безверие и застарелый цинизм. Я отпустил бы вас без всякой подписи, просто из расположения к вашему брату, но я должен представить оправдательный документ начальству. Даю слово офицера, что уничтожу эту бумагу, как только надобность в ней отпадет.

– Почему я должен вам верить?

– Вы что же, думаете, будто я стану вас шантажировать? Начну выпытывать пароли и явки ваших вождей и активистов? Бедный юноша! Все это мне уже давно известно. Загляните в эту папочку. Я вам разрешаю. Вот пожалуйста, Войнаровский Владислав Сигизмундович, он же Сидоров Фрол Яковлевич, он же Козлов Ефим Петрович, он же… А впрочем, достаточно. Читайте сами. Вы юноша грамотный.

Гимназист довольно долго изучал предложенные ему бумаги, Радзинский успел выкурить за это время две папиросы и открыл форточку, чтобы проветрить помещение. В решении Василия он не сомневался. Гимназист пережил крушение иллюзий. И, надо отдать ему должное, пережил с достоинством. Крепкий, судя по всему, юноша. Такой действительно может быть полезен.

– Скажите, Василий Фомич, вы никаких странностей за своим братом не замечали?

Гимназист вскинул на ротмистра испуганные глаза и тут же их опустил.

– Это вы о чем?

– Да так, – неопределенно махнул рукой Радзинский, – ходили разные слухи. Ну спасибо вам, молодой человек, за понимание. Вы сняли огромный камень с моей души. Я бы себе никогда не простил, если бы с братом моего старого друга случилась крупная неприятность.

Пряча в карман бумажку, подписанную Василием Ворониным, ротмистр Радзинский и не подозревал, как скоро она ему понадобится. Революция, которую ждали все, грянула как гром среди ясного неба. Началось-то все с сущей ерунды, с бунта кухарок, вызванного задержкой подвоза хлеба в столицу. А закончилось отречением государя-императора. Точнее, не закончилось, а вступило в свою самую разрушительную фазу. Вацлав Янович и не предполагал тогда, что эта фаза закончится для него в 1920 году, когда ему придется уносить ноги из страны, служению которой он отдал без малого пятнадцать лет. Радзинского нисколько не удивило, что первым делом революционные массы спалили архивы Охранного отделения. Этими массами руководили люди, лично заинтересованные в том, чтобы собранные там сведения не испортили бы их репутацию признанных борцов с режимом. К сожалению, Вацлав знал многих из этих борцов лично. А потому за его жизнь в бунтарском феврале семнадцатого года никто не дал бы и медной копейки. Именно в этот критический для себя момент он вспомнил о Василии Воронине. Гимназист, несмотря на молодость, сделал при новой власти блестящую карьеру и даже занял какую-то должность в Совете солдатских, крестьянских и рабочих депутатов. Радзинский, оглушенный стремительными переменами, к Советам относился скептически и мечтал только об одном: поскорее выбраться из кумачового Петрограда в какое-нибудь тихое место, забытое и Богом, и революционерами.

Судя по всему, отец Гимназиста был преуспевающим врачом – он оставил своему отпрыску весьма приличную квартиру в одном из обывательских районов Санкт-Петербурга, где селились в основном отставные военные, достигшие немалых чинов, и университетские профессора. Революционным духом здесь и не пахло.

Василий был дома и на незваного гостя глянул без всякого дружелюбия. В руке Гимназиста был револьвер, но, разумеется, стрелять в ротмистра он пока не собирался. Это была просто предосторожность, далеко не лишняя, кстати. Ибо социально близкие революционерам элементы, вроде Мишки Ревякина, развили в городе бурную деятельность, грабя награбленное и распределяя их по своим тайным схронам. Вацлав Янович, хорошо знавший революционеров всех мастей, был стопроцентно уверен, что конкурентов они долго терпеть не будут и в два счета перестреляют всех бандюг, дабы не путались под ногами и не мешали сознательным людям перестраивать мир и перераспределять собственность. Своими сомнениями по поводу новой власти Радзинский поделился с Ревякиным и настоятельно посоветовал ему надолго в городе не задерживаться. Но Мишка, опьяненный воздухом свободы, только оскалился в ответ.

– Принес. – Радзинский прямо у порога сунул Руку в карман куцей шубейки и извлек оттуда мятый листок. – Решил, что так будет лучше.

Василий пробежал расписку глазами и небрежным жестом швырнул ее в камин. Вацлаву Яновичу показалось, что Гимназист вздохнул с облегчением.

– Вы позволите присесть, Василий Фомич, – вежливо спросил Радзинский, оглядывая небольшую комнату, куда привел его хозяин. Судя по всему, это был кабинет отца Гимназиста. Здесь стояли массивные шкафы с толстенными фолиантами и большой письменный стол.

– Садитесь, – небрежно кивнул Василий на кресло-качалку, стоящую у камина.

Однако прежде чем присесть к огню, озябший Вацлав поставил на стол саквояж, доверху набитый бумагами.

– Здесь компромат на ваших товарищей по партии. Конечно, далеко не весь. Вы можете либо сжечь эти бумаги, либо использовать в своих интересах.

Гимназист, ни слова не говоря, вытряхнул содержимое саквояжа в камин. Радзинский равнодушно наблюдал, как огонь пожирает годы его неустанных трудов на благо Отечества.

– Благородно, – вздохнул Вацлав Янович. – Наверное, вы правы, Василий Фомич, с прошлым надо расставаться без сожалений. У меня к вам одна-единственная просьба – помогите выбраться из города. Хочу пересидеть окаянные дни где-нибудь в тихом месте, пока улягутся страсти и жизнь войдет в привычную колею.

– Я думал, вы уедете за границу, – пробурчал Гимназист.

– В Европе война, молодой человек, а чтобы добраться до Америки, нужны немалые средства, которых у вашего покорного слуги нет. К тому же я рассчитываю, что мой опыт профессионала еще пригодится новой России.

– А вот это вряд ли, – криво усмехнулся Василий. – Впрочем, в городе вам действительно делать нечего. Бумаги я вам выправлю, Вацлав Янович. И даже выдам вам мандат на заготовку древесины. А уж как вы им воспользуетесь, это ваше дело. А отсидеться вы можете у брата моей матери, Северьяна Белова. Место там тихое, у черта на куличках.

– Черта, как я понимаю, вы помянули не случайно, Василий Фомич?

– С чего вы взяли?

– Слышал от земляка вашего дяди, некоего Епихи Белова, о загадочном существе, обитающем в тех краях.

– А вы знакомы с Епифаном? – удивился Василий. – Но он же вор.

– Мне по роду службы приходилось встречаться с разными людьми, и земляк вашей матушки, господин Воронин, не самый худший из них.

– Он фантазер, – вдруг улыбнулся Гимназист. – Полгода назад Епифан принес старинный кубок и стал уверять меня, что нашел его в каком-то лабиринте близ Горюч-камня. И что в этом лабиринте злата и серебра полные короба. Просил у меня сто рублей за этот кубок. Уверял, что хочет начать честную жизнь и собирается вернуться к брату в деревню, дабы хозяйствовать совместно. Врал, конечно. А кубок, скорее всего, краденый.

– Так вы слышали о Звере?

– Слышал, – поморщился Василий. – Дядька Северьян рассказал. Он приезжал на похороны моей матери. Епифан первый раз с ним к нам приходил. И все косился на Владимира. Он и в этот раз про него спрашивал.

– А где, кстати, сейчас ваш брат?

– Последнее письмо я от него получил из Киева. Обещал приехать скоро.

– Хотел бы я с ним повидаться, – задумчиво проговорил Радзинский. – Так я смогу остановиться у вашего дяди?

– Я черкну ему пару строк, – кивнул Василий. – Думаю, он не откажет вам в гостеприимстве.

– Вы не волнуйтесь, господин Воронин, обузой вашим родственникам я не стану. Кое-какие средства у меня имеются. Хватит, чтобы заплатить и за приют, и за парное молоко.

Через день в кармане у Радзинского лежали бумаги на имя Шевцова Захара Ивановича, старшего приказчика купца Шилохвостова, отправленного хозяином по коммерческой надобности в богатые древесиной края. За дни скитаний по охваченному безумием Петрограду Вацлав настолько зарос бородой, что Мишка Ревякин, обнаруженный им в одном из трактиров на Выборгской стороне, не сразу признал в нем бравого ротмистра.

– Удивил, ваше благородие, – покачал головой Ревякин, щедрой рукой подливая старому знакомому водки в граненый стакан. – А я думал, что тебя пустили в расход.

– Какой еще расход? – не понял Вацлав.

– Убили то есть, – оскалился конокрад.

– Типун тебе на язык, Миша. Жив, как видишь. И зовут меня теперь Захаром Ивановичем.

– Учтем, ваше благородие, – кивнул Ревякин. – А мы с Епихой тоже решили отсидеться в укромном месте. Наследили мы тут в одном доме. Власть она, конечно, новая, но не всегда к нашему брату расположенная. В Световидовку решили махнуть.

– Меня с собой прихватите?

– А отчего бы не прихватить, Захар Иванович. Втроем оно веселее.

Епифан Белов оказался прытким малым приблизительно одних с Радзинским лет. Темные, почти черные глаза его насмешливо поблескивали из-под падающего на лоб смоляного чуба. Его внешность настолько разительно не соответствовала фамилии, что в узких кругах он был более известен под кличкой Грач. За долгие годы, проведенные в городе, Грач избавился от деревенских привычек, зато приобрел массу новых, дурного свойства. Он беспрестанно сплевывал через губу, весьма раздражая этим Вацлава Яновича. Да и держался Грач с вызывающей лихостью урки, только что выпущенного из Владимирского централа. Тем не менее Радзинский сумел с ним поладить и даже добился его расположения лестным вниманием к байкам, которые любил рассказывать Епиха. За время пути Вацлав сумел выпытать все его тайны.

– Солонку, значит, продал?

– Может, это не солонка была, но двести рублей мне за нее дали.

– Что же так мало дали? – удивился Радзинский. – Это же грабеж среди бела дня.

– А я что говорю, ваше благородие, – сплюнул на пыльную дорогу Епиха. – Думают, если вор, так и солонка краденая. И кубок тоже.

– А ты их в лавке купил, – хихикнул Мишка. – На свои кровные.

– Так ведь у Зверя же украл, рискуя жизнью и здоровьем, – обиделся Епиха.

Если верить Грачу, то кража было совершена более двадцати лет назад, когда Епиха был сопливым пацаном, только-только приобщавшимся к воровскому ремеслу. Сначала он шустрил по соседским амбарам, но был быстро разоблачен, схвачен за руку и беспощадно выпорот по решению деревенского схода на глазах односельчан. Далеко не глупый Епиха сразу сообразил, что деревня Световидовка не то место, где он сможет реализовать свои таланты. Но для поездки в город нужны были большие деньги. Такие, каких в его крестьянской семье никто сроду и в руках не держал. Наверное, поэтому Грач и согласился проводить заезжего чудака к Горюч-камню.

– А ты знал дорогу? – удивился Радзинский.

– Так я ведь мальчонкой всю округу излазил. Хоть и бил меня батя за это смертным боем, а все же охота пуще неволи. Да и Машкин сын детей не трогает, это все у нас знают. А этот чудак себя архелогом называл.

– Археологом, – машинально поправил Грача Вацлав.

– Так я и говорю, – кивнул Епиха, – то ли чухонец он, то ли немец. Белобрысенький такой. Триста рублей мне отвалил. Сотню я заныкал, а две бате отдал. Веришь-нет, у него глаза на лоб полезли. Сроду он таких денег в руках не держал. Так и сказал мне, иди, Епифан, благославляю. Может, это отцовское благословение меня и спасло. До Горюч-камня я его быстро довел, путь-то хоженый. А далее уже он меня вел. Бумажка у него была.

– Что за бумажка? – насторожился Вацлав.

– А черт ее знает. Когда он спал, я ему карманы обшарил. Ничего я в той бумажке не понял. Я и нашу-то грамоту в ту пору не разбирал, а уж чужую тем более. Какие-то извилины там были и загогулины. Чухонец называл их лабиринтом. Вот по этому лабиринту он меня и повел.

– А что он искал-то? – спросил заинтересованный Ревякин.

– Клад, знамо дело. Вроде как еще со времен царя Гороха там зарыт. Про клад этот у нас в деревне все знали. И знали, что стережет его Машкин сын пуще глаза. Но чухонец в Зверя не верил. Говорил, что если это чудище болотное и существовало когда, то давно уже сдохло. И еще сказал этот археолог, что один тевтон уже проходил лабиринтом и захватил здесь целую пригоршню маны.

– Что еще за мана? – насторожился Радзинский.

– Не знаю, – развел руками Епиха и едва при этом не свалился с телеги на проселочную дорогу. – Был тот тевтон колдуном и оборотнем, за что его и казнили. На магистра он руку поднял.

– Какого еще магистра?

– Откуда же мне знать. За что купил, за то и продаю.

Если верить Епихе, то привел его чухонец извилистым ходом в огромную пещеру, стены которой сплошь были усыпаны яхонтами и самоцветами. Посреди той пещеры был еще один камень, светившейся голубоватым светом. А вокруг лежали черепа да кости. Целые горы черепов и костей человеческих. Но чухонец словно ничего не видел, как не видел и коробов с золотой посудой, стоящих вдоль стен. Он, как завороженный, смотрел на голубой камень, а после протянул к нему руку – и тут же упал с криком.

Епиха, уж на что был напуган, а все же склонился над чужим человеком. И тут же услышал, как чей-то голос произнес над самым его ухом:

– Не трогай его, он мой.

А чухонец уже почернел весь. И кожа с него стала сползать лохмотьями, обнажая череп и кости.

Епиха заорал дурным голосом, метнулся прочь, споткнулся, упал лицом в короб, стоящий поблизости, и бросился вон из пещеры. Опомнился он уже на поляне и тут только заметил, что держит в руках солонку и кубок.

– Я про солонку и кубок даже родному отцу не сказал, – вздохнул Епиха. – А про чухонца и пещеру рассказал все, как было. Батя наказывал мне помалкивать и отправил от греха в Питер. А про, археолога этого велел сказать, что сгинул тот в болоте. Оступился, мол, и пропал. Солонку и кубок я на околице закопал. Двадцать лет они в земле пролежали. А потом думаю, зачем добру зря пропадать? Машкин сын-то, наверное, уже забыл про мою нечаянную кражу.

– А кубок ты за сколько продал?

– Не продал я его. – Епиха вновь сплюнул на дорогу. – Жаба задавила. Такого страху натерпелся, а тут отдай не знамо кому за гроши. В мешке он лежит.

– Покажи, – облизал пересохшие губы Радзинский.

Ничего подобного Вацлаву видеть еще не доводилось. Даже в музеях. Кубок был тяжел, но все-таки не настолько, чтобы его не смогла поднять рука, привыкшая управляться с мечом. Два больших изумруда были искусно вделаны в основание кубка, целая россыпь рубинов украшала саму чашу. А по ободку кириллицей были начертаны два слова: «Будимир делал».

– Десять золотых червонцев, – враз охрипшим голосом произнес Радзинский.

– Лады, – обрадованно воскликнул Епиха. – Сыпь, ваше благородие, не жалей.

Вацлав достал золотые червонцы. Все свое богатство. Десять из них он отсчитал Грачу, пять оставшихся небрежно бросил обратно. А потом обернул чистой рубахой драгоценный кубок и бережно опустил его в саквояж.

– А к Василию Воронину ты зачем приходил?

– Васька мне ни к чему, – отмахнулся Епиха. – Просто пришла блажь в голову. Хотел Лютого соблазнить, а его дома не оказалось.

– Чем соблазнить-то? – не понял Ревякин.

– Да хоть кладом этим, – вздохнул Грач. – А то маной.

– Зачем большевику твоя мана! – засмеялся Мишка.

– Так ведь Лютый – колдун, – рассердился Епиха. – А чухонец мне сказал, что эта мана силы колдуна удесятеряет. Сам-то он, сдается мне, не за золотом шел, он в сторону коробов даже бровью не повел. Ты как думаешь, ваше благородие?

– Видимо, та мана не всем в руки дается, – криво усмехнулся Радзинский.

– Вот, – поднял палец вверх Епиха. – Я это тоже смекнул. А то откуда же столько костей в той пещере. Но мне, видимо, малую толику той маны перепало. Ведь без малого двадцать лет ворую и ни разу не попался. Из нагана в меня стреляли, ножом сколько раз пытались пырнуть, а у меня на теле ни единой царапины.

– Это да, – неохотно признал Мишка. – Фартовый у нас Грач.

Глава 18

ДВОРЕЦКИЙ

Рихард Рильке окончательно пришел в себя только весной 1942 года. Этому способствовали чистый деревенский воздух и заботы опытной сиделки, приставленной к фельдфебелю штандартенфюрером фон Кнобельсдорфом. Об этом Рильке рассказал штурмбанфюрер СС Вацлав Радзинский, далеко уже немолодой человек с холодными голубыми глазами. А о том, что Радзинский оказался у его постели тоже не случайно, Рильке догадался и сам. Штурмбанфюрер был в штатском, так же, как, впрочем, и все окружающие Рихарда люди: сиделка, кухарка, садовник и два охранника. Дом, в котором находился Рильке, был невелик и стоял на отшибе, окруженный великолепным садом. Рихарду было дозволено гулять по его аллеям при условии, что он не будет подходить к забору и воротам. Фельдфебель охотно дал требуемое слово, ибо бежать из этого яблоневого рая в жестокий и враждебный Рихарду мир было бы верхом глупости и неблагодарности по отношению к людям, которым он был обязан жизнью. От штурмбанфюрера Рильке узнал, что находился между жизнью и смертью более трех месяцев. Бегая по заснеженному лесу, он заработал двухстороннее воспаление легких, а пережитый стресс привел еще и к помрачению рассудка.

– Я, наверное, наговорил много лишнего? – спросил Рильке у штурмбанфюрера.

– Глупо предъявлять претензии к больному человеку, – пожал плечами Радзинский. – Однако вам придется написать подробный отчет о своих похождениях в России, господин фельдфебель.

– Слушаюсь, господин штурмбанфюрер, – вытянулся в струнку Рильке.

– Расслабьтесь, – Радзинский благодушно махнул рукой. – Здесь не казарма.

Первый отчет Рихарда седовласый штурмбанфюpep забраковал, продемонстрировав при этом недюжинное знание предмета.

– Мне нужна от вас правда, Рильке, и только правда.

– Но меня ведь сочтут сумасшедшим, господин штурмбанфюрер.

– И что с того? – усмехнулся Радзинский. – Лучше прослыть сумасшедшим, чем лжецом. В первом случае вас будут лечить, а во втором просто отправят на Восточный фронт.

Более Рихард не стал испытывать судьбу и написал все, как было, рискуя при этом заживо замуровать себя в психиатрической лечебнице. Но, в конце концов, лучше дом для умалишенных, чем окопы. Будучи человеком от природы не героическим, Рихард не рвался к подвигам и охотно променял бы свое арийское первородство на убогое существование чернокожего аборигена какого-нибудь острова в Тихом или Атлантическом океане.

– Вы уверены, что фамилия командира десантников – Воронин?

– Так точно, господин штурмбанфюрер, уверен.

– А как он выглядел?

– Не могу знать, господин штурмбанфюрер.

– Когда мы наедине, можете называть меня просто Вацлавом.

– Слушаюсь, господин Вацлав.

Видимо, Радзинский повез отчет фельдфебеля Рильке высокому начальству. Возможно, у штурмбанфюрера появились какие-то другие еще более важные дела, но он не появлялся в поле зрения Рильке почти три месяца. Все это время Рихард блаженствовал. К нему вернулись природный оптимизм и вкус к жизни. Он даже стал засматриваться на немолодую сиделку, чем, кажется, привел ту в немалое смущение. Бдительные охранники не выпускали фельдфебеля за ворота усадьбы, но в остальном ничем его не стесняли. В одну из тихих летних ночей Рихард совершил свой первый сексуальный подвиг за три последних года, чрезвычайно удивив и себя, и особенно сиделку, которая, похоже, не ожидала от сорокапятилетнего мужчины такой юношеской прыти. А сексуальный пыл Рильке с течением дней не уменьшался, а только нарастал. Вслед за сиделкой он осчастливил и кухарку, что едва не привело к смертельной схватке с ревнивым садовником, доводившимся мужем новой пассии фельдфебеля. Только вмешательство дюжих охранников спасло Рихарда от кулаков хромого рогоносца. Садовника куда-то перевели, а кухарка осталась, радуя Рильке покладистостью характера и готовностью услужить в любое время суток. Будь у Рихарда возможность завести гарем, он бы его, пожалуй, завел, но, к сожалению, в поле его зрения были, пока только две женщины, а гости на территорию охраняемой усадьбы не допускались. Поначалу Рильке списывал возросшую сексуальную активность на длительное воздержание и болезнь, перетряхнувшую его немолодой организм, потом в его душу вкралось сомнение. С течением времени это сомнение стало перерастать в нечто очень похожее на страх. Ему вдруг пришло в голову, что бацилла, столь усилившая его потенцию, была занесена извне, вместе с кровью Зверя, которую ему удалось попробовать у Горюч-камня. Рильке метнулся к зеркалу и принялся изучать свою внешность. Он похудел, это однозначно. Что и неудивительно, памятуя о перенесенной болезни. И даже, кажется, помолодел. Во всяком случае, смотрелся он сейчас гораздо лучше, чем в тридцать девятом году, когда впервые напялил на себя военный мундир. Впрочем, мундир никогда не шел Рихарду. В штатском он выглядел куда представительней. Нет, никаких чудесных перемен в его внешности не произошло. Зеркало отразило все того же Рильке, неудачливого предпринимателя, незадачливого холостяка, на которого женщины если и обращали внимание, то только за деньги. Рихард никогда не был женат и не испытывал ни малейшей потребности завести семью. Ему вполне хватало случайных встреч с женщинами. Пару раз он заводил себе любовниц, точнее содержанок, но женщины были слишком расточительны и очень скоро надоедали Рихарду своими завышенными претензиями, в том числе и в постели. А Рильке даже в молодые годы не был патентованным жеребцом. Так откуда же взялась эта неуемная прыть?

Радзинский вернулся как раз в тот момент, когда душевные терзания фельдфебеля достигли апогея. Штурмбанфюрер был чем-то сильно раздражен и смотрел на Рихарда без всякого дружелюбия. У Рильке разом пропал аппетит.

– Рейхсфюрер наложил запрет на новые визиты к Зверю.

– Но почему? – осторожно полюбопытствовал Рильке.

– Потому что вслед за вашей экспедицией в заповедные места были отправлены еще три, и все они утонули в болоте. Придется ждать зимы. Возможно, тогда нам удастся добраться до лабиринта.

– Какого лабиринта? – удивился Рильке.

– Неважно, – отмахнулся Радзинский. – Я имею в виду Горюч-камень. Собирайтесь, Рихард. Ваше лечение закончилось. Месяц мы проведем в Берлине, а потом вас отправят к новому месту службы.

Сердце Рильке оборвалось. Он почти не сомневался, что его отправят на Восточный фронт. Из него выудили всю информацию, и теперь он никому не нужен. До Горюч-камня сотрудники Аннанербя доберутся и без него. А Рихард теперь отработанный пар, свидетель, от которого следует избавиться как можно быстрей. И хорошо если штандартенфюрер фон Кнобельсдорф ограничится только фронтом, а не контрольным выстрелом в затылок.

– Я забыл отметить в отчете одну очень важную деталь, господин штурмбанфюрер.

– А именно?

– Зверь влил в меня по меньшей мере сто граммов своей крови.

– Каким образом?

– Она капала с его руки прямо мне в рот. Я до сих пор помню ее солоноватый вкус.

– А зачем он это сделал?

– Вероятно, для того, чтобы вернуть меня к жизни. Я ведь был ранен.

– Бросьте сочинять, Рильке, – нахмурился Радзинский. – Когда наши люди обнаружили вас в Световидовке, на вашем теле не было ни единой царапины.

– Тогда откуда у меня на груди взялся этот шрам? Я ведь только дважды участвовал в боевых действиях. Но в первый раз мне действительно повезло.

– Я проверю ваш послужной список, фельдфебель Рильке, и если вы не солгали, то доложу об этом господину Кнобельсдорфу. Что еще вы упустили из виду?

– Потенцию, господин Вацлав, – понизил голос почти до шепота Рихард. – У меня сильно возросла потенция.

– Ах да, – припомнил Радзинский, – мне сказали, что вы соблазнили жену садовника. Не ожидал от вас такой прыти, Рихард.

– Я думаю, это последствия, господин штурмбанфюрер.

– Последствия чего?

– Я имею в виду свой контакт со Зверем.

Радзинский откинулся на спинку стула и окинул удивленным взглядом съежившегося Рильке.

– Вы и сиделку соблазнили, Рихард?

– Так точно, господин штурмбанфюрер. Это выше моих сил.

– Что еще?

– Более ничего.

– Скажите, Рихард, а фон Бюлов ничего вам не рассказывал о своих предках?

– Рассказывал, но это было очень давно. Задолго до войны. Мы ведь учились с ним вместе в университете. Речь зашла о каком-то Фарлафе фон Бюлове, его жене и их отпрыске. Подробностей не помню, но якобы этот древний рыцарь пал в схватке с загадочным Зверем Арконы. Там был еще какой-то оберег, который Фарлафу фон Бюлову дали жрецы Вотана. Вернер нам его показывал. По-моему, это была фигурка птицы.

– Вернер фон Бюлов брал оберег с собой?

– Не знаю, господин штурмбанфюрер. Мне он об этом ничего не говорил.

– А что стало с рыцарем?

– Он убит Зверем. Во всяком случае, так говорилось в семейном предании.

– Выходит, волхвы обманули Фарлафа фон Бюлова?

– Не знаю, господин Вацлав.

– Скажите, Рихард, а с женой покойного гауптмана фон Бюлова вы были знакомы?

– Я видел ее только однажды, мельком, перед самой войной, кажется, в тридцать восьмом году. По-моему, она лет на двадцать моложе Вернера.

– На пятнадцать, – поправил фельдфебеля Радзинский. – Сейчас ей тридцать лет, она недурна собой, богата.

– Зачем вы мне это говорите, господин Вацлав?

– Вы ее соблазните, Рихард. Заодно мы проверим вашу потенцию. По слухам, эта дама очень привередлива по части любовников.

– Но это не совсем удобно, господин штурмбанфюрер. Все-таки мы с Вернером были друзьями.

– Это приказ, фельдфебель Рильке, а приказы не обсуждаются. Вы должны выведать все тайны семьи фон Бюловых.

– Но какие именно, господин штурмбанфюрер?

– Все, Рильке. Вы будете ежедневно присылать мне отчеты. Я должен знать, кто бывает в этом доме и с кем хозяйка вступает в контакт. В частности, меня очень интересует вот этот человек. – Радзинский бросил на стол фотографию офицера вермахта. – Это обер-лейтенант Генрих фон Зюдов. По нашим сведениям, они знакомы уже несколько лет. Еще с довоенной поры. Более того, есть основания полагать, что сына своего Барбара фон Бюлов родила не от мужа, а от любовника. Месяц назад фон Зюдов приезжал в отпуск после ранения, полученного на Восточном фронте. Их отношения возобновились.

– Мне, пожалуй, трудно будет соперничать с таким красавцем, – с сомнением покачал головой Рильке.

– Я жду от вас не сексуальных подвигов, господин фельдфебель, а информацию. Если вам не удастся соблазнить Барбару фон Бюлов, займитесь ее сестрой Марией, которая живет в доме в качестве приживалки. Она вдова, ей тридцать восемь лет, словом, женщина в вашем вкусе. Кстати, вам этот Генрих фон Зюдов никого не напоминает?

– Нет, господин штурмбанфюрер. Этого молодого человека я вижу в первый раз.

– Жаль.

– А как я попаду в дом госпожи фон Бюлов?

– Вы будете ее дворецким, Рильке, – спокойно отозвался Радзинский. – Вас ей рекомендовало гестапо в моем лице как человека трезвомыслящего, скромного и образованного. Вы бывший фельдфебель вермахта, тяжело раненный на Восточном фронте. Ну а то, что вы еще и хороший знакомый Вернера фон Бюлова, станет для вдовы приятным сюрпризом.

Так неожиданно для себя Рильке оказался в доме своего старого знакомого. Отправка на Восточный фронт откладывалась на неопределенное время. И Рихард отлично понимал, что многое теперь зависит от его расторопности, и угодить он должен не столько Барбаре фон Бюлов (что само по себе было делом нелегким), сколько штурмбанфюреру Радзинскому, ибо именно от этого поляка, невесть какими путями пробравшегося в СС, где с особой тщательностью следили за расовой чистотой, зависит его будущее.

В первые дни от обилия впечатлений у Рильке голова шла кругом. Но через неделю он уже довольно сносно чувствовал себя в бабьем царстве, властно покрикивая на кухарок, нянь и горничных, которые оказались в его полном распоряжении. Красавица Барбара большей частью проводила время в будуаре, передоверив управление домом своей старшей сестре, с которой Рильке очень скоро нашел общий язык. Вдовствующая Мария пустила в свою постель бравого фельдфебеля уже на третий день после его появления в доме. О сем прискорбном факте горничные донесли прекрасной Барбаре, но та восприняла эту весть спокойно, и лишь небрежно бросила старшей сестре:

– Вот уж не думала, что ты станешь путаться со слугами.

– Война, дорогая, – не осталась в долгу Мария. – Обер-лейтенантов на всех не хватает.

На красивое лицо Барбары фон Бюлов набежала тень. Она бросила беглый взгляд на портрет фон Бюлова, висевший над камином, и покинула гостиную, оставив поле боя за сестрой и ее верным дворецким. Мария презрительно фыркнула ей вслед. Из монолога обиженной женщины, предназначенного только для его ушей, Рильке узнал, что отцом прелестного Макса является совсем не Вернер фон Бюлов.

– И он об этом знал?

– Разумеется, нет, – передернула худыми плечами Мария. – С какой стати я бы стала вредить родной сестре. Они встретились на одном из швейцарских курортов накануне войны. Юноша был очарователен. Барбара влюбилась в него сразу, даром что он был моложе ее на семь лет. А Генриху, видимо, льстило внимание замужней женщины. Они встречались в моем номере. Никогда себе этого не прощу. Я так виновата перед покойным Вернером! Хорошо еще, Генрих из семьи аристократов и кровь фон Бюловых не была осквернена кровью плебеев. Несчастный Вернер относился к подобным вопросам очень трепетно. Он вечерами просиживал за старинными манускриптами. Лучше бы он в это время делал жене ребенка. Но для некоторых семейные предания дороже объятий жены.

– Хотел бы я взглянуть на эти бумаги, – осторожно заметил Рильке. – Я ведь тоже историк. Мы учились с Вернером на одном факультете университета.

– Быть того не может! – воскликнула Мария. – Ты был знаком с фон Бюловым?

– И даже писал статьи в один из журналов, издаваемых им.

– Почему же ты не рассказал об этом Барбаре?

– Я не хотел быть навязчивым. В моем положении говорить о давнем знакомстве с хозяином дома было бы не совсем прилично.

– Ты очень деликатный человек, Рихард.

– Так я могу ознакомиться с архивом фон Бюловых?

– Только в том случае, если твои занятия историей не отразятся на наших отношениях, – ласково улыбнулась Мария.

– Не сомневайся в этом, дорогая.

В семейном архиве фон Бюлова Рильке почерпнул массу интересной информации. Оказывается, Вернер отлично знал, к кому он направляется в гости, более того, он не без оснований считал Зверя Арконы своим предком. И кажется, страшно гордился этим обстоятельством. Вот и пойми этих аристократов.

Рихард Рильке, пожалуй, сгорел бы со стыда, узнав, что его прапрабабушка путалась с чудовищем, а Вернер был в восторге от того, что в его жилах течет кровь нибелунга, носителя божественной маны и хранителя сокровищ арийских богов. Отыскал Рихард и загадочного черного ворона, но этот древний оберег большого впечатления на него не произвел. Украсть амулет Рильке не решился, но хранившиеся в архиве фотографии дара языческих жрецов он передал штурмбанфюреру Радзинскому.

– Так вы считаете, Рильке, что этого черного ворона Фарлаф фон Бюлов получил из рук жрецов Вотана?

– Так написано в манускрипте. К слову, он не такой уж древний. Видимо, один из фон Бюловых перенес семейное предание на бумагу на рубеже шестнадцатого-семнадцатого веков. Да и вообще сомнительно, чтобы род тянулся, не прерываясь, аж с двенадцатого века. Обязательно нашелся бы доброхот, который подпортил бы кровь аристократического семейства.

– Тем не менее вы ошибаетесь, Рильке. В жилах Вернера фон Бюлова действительно текла кровь Зверя Арконы.

– Почему вы так решили, Вацлав?

– Знаете, чье тело вы видели возле камня?

– Вы имеете в виду чекиста?

– Да. Это сын зверя Арконы. Фамилия его Воронин. Владимир Воронин по прозвищу Лютый. Я охотился за ним несколько лет, а он охотился за мной. Финал этой истории вы знаете, мне пришлось эмигрировать. Последний раз я видел его в Швейцарии в тридцать восьмом году. Он был с юношей лет восемнадцати. Возможно, это был его сын.

– Вы донесли на него в полицию?

– Не смешите меня, Рихард. Этот человек был оборотнем. Я просто покинул Швейцарию, дабы не нажить крупных неприятностей.

– Ну а при чем здесь Вернер фон Бюлов?

– Гауптман повторил судьбу Лютого. Вы же сами пишете, что он пал бездыханным, как только прикоснулся к Горюч-камню.

– Это правда, но я не вижу связи.

– Зверь Арконы живет вот уже многие сотни лет. И возникает вопрос: где он черпает энергию для столь продолжительного существования?

– Так вы считаете, что он получает ее от своих потомков? – ужаснулся Рильке.

– Именно, Рихард. Вы совершенно правильно угадали мою мысль. Ни одна языческая религия не обходилась без человеческих жертвоприношений. Причем в жертву приносились не только рабы и пленные, но и люди знатные, кичившиеся своим родством с богами. Но, видимо, такое родство обязывало. Получив от бога способность к магии, тогдашняя знать расплачивалась за этот дар жизнью в самом расцвете сил.

– Но как вы догадались? – воскликнул Рильке и вдруг вспомнил разговор со световидовским старожилом Яковом Беловым. Пьяный Яков помянул тогда нехорошим словом ротмистра Радзинского, устроившего охоту за мореевскими жителями.

– Я не догадался, Рильке, я просто видел двух мореевских мужиков, стоявших статуями возле Горюч-камня. И слышал страшный крик Зверя, словно бы оплакивающего их.

– И тогда вы решили истребить всех мореевских баб и детишек, чтобы лишить Зверя потомства и в конце концов умертвить его?

– Правильно, Рильке, – криво усмехнулся Радзинский. – Мне нужны были сокровища нибелунгов. Но мне мешал Зверь. Было бы безумием вступать с ним в открытую схватку. К сожалению, мне помешал Лютый. Я потерял всех своих людей и вынужден был бежать за границу нищим. А от кого вы узнали эту историю?

– От Якова Белова.

– Так он еще жив? – удивился Радзинский. – А впрочем, мы ведь с ним примерно одного возраста.

– Почему бы вам не повторить попытку? – шепотом спросил Рихард. – Ведь сейчас это сделать гораздо проще.

– Не уверен, Рильке. Сейчас Зверь силен как никогда. И пусть жертвы приносятся не на его алтарь, – он, видимо, все равно способен аккумулировать их энергию. А счет этим жертвам идет уже на миллионы. Мы потеряли более тысячи человек в районе деревни Световидовки. В них даже не стреляли, как в вас, они просто исчезли, испарились, угодили в бездонный провал.

Радзинский вскочил на ноги и забегал по комнате. В таком волнении Рильке штурмбанфюрера еще не видел. На нем буквально не было лица.

– Вы знаете о положении на Восточном фронте, Рихард?

– Мы взяли Сталинград.

– Мы его не взяли, Рильке, и никогда не возьмем, слышите, – прошипел Радзинский. – Чем больше мы будем их убивать, тем сильнее будет сопротивление уцелевших. Этот монстр, этот бог, этот Машкин сын просто переливает энергию павших в кровь живых. Они нас сметут, Рихард, они будут в Берлине.

Наверное, штурмбанфюрер Вацлав Радзинский был сумасшедшим, но провидческим даром он обладал. Рильке это понял, когда умолкли фанфары, прославляющие успехи вермахта в заснеженной России. А потом пришла страшная весть о разгроме армии Паулюса. Весть, потрясшая Германию до основания. Рихард ходил по чужому дому как потерянный и с ненавистью косился на шкатулку, где хранился черный ворон, вестник несчастья.

В последнее время Рильке стали мучить кошмары. Сначала он решил, что отголосок страшных событий смущает во сне его сознание, но очень скоро сообразил, что ночные видения посещают его неспроста. В них был тайный смысл, пока что просто недоступный его пониманию. Ему вдруг пришло в голову, что ночные видения – это вовсе не его сны. Это вообще не человеческие сны. Это грезит какое-то другое существо. И грезит оно о давно ушедшем мире, который для этого существа был родным. Рильке же боялся странного древнего мира до ужаса и оттого, наверное, запил, повергнув в недоумение Барбару фон Бюлов. В чувство Рихарда привел штурмбанфюрер Радзинский, к которому обратились за помощью озабоченные дамы.

– Мне нужно попасть в Детмольд, Вацлав, слышите?!

– Зачем? – удивился Радзинский.

– Не знаю, – поморщился Рильке, пересиливая похмельную дрожь. – Это нужно ему, Зверю. Там должны быть развалины древнего храма. Именно там хранится купель, в которую его окунули. Это купель доверху наполнена кровью дракона. И той же кровью на стене написаны страшные слова. Роковые слова, изменившие всю его жизнь.

– Вы прочли это в бумагах фон Бюловых?

– Нет, Вацлав, я видел это во сне.

– А что вы видели еще, Рихард?

– Я видел женщину, прятавшуюся в храме. Беременную женщину. А потом в храм ворвались они. Я не знаю, как назвать этих существ. Какая-то жуткая помесь звериных и человеческих черт. Но самым страшным был Он.

– Кто он?

– Дракон, Дьявол, быть может, сам Вотан. Он нацедил в купель собственной крови и велел искупать в ней только что рожденного младенца. Это ужасно, Вацлав. Я даже не знаю, мой ли это ужас, или это ужас младенца, испытанный им в первый час своей жизни.

– Успокойтесь, Рихард. Раз он хочет, чтобы вы поехали в Детмольд, вы поедете туда. Надо только получить разрешение от штандартенфюрера фон Кнобельсдорфа.

В эту ночь Рильке спал без сновидений, а по утру проснулся бодрым и полным сил. Марии рядом не было. Это Рихарда слегка удивило, ибо его любовница не любила вставать слишком рано. Так же, впрочем, как и ее сестра, но сегодня обе дамы были уже на ногах. Рильке слышал их голоса, доносящиеся из гостиной. Заинтересованный Рихард быстро оделся и скользнул в дверь. Появление дворецкого не произвело на дам никакого впечатления, зато сидевший у стола молодой человек в форме обер-лейтенанта вермахта вскинул на Рихарда удивленные голубые глаза. Рильке узнал его сразу. Это был Генрих фон Зюдов, чью фотографию ему показывал штурмбанфюрер. Белокурый Генрих держал на руках пятилетнего Макса, тоже белокурого и голубоглазого. Мальчик весело смеялся, а его счастливая мать беззаботно улыбалась.

– Наш новый дворецкий, господин Рильке, – представила Рихарда Мария. – Он воевал на Восточном фронте, как и вы, Генрих.

– Рад встретить собрата по оружию. – Фон Зюдов снисходительно усмехнулся и протянул фельдфебелю руку. – Вам нехорошо?

– Извините, – прохрипел Рихард, прикасаясь к протянутой ладони. – Голова кружится. Последствия контузии.

Фон Зюдов чуть заметно пожал плечами и повернулся к дамам. Рильке вышел из гостиной на негнущихся ногах. В коридоре он схватил за руку пробегающую мимо Берту.

– Давно он приехал?

– Вчера вечером. Мы не стали вас будить, господин дворецкий, уж очень сладко вы спали.

Телефонный аппарат находился в кабинете Вернера фон Бюлова, где за последние месяцы Рильке провел немало часов, перебирая пожелтевшие от времени бумаги.

– Он здесь, – тихо прошептал Рильке, услышав уверенный голос штурмбанфюрера Радзинского.

– Кто он?

– Капитан Воронин. Я узнал его по голосу.

Глава 19

НЕВЕСТА ЗВОНАРЕВА

Семен Морозов был убит возле собственного подъезда ранним пасмурным утром двумя выстрелами в упор. Герману сообщил о его смерти Георгий Иванов, загадочный сотрудник всесильной Конторы. С Морозовым Воронин проработал почти десять лет, а потому весть о его гибели воспринял очень болезненно. Через пятнадцать минут он уже был на месте преступления, где столкнулся нос к носу с мрачным и невыспавшимся прокурором Власовым.

– Прилетел, Ворон, – недовольно прошипел при виде бывшего опера следователь Песков и отвернулся.

Герман с тоской оглядел обшарпанные стены старого питерского дома, в котором не раз бывал в той, ставшей почти нереальной жизни.

– Стреляли из-под арки, – пояснил Власов. – Обе пули попали в голову. Смерть наступила мгновенно. Видимо, он даже не успел разглядеть убийцу.

– Свидетели есть?

– Пока не нашли. Кто тебе сообщил о смерти Морозова?

– Иванов.

Власов вздохнул и почесал небритый подбородок. Судя по всему, ему не очень понравилось вмешательство московского гостя в сугубо питерские дела.

– Семен сотрудничал с Ивановым, – пояснил Воронин. – В частности, искал по его заданию пропавшего Макса фон Бюлова.

– Ты считаешь, что смерть Морозова как-то связана с этим делом?

– Связана, – кивнул головой Герман. – И с пропажей Макса, и с убийством Караваева, которое он тоже расследовал. Я же его предупредил, чтобы он не лез к Звонареву.

– Видимо, он просто не верил в демонов, – горько усмехнулся Власов.

– Видимо, так, – не стал спорить Воронин и, круто развернувшись на каблуках, пошел к машине.

Убийство Морозова не могло быть случайностью. Должно быть, Семен узнал нечто такое, о чем ни ему, ни другим знать не следовало. И во избежание утечки информации его устранили. Это могла сделать либо Василиса Радзинская, либо Константин Звонарев. Точнее, то существо, которое пряталось под личиной бизнесмена.

Выруливая из-под арки, Воронин едва не сбил человека в белой рубашке и потертых джинсах. И пока Герман подбирал слова для того, чтобы выплеснуть накопившееся раздражение, несостоявшийся потерпевший дорожного происшествия уже занял место на заднем сиденье его автомобиля.

– Поехали, – сказал он, оглядываясь назад.

– Может, вы для начала представитесь?

– Извините. Я думал, вы меня узнали. Седельников Иван Петрович. Лейтенант милиции.

– Так это вы упустили убийцу Караваева, – припомнил Воронин. – А к чему такая конспирация?

– Просто не хотел, чтобы Песков видел меня в вашей машине.

Воронин оглянулся назад и оценивающим взглядом окинул своего нечаянного пассажира. Несмотря на молодость, Седельников не производил впечатления простофили. Да и не стал бы Морозов держать возле себя Иванушку-дурачка и доверять ему ответственные задания.

– А при чем здесь Песков?

– Они поссорились. Юрий Григорьевич и Семен Борисович. Я случайно слышал их разговор по телефону.

– А ты уверен, что Морозов разговаривал именно со следователем?

– Уверен. Во-первых, он называл своего собеседника Юрием Григорьевичем, а во-вторых, на нашем телефоне есть определитель номера. Я потом посмотрел.

– Значит, это следователь позвонил Семену?

– Да. И капитан дважды повторил одну и ту же фразу: «Не надо меня пугать, Юрий Григорьевич».

– О чем они говорили?

– Насколько я понял, речь шла о жене Пескова. Сначала я подумал, уж не подсела ли Юлька на наркотики, но капитан говорил о каком-то храме, и я решил, что речь идет о сектантах.

– А ты что, знаком с женой Пескова?

– Мы в одном классе учились. Шесть лет не виделись. А потом я увидел, как она вылезала из машины следователя. Догнал. Поздоровался. Зашли в кафе, поговорили о жизни.

– О храме она тебе не рассказывала?

– Нет, зато обещала познакомить с ворожеей.

– Зачем?

– Так я ведь не женат, товарищ майор. Вот Юлька и решила помочь бывшему однокласснику.

– И ты согласился?

– Нет. Я сказал, что женщина, которая мне нравится, уже замужем. Собственно, я Юльку имел в виду. Она это, кажется, поняла, но тем не менее пообещала поспособствовать. А в общем, это был самый обычный треп.

– Ты сказал ей, что работаешь в милиции?

– Нет. Сказал, что бизнесмен. Пустил пыль в глаза. Милиционеры нынче у девушек не котируются.

– К ворожее сходить не побоишься? – обернулся Воронин к лейтенанту.

– Нет, – усмехнулся Седельников. – Только у меня денег нет, чтобы оплатить ее услуги.

– Деньги будут.

Герман достал из кармана мобильник и набрал номер телефона Иванова. Сотрудник ФСБ уловил мысль бывшего опера и обещал содействие, в том числе и материальное.

– Поедешь по этому адресу, – чиркнул пару строк на листе блокнота Герман, – и получишь сто тысяч рублей. Для начала этого хватит, чтобы сойти за прожигателя жизни. Только не зарывайся. Ничего не предпринимай, не посоветовавшись со мной или Ивановым. Держись настороже. Это очень опасные люди. Задачу уяснил?

– Так точно, уяснил. Только я ведь на службе.

– Иванов все утрясет с твоим начальством. Действуй.

– А за вами хвост, товарищ майор.

– Вижу, – кивнул Герман. – Выметайся из салона.

Высадив Седельникова, Воронин попытался оторваться от вишневой иномарки. Но «ауди» никак не хотела отпускать «форд» в свободное плавание и упорно сидела у него на хвосте. Похоже, Германа вели от самого морозовского дома, что не могло его не навести на мысль об утечке информации из правоохранительных органов. В частности, из прокуратуры. До сих пор у него не было никаких оснований подозревать Пескова в служебном несоответствии. Ну зануда, ну сухарь, но ведь как раз такие люди крайне редко переступают границы закона. Видимо, Герман не учел, что и у службиста может быть нежное сердце.

Убивать Воронина никто пока, похоже, не собирался, да и место для покушения было явно неподходящим, учитывая большое количество машин и прохожих. В какой-то момент Герману показалось, что он оторвался от «ауди», но очень скоро сообразил, что произошла «смена караула» и место вишневой иномарки заняла ничем вроде бы не приметная серенькая «Волга». Слежка велась достаточно профессионально, и Воронин решил, что его недоброжелатель, кем бы он там ни был, воспользовался услугами частного детективного агентства с целью пощекотать нервы оппоненту.

Клыков на зов старого друга откликнулся неохотно. Видимо, просто не выспался, но тем не менее спустился с небес на грешную землю, дабы буркнуть навязчивому человеку: «Здорово, старик»;

Воронину показалось, что в окне Славкиной квартиры, расположенной на пятом этаже, промелькнуло женское лицо, но он не стал задавать ненужных вопросов.

– Позвони Светлане и назначь ей встречу.

– У тебя запросы, старик, – возмутился Славка. – С какой это стати богатая дама пойдет на свидание с бедным историком?

– Это твои проблемы, – отмахнулся Воронин. – Придумай что-нибудь, но моего имени не упоминай ни в коем случае.

– Задал ты мне задачку, – вздохнул Клыков. – А что случилось-то?

– Убили Семена Морозова, – ровным голосом произнес Герман. – И у меня есть все основания полагать, что сделал это отец Светланы. Он выполняет при Звонареве роль киллера.

– Но это же бред! – возмутился Славка. – Василий Иванович – добрейшей души человек. Мирный обыватель.

– Этот мирный обыватель был схвачен на месте преступления, он отправил на тот свет отставного генерала Сабурова. После этого у Васильева случился сердечный приступ, и он скончался на глазах возмущенных сограждан. Его поместили в морг, но через некоторое время он покинул это гостеприимное учреждение.

– Чушь какая-то, – простонал Клыков. – Ну, хорошо, я позвоню.

К немалому удивлению Славки, Светлана Васильева согласилась встретиться с ним в ресторане «Славянский базар». Хотя повод для делового свидания Клыков выбрал самый незамысловатый: не нашел ничего лучше, как попросить у богатой дамы взаймы. Будь невеста господина Звонарева скупердяйкой, Славке пришлось бы ждать ее до голубых седин. Но, к счастью, у бывшей однокашницы было отзывчивое сердце, и она примчалась на помощь Клыкову, вечно попадающему в финансовые катастрофы, через каких-нибудь сорок минут. За рулем ее иномарки сидел Игорь, который выполнял при богатой даме роль не только шофера, но и охранника.

Игорь засек «форд» Воронина, но, похоже, не сделал из этого должных выводов, во всяком случае, не стал докладывать хозяйке о появлении на горизонте хорошего знакомого. Между прочим, серенькая «Волга» тоже стояла неподалеку, а ее водитель, одетый в клетчатую рубаху, вел с кем-то оживленный разговор по мобильнику. Тема, видимо, была настолько увлекательной, что он опомнился только тогда, когда ствол «Макарова» уперся ему в голову.

– Подвиньтесь, молодой человек, – негромко произнес Воронин, одновременно открывая дверцу.

– Какого черта! – возмутился водитель «Волги», но свое место у руля, тем не менее, освободил.

– На кого вы работаете?

– А вам-то какое дело! Немедленно покиньте мою машину.

Герману пришлось ударом кулака сбить дыхание агрессивному оппоненту, и пока тот обретал себя в новой ситуации, Воронин подхватил его мобильник.

– Госпожа Радзинская, если не ошибаюсь?

– Что у вас там происходит, Николай? – послышался из трубки раздраженный женский голос.

– Послушайте, ведьма, – строго произнес Герман, – у меня есть основания подозревать вас в убийстве моего друга. И если вы действительно замешаны в этом грязном деле, то лучше бы вам сдаться властям.

– Да кто вы такой, в конце концов?

– Оборотень, ясновидящая вы наша, – сказал Воронин и отключился.

– Сволочь, – с болью выдохнул молодой человек.

– А вы, как я понимаю, работник детективного агентства?

– У меня есть лицензия! – выкрикнул незадачливый сыщик.

– А я работаю на общественных началах, – поделился своим горем Воронин. – Зато у меня есть высокие покровители. Вы о Велесе ничего не слышали?

– Нет.

– А о ФСБ? Мой вам совет, молодой человек, бросьте вы эту работу и уезжайте к маме в Кострому. Так будет лучше и для вас, и для мамы.

– Чтоб ты сдох! – прошипел вслед Герману обиженный сыщик.

Клыков умудрился заказать весьма дорогие блюда, что было как-то странно для человека, нуждающегося в финансовой поддержке. Но Светлана, привыкшая жить на широкую ногу, этой оплошности однокашника не заметила. Зато присутствие Воронина за ресторанным столиком оказалось для нее неожиданностью, и неожиданностью неприятной, если судить по враз посмурневшему лицу.

На ее вопросительный взгляд Славка лишь развел руками, дескать, некуда деваться от навязчивых знакомых. Игорь, сидевший справа от хозяйки, на появление нового персонажа никак не прореагировал, а только с подозрением покосился на входную дверь.

– Как здоровье вашего отца, Светлана Васильевна? – вежливо полюбопытствовал Герман.

– Вы что, не в своем уме? – выдохнула с ненавистью Светлана.

– Я здоров, госпожа Васильева, чего и вам желаю. Вот данные экспертизы, которые мне любезно предоставили правоохранительные органы. Вас еще не вызывали с объяснениями в прокуратуру?

– Но это ошибка или недоразумение, – воскликнула Светлана. – Вот и Игорь может подтвердить!

– Не надо подталкивать к лжесвидетельству преданного вам человека. Тем более что это бесполезно. Вашего отца арестовали в поезде «Санкт-Петербург – Москва» в тот самый момент, когда он выстрелом из пистолета убил человека. Ему удалось скрыться, использовав все тот же трюк с нечаянной смертью. Вы давно его видели?

Светлана не ответила на вопрос, заданный в лоб, она просто сидела и смотрела Воронину прямо в глаза. И в этих глазах была ненависть. Трудно сказать, сознавала ли она, в какую странную ситуацию угодила, или чувство к Звонареву делало ее слепой. Герман склонялся ко второму варианту. В конце концов, любящей женщине нетрудно убедить себя в том, что ничего странного в поведении окружающих ее людей нет. А все их поступки диктуются лишь коммерческой выгодой. Надо полагать, эта молодая красивая женщина уже уяснила нехитрый постулат нашего нынешнего бытия – большие деньги без крови не даются.

– Вы верите в чудеса, Светлана?

– По-моему, вы пьяны, Воронин.

– Трезв как стеклышко. Я просто хочу помочь вашему отцу выбраться из той непростой ситуации, в которой он оказался. Мне понятны мотивы его поступков, он отомстил человеку, который организовал крушение вертолета. У меня даже есть свидетель, который сможет подтвердить на суде, что это именно так.

– Вы что, хотите заработать, Воронин?

– А вы считаете это предосудительным?

– Нет, почему же, – растерянно произнесла Светлана, – но решать в любом случае не мне.

– Разумеется. Я не хочу вмешивать в это дело вашего жениха. Василий Иванович должен решить все сам. Извините, Светлана, но у меня есть основания полагать, что вы и особенно Звонарев используете слепую отцовскую любовь господина Васильева в корыстных целях.

– Да как вы смеете?! – Светлана пошла красными пятнами. – Вы просто негодяй!

– Возможно. Но все-таки я прошу вас выполнить мою просьбу. Здесь записан номер моего мобильного телефона. Пусть Василий Иванович позвонит мне и назначит место встречи.

Светлана бросила косой взгляд на вырванный из воронинского блокнота листок и небрежным жестом бросила его в сумку. Герман взял со стола фужер, наполненный дорогим вином, и предложил выпить за здоровье Василия Ивановича. Клыков поддержал тост с готовностью, Светлана – после недолгого раздумья. Причин не доверять Воронину у нее не было. В конце концов, однажды он уже оказал ей услугу за немалые деньги, почему бы не принять его небескорыстную помощь во второй раз? В глазах Светланы Герман был всего лишь авантюристом, озабоченным повышением своего благосостояния. А кто ныне этим не озабочен?

Воронину же необходимо было узнать, насколько волен бизнесмен Васильев в своих поступках и насколько он осознает свое непростое положение. Если бизнесмен всего лишь зомби, то, скорее всего, на свидание с Ворониным вместо Василия придет Константин, а точнее, то существо, которое завладело душами и телесными оболочками несчастных лесозаготовителей. И в этом случае Герману придется рвать когти или полагаться на оберег, подаренный Людмилой. Но если отец Светланы сохранил хотя бы остатки разума, то у Воронина появляются возможности для игры.

– Все-таки ты сукин сын, Герман, – сказал Славка, глядя вслед удаляющейся Светлане грустными глазами. – Зачем было говорить женщине, что она использует любовь отца в корыстных целях? Ты же знаешь, что это не так.

– Ну, извини, дорогой, – усмехнулся Воронин. – Мне просто не хотелось, чтобы она поделилась полученными от меня сведениями с женихом. В данную минуту я не готов к свиданию с монстром.

– Вот только не надо, старик, выдавать хиленькую версию за факт. Пока экспертиза еще не установила факт принадлежности Константина Звонарева к потустороннему миру.

– А часы с руки мертвого человека?

– Да мало ли как эти часы могли попасть к этому несчастному. В конце концов, он мог их украсть либо подобрать, чтобы вернуть потом рассеянному владельцу. Наконец, Звонарев мог их просто одолжить рабочему на время каких-то наблюдений. По-моему, ты слишком увлекся, Герман, фантазиями нашего друга, волхва Велимира. Вот уж не ожидал от тебя такого легковерия. А я ученый. Историк. И привык оперировать фактами. Воля твоя, но никаких чудес я пока не вижу. Что прикажешь считать за чудо? Воскрешение Васильева? Но ведь ты знаешь, как гробовщик Сеня провернул эту операцию. За немалые бабки, надо полагать. А что касается покушения на Звонарева и убийства Караваева с подельниками, то там все было проделано в лучших традициях российской конкурентной борьбы. То, что Костя Звонарев еще тот фрукт, я знаю давно. Да и Васильев отнюдь не ангел с крылышками.

– Врачи дважды признавали Васильева мертвым, – попробовал возразить ученому историку Герман.

– Я тебя умоляю, старик, при той зарплате, которую у нас получают работники «Скорой помощи», они готовы констатировать что угодно, в том числе и падение Тунгусского метеорита на Спасскую башню Кремля.

Надо признать, что Клыков недаром ест черный хлеб в своем институте истории. Во взаимосвязи явлений и их причинной обусловленности он разобрался с блеском. Хотя, наверное, при большом желании любые чудеса в нашей жизни можно объяснить если не с научной точки зрения, то, во всяком случае, с позиций здравого смысла. Чудес в этом деле пока что действительно было маловато, если, конечно, не считать таковым воскрешение штурмана Купцова и превращение его в киллера, отправившего на тот свет полдюжины человек. Но Славка, конечно, будет настаивать на том, что это просто внешнее сходство. Либо искусство гримера, ловко замаскировавшего истинный лик убийцы.

– Я поеду с тобой, Воронин, – вдруг сказал Клыков.

– Зачем?

– Просто не хочу, чтобы с моим знакомым случилась неприятность.

– За кого ты меня принимаешь? – обиделся Герман.

– За ментовского волкодава, Воронин, я тебя принимаю. И ты им останешься до конца жизни, какие бы метаморфозы с тобой ни происходили и какие бы коленца ни выкидывала наша замечательная действительность.

– У меня дурная наследственность, – усмехнулся Герман. – Мои прадед и дед были чекистами.

– Вот именно, – воздел палец к потолку Славка. – Недаром же наш друг, волхв Велимир, относит тебя к порождениям навьего мира, созданного драконом Сталиным.

– Но ты ведь в навий мир не веришь, ученый историк?

– Зато я знаю, что такое менталитет русского человека, Воронин. Это ведь неправда, что мы христиане. Мы плод языческой культуры. Наш менталитет формировался ведической религией. Отсюда наше стремление приносить жертвы на алтарь победы. Человеческие жертвы, заметь. Чем больше жертв, тем весомее победа. Ибо энергия павших передается богам, а боги в свою очередь наделяют ею уцелевших. Чем больше павших, тем увереннее поступь наших колонн. А победы, одержанные без жертв, у нас вообще не считают победами. Это что, христианский подход к решению проблем? Нет, старик, это чистое язычество. При этом мы люди скорее добродушные, чем жестокие, просто нам все равно кого приносить на алтарь своих богов – самих себя или соседей.

– Прогресс всегда требует жертв, – пожал плечами Воронин.

– Вот он, лозунг Чернобога! – торжествующе воскликнул Клыков. – Велес царствует на этой земле, а вовсе не Христос. Под этим лозунгом подписались бы и Иван Грозный, и Петр Великий, и товарищ Сталин. В сущности, и нынешние реформаторы подписались бы под ним, но, видимо, боятся гнева патриарха.

– Так, по-твоему, я жажду жертвенной крови?

– Боюсь, не ты один, Герман.

Прямо беда с этими историками и их неуемными фантазиями по поводу загадки русской души. Ничьей крови Герман пока не жаждал, разве что охотно принес бы в жертву какому-нибудь подвернувшемуся богу убийц Семена Морозова. Но этих убийц еще предстояло найти. Пока под подозрением у Германа были двое: ясновидящая стерва Василиса Радзинская и Константин Звонарев, продавший душу то ли дьяволу, то ли Чернобогу. Хотя не исключалась версия третья, с одним очень занудливым прокурорским работником, который таким образом пытался спасти от тюрьмы любимую жену.

Глава 20

МОСКОВСКИЙ ГОСТЬ

Петр Сергеевич Бубнов гостей не ждал, а потому открывать дверь не спешил. Воронину и Клыкову пришлось минут десять топтаться на лестничной площадке, прежде чем хороший знакомый их опознал и пришел к выводу, что эти двое не представляют для него опасности. Петр Сергеевич был напуган, причем напуган до икоты, можно даже сказать, до поросячьего визга. Дело, сулившее немалые барыши, вдруг повернулось к расторопному коллекционеру своей страшноватой мистической стороной, и из разверзшейся у его ног пропасти отчетливо запахло серой. Бубнов был пьян, но, к сожалению, не до такой степени, чтобы упасть на кровать и забыться.

– Вы понимаете, Герман, я с ним разговаривал по телефону – и вдруг щелчок. Клянусь, я даже не понял, что произошло. А потом кто-то взял трубку и сказал, что Кузин убит. И что та же участь ждет меня. Я был в шоке.

Бубнов потянулся к недопитой бутылке коньяка, но Герман перехватил его руку.

– Кто такой Кузин?

– Знакомый из Новгорода. Нас познакомил Сабуров. Я попросил его съездить в Световидовку и собрать там сведения о вашем прадедушке.

– И он съездил?

– Да. Он как раз пересказывал мне сведения, которые удалось выудить из старожилов. Ведь столько лет прошло. Очевидцы уже умерли. И тут щелчок.

– Это тот самый Кузин, который подстроил аварию вертолета?

– Я не могу это утверждать, Герман. Хотя, конечно, он мог быть к этому причастен. А тут мне звонит какой-то Щеглов или Щеголев, я даже не расслышал, и говорит, что Сабуров убит и я теперь буду работать на него. Да с какой же стати, Герман?! Кто они такие, чтобы распоряжаться моей жизнью?

– Где он назначил вам встречу?

– На Невском проспекте. Идиот! Там же уйма народу. Сунет кто-нибудь перо под ребра – и прощай жизнь. Нашел место для конспиративного свидания. Тоже, наверное, москвич. Они там все умные.

– Имя-отчество этого Щеглова?

– Понятия не имею.

– А род занятий?

– Не знаю. Я, правда, слышал краем уха о каком-то дипломате, с которым Сабуров сотрудничает. Просто когда я был у генерала, один из его охранников сказал, что звонил Дипломат. Может, это и был Щеглов.

– На какое время назначена встреча?

– На два часа дня. Но я не пойду. Зачем мне это надо? Я вас очень прошу, Герман, отвезите меня в аэропорт и посадите в самолет. Любой. Мне все равно куда лететь, лишь бы подальше от Санкт-Петербурга.

– Что узнал Кузин в Световидовке?

– Страшное дело, Герман, – Бубнов понизил голос почти до шепота. – Ваш прадедушка был ужасным человеком. Он даже родного брата не пощадил. Расстрелял и его, и еще десятерых человек из банды ротмистра Радзинского прямо на околице. Просто стоял и стрелял, как в тире. Правда, до этого банда Радзинского едва не истребила всех жителей деревни Мореевки. Их согнали в большой амбар. Всех. Детей, стариков, женщин. И подожгли. Спас их Лютый со своим отрядом. Какие ужасы творились на нашей земле, Герман! Волосы дыбом встают! И какие сейчас творятся.

– А кто такой Лютый?

– Так ваш прадедушка, чекист! Световидовцы считали его сыном Зверя. Оборотнем. И похоже, он им и был. Я вас умоляю, Герман! Все-таки он ваш родственник. То есть прапрадедушка. Что вам стоит отвезти меня в аэропорт?

– Кто мой прапрадедушка?

– Зверь! Машкин сын.

Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! Нет, конечно, все бывает в благородных семействах, но Герману никогда и в голову не приходило претендовать на божественное происхождение. А тут вдруг выясняется, что прапрапрадедушкой его был сам бог Перун, а прапрапрабабушкой богиня Макошь. Прямо не Герман Воронин, а какой-то сказочный персонаж. Волх Всеславович. Геракл российского разлива.

– Все-таки, Петр Сергеевич, я бы не стал на вашем месте делать поспешных выводов, – укорил расходившегося антиквара мудрый Клыков. – Эк вас развезло-то после бутылки коньяка. Вам скоро зеленые чертики начнут мерещиться. При чем тут боги и богини? Нельзя же так всерьез воспринимать деревенские суеверия. Вы же образованный человек. К тому же получили атеистическое воспитание. Вы угодили в криминальную разборку, только и всего. Причем угодили по собственной вине. Более того, вы и сами не без греха. И бояться вам надо не Зверя, а правоохранительных органов. Которые, между прочим, наверняка уже докопались, что чиновник Минприроды умер не своей смертью.

– Не докажете, – подхватился с дивана Бубнов. – Слышите, вы! Не докажете! Они уже все в могиле.

– А совесть? – укоризненно покачал головой Славка. – Совесть вас не мучает?

Пока Клыков проводил разъяснительную беседу с окончательно раскисшим Бубновым, Воронин созвонился с товарищем Ивановым. Сотрудник ФСБ пообещал выяснить, кто такой Щеглов или Щеголев и какое отношение он имеет к МИДу.

– Кстати, – повернулся к притихшему Петру Сергеевичу Воронин, – вашего босса, генерала Сабурова, застрелил из пистолета бизнесмен Васильев. Тот самый, которого Кузин едва не отправил на тот свет.

– Но я-то к этому не имею никакого отношения! – вскинулся Бубнов. – Слышите, никакого! А вы что, собираетесь сдать меня в милицию?

– Я вас уже сдал в ФСБ, Петр Сергеевич, – отозвался Воронин. – Отныне вас будет опекать это ведомство. И мой вам совет, господин Бубнов: не надо паниковать и капризничать. Если мы имеем дело с нечистой силой, то авиация вас от нее не спасет. А если речь идет о преступной организации, то защита компетентных товарищей будет нелишней. Через полтора часа у вас важное свидание, постарайтесь привести себя в порядок. Слава, отведи Петра Сергеевича в ванную.

Все-таки аббревиатура специальных служб всегда производила, производит и еще долгое время будет производить на российских обывателей умиротворяющее впечатление. Услышав, что его взяла под свое крыло могущественная Контора, Петр Сергеевич успокоился и без споров поплелся в ванную. Истерическая фаза маниакального состояния, вызванного как пережитым стрессом, так и неуемным потреблением алкоголя, постепенно переходила в депрессивную.

Воронин очень надеялся, что рассудительный Клыков сумеет привести расклеившегося Бубнова в норму и его можно будет представить в лучшем виде господину Щеглову (или Щеголеву), который неожиданно замаячил на горизонте. Интересно, не был ли этот Щеглов связан каким-то образом с мужем Василисы Радзинской, который тоже был дипломатом? И не от Василисы ли он узнал о хранящихся в глухом углу сокровищах? Правда, эти сокровища охранял дракон, а среди знакомых дипломата, видимо, не нашлось отважного витязя, способного в открытую бросить вызов чудовищу.

– Слушай, Славка, а что означает слово «витязь»?

– «Вита» – это космическая энергия, которая изображалась в виде спирали, отсюда такие слова в русском языке, как «виться», «извиваться», кроме того, от «виты» произошло и слово «бытие». Таким образом, витас, или витязь, – это человек, наделенный космической энергией асов. Асами арии называли духов и богов войны.

– Значит, если ты не витязь, то тебе с драконом лучше не связываться?

– Выходит так, – охотно подтвердил Клыков.

– Ну и где же нам взять этого витязя?

– Да кроме как с герба города Москвы вроде бы и неоткуда, – усмехнулся Славка, наливая себе в рюмку коньяка из бутылки, которую не успел опорожнить Бубнов.

– Но там изображен святой Георгий!

– Видишь ли, Воронин, – задумчиво проговорил Клыков, закусывая коньяк лимоном, – святой Георгий, согласно христианской легенде, укротил дракона молитвой. А на гербе мы видим человека, ловко орудующего копьем. Сдается мне, что этот всадник вовсе не Георгий, а либо Перун, побеждающий Велеса, либо Ярила, он же Херила, он же Херман, убивающий дракона на Калиновом мосту.

– Херман – это что, намек?

– Возможно, это перст судьбы. Недаром же Бубнов считает тебя прямым потомком Перуна. Уж если в нашем городе и есть витязь в волчьей шкуре, то это, безусловно, ты.

– А почему же в волчьей? – обиделся Воронин.

– Интересный вопрос, – причмокнул языком Славка, – но именно Белыми Волками – если верить даже не мифам, а летописям – называли себя жрецы-воины Перуна. Их, кстати, считали оборотнями. И именно они подсадили на великий стол Новгородского Владимира. А ведь волосатость – это признак совсем другого бога, я имею в виду Велеса. Слушай, а может, Белые Волки и были потомками Машкиного сына, проклятого и зачарованного Велесом?

– Хочешь сказать, что Владимир навербовал себе дружину в Мореевке?

– Нет. В ту пору Зверь жил еще в Арконе, если верить нашему немецкому другу Максу фон Бюлову. Но потомство наверняка давал уже тогда. Видимо, все благородные дамы того времени почитали за честь провести ночь с сыном бога Перуна. А их сыновья и внуки, должно быть, и составили знаменитую дружину воинов-жрецов. И именно поэтому они служили своему деду Перуну, а не проклявшему их отца Велесу.

– Я все-таки не понимаю тебя, Славка, то ты веришь в существование Зверя, то не веришь! – возмутился Воронин.

– Это аллегория, неуч. Миф! – рассердился Клыков. – Прежде чем натянуть на себя волчью шкуру, чтобы пугать ею обывателей, нужно подвести под это идеологическую базу. И такой идеологической базой был миф о сыне бога Перуна-Световида и богини Макоши, проклятом Велесом. А произошло это в период выделения из общей арийской массы германских и славянских племен. В пику Световиду-Перуну германские племена подняли на щит Велеса-Вотана-Одина. И именно его объявили главным в своем пантеоне назло славянам. Именно тогда на южном побережье Варяжского, то бишь Балтийского, моря, где жили бодричи и лютичи, и родился миф о Машкином сыне, объяснявший причины раскола когда-то родственных племен. Но на Руси Велеса по-прежнему почитали как бога богатства, нажитого честным трудом, и тогда жрецы Перуна во второй раз задействовали миф о Машкином сыне и Белых Волках, чтобы приструнить почитателей Скотьего бога.

– Как все сложно, – вздохнул Воронин.

– Не сложнее, однако, марксизма-ленинизма, подробно объясняющего, почему и за что надо экспроприировать экспроприаторов. Мы на свидание не опоздаем?

– Буди Бубнова, он, по-моему, задремал от твоих научных объяснений.

Бубнова высадили из «форда» в районе Невского проспекта. Далее лесозаготовителя повели сотрудники товарища Иванова. Сам Георгий переместился в машину Воронина и управлял операцией при помощи рации. Судя по всему, Петр Сергеевич недолго фланировал в одиночестве по Невскому проспекту. Во всяком случае, через десять минут Иванову доложили, что в поле зрения наблюдателей попал человек лет пятидесяти, среднего роста, субтильный.

– Берите, – коротко распорядился Иванов.

– Щеглова взяли? – встрепенулся задремавший Клыков.

– Щеголева, – поправил его сотрудник ФСБ. – Он бывший муж Василисы Радзинской. Как только вы упомянули о дипломате, так мы сразу же на него вышли. Думаю, он недолго будет запираться.

Увы, Иванов ошибся. Борис Степанович Щеголев оказался крепким орешком. Сопротивление сотрудникам правоохранительных органов он оказывать не стал, но по прибытии на конспиративную квартиру выразил горячий протест против своего незаконного задержания. И потребовал соединить его с министром иностранных дел. На холеном лице дипломата не было и тени испуга. Судя по всему, Щеголев был абсолютно уверен, что сцапавшие его милиционеры не выдержат напора высокопоставленного чиновника и пойдут на попятный во избежание крупных неприятностей. Борис Степанович утверждал, что погоны полетят не только с сотрудников, присутствующих здесь, но и с их непосредственных начальников.

– Так вы не знакомы с господином Бубновым? – мягко спросил разбушевавшегося сотрудника МИДа товарищ Иванов.

– Первый раз вижу, – не моргнув глазом сказал Щеголев, что, скорее всего, было правдой.

– А с какой целью вы приехали в Санкт-Петербург?

– Мне нужно повидаться с бывшей женой. Уладить кое-какие вопросы сугубо личного характера. По какому праву вы меня арестовали?

– Мы вас не арестовывали, – мягко поправил сотрудника МИДа сотрудник ФСБ. – Вас задержали во избежание эксцессов. У нас есть информация, что вас собираются убить. Известно также имя предполагаемого убийцы. Это некто Васильев Василий Иванович, бизнесмен. Вот его фотография.

Щеголев слегка побледнел.

– Но он же мертв, если судить по этому снимку?

– Этот человек умирал уже дважды. Один раз его даже успели похоронить.

– Вы что, издеваетесь? – обиделся на чекиста дипломат и демонстративно откинулся на спинку кожаного кресла. – Воля ваша, но я отказываюсь вас понимать, товарищи офицеры.

– Но с господином Сабуровым вы знакомы? – Иванов протянул Щеголеву еще одну фотографию.

– О боже, – отшатнулся дипломат, – бедный Аркадий. С Сабуровым я был знаком, он ведь бывший сотрудник вашего ведомства.

– Мы в курсе, – кивнул головой Иванов.

– Я слышал о его смерти, мне позвонил один наш общий знакомый из Генеральной прокуратуры. А этот Васильев – он что, маньяк?

– Скорее зомби, – поправил дипломата Воронин.

– А вы, простите, тоже из органов? – прищурился в его сторону Щеголев.

– Нет, я оборотень без погон.

– Шутить изволите, – усмехнулся дипломат.

– Моя фамилия Воронин, Борис Степанович. Я хороший знакомый вашей бывшей супруги Василисы Радзинской, но, к сожалению, не могу назвать себя ее другом. Вы в курсе, что она строит языческий храм в пригороде Санкт-Петербурга?

– Сумасшедшая баба, – процедил сквозь зубы Щеголев.

– Значит, вы не верите в пришествие бога, Борис Степанович?

– Я что, похож на идиота?

– Нет, но вы похожи на человека, озабоченного поисками сокровищ. Вы узнали о кладе от своей жены?

– О каком еще кладе? – возмутился Щеголев. – Что вы мелете, молодой человек?! Это какое-то безумие. Хватают уважаемого человека на улице, привозят неизвестно куда и задают откровенно издевательские вопросы! Куда мы идем, господа хорошие? По-вашему, это правовое государство?

– Мы обязаны были позаботиться о вашей безопасности, господин Щеголев, – вздохнул Иванов. – Но раз вы уверены, что вам в этом городе ничего не грозит, мы умываем руки. Кстати, с господином Кузиным вы тоже не знакомы? Вот его фотография.

– Фу ты, – укоризненно глянул на хозяев московский гость, – у вас тут сплошные покойники.

– Я же вам сказал, Борис Степанович, что следующим будете вы.

– Это шантаж! – неожиданно взвизгнул Щеголев. – Я буду жаловаться!

Свои жалобы дипломат обещал отправить министру МВД, руководителю ФСБ и даже президенту, с которыми, оказывается, был лично знаком. Увы, голосу Бориса Степановича не хватало уверенности. Он все-таки боялся. Одно дело – скандалить с сотрудниками спецслужб, повязанными по рукам и ногам служебными инструкциями, и совсем другое – конкурировать с отмороженными оппонентами в деле весьма сомнительном и с отчетливым криминальным душком. К тому же на Щеголева большое впечатление произвела смерть Сабурова – равно как и смерть Кузина. Все-таки генерал в отставке был куда более сведущим человеком в определенных вопросах, чем дипломат. Он имел много помощников, весьма искушенных в криминальных и полукриминальных играх, но тем не менее потерпел жесточайшее поражение, повлекшее за собой насильственную смерть. Странно только, что Щеголев примчался в Санкт-Петербург, вместо того чтобы спрятаться в укромном месте и переждать бурю. Неужели так велик куш?

– У нас есть основания полагать, что ваша бывшая супруга Василиса Радзинская использует и вас, и ваших оппонентов для достижения своих целей, – прервал поток угроз расходившегося дипломата Воронин.

– Не морочьте мне голову, уважаемый! – поморщился Борис Степанович. – Возможно, Василиса и психопатка, но не до такой же степени, чтобы насылать на мужа злых духов.

– А вы верите в злых духов? – спросил Иванов.

– Разумеется, нет, – усмехнулся Щеголев. – Так я могу быть свободным, господа?

– Да, мои люди проводят вас до гостиницы, – кивнул Иванов, – но поскольку вы отказались от сотрудничества, то никаких гарантий вашей безопасности я дать не могу.

Глава 21

БИЗНЕСМЕН ВАСИЛЬЕВ

Мобильник Воронина проснулся, когда дипломат в сопровождении двух помощников Иванова покинул наконец конспиративную квартиру. Звонила Светлана. Она сообщила Воронину, что Васильев подсядет к нему в машину в девять часов вечера у ресторана «Славянский базар», и отключилась.

– Есть два варианта развития событий, – задумчиво проговорил Иванов. – Вариант первый: Звонарев контролирует ситуацию и попытается устранить слишком уж настырного человека руками зомбированного бизнесмена. Вариант второй: Васильев частично сохранил разум и тогда постарается с чужой помощью выскочить из ситуации, в которой оказался не по собственной воле.

– Вариантов на самом деле куда больше, – не согласился с компетентным товарищем Клыков. – Но все они сводятся к одному: никакого Зверя нет и в помине, а эти люди просто делят кусок пирога, не считаясь ни с моралью, ни с законом. Я бы на вашем месте арестовал и Звонарева, и Васильева.

– Арестованный Васильев, скорее всего, умрет в третий раз, – вздохнул Воронин. – Его труп можно будет вскрыть, выпотрошить и захоронить, но это будет слишком уж похоже на убийство. Что же касается Звонарева, то предъявить ему абсолютно нечего. А если правоохранители вздумают на него давить, это может привести к непредсказуемым последствиям.

– Мы вас подстрахуем, – сказал Иванов Герману.

– Ни в коем случае, – запротестовал Воронин. – Васильев может заметить ваше присутствие и уклониться от встречи. Охраняйте лучше Щеголева и Бубнова, думаю, Звонарев не оставит их в покое. Петр Сергеевич, о чем вас спрашивал дипломат?

– О кубке, – неохотно отозвался Бубнов.

– О каком еще кубке? – не понял Иванов.

– Об очень красивом, старинной работы. Сделан из золота. Украшен двумя изумрудами и целой россыпью рубинов. Внизу выгравирована надпись: «Будимир делал». Сабуров сказал, что этот кубок из клада, хранящегося в лабиринте подле Горюч-камня.

– И вы ему поверили?

– Он мне показал ксерокопию воспоминаний ротмистра Радзинского, подробно описывавшего, при каких обстоятельствах этот кубок попал к нему в руки. Некий карманник Грач, уроженец села Световидовки, еще мальчишкой пробрался в лабиринт и прихватил с собой эту вещь. С Грачом ходил археолог из Прибалтики, но он погиб при загадочных обстоятельствах в пещере с сокровищами. Сабуров не исключал, что в пещеру из-под земли проникает газ, опасный для человека, поэтому призывал меня быть осторожным.

– А вы знаете, где находится этот кубок?

– Сабуров при мне спрятал его в сейф.

– Мы обыскали дом отставного генерала, но ничего не нашли, – покачал головой Иванов. – Видимо, Сабуров в последний момент перепрятал кубок.

– Или переслал его по почте в Москву, – предположил Воронин. – Возможно, даже на свое имя. Он ведь не собирался умирать.

– Проверим, – кивнул Иванов. – Ну, ни пуха вам ни пера, охотники за привидениями.

Воронин попросил Георгия повнимательнее присмотреться к следователю Пескову и особенно к его супруге Юлии и подстраховать по возможности молодого опера Седельникова, который по легкомыслию может наломать дров.

– Сделаем, – коротко бросил Иванов. – Вы только не промахнитесь.

Воронин и Клыков успели поужинать в ресторане «Славянский базар», где их уже числили завсегдатаями. Без пятнадцати девять следопыты выдвинулись на исходные позиции, то есть заняли место в салоне «форда», мирно стоящего на обочине. Было еще довольно светло, а потому уличные фонари не горели. Герман напряженно вглядывался в лица прохожих и время от времени косился в сторону Славки, сидящего рядом. Клыков хорошо знал Васильева и должен был опознать его еще на подходе. Увы, не опознал – видимо, у Вячеслава были проблемы со зрением. Но очки он не носил из тщеславия, дабы не прослыть в глазах дам ученым «ботаником».

Воронин обернулся, когда захлопнулась задняя дверь его «форда». Каким образом этот бородатый тип проник в салон машины, он так и не понял, зато немедленно нажал на газ, когда услышал сдав ленный шепот незнакомца:

– Поехали.

– Василий Иванович, что за маскарад? – спросил обернувшийся Клыков.

Васильев не ответил, а просто тут же на глазах изумленных зрителей избавился от бороды, усов и парика, явив миру чисто выбритое лицо человека, смертельно уставшего от выпавших на его долю передряг. Воронину показалось, что бизнесмен уже давно созрел для откровенного разговора и просто искал, кому бы излить свои горести и печали.

Василий Иванович был бледен, но отблеска безумия в его глазах Воронин не уловил, хотя внимательно разглядывал его с помощью зеркала. Судя по всему, его новый знакомый в данный момент пребывал в трезвом уме и твердой памяти. Правда, будь на месте Воронина психиатр, то, выслушав довольно сбивчивый рассказ бизнесмена, он, скорее всего, пришел бы к выводу, что этот человек нездоров и нуждается в длительном лечении.

По словам Васильева, его выбросило из вертолета на высоте приблизительно в десять метров, он упал на верхушку высоченной сосны и свалился на землю с переломанными костями. В тот миг ему показалось, что он уже умер, но, как выяснилось вскоре, жизнь в его изуродованном теле еще теплилась. Он услышал вопли людей и грохот падающего вертолета. Земля содрогнулась от удара, и ее дрожь отдалась болью в его спине. Он попробовал пошевелить ногой или рукой, но не смог – видимо, у него был сломан позвоночник. Вырвавшийся из его груди крик, а точнее хрип, никем не был услышан. Никто не пришел на помощь, и Васильев вдруг осознал, что его ждет медленное мучительное умирание.

И тогда он услышал голос… Ему предлагали сделку. Жизнь в обмен на дочь и полное послушание. Он открыл глаза и увидел перед собой страшное, заросшее шерстью лицо. Его поразили глаза чудовища – они были вполне человеческими. Все это было похоже на сказку «Аленький цветочек», которую он когда-то читал дочери. Это не могло быть действительностью, а за бред человек не несет ответственности, ни юридической, ни моральной.

Васильев согласился на сделку, навязанную ему странным существом. Он вдруг почувствовал, что теплая солоноватая жидкость льется ему в рот, и стал судорожно ее сглатывать. А потом он то ли уснул, то ли потерял сознание. И проснулся уже вполне здоровым человеком, пусть и слегка оглушенным свалившимся на него несчастьем, но все-таки способным двигаться. Кажется, он довольно долго бродил по лесу, пока не вышел на поляну, посреди которой возвышался камень. Возле этого камня сидел человек. Но радость Васильева была недолгой, ибо незнакомец, облаченный в форму немецкого офицера, был мертв. Машинально бизнесмен сделал несколько снимков цифровой фотокамерой, которая все это время болталась у него на руке. А потом бросился бежать, не разбирая дороги, и угодил в топь. Выбраться из болота ему помогли две женщины, они же проводили его в Световидовку.

Васильев, оказавшись в привычных условиях, очень быстро пришел в себя. В конце концов, человеку, пережившему страшную катастрофу, могло почудиться или присниться черт знает что. И если долго переживать по этому поводу, то можно прозевать реальную опасность, которая грозит и ему, и близким. У Васильева не было никаких сомнений в том, что авария вертолета подстроена конкурентами. Чиновник Минприроды Останин успел его предупредить, что на этот же участок претендует еще один человек, имеющий покровителей в высоких сферах. Правда, никто тогда не мог предположить, что конкуренты решаться на крайние меры. Надо было посоветоваться с Останиным и организовать поиски разбившегося вертолета.

Васильев ринулся в Санкт-Петербург, но опоздал. Смерть подстерегла его в родном городе, в собственной квартире, где он прожил много лет. В последний предсмертный миг он решил, что его отравили, как отравили московского чиновника. Эта же мысль пришла ему в голову, когда он очнулся в морге. В помещении было темно и довольно прохладно, он далеко не сразу сообразил, где находится. А сообразив, не решился позвать на помощь. Он прошел мимо храпящего санитара и выбрался на улицу. Его поразило, что мир не изменился. Мир остался прежним. И город был все тем же, не знающим ни покоя, ни отдыха, словно проживающим здесь людям не было известно слово «смерть». Никто не остановил Васильева, никто не спросил его, по какому праву он вернулся с того света на этот. До темноты он бродил по улицам, а потом взял такси, благо в кармане его брюк был бумажник, и отправился в загородный дом, где и затаился, пытаясь осмыслить, что же с ним произошло. Там он провел в одиночестве почти целую неделю, пока его не обнаружила дочь, вернувшаяся из Световидовки. Для обоих эта встреча явилась потрясением. Но Васильеву удалось убедить Светлану, что он не привидение, а вполне нормальный человек, попавший по независящим от него причинам в дурацкую ситуацию.

– А почему вас хоронили в закрытом гробу? – спросил Воронин.

– По моей просьбе. Я высказал ее давно, после похорон жены. Ее смерть меня потрясла. Она была на редкость жизнерадостной женщиной. А когда я увидел ее изуродованное смертью лицо… В общем, вы меня понимаете. Я решил тогда, пусть уж меня запомнят живым, а не мертвым. И Светлана выполнила мою волю.

– Вы никаких перемен в себе не чувствовали?

– Нет, абсолютно никаких. Конечно, я пережил потрясение, но в остальном все было нормально. Я уже собирался ехать в милицию, чтобы разъяснить нелепую ситуацию с моей мнимой смертью, но как раз в этот день было совершено покушение на Константина, и мы решили повременить с моим «воскрешением». Стало ясно, что охота на нас не закончилась и наши оппоненты не успокоятся до тех пор, пока не отправят нас на тот свет. В общем, мы с Константином решили, что мне следует ехать в Москву, явиться там в Генеральную прокуратуру и рассказать о возникших у нас проблемах.

– А вы знали фамилии своих конкурентов?

– Да. Останин нас просветил на этот счет. Он даже прислал нам фотографию этого Сабурова. Представительный мужчина, бывший генерал почтенного ведомства. Кто ж знал, что он пустится во все тяжкие. Ведь у него и без того рычагов хватало. Зачем же убивать! Да и кусок-то не бог весть какой сладкий. Если бы он пришел к нам с деловым предложением и назвал приемлемую цену, то вопрос можно было бы решить к обоюдному удовольствию.

– А что было потом?

– Я сел в поезд. И там со мной повторился приступ, уже однажды мной пережитый. Я потерял сознание и очнулся в морге. В этот раз я даже не испытал шока. Просто вышел на улицу, пришел на вокзал и сел в пригородную электричку. И только спустя день мы узнали, что в том поезде был убит Сабуров и что якобы его убил человек, похожий на меня.

– Скажите, Василий Иванович, а у вас был пистолет? – спросил Воронин.

– Был. А что прикажете делать? Я потому и отправился в Москву на поезде, а не на самолете. Кто ж знал, что в этом же поезде едет мой заклятый враг. Скажите, а у вас действительно есть свидетель, способный подтвердить виновность Сабурова в крушении вертолета?

– Есть. Вы его хорошо знаете, это Петр Сергеевич Бубнов.

– Подлец, – прошипел Васильев, – какой, однако, негодяй. Не понимаю. Ну ладно бы нефть, а то из-за древесины!

– Они ищут клад, Василий Иванович, – пояснил Клыков. – Сокровища нибелунгов.

– Я тебя умоляю, Слава! – вскричал Васильев. – И ты туда же. Хватит с нас одной психопатки – Василисы. Это из-за нее я впутался в эту историю, хотел доказать дочери, что все это дурацкие суеверия и никакого чудища болотного в Мореевке нет.

– Доказали? – спокойно спросил Воронин. Ответом ему было тревожное молчание. Видимо, Васильев сейчас сопоставлял факты и подбирался к новым, неожиданным для себя выводам.

– Вы думаете, что мой бред был правдой? И этот заключенный мной договор…

– Вы застрелили генерала Сабурова, Василий Иванович, на глазах у многочисленных свидетелей, а затем скончались на руках его охранников. Меня интересует сейчас только одно: отдавали вы отчет в своих действиях или нет?

– Клянусь! – почти выкрикнул Васильев. – Я его не убивал!

– Успокойтесь, Василий Иванович, я вам верю. Но нужно, чтобы вам поверил суд. Надо убедить правоохранительные органы в том, что временами вы не отдаете отчета в своих действиях.

– Я не псих, Воронин, слышите! Не псих!

– Я это знаю. У вас есть пистолет?

– А по-вашему, я должен ходить безоружным?

– Вам его дал Звонарев. И он же сказал, что сегодня в Питер приехал подельник Сабурова. Некий Щеголев, бывший муж Василисы Радзинской. Очень влиятельный господин. Высокопоставленный сотрудник МИДа. Он же сказал вам, в какой гостинице Щеголев остановился.

– Ну и что? – удивился Васильев. – Костя ведет расследование на свой страх и риск. А что нам еще остается делать в создавшейся ситуации?

– Костя умер, – ровным голосом произнес Воронин. – Я видел его труп в разбившемся вертолете. И даже снял с этого трупа часы. Держите.

Герман протянул часы растерявшемуся Васильеву. Тот их взял и поднес к уху.

– Они стоят.

– Они остановились в тот миг, когда умер их хозяин. Сегодня ночью, Василий Иванович, у вас вновь будет приступ, вы пойдете в гостиницу, подниметесь на третий этаж и убьете выстрелом из пистолета Бориса Степановича Щеголева. Точнее, попытаетесь убить. Ибо Щеголева охраняют сотрудники ФСБ, которые вас остановят.

– По-моему, вы бредите, Воронин, – зло засмеялся Васильев. – Уж теперь-то я точно никуда не пойду. Ведь вы же меня предупредили о засаде.

– Так для того и предупредил, Василий Иванович, чтобы лично убедиться в вашем адекватном поведении.

– Чушь какая-то, – почти простонал Васильев и попросил остановить машину.

Клыков сочувственно смотрел вслед удаляющемуся бизнесмену.

– Все-таки надо бы его изолировать.

– Боюсь, если мы его попытаемся изолировать, он умрет и в этот раз уже по-настоящему.

– Но это же абсурд, старик, – возмутился Славка. – У Васильева просто психическое расстройство, вызванное пережитым стрессом, и не более того. Неужели ты всерьез считаешь, что он заключил сделку с дьяволом?

– Поживем – увидим, – вздохнул Герман.

Двое сотрудников Иванова расположились в вестибюле гостиницы, дабы контролировать действия охранников. О визите Васильева местную службу безопасности предупреждать не стали, дабы не навредить чистоте эксперимента. Иванов, Воронин и Клыков устроили засаду на четвертом этаже, где находился номер дипломата. Поначалу Иванов собирался поставить в известность Щеголева о возможном визите Васильева, но в последний момент передумал. Во-первых, Бориса Степановича уже предупреждали о грядущих неприятностях, а во-вторых, визит киллера может и не состояться, и тогда у Щеголева появится еще одна возможность обвинить сотрудников ФСБ в стремлении нагнетать страсти на пустом месте. И даже в шантаже. Оказывается, дипломат уже успел пожаловаться своим высокопоставленным знакомым на докучливого чекиста, и Иванов получил нагоняй от начальства за чрезмерное усердие.

– Скажите, Георгий, Иванов – это ваша фамилия или псевдоним? – спросил Воронин у озабоченного чекиста.

– А вам зачем?

– Вдруг с вами что-то случится, и мне придется докладывать об этом начальству.

Иванов достал из кармана удостоверение и протянул его Герману. Из предъявленного документа Воронин узнал, что имеет дело с полковником ФСБ, которого папа наградил одной из самых распространенных в России фамилий и достаточно редким отчеством – Савельевич.

– Ну что же, Георгий Савельевич, будем ждать?

Гостиница почти угомонилась, но по коридорам еще фланировали отдельные постояльцы, то ли страдающие бессонницей, то ли озабоченные проблемами планетарного масштаба, мешавшими им спать. Присутствие в коридоре трех мужчин, явно не из гостиничной обслуги, их почему-то нервировало. Иванов предложил коллегам укрыться в номере, расположенном напротив апартаментов, снимаемых Щеголевым.

– А ключ от номера дипломата у вас есть, товарищ полковник? – спросил Воронин.

– Давай на «ты» и без званий, – предложил Иванов. – А зачем тебе ключ?

– Дипломат, похоже, уже угомонился в своем люксе. Будем надеяться, что он меня не заметит.

– Риск, – поморщился Георгий.

– А если Васильев не пойдет по коридору, а решит проникнуть к Щеголеву через балкон?

– Мой сотрудник занимает соседний номер и контролирует ситуацию с внешней стороны, – покачал головой Иванов.

– И тем не менее, – стоял на своем Воронин, – береженого Бог бережет. А скандал с Щеголевым я беру на себя. С уволенного из органов опера взятки гладки. В крайнем случае прокуратура выразит мне общественное порицание.

Георгий нехотя протянул ему ключ.

– Ну что ж, попытайся.

Щеголев не проснулся, когда Воронин проник к нему в номер. Видимо, у дипломата были очень хорошие нервы, если он мог спать столь крепким сном в чужом городе, куда прибыл для прояснения обстоятельств внезапной кончины компаньона. Не исключено, правда, что Борис Степанович принял снотворное, полагаясь на русский авось и службу безопасности гостиницы, которая остановит маньяка еще на подходе к объекту. Бодрый храп, доносящийся из соседней комнаты, подействовал на Германа умиротворяюще.

Он подошел к окну и чуть отодвинул портьеру. Дверь на балкон Щеголев все-таки закрыл, а для надежности еще и загородил тяжелым креслом. Этим креслом Воронин незамедлительно и воспользовался, ибо ноги, натруженные за долгий и суматошный день, требовали покоя. Время было уже позднее, половина второго ночи, и маньяку (если он собирался именно сегодня разрешить все свои проблемы) следовало поторопиться.

Герман покосился на рацию, выданную ему полковником Ивановым. Она должна была ожить, когда Васильев появится в коридоре. Пока что рация молчала, зато Герман вдруг услышал шорох у входной двери. Возможно, это была горничная, которой зачем-то понадобилось среди ночи потревожить постояльца. Воронин потянул портьеру на себя, пытаясь понадежнее замаскироваться. Силуэт, возникший в проеме был, однако, мужским. Герман покосился на рацию, но она молчала. Дверь за незнакомцем бесшумно закрылась. Какое-то время странный посетитель стоял у порога, похоже, привыкал к царящей в номере темноте. Герман вспомнил о пистолете, но вдруг осознал, что рука не повинуется ему. Чудовищным усилием воли он все-таки сумел нащупать оберег, висевший на груди, и сразу же пришел в себя. Онемевшая было рука привычно тронула рукоять «Макарова». Воронин легко поднялся на ноги.

Незнакомец его не видел, внимание киллера было сосредоточено на открытой двери в соседнюю комнату, из которой доносился храп дипломата. Именно туда он и шагнул, держа в руке пистолет. Воронин скользнул следом. Киллер поднял пистолет и нацелил его прямо в голову Щеголева. Видимо, в последнее мгновение дипломат проснулся и даже в ужасе вскинул руку, чтобы защититься от смерти. Выстрел гулко прозвучал в тишине, но пуля угодила в потолок: Воронин вывернул руку убийцы и бросил его через бедро на пол. Незнакомец не шевелился, создавалось впечатление, что он умер раньше, чем соприкоснулся с полом.

– Включите свет, – попросил Герман перепуганного дипломата. – Лампа справа от вас, на столике. Свет был мягким, приглушенным, но это не помешало Воронину опознать убийцу. Васильев недвижимо лежал на полу и, казалось, не дышал. Его лицо было почти синим. Герман похлопал несостоявшегося киллера по щеке, но это не произвело на того ни малейшего впечатления. Пульс у Васильева не прощупывался, а на перекошенном лице стыла уже знакомая Герману по фотографиям маска ужаса. В соседней комнате послышался шум, Воронин непроизвольно вскинул пистолет, но тут же его опустил. На пороге стояли недоумевающие Иванов и Клыков.

– Он что, уже здесь? – воскликнул Славка.

– Как видишь, – усмехнулся Воронин.

– Он пришел через балкон? – нахмурился Иванов.

– Нет, он вошел в дверь.

– Но этого не может быть, – возмутился Клыков. – По коридору никто не проходил. Это бред какой-то.

Иванов связался со своими ребятами, дежурившими в вестибюле. Увы, они тоже не видели Васильева. Тем не менее киллер все-таки вошел в гостиницу, поднялся на четвертый этаж и пробрался в комнату Щеголева. Это был факт, который никто из присутствующих опровергнуть не мог. Недоверчивый Иванов осмотрел дверь, ведущую на балкон, и вынужден был признать очевидное: вина за то, что Васильев прошел по освещенному коридору незамеченным, лежит все-таки на нем.

– Я тоже поначалу оцепенел, – признался Герман. – И пришел в себя только после того, как прикоснулся к оберегу.

– К какому еще оберегу? – не понял Иванов.

– Мне подарила его Людмила Мореева, – сказал Воронин, расстегивая ворот рубашки. – По ее словам, этот амулет защищает от Зверя.

– Так Черный Ворон у вас! – закричал вдруг Щеголев и подхватился на ноги. – Он оборотень! Держите его! Это Воронин!

Дипломат метнулся было к двери, но покачнулся и рухнул к ногам удивленного Иванова.

– Еще один покойник? – ошеломленно спросил Клыков.

– Нет, он жив, – спокойно отозвался полковник Иванов. – Это обычный обморок. Нервы, видимо, сдали.

Глава 22

ОБОРОТЕНЬ

Генрих фон Зюдов на появление гестаповцев отреагировал совершенно спокойно. Сопротивляться он, похоже, не собирался. Его вальтер находился в спальне хозяйки, и Радзинскому пришлось самому сходить туда в сопровождении дворецкого Рильке, пока оберштурмбанфюрер Клозе проверял у обер-лейтенанта документы.

– Вы уверены, Рихард, что это он?

– Клянусь, штурмбанфюрер, я узнал его по голосу.

Впрочем, Радзинский и не нуждался в подтверждении фельдфебеля. В жизни липовый Генрих фон Зюдов был похож на своего отца Лютого даже больше, чем на фотографии. Такое сходство просто не могло быть случайным. Вацлав попытался было доказать это Кнобельсдорфу, но штандартенфюрер только пожимал плечами. Все дело в том, что Кнобельсдорф пусть и шапочно, но был знаком с Паулем фон Зюдовым, отцом обер-лейтенанта. Их познакомил старший брат Пауля Клаус фон Зюдов, с которым фон Кнобельсдорф был знаком много лет, еще с военного училища. Тем не менее Кнобельсдорф навел справки о Пауле фон Зюдове и выяснил, что тот проходит по ведомству адмирала Канариса, а абвер весьма неохотно делился информацией о своих сотрудниках, пусть и умерших, с гестапо. Тем не менее удалось выяснить, что Пауль фон Зюдов в Первую мировую воевал на Восточном фронте и в 1916 году попал в плен. Выбраться из охваченной революционным пламенем России ему удалось только в 1919 году. Он бежал из Владивостока в Америку, где женился на немке Анне Векслер, и вернулся в Германию в 1923 году. Впоследствии он неоднократно посещал Америку, где долгое время жила его семья. Бывал он и в Лондоне, и в Париже. О том, чем же он там занимался, можно было только догадываться. Жена Пауля умерла в тридцать седьмом году, а в тридцать восьмом он привез своего восемнадцатилетнего сына в Германию. Что касается Генриха фон Зюдова, то он учился в Берлинском университете, где многие преподаватели отзывались о нем, как об очень одаренном молодом человеке. В армию его призвали в мае 1941 года. В ноябре 1941 года он был награжден Железным крестом. В январе 1942 года был ранен и провел несколько месяцев в госпитале. В феврале 1943 года он получил второе ранение и вновь попал в госпиталь. С какой стороны ни посмотри, очень достойная личность. В этом блестящем послужном списке была, однако, маленькая деталь, наводящая на размышление: в госпитале, расположенном в небольшом городке Клин, никто никогда не слышал об обер-лейтенанте фон Зюдове, и в списках раненых офицеров он не числился. Штурмбанфюреру Радзинскому пришлось лично отправиться на оккупированную территорию, чтобы добыть сведения, поколебавшие железобетонное упрямство штандартенфюрера Кнобельсдорфа.

– Не волнуйся, Барбара, – мягко сказал встревоженной хозяйке Генрих. – Я скоро вернусь.

– Да, – подтвердил слова фон Зюдова оберштурмбанфюрер Клозе. – Надо уточнить кое-какие детали. Прошу вас, господин обер-лейтенант.

Надо отдать должное Генриху фон Зюдову: кем бы он ни был, оказавшись в руках гестапо, он повел себя так, словно приехал в гости к родному дядюшке. Даже тени волнения не было на его лице. Но именно в этом он, пожалуй, переигрывал. На его месте любой другой офицер вермахта, пусть даже ни в чем не повинный, попав в величественное здание на Александер-плац, почувствовал бы дрожь в коленях.

– Курите? – щелкнул портсигаром у его лица оберштурмбанфюрер Клозе.

– Нет, благодарю вас.

– Похвально, молодой человек, – одобрил его поведение Клозе. – А я закурю, с вашего позволения. Простите, я не представил вам своего коллегу – штурмбанфюрер Радзинский. Он утверждает, что был знаком с вашим отцом.

– Все может быть, – мягко улыбнулся Вацлаву обер-лейтенант.

– Скажите, фон Зюдов, вы никогда не слышали об Аннанербе?

– Нет, господин Клозе.

– А о русской деревне Мореевке?

– Трудно сказать, оберштурмбанфюрер, у русских деревень такие странные названия.

– Вы ведь были ранены под Ленинградом?

– Да. Дважды. Первый раз в январе 1942-го я был ранен в грудь. А в начале февраля 1943 года – в руку.

– Сочувствую, – вздохнул Клозе. – В августе 1942 года вы приезжали в Берлин. Останавливались в доме госпожи фон Бюлов. Я правильно излагаю факты?

– Да.

– Проблема в том, фон Зюдов, что в госпитале, где вы лечились после первого ранения, никто вас не помнит. И по документам вы там не значитесь.

– Так ведь война, оберштурмбанфюрер. В госпиталях столько раненых, что персоналу некогда запоминать их в лицо. Что же касается документов, то бумагу обычно сжигают в печках. В России, знаете ли, холодно.

– После второго ранения вы вернулись в часть и получили отпускное свидетельство. Оно подписано оберстом Венцелем 24 февраля 1943 года. Куда вы так спешили, фон Зюдов? Вы же еще не оправились от раны?

– Хотел повидаться с близкими.

– Понимаю, – сочувственно кивнул головой Клозе, – сам был молодым. Но вот ведь незадача, Генрих: оберст Венцель был убит 16 февраля 1943 года. Он никак не мог подписать вам отпускное свидетельство 24 февраля.

– Это моя вина, оберштурмбанфюрер, – смущенно почесал подбородок фон Зюдов. – Я уговорил Венцеля поставить это число. Лишняя неделя к отпуску не помешает.

Клозе насмешливо глянул в сторону приунывшего Радзинского. Похоже, фон Зюдов посадил-таки в лужу настырного поляка. Чего и следовало ожидать. Экая, право, беда – нестыковка в документах. Да их сейчас и в Берлине оформляют из рук вон, а уж о фронтовых условиях и говорить нечего. Захотелось вот покойному Венцелю подарить обер-лейтенанту фон Зюдову лишнюю неделю отпуска, он это и сделал. На беду оберштурмбанфюрера Клозе, которому придется теперь по этому поводу писать кучу бумаг.

– Я прошу вас, Клозе, отправить обер-лейтенанта на медицинское освидетельствование, – спокойно сказал Радзинский, когда фон Зюдова вывели из кабинета.

– Зачем?

– Я хочу знать, был этот человек ранен или нет? Шрамы-то на его теле должны остаться.

Предложение оказалось разумным, и Клозе возражать не стал в тайной надежде, что медики посрамят опрометчивого штурмбанфюрера. Но, увы, надежды Клозе не оправдались. Врачи подтвердили лишь легкое ранение в руку, а вот от первого ранения в грудь никаких следов на теле обер-лейтенанта фон Зюдова не осталось. Клозе прочитал заключение, поморщился и бросил его через стол Радзинскому.

– Вы позволите мне сообщить об этом фон Кнобельедорфу, господин Клозе?

– Конечно, Вацлав. Это ведь ваша инициатива. Вам и карты в руки.

– Благодарю.

Ответ пришел не от Кнобельсдорфа, а от самого рейхсфюрера Гиммлера. Обер-лейтенанта Генриха фон Зюдова приказано было доставить в замок Вевельсбург, находящийся в Вестфалии. Карл Клозе взглянул на Радзинского с уважением. Похоже, этот поляк посвящен в какую-то важную государственную тайну, о которой Клозе может только догадываться.

– Странно, что судьбой этого мальчишки заинтересовался рейхсфюрер? Вы не находите, Вацлав?

Радзинский сигарету из портсигара оберштурмбанфюрера взял и с удовольствием ею затянулся.

– Американские?

– Я наступил на хвост одному спекулянту. Отличный табак, Вацлав. Так что же с мальчишкой?

– Он оборотень, Карл.

– Это я понял из заключения медиков, – усмехнулся Клозе.

– Я говорю это не в переносном смысле, а в прямом, – уточнил Радзинский. – Этот молодой человек, как я подозреваю, способен превращаться в волка самым натуральным образом. Во всяком случае, таким странным даром обладал его папа Лютый. Отъявленный большевик, чекист, с которым у меня связано немало страшных воспоминаний. Я охотился за ним в течение года, а когда поймал… В общем, лучше бы я его не ловил. Из моего отряда в сто человек уцелел только я один, но только потому, что он счел меня мертвым.

– Вы шутите, Вацлав? – неуверенно улыбнулся Клозе. – Я с детства слышу сказки об оборотнях, но до сих пор мне ни разу не удалось потрогать их руками.

– Считайте, что вам повезло, Карл, – сухо отозвался Радзинский. – Я рассказал вам это только для того, чтобы вы знали, с кем имеете дело. И держались настороже.

– Но он ведь не оказал нам никакого сопротивления?

– Волк никогда не охотится возле своего логова, господин оберштурмбанфюрер.

Клозе штурмбанфюреру Радзинскому не поверил, поляк явно был сумасшедшим. И сумел заразить своим сумасшествием не только штандартенфюрера Кнобельсдорфа, коменданта замка Вевельсбург, но, похоже, и самого рейхсфюрера. Карл Клозе считал себя человеком прагматичным, не склонным к романтическим фантазиям, а потому скептически относился к оккультным увлечениям Гиммлера. Мистические обряды ордена СС, проводившиеся в замке Вевельсбург, вызывали у него презрительную усмешку. Впрочем, эту усмешку он мог позволить себе только наедине с зеркалом. Гиммлер слишком серьезно относился к своим оккультным затеям, чтобы позволить какому-то там оберштурмбанфюреру усомниться в их значимости для Третьего рейха. Впрочем, кто знает, не исключено, что с помощью таких жеребцов, как Генрих фон Зюдов, рейхсфюреру действительно удастся улучшить человеческую породу.

– Но ведь этот парень, кажется, славянин?

– А какое это имеет значение, Карл, если в его крови есть божественная искра. Вы должны доставить Генриха фон Зюдова в Вевельсбург живым и невредимым, господин Клозе. Помните, это приказ рейхсфюрера.

Черт его знает, чем занимаются эти люди, когда рейх, напрягая все силы, ведет кровопролитную войну на Восточном фронте! После поражения под Сталинградом Клозе впервые ощутил холодок в сердце. Ему вдруг пришло в голову, что война может закончиться совсем не так, как планировали германские стратеги. А сам Третий рейх, чего доброго, съежится до размеров волчьего капкана, в который угодят не только фюрер и рейхсфюрер, но и честный служака Карл Клозе.

В последнее время Берлин бомбили все чаще. И сейчас, глядя в усыпанное звездами небо, оберштурмбанфюрер Клозе думал не о погоде, а о русских и английских самолетах, которые могут помешать ему выполнить приказ рейхсфюрера. Ворота тюрьмы распахнулись, и оттуда выкатился крытый брезентом грузовик. Унтершарфюрер Лемке, сидевший рядом с шофером, пулей вылетел из кабины и вскинул руку в партийном приветствии.

– Хайль, – небрежно отозвался Клозе, поеживаясь от свежего ветерка. Снег на берлинских улицах уже давно растаял, но по ночам подмораживало. – Сколько у вас людей?

– Семнадцать человек, включая меня и шофера, господин оберштурмбанфюрер, – доложил Лемке. – Арестованный в кузове. В кандалах, как вы и приказали.

– Продолжайте движение, – махнул рукой Клозе и, обернувшись к штурмбанфюреру Радзинскому, спросил: – Вы довольны?

– Будем надеяться, что все обойдется, – вздохнул тот, усаживаясь на заднее сиденье «опеля».

Клозе устроился рядом с Радзинским и небрежно хлопнул шофера по плечу перчатками.

– Держись в десяти метрах от грузовика.

До военного аэродрома, расположенного в пригороде Берлина, было не более двадцати километров. Клозе рассчитывал проделать этот путь минут за сорок. Конечно, унтершарфюрер Лемке мог бы справиться и сам, но Клозе недаром слыл человеком ответственным и посчитал неудобным проигнорировать личное распоряжение рейхсфюрера.

– Вы полетите вместе с арестованным, Вацлав?

– Нет, оберштурмбанфюрер, я задержусь в Берлине еще на один день.

Радзинский боялся мальчишки. Клозе не поленился и ознакомился с личным делом нового знакомого. Его удивило даже не то, что штурмбанфюрер служил в Охранном отделении Российской империи, а то, что его характеризовали как ясновидящего. И это в официальном документе! Теперь понятно, почему этого человека так привечает старый дурак Кнобельсдорф, помешанный на мистике и оккультизме.

– Вы действительно способны предсказывать будущее, Вацлав?

– Иногда. В момент наивысшего напряжения сил. Кроме того, я умею читать чужие мысли, Карл. Оставшись без средств к существованию, я почти пять лет развлекал этим почтенную публику.

– Мысли, как я понимаю, были небогатые.

– Вы правы, Карл. Так продолжалось до тех пор, пока в двадцатые годы в Мюнхене я не встретил одного человека. Я предсказал ему великое будущее и не ошибся.

– И как звали этого человека?

– Адольф Гитлер. Он вспомнил обо мне, когда пришел к власти. Я понимаю ваш скептицизм, Карл, и не виню вас. Вы прагматик, вам чужд мистицизм. Но поверьте мне на слово: от успеха нашей с вами миссии зависит будущее Третьего рейха.

Если бы Карл Клозе был идиотом, он, безусловно, поверил бы штурмбанфюреру Радзинскому. Но с мозгами у него было все в порядке. И сейчас он мечтал только об одном: скорее довести пойманного юнца до аэропорта и посадить его в самолет. Конечно, самолет могут сбить, но за небо над Германией оберштурмбанфюрер Клозе, к счастью, ответственности не несет. Все претензии к рейхсмаршалу Герингу.

Движок «опеля» зачихал, когда обе машины уже выехали за пределы Берлина. Грузовик стал стремительно отрываться от сопровождающей его легковой машины и очень скоро утонул в ночи. Оберштурмбанфюрер выругался:

– Курт, я отправлю тебя на Восточный фронт, если ты не исправишь поломку за три минуты. Франц, помоги ему.

Шофер и охранник пулей вылетели из машины. Радзинский нервно забарабанил длинными холеными пальцами по стеклу.

– Не волнуйтесь, штурмбанфюрер, мы их догоним.

– Будем надеяться, Карл.

Курт уложился в отведенные ему три минуты и соколом пал за руль. «Опель» рванулся с места, освещая неверным светом фар пустынную в эту пору дорогу.

– Бензопровод засорился, господин оберштурмбанфюрер. Разве ж это горючее. Его только в танки заливать.

– Гони! – процедил сквозь зубы Клозе.

Особенного беспокойства оберштурмбанфюрер не испытывал. Грузовик двигался со скоростью сорок километров в час и не мог оторваться далеко за те три минуты, что Курт прочищал бензопровод. Предположение Клозе оправдалось уже через пять минут, он собрался было пошутить по поводу своего ясновидения, но осекся. Грузовик стоял на обочине. Возможно, унтершарфюрер Лемке, заметив пропажу «опеля», решил притормозить, хотя это и противоречило данным ему инструкциям.

– Там кто-то лежит, – дрогнувшим голосом проговорил Курт и остановил машину метрах в пятнадцати от грузовика.

Оберштурмбанфюрер Клозе, с вальтером в руке, первым покинул «опель» и почти побежал к грузовику. В затылок ему дышали Курт и Франц, вооруженные автоматами. Картина, открывшаяся их глазам, была ужасной. Прикрывавший кузов грузовика брезентовый тент был разодран в клочья. А вокруг машины лежали растерзанные тела охранников. Именно растерзанные, иного слова Клозе подобрать не мог.

– Что же это такое?.. – в ужасе спросил Карл подбежавшего Радзинского.

Но штурмбанфюрер только крестился и беззвучно шевелил посиневшими губами. Лицо его напоминало маску ужаса. Перепуганный Курт выпустил длинную очередь в темноту. А в ответ из темноты раздался такой угрожающий рык, что у Клозе волосы зашевелились на голове.

– Лемке жив, – крикнул Франц, успевший открыть дверцу кабины.

– Тащите его в «опель», – крикнул Клозе и тоже выстрелил из вальтера в пугающую пустоту.

Курт и Франц бросили Лемке, истекающего кровью, на заднее сиденье. Там же с трудом разместились Радзинский и Клозе. Курт, совсем, видимо, потерявший голову, бросил было машину вперед. И Карл Клозе вдруг увидел в свете фар жуткое, заросшее белой шерстью существо.

– Назад, Курт, – взвизгнул Радзинский.

Но шофер явно не нуждался в понукании и мгновенно развернул «опель», демонстрируя при этом чудеса вождения. Клозе обернулся. Монстра на дороге не было. Зато там стоял человек в мундире офицера вермахта и почти дружелюбно махал рукой вслед удаляющейся машине.

– Кто это был? – спросил Клозе, склоняясь над очнувшимся от тряски унтершарфюрером.

– Оборотень, – прохрипел Лемке. – Это был оборотень, оберштурмбанфюрер. Клянусь.

Глава 23

ЗАКЛИНАНИЕ

Щеголева привели в чувство довольно быстро, не прибегая к помощи врачей. Зато Васильева не удалось оживить даже быстро примчавшимся медикам. Двое одетых в белые халаты мужчин, возможно даже сотрудников Конторы, уверенно констатировали смерть.

– А отчего он умер? – спросил Клыков.

– Вскрытие покажет, – пожал плечами один из врачей.

– Никаких вскрытий! – резко обернулся к нему Иванов. – Слышите. Только внешнее обследование. Задействуйте все имеющиеся у вас приборы. Просветите его рентгеном, наконец. В этом человеке должна теплиться жизнь. Он умирал уже дважды.

Врачи посмотрели на полковника с удивлением, но возражать не стали. Иванов отправил с ними двух своих людей со строгим наказом позвонить ему, как только покойник воскреснет. Прибежавших сотрудников охраны отеля Иванов выставил за дверь, приказав молчать о случившемся. После чего приступил к допросу свидетеля.

– У вас коньяк есть, Борис Степанович?

– Есть, – кивнул дипломат, обретший дар речи. – Там, на столике, возле кресла.

Коньяк выпили молча и не чокаясь. И не за помин души бизнесмена Васильева. Присутствующим было не до церемоний, а хозяину гостиничного люкса тем более. Щеголев даже после выпитой рюмки спиртного продолжал испуганно коситься на Германа Воронина.

– Может, вы объясните нам наконец, Борис Степанович, чего вы так испугались? – спросил Иванов.

– А вы бы на моем месте не испугались?! – огрызнулся дипломат. – Можно я сяду в кресло, ноги совсем не держат!

– Садитесь, – великодушно разрешил полковник. – Только имейте в виду, господин Щеголев: сегодня нам удалось вас защитить, но я не могу ручаться за завтрашний день. Если, конечно, вы доживете до завтра.

– Но я же не знал, слышите, не знал! – Дипломат провел подрагивающими пальцами по мокрому от пота лицу. – Это черт знает что! Ну кто бы в это поверил на моем месте?!

– В клад вы, однако, поверили, – мягко укорил его Воронин.

– Так ведь трудно было не поверить, держа в руках этот великолепный кубок.

– Ваша бывшая жена извлекла его из тайника своего прадеда? – спросил Герман.

– Вы и это знаете… – вздохнул Щеголев. – Да, он был гестаповцем. Если бы я узнал об этом до свадьбы, то сумел бы совладать со своими чувствами. Конечно, времена сейчас не те, но подобное родство, согласитесь, не красит российского дипломата.

– А почему этот кубок оказался у вас, а не у вашей жены?

– Его трудно было вывезти из Германии. А дипломатический багаж не проверяется. В общем, я воспользовался служебным положением. А потом сказал жене, что кубок пропал. Не хотел отдавать его этой психопатке. Наши отношения к тому времени окончательно разладились.

– И вы обратились за помощью к своему старому знакомому Аркадию Валерьевичу Сабурову? – спросил Иванов.

– Да. Я пересказал ему историю кубка.

– И как он к этому отнесся?

– Так же как и я – с недоверием. Но тем не менее он навел справки в своем ведомстве. Сабуров хоть и вышел в отставку, но имел доступ к архивам. И будучи далеко человеком не бедным, всячески поддерживал своих действующих коллег. Поймите, он не был корыстолюбив. Так же, впрочем, как и я. Но это ведь наши ценности, с какой же стати их отдавать кому попало?

– Иными словами, вы собирались передать найденный клад государству? – насмешливо спросил Клыков.

– Не понимаю вашей иронии, молодой человек, – надменно вскинул седеющую голову Щеголев. – А какие в этом могут быть сомнения? Конечно, мы рассчитывали на свои законные двадцать пять процентов, но не это было главным. Хотелось спрятанные ценности вернуть государству.

– И ради этого вы пошли на убийство нескольких человек? – прищурился Иванов.

– Не надо шить мне мокрое дело, товарищ полковник, – окрысился Щеголев. – Я здесь совершенно ни при чем. Но Сабуров был человеком старой школы. Кроме того, он где-то раскопал в своих архивах, что там, в Мореевке, хранится нечто, не укладывающееся в привычные рамки.

– Он что, был мистиком?

– Не замечал, – пожал плечами Щеголев. – Но, похоже, он нашел документальные подтверждения тех событий, о которых писал в своем дневнике штурмбанфюрер Радзинский. Я же всегда считал прадедушку своей бывшей жены психопатом. Да и какой нормальный человек в это поверит? Представьте себе, господин Воронин, он утверждал, что ваши дедушка и прадедушка были оборотнями в погонах. Причем погоны они носили не только наши, но и немецкие. Вам имя Генрих фон Зюдов ничего не говорит?

– Нет, – пожал плечами Воронин.

– А вот Радзинский утверждал, что именно под этим именем ваш дедушка был известен гестапо. И будучи арестованным оберштурмбанфюрером Клозе в 1943 году, он бежал из-под стражи, обернувшись волком. При этом он когтями и клыками порвал на куски семнадцать эсэсовцев. Радзинский утверждал, что видел это собственными глазами. По-вашему, я должен был ему поверить?

– Но Сабуров поверил?

– Я не могу утверждать, но, видимо, да. Он знал об этом деле больше меня.

– А Сабуров читал записки Радзинского?

– У меня была ксерокопия этих записок. Разумеется, я их ему показал.

– Ну а зачем вы приехали в Санкт-Петербург, господин Щеголев?

– Хотел все выяснить на месте.

Дипломат явно многое недоговаривал. Скрытный был, судя по всему, человек, и эта скрытность могла ему стоить очень дорого. Кроме того, он кого-то очень сильно боялся. Так сильно, что готов был рискнуть собственной жизнью, чтобы угодить этому человеку. Оживший мобильник Иванова оторвал Воронина от размышлений. Он вопросительно посмотрел на полковника.

– Васильев очнулся, – сказал тот с усмешкой.

– То есть как очнулся?! – подпрыгнул в кресле Щеголев. – Он же умер, и врачи констатировали его смерть!

– Может, нам устроить очную ставку с участием киллера и жертвы? – предложил Воронин. – Вдруг им есть что сказать друг другу.

– Я протестую! – взвизгнул дипломат. – Слышите, протестую! Я не собираюсь разговаривать с живым трупом! Вы обязаны его арестовать.

– Васильева мы, конечно, изолируем, но пока жив его хозяин, мы ничего не можем гарантировать, – вздохнул Иванов. – Прежде чем войти к вам, Васильев загипнотизировал охранников, в том числе и нас с Клыковым. Если бы поблизости не оказалось господина Воронина, то вы бы сейчас с архангелами беседовали, Борис Степанович.

Щеголев искоса бросил взгляд на Воронина. Чувства благодарности к своему спасителю он явно не испытывал, но, будучи человеком неглупым от природы, отлично понимал, что попал в ситуацию, угрожающую его здоровью, а то и жизни.

– Но это ведь не может быть правдой? Не может!

Иванов бросил на колени Щеголеву две фотографии. На одной был изображен мертвый вертолетчик, а на другой – он же на входе в кафе «Старый мельник».

– Это еще один воскресший покойник, на руках у которого кровь шести человек. Не исключаю, что он придет и по вашу душу, Щеголев. Я, конечно, могу вам выделить целый полк охранников, но боюсь, что и они вас не спасут. За вами охотится Зверь, господин дипломат, а я всего лишь человек, это вы можете понять?

Щеголев молчал, пот градом катился по его лицу, судя по всему, он лихорадочно просчитывал ситуацию и не находил выхода. Борис Степанович был достаточно информирован, для того чтобы понять – полковник Иванов не блефует. Уж если Зверь сумел добраться до генерала Сабурова (несмотря на весь опыт последнего и хорошо обученную охрану), то у человека мирной профессии вообще нет шансов, чтобы уцелеть в противостоянии с монстром.

– Искать кубок вас заставила бывшая супруга? – задал наводящий вопрос Воронин.

Щеголев вздрогнул и вскинул на Германа испуганные глаза.

– Откуда вы знаете? Вы что, тоже ясновидящий?

– Можно сказать и так. Хотите – заключим сделку: я буду оберегать вашу жизнь, а вы расскажете нам, зачем вашей супруге понадобился кубок.

– Откуда же мне знать, зачем этой дуре понадобилась старинная посудина, – почти простонал Щеголев. – Ко мне пришли двое и передали привет от Василисы. У меня есть три дня, после чего они не дадут за мою жизнь и медного гроша.

– Почему вы не обратились в правоохранительные органы?

– Потому что у меня рыло в пуху. А эта стерва может в два счета поломать мою карьеру. Вот я и приехал сюда, чтобы отыскать этот чертов кубок.

Ситуация стала потихоньку проясняться. Во всяком случае, Воронин обнаружил брешь, через которую можно было ворваться в стан неприятеля и нанести ему непоправимый ущерб. И пусть противостоит ему патентованная ведьма, но ведь и Герман Воронин не лыком шит. Все-таки витязь, если верить скептику Славке Клыкову.

– Мне нужен этот кубок, Георгий, и как можно быстрее.

– Ищем, – лаконично ответил бравый полковник.

Кубок нашелся к полудню. Как и предполагал Герман, Сабуров не рискнул везти его в поезде, а переслал по почте на свое имя. Московские коллеги Иванова провернули нехитрую операцию по изъятию ценой вещи у прижимистых почтовиков и уже к вечеру доставили старинную посудину в Питер. Кубок, способный вместить в себя добрых пол-литра вина, был довольно увесист. Однако более ничего примечательного и наводящего на мысль о мистической природе данного предмета Воронин не обнаружил и передал его из рук в руки историку Клыкову. Славка оказался куда более удачливым исследователем и вскоре сообразил, что чаша отвинчивается от подставки, а сама ножка полая изнутри.

– Обратите внимание, товарищ полковник, на коварство наших пращуров. В ножку заливался яд, в чашу – вино. Потом вы спокойно пили из этого кубка и передавали братину по кругу. Но перед этим нажимали вот на этот изумруд. В дне чаши появлялось микроскопическое отверстие, и яд попадал в вино. После этого ваших собутыльников выносили ногами вперед.

– Так вы считаете, Клыков, что Василиса Радзинская собирается кого-то отравить с помощью этого кубка?

– Вовсе нет, товарищ полковник. Видимо, ей зачем-то понадобился вот этот кусочек пергамента. – Клыков достал из кармана перочинный ножик и извлек из полой ножки листок, свернутый в трубку.

Воронин заглянул Славке через плечо и попытался прочитать текст.

– А почему чернила красные?

– Это, старик, не чернила, это кровь. Поразительно, что она не выцвела. Такое впечатление, что написано все это было вчера.

– Так, может, не вчера, а год назад и писала сама Василиса?

– Все может быть, Герман. Тем более что текст заклятья написан почти современным языком. Можно я его сфотографирую?

– Валяй, – пожал плечами полковник.

Увы, древний пергамент оказался с хитринкой, и цифровая фотокамера не сумела сохранить в своей памяти текст. Это было странно. Тем более что этот текст свободно читался невооруженным глазом. И очень он был похож на детский стишок. Но если кому-то хочется верить, что перед ним древнее заклятье, – на здоровье. Воронин же считал, что имеет дело с обычной фальшивкой, сварганенной нашим современником, дабы разыграть доверчивых знакомых.

Воронина сейчас волновали не литературные упражнения, а вполне насущные проблемы. Надо было что-то делать с психопаткой, вообразившей себя предтечей нового бога. Почему-то в последнее время эти предтечи поперли косяками. Куда ни плюнь – всюду сектанты. И каждый норовит объявить себя богом на глазах изумленной подобным нахальством милиции. А приказа хватать и не пущать все нет и нет. Видимо, нынешних наших правителей не прельщает слава Понтия Пилата.

– Звоните супруге, Борис Степанович. И предупредите ее, что приедете с охраной.

– Я вас подстрахую, – сказал Иванов.

– Пожалуй, – не стал спорить Воронин. – Богов я не боюсь, но вступать в битву с сектантами мне не хочется.

Офис ясновидящей Василисы занимал чуть ли не целый этаж недавно построенного здания. Воронин прикинул в уме, во сколько обошлась новоявленной пророчице аренда помещений, и присвистнул. А если учесть, что Радзинская строит храм где-то в пригороде, то приходится признать, что нужды в средствах она не испытывает. Конечно, у нас есть немало богатых буратин, готовых выложить приличную сумму за гадание на кофейной гуще, но вряд ли на их скромные пожертвования можно построить каменные палаты. Здесь явно не обошлось без щедрых спонсоров. Которые, впрочем, тоже не настолько глупы, чтобы выбрасывать деньги на ветер. Значит, у них в этом дел есть корыстный интерес. Знать бы еще какой.

– Видимо, им нужна мана, – предположил Щеголев, нервно передергивая плечами.

– Каша, что ли? – не понял Воронин, заруливая на стоянку.

– Мана – это космическая энергия, приносящая удачу, почести, богатство и славу, – пояснил Клыков, сидевший на заднем сиденье. – По-моему, я тебе это уже говорил.

– Ну, извини, запамятовал. Я с детства не люблю манную кашу. И как только вы упоминаете про эту «ману», у меня сразу же портится аппетит. Да не волнуйтесь вы так, Борис Степанович, ваша жена знает, что имеет в моем лице дело с оборотнем. Так что вы за мной как за каменной стеной.

– Меня поражает ваше легкомыслие, Герман Всеволодович, – поморщился Щеголев. – А ведь вам есть чего бояться.

– Например?

– Штурмбанфюрер Радзинский считал, что Зверь живет за счет энергии своих детей и вообще потомков. Рано или поздно они приходят к нему, и он высасывает кровь из их жил. Именно поэтому в деревне Мореевке полно старух, но очень мало стариков. Да и те, видимо, были зачаты не от Зверя или его потомков. Мне это предположение поначалу показалось бредом, но сейчас я не знаю что думать.

Воронин, уже покинувший машину и решительно шагнувший к дому ясновидящей, остановился и резко обернулся.

– Вы это серьезно, Щеголев?

– А какие в данной ситуации могут быть шутки, Герман Всеволодович? Я счел своим долгом вас предупредить (когда выяснил у господина Клыкова), что ваш прадед, ваш дед и отец умерли не вполне естественной смертью. Радзинский считал, что в этом, видимо, и был смысл древнего проклятья: вечная жизнь за счет собственного потомства.

– Но ведь у Зверя есть мана, то бишь энергия космоса, по вашим словам, зачем же ему еще кровь собственных потомков?

– Космическая энергия может принести удачу и богатство, но она не продлевает жизнь, – предположил Клыков. – Ибо жизнь – это порождение Земли. Марьи Моревны. Все логично.

Воронину такая логика не понравилась. Конечно, он мог бы махнуть рукой на домыслы неведомого и давно ушедшего в небытие штурмбанфюрера, но этому мешали наблюдения, сделанные в той же деревне Мореевке. Ни Людмила, ни ее дочь Мария так почему-то и не захотели сказать Воронину, куда же подевался их муж и отец. И еще в одном был прав Радзинский: количество женщин в Мореевке действительно превосходит количество мужчин. А вот стариков Герман там не видел. Кроме того, Воронин никак не мог забыть немецкого офицера, просидевшего у Горюч-камня более шестидесяти лет. Он словно бы ждал приезда своего внука, чтобы послать ему последнее прости.

Для Василисы Радзинской появление в ее офисе Германа Воронина явилось неприятным сюрпризом. Ведьма бросила на своего бывшего мужа такой взгляд, что любому стороннему наблюдателю становилось ясно: Борис Степанович долго на этом свете не протянет, если, конечно, слухи про порчу и сглаз имеют под собой реальную основу. Щеголев от гнева жены отмахнулся кубком, в том смысле, что торжественно передал ей реликвию из рук в руки. Похоже, Василисе очень хотелось заглянуть в нутро старинной посудины, но мешали посторонние, без стеснения пялившие глаза на ее роскошную фигуру, туго затянутую в невероятно пеструю материю. Разумеется, она могла бы вызвать накачанных молодых людей, кучковавшихся в приемной вокруг полуголой секретарши, но, видимо, решила не торопить события.

– Заклятие у меня, – сказал Воронин, присаживаясь на стул без разрешения хозяйки, которая в силу дурного воспитания не собиралась, похоже, привечать гостей. – Между прочим, мы не успели поужинать. Быть может, вы хотя бы угостите нас бутербродами?

– Вы наглец, Воронин!

– Ах, бросьте, – махнул рукой Герман. – Какие могут быть церемонии между ведьмой и оборотнем? Кстати, вы не назовете нам фамилию своего спонсора? Очень хотелось бы взглянуть на человека, вложившего в совершенно бесперспективное дело миллионы.

– Идите туда, откуда пришли, Воронин. То есть к черту. Вы все равно долго на этом свете не протянете.

– Ну почему же, – пожал плечами Герман. – У меня есть талисман, у меня есть древнее заклятье. По мнению моего друга господина Клыкова, я вполне гожусь на роль витязя, одолевающего огнедышащего дракона. У меня и имя подходящее – Ярило.

– Он вас убьет, Воронин, как убил вашего прадеда, деда и отца. Как убил несчастного Фарлафа фон Бюлова, вставшего на его пути с оберегом в руках и древним заклятьем на устах.

– Фарлаф фон Бюлов не был витязем, дорогая. В его крови не было космической искры. Он был самозванцем, за что и поплатился. Я предлагаю вам союз, Василиса. Союз против Зверя. Манную кашу делим пополам. Золото, естественно, тоже.

– Какую еще манную кашу?

– Ману небесную, то бишь космическую энергию. Кстати, вы уверены, что она приносит именно удачу? А то ведь можно нахвататься космической радиации с разрушительными последствиями для организма.

– Вы и это знаете? – нахмурилась Василиса.

– В последнее время у меня прорезался дар ясновидения. Борис Степанович не даст соврать. Впрочем, возможно, он у меня был всегда, иначе я не сделал бы карьеру на поприще сыска.

– У вашей карьеры оказался печальный финал.

– Видите ли, дорогая, то, что витязю засчитывают как подвиг, для оперативного работника всего лишь превышение служебных полномочий.

– Хорошо. Я подумаю над вашим предложением.

– Советую вам поторопиться. Иначе я найду союзников в другом месте.

Василиса в ответ лишь скривила пухлые губы. Судя по всему, ведьма была уверена в своих силах. Знать бы еще, на чем базируется ее уверенность, если она столь высокомерно бросает вызов не только оборотню, но и ФСБ. Конечно, свет на странное поведение супруги мог бы пролить Борис Степанович Щеголев, но, видимо, дипломат решил, что он и без того сказал и сделал слишком много. Тем не менее Воронин попробовал навести кое-какие справки у высокопоставленного сотрудника МИДа по выходе из офиса его премудрой супруги.

– Скажите, Борис Степанович, у вас нет знакомых масонов?

– Какие в наше время могут быть вольные каменщики? – нервно дернул плечом Щеголев.

– Ну, не масоны, так шпионы, – продолжал настаивать Герман. – Вы с супругой долго находились за границей.

– Я вас умоляю, Воронин, только не надо приписывать мне измену Родине.

– Меня интересуют спонсоры Василисы Радзинской. Вы не могли бы назвать пару-тройку имен ее знакомых, располагающих большими средствами?

– У моей бывшей супруги масса состоятельных знакомых и в России, и в Германии, но не думаю, чтобы кто-нибудь из них стал бы спонсировать эту психически неуравновешенную особу. Ридегер разве что.

– А кто он такой?

– Скользкий тип. Кажется, с аргентинским гражданством. Мы познакомились в Швейцарии. Точнее, Василиса с ним познакомилась, а я настоятельно посоветовал ей держаться от этого Альфонса подальше.

– В каком смысле – альфонса?

– Это его имя. Альфонс Ридегер. Он хвастался, что его предок был магистром Тевтонского ордена, кажется, в четырнадцатом веке. Врал, по-моему. Типичный биржевой спекулянт. Авантюрист.

– А почему у вашей супруги такое странное имя – Василиса?

– Имя ей дала бабушка, – неохотно отозвался Щеголев, настороженно озираясь по сторонам. – Очень странная женщина. Ворожея. Знахарка. Она лечила высокопоставленных лиц. И это во времена всесокрушающего атеизма. Впрочем, я ее плохо знал. Она умерла вскоре после того, как мы с Василисой поженились. Я же тогда не знал, что она привила внучке страсть ко всей этой оккультной чепухе.

– А девичью фамилию бабушки вы случайно не знаете?

– Нет. Обычная, наверное, фамилия. Она родом была из глухой деревушки и с детства напиталась суевериями.

Глава 24

ИНОСТРАНЕЦ

Воронин передал дипломата Георгию Иванову с рук на руки целым и невредимым. И попросил полковника выяснить, не появлялся ли в наших палестинах некий Альфонс по фамилии Ридегер.

Разговор происходил в «Волге» с глазу на глаз. Иванов проводил глазами своих сотрудников, уводящих дипломата в гостиницу, и кивнул головой:

– Появлялся.

Оказывается, пока Воронин обменивался любезностями с ведьмой, Иванову позвонил Седельников и сообщил, что строительство храма близ города Пушкина спонсирует некий иностранец по фамилии Ридегер. Более того, этот Ридегер предложил лейтенанту очень выгодную сделку, а именно – использовать счета его фирмы для перевода из-за границы большой суммы денег. Проблема была в том, что у Седельникова никаких счетов не было, как не было и фирмы. Впрочем, эта проблема была решаемой, и Седельников дал предварительное согласие на выгодную сделку.

– Счетами мы его, конечно, обеспечим, но есть еще одно немаловажное обстоятельство. Кажется, Иван обнаружил место, где содержится Макс фон Бюлов. Его прячут в храме, где уже во всю идут отделочные работы. Я назначил Седельникову встречу на семь вечера. Он должен проводить нас до храма. Я прихвачу на всякий случай двоих ребят. Думаю, этого будет достаточно. По словам Седельникова, ночью в храме остаются только сторожа. Так что с этой стороны проблем не будет.

Воронин бросил взгляд на часы. Время давно уже было не обеденное, тем не менее он считал, что перед столь ответственной операцией следует подкрепиться. Иванов не возражал. Герман поручил свой примелькавшийся «форд» заботам Клыкова и отправился в ресторан «Славянский базар» на плебейской «Волге», имея, впрочем, в качестве водителя полковника ФСБ. На входе в ресторан они нос к носу столкнулись со следователем Песковым. Герман рассыпался в извинениях, но Юрий Григорьевич лишь рукой махнул. Ничего странного в появлении следователя именно в этом ресторане, конечно, не было, поскольку «Славянский базар» был расположен недалеко от прокуратуры, тем не менее Воронин навел справки у знакомого официанта и выяснил, что Песков сидел за столиком у окна с иностранцем.

– А почему вы решили, что этот брюнет иностранец?

– Он разговаривает с акцентом.

– Они общались?

– Я не прислушивался. Кажется, да. Ваш знакомый назвал иностранца Альфонсом.

Иностранец как ни в чем не бывало сидел за своим столиком и с аппетитом поглощал блинчики с черной и красной икрой. Был он смугловат и темноволос, возраст – около сорока, худощав и представителен на вид. Словом, по всем статьям добропорядочный обыватель, приехавший в Санкт-Петербург, чтобы полюбоваться на творение Петра Великого и полакомиться национальной кухней.

– Приятного аппетита, – пожелал гостю северной столицы Воронин, присаживаясь к столу. – Вы не возражаете?

Почти все столики в ресторане были заняты, так что претензии джентльменов на два освободившихся стула вряд ли можно было назвать необоснованными.

Иностранец улыбнулся и вежливо кивнул головой.

– Настоятельно рекомендую вам попробовать стерлядь. Ее здесь изумительно готовят, – сказал бывший опер.

– Благодарю.

– Извините, я не представился. Герман Воронин.

Иностранец бросил на слишком навязчивого аборигена недовольный взгляд, но все-таки назвал себя:

– Альфонс Ридегер. Я из Аргентины.

– Интересуетесь русской стариной?

– Только с гастрономической точки зрения, – усмехнулся Ридегер. – Извините, господин Воронин, но мне нужно идти. Приятно было с вами познакомиться. А стерлядь я обязательно попробую в следующий раз.

Ридегер действительно говорил по-русски с акцентом, зато правильно расставлял ударения и не путался в падежах. Интересно, о чем же они беседовали со следователем Песковым? Неужели только о русской кухне? Воронин проводил иностранца глазами, Ридегер приветливо помахал ему от двери рукой.

– Мне нужны сведения о бабушке Василисы Радзинской.

– Зачем? – удивленно вскинул глаза Иванов, занятый как раз той самой стерлядью, которую только что нахваливал Воронин.

– Эта дама, я имею в виду премудрую Василису, смутила питерскую языческую элиту своей претензией на божественное происхождение. Согласись, Георгий, для такой претензии должны быть хоть какие-то основания. Кроме того, Щеголев до поросячьего визга боится бывшую жену. У него руки затряслись, когда он ее увидел. Причем, как мне кажется, Борис Степанович даже самому себе не признается в этом своем почти мистическом чувстве. У меня был опыт близкого общения с одной женщиной из Мореевки, так вот в момент страстных объятий мне показалось, что сквозь ее прекрасный лик проступили звериные черты. Кто знает, быть может, и Щеголев заметил нечто подобное у Василисы.

– Ты меня пугаешь, Герман, – нахмурился Иванов.

– Проверь также родословную Юлии Песковой. Мне кажется, что встреча Юрия Григорьевича с Альфонсом Ридегером была не случайной.

– Ладно, я наведу справки.

Ровно в семь вечера, как и договаривались, Седельников подсел на заднее сиденье «Волги», потеснив двух молчаливых сотрудников полковника Иванова. Вид у него был взволнованным. Первым делом он пригладил волосы и поправил сбившийся галстук.

Воронин с интересом наблюдал за лейтенантом.

– Кажется, вы поссорились с Юлией, молодой человек?

– Не с Юлькой, а с Наташкой, – смущенно улыбнулся Седельников. – Это моя подруга. Она где-то увидела нас и приревновала.

– И приревновала, как мне кажется, не без причины? – вскользь заметил Иванов, трогая машину с места.

– Да ничего подобного, – обиделся лейтенант. – Не было у нас ничего с Юлькой. Клянусь. Что же мне, и для вас теперь справку брать?

Воронин рассмеялся, Иванов усмехнулся, даже молчаливые сотрудники ФСБ выказали некоторые признаки оживления. Возмущение Седельникова было вполне оправданным. Человек, можно сказать, работал в тылу врага, не щадя живота своего, а тут сплошные подозрения, причем сразу с двух фронтов.

– Юлька была любовницей Семена Морозова, – выпалил лейтенант.

Это были важные сведения. Впрочем, Воронина они не очень удивили. Капитан Морозов, царство ему небесное, пользовался большим успехом у дам. Другое дело, что не следовало бы ему вмешиваться в семейную жизнь хорошего знакомого и соблазнять его жену. Но, как говорят в таких случаях циники, сердцу не прикажешь, а жеребячий пыл морализаторскими сентенциями не унять.

– Откуда ты это знаешь?

– Видел в сумочке у Юльки фотографии. Случайно. Ну или почти случайно. Она оставила сумочку раскрытой, и я в нее заглянул. Там они сняты в достаточно откровенных позах. А потом Юлька попросила у меня денег. Сказала, что ее шантажирует один негодяй.

– И вы, товарищ лейтенант, отдали ей сто тысяч рублей казенных денег, – догадался Воронин.

– В общем, да, – покраснел Седельников. – А как я еще мог ей доказать, что действительно занимаюсь бизнесом? Ведь для бизнесмена это не очень большие деньги, правда?

– Вы поступили правильно, – спокойно отозвался Иванов. – Круглов, выдай товарищу лейтенанту еще пятьдесят тысяч на карманные расходы.

Широкоплечий блондин, сидевший рядом с лейтенантом, полез во внутренний карман пиджака и вытащил оттуда пачку денег. Седельников облегченно вздохнул. Судя по всему, он никак не ожидал, что растрата казенных денег так легко сойдет ему с рук. И не сошла бы, работай лейтенант на родное милицейское ведомство. Но у ФСБ, видимо, свои представления о том, сколько можно потратить агенту, засланному в тыл врага.

Впрочем, Герман тоже считал, что Седельников поступил правильно, ибо добытые им сведения стоили тех денег, которые он потратил. Во-первых, всплыл Альфонс Ридегер, о существовании которого ни Воронин, ни Иванов не догадывались, а во-вторых, появились основания полагать, что подозрения Германа в отношении следователя Пескова не были такими уж беспочвенными. У Юрия Григорьевича были, оказывается, причины не любить капитана Морозова. Скорее всего, Морозов заподозрил, что с его любовницей что-то не так. Но, видимо, подобно Воронину, решил, что ему это просто чудится. Мало ли что может показаться человеку в момент любовного экстаза! Но, должно быть, последние события заставили капитана взглянуть на свои взаимоотношения с Юлией Песковой под иным углом зрения. Он попытался выйти через Юлию на Василису Радзинскую, однако его попытались задержать звонком по телефону. А потом, когда поняли, что договориться с ним не удастся, остановили пулей. Выходит, капитана Морозова устранила Василиса, а Воронин совершенно напрасно грешил на Зверя. Вот стерва, такого мужика угробила!

– А как ты узнал, что они прячут фон Бюлова в храме?

– Я не уверен, что это немец. Просто, когда Ридегер предложил мне сделку, я сказал, что не хочу ввязываться в темные дела. Тем более сейчас, когда кругом сплошные террористы. Но Альфонс ответил, что деньги пойдут на завершение культового сооружения. И что дело это благородное. И вообще мне не о чем волноваться. Просто для него неудачно сложились обстоятельства. У него был надежный партнер, но он внезапно скончался от инсульта. И вот теперь он ищет порядочного человека, чтобы завершить начатое. Между прочим, он сказал, что храм этот католический. Я поинтересовался, почему он строит храм в России, а не в Аргентине или в Европе. Он мне ответил, что делает это во искупление грехов своего деда перед нашей страной. Тот якобы служил в СС, но перед смертью раскаялся и умолял своего внука по возможности возместить русским ущерб. Вот и пусть Альфонс потратит часть его денег на возведение храма. Я сделал вид, что поверил, но попросил показать мне этот храм. Ридегер охотно согласился. На следующий день мы с Юлькой отправились в пригород. Храм действительно практически готов, да вы сами увидите, но там еще идут отделочные работы. Этого человека я заметил случайно. Там есть окно в подвале, забранное решеткой, – вот через нее я и увидел бледное лицо, заросшее щетиной. А потом оно исчезло, словно человека силой оттащили прочь. Я сделал вид, что ничего не заметил, а вернувшись в Питер, позвонил товарищу полковнику.

– Значит, вы были там сегодня утром?

– Да.

– Ридегер был с вами?

– Нет. Меня возила Юлька. Точнее, мы с ней ездили на той машине, которую мне выделил товарищ полковник.

– А с Ридегером вас познакомила Юлия Пескова?

– Да. Когда я ей дал сто тысяч, она сказала, что вернуть мне их не сможет, зато познакомит меня с одним иностранцем, который предложит мне выгодную сделку. Вот и познакомила.

– А про своего мужа она ничего не говорила? – спросил Воронин. – Может, его тоже шантажировали?

– Нет, ничего. А я не рискнул спрашивать.

– А с ворожеей она тебя свела?

– Пока нет, но обещала это сделать завтра.

Нельзя сказать, что храм был уж очень велик. Другое дело, что его внешний облик не очень согласовывался ни с православной традицией, ни с католической. Впрочем, Герман не был большим знатоком в архитектуре, а сгустившаяся темнота помешала ему рассмотреть храм во всех подробностях. Будущее языческое капище было обнесено хлипким забором, способным защитить разве что от собак. Во дворе стояли три строительных вагончика, в одном из которых горел свет. Судя по всему, там находились сторожа. Иванов махнул рукой, и Круглов с напарником скользнули к приоткрытой двери. Из вагончика послышался шум, который, впрочем, тут же стих. Товарищи из ФСБ умели обращаться со своими оппонентами на языке жестов.

– Связали? – спросил полковник.

– Так точно, – отозвался Круглов.

Дорога к храму оказалась открытой. В темноте Воронин зацепился за торчащую в земле арматурину и едва не грохнулся посреди двора в полный рост. Его успел подхватить под руку расторопный Седельников.

– Осторожнее, товарищ майор.

Храм был заперт на огромный замок, который, однако, не помешал Круглову проникнуть в помещение. Воронин оглянулся: во дворе царили тишина и благолепие. И только где-то в отдалении лаяли собаки. Пока все складывалось успешно, как и предрекал лейтенант Седельников. Однако стоило Герману переступить порог храма, как он почувствовал смутное беспокойство. Появилось вдруг странное ощущение, что он здесь бывал. Это ощущение усилилось, едва он повел лучом фонарика по стенам храма, и стало особенно сильным, когда Герман шагнул вслед за Седельниковым к лестнице, ведущей в подвал.

– На этой лестнице двенадцать ступенек, – сказал вдруг Воронин.

– Сейчас посчитаем, – донесся из темноты бодрый голос лейтенанта. – Угадали, товарищ майор.

Однако Воронина собственная проницательность почему-то не обрадовала. Машинально он прикоснулся к оберегу, висевшему на груди. И тут же по стене заплясали огненные буквы. От неожиданности Герман вскрикнул, оттолкнул зазевавшегося Седельникова в сторону, выхватил пистолет и выстрелил в темноту.

Темнота отозвалась очередью из автомата Калашникова. Стоявший рядом с Германом молчаливый напарник Круглова сломался пополам и уткнулся лбом в цементный пол.

– Засада! – крикнул Седельников, но Воронину уже и без подсказки лейтенанта стало ясно, что их здесь ждали.

Глава 25

РЕЙХСФЮРЕР

Оберштурмбанфюрер Клозе готовился к большим неприятностям. Появилась реальная возможность отправиться рядовым на Восточный фронт. И хотя сам Карл особой вины за собой не числил, у рейхсфюрера Гиммлера могло сложиться совсем иное мнение на этот счет. Любому здравомыслящему человеку объяснения оберштурмбанфюрера могли показаться бредом, а то, что Клозе написал в объяснительной сущую правду, вряд ли послужит ему оправданием в глазах высоких начальников. Ну кто же поверит, что добросовестный служака Карл Клозе столкнулся с оборотнем, передушившим его солдат, как котят? Да если бы самому Клозе какой-нибудь его подчиненный стал рассказывать подобные сказки, он бы этого шутника согнул в бараний рог. Сам Карл пытался смягчить отчет о происшествии на дороге, придать ему реалистический характер. Он испортил кучу бумаги, пока штурмбанфюрер Радзинский не посоветовал ему описать все, как было. И в качестве образца предложил свой отчет. Поляк не только не затушевывал мистическую сторону ночного происшествия, но и всячески ее раздувал, опираясь на показания унтершарфюрера Лемке, которые вполне могли быть бредом тяжело раненного человека.

– Только правда нас спасет от гнева рейхсфюрера, господин Клозе. В конце концов, и вы, и я видели этого монстра собственными глазами.

– А вдруг нам это только почудилось?

– Почудится может одному, но не четверым. А потом, как вы еще объясните чудовищные рваные раны на телах наших убитых солдат? Прикажете считать это делом рук партизан и подпольщиков? Господь с вами, Карл. Одно дело – оборотень, существо мистического порядка, и совсем другое – партизаны. И где? Почти в самом сердце рейха. Вы представляете, как отреагирует фюрер, если ваша объяснительная попадется ему на глаза? И что он скажет по этому поводу Гиммлеру?

Клозе представил и поспешно щелкнул зажигалкой. Радзинский был кругом прав. В конце концов, оберштурмбанфюрер Клозе – всего лишь человек. До сих пор он успешно боролся с врагами рейха, но нельзя требовать от него невозможного. С посланцами ада ему не совладать.

На Восточный фронт Клозе не отправили. Ему было приказано явиться в замок Вевельсбург для объяснений. Вместе с ним туда же отправились штурмбанфюрер Радзинский и дворецкий госпожи фон Бюлов – Рихард Рильке. Присутствие последнего в самолете показалось Карлу лишним, но, видимо, у Манфреда фон Кнобельсдорфа, коменданта орденского замка СС, было на этот счет свое мнение. Клозе сильно нервничал, Радзинский сохранял спокойствие, а Рильке, похоже, пребывал в прострации и за все время полета не произнес ни единого слова. Впрочем, и Клозе с Радзинским было не до разговоров. Все, что можно было сказать по поводу случившегося, было уже сказано, а теперь оставалось только ждать решения начальства и молить Бога о том, чтобы он наставил рейхсфюрера Гиммлера на путь разума, что в данных обстоятельствах было сделать чрезвычайно трудно. Карл Клозе крайне редко обращался к Всевышнему за поддержкой и очень надеялся, что в этот раз его голос будет услышан.

В Вевельсбурге Клозе поджидал сюрприз: в кабинете, куда привел прибывших затянутый в черный мундир офицер, их поджидал сам рейхсфюрер Гиммлер. Карл мгновенно вытянулся в струнку и выбросил руку в партийном приветствии. Рейхсфюрер равнодушно махнул рукой, что можно было расценить и как ответ, и как приглашение. Ни Клозе, ни Радзинский, ни тем более Рильке, вконец сомлевший от присутствия значительного лица, не тронулись с места.

– Садитесь же, господа, – с ноткой раздражения в голосе произнес Гиммлер и, повернувшись к стоящему у стола фон Кнобельсдорфу, добавил: – Докладывайте, Манфред.

Из доклада штандартенфюрера Кнобельсдорфа Клозе узнал, что неуловимый Генрих фон Зюдов не ограничился бесчинствами на дорогах и через сутки проник на тщательно охраняемый СС объект «Би-12». Что это был за объект и чем там занимались германские ученые, Кнобельсдорф не уточнил. Видимо, Гиммлер был в курсе, а остальным знать о ведущихся там научных исследованиях не следовало. Впрочем, после визита проклятого оборотня исследования на объекте уже не велись. Штандартенфюрер логично предположил, что Генрих фон Зюдов, а точнее Воронин, был направлен в Германию именно с целью уничтожения этого объекта. Хотя не исключено, что он попытается проникнуть и на другие.

Клозе, внимательно слушавшего Кнобельсдорфа, бросало то в жар, то в холод. С одной стороны, диверсант, проникший на объект, охраняемый тремя сотнями отборных эсэсовцев, был существом незаурядным. С другой – упустил Воронина именно оберштурмбанфюрер Клозе. И если этот оборотень и дальше станет столь же успешно орудовать на территории рейха, то претензии к Клозе будут только возрастать.

– Вы считаете, что Воронин неуловим и неуязвим? – негромко спросил Гиммлер у Манфреда.

– Трудно сказать, рейхсфюрер, – ушел от прямого ответа Кнобельсдорф. – В любом случае, он очень опасен.

Глаза Гиммлера сверкнули из-под очков в сторону Клозе. Оберштурмбанфюрер немедленно вскочил на ноги.

– Мне кажется, он все-таки уязвим. Во всяком случае, наши врачи обнаружили свежий шрам на его руке.

– Что думаете вы, господин Радзинский?

– У меня есть основания полагать, рейхсфюрер, что его превращения требуют определенного количества энергии, то есть они не могут происходить часто. Поэтому, совершив эти преступления, оборотень, скорее всего, перейдет линию фронта. Он ведь был здесь летом сорок второго года, и теперь уже можно с полным основанием полагать, что взрыв на объекте «Би-5», а возможно, и на танковом заводе – это его рук дело. Видимо, он нуждается в регулярной подпитке энергией, которую, вероятно, получает в логове Зверя. Я хорошо знал его отца и еще тогда удивлялся, почему он так редко пользуется своим даром, предпочитая действовать с помощью маузера. Правда, в стрельбе он был истинным виртуозом.

– Выходит, на какое-то время мы избавлены от его нападений?

– Думаю, да. Но он обязательно вернется. Быть может, через месяц, быть может, через полгода. В любом случае, он уязвим, и в этом я абсолютно согласен с оберштурмбанфюрером Клозе.

– Но если он уязвим, Радзинский, то почему вы его упустили? – холодно спросил рейхсфюрер. – Вы могли взять с собою не семнадцать, а сто, двести, триста солдат!

– И мы потеряли бы их всех, только и всего, – спокойно отозвался Радзинский. – Дело ведь не в физической силе оборотня, а в той парализующей энергии, которую он распространяет. В моем отряде было сто человек, когда мы столкнулись с Лютым летом 1919 года, в живых остался я один.

– Но если ваш оборотень так силен, то почему он не убил фюрера или меня?

– Возможно, рейхсфюрер, он не знал точно вашего местонахождения, но не исключено, что в Кремле считали уничтожение объектов «Би-5» и «Би-12» куда более насущной задачей. Не исключаю, что так же считал и Зверь.

– Вы хотите сказать, что цели большевиков и Зверя Арконы совпадают?

– В данном случае, видимо, да.

– Мы потеряли под Мореевкой уже три тысячи человек, но ничего не добились. Это какое-то гигантское чрево, которое поглощает наших солдат.

– Мы можем послать туда целую армию, рейхсфюрер, и не добьемся результата. Поверьте моему личному опыту. Зверь контролирует там все и открывает дорогу к лабиринту только тому, в ком нуждается.

– Фюрер уже отдал приказ Герману Герингу обрушить на лесной массив вблизи Мореевки всю мощь нашей авиации.

Радзинский промолчал. Видимо, не был уверен, что авиация способна расхлебать кашу, заваренную когда-то языческими богами. Что же касается Карла Клозе, то ему и в голову бы не пришло обсуждать приказы фюрера да еще в присутствии Гиммлера.

– Мы не можем потерять «Би-9», Кнобельсдорф, – голос рейхсфюрера сорвался до визга. – Слышите, не можем! Я расстреляю вас лично, Манфред, если вы не изловите оборотня! Это и вас касается, господа.

У Клозе екнуло сердце. Угроза Гиммлера не пустой звук. В иной ситуации и Восточный фронт может оказаться спасением. Во всяком случае, Карлу очень не хотелось оказаться между молотом и наковальней. Его до судорог пугала перспектива повторной встречи с обер-лейтенантом Генрихом фон Зюдовым. Но и быть расстрелянным перед строем за провал операции ему тоже не хотелось. Ну почему именно оберштурмбанфюреру Клозе выпала эта жуткая доля – бороться с оборотнем? Неужели под рукой рейхсфюрера нет более подготовленных кадров? В конце концов, Карл не ясновидящий, не маг, не чародей, он даже не священнослужитель, способный отмахнуться крестом от нечистой силы. Неужели Гиммлер этого не понимает!

– Хотелось бы знать, рейхсфюрер, где находится «Би-9», – услышал Клозе спокойный голос Радзинского. – Согласитесь, очень трудно охранять объект, не зная точно его местоположения.

Старый поляк рассуждал вполне разумно, с этим вынужден был согласиться и Гиммлер, во всяком случае, после минутного раздумья он все-таки назвал адрес:

– Секретная лаборатория «Би-9» находится близ города Детмольда.

Рильке, доселе сидевший тихо, словно мышь, неожиданно громко икнул. Гиммлер бросил на дворецкого недовольный взгляд и поморщился. Клозе пнул Рильке под столом сапогом в голень – вот ведь невежа!

– Фельдфебелю Рильке снятся сны, – пояснил Радзинский. – Я докладывал о них штандартенфюреру фон Кнобельсдорфу.

– Ах да, – припомнил Гиммлер, – Манфред мне говорил. Беременная женщина и волосатый монстр, купающий в своей крови только что родившегося младенца. Это так, фельдфебель Рильке?

– Так точно, рейхсфюрер, – подхватился на ноги дворецкий.

– Сидите, – махнул рукой Гиммлер. – Давно это у вас?

– Это не мои сны, рейхсфюрер. Мне кажется, что это воспоминания Зверя. После того как он влил в меня свою кровь, я, видимо, получил и часть его памяти. Так считает штурмбанфюрер Радзинский. Название города Детмольд прозвучало в одном из моих снов.

– О Детмольде упоминает и группенфюрер Вейстхор, – негромко напомнил фон Кнобельсдорф. – В этом городе был расположен главный храм ирманистов, который в четыреста шестом году был захвачен вотанистами, а в конце восьмого века был разрушен Карлом Великим во время войны с саксонцами-язычниками.

– Вы нашли развалины этого храма, Манфред?

– К сожалению, нет, рейхсфюрер. Но, возможно, это удастся сделать с помощью фельдфебеля Рильке.

– Так в чем же дело? – нахмурился Гиммлер.

– Мы ждали вашего распоряжения, рейсфюрер. В Детмольд не пускают посторонних.

– Вы получите разрешение, Манфред. Что еще?

Тут взял слово штурмбанфюрер Радзинский:

– Фельдфебель Рильке обнаружил в архиве фон Бюлова очень любопытный документ. Это запись старой легенды, связанной с неким Витовтом фон Бюловым, бывшим в начале тринадцатого века рыцарем Тевтонского ордена. Этот Витовт был связан с новгородцами. Так утверждает человек, записавший эту легенду двести с лишним лет спустя. Окружающие считали Витовта фон Бюлова колдуном и чернокнижником. Потом выяснилось, что он еще и оборотень. Вред, нанесенный им ордену, был чудовищен. Его разоблачили случайно. Однако у магистра ордена хватило ума не бросать оборотню открытый вызов. Его заманили в Детмольд и убили.

– Каким образом? – насторожился Гиммлер.

– Трудно сказать, рейхсфюрер. Скорее всего, и сам летописец этого не знал, все-таки столько лет прошло. Он упоминает лишь о христианском храме, который был построен на фундаменте языческого капища. После того как там было совершено убийство Витовта фон Бюлова, храм сровняли с землей по личному распоряжению папы римского и место это объявили проклятым.

– Любопытно, – задумчиво проговорил Гиммлер. – Так вы считаете, Радзинский, что это именно то место, куда Зверь подталкивает фельдфебеля Рильке?

– Во всяком случае, у меня есть некоторые основания так полагать, рейхсфюрер, – кивнул штурмбанфюрер. – Кроме того, в снах фельдфебеля Рильке фигурирует вот этот амулет. Возможно, с его помощью нам удастся найти древнее капище и проникнуть в его подземелье.

Гиммлер с интересом взял из рук Радзинского фигурку черного ворона, но тут же вернул ее обратно. Штурмбанфюрер сразу же отдал ее фельдфебелю. Рейхсфюрер это заметил и вопросительно глянул на Радзинского.

– От него исходит злая энергия, вы ведь это почувствовали, Вацлав?

– Да, рейхсфюрер. Но сам амулет безвреден. Им любит играть сын Барбары фон Бюлов. Думаю, мальчик будет огорчен, узнав, что его любимую игрушку украли.

– Этот мальчик – сын оборотня? – скосил глаза на Кнобельсдорфа Гиммлер.

– Есть основания так полагать, – отозвался штандартенфюрер.

– Не спускайте с него глаз, Манфред. Возможно, с помощью этого ребенка мы проникнем в тайну древней цивилизации.

– Слушаюсь, рейхсфюрер. Все необходимые меры будут приняты.

Глава 26

ТЕВТОН

Воевода Рябец был поражен нечаянной встречей. Место было глухое, не располагающее к мирной беседе, зато очень удобное для разбоя. Впрочем, тевтон, кажется, не был расположен к драке. Кроме того, он подъехал к межевому камню один, тогда как за спиной у Рябца находилось пятеро бывалых гридей из дружины князя Новгородского. Воеводу беспокоил березовый колок в сотне шагов от места нечаянной встречи. Там вполне могли укрыться несколько десятков кнехтов с луками. В последнее время тевтоны все более откровенно выражали свою вражду к новгородцам, явно готовясь к большой войне. А стычки на границе возникали едва ли не ежедневно.

– Витовт фон Бюлов, – назвал себя незнакомец.

– Семен Рябец, – в свою очередь представился воевода.

Витовт был одет в куртку из буйволовой кожи, а о его воинской доблести говорил меч с крестообразной рукоятью, висевший на поясе. Если судить по жесткому лицу и уверенному взгляду, человеком он был бывалым.

– Я хочу увидеться с князем, – холодно произнес фон Бюлов. На славянском он говорил уверенно, словно этот язык был для него родным. Рябца это нисколько не удивило: среди тевтонов немало рыцарей из варяжского Поморья, и по сию пору густо заселенного ободритами.

– Зачем? – спросил Рябец, поправляя правой рукой меч, дабы быть готовым к любой неожиданности.

Витовт достал из седельной сумки волчий хвост и протянул его новгородцу.

– Передашь князю. Он поймет. Через седмицу я буду ждать тебя здесь же, у межевого столба, проводишь меня к нему.

Тевтон резко развернул белого как снег могучего коня и тяжело поскакал к березовому колку. Воевода ждал подвоха, но ничего не случилось. Лес все так же угрюмо шелестел листвой над его головой, а на деревянного идола, ставленного еще далекими пращурами, опустилась черная, как сажа, ворона. Прежде таких идолов много было на Новгородской земле, но ныне, волею князя, их почти свели на нет, беспощадно вырубая секирами. Собственно, и этого древнего кумира следовало бы предать огню, но Рябец не захотел более задерживаться у подозрительного места. Он лишь перекрестился и крикнул через плечо тихо переговаривающимся гридям:

– Домой.

В детинец Рябец попал только через три дня. Задержали неотложные дела, да и не было охоты тревожить князя Александра по пустому делу. Эка невидаль – тевтон! У Новгородского и без того забот полон рот. Нельзя сказать, что Рябца приняли в княжьем тереме без чести, но синие глаза Александра смотрели на воеводу холодно, почти неприязненно. Все знали, что князь недолюбливает Рябца, ибо тот и в вере некрепок, и слишком часто смотрит в рот боярам, хозяйничающим на новгородском вече. Чему, впрочем, удивляться не приходилось, ибо Семен Рябец принадлежал к старинному новгородскому роду и был связан с местным старшиной многими узами, уходящими в седую древность.

– А почему тевтон обратился именно к тебе? – строго спросил Александр.

– Потому что, кроме меня и гридей, никого более у межевого столба не было. А это он просил передать князю. – Воевода достал из-под кафтана дар рыцаря и протянул Александру.

– Это что? – не понял князь.

– Волчий хвост.

Князь смотрел на клок шерсти так, словно воевода Рябец протягивал ему змею, и только тут до Семена дошло, что означает этот дар тевтона и кем на самом деле является доблестный рыцарь Витовт фон Бюлов. До Александра это, видимо, дошло еще раньше, поэтому он и не спешил брать в руки древний, как сама Новгородская земля, символ.

– Белый Волк, – прошептал посиневшими губами князь.

Александр, в отличие от Рябца, в христианской вере был тверд и без пощады гнал волхвов с земель Руси. Одно упоминание о вере щуров приводило его в неистовство. И Семен вдруг понял, какого дурака свалял, принеся в княжий терем весточку из далекого прошлого.

– Как он выглядел?

– Как самый обычный человек, – пожал плечами Рябец. – Белобрысый, синеглазый, плечистый. Не знай я, что предо мной тевтон, принял бы его за новгородца. И немудрено – бодричи и новгородцы одного корня. Твои предки, князь, тоже родом из варяжского Поморья.

Александр в ответ бросил на воеводу полный ярости взгляд, но Рябец княжий гнев выдержал е достоинством. По всему выходило, что войны с тевтонами не избежать, а на войне любая помощь в строку. Князю Александру это должно быть ведомо. И коли сам князь не хочет встречаться с Витовтом, то пусть пошлет на свидание с ним одного из своих ближников. Но в любом случае воевода Рябец не сможет утаить от старшины свою нечаянную встречу с Белым Волком. Кровь-то под мечами тевтонов будет литься не княжья, а новгородская. Семен готов был высказать свои мысли вслух, но сын Ярослава уже и сам обо всем догадался. Он все-таки взял из рук Рябца волчий хвост и в раздумье опустился на широкую лавку.

Воевода вздохнул с облегчением. Он высоко ценил ум князя и его полководческий дар и не хотел с ним ссориться.

– Значит, война, – задумчиво произнес князь.

– Так ведь хвостами попусту не бросаются, – вздохнул Рябец.

Александр не хуже воеводы знал положение дел на соседних землях. Орден рвался на Восток, понукаемый римским папой, и православный Новгород был единственным препятствием на его пути. От Руси помощи ждать не приходилось. Слишком уж далеко зашли князья в своих раздорах. А тевтонов надо остановить во что бы то ни стало.

Александр поднялся с лавки и в волнении заходил по горнице. Неужели там, в далеком Поморье, еще сохранились осколки старой веры? Или это просто хитрый ход тевтонов, дабы в удобный момент обвинить новгородцев в язычестве и тем самым оправдать свои алчные устремления в глазах христиан? Крестовый поход в земли язычников привлечет под знамена ордена целые своры псов, жадных до воинской добычи. К сожалению, ни Рябец, ни бояре новгородские этого не понимают. Слишком сильна в них память о былом величии Новгорода, достигнутом под дланью бога Перуна. Этот кровавый кумир был вознесен предком Александра князем Владимиром не только над Волховом, но и над Днепром. Правда, торжество Перуна было недолгим. Князь вознес, князь и поверг наземь с помощью Бога истинного. Но свет истинной веры проник еще далеко не во все души и в Руси, и в Новгороде. Не оттого ли обрушились на нас нынешние беды? Увы, далеко не все думают так. Иные винят Христа там, где следовало бы винить Перуна и собственные жадность и неразумие. Перун-де был хоть и кровожаден, но силен, а Христос-де слаб. И не поможет молитва там, где требуется удар меча. А того не понимают, что не в силе Бог, а в правде. А правда та – за Христом. Нельзя жить на земле подобно зверю, насыщая лишь свою утробу и не думая о душе. Ведь человек подобен Богу, а не животному. Так зачем же рядиться в волчью шкуру и пестовать в своих теле и душе звериное, а не божье начало? За Христом правда, а не за Перуном. А за кем правда, за тем и победа.

– Разве я не прав, воевода Рябец?

– Так ведь не единой молитвой жив человек, – покачал головой новгородец. – И разве с молитвой придут к нам тевтоны, князь? Огнем и мечом пройдутся они по нашей земле. И где тогда будет твоя правда? Кабы все жили по слову Христа, так иного желать не надо. Но живут-то иначе, князь.

– Бог накажет.

– Пока Бог накажет, тебе уже голову снесут, – криво усмехнулся Рябец. – Для души вместилище нужно, а то вместилище рожать всегда будет Мать Сыра Земля. Мы не по небу ходим, князь, а по земле. А пока мы по ней ходим, братом названным нам будет не ангел небесный, а волк. Если хочешь быть земным владыкой, князь, то без греха не обойдешься и без земной силы тоже. А вот когда одолеешь тевтонов, тогда кайся, что не с молитвой на них шел, а с мечом. Что не подставил правую щеку вслед за левой, а рубанул с плеча так, что у врага голова отлетела. Бог простит тебя, князь, если родная земля не осудит.

С тевтоном князь встретился четыре дня спустя. Сидели в крестьянской избе, вросшей в землю едва ли не по самые окна, на простых лавках за грубо отесанным столом и недоверчиво смотрели друг на друга. Входя в избу, Александр трижды перекрестился. Сопровождавшие князя гриди остались во дворе. Только воевода Рябец, согнувшись едва не пополам, протиснулся в узкую дверь вслед за Александром. Витовт фон Бюлов приехал один. Не робкий, судя по всему, был человек, коли сунулся в чужую землю без дружины.

– Когда? – спросил Александр.

– Ближе к весне ждите, – спокойно отозвался тевтон. – Кнехтов перебросят на санях, так быстрее и проще. Овес и сено заготовили впрок. Магистр свое дело знает.

– Помешать ты им сможешь?

– Помешать нет, но задержать и ослабить могу.

– Сколько у тебя людей?

– Десять Белых Волков, князь. Но нам нужна мана.

Рябец не понял, о чем просит князя тевтон, а Александр молчал. Только лицо его из бледного стало серым. В какой-то миг Рябцу показалось, что князь сейчас не выдержит и либо ударит гостя, либо наговорит много лишнего. Воевода даже закашлялся, чтобы привлечь к себе внимание впавшего в гнев Александра.

– Твой предок Владимир ходил к тому камню, когда шел на Киев.

– Знаю, – хрипло отозвался Александр. – Но тогда там не было Его.

– Он пришел туда, когда пала Аркона. Остров содрогнулся, и третья часть его ушла под воду. И вместе с землей ушел под воду и храм Световида.

– Это была Божья воля, – твердо сказал князь.

– А он спасся тоже по Божьей воле? – пристально глянул в глаза князя Витовт.

Александр молчал. Его пальцы, сведенные в кулак, разжались. Князь, похоже, впал в задумчивость. Видимо, слова гостя произвели на него впечатление.

– Ты ведь не веришь в Бога? – прищурился он в сторону Витовта.

– Отчего же? – удивленно вскинул бровь фон Бюлов. – Я верю, что Бог создал этот мир, а назвать того Бога ты можешь по-всякому. И чем имя Яхве лучше имени Род?

– Речь не о Яхве, тевтон, а о Христе.

– Если ты в него веруешь, князь, то веруй. Мне это не мешает.

– А что если ты мешаешь Христу, Белый Волк?

– Так пусть он мне об этом сам скажет, князь.

– Бог не всякую козявку видит с небес, – криво усмехнулся Александр.

– Но ты ведь не козявка, князь. Коли твой Христос был бы против нашей встречи, то, наверное, остерег бы тебя, послав знамение. А промолчать он может только в двух случаях: либо верит, что я ему не враг, либо магистр Ордена ему ближе, чем православный князь.

Недаром епископ Фома так часто говорит Александру об искушении. Умный грек понимает, как лукавы могут быть волхвы. И этот все вывернул наизнанку. В одном он только прав, пожалуй: спор между магистром и князем идет не о Новгороде, а о вере. О душах человеческих. И в этом споре Александру проиграть нельзя. Иначе Руси в этом мире не устоять. Все может рухнуть в одночасье. И без всякой надежды на возрождение.

– Мне сказали, что он спит, – глухо проговорил князь.

– Я сумею его разбудить, – спокойно отозвался фон Бюлов.

– Кровавой жертвой?

– Тебе об этом лучше не знать, Рюрикович.

Александр молчал долго, целую вечность. Рябец ждал, затаив дыхание. Многое решалось в эту минуту, но самым главным для воеводы был Новгород. Стоять ему до скончания века или нет. А вместе с Великим градом полягут в землю и великие роды, чьей кровью и доблестью он возвышался.

– Рябец проводит тебя, – сказал князь и резко поднялся. – Прощай, витязь.

Князь сел на коня и поскакал, сопровождаемый гридями, прямо через густой подлесок. Витовт фон Бюлов какое-то время с усмешкой смотрел ему вслед, а потом обернулся к стоящему рядом Рябцу.

– Мне нужно оружие князя. Его меч, его копье и его щит. Лучше, если ты это сделаешь в тайне.

– А почему я должен тебе верить, тевтон?

– Я не тевтон, воевода, и ты это знаешь. И еще ты знаешь, где находится Горюч-камень. А по лабиринту тебя проведу я.

Воевода Рябец не был тверд в истинной вере и сам знал за собой этот грех. Случалось ему свершать жертвоприношения изгнанным богам и раньше. Но жертвовал он только малым. Beлесу на бородку. Стрибогу на тихую погоду. И Перуну-богу на удачу в воинских делах. Человеческой кровью он богам никогда не кланялся, а если и рушил человеческие жизни, то только на поле боя. Ныне расклад выходил иной.

– Что такое мана? – спросил он у волхва.

– Огонь Перуна.

– А почему взять его можно только в лабиринте?

– В том лабиринте лоно Макоши. И только так она может отдаться Перуну, не страшась Велесова догляда.

– А кто такой Он?

– Их сын, рожденный в Туле. Его называли Зверем Арконы. И многие девственницы из знатных славянских родов разделяли с ним ложе. Они и рождали Белых Волков, которые правили миром. Потом случилась беда. Остров ругов раскололся. И храм с лабиринтом и лоном Макоши ушел под воду. Вслед за ним с острова ушел и Зверь. Такова была воля богов, воевода. Аркона пала. А с ее падением удача покинула земли ободритов и лютичей. Тевтоны хозяйничают ныне там, где прежде хозяевами были варенги. Мы, русы, правили миром, воевода. Мы, венеды-вандалы, разрушили Рим. Потому что с нами был он, сын Перуна, рожденный в легендарной Туле, в самом сердце Гипербореи. Я хочу, чтобы он вернулся туда, откуда был изгнан по воле рока. Но чтобы победить, мне нужна мана, ибо только она делает Белого Волка непобедимым.

– Сдается мне, Витовт, что ты идешь против воли богов, – в задумчивости покачал головой Рябец. – Ибо Зверь по их воле покинул Аркону.

– Это всего лишь происки Велеса, воевода, он ненавидел рожденного Макошью сына и решил его погубить. Боги тоже не во всем бывают правы. И их роковые ошибки приходится исправлять волхвам.

– Ты хочешь захватить власть в ордене?

– Ты угадал, воевода. Но для этого мне нужна мана, и с твоей помощью я ее получу.

Этот человек был одержимым. Но в данном случае князь Александр в союзнике не ошибся. Витовт фон Бюлов не остановится на полдороге. А поражение ордена ему будет только на руку. И кто знает, не приведет ли его победа к новому возвышению старых богов.

Глава 27

ХРАМ

Автоматы захлебнулись сразу же, как только Воронин начал стрелять. Он выпустил ровно три пули. Кажется, дважды выстрелил Иванов. Круглов с Седельниковым даже не успели вытащить пистолеты. Наступившая тишина давила на виски. Герман чувствовал удары собственного сердца, которое билось в груди, как пойманная птица в клетке.

Иванов включил фонарик и направил его луч в пугающую темноту, только что огрызавшуюся автоматными очередями.

– Зубова убили, – тихо сказал Круглов, наклоняясь к поверженному товарищу.

– Несите его наверх, – приказал Иванов Седельникову и Круглову. – И вызовите подкрепление. Я этих подонков из-под земли достану.

Воронин, держа в правой руке пистолет, а в левой фонарик, первым шагнул в темноту. Сделав не более десяти шагов, он едва не упал, споткнувшись о тело, распластавшееся на цементном полу. Иванов, поведя фонариком, обнаружил еще двоих. Все трое были в черных масках и с автоматами в руках. Причем автоматы они держали столь цепко, что Воронину далеко не сразу удалось вырвать их из сжатых пальцев. Автоматы были теплыми – судя по всему, именно из них только что велся прицельный огонь. Луч от фонарика Иванова заметался по полу, словно полковник потерял что-то важное и теперь пытался найти.

– Крови не вижу, – сказал Георгий хрипло.

– По-моему, мы положили всех. Мне показалось, что в нас палили из трех стволов.

Воронин шагнул было вперед, но наткнулся на глухую стену. Луч его фонарика метнулся сначала вверх, потом вниз. Ему вдруг показалось, что пол под его ногами мелко завибрировал и начал уходить из-под ног. Лежащее рядом тело киллера в маске медленно заскользило вниз, туда, где слышался шум падающей воды.

– Уходим! – крикнул Иванов. – Хватай его за ноги!

Вытащить из ловушки, тщательно кем-то приготовленной, им удалось только одного киллера. Двух других вставшая дыбом плита сбросила вниз. Потом плита вернулась на место. А дверной проем, через который Воронин и Иванов только что выскочили наружу, был перекрыт стенами, сомкнувшимися в мгновение ока. Судя по всему, убийцы собирались не только отправить на тот свет своих оппонентов, но и тщательно замести следы, что им отчасти и удалось.

– Ловко, – процедил Иванов. – Странно только, что они нас не перестреляли. Ведь мы у них были как на ладони.

– Ты надпись на стене видел? – спросил у полковника Воронин.

– Какую надпись? – не понял Иванов.

– Огненная надпись пробежала по стене, и я почему-то начал стрелять, словно меня кто-то под руку толкнул.

– Так это ты первым открыл стрельбу?

– По-моему, да, не при прокуроре будет сказано.

– Теперь понятно, почему киллеры поспешили. Сделай мы еще несколько шагов, и они бы нас просто изрешетили.

Воронин прикинул расстояние и пришел к выводу, что Георгий, скорее всего, прав, до смерти им оставалось всего ничего.

– Но ведь и ты стрелял? – обернулся он к Иванову.

– Нет. На меня оцепенение напало. Несколько секунд я вообще ничего не соображал.

– Странно. А я вроде бы слышал еще два выстрела.

– Видимо, это было эхо, – предположил Иванов. – А я помню только вспышку перед глазами.

– Ну пошли тогда наверх, что ли, – вздохнул Воронин. – Макса искать здесь, по-моему, уже бесполезно. Ловко они нас провели. И красиво подставили.

Труп киллера, чудом извлеченный из приготовленной ловушки, перетащили во двор, ближе к фонарю. Иванов собственноручно снял с него черную маску. Впрочем, опознавать покойника было некому. Во всяком случае, Воронину это смугловатое лицо было незнакомо.

Иванов зачем-то расстегнул на убитом рубаху и отступил назад в глубокой задумчивости.

– Его не пулей убило, – сказал он наконец.

Круглов с Седельниковым, потерянно стоявшие над телом несчастного Зубова, обернулись. Воронин склонился над киллером, пытаясь обнаружить на его теле след от пули. Однако ему это не удалось. Да и вообще Герману показалось, что брюнет жив. Просто находится в глубоком обмороке. Он приложил пальцы к шее киллера и почувствовал слабое биение пульса.

– Вы говорите по-испански, товарищ полковник?

– А при чем тут испанский язык? – удивился Иванов. – Разве этот парень не с Кавказа?

– Нет. Этот парень из Аргентины. Видимо, хороший знакомый господина Ридегера.

Прибывшие на двух машинах сотрудники ФСБ осмотрели недостроенный храм сверху донизу, но ничего подозрительного не обнаружили. Допрос сторожей тоже не дал ничего интересного. Скорее всего, эти далеко уже немолодые люди ничего не знали о готовящемся в храме преступлении. По их словам, заступали они в караул посменно, дежурили только по ночам. И до сегодняшней ночи ничего из ряда вон выходящего с ними не происходило.

А очнувшийся от забытья киллер молчал.

Создавалось впечатление, что он действительно не понимает русского языка. Документов при нем не было, но если он прибыл в Россию легальным путем, то, надо полагать, сотрудники ФСБ без труда установят его личность.

– Надо бы «скорую» вызвать, – кивнул Седельников на убитого Зубова.

– Я сам отвезу его куда надо, – вздохнул Иванов. – Эх, Саша, Саша. Такой парень был…

Полковник скрипнул зубами и отвернулся. Чекисты подняли своего товарища и перенесли в машину. Седельников вдруг неожиданно всхлипнул.

– Это ведь из-за меня, товарищ майор?

– Нет, Иван, ты свою роль сыграл отлично. Это мы с полковником опростоволосились. Слишком доверились одному работнику прокуратуры.

Воронин говорил эти слова вовсе не в утешение расстроенному лейтенанту. Они с Ивановым могли просчитать ситуацию, особенно после того, как столкнулись в дверях ресторана со следователем Песковым. Правда, эта встреча была случайной. Почему бы и Юрию Григорьевичу не присесть за столик к иностранцу? Тоже совершенно случайно? Но, главное, ни Воронин, ни Иванов даже не предполагали, что их оппоненты настроены столь решительно.

– Я переговорю с Песковым, – сказал Воронин полковнику.

– Поедем вместе, – предложил Иванов.

– Нет, Георгий, я в глазах Юрия Григорьевича отмороженный авантюрист, а ты представитель специальных служб. Официальное лицо, обреченное действовать в рамках закона. Твое присутствие придаст следователю уверенности. Нам надо срочно взять за жабры Ридегера, иначе этот налим спокойно уплывет в свою Аргентину. Попробуй лучше расколоть «туриста». Не думаю, что он много знает, но ткнуть пальчиком в Ридегера, как своего нанимателя, я думаю сможет.

Глава 28

СЛЕДОВАТЕЛЬ ПЕСКОВ

На операцию Воронин взял только Седельникова. Лейтенант должен был выманить из квартиры супругу следователя Юлию и занять ее в течение нескольких часов. Седельников, тяжело переживавший смерть Зубова, сильно нервничал, и Герману пришлось влить в него сто граммов качественного коньяка, дабы придать кавалеру более-менее соблазнительный вид.

– На гаишников только не нарвись.

– А куда я ее поведу? – спросил ошалевший от ночных приключений Иван.

– В зоопарк, – рассердился Воронин. – Что ты как вареный сегодня?!

– Я, наверное, товарищ майор, профнепригодный. Галлюцинации у меня.

– Какие еще галлюцинации?

– Вы только не обижайтесь, Герман Всеволодович, но мне показалось там, в подвале, что у вас шерсть на загривке дыбом встала.

– Какая еще шерсть? – удивился Воронин, поглаживая свой коротко остриженный затылок. – Ты что, в своем уме?

– Вот я и говорю, что галлюцинации. Мне и капитан Круглов то же самое сказал – какая может быть шерсть на загривке майора милиции?

Вот ведь чудик навязался на голову Германа Воронина. Переволновался, похоже, парнишка. Впрочем, когда сам Герман в первый раз попал под пули, ему тоже многое чудилось. Да и в подвале он тоже увидел нечто такое, что заставило его схватиться за пистолет. Что же там все-таки было написано на стене?

– Я только одно слово успел прочитать, товарищ майор, – «засада».

Воронин так резко ударил по тормозам, что Седельников едва не вышиб лбом переднее стекло «ауди», одолженной ему полковником ФСБ.

– Ты уверен, что там было написано именно это слово?

– Там и другие слова были, но я успел прочитать только это. А потом меня словно парализовало.

Воронин провел рукой по взмокшему лицу и покосился на родной «форд», заруливающий на стоянку. Отсюда до дома Пескова было не более пятидесяти метров, и Герман решил, что будет совсем неплохо, если машина окажется под рукой. Клыков, сидевший за рулем «форда», вяло помахал товарищу рукой из окна. Судя по всему, историк еще не проснулся, хотя было уже около девяти.

– Скажешь Юлии, что тебе нужно поговорить с ней о чем-то очень важном. Но предупреди ее, чтобы она не вздумала рассказывать о твоем звонке мужу.

– Товарищ майор, а может, нам лучше подождать полчасика? Мы с Юлькой договорились о встрече на полдесятого. Она обещала отвезти меня к гадалке.

Этот визит мог стать очень опасным и для Седельникова, и для Юлии – если до Василисы Радзинской уже дошли известия о ночном происшествии в храме. И в любом случае ее и Ридегера должно было насторожить исчезновение троих киллеров.

– Ты повезешь Юлию не к гадалке, а к своей Наташке. Пусть она убедит твою возлюбленную, что между вами ничего не было и нет. Понял?

– Так точно, – четко ответил Седельников. – Только, боюсь, что они друг другу волосы повыдергают.

– Ну, это уже твои заботы, товарищ лейтенант.

Клыков отчаянно зевал, когда Воронин вернулся в «форд». На старого товарища Славка глянул неодобрительно, если не сказать – зло.

– Ты совсем обнаглел, старик. Сегодня ведь как-никак суббота. У меня по твоей милости и так ни сна, ни отдыха. Зачем тебе понадобилась машина, да еще в такую рань?

– На охоту собрался, – огрызнулся Воронин. – Здесь неподалеку живет оборотень в погонах, вот я и хочу набросить ему аркан на шею.

– Может, мне с тобой пойти?

– Ты будешь сидеть в машине и наблюдать за дверью подъезда. Если меня будут выносить ногами вперед, сообщишь об этом Иванову. Вот номер его мобильника. Задачу уяснил?

– Так точно, гражданин начальник.

Надо отдать должное Юлии: она откликнулась на зов одноклассника практически немедленно. Если не считать тех сорока пяти минут, которые ушли у нее на макияж и верчение перед зеркалом. Крикнув мужу, чтобы закрыл за ней дверь, она раскованной походкой королевы подиума направилась к лифту. Юрий Григорьевич на призыв супруги почему-то откликнулся не сразу. Дверь оставалась открытой, даже когда чудо технической мысли бесшумно понесло вниз чудо природы, именуемое Юлией.

Воронин решил воспользоваться счастливой оказией и без смущения проник в чужую квартиру. Здесь он сделал то, что обязан был сделать Юрий Григорьевич Песков во избежание крупных неприятностей, – закрыл дверь. Из ванной доносился шум воды, льющейся из крана, и тихое мурлыканье хозяина. Судя по всему, Песков брился и крика жены просто не слышал. Воронин осмотрел роскошную трехкомнатную квартиру и пришел к выводу, что следователь прокуратуры живет не по средствам. А если учесть, что Песков еще платит алименты, то столь роскошное гнездышко не может не навести его коллег на грустные размышления. Вот вам и сухарь, вот вам и педант. Интересно, кто это ссудил Юрия Григорьевича деньгами, если всему крещеному миру известно, что взяток он не берет? И он их действительно не брал, в этом Воронин готов был поклясться. Репутация Пескова была просто безупречной. Таким если и ставят памятники на могилы, то только на средства, собранные сослуживцами, ибо, как правило, у них нет денег даже на собственные похороны.

Книг в квартире следователя Воронин не обнаружил, зато столик у окна был буквально завален глянцевыми журналами. От нечего делать Герман присел в пустующее кресло и принялся их рассматривать. Надо заметить: или у Юрия Григорьевича, или у его жены были весьма предосудительные вкусы. Подобное чтиво вряд ли можно было назвать эротическим, скорее уж тут речь шла об откровенной порнухе.

– Как вы здесь оказались?!

Песков тенью отца Гамлета возник на пороге. На его лице отчетливо читалось удивление, смешанное с ужасом. Одет он был по-домашнему: в халат и шлепанцы. А щеки его буквально лоснились. Видимо, Песков обильно смазал их кремом после бритья.

– Садитесь, Юрий Григорьевич. В ногах правды нет.

– Но я протестую! – Песков даже оглянулся в поисках человека, которому можно было бы выразить свой протест, но, увы, в комнате не было никого, если, конечно, не считать ненавистного ему опера.

– Эта квартира принадлежит вашей супруге?

– Вы отлично знаете, Воронин, что на мою зарплату в Питере можно приобрести только собачью конуру. А свою жилплощадь я оставил бывшей жене и дочери. И ушел от них в чем был.

– Похвальное бескорыстие, – одобрил поведение Юрия Григорьевича Герман. – Да вы садитесь, Песков, не вынуждайте меня к насилию.

– Ого! – нервно хохотнул следователь. – Вы мне угрожаете?

– Я пришел вас убить, Юрий Григорьевич, но прежде мне у вас надо кое-что выяснить.

– Слушайте, Воронин, вам меня не запугать! Не на того напали!

– Сидеть! – рявкнул Герман, целя из «Макарова» прямо в лоб следователю.

– Вы что, с ума сошли? – прошелестел посиневшими губами Песков, послушно опускаясь на стул.

– За что вы убили Морозова?

– Я его не убивал! – взвизгнул Песков.

– Я повторяю свой вопрос. Но если ответ будет тем же самым, мне придется прострелить вам правую ногу. Это больно, Юрий Григорьевич. Вы ведь знаете, с кем имеете дело, так что не стоит рисковать.

Пот градом катился по лицу Пескова, он оглянулся на дверь то ли в расчете на счастливый случай, то ли на поддержку небес. Воронин медленно потянул спусковой крючок на себя, но, прежде чем прозвучал выстрел, Песков дернулся и просипел севшим от напряжения голосом:

– Его убил Ридегер. Юлька проболталась.

– Вы знали, что Морозов был любовником вашей жены?

– Знал, конечно. Но меня это нисколько не волновало. Клянусь. Наш брак – это просто фикция. Мы сразу договорились, что каждый будет поступать, как ему заблагорассудится, но при этом избегать публичных скандалов.

– Когда вы познакомились с Василисой Радзинской?

– Два года назад. Юлька представила ее как свою родственницу. Скорее всего, это правда. Кажется, их бабушки были родными сестрами. Это Василиса помогла нам с квартирой, но оформила ее, естественно, на Юльку. А я тогда был влюблен без памяти и почти ничего не соображал.

– А когда вы поняли, что с вашей женой не все ладно?

– Через полгода, – глухо отозвался Песков. – Естественно, я пришел в ужас. А кто бы на моем месте не испугался? Сначала я решил, что просто схожу с ума. Даже хотел идти к психиатру, но вовремя одумался. В общем, я обратился за помощью к Василисе. Она мне сказала, что это вроде гипноза. Что в момент оргазма Юлька выбрасывает какое-то количество энергии, которая действует на ее партнера как наркотик. В общем, вполне научное объяснение. Мне бы плюнуть на этих баб да сбежать куда подальше, но я остался.

– Маны небесной захотелось, Юрий Григорьевич? – усмехнулся Герман.

– Да, Воронин, захотелось! – неожиданно зло выдохнул Песков. – Мне уже сорок лет, а я все еще следователь в районной прокуратуре. Вы же не будете отрицать, что я профессионал высокого класса?

– Не буду, – ответил Герман, не покривив душой.

– Вот видите, даже вы, откровенно не любящий меня человек, это признаете. Я неудачник, Воронин. Это как проклятье, от которого не избавиться. Все мои однокурсники уже выбились в люди. А я никто. Пустое место, как говорила моя жена. Я пробовал бороться. Я приспосабливался, я угождал начальству, я сутками пропадал на работе, я брался за самые безнадежные дела. Все напрасно, Воронин, все. Я был в отчаянии.

– И вы поверили Василисе Радзинской?

– Сначала, разумеется, нет. Мне все это казалось чушью собачьей. Какая мана! Ведь двадцать первый век на дворе. Тогда Василиса посоветовала мне присмотреться к вам, Воронин.

– А почему ко мне? – удивился Герман. – Мою карьеру вряд ли можно назвать удачной.

– Не в карьере дело, – обреченно махнул рукой Песков. – Вы ведь палач, Герман Всеволодович.

– Однако, – вскинул бровь Воронин. – По-моему, вы увлекаетесь, Юрий Григорьевич.

– За время службы в органах вы отправили на тот свет десять человек. Вы их застрелили. Конечно, то были подонки, но ведь люди. Я не говорю о Чечне, где вы, по слухам, тоже потрудились на славу. Но там была война, которая, как известно, все спишет.

– Я вас не понимаю, гражданин следователь, – пожал плечами Герман. – Во всех десяти случаях надзирающие органы установили, что офицер милиции Воронин действовал в рамках необходимой самообороны.

– А кто спорит, что это не так? Вы сначала провоцировали этих людей на агрессию, а потом хладнокровно, выстрелом в лоб, отправляли на тот свет. Помните Левицкого?

– Разумеется, помню, – удивился Воронин. – Но ведь все происходило на ваших глазах, Юрий Григорьевич. Более того, вы письменно подтвердили правильность моих действий.

– Конечно, подтвердил, – скривился в ухмылке Песков. – Не застрели вы этого подонка, он бы нас всех отправил на тот свет. Его в любом случае ждало пожизненное заключение.

– Тогда какого черта вы предъявляете мне претензии?!

– Он стрелял в вас с двух шагов. И это был буйный Лева, у которого за плечами были спецназ и целая гора трупов ни в чем не повинных людей. Почему вы не выстрелили первым, Воронин?

– Видимо, не успел.

– Ложь! – выкрикнул Песков. – Вы всегда все успеваете, Воронин. Вы стояли от него в двух шагах, смотрели ему прямо в глаза и улыбались. Вы знали, что он промахнется, и тогда у вас будет моральное право убить его. Вы ничем не рисковали, Герман, потому что у вас есть мана и вы любимец богов. Черный Ворон. Я поделился своими наблюдениями с Василисой, и тогда она дала мне почитать воспоминания своего деда штурмбанфюрера Радзинского. Ваш прадед был чудовищем, Герман Всеволодович. И вы унаследовали его страшную силу. Я долго вас изучал, Воронин, и пришел к выводу, что власть вас использует. Вам поручают именно те дела, которые невыгодно доводить до суда. И вы с помощью пистолета ставите кровавую точку именно там, где это нужно. Сначала я думал, что вас мучает совесть, что вам по ночам сняться страшные сны. А потом понял – ничего подобного! Вы генетически запрограммированы на убийство. Вам чуждо сострадание к падшим. Вы всегда готовы свести счеты с теми, кто нарушает строй, кто выпадает из общего ряда. Вы палач не по должности, а по призванию. Я думаю, что вы даже не отдаете себе отчета в своих действиях, не мучаетесь сомнениями. Есть враг, которого нужно убить, и вы его убиваете. И вот что страшно, Герман, вас ведь любят. Вас ценит начальство, вас уважают коллеги. Вы кумир молодежи. Вам дозволено все. Вас ждут блестящие перспективы, ибо и общество, и власть еще долго будут нуждаться в людях, без раздумий нажимающих на спусковой крючок.

– А кем вы считаете себя, Юрий Григорьевич? – ласково улыбнулся оппоненту Воронин. – Гуманистом? Просветителем?

– Я неудачник, Герман Всеволодович, – вздохнул Песков. – Я завистник. Я завидую даже вам, хотя ваша судьба меня ужасает. Мне нужна удача, Воронин. Любой ценой. Меня обделили ею при рождении, и я хочу восстановить справедливость.

– Вы сошли с ума, Юрий Григорьевич?

– Представьте себе, Герман Всеволодович, до недавнего времени я тоже так считал. Ну не верил я в эту чертову ману! Но вы меня разубедили. В какой-то момент я понял, что нет дыма без огня. И что этот космический огонь действительно находится где-то там близ деревни Мореевки.

– Поэтому вы решили убрать Морозова, мешавшего вам добраться до маны?

– Не убивал я Семена, гражданин оборотень. Не убивал! Я вообще не способен никого убить, в отличие от вас. Морозова устранил Ридегер по просьбе Василисы. Капитан мог раздуть скандал вокруг храма, а это погубило бы все дело.

– Какое дело?

– Подробностей не знаю. Но у Ридегера есть способ устранить Зверя и завладеть и маной, и сокровищами нибелунгов.

– А о чем вы говорили в ресторане «Славянский базар»?

– Мы говорили о майоре Воронине. И я, в частности, сказал, что было бы неплохо его убить, но вряд ли им это удастся.

– И про Седельникова вы ему рассказали, Песков?

– Про Ваньку я еще раньше рассказал Юльке, а та передала наш разговор Василисе.

– Значит, Ридегер не захотел внять вашему совету, Юрий Григорьевич?

– Он мне сказал, что оборотни смертны. Но стрелять в них надо обязательно из темноты, пока они вас не видят. Но, судя по всему, он ошибся. Если б вы знали, Герман Всеволодович, как я огорчен промахом Ридегера.

– Охотно вам верю, Песков. Вы, кажется, куда-то собирались?

– Я должен был поехать в храм и собственными глазами убедиться, что операция прошла успешно. А если там возникли шероховатости, то предупредить о них Ридегера.

– Вы знаете о ловушке в храме?

– Нет, немец не посвящал меня в подробности.

– Мне он представился как гражданин Аргентины, – задумчиво проговорил Воронин.

– Его дед, оберштурмбанфюрер Клозе, перебрался в Латинскую Америку после поражения Германии во Второй мировой войне. Он, между прочим, был знаком с Вацлавом Радзинским, и тот упоминает о нем в своих мемуарах.

– Выходит, Ридегер не одиночка? – спросил Герман.

– Не знаю, – пожал плечами Песков. – Про его деда Юлька рассказала мне только сегодня утром.

– И вы призадумались, Юрий Григорьевич, стоит ли вам и дальше сотрудничать с последышами бесноватого фюрера?

– Представьте себе, призадумался. А вы собираетесь сдать меня в ФСБ как изменника Родины? – скривил губы следователь.

– ФСБ вас и без меня найдет, – отрезал Воронин.

Герман позвонил Иванову и попросил организовать по телевидению репортаж о шести трупах, найденных на берегу одной из речушек, впадающих в Неву.

– Уточнить, какой именно?

– Ни в коем случае, Георгий. Но моя фамилия должна прозвучать.

– А почему шесть трупов, когда у меня в наличии только два? – полюбопытствовал полковник.

– Вы их все-таки нашли?

– Да. Мои люди обшарили все окрестности.

– Тогда покажите и их, и нашего знакомого.

– Но он еще жив, – хмыкнул в трубку Иванов.

– Загримируйте под покойника. Чем быстрее вы выдадите в эфир эту информацию, тем лучше. Только Седельникова не упоминайте. Юлия Пескова знает, что он жив.

Воронин отправил хозяина варить кофе, а сам с удобствами устроился возле включенного телевизора. Сводка криминальных новостей должна была выйти в эфир через сорок пять минут, и Герман очень рассчитывал, что профессионалы полковника Иванова сумеют подготовить нужные материалы в рекордно короткий срок. За время, проведенное у телевизора, Воронин успел не только кофе попить, но и плотно позавтракать. Надо отдать должное кулинарным способностям следователя Пескова. Омлет он приготовил – просто пальчики оближешь. И это несмотря на трудную ситуацию, в которую Юрий Григорьевич угодил, надо признать, по собственной вине. Если бы кто-нибудь раньше Воронину сказал, что под мундиром скромного работника прокуратуры прячется человек, обуреваемый прямо-таки шекспировскими страстями, он бы, пожалуй, не поверил. Но сейчас, положа руку на сердце, Герман все-таки вынужден был признать правоту Пескова, хотя бы отчасти. Ведь черт знает, какие бездари и дураки плавают у нас вверху, до отказа набивая себе карманы. А тут сидишь на рублевом жалованье и недоумеваешь, за что тебя так обидели боги. Бывает, конечно, что бездаря наверх выталкивает волосатая рука близкого родственника, но ведь не всегда, далеко не всегда. Тогда в чем же причина таких невероятных возвышений, когда из грязи вылезают в князи? Талант? А что такое талант? Да и мало ли их, талантливых и даже гениальных, прозябает в нищете и безвестности? А бездари как правили миром, так и правят. Тут поневоле возмечтаешь о мане небесной.

Полковник Иванов не подвел майора Воронина и выдал необходимую информацию в эфир точно в срок. Два утопленника выглядели очень натурально. Их тела недвижимо лежали на берегу, почти рядом с водой, из которой их только что извлекли, как пояснил ведущий. Трупы остальных уже погрузили в машины, но расторопному репортеру все-таки удалось их заснять. Зрителям показали четыре фотографии. На одной из них был изображен знакомый Воронину киллер, которого они с Ивановым успели вытащить из храма. Фотографии двух других трупов полковник, видимо, взял из архива. Показали их мельком, дабы не травмировать зрителей. Зато фотографию самого Воронина держали на экране чуть ли не целую минуту дорогого эфирного времени, пока ведущий разъяснял телезрителем, что убитый являлся бывшим сотрудником милиции, уволенным из органов за превышение служебных полномочий. Фотомонтаж был сделан настолько талантливо, что Герман едва сам не поверил в собственную смерть.

– Собирайтесь, Юрий Григорьевич.

– Куда?

– На доклад к шефу. Ридегер вас, вероятно, заждался. У вас есть номер его телефона?

– А что я ему скажу?

– Скажите, что возникли некоторые затруднения. И напроситесь на свидание. Только не вздумайте шутки шутить, Юрий Григорьевич. Вы же знаете, с кем имеете дело.

Ридегер согласился – на встречу со своим агентом все в том же ресторане «Славянский базар». Судя по всему, он жил где-то неподалеку. Взволнованный Песков облачился в костюм с быстротой молнии и уже через пять минут шагнул в лифт. «Жигули» Юрия Григорьевича находились на стоянке, и он проследовал туда под присмотром Воронина. Впрочем, в пассажиры к работнику прокуратуры Герман не набивался. Через минуту он был подхвачен «фордом», за рулем которого сидел Клыков. Славка был рассержен не на шутку и сразу же начал предъявлять претензии озабоченному человеку:

– Слушай, старик, мне только что звонила по мобильнику твоя Верка. Рыдала в голос. Она увидела твой труп по телевизору. Можешь представить, что мне пришлось испытать. Вот уж не думал, что после развода она сохранила к тебе столь пылкие чувства.

– Ты всегда меня недооценивал, – вздохнул Воронин. – Что ты ей сказал?

– А что я мог сказать? – возмутился Клыков. – Утешал, как мог. Я так понял, что маскарад с покойниками был затеян не для ее глаз.

– Ты правильно понял, Слава. А теперь рули к «Славянскому базару». Высадишь меня там и моментально сматывайся как можно дальше от этого места.

– Там что, будет жарко?

– Да, наверное, пожарче, чем в преисподней.

Надо отдать должное Клыкову – он проникся важностью момента и выполнил свою миссию с блеском. Не успел еще Воронин толком ступить ногой на асфальт, как «форда» уже след простыл. «Жигули», впрочем, были на месте.

Юрий Григорьевич Песков сидел за рулем своего скромного автомобиля и растерянно озирался по сторонам. Ридегер прибыл не один. Судя по всему, он был битым человеком и никогда не полагался на счастливый случай. Аргентинца сопровождало не менее шести человек на двух машинах. Оставалось надеяться, что людям полковника Иванова удастся их обезвредить без больших проблем.

Ридегер и Воронин подсели к Пескову в «жигули» практически одновременно. Только аргентинец воспользовался для этого передней дверцей, а Воронин – задней. Герман оказался расторопней оппонента и успел приставить к его виску дуло пистолета раньше, чем Ридегер сунул руку за отворот своего хорошо пошитого пиджака.

– Трогай, – коротко бросил Герман Пескову, который не заставил себя долго упрашивать. «Жигули», проявив неожиданную прыть, рванули в ближайший переулок. Вслед песковской машине ударила автоматная очередь, но после двух приглушенных взрывов автомат смолк. Судя по всему, Иванов не стал рисковать своими людьми и использовал гранатомет против расторопных иностранцев, благо площадка перед рестораном была в эту минуту абсолютно безлюдной.

– Мир их праху, – спокойно сказал Воронин. – Хотя на их совести, вероятно, не одна загубленная жизнь.

– Жестоко, – сказал Ридегер, не потерявший в критической для себя ситуации присутствия духа.

– А что же вы хотели, господин из далека? – усмехнулся Воронин. – Неужели, затеяв битву с языческими богами, вы рассчитывали на их врожденный гуманизм? Прямо скажем, неразумная претензия.

– Но вы ведь не бог, Герман Всеволодович?

– Зато я витязь без страха и упрека. Вот и Юрий Григорьевич не даст соврать. Я передам вас в руки правосудия, господин Ридегер, только в том случае, если вы согласитесь сотрудничать со мной. В противном случае я вас просто пристрелю. Итак, я вас слушаю, отчаянный вы наш.

– И что вы хотите от меня узнать?

– Я хочу узнать, как погиб мой дед.

– Да, – кивнул головой Ридегер. – Это очень занятная история.

Глава 29

ДИВЕРСАНТ

Оберштурмбанфюрер Клозе лично изучил все бумаги из архива семьи фон Бюловых. Его интересовало все, так или иначе связанное с Витовтом фон Бюловым. К сожалению, летописец, видимо, считал, что этот рыцарь Тевтонского ордена бросил тень на славный род, а потому писал о нем очень скупо. Тем не менее он не без гордости сообщил, что после жесточайшего поражения ордена в битве с новгородцами Витовту фон Бюлову удалось захватить власть в ордене, и он ждал только благословения папы римского, чтобы объявить себя магистром. Именно за этим благословением, которое привез легат папы кардинал Франческо Позолини, он и отправился в небольшой городишко Детмольд. Увы, летописец ни словом не упомянул, откуда кардинал узнал, что доблестный рыцарь Витовт фон Бюлов не только закоренелый язычник, но и оборотень. Как бы то ни было, Франческо Позолини это знал и сумел подготовиться. Вот только сам он при этом впал в смертный грех и сразу же после убийства несостоявшегося магистра отправился в отдаленный монастырь, сложив с себя кардинальский сан. Нет, публичной казни не было. Была страшная бойня, в которой полегли не только отступники во главе с Витовтом, но и четыре десятка итальянских рыцарей, приведенных кардиналом Позолини, и бесчисленное количество простых кнехтов. Летописец также сообщил, что посильную помощь в разоблачении еретика папскому легату оказал старший брат Витовта, выторговавший тем самым прощение для своего рода. Имени этого брата летописец не упомянул, видимо, не считал его поступок столь уж доблестным, чтобы заносить навечно предателя в семейные анналы.

– Не могу понять, что означает выражение «разбудил камень греха с помощью руки дьявола»? – вопросительно покосился Клозе на задумчиво стоявшего у окна Радзинского.

– Скорее всего, под рукой дьявола подразумевается какой-то предмет, связанный с древним культом, – отозвался штурмбанфюрер.

– Ты имеешь в виду амулет?

– Очень даже может быть, – кивнул головой Радзинский.

– А что такое камень греха?

– Думаю, речь идет о вагине Макоши. Точнее, о сделанном из камня ее подобии. Эти грубые стилизации прежде были разбросаны по многим уголкам Европы. Солнечные лучи, попадающие в отверстие, проделанное в камне, символизировали соитие богини с богом Световидом. А для соития с богом Велесом требовался, видимо, лунный свет.

– Но ведь камень – это всего лишь камень, – пожал плечами Клозе, – что, собственно, такая вагина может породить даже при участии солнечного или лунного света?

– Видимо, камни были разные, – предположил Радзинский. – Одни выставлялись для черни, другие прятались в специальные хранилища в виде запутанных лабиринтов и были способны порождать чудовищ вроде того же Минотавра.

– Но ведь, если верить мифу, Минотавра родила земная женщина.

– Да, но родила она его от божественного быка. И этим быком, если перевести этот случай в плоскость славянской мифологии, был Чернобог-Велес. Но можно вспомнить еще и о Зевсе, который пролился на свою избранницу золотым дождем. Вот так рождались чудовища и герои древнего мира, которые потом вели между собой беспощадные войны. Эти монстры и полубоги, обладавшие от рождения чудесной маной, властвовали над простыми людьми.

Скажи кто-нибудь Карлу Клозе еще каких-нибудь полмесяца назад, что в древних мифах таится хотя бы крупица истины, он бы поднял этого человека на смех. А сейчас он сидит и спокойно слушает, как штурмбанфюрер Радзинский несет ахинею, ибо в этом чудовищном маразме крылся ключ к спасению для Клозе, а возможно, и для всей Германии. По версии Вацлава Радзинского, Зверь Арконы был рожден земной женщиной от земного мужчины, возможно царя, который, по обычаям того времени, был одновременно и верховным жрецом. Но вот зачатие младенца происходило в языческом храме на необычном ложе, которое было способно изменить природу плода этой страсти. И видимо, изменило. Но этот младенец подвергся еще одному воздействию – на этот раз при рождении. Которое, возможно, происходило на другом камне, не менее чудотворном, чем первый.

– И какой же из этих камней греха разбудила рука дьявола? – спросил Клозе, не на шутку заинтересованный фантазиями Радзинского.

– Я думаю, тот, что находился в храме Вотана-Велеса. Не забывай: на Зверя проклятье наложено именно Чернобогом. А цель любого проклятья в том, чтобы парализовать силу, данную от рождения. Я ведь тебе говорил, Карл, что оборотень не может постоянно находиться на пике своего могущества. Об этом, кстати, и в мифах говорится. Там многие герои вынуждены то и дело припадать к матери-земле, чтобы восстановить свои силы. Зверь Арконы и его потомки нуждаются в подпитке энергией, исходящей из светлого камня. Того камня, на котором они были зачаты, но в силу проклятья, наложенного на них, эта сила проявляет себя в форме необычной, свойственной чудовищу, а не герою.

– Иными словами, если бы не было проклятья Вотана, то сын Криста Балдура был бы обычным человеком?

– Нет, Карл, он стал бы полубогом. Героем мифов и легенд. Но Чернобог рассудил иначе и наказал ни в чем не повинного ребенка за грех его матери.

– В таком случае объясни мне, Вацлав, почему люди, обладавшие таким могуществом, потерпели поражение? Ведь таких младенцев на этих чудесных камнях они могли понаделать бесчисленное множество.

– В том и дело, Карл, что не могли. Не исключено, что камень копил чудесную энергию очень долго и отдавал, быть может, один раз в сто или двести лет. И эта сила, полученная младенцем, передавалась его потомкам не полностью и выдыхалась с каждым новым поколением. Я думаю, с Витовтом фон Бюловым произошла следующая история: он приехал в Детмольд, не подозревая, что здешний христианский храм стоит на развалинах древнего капища. И что именно здесь хранится камень, способный нейтрализовать энергию, полученную им от божественного предка. Но кардинал Франческо Позолини взял грех на душу и сделал то, что не смог сделать несчастный Фарлаф фон Бюлов. Он убил если не самого Зверя, то, во всяком случае, его потомка.

– В таком случае нам с тобой следует отправиться в Детмольд и отыскать там с помощью руки дьявола камень греха, – предложил Клозе.

– Да. Сейчас я вызову Рильке, и мы отправимся на поиски таинственной реликвии предков.

Увы, вызвать Рильке не удалось. Фельдфебель исчез из дома фон Бюловых, обманув охранников, которые следили за каждым его шагом. Это была катастрофа, ибо вместе с Рильке исчез и амулет, на который Клозе и Радзинский возлагали столько надежд. Оберштурмбанфюрер рвал и метал. На ноги был поставлен чуть ли не весь берлинский гарнизон. Не говоря уже о полиции и гестапо. Впрочем, фельдфебеля искали не только в столице, но и по всей Германии. А обнаружили в Детмольде. Поседевший за эту неделю Клозе вздохнул с облегчением. Хотя никак не мог понять, за каким чертом Рильке понесло именно туда, куда они и без того собирались его везти.

– Не забывай, Карл, что фельдфебель не всегда волен в своих поступках. Видимо, такова была воля Зверя, запрограммировавшего его на определенные действия.

– А почему он так долго ждал, прежде чем отправиться в Детмольд?

– Возможно, он дожидался нужного расположения звезд. Видимо, ложем греха можно пользоваться только в строго определенное время.

– А Рильке разбирается в астрономии?

– А при чем тут фельдфебель, Карл? В астрономии и астрологии хорошо разбирается Зверь.

Рихарда Рильке поместили в тесный бокс, обложив его стены толстыми матрасами. Заглянув в помещение через узкое оконце, Клозе обнаружил там голого бесноватого человека, мало чем похожего на прилизанного дворецкого, каким его знал оберштурмбанфюрер. Фельдфебель явно сошел с ума, и ничего удивительного в этом не было, учитывая те испытания, которые выпали на его долю в последние годы.

– Где вы его изловили? – спросил Клозе у унтершарфюрера, выступавшего при высоких гостях в качестве гида.

– Он пытался проникнуть на секретный объект, но был задержан патрулем. Поначалу вел себя тихо, но как только мы отобрали у него забавную фигурку на шнурке, начал кидаться на охрану. С тех пор и беснуется. Мы собирались отправить его в психиатрическую лечебницу в Дрезден, но тут пришел приказ из Берлина.

– Где изъятая у безумца фигурка? – спросил Радзинский.

– У меня в столе, штурмбанфюрер.

Клозе успокоился только тогда, когда амулет оказался в его руке, затянутой в кожаную перчатку.

– Как ты думаешь, Вацлав, куда так рвался Рильке?

– К камню греха, – криво усмехнулся Радзинский, – возможно, он должен был привести его в действие.

– Зачем?

– Не знаю, Карл. А исходить в своих действиях только из предположений мы с тобой не вправе. Ошибки нам не простят.

Это Клозе знал и без штурмбанфюрера Радзинского, тем более что стороной он уже успел выяснить: на секретных объектах под литерой «Би» лучшие умы Третьего рейха пытаются создать страшное по своему разрушительному воздействию биологическое оружие под названием «Белая плесень». Что это за оружие и как оно будет действовать на врага, информатор оберштурмбанфюрера не знал. Зато он знал другое: «Белую плесень» собираются применить только в самом крайнем случае, когда никакое другое оружие уже не способно будет спасти империю. И еще одну немаловажную деталь сообщил Клозе осведомленный знакомый: исходный материал для «Белой плесени» был обнаружен в древней гробнице. Настолько древней, что археологи так и не смогли установить, к какому именно периоду относится захоронение и кто там мог быть погребен.

Карлу уже тогда стало не по себе, а уж сейчас, когда он ближе познакомился с тщательно охраняемым объектом «Би-9», его и вовсе охватил ужас. Здесь кипела непонятная для непосвященного жизнь, и даже пропуск, подписанный самим рейхсфюрером Гиммлером открывал далеко не каждую дверь. Группенфюрер Иоган Вагнер, комендант секретного объекта, худой и абсолютно лысый субъект, принял офицеров СС, присланных из Берлина, весьма прохладно. А попытка оберштурмбанфюрера Клозе сослаться на Гиммлера была пресечена жесткой репликой группенфюрера:

– Здесь все решаю я.

Однако группенфюрер Вагнер сильно заблуждался по поводу своего всевластия, ибо в секретной лаборатории имелся еще один человек, обладавший не меньшим авторитетом. Правда, этот человек был штатским.

Клозе очень скоро определил, что господин Дитрих Граббе питает слабость к французскому коньяку и американским сигаретам. На этом они и поладили. О своей работе Граббе не рассказывал никогда. Да, собственно, оберштурмбанфюрер его о ней и не расспрашивал. Зато они проводили немало времени за разговорами на отвлеченные темы. Вера простоватого служаки Клозе в оборотней и прочую сказочную нечисть чрезвычайно забавляла Дитриха Граббе, человека, прожившего уже достаточно долгую жизнь, чтобы лично убедиться в иллюзорности любого мира, кроме, разумеется, того, что нас окружает. Что же касается космической энергии, то ее существование Граббе не отрицал. Более того, даже намекнул оберштурмбанфюреру, что в рейхе ведутся научные исследования по освобождению энергии страшной силы, способной изменить лик Земли. Однако, будучи по своей профессии вирусологом, а не физиком, господин Граббе не стал углубляться в объяснения, которые его невежественный собеседник все равно бы не понял.

– Тем не менее, – сказал ученому Клозе в один из довольно прохладных осенних дней 1944 года, – я видел оборотня собственными глазами. И это именно он взорвал объекты «Би-5» и «Би-12».

– Не надо так шутить, Карл, – зябко передернул плечами Граббе и потянулся к рюмке коньяка. – Я потерял в результате этих диверсий многих друзей и знакомых. А на «Би-5» погиб мой сын. Бедный мальчик, он подавал большие надежды.

– Клянусь, Дитрих, это не шутка! Я видел его собственными глазами. А на этих фотографиях ты увидишь, что он сделал с моими солдатами.

На Граббе фотографии произвели некоторое впечатление. Оберштурмбанфюрер воспользовался этим, чтобы пересказать ему вкратце историю, тянущуюся из далекого прошлого до наших скорбных дней.

– Так ты говоришь, мана? – задумчиво произнес Граббе. – Где-то я уже слышал это слово «Мореевка».

– Быть может, из сводок с фронта? – предположил Клозе.

– Нет, – покачал головой Граббе. – Это было давно. На рубеже веков. То есть сорок с лишним лет тому назад. Был у нас в университете такой очень забавный студент, Фриц Зеек. Родом, кажется, из Прибалтики. Он учился на историческом факультете и очень любил рассказывать байки о рыцарях, оборотнях, ведьмах и прочей подобной чепухе. Очень красноречивый человек. Настолько красноречивый, что увел у меня из-под носа любимую девушку. Звали ее Эрна. Наверное, поэтому я этого Зеека и запомнил. Так вот, он как-то показал мне древний манускрипт, где был изображен лабиринт, хранящий якобы таинственную силу. А расположен этот лабиринт где-то возле Мореевки. Этот сумасшедший предлагал мне отправиться с ним в Россию, дабы напитаться маной и перевернуть мир. Разумеется, я не согласился.

– А откуда он взял этот манускрипт?

– Вроде бы обнаружил в одном из замков, когда-то принадлежавшем Тевтонскому ордену. При этом он ссылался на магистра ордена Витовта фон Бюлова. Чтобы поймать Зеека на вранье, я специально сходил в библиотеку и выяснил, что в Тевтонском ордене никогда не было магистра с таким именем. Увы, мои изыскания не убедили Эрну.

– И тем не менее Витовт фон Бюлов существовал. Более того, Дитрих, он был убит здесь, в Детмольде, по приказу папы римского кардиналом Франческо Позолини за связь с нечистой силой.

– Кто бы мог подумать, – покачал головой Граббе. – Он тоже был оборотнем?

– Да. А что случилось с Фрицем Зееком?

– Кажется, он пропал без вести. Скорее всего, просто сбежал, оставив несчастную Эрну с ребенком на руках. К сожалению, романтические истории часто заканчиваются именно так. С тех пор я всю жизнь придерживаюсь здорового прагматизма. Поверьте, Карл, это лучшее лекарства от разочарования.

– А фрау Зеек жива?

– По-моему, да. Я видел ее перед войной. Она вышла замуж во второй раз за отставного офицера и была, кажется, счастлива в браке.

Эрну Зеек, успевшую овдоветь во второй раз, оберштурмбанфюрер отыскал с большим трудом, затратив на эти поиски целых три месяца. Однако его усилия были потрачены не зря. Трудно сказать, почему эта женщина столь бережно хранила бумаги человека, бросившего ее с ребенком на руках, но так или иначе эти записки оказались у расторопных офицеров гестапо. В благодарность за помощь штурмбанфюрер Радзинский рассказал фрау Зеек, что ее первый муж не был обманщиком. Он непременно бы вернулся к любимой женщине, если бы не смерть, застигшая его в одном из самых глухих уголков России. В подтверждение своих слов Вацлав отдал женщине серебряный портсигар, вытащенный когда-то из кармана Фрица Зеека расторопным световидовским мальчишкой Епихой Беловым.

Эрна Зеек портсигар с дарственной надписью опознала и даже уронила на него слезу.

Обстановка для Германии в эту холодную зиму 1944-1945 годов складывалась из рук вон плохо. Советские войска уже ступили на территорию рейха, и эта уверенная поступь русских орд отозвалась похоронным звоном в душе оберштурмбанфюрера Клозе. Третий рейх могло спасти только чудо. И это чудо, если верить Дитриху Граббе, вызревало именно здесь, в лаборатории «Би-9».

– Мне нужно еще два-три месяца, Карл, и я удивлю весь мир.

К сожалению, оберштурмбанфюрер Клозе не был уверен, что способен обеспечить своему старшему другу столь продолжительный период спокойной жизни. Судя по всему, не были в этом уверены и в Берлине, поскольку обстановка вокруг секретной лаборатории накалялась, и в Детмольд то и дело приезжали посланцы от Гиммлера, курировавшего проект, и даже от самого фюрера. В один из пасмурных февральских дней в Детмольд прибыл штандартенфюрер Манфред фон Кнобельсдорф с явным намерением учинить разнос нерадивым офицерам СС Клозе и Радзинскому. К счастью, тем было что предъявить доверенному лицу рейхсфюрера. Надо отдать должное Фрицу Зееку, в свое время он проделал большую работу по раскрытию тайны гибели Витовта фон Бюлова.

Ему удалось раскопать в пыльных архивах Детмольда воистину бесценные сведения. В частности, он нашел план лабиринта древнего капища и даже добрался до хранящегося там жертвенного камня. К сожалению, этот камень, если верить записям Зеека, не оправдал надежд отчаянного охотника за небесной маной. Зато Клозе и Радзинский отыскали в бумагах Зеека ответ на очень интересовавший их вопрос, откуда кардинал Франческо Позолини узнал о тщательно охраняемой тайне Витовта фон Бюлова. Оказывается, некий грек Фома Сиркузский, бывший духовником князя Александра Невского, движимый ненавистью к язычникам, нарушил тайну исповеди и переслал своему давнему знакомому кардиналу Франческо подробный отчет о событиях, предшествовавших неудачной для крестоносцев битвы на Чудском озере.

– Все это очень интересно, – поморщился Манфред фон Кнобельсдорф, – но меня интересует в первую очередь безопасность объекта «Би-9». Фельдфебель Рильке по-прежнему беснуется?

– Нет, штандартенфюрер, – доложил Радзинский. – Рильке пришел в себя, как только мы вернули ему амулет. Но в последний момент он начал проявлять признаки беспокойства. Мы решили, что час, когда рука дьявола разбудит камень греха, близок. А следовательно, можно в любой момент ожидать появления на территории объекта оборотня.

– Вы нашли этот камень?

– Пока нет, – ответил Клозе. – Но мы считаем, что очень скоро его отыщет Рихард Рильке. Нам надо быть готовыми к любому развитию событий.

– Количество охранников объекта «Би-9» увеличено в два раза. Здесь находится более двух тысяч отборных эсэсовцев. Вы чувствуете ответственность перед рейхом, господа?

Оберштурмбанфюрер Клозе ответственность чувствовал. Да что там чувствовал – он уже собственной кожей ощущал приближение смертельной опасности. Карл панически боялся авиационных налетов. А они становились все более частыми. Причем бомбили не только Детмольд, но и секретный объект. Впрочем, сама лаборатория находилось так глубоко под землей, что даже прямое попадание бомбы не грозило ей особыми осложнениями. Иное дело – наземные службы. Они вполне могли превратиться в развалины в любой момент и похоронить под обломками Карла Клозе и его мечты о спокойной и безбедной жизни после войны. Именно безбедной.

Спасибо чудаку Фрицу Зееку! Этот искатель маны нашел древний клад с золотыми изделиями, которым не было цены. Но вместо того чтобы изъять ценности и потратить их в свое удовольствие, он зачем-то отправился в Россию. Боже, какой идиот. Почти такой же, как Адольф Гитлер. Сам того не подозревая, бесноватый фюрер шел путем безвестного Фрица Зеека, но вместо маны небесной получил по зубам. А с ним получила свое и вся Германия. О своей находке Клозе не стал говорить даже штурмбанфюреру Радзинскому, и уж тем более он не собирался ставить в известность фанатика Манфреда фон Кнобельсдорфа. Сейчас главной задачей Карла Клозе было уцелеть во что бы то ни стало и, покинув ад, в который все больше превращалась Германия, перебраться в рай, которым для него могла стать Латинская Америка, благо аргентинский паспорт на имя Карла Ридегера уже лежал у оберштурмбанфюрера в кармане.

Рильке активизировался ночью. Охранники, не спускавшие с него глаз, сообщили об этом штурмбанфюреру Радзинскому, а тот в свою очередь разбудил Клозе и фон Кнобельсдорфа. Рильке вел себя словно сомнамбула. Сжимая в руках амулет, он медленно брел по территории базы, не замечая постов охраны и не реагируя на окрики. Его бы давно уже застрелили, если б не строгий приказ группенфюрера Вагнера, который внял просьбе штандартенфюрера Кнобельсдорфа без особого восторга.

– Имейте в виду, Манфред, если этот ваш псих направится к лаборатории – я буду стрелять.

К счастью, Рильке лаборатория не интересовала вовсе, он уверенно шел по направлению к зданию, построенному, кажется, в начале восемнадцатого века, где сейчас размешался штаб группенфюрера и его личные апартаменты.

– Надеюсь, у него под мундиром нет взрывчатки? – нервно передернул плечами, затянутыми в черную кожу, Вагнер.

– У фельдфебеля нет при себе даже перочинного ножа, – успокоил группенфюрера Радзинский.

Тем не менее Вагнер вызвался сопровождать фон Кнобельсдорфа и его офицеров в их нелегком путешествии по захламленному подвалу старинного дома. Рихард Рильке шел по дому настолько уверенно, словно прожил в нем всю свою сознательную жизнь. Даже подвал, с его запутанной планировкой, не вызвал у него никаких затруднений. Он так ни разу и не обернулся, чтобы полюбоваться своей свитой из четырех высших офицеров СС и шести автоматчиков в камуфляже, которых группенфюрер прихватил на всякий случай с собой. Впереди у Рильке была глухая стена, но его это обстоятельство не смутило, он протянул вперед руку и надавил на выступающий камень. Стена вдруг треснула пополам, а потом и вовсе рассыпалась после удара ногой немолодого фельдфебеля.

Клозе и Радзинский переглянулись. Одно из двух: либо силы Рильке удесятерились, либо раствор, скреплявший камни, был слишком слабым, чтобы противостоять усилиям обычного человека. Последнее показалось Клозе более вероятным.

Группенфюрер Вагнер был, похоже, смущен тем обстоятельством, что под его домом, тщательно осмотренным перед заселением, обнаружилось мощное подземное сооружение, сложенное бог весть в какие времена. Судя по всему, именно на этом месте в тринадцатом веке стоял христианский храм, а еще раньше находилось языческое капище. Если бы не Рильке, его свита непременно бы заблудилась в этом подземном лабиринте, винтом уходящим в глубь земли. Здесь было столько ответвлений и каменных мешков, что непосвященному пришлось бы выбираться отсюда целую вечность.

– А откуда сюда попадает свет? – спросил группенфюрер Вагнер. Вопрос был задан по существу, но никто, к сожалению, не знал на него ответа. Нельзя сказать, что в лабиринте было светло как днем. Но тем не менее льющегося невесть откуда сияния вполне хватало, чтобы без проблем ориентироваться в замкнутом пространстве.

Наконец взору эсэсовцев открылся довольно обширный зал, абсолютно пустой, если не считать огромного камня, светившегося странным голубоватым светом. Оберштурмбанфюрер Клозе вскрикнул от неожиданности и получил за свою несдержанность тычок в бок от Манфреда фон Кнобельсдорфа.

– Он сейчас все равно ничего не слышит, – шепотом вступился за приятеля штурмбанфюрер Радзинский, имея в виду фельдфебеля Рильке.

А вскрикнул Клозе по одной простой причине: он уже видел однажды этот камень с отверстием посредине. Но тогда камень не светился. Да и пришел оберштурмбанфюрер к нему совсем другим путем, который Карлу указал, сам того не желая, Фриц Зеек. Отверстие, через которое втиснулся сначала Зеек, а потом, спустя почти сорок пять лет, Клозе, явно не было предусмотрено строителями лабиринта. И расположено оно было за пределами охраняемого объекта. Возможно, Клозе совершил ошибку, не поставив о нем в известность группенфюрера Вагнера. Но, во-первых, он тогда понятия не имел, что при помощи этого лаза, обнаруженного Зееком, можно проникнуть на территорию «Би-9», а во-вторых, у него были веские причины не делиться своей тайной с посторонними. Ибо, обыскивая подземное сооружение, солдаты группенфюрера Вагнера вполне могли обнаружить и клад, который Клозе хотел сохранить для себя.

– Вот он, камень греха, разбуженный рукою дьявола, – прошептал посиневшими губами Радзинский.

– Какого дьявола? – растерянно глянул на него группенфюрер Вагнер. – Вы в своем уме?

Радзинский не ответил. Все внимание присутствующих было сосредоточено на фельдфебеле Рильке, который достал из кармана брюк бритву и полоснул по собственной руке, кровь закапала на камень, и его свечение усилилось настолько, что стало почти нестерпимым для глаз.

– Какого черта! – в полный голос воскликнул Вагнер. – Вы же сказали, что у него нет даже перочинного ножа!

Впрочем, волновался группенфюрер напрасно. Ничего существенного более не произошло. Кровь Рильке продолжала капать на камень, но голубое сияние не только не усиливалось, но даже стало потихоньку затухать. Радзинский разочарованно вздохнул.

– В Рихарде слишком мало крови Зверя.

Скорее всего, так оно и было. Зато Клозе знал человека, в котором этой крови было с избытком.

И этот человек вдруг предстал перед изумленным оберштурмбанфюрером во всей своей красе.

– Оборотень! – в ужасе крикнул Клозе и метнулся прочь от камня. Это движение спасло ему жизнь. Через мгновение дружно застрочили автоматы, и один за другим ухнули три взрыва. Что-то мягкое упало сверху на оберштурмбанфюрера, но он не сделал даже попытки освободиться от тяжелой ноши. А потом в двадцати шагах от притаившегося в каменной нише Клозе прозвучал уверенный и знакомый голос:

– Кусков, вы собрали все бумаги там, наверху?

– Так точно, товарищ капитан.

– Тогда отходите по лазу к городу. Занимайте ратушу и держитесь там до подхода наших танков.

– А вы, товарищ капитан?

– Я приду позже. Выполняйте.

Русские ушли тем самым лазом, который обнаружил Фриц Зеек. Клозе молил Бога, чтобы они не обнаружили и не прихватили с собой его сокровища. И видимо, несколько слов этой молитвы он произнес вслух.

– Тихо, Клозе, – прошипел кто-то прямо в его ухо. – Ползите вперед.

Оберштурмбанфюрер почувствовал, как тело, давившее на него сверху, зашевелилось, а открыв глаза, он увидел подошвы солдатских сапог, быстро ускользающие в полумрак. Клозе, однако, нашел в себе силы обернуться и посмотреть в последний раз на проклятый камень. На камне сидел обнаженный по пояс человек, в котором он без труда узнал Генриха фон Зюдова, точнее капитана Воронина, а вокруг оборотня лежала гора трупов.

Клозе ошалело огляделся по сторонам и извлек из кобуры вальтер. Однако его опередили, выстрел из ТТ глухо прозвучал под сводами подземелья, и из тела капитана Воронина на светящий камень хлынула алая кровь. Камень полыхнул голубым огнем, и Клозе вдруг понял, что сейчас произойдет. Это понимание пришло из глубин его подсознания, и он с воплем ринулся вперед по узкому лазу, в кровь раздирая локти и колени. Чудовищный взрыв прозвучал, когда Клозе уже выбрался на поверхность. Видимо, это и спасло Карла. Его подбросило волной в воздух и отшвырнуло в темноту, где он должен был затеряться навечно. Но он все-таки выжил. И пришел в себя в салоне «опеля», за рулем которого сидел, клацая зубами, фельдфебель Рильке. Похоже, они были единственными из обитателей секретного объекта «Би-9», кто унес ноги из этого рукотворного ада. Последняя карта Третьего рейха была бита. «Белая плесень» сгорела в огне чудовищной мины, заложенной тысячелетия назад языческими жрецами. Клозе вдруг нервно захихикал, хлопая рукой по ляжке.

– Что с вами, оберштурмбанфюрер? – испуганно спросил Рильке.

– Забудь, – оборвал смех Карл. – Оберштурмбанфюрер Клозе погиб как герой при защите объекта «Би-9». А моя фамилия Ридегер. Торговец мясом из Аргентины, не в добрый час залетевший в Германию.

– А почему вы смеялись, господин Ридегер?

– Вспомнил одного ловкого кардинала, сумевшего избежать смерти там, где ее нашли сорок преданных ему рыцарей.

Глава 30

ОХОТА НА ЗВЕРЯ

Воронин с интересом посмотрел на внука везучего деда, спокойно сидящего на переднем сиденье стареньких «жигулей». Ридегер улыбался. Этот человек, похоже, умел держать удары судьбы и не терять присутствия духа даже в самых отчаянных ситуациях.

– Я так понимаю, ваш дед Карл Клозе сумел избежать веревки и пули?

– Да, – кивнул головой Ридегер, – в отличие от вашего, Воронин. Кстати, меня назвали Карлом в честь деда. А вот в честь кого вас назвали Германом?

– Понятия не имею. Мой друг Вячеслав Клыков считает, что Герман – это одно из имен Ярилы, которому в будущем предстоит стать Велесом – Чернобогом, убив своего предшественника на Калиновом мосту.

– Любопытная версия, – задумчиво проговорил Ридегер. – Я много лет посвятил изучению славянской, германской и кельтской мифологии, пытаясь найти ответ на один простой вопрос: а не был ли мой дед сумасшедшим фантазером, высосавшим из пальца объяснение своему немалому богатству?

– Он все-таки добрался до клада?

– Да. После войны. Для этого ему пришлось много потрудиться и не раз рисковать головой. Но я, честно говоря, все больше склонялся к версии, что дед просто награбил эти богатства, отправляя в газовые камеры несчастных людей. Однако встреча с Василисой Радзинской изменила все. Я никогда бы не поверил словам, но собственным глазам я привык доверять. Очень впечатляющее зрелище.

– Ее бабушка была родом из Мореевки, – пояснил Воронин. – А что было потом?

– Василиса сказала мне, что нашла камень, подобный тому, который сжег секретную лабораторию «Би-9». Камень греха. Осталось только заманить к этому камню Зверя, чтобы навсегда покончить с ним.

– Ваша Василиса сумасшедшая, – покачал головой Воронин. – Зверь способен читать мысли людей даже на расстоянии.

– Она сказала мне, что Зверь не способен читать мысли женщин, поскольку женская логика не всегда согласуется с мужской.

– И вы этому поверили?

– А почему нет? Василиса знала о Звере куда больше, чем я. Ну хотя бы потому, что она его правнучка.

– Почему вы решили меня убить, Ридегер?

– Потому что на роль Германа, или Ярилы, как вы выражаетесь, у нас уже есть свой человек.

– Вы имеете в виду Макса фон Бюлова?

– Кстати, он ведь ваш троюродный брат, вы в курсе?

– Первый раз слышу, – усмехнулся Воронин.

– Это очень романтическая история, когда-нибудь я вам ее перескажу, а сейчас у нас, боюсь, просто нет времени.

– Я никуда не тороплюсь, – пожал плечами Герман.

– А вот я, кажется, уже приехал, – усмехнулся Ридегер и дернулся под градом пуль, обрушившегося на него из окна машины, проезжающей мимо.

– Тормозите! – рявкнул на Пескова Воронин.

Но Юрий Григорьевич и сам, видимо, сообразил, что надо делать, а потому заряд, выпущенный из гранатомета, благополучно миновал «жигули», зато проделал огромную дыру в здании, расположенном напротив. Иномарка, породу которой Воронин не успел определить, с визгом свернула за угол.

– Живы? – спросил Герман у Пескова.

– Кажется, да, – отозвался Юрий Григорович, слегка ошалевший от только что пережитого приключения.

Судя по всему, охотились не за Ворониным, а за Ридегером. Видимо, кому-то очень не хотелось, чтобы аргентинец поделился своими знаниями с Германом или с представителями правоохранительных органов. Киллеров могла прислать Василиса Радзинская, догадавшаяся об уловке сотрудников ФСБ, но не исключено, что сезон охоты за оппонентами открыл сам Зверь. Но в этом случае совершенно непонятно, какие цели он преследует. Неужели он действительно не понимает, что Василиса Радзинская готовит для него западню?

Подъехавший Иванов сокрушенно констатировал смерть аргентинского гражданина. Столь блестяще задуманная операция с треском провалилась, и охотники за расшалившимися колдунами и ведьмами вновь остались практически ни с чем. Воронин покинул «жигули», предоставив возможность профессионалам осмотреть машину, буквально изрешеченную пулями. Расторопный Клыков, который теперь, похоже, решил поработать личным шофером у товарища полковника, гостеприимно распахнул перед Германом двери его собственного «форда».

– Интересно, у «Славянского базара» уцелел кто-нибудь?

– Все уцелели, – пожал плечами Славка.

– Но в них же стреляли из гранатомета?

– С чего ты взял, Воронин? – хмыкнул Клыков. – Товарищи из ФСБ всего лишь взорвали пару хлопушек, напустили чертову уйму дыма и повязали ошалевших аргентинских уголовников теплыми.

– Профессионально работают, – одобрил действия коллег из родственного ведомства Воронин. – Седельников не звонил?

– Звонил. Я дал ему от твоего имени добро на прекращение операции под кодовым названием «Юлия».

– Правильно сделал. А теперь объясни мне, историк, чем языческий брачный обряд отличается от христианского?

– Понятия не имею. Надо проконсультироваться с волхвом Велимиром. Возможно, он знает.

– И еще один вопрос, Слава, – ты случайно не в курсе, Светлана Васильева беременна или нет?

– Ну ты даешь, старик. Откуда же мне это знать? А зачем тебе?

– Ридегер сказал, что Зверь Арконы был зачат на волшебном камне, и именно поэтому он стал полубогом.

– Хочешь сказать, что Зверь жаждет зачать свое полное подобие?

– Да. А Василиса Радзинская попытается взорвать и камень, и влюбленную парочку, используя для этого кровь Макса фон Бюлова. То бишь несчастного немца просто принесут в жертву.

– Бред, – покачал головой Клыков.

– Вот ты и узнай у Светланы, в каком месте состоится их со Звонаревым брачный обряд.

– Извини, старик, но она даже разговаривать со мной не станет, пока не увидит своего отца живым и здоровым.

Клыков был прав. Доверие Светланы Васильевой нужно было еще заслужить. Иванов, выслушав предложение Воронина, глубоко задумался. Выпускать бизнесмена из рук ему явно не хотелось. Как ни крути, а именно Васильев официально числится убийцей генерала Сабурова. Правда, его столь же официально объявили покойником. Причем дважды. И если в первом случае факт фальсификации был доказан, то во втором случае все было сложнее.

– Ты меня пойми, Воронин, – вздохнул полковник. – Я нахожусь в очень сложном положении. С одной стороны, с меня требуют соблюдения законности, с другой – разрешить ситуацию в ближайшие дни. И никто там, наверху, не хочет брать на себя ответственность.

– А ты запроси в своем ведомстве информацию о ликвидации лаборатории «Би-9» в марте 1945 года. И о том, какую взрывчатку использовали наши разведчики, чтобы уничтожить биологическое оружие «Белая плесень», созданное немцами в конце войны.

– Зачем тебе это?

– Я хочу знать, соврал мне Ридегер или нет. Кроме того, это взбодрит твоих начальников, и они наконец поймут, что мы здесь не в бирюльки играем.

– А ты чем собираешься заняться?

– Я хочу выспаться, Георгий. Боюсь, что в ближайшие дни нам придется решить кучу проблем.

Воронину дали поспать всего пять часов, после чего без церемоний подняли с постели и доставили в малоприметное здание, расположенное на окраине Санкт-Петербурга. Все это было слишком похоже на арест, но Герман не стал разыгрывать из себя несчастную жертву произвола компетентных органов. Тем более что сопровождавший его капитан Круглов успел шепнуть ему на ушко весьма загадочную фразу:

– Генерал Веремеев приехал.

Кто такой Веремеев и какую должность он занимает в уважаемом ведомстве, Герман понятия не имел. Но если судить по сосредоточенному выражению лиц Круглова и двух его верных соратников, Воронину предстояла встреча с весьма влиятельным человеком. Так оно в общем и оказалось. Генерал Веремеев был относительно молод, уверен в себе и готов к решительным действиям. Воронину он руки не подал, поздоровался сухо, но сесть все-таки предложил, что, конечно, в устах одного из руководителей Конторы прозвучало довольно двусмысленно.

– Итак, господин Воронин, вы утверждаете, что в руках террористов, орудующих в Санкт-Петербурге, имеется биологическое оружие?

– Ничего подобного, господин Веремеев, я не утверждал и не утверждаю. Я лишь подозреваю, что под видом бизнесмена Звонарева в наш город проникло существо, наделенное сверхъестественными способностями. У меня также есть сведения, что близ Санкт-Петербурга был найден камень, обладающий волшебными свойствами. Вот, пожалуй, и все.

Веремеев скептически улыбнулся.

– Вы фантазер, Воронин, и это еще в лучшем случае. У нас есть служебная записка, составленная следователем прокуратуры Песковым, где вы характеризуетесь не с самой лучшей стороны.

– Думаю, что с тех пор Юрий Григорьевич изменил свое мнение обо мне. А от вас, господин Веремеев, я хочу узнать только одно – правда ли, что мой дед Вадим Воронин взорвал объект «Би-9» и каким способом он это сделал?

– На первую часть вашего вопроса я отвечаю утвердительно, что же касается второй его части, то нам не удалось установить точно, каким способом капитану Вадиму Владимировичу Воронину удалось ликвидировать этот объект. За этот подвиг ему было посмертно присвоено звание Героя Советского Союза. Указ о награждении, правда, был тут же засекречен. И мне искренне жаль, что у героического деда вырос столь неадекватный, мягко так скажем, внук.

– Не судите опрометчиво, – попросил Герман.

– Вы забываетесь, гражданин Воронин, – посуровел Веремеев. – Впрочем, теперь это уже неважно. Руководство операцией я взял на себя. Через полчаса сюда доставят Константина Звонарева, и мы проведем очную ставку.

– Я против, товарищ генерал, – глухо проговорил Иванов.

– А в ваших советах, Георгий Савельевич, никто не нуждается, – холодно отозвался Веремеев. – Приказом руководства вы отстранены от руководства операцией. И относительно вас уже начато служебное расследование.

– На вашем месте, генерал, я бы сам возглавил группу захвата, – вмешался в чужой разговор Герман. – Ваше чуткое руководство очень скоро понадобится подчиненным.

– Помолчите, Воронин, – надменно вскинул голову Веремеев. – До вашего ареста остались считаные часы.

– Мне очень жаль, генерал, но, по-моему, вы кому-то перебежали дорогу в своей Конторе. И этот человек вас подставил.

Веремеев на слова Германа никак не отреагировал, а только нервно взглянул на часы. Судя по всему, он ждал победного рапорта от своих подчиненных. Воронину же ничего другого не оставалось, как сдерживать закипающую ярость и проклинать себя за то, что надоумил Иванова в критический момент обратиться за помощью к начальству. Трудно сказать, что так напугало генералов ФСБ, – возможно, упоминание о «Белой плесени», – но так или иначе кто-то здорово накрутил Веремееву хвост перед тем, как отправить его в Питер. Похоже, ему дали прочитать служебную записку Пескова, но забыли или не захотели ознакомить с докладами полковника Иванова. А возможно, кому-то стало выгодно объявить полковника больным. Свихнулся человек на работе, что тут поделаешь. Ну какие в наше время могут быть боги и полубоги?

Последнюю мысль Герман высказал вслух и нашел горячий отклик у генерала Веремеева.

– Вот именно, Воронин! Недавно мне пришлось заниматься похождениями одного афериста, объявившего себя Христом. Тоже, знаете ли, не было отбоя от чудом воскресших. Ничего, разобрались. И раздали всем сестрам по серьгам. Развели тут, понимаешь, мистику.

В принципе, Воронин генерала понимал. Герману тоже хотелось, чтобы все эти чудесные события получили бы в процессе следствия вполне реалистические объяснения. Он даже, пожалуй, обрадовался бы, введи сейчас бравые спецназовцы скованного по рукам Константина Звонарева. Но, увы, что-то не сложилось у подчиненных генерала Веремеева. И хотя сам генерал продолжал хранить на холеном лице высокомерное выражение, толстые пальцы его все более нервно отстукивали дробь по подлокотникам кресла.

– Вам сколько оставалось до пенсии, товарищ генерал?

– Послушайте, вы… – метнул в сторону Воронина бешеный взгляд генерал. – Я вас на нарах сгною!

– Вы лучше позвоните своему помощнику, господин Веремеев. Сдается мне, что с арестом Константина Звонарева вышла заминка.

– Постерегите этого, – кивнул генерал насупленным подчиненным на Воронина и быстрым шагом вышел из комнаты.

Отсутствовал он минут десять, после чего вернулся растерянным и слегка встревоженным.

– Майор Кравченко не выходит на связь. Нам с вами, товарищ полковник, придется туда поехать.

– Я бы взял с собой Воронина. Не бросать же его здесь одного, в самом деле.

– Ладно, – махнул рукой Веремеев. – Черт с ним.

Звонарева, судя по всему, во избежание личного шума решили прихватить за городом, в Дачном, где у него был немалых размеров особняк. Выскочив из города на трассу, генерал приказал гнать машины на предельной скорости. Судя по всему, он не верил в провал своих сотрудников и собирался личным присутствием вдохновить их на подвиг. Воронин же с тихим ужасом думал, что вдохновлять, пожалуй, будет некого. Он уже успел заметить за лже-Звонаревым одну печальную особенность: тот не оставлял в живых людей, напавших на него. Видимо, с гуманизмом в древние времена были большие проблемы. Этот одичавший полубог и представить не мог, что сотрудники компетентных органов, потревожившие его покой, действуют не по своей воле, а по приказу высокого начальства.

Загородный дом Звонарева был обнесен высокой стеной, но калитка, ведущая во двор, оказалась распахнутой настежь. Возле калитки стояла машина с потушенными фарами. За рулем неподвижно сидел человек.

Веремеев лично осветил его лицо фонариком. Пуля попала водителю в шею и, видимо, перебила артерию, поскольку его грудь и плечи были залиты кровью.

– Боже ты мой! – тихо сказал Круглов и перекрестился.

Веремеев оглянулся, словно пытался вдохновить на подвиг своих бойцов, число которых можно было бы считать весьма внушительным, если бы речь шла об обычном человеке. Но Воронин сильно сомневался, что несколько сотрудников ФСБ, пусть и хорошо подготовленных, справятся с лесным монстром. Ему вдруг стало страшно, он попытался нащупать рукоять «Макарова», но тут же вспомнил, что пистолет у него изъяли по приказу генерала. Герману ничего другого не оставалось, как ухватиться за подаренный Людмилой амулет.

– По-моему, в доме нет никого, – хрипло сказал Веремеев. – Селезнев и Круглов останутся с задержанным. Остальные – за мной.

Задержанным был Воронин, который в эту минуту с трудом пытался сбросить с себя оцепенение.

– Назад, – прохрипел он вслед генералу. – Он там.

Но Веремеев то ли не расслышал предупреждение Германа, то ли просто проигнорировал его и первым взбежал на крыльцо.

– Ложись, – крикнул Воронин и прыгнул прямо на спину Иванова, замешкавшегося посреди двора. И практически сразу же грохнул взрыв. Только через пять минут Воронин осознал, что жив и, кажется, находится в добром здравии. Иванов тоже сел и с ужасом уставился на Германа. Из ушей полковника текла кровь. Видимо, его контузило при взрыве. Селезнев с Кругловым уже бежали от ворот на помощь своему начальнику.

– Вот, гад, – повторял как заведенный Круглов. – Вот гад!

– Помоги полковнику, – сказал ему Воронин. – И верни мне пистолет.

Дом Звонарева практически не пострадал, лишь крыльцо было разнесено вдребезги. При виде останков, лежащих там и сям среди развороченных мраморных плит, Воронин скрипнул зубами. Нет слов, генерал Веремеев проявил себя вздорным человеком, но это вовсе не значит, что он заслуживал такой страшной смерти. Не говоря уже о других ни в чем, в сущности, не повинных людях.

Воронин проник в дом без четко поставленной цели, просто ему невмоготу было стоять посреди двора и смотреть на последствия чужого коварства. Рванула, судя по всему, мина-ловушка, которую генерал Веремеев не заметил впопыхах. Зверь, кем бы он там ни был, не чурался современных видов оружия и применял его с редкостным искусством. У этого типа, претендующего на статус бога, были откровенно уголовные замашки. Вкусив крови, он теперь наверняка не остановится на достигнутом и начнет крушить людей направо и налево. Знать бы еще, зачем он выбрался из своего угла, где просидел сиднем много лет.

Майора Кравченко и его безымянного напарника Воронин обнаружил в гостиной. Оба были прошиты очередью из автомата. Если судить по спокойному выражению лиц, сотрудники ФСБ не ожидали подвоха. Зато Воронину было не по себе, он никак не мог определить, откуда исходит опасность, а потому и выстрелил сразу, как только увидел человеческое лицо. Увы, а может, и к счастью, это было его собственное лицо, отраженное в зеркале. Герман выругался и осторожно ступил на лестницу, ведущую на второй этаж. Судя по всему, бизнесмен Звонарев был человеком не бедным, если сумел отгрохать такой особняк. Воронину, пожалуй, не хватит ночи, чтобы осмотреть все помещения дома. На втором этаже тоже было зеркало. Вроде бы самое обычное на вид, но в этот раз оно отразило совершенно незнакомое Герману лицо. Воронин среагировал мгновенно: круто развернувшись на сто восемьдесят градусов, он всадил подряд две пули в предполагаемого врага. Однако за его спиной не было никого. Герман вновь взглянул на зеркало и успел заметить, как за спиной его не имеющего плоти противника промелькнул еще один человек, с перекошенным то ли от страха, то ли от ненависти лицом. Воронин достал из кармана мобильный телефон и сделал несколько снимков. В ответ стоящий на переднем плане смуглый тип с усиками вдруг выстрелил в Германа, буквально остолбеневшего от такой наглости.

Однако Воронин не услышал треска автоматной очереди и не почувствовал боли. Он остался цел и невредим, и это обстоятельство его удивило настолько, что он вскинул пистолет, собираясь разнести врага на мелкие кусочки. Но, увы, стрелять было уже не в кого. Изображение усатого типа исчезло, словно его никогда и не было. А Герману вдруг пришло в голову, что он видел человека, убившего сотрудников ФСБ.

– Свет мой зеркальце, скажи да всю правду доложи, я ль на свете всех милее, всех румяней и белее? Молвит зеркальце в ответ…

Воронин оборвал декламацию и оторопело уставился в зеркало, на котором четко был написан ответ, но совсем не тот, который он ожидал увидеть:

И грянет время перемен,

И будет мор и будет тлен,

И Ворон черные крыла

над Русью кинет,

Станет мгла.

И над страною на года

Взойдет подлунная звезда,

Эпоха крови и побед

На много зим, на много лет.

Но минет эра правежа,

Придет эпоха грабежа.

И грянет на твою беду

Бой на Калиновом мосту.

– Поэзия, однако, – растерянно произнес Воронин и оглянулся, пытаясь определить, кто же это так мило над ним пошутил. Но дом, похоже, был пуст. Если, конечно, не считать самого Германа и двух убитых чекистов. Надпись с зеркала исчезла, и его гладкая поверхность никого в данный момент не отражала, кроме самого Воронина. Для очистки совести Герман обошел все помещения огромного дома, но ничего примечательного более не обнаружил. Со двора донесся шум, видимо, подъехали машины «Скорой помощи», вызванные капитаном Кругловым. Герман поспешил вниз, дабы поделиться впечатлениями с полковником Ивановым.

Глава 31

МАГИЯ

Георгий, похоже, пришел в себя и теперь решительно отмахивался от суетившихся вокруг врачей. Исковерканные взрывом тела уже убрали со двора, но, по словам полковника, трое спецназовцев были еще живы, и врачи надеялись их спасти. Зато генералу Веремееву уже никто не мог помочь, равно как и майору Кравченко, лежавшему в луже крови на полу чужого дома.

– Это не Он, – сказал Воронин, беря полковника за руку. – А вот этого типа с усиками надо найти во что бы то ни стало.

– А стихи откуда? – растерянно спросил Иванов, разглядывая чужой мобильник.

– Похоже, это вызов на поединок, – усмехнулся Воронин. – И предназначен он мне.

– Подожди. А куда делся усатый?

Воронину пришлось довольно долго объяснять полковнику, оглушенному взрывом и смертью товарищей, каким волшебным образом встроенный в мобильник цифровой фотоаппарат сумел заснять человека, уже давно покинувшего дом.

– Значит, этот тип убил Кравченко, – сообразил наконец Иванов. – Но зачем?

– По-моему, просто от испуга. Эти двое залезли в чужой дом, возможно, с целью грабежа. И были абсолютно уверены, что хозяин в отлучке. И вдруг в дом проникают два человека. Вот у этого типа и сдали нервы.

– А почему водитель не услышал выстрелов?

– Потому что автомат был с глушителем.

– Но если это были обычные воры, то зачем они установили растяжку? – задал вполне резонный вопрос капитан Круглов.

– Вспомнил! – встрепенулся Воронин. – Вторым был Бубнов Петр Сергеевич. Черт, как же я его сразу-то не опознал. Поехали, Георгий, железо надо ковать, пока оно горячо.

Петр Сергеевич гостей не ждал. Что, впрочем, не удивительно, ибо на дворе была уже глубокая ночь. Круглов не стал будить хозяина и в два счета справился с замками, надежность которых была гарантирована солидными западными фирмами. Бубнов был сильно пьян, но на представителей правоохранительных органов отреагировал адекватно. То есть, еще окончательно не продрав глаза, потребовал адвоката.

– Будет тебе адвокат, – успокоил его Воронин. – И пожизненное заключение тоже будет.

– Не понимаю, – развел руками Бубнов, пытаясь обрести равновесие под взглядами людей, наделенных властными полномочиями. – Как вы попали в мою квартиру?

– Ты знаешь этого типа, Петр Сергеевич? – Воронин поднес свой мобильник к глазам Бубнова, трезвеющего прямо на глазах.

– Господи, Герман, – попробовал вскочить на ноги незадачливый любитель старины, – но ты же покойник! Я же видел по телевизору твое окровавленное лицо.

– И что с того? – рассердился Воронин. – Я что, первый возвращенец с того света среди твоих знакомых, Бубнов?

Петра Сергеевича затрясло. В течение пяти минут от него нельзя было добиться ни единого слова, пока Иванов не догадался влить в него рюмку коньяка. После этого Бубнов наконец обрел способность к членораздельной речи.

– Зачем вы поехали к Звонареву?

– Меня послал Щеголев. Будь он проклят, этот жадный идиот. Я не хотел, клянусь, но меня заставили, буквально под дулом автомата. Я ведь бывал у Звонарева неоднократно и знал расположение комнат. Борис Степанович клятвенно заверил меня, что дом пуст, ибо Звонарев находится сейчас в ресторане. У них там что-то вроде мальчишника перед его грядущей свадьбой. И это было правдой, дом действительно оказался пуст.

– Что вы там искали?

– Амулет! Черного Ворона! Щеголев был уверен, что это Зверь расправился с тобой, Герман. Больше ведь некому.

– А зачем дипломату амулет?

– Так ведь без Черного Ворона нельзя проникнуть в лабиринт близ Горюч-камня. А именно в этом лабиринте хранятся сокровища нибелунгов и мана. Щеголева аж трясло, когда он об этом говорил. Он был уверен, что дни Зверя сочтены.

– А почему он так был в этом уверен?

– Не знаю. Я бы не пошел добровольно. Клянусь! Пропади она пропадом, эта идиотская мана. Но меня бы убили, Воронин, можешь ты это понять. Кто же знал, что в логово Зверя принесет незваных гостей. А этот уголовник выстрелил в них, фамилии не спросив.

– А зачем он установил растяжку на входе?

– Какую растяжку? Гранату, что ли? Он сказал, что на Зверя. Идиот!

– Собирайтесь, Бубнов, – холодно бросил Иванов. – Вы обвиняетесь в убийстве шести сотрудников ФСБ и молите Бога, чтобы вас не застрелили при попытке к бегству.

Бориса Степановича Щеголева взяли в аэропорту. В этот раз дипломат не сопротивлялся. Выглядел он поблекшим и сильно подуставшим. На Воронина он взглянул с изумлением, а потом только рукой махнул. На вопросы Щеголев отвечал потухшим голосом, но ничего от сотрудников правоохранительных органов не утаил. Оказывается, Борису Степановичу было видение, во всяком случае он услышал глас с небес, который напророчил ему неслыханную удачу, а также завещал сокровища нибелунгов. Этот голос и отправил дипломата на загородную дачу, принадлежащую бизнесмену Звонареву, за таинственным амулетом, который являлся ключом к его будущему благосостоянию.

– Так вы были на даче, Щеголев?

– Я был рядом в машине, но, к сожалению, не успел предупредить Тимонина и Бубнова. У меня забарахлил мобильник.

– А откуда взялся этот Тимонин?

– Он знакомый Петра Сергеевича.

– Что ты врешь, Борис Степанович! – взвился Бубнов. – Да я этого типа первый раз видел. Ты же сам его ко мне прислал.

– Не помню, – сокрушенно покачал головой Щеголев. – Мне был голос, а потом явился этот тип с усиками и сказал, что его послал Бубнов.

– Под психа косит, – с осуждением глянул на дипломата Круглов. – Может врезать ему пару раз, товарищ полковник? Не могу я на этих гадов спокойно смотреть. Ведь сколько хороших ребят загубили!

– Погоди, – остановил капитана Воронин и, обернувшись к Иванову, спросил: – Слушай, Георгий, Веремеев виделся с Васильевым?

– Сразу же по прилете.

– А когда он прилетел?

– В три часа пополудни.

– А вам когда было видение, господин Щеголев?

– В пять часов вечера примерно. Я задремал было. Мне ведь ночью надо было лететь.

– В Москву?

– Нет, в Париж. Решил, знаете ли, развеяться.

– Вы видели утренние новости по местному телевидению?

– Да. И очень огорчился по поводу вашей гибели, господин Воронин. Но об амулете в ту минуту даже и не подумал. Я, честно говоря, грешил на Василису. Уж очень она вас не любит, Герман Всеволодович.

Положим, Воронин эту психопатку тоже не жаловал. Но в данном конкретном случае винить ее было вроде не в чем. Разве что в утреннем убийстве Ридегера и в покушении на жизнь самого Германа, которого в ту роковую минуту спасла расторопность следователя Пескова, ударившего по тормозам.

Воронин достал мобильник и набрал номер Юрия Григорьевича.

– Надеюсь, я вас не разбудил?

– Издеваетесь, Герман Всеволодович, – завибрировал Песков. – Весь город уже на ногах. Шутка сказать – убит генерал ФСБ. Без вас, я думаю, в этом деле не обошлось.

– Вы, как всегда, попали в точку, Юрий Григорьевич, – не стал спорить Воронин. – Веремеев погиб у меня на глазах. Но в данный момент меня интересует некий Тимонин.

– Есть такой, – бодро отозвался Песков. – Мне только что принесли распечатку его изображения. Минутку. Тимонин Виктор Эдуардович, тысяча девятьсот семьдесят первого года рождения… Слушайте, Герман, что вы мне голову морочите. Этот Тимонин вот уже три дня как покойник. Его убили вместе с Караваевым в кафе «Лотос».

– Вы ничего не путаете, Юрий Григорьевич?

– Я это дело веду, Герман Всеволодович.

– А труп Тимонина уже выдали родным?

– Пока нет. Он ведь не местный. Приехал в Питер из Самары вместе с подельником. Минутку. Енгибарян Ашот Ваганович. Тоже сейчас в морге. Погодите! Да это же он в нас сегодня саданул из гранатомета.

– Вы уверены?

– Как я могу быть уверенным, Герман Всеволодович, если этот тип вот уже три дня как покойник?

– Ладно, встретимся в морге, – бросил, не подумав, Воронин.

– Типун вам на язык, – успел отозваться обиженный Песков.

В морге царили покой и благолепие. Тимонин и Енгибарян были предъявлены расстроенным правоохранителям в лучшем виде, то есть обнаженными, со следами от пуль и вскрытия и отлично сохранившимися, несмотря на трехдневный срок со дня гибели.

– У нас же температурный режим, – обиженно отозвался патологоанатом, поднятый с постели в неурочный час.

– Вы лично делали вскрытие?

– Да. В присутствии экспертов-криминалистов. И Тимонину, и Енгибаряну пули угодили прямо в сердце.

– Никаких происшествий в эту ночь не случилось?

– А какие могут быть происшествия в морге? – удивился патологоанатом и оглянулся на стоящих в дверях санитаров.

– Окно разве что в туалете разбили, – неуверенно отозвался один.

– А окно выходит на улицу? – насел на него Воронин.

– Во двор. Мальчишки, наверное, хулиганили.

– А покойники у вас не пропадали?

– Шутите, гражданин следователь. Кому они нужны?

– То есть контроля за трупами у вас никакого?

– Да что вы издеваетесь в самом деле, дорогие товарищи! – взорвался патологоанатом. – У нас здесь, между прочим, не зэки, у нас тут покойники. Не хватало еще, чтобы я охрану при них выставлял. Черт знает что. Поднимут среди ночи и несут всякую ахинею. Делать людям нечего.

Надо признать, что работники морга были абсолютно правы в своих претензиях к сотрудникам правоохранительных органов. Все трупы у них были в наличии, а за то, что в городе Санкт-Петербурге объявился монстр, двигающий давно и надежно покойными людьми словно фигурками на шахматной доске, они ответственности не несли.

– Похоже, мы его здорово рассердили, – сказал Воронин, выходя из холодного подземелья в теплую предрассветную ночь.

– Мне нужно обо всем доложить начальству, – поделился горем с окружающими полковник Иванов.

– Ой, не поймут, – поморщился Песков. – По-моему, они и так вас считают сумасшедшим. Шутка сказать, воскресший покойник убил генерала и четверых сотрудников ФСБ! Ну кто в это поверит?! Может, выдвинуть для начальства более мягкую версию?

– Ваша более мягкая версия, Юрий Григорьевич, уже привела к гибели нескольких человек, да и мы с вами уцелели только чудом, – отрезал Воронин.

Песков хотел было обидеться на бывшего опера, но в последний момент передумал. В конце концов, Герман его не обвинял, а всего лишь констатировал факт.

– Давайте тогда, Георгий Савельевич, хотя бы скоординируем свои доклады начальству, – предложил Песков. – Все-таки двоим больше веры.

Пока следователь прокуратуры и полковник ФСБ мучились над формулировками, Воронин завалился спать прямо в офисе Иванова, который одновременно являлся и конспиративной квартирой, и тюрьмой. Ибо здесь содержались трое опасных преступников, на арест которых любой вменяемый судья с радостью выдал бы ордера, а потом вынес бы приговоры, которые на очень долгий срок, если не навсегда, избавили бы граждан Бубнова, Васильева и Щеголева от забот о крыше над головой и регулярном питании.

Глава 32

ОХОТА НА ЗВЕРЯ

(продолжение)

В этот раз Герман почти выспался. Был уже почти полдень, когда он наконец продрал глаза и поднялся с жесткого служебного дивана. Иванов дремал в кресле, Пескова в офисе уже не было. Видимо, Юрий Григорьевич отправился к месту службы ругаться с прокурором Власовым, а то и с кем-нибудь еще, повыше рангом. После убийства Веремеева все городское начальство рвало и метало, гоняя своих взмыленных сотрудников по кругу, который в данных обстоятельствах бесспорно можно было считать порочным. Ибо преступление, в сущности, уже было раскрыто. Да вот беда, его непосредственный исполнитель уже несколько дней лежал в морге, а заказчиком выступал такой тип, с которым сотрудникам всех силовых служб с налету не справиться.

Увы, в Москве по этому поводу думали иначе. Там, похоже, генералов просто некуда было девать. И вместо еще не остывшего генерала Веремеева в Питер вот-вот должен был прибыть генерал Мерзлов. И разумеется, генерала сопровождала целая орда помощников. Не говоря уже о специальных подразделениях, натасканных на борьбу с терроризмом.

– Немцы потеряли по меньшей мере дивизию, когда во время войны пытались добраться до Зверя, – сказал Щеголев, приподнимая голову с соседнего дивана.

– Откуда вы знаете? – нахмурился Иванов.

– Из записок штурмбанфюрера Радзинского, – пояснил дипломат. – А «юнкерсы», брошенные на Мореевку, горели в воздухе, как свечки, и причиной тому не всегда были наши истребители.

– А чем же он их сбивал?

– Вероятно, молниями, – предположил Бубнов, братски деливший диван с проштрафившимся сотрудником МИДа. – Все-таки сын Перуна.

– Шутите все, – нахмурился Иванов.

– Нет, Георгий, – возразил Воронин, – шутки здесь ни при чем. Мы действительно не знаем, какими возможностями обладает Зверь. Но если судить по тому скромному опыту, который у нас появился, эти возможности немаленькие. Опять же, не каждый сумеет отправить на тот свет целую дивизию.

– Может, Радзинский приврал для красного словца?

– Нет, Георгий, в данном случае я готов поверить штурмбанфюреру. Зверь настолько ловко обвел вокруг пальца и нас с тобой, и Веремеева, что у меня не остается никаких сомнений в том, что он способен управлять не только действиями, но и мыслями очень многих окружающих его людей, как живых, так и мертвых.

– Но не могу же я доложить генералу Мерзлову, что ему придется иметь дело то ли с богом, то ли с дьяволом!

Георгий был прав в своих сомнениях. Если правящая элита, получившая атеистическое воспитание, и признала из политических соображений возможность существования Бога, то в существование дьявола не поверит никто. Это будет слишком для недавних поклонников диалектического и исторического материализма.

– Я думаю, что это существо следует называть в официальных документах представителем древней земной цивилизации, чудом дожившим до наших дней, – предложил Воронин.

– Так, может, тогда инопланетянином?

– Ни в коем случае, – замахал руками Герман. – Нам только звездных войн не хватало. А под представителя древней цивилизации нужно подвести строгую научную базу. Подождите, я сейчас позвоню Славке Клыкову и объясню ему ситуацию, сложившуюся не по нашей вине.

Разумеется, Клыков сразу же стал в позу и заявил, что научными фальсификациями заниматься не намерен. Он серьезный ученый и привык оперировать фактами, а не домыслами.

– А при чем тут твоя наука, – возмутился Воронин. – Мне нужен документ для служебного пользования, который не стыдно предъявить самому высокому начальству. Понял задачу, Карамзин?

– Карамзин ничего подобного писать бы не стал.

– Ладно, я буду называть тебя академиком Фоменко, но ты меня выручи. Как друга прошу. Судьба цивилизации зависит от твоего красноречия, можешь ты это понять?

– Велимира разве что пригласить? – задумчиво проговорил Клыков.

– Боже тебя упаси, – взмолился Воронин. – Никакой религии, строго научный подход. Магнитные поля, ядерная физика, генетические мутации, в крайнем случае гипноз, но никакого мистицизма. Жду тебя с докладом через три часа.

Клыков попробовал было протестовать по поводу нереальных сроков, но Воронин уже отключился.

– Создать за три часа древнюю цивилизацию… – с сомнением покачал головой Иванов.

– Ничего, – утешил полковника Герман. – Все-таки кандидат наук. Справится.

Судя по всему, генерал Мерзлов был еще более решительным человеком, чем его несчастный коллега Веремеев. Едва ступив на питерскую землю, он сразу же приступил к радикальным действиям. Полковник Иванов был вызван генералом для доклада ни куда-нибудь, а в офис бизнесмена Звонарева. Георгий вопросительно взглянул на Воронина, но тот лишь руками развел.

– Надо ехать, товарищ полковник. Начальники ждать не любят.

Мерзлову было уже далеко за пятьдесят. Это был полноватый, среднего роста человек, с которого можно было смело писать картину под названием «Махровый партаппаратчик эпохи застоя». Впрочем, человеком он был явно неглупым и даже с претензией на демократичность. Во всяком случае, его рукопожатия удостоился не только полковник Иванов, но и Герман Воронин, не представлявший на данный момент никакой официальной структуры.

– Позабавил ты нас, Георгий, – укоризненно покачал головой Мерзлов. – Не ожидал от тебя. Как же это ты проморгал Веремеева?

– Так ведь меня отстранили, – обиделся полковник. – Генерал Веремеев сам принимал решения, не советуясь со мной.

Разговор происходил в роскошной иномарке, которую генералу, судя по всему, выделили местные власти. Мерзлов почему-то не стал возражать, чтобы к нему в машину подсел не только Иванов, но и Воронин. Кажется, он принимал Германа за представителя местных правоохранительных структур, а тот не стал его разочаровывать.

– У Александра Аверьяновича была склонность к опрометчивым поступкам. Пусть земля ему будет пухом. Но и вы, товарищ полковник, слишком уж церемонились с этими уголовниками. Зато не давали спуску мидовским чиновникам. Зачем вы задержали Бориса Степановича Щеголева?

– Щеголев признался, что был в ту ночь в Дачном поселке. И что это именно он подвозил киллеров на взятой на прокат машине к дому Звонарева.

– Быть того не может! – ахнул генерал.

– Его показания подтвердили охранники, дежурившие на въезде в поселок. Он предъявил им свое служебное удостоверение.

– Он арестован?

– Пока нет. Я уговорил сотрудников прокуратуры повременить с его задержанием до завершения дела.

– Правильно сделали. Но это же скандал! Вы знаете, что его сестра замужем за… А впрочем, сейчас это неважно. У меня приказ: либо арестовать этого террориста, либо уничтожить. И этот приказ будет выполнен.

По словам генерала Мерзлова, на крышах соседних домов сидели снайперы. Но стрелять они начнут только в том случае, если Звонарев окажет сопротивление при аресте и сотрудникам ФСБ не удастся его скрутить. Генерал был уверен, что ничего экстраординарного не случится.

– Но нам же нечего ему предъявить, – пожал плечами Иванов.

– Ничего, товарищи из прокуратуры помогут нам оформить необходимые документы.

Прокурор Власов и следователь Песков подсели в машину по приглашению генерала. У прокурора вид был слегка растерянный, а у Юрия Григорьевича – взъерошенный. Тем не менее и тот и другой были, похоже, готовы к сотрудничеству с высокопоставленным чиновником, прибывшим из Москвы.

– Мне кажется, место выбрано не совсем удачно, – нервно кашлянул Песков. – Все-таки люди кругом. А этот человек, как мы полагаем, обладает некоторыми экстрасенсорными способностями.

– Читал я вашу писанину, – махнул рукой в сторону следователя Мерзлов. – Вы не меньший фантазер, чем полковник. Поздно менять диспозицию, товарищи. Звонарев уже заруливает на стоянку.

Надо признать, что генерал очень удачно выбрал место для наблюдательного пункта. Стоянка отсюда просматривалась во всех направлениях. Воронину не понадобилась оптика, чтобы опознать Звонарева, выходящего из «ауди».

Волкодавы генерала Мерзлова сработали как часы. Пулями вылетев из двух стоявших поодаль машин, они в течение двух секунд скрутили бизнесмена и закинули его в подъехавшую машину. Серая «Волга», набирая скорость, вихрем понеслась со стоянки. На операцию захвата у чекистов ушло не более пятнадцати секунд.

– Видели, как работают профессионалы? – с гордостью произнес Мерзлов.

– Я восхищен, – спокойно отозвался Воронин. – Одна нестыковочка, товарищ генерал. Человек, арестованный вашими людьми, вышел не из «ауди», а из «форда». Что же касается Звонарева, то он сейчас спокойно идет к зданию. Вон он – в белом костюме.

Песков нервно хихикнул и тут же подавился смехом под взглядом генерала. Надо отдать должное Мерзлову, он недолго пребывал в растерянности и почти тут же отдал приказ своим снайперам:

– Стреляйте.

Полковник Иванов в последний момент попытался вырвать из рук генерала рацию, но не успел. Три человека, мирно поднимавшиеся на крыльцо, рухнули как подкошенные. К сожалению, среди них не было Звонарева. Джентльмен в белом на выстрелы даже не обернулся и спокойно прошествовал в здание.

– Боже мой! – только и сумел вымолвить прокурор Власов, глядя расширенными от ужаса глазами на людей, лежащих в кровавых лужах. Снайперы целили точно в голову, как их и учили.

– Какого черта! – выругался Мерзлов. – У них же были его фотографии!

– Вы, видимо, недостаточно внимательно изучили мой доклад, товарищ генерал, – зло процедил сквозь зубы Иванов. – А я все-таки полковник ФСБ, а не Петрушка. Смерть этих несчастных на вашей совести.

Генерал вылетел из машины словно ужаленный, на ходу отдавая команды. Не прошло и пяти минут, как здание окружили плотным кольцом силы специального назначения и милиция. А две сотни самых проверенных и отборных витязей, облаченные в пуленепробиваемые доспехи, пошли на штурм объекта, разбросав в стороны мирных обывателей и одним мощным ударом снеся двери.

– Надеюсь, этот сукин сын не взорвет здание, – вздохнул Воронин.

– Вы кого имеете в виду? – спросил прокурор Власов.

– А какое это имеет значение в данных обстоятельствах, – пожал плечами Герман. Из примчавшихся на стоянку машин «скорой помощи» выскакивали люди в белых халатах. Увы, трем бедолагам, убитым снайперами, их помощь уже была не нужна.

– Я пойду, – сказал Георгий, вылезая из машины. – В крайнем случае пристрелю этого психопата.

В этот раз прокурор не спросил, кого имеет в виду полковник, видимо, был абсолютно уверен, что речь идет о генерале Мерзлове. Воронин же генерала идиотом не считал, ибо тот действовал именно так, как и должен был действовать опытный, здравомыслящий руководитель уважаемого ведомства. И операцию он подготовил за рекордно короткий срок. И люди его были обучены на зависть. Вот только в данном случае и опыт, и здравый смысл были скорее помехой, чем подспорьем в решении столь нестандартной задачи.

– Ну что ж, пойдемте и мы, – сказал Воронин коллегам по правоохранительной деятельности.

В девятиэтажном здании уже вовсю кипела работа. Строгие ребята в штатском остановили Воронина уже на входе, но вмешательство сотрудников прокуратуры, предъявивших служебные удостоверения, разрядило ситуацию. К несчастью, лифт в здании был отключен по указанию руководителя операции, и незваным гостям пришлось пешком подниматься на пятый этаж. Прежде чем они добрались до кабинета господина Звонарева, у них еще шесть раз, по меньшей мере, спрашивали документы. Хозяина в кабинете не было, здесь всем распоряжался генерал Мерзлов, лично перебиравший все мало-мальски значимые бумаги. Полковник Иванов в задумчивости стоял перед монитором, скрестив на груди сильные руки.

– Стихи читаешь, товарищ полковник? – догадался Воронин.

– Угадал, – мрачно изрек Георгий. – И грянет на твою беду бой на Калиновом мосту. Извини, но тут так написано.

– Какой еще Калинов мост? – разъярился Мерзлов, и без того уже взвинченный до предела. – Выключите вы этот чертов компьютер.

– Я уже выключил, – спокойно отозвался полковник, – и даже выдернул вилку из розетки, но стихи на мониторе все равно остались.

Генерал собрался было выстрелить в светящийся экран из пистолета, но в этот момент от окна раздался встревоженный голос Пескова:

– Да вот же он!

– Кто он?

– Звонарев.

Правоохранители, сгрудившиеся у окна, с изумлением смотрели, как джентльмен в белом спокойно подошел к своей роскошной иномарке, открыл дверцу и сел за руль. Машина медленно покатила со стоянки, без всяких усилий прорвав плотное оцепление. Причем, к великому огорчению генерала Мерзлова, никто даже не попытался ее остановить.

Глава 33

ЭКСПЕРТНОЕ ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Воронин прочитал докладную записку, составленную ученым-историком и большим фантазером Славкой Клыковым. Экспертное заключение, надо признать, было написано со знанием дела. Древняя гиперборейская цивилизация под бойкими пальцами историка вставала как живая из пепла Великой катастрофы. Могущественные кланы полубогов с остервенением истребляли друг друга, пока не остался в живых один-единственный представитель некогда могущественного племени, на протяжении многих тысячелетий правившего землей. Трудно сказать, повезло России или нет, что уцелел он именно на ее территории, но есть надежда, что с ним удастся договориться. К сожалению, окончание научной экспертизы получилось блеклым. Талант явно под конец изменил великому борзописцу Клыкову, и он скатился на благие пожелания там, где требовалось четко прописать порядок действий.

– Здесь, Слава, нужно обязательно вставить научное обоснование мифа о битве на Калиновом мосту. Можешь привести даже стихотворение, обнаруженное мною сначала на волшебном зеркале, а потом на мониторе.

– Старик, по-моему, с твоей стороны нескромно претендовать на статус Ярилы, – засомневался коренной питерский интеллигент. – Ну какой из тебя бог? Ни один чиновник в это не поверит.

– Хорошо, пиши: может быть уничтожен, согласно мифологической традиции, спецназовцем высокой квалификации, обладающим экстрасенсорными способностями. В скобочках – витязем.

– Не надо «витязя», – запротестовал дипломат Щеголев, привлеченный Ворониным к составлению докладной записки. – Не поймут. Люди же они сугубо прагматичные. А про Калинов мост припишите, что это условное название места, где может быть установлена специальная ловушка на Зверя. Нет, вы только посмотрите, что творит этот безумец!

Последние слова относились к бурной деятельности, которую развил в северной столице генерал Мерзлов. Местные тележурналисты довольно подробно освещали результаты этой деятельности, не называя, разумеется, фамилии доблестного охотника за привидениями. Разочаровавшись в снайперах, Мерзлов пустил в ход гранатометчиков. Трижды они палили в Звонарева, спокойно разъезжающего на своей «ауди» по городу и словно бы не замечающего поднятой вокруг его персоны суеты. Результат был, разумеется, минусовой. Были повреждены фасады двух зданий, имевших историческое значение, и разводной мост. В довершение начатого разгрома вошедшие в раж чекисты взорвали загородный дом Звонарева, когда там находился сам хозяин. При этом серьезно пострадал дом вице-губернатора, расположенный поблизости с объектом диверсии, и был ранен один из зарубежных гостей питерского чиновника. К сожалению, лже-Звонарев не получил даже царапины и словно бы в отместку дал интервью тележурналистам на фоне здания Эрмитажа, по которому стрелять из гранатомета генерал Мерзлов все-таки не решился. В городе уже в открытую говорили о бесчинствах террористов и бессилии городских властей. Скандал разразился грандиозный. Мерзлова вызвали на ковер к губернатору и вежливо попросили более адекватно реагировать на окружающую действительность. А из Москвы уже летела комиссия из высоких чинов, дабы на месте разобраться в происходящем.

– Я вот только сомневаюсь, Герман, что эти стихи предназначены тебе, – задумчиво проговорил Клыков. – «И грянет на твою беду бой на Калиновом мосту». Ведь, согласно мифу, на Калиновом мосту погибает Велес, а вовсе не Ярила-Герман.

– Да, но в данном случае мы имеем дело с сыном Перуна? – засомневался Щеголев, не хуже Клыкова разбиравшийся в древней мифологии.

– Мы имеем дело с сыном Перуна, проклятым Велесом. И возможно, смысл этого проклятия в том и заключается, что несчастный Машкин сын приобретет не только облик своего злобного отчима, но и повторит его судьбу. То есть рано или поздно встретит на Калиновом мосту свое подобие, но только более молодое и дерзкое.

– Пожалуй, – согласился Щеголев, к которому, похоже, вернулся утерянный было апломб. В конце концов, в свете открывшихся истин обвинять Бориса Степановича в преступлениях было по меньшей мере глупо. Как и многие другие, включая, к слову, и генерала Мерзлова, он стал всего лишь жертвой загадочного существа, использующего людей в своих, пока еще неясных, целях.

– Хочешь сказать, что это предостережение предназначено для Зверя? – спросил Воронин.

– Это не предостережение, Герман, – это приговор. Во всяком случае, мне хочется в это верить.

– Ладно, внеси это в экспертное заключение.

– Ты что, всерьез собираешься выйти на поединок с монстром, который щелкает обученных волкодавов генерала Мерзлова как орехи?

– A y тебя есть под рукой другой спецназовец, обладающий экстрасенсорными способностями? – ехидно спросил Воронин.

– Нет, – угрюмо бросил Славка.

– Тогда вписывай скорее мое имя. В противном случае эти ребята разнесут весь город.

– Ну, это ты хватил, старик, – неуверенно запротестовал Клыков.

– Мы находимся в чрезвычайной ситуации, Слава. А подобные ситуации разрешаются специфическими методами, прописанными в законах и инструкциях. И наступает один далеко не прекрасный момент, когда ни губернатор, ни премьер, ни даже сам президент не имеют права выйти за эти рамки. Монстр заявил о своей претензии на абсолютную власть, а это подрыв основ государственного строя. И следовательно, в борьбе против него все средства хороши. Лучше пожертвовать одним городом, чем подвергать риску всю страну, а то и весь мир. Ты же видел, какими способностями он обладает. Мерзлов ведь не дурак и не псих, он просто делает то, что обязан делать профессионал его уровня ввиду сложившихся обстоятельств.

– Но ведь на Зверя не действует обычное оружие?

– О чем я тебе битый час и толкую.

– Выходит, остается ядерная бомба!

– Ты сам пришел к такому выводу, Слава. Должен сказать тебе, что ты мыслишь, как государственный деятель большого масштаба.

– Иди ты со своим ехидством, старик, – возмутился Клыков. – Нашел время для шуток.

– А я не шучу, Слава. К сожалению.

– Герман Всеволодович прав, – неожиданно для историка поддержал опера дипломат. – Особенно если в дело вмешаются наши зарубежные друзья и партнеры. Опасность-то грозит не только нам, но и им. Зверь будет пострашнее какого-нибудь бен Ладена, там все-таки обычный человек, а здесь почти бог, обладающий воистину безграничными возможностями.

– Так что же, по-вашему, некому остановить это безумие?

– Ну почему же, Слава, – мягко возразил Клыкову Воронин, – там, где бессилен президент, в дело должны вступить эксперты. Правда, с экспертами у нас небольшая проблема. Кандидат наук – это слабовато в данной ситуации. Нужна хотя бы пара академиков и несколько докторов наук.

– Не станут академики и доктора наук подписывать подобную галиматью, – поморщился Клыков.

– А это уже твоя забота, – жестко сказал Воронин. – Хочешь спасти город от больших неприятностей, возьми с собой Бориса Степановича и Круглова. Дипломат будет трясти мидовскими корочками, а Круглов – пистолетом Стечкина. Думаю, двух этих аргументов будет достаточно, чтобы склонить ученых к сотрудничеству.

– Но ты точно оборотень, Воронин, – покачал головой Клыков, – хорошо хоть с тебя погоны вовремя сняли. Мне Ванька Седельников говорил, что у тебя в минуту опасности шерсть на загривке отрастает, а я, дурак, не поверил.

– Выполняйте приказ, товарищ Клыков, – жестко сказал Герман, – сейчас не время для пустых разговоров.

Узнав о прилете высокой комиссии, генерал Мерзлов мгновенно увял. Охота за Зверем наконец прекратилась, и в городе перестали звучать взрывы. Что сразу же отметили высокие сановники, среди которых был даже личный представитель президента, и тут же занесли наступившее затишье себе в заслугу. Увы, их неистребимый московский оптимизм быстро скукожился до почти провинциальных размеров, когда высокая тройка выслушала доклады компетентных товарищей. Ситуация оказалась куда серьезнее, чем это виделось из Москвы. Неуловимый террорист – это еще куда ни шло, но неуловимый бог или дьявол – это уже не лезло ни в какие ворота. О чем прямо сказал компетентным товарищам личный посланец президента, стройный мужчина лет сорока с аккуратно зализанными височками.

– Что же, прикажете армию подключать к поимке этого негодяя? – поддержал личного представителя тучный дядька с погонами генерал-лейтенанта на широких плечах.

– По нашим данным, – включился в разговор Иванов, – немцы во время войны задействовали против Зверя дивизию СС. Никто не уцелел. Точнее, уцелел один фельдфебель по фамилии Рильке, но и он в конечном итоге сошел с ума. У нас есть заключение экспертов по данному вопросу, господа, и я бы хотел, чтобы вы с ним ознакомились.

Генерал Мерзлов поморщился, но возражать не рискнул. Все-таки бумага, предъявленная полковником Ивановым, была подписана очень уважаемыми в научном мире людьми: двумя академиками, пятью докторами наук и тремя кандидатами. Отмахнуться от такой бумаги было себе дороже. Включенная высокой комиссией в разряд официальных, она приобретала серьезное значение. И в случае неудачи операции могла послужить поводом для возбуждения уголовного дела против излишне ретивых служак. Генерал Мерзлов был слишком искушенным в аппаратных интригах человеком, чтобы этого не понимать.

– Я надеюсь, утечки информации не будет? – вопросительно глянул на полковника Иванова личный представитель президента.

– Со всех ученых взята подписка о неразглашении.

– А доктор философских наук Щеголев – это ведь, кажется, тот самый сотрудник МИДа?

– Так точно.

– А нельзя ли пригласить кого-нибудь из этих ученых-экспертов, чтобы лично задать им несколько вопросов? – спросил третий член комиссии, известный ученый-ядерщик, включенный в ее состав по настоянию председателя правительства.

Заседание комиссии проходило в одном из кабинетов Смольного, и абы кого туда, естественно, не пускали. Тем не менее под рукой сотрудников ФСБ находились два подписанта, Клыков и Щеголев, которых и явили перед начальственные очи. Оба произвели на комиссию благоприятное впечатление.

– И Борис Степанович, и Вячеслав Гордеевич лично вступали в контакт со Зверем и обладают эксклюзивной информацией, – отрекомендовал своих протеже полковник Иванов.

После этих слов полковника ФСБ историк и дипломат сильно выросли в глазах высоких гостей.

– А вы действительно использовали все имеющиеся под рукой средства для устранения этого субъекта? – уточнил на всякий случай ученый-физик.

– Все, – твердо ответил генерал Мерзлов, – за исключением разве что химического, бактериологического и ядерного оружия. Его применение в условиях города мы сочли нецелесообразным.

– И слава богу, – откашлялся личный представитель президента, – нам здесь только боеголовок не хватало. Так вы считаете, господа, что час икс для этого существа настал?

– Пока мы только можем это предполагать, – осторожно поправил высокопоставленного коллегу дипломат Щеголев. – К заключению прилагаются распечатки переговоров с мобильного телефона господина Воронина. Кроме того, стихи похожего содержания были обнаружены и в компьютере Звонарева.

– Монитор стоит в углу, – кивнул Иванов. – Можете прочитать сами, господа.

– А стереть вы их не пробовали? – спросил генерал-лейтенант.

– Ни черта их не берет! – в сердцах воскликнул Мерзлов. – Ни стеклоочиститель, ни соляная кислота.

– Бред, – процедил сквозь зубы тучный дядька, но два других члена комиссии никак на его реплику не отреагировали.

– Так вы считаете, господа, что субъект, называемый Зверем, стремится попасть в Асгард, город, населенный богами? – уткнулся носом в экспертное заключение личный представитель президента.

– Здесь у нас возникли разногласия, – не утаил шероховатостей от высокой комиссии Клыков. – Я считаю, что он стремится попасть в Туле.

– Тула-то ему зачем? – потрясенно спросил генерал-лейтенант, которому этот российский город был почему-то особенно дорог.

– Не в Тулу, а в Туле, – поправил члена комиссии Клыков. – Возможно, именно так называли в Гиперборее обиталище богов, куда стремились попасть герои-полубоги, когда заканчивался их земной путь. Но проводить их туда должна валькирия. Мы считаем, что на роль валькирии Зверь выбрал либо Радзинскую Василису, что означает прекрасная лиса, либо Васильеву Светлану, что означает светлая лань или мудрая олениха. Кстати, в древности считалось, что именно две оленихи стали прародительницами нашего мира.

– То есть вы считаете, что Зверь хочет уйти? – с надеждой спросил личный представитель президента.

– А что ему делать в нашем мире? – пожал плечами Клыков. – Представьте себе существо, в сущности обычного человека, которому волею бога, проклявшего его, выпало жить много тысяч лет, питаясь жертвенной кровью своих детей. Представили? А теперь подумайте, к чему такой человек должен стремиться? К мировому господству, что ли? Так за эти тысячи лет он кем только ни был. Что ему власть! Я думаю, все последние столетия он искал человека, который бросит ему вызов на Калиновом мосту. Более того, он тщательно взращивал того, кто должен был его убить. Ибо по своей воле Зверь уйти из жизни не может. В силу проклятья, наложенного на него Чернобогом, он должен встретить смерть так же, как и его названый отец.

Убежденность Клыкова произвела на высокую комиссию, во всяком случае на двух ее штатских членов, очень большое впечатление. Генерал-лейтенант с надеждой взглянул на Мерзлова, но тот лишь развел руками. Он действительно перепробовал все средства, чтобы извести свалившуюся на город нечистую силу. В результате этой жуткой охоты погибло девять ни в чем не повинных людей. И у генерала Мерзлова достало мужества, чтобы признать свое полное бессилие в сложившейся ситуации.

– А почему вы так уверены, что именно Герман Всеволодович Воронин – тот самый человек, который способен одолеть Зверя? – спросил физик.

– Мы ни в чем не уверены, господа, – развел руками Клыков. – Просто есть основания считать, что Герман Воронин доводится Зверю праправнуком. А следовательно, обладает хотя бы частью его мощи.

– В деле есть справки о прадеде Германа Владимире Воронине и его деде Вадиме Воронине, – подсказал Иванов.

Члены комиссии со справками ознакомились. Лица их приняли озабоченное выражение, а представитель вооруженных сил не удержался от реплики:

– Ну и кадры, однако, служили в вашем ведомстве.

Личный представитель президента заявил, деликатно откашлявшись, что кадры там служили разные и не надо всех стричь под одну гребенку.

– Я имею в виду времена сталинизма, – быстро поправился генерал-лейтенант. – Тем более дед – Герой Советского Союза. Смущает только, что сам Герман Воронин характеризуется не ахти как. За что его уволили из органов?

– Избил одного маньяка, повинного в гибели пяти женщин.

– Беру свои сомнения обратно, – крякнул генерал. – Достойный кандидат.

Вердикт высокой комиссии, вынесенный, к слову сказать, единогласно, гласил: поручить майору Воронину, восстановленному в звании и должности, арест, а в случае крайних обстоятельств и ликвидацию опасного террориста по кличке Зверь. Об исполнении доложить по инстанции.

Глава 34

МИСТЕРИЯ

Воронина ознакомил с постановлением полковник Иванов, которому комиссия поручила общее руководство операцией. Клыков, переживший сильнейший стресс во время общения с московской комиссией, грубо выругался. Он считал, что Герман втравил и его, и многих других уважаемых людей в откровенно паскудное дело. Зверь ведь вполне мог наплевать и на мнение экспертов, и на решение высокой комиссии. О его истинных планах люди, собравшиеся на конспиративной квартире почтенного ведомства, могли только догадываться. Клыков никак не хотел верить, что друг детства Герка Воронин способен на равных общаться с богом, пусть и сильно траченным жизнью, но вполне способным разнести большой город, и очень сожалел, что в свое время вбросил в незрелые мозги гипотезу о Яриле, сопернике Велеса на Калиновом мосту. Но кто же тогда мог предполагать, что игра ума питерского интеллигента превратится в сознании излишне прагматичного опера в шизофренический бред с далеко идущими последствиями? В конце концов, почему бы не предположить, что Зверь и Василиса работают рука об руку. И этот храм им нужен только для того, чтобы с помощью волшебного камня увеличить во много раз и без того немалую силу Машкиного сына.

– Но ведь прежде эти камни взрывались, – робко запротестовал Щеголев, – губя и оборотней, и окружавших их людей.

– Одно дело – оборотни, а другое дело – сам Зверь, – возразил Клыков. – К тому же камни не взрывались, а выбрасывали огромное количество космической энергии, сметающей все вокруг. Но если в первых двух случаях эту энергию некому было принять, то в нашем случае ее вберет сам Зверь. Что этой Василисе мана, а тем более золото, если она станет жрицей и наложницей всемогущего бога?

– Мне звонил следователь Песков, – прервал излияния историка Герман. – Бракосочетание Светланы Васильевой и Константина Звонарева состоится сегодня поздним вечером в недавно построенном храме, где сейчас спешно завершаются отделочные работы.

– А откуда Юрий Григорьевич это узнал? – насторожился Иванов.

– Ему прислали пригласительный билет. Тебе, Георгий, придется выпустить отца невесты. Пусть Василий Иванович объяснит дочери, что перенес легкое нервное расстройство и вынужден был пройти необходимый курс лечения. Клыков отвезет бизнесмена домой и выпросит два пригласительных билета – для себя и для меня.

– Фига тебе будет с маслом, Воронин, а не пригласительный билет, – обиделся невесть на кого Славка. – Таких гостей, как ты, ждут только на похороны.

Однако высокомудрый эксперт, очаровавший московскую комиссию, в этот раз крупно промахнулся. Ему даже не пришлось валяться в ногах у назначенного распорядителем церемонии Игоря, поскольку приглашение на имя Воронина Германа Всеволодовича было уже давно изготовлено типографским способом. И, кроме языческого солярного креста, коим были украшены все без исключения пригласительные билеты, на его персональном красовался еще и распластавший крылья ворон.

– У этого парня из Гипербореи с чувством юмора, похоже, все в порядке, – мрачно изрек Георгий Иванов.

– Очень похоже на вызов, – не согласился с полковником Клыков. – Тебе теперь ничего другого не остается, Герка, как отправиться в полном боевом снаряжении на Калинов мост.

К сожалению, у новоявленного витязя не оказалось под рукой меча, и никто из присутствующих понятия не имел, где же его взять.

– Может, в Эрмитаж позвонить или сразу обратиться в Оружейную палату? – ухмыльнулся Славка.

– Ограничимся пистолетом Макарова, – вздохнул Воронин, чувствовавший небольшое волнение – как перед любовным свиданием. Конечно, являться с пистолетом Макарова на поединок, в котором, возможно, решается судьба человечества, это как-то слишком уж по-плебейски, ну да чем богаты, тем и рады.

– Может, пистолет Стечкина возьмешь? – предложил капитан Круглов. – Все-таки посолиднее и патронов побольше.

– Обойдемся, – махнул рукой Воронин. – Убить-то мне предстоит только одного.

Герман отлично понимал, что ввязывается в авантюру с совершенно непредсказуемыми последствиями. Расчет у него был только на черного ворона, которого Людмила зачем-то же сунула ему в руки.

– А если я все-таки прав, – продолжал упорствовать Клыков, придавленный, видимо, ответственностью, которую взял на себя под влиянием Воронина, – мы получим нового хозяина мира, с которым никто не сможет совладать.

– Значит, ты предлагаешь прибегнуть к ядерному оружию? – нахмурился Иванов.

– С чего ты взял? – испугался Клыков.

– А с того, дорогой интеллигент, что никаких иных способов, чтобы остановить монстра, у нас нет, – рассердился Воронин, – если не считать амулета и дурацкого заклятья, в которое ты не веришь. Как хочешь, Слава, но я не готов пожертвовать родным городом и населяющими его людьми для спасения человеческой цивилизации. У человечества было много кумиров и богов, как-нибудь переживет и этого.

– Вы, главное, заклятье вовремя прочитайте, Герман Всеволодович, – наставлял витязя дипломат Щеголев. – Оно должно предотвратить взрыв. Я в этом абсолютно уверен.

Кусочек пергамента, извлеченный из кубка, хранился у Воронина в нагрудном кармане. Он давно уже вызубрил наизусть начертанный кровью текст, но не очень верил, что это заклятье, высосанное каким-то чудаком из пальца, поможет ему в критической ситуации. Тем не менее, чтобы успокоить дипломата и самого себя перед выполнением ответственного государственного задания, он прочел эти почти детские стихи вслух:

В далеком море-окияне,

На славном острове Буяне

Стоит гора

В горе – дыра.

Течет руда,

За ней – беда.

Подними ладонь,

Погаси огонь.

Ждет тебя погост

Иль Калинов мост.

Среди ста личин

Лишь один почин.

– Ну и что все это означает? – спросил у пригорюнившегося историка полковник Иванов.

– Начало понятно, – встрепенулся Славка. – Первые две строчки – это обычный зачин, до сих пор применяемый старушками при гадании. Гора с дырой – это камень, хранящийся в храме.

– Но мы ведь его там не нашли, – напомнил Иванов.

– Значит, плохо искали. Но он находится там, вне всякого сомнения, – отмахнулся Клыков. – Руда – это кровь. Скорее всего, кровь несчастного Макса фон Бюлова, которого психопатка Василиса собирается принести в жертву. Беда – это либо грядущий взрыв, либо власть новоявленного бога. Это заклятье составляли жрецы Чернобога, для которых торжество оппонентов было катастрофой. Не забудь, Герка, поднять ладонь, когда заклятье будешь читать. Выхода у тебя уже не будет – либо поединок, либо смерть в случае попытки к бегству. А вот что означают слова «среди ста личин лишь один почин», я, честно говоря, не знаю. Видимо, у тебя будет только одна попытка.

– Вот ведь наворотил, этот бог Велес, – покачал головой Круглов. – Подумаешь, баба изменила. Над ребенком-то зачем так изгаляться? Так мало над ребенком, он ведь и все его потомство приговорил.

В словах капитана Круглова таилась великая сермяжная правда, но, к сожалению, элите, божественного она происхождения или земного, наплевать на мнение простого народа.

Перед храмом, в подвале которого Герману уже однажды удалось побывать, собралась огромная толпа обывателей. Впрочем, большинство из них были простыми зеваками, которых никто в святая святых пропускать не собирался. В храм попадали лишь избранные, предъявляющие на входе плечистым добрым молодцам пригласительные билеты. Добрыми молодцами командовал Игорь, а поставил их ему полковник Иванов при посредничестве Славки Клыкова. Игорю можно было верить настолько, насколько вообще можно верить людям, так или иначе попавшим под влияние лже-Звонарева.

Тем не менее Воронин с ним сердечно поздоровался и спросил о Радзинской. Ясновидящая Василиса уже находилась в храме. Более того, она собиралась играть главную роль в предстоящем языческом брачном обряде. Оказывается, храм, который Воронин в данный момент имел честь обозревать, назывался лоном Великой Матери и обладал таинственной силой, способствующей деторождению. На проведении брачного обряда именно в этом храме настояла Светлана, целиком, похоже, попавшая под влияние Василисы Радзинской, а Звонарев всего лишь не возражал. Во всяком случае, так полагал Игорь, посвященный в некоторые секреты своих хозяев.

Подошедший Песков шепотом сообщил Иванову и Воронину, что видел рядом с Василисой бледного молодого человека, очень похожего на пропавшего Макса фон Бюлова. Освобождать потенциальную жертву жестоких язычников было уже поздно, поскольку к храму на белом «мерседесе» подкатили жених и невеста, и толпа раскололась на две части, давая им проход. Звонарев был в черном смокинге, невеста в белом платье, без фаты, но с белой розой в волосах. Васильев, выпущенный из чекистских застенков, скромно держался за спиной жениха. На лице Звонарева не было и тени волнения, словно он ничего от жизни уже не ждал, ни плохого, ни хорошего. Среди сотен лиц он безошибочно выбрал лицо Воронина и вперил в него суровый взгляд. В эту минуту Герман впервые осознал в полной мере, что противостоять ему будет существо высшего порядка. Ибо таких глаз, властных, буквально выворачивающих наизнанку чужие мозги, у простого смертного быть не может. У Воронина разом взмокла спина, но он все-таки сумел взять себя в руки.

Жених и невеста проследовали в храм, а Воронин обернулся к стоящему рядом полковнику Иванову и прошептал:

– Оттесняйте людей как можно дальше от стен.

Полковник мрачно кивнул и крепко стиснул ему на прощание руку.

В храме было довольно темно. Тем не менее Воронин отметил, что отделочные работы здесь завершены и храм сейчас выглядит именно так, как этого хотелось заказчикам. Герман, сопровождаемый Песковым и Клыковым, протиснулся в первые ряды гостей, собравшихся для участия в церемонии, многим абсолютно непонятной и сулящей сюрпризы.

– Могли бы в православной церкви обвенчаться, – прошипел на ухо Воронину толстый дядька, стоящий рядом.

– Так ведь они язычники, – усмехнулся Герман. – А вы как сюда попали, любезный?

– Моя дурища притащила, – неохотно отозвался неофит. – Связалась с этой Василисой. А вы что, тоже их веры?

– Нет, мы из органов, – предъявил соседу удостоверение Воронин. – Следим за порядком.

– Ну слава богу, – вздохнул с облегчением дядька, – хоть милицию догадались пригласить. Вот народ пошел! Верят в разную чепуху. Моя-то дура утверждает, что они кого-то в жертву собираются приносить. Вот я пришел сюда, чтобы с ней ничего не случилось.

– У вас, как я понимаю, детей нет? – спросил сочувственно Воронин.

– Так в том-то и дело, – вздохнул гость странной свадьбы. – Моя все хотела для себя пожить, а когда спохватилась, уже все сроки вышли. Возле Василисы таких дурищ пруд пруди. Я свою отругать хотел, а потом думаю, пусть хоть надежда у нее останется.

Видимо, случайных людей, весьма далеких от язычества, в этом странном, ни на что не похожем сооружении, с округлым куполом и разрисованными страшными ликами стенами, собралось подавляющее большинство. Никто из гостей, окружающих Воронина, не знал, что из себя представляет брачная церемония по-язычески и как следует себя вести в данной ситуации приглашенным, коих в огромном помещении насчитывалось никак не менее сотни.

Жених и невеста стояли в самом центре золотого круга диаметром приблизительно метров в пять. Ярко-красная черта на полу отделяла собравшихся от новобрачных, и эту черту никто из гостей не осмелился переступить. Поднявшийся было шум разом стих, когда вдруг заиграла музыка и на золотую арену выскользнули из темноты девять совершенно обнаженных девушек с распущенными волосами.

– Срам-то какой, – осудил устроителей церемонии сосед Воронина, но, похоже, остался в одиночестве со своими старомодными взглядами. Пока ничего сверхъестественного не происходило. И зрелище, подобное этому, любой присутствующий мог увидеть в стриптиз-баре средней руки. Пройдясь хороводом по золотому диску, девушки расступились, и перед зрителями предстала хозяйка языческого бала, ясновидящая жрица Василиса Радзинская, облаченная в шитый золотом наряд и умопомрачительную диадему. По рядам зрителей пронесся шепот не то изумления, не то восторга. Василиса взмахнула золотым жезлом, и девушки, разбившись на две группы, окружили жениха и невесту. Наступила напряженная пауза, в самом центре золотого диска вдруг обнаружился темный провал, и из этого провала полился голубоватый свет.

– Началось! – прошептал Клыков, с испугом озираясь по сторонам. С присутствующими в храме женщинами стали происходить странные вещи: они вдруг разом напряглись и, на ходу срывая с себя одежду, устремились к появившемуся посредине золотого диска светящемуся камню. Девушки, окружавшие новобрачных, расступились, и перед гостями предстали обнаженные жених и невеста. Светящийся камень по форме напоминал ложе, во всяком случае, именно на него легла невеста, демонстрируя своей позой готовность к соитию. Свечение усилилось, и Воронин скорее угадывал, чем видел, что же там происходит с главными персонажами странного действа.

– Стреляйте, Воронин! – неожиданно прошипел ему в самое ухо Песков. – Камень сейчас взорвется.

Опасения следователя были не беспочвенны, ибо свет, исходящий от ложа греха, достиг такой интенсивности, что почти ослеплял всех присутствующих. Герман видел только обнаженные фигуры дам, буквально купавшихся в голубых лучах. А среди наступившей в языческом капище тишины отчетливо слышались стоны женщины, впавшей в экстаз. Стонала, естественно, невеста. И для этого у нее были серьезные основания. Далеко не каждой земной красавице выпадает счастье пережить телесную близость с богом.

– Течет руда, за ней – беда, – вдруг процитировал древнее заклятье Славка Клыков, и Герман очнулся от странного оцепенения, сковавшего его члены от пяток до макушки. Стоны женщины прекратились, видимо, божественный акт соития наконец закончился. Зато камень раскалился уже почти добела, и многие присутствующие мужчины и женщины, ощутив нестерпимый жар, исходивший от него, в ужасе отступили к стенам.

– Кажется, сейчас мой выход, – усмехнулся Герман и шагнул на золотой диск, сжимая в руке заветный амулет. Его он и поднял вытянутой руке, вслух читая заклинание. Когда он дошел до строк «подними ладонь, погаси огонь», жар стал ослабевать, свечение затухать. Воронин увидел устремленные на него глаза новобрачной, в которых была лютая ненависть. Казалось, Светлана готова была разорвать на куски человека, вставшего на ее пути к счастью. Однако что-то мешало ей исполнить это последнее в жизни желание, и она лишь бессильно шевелила губами, посылая разлучнику проклятье. Звонарева рядом с ней не было, это Герман осознал, когда произносил заключительные строчки древнего заклятья:

– Среди ста личин лишь один почин.

Вокруг золотого диска прямо на красной черте стояли сто Звонаревых, одетых в черные смокинги, и ни один из них не был настоящим. Зато среди лже-Звонаревых был Он, Зверь Арконы, и Герману давалась только одна попытка, чтобы покончить с ним. Он поднял свой «Макаров» и прицелился в ближайшего оборотня. Тот тоже поднял свой пистолет, и вслед за ним этот жест повторили девяносто девять его подобий. Герман вдруг со всей отчетливостью осознал, что у него практически нет шансов. Точнее, у него их гораздо меньше, чем у сказочного Ивана-царевича, которому пришлось выбирать суженую из семи дочек царя, похожих друг на друга как семь капель воды. Ивану помогла тогда не то муха, не то пчела, которая кружила вокруг головы его избранницы. Увы, на помощь Герману пчелы не спешили, а между тем время, отведенное ему, заканчивалось. Он вдруг увидел, что потухший было камень вновь засветился все тем же голубоватым светом, и понял, что предотвращенный им было выброс энергии уже не за горами. И тогда, повинуясь скорее наитию, чем разуму, он вновь поднял пистолет и нацелил его в голову Светлане. Его палец медленно потянул назад спусковой крючок. Лицо новобрачной перекосилось от ужаса, она закричала, и вслед ее крику, улетевшему к самому куполу, почти одновременно прогремели два выстрела.

Зверь Арконы слишком любил своих женщин, чтобы позволить кому-то убить хотя бы одну из них. Его лицо дрогнуло, прежде чем он произвел выстрел. И Герману этого мгновения хватило, чтобы первым нажать на спусковой крючок. Почти целую минуту сын Перуна стоял неподвижно в наступившей мертвой тишине. Потом Воронин увидел жуткий оскал, проступивший сквозь благообразные черты Константина Звонарева. Зверь Арконы на глазах изумленных и перепуганных зрителей обретал свое божественное величие. И не было в храме сердца, которое не сжалось бы от ужаса при виде заросшего шерстью монстра. Но еще ужаснее был лик, который вдруг показался прямо над головой Германа. Судя по всему, этот лик принадлежал существу, зачатому не на земном ложе. Рядом с ним даже Зверь Арконы выглядел красавцем. И без того перепуганные гости странной свадьбы с криками ринулись к выходу.

– Велес! – услышал Воронин охрипший от страха голос Василисы Радзинской и попытался перехватить взгляд языческого бога. Это был чудовищный, испепеляющий душу взгляд. И не было в подлунном мире человека, способного его вынести. Счастье еще, что смотрел Чернобог не на опера, вздумавшего по легкомыслию впутаться в дела богов, а на Машкиного сына, пораженного земною пулей и сбывшимся проклятьем.

Зверь Арконы опять менял обличье. Монстр превращался в человека. В обычного, почти земного человека с поразительно красивыми чертами лица. Герман помнил своего отца только по фотографиям, но все-таки сразу уловил сходство. Чужой была разве что презрительная ухмылка, предназначенная, впрочем, вовсе не ему. Машкин сын отнял от пробитой пулей груди окровавленную ладонь и показал ее Велесу. Ответом на этот жест был страшный, полный ярости вопль оскорбленного бога. Кровь была чужая. Это была кровь соперника, осмелившегося занять место рядом с той, которую Чернобог считал своей. Машкин сын даже на краю страшной пропасти, куда падала его душа, издевался над тем, кто мог бы стать его отцом, но предпочел любви месть.

Воронин вдруг увидел, как из окровавленной ладони Машкиного сына прорастает алая роза. Что означает этот знак, Герман не понял, зато, видимо, понял Велес и потянулся к цветку. Во всяком случае, Воронин увидел руку Чернобога, почти ничем не отличающуюся от человеческой. Но это была рука смерти. Она тянулась из мрака к стоящему неподвижно Зверю, который слишком был похож на человека, чтобы Герман мог со спокойной душой пережить его гибель. Рука коснулась Светланы, и та вдруг упала бездыханной. Наплывающий вслед за рукой мрак уже готов был накрыть ее черным покрывалом, но неожиданно Машкин сын шагнул вперед и перехватил убивающую длань Чернобога. Глаза Велеса сверкнули торжеством, кажется, он получил именно то, что жаждал получить. Ему оставалось только утащить добычу туда, откуда нет возврата.

Зверь Арконы боролся отчаянно, пот градом стекал по его побелевшему красивому лицу, а губы шевелились в беззвучном проклятии. Казалось, он уже ощущал ледяное дыхание бездны. Навий мир Чернобога был чужд сыну Перуна. Настолько, что в попытке спасения он готов был, подобно утопающему, ухватиться за соломинку.

Герман увидел глаза Машкиного сына, устремленные на него. Это были страдающие глаза. Человеческие. И тогда Воронин выстрелил. Выстрелил прямо в поросшую волосом, тянущуюся сквозь века лапу, смявшую алую розу и вцепившуюся длинными ногтями в живую плоть. Рука дрогнула, разжалась, а Воронин вдруг ощутил всю силу ненависти уязвленного бога. Почти теряя сознание, Герман швырнул в волосатую руку черную фигурку распластавшего крылья ворона. Просто от страха. Просто потому, что больше нечего было бросать в раскрывшийся зев чужого мира. Велес закричал, но уже не от ярости, а от боли. Проступающий над головой Германа лик исказила гримаса, рука, поймавшая страшную игрушку, стала чернеть на глазах и вдруг рассыпалась прахом. А следом пропал и жуткий лик Чернобога. Врата времени вновь сомкнулись, и Воронин надеялся, что сомкнулись они навсегда.

– Не ожидал, – услышал Герман негромкий голос. И не сразу понял, что этот голос принадлежит Машкиному сыну.

Зверь Арконы шагнул к Светлане, неподвижно лежащей на мраморных плитах, и подхватил ее на руки. В опустевшем храме царила мертвая тишина, и только слышно было, как тяжело дышит забившаяся в угол Василиса Радзинская.

– Рок и судьба. Теперь твой рок и твоя судьба.

Герман не сразу понял, что эти слова Машкиного сына предназначены ему, а когда понял, то едва нашел в себе силы для вопроса:

– Почему?

– Потому что ты сам вызвался нести страшную ношу.

Камень вдруг вспыхнул нестерпимым для глаз огнем, но Воронин все-таки увидел, как Зверь Арконы сделал свой последний в этой жизни шаг, держа на руках драгоценную ношу. Жертвенный костер угас через минуту. Но ни Машкиного сына, ни Светланы в центре круга уже не было. Как не было там и камня, вынырнувшего из таинственных глубин то ли земли, то ли неба. А на месте камня лежали алая роза и черный ворон. Цветок и небольшая, сделанная из неизвестного материала фигурка, оказавшаяся неподъемной для руки Чернобога. Зато Воронин без труда поднял и амулет, и цветок. Двусмысленный дар ушедшей в небытие загадочной Гипербореи.

– Цел? – спросил Иванов, неслышно подошедший сзади.

– Как видишь, – усмехнулся Герман. – А что с людьми?

– Вроде все живы, – вздохнул Георгий, – сейчас ими занимаются врачи.

– А Макс?

– Немец потерял много крови, но жизнь его вне опасности. А вот Васильев умер, сердце остановилось. И, как мне кажется, остановилось уже навсегда.

– Помоги Радзинской. Не каждой самозваной жрице дано безболезненно пережить встречу с богом.

Воронин вышел из храма и вдохнул свежий ночной воздух полной грудью. Небо было усыпано мириадами звезд, но он твердо знал, что одна из них сегодня погасла. Быть может, самая яркая из тех, что когда-либо сияли над Русью.

Content

Сергей Шведов
Зверь

Глава 1 СТРАННАЯ СМЕРТЬ

Глава 2 МИФ

Глава 3 ЗАМОК ВЕВЕЛЬСБУРГ

Глава 4 МОРЕЕВКА

Глава 5 ВСТРЕЧА С ПРОШЛЫМ

Глава 6 ВЕРНЕР ФОН БЮЛОВ

Глава 7 ВЕРТОЛЕТ

Глава 8 ВОЗВРАЩЕНИЕ ЗВОНАРЕВА

Глава 9 ГЕНЕРАЛ САБУРОВ

Глава 10 ПОКУШЕНИЕ

Глава 11 СЛЕД ИЗ ПРОШЛОГО

Глава 12 ВОСКРЕСШИЙ ИЗ МЕРТВЫХ

Глава 13 ФЕЛЬДФЕБЕЛЬ РИЛЬКЕ

Глава 14 ГОРЮЧ-КАМЕНЬ

Глава 15 ОБВИНЕНИЕ

Глава 16 СТУДЕНТ

Глава 17 ГИМНАЗИСТ

Глава 18 ДВОРЕЦКИЙ

Глава 19 НЕВЕСТА ЗВОНАРЕВА

Глава 20 МОСКОВСКИЙ ГОСТЬ

Глава 21 БИЗНЕСМЕН ВАСИЛЬЕВ

Глава 22 ОБОРОТЕНЬ

Глава 23 ЗАКЛИНАНИЕ

Глава 24 ИНОСТРАНЕЦ

Глава 25 РЕЙХСФЮРЕР

Глава 26 ТЕВТОН

Глава 27 ХРАМ

Глава 28 СЛЕДОВАТЕЛЬ ПЕСКОВ

Глава 29 ДИВЕРСАНТ

Глава 30 ОХОТА НА ЗВЕРЯ

Глава 31 МАГИЯ

Глава 32 ОХОТА НА ЗВЕРЯ (продолжение)

Глава 33 ЭКСПЕРТНОЕ ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Глава 34 МИСТЕРИЯ